/ / Language: Русский / Genre:love_detective,thriller, / Series: Кэтрин Коултер. Собрание сочинений

Импульс

Кэтрин Коултер

Журналистка Рафаэлла Холланд поклялась любой ценой отомстить человеку, погубившему жизнь ее матери, — человеку, знаменитому на весь мир… своему отцу. Жажда возмездия привела ее на маленький остров в Карибском море, где обитают, отгородившись от всего света, самые богатые люди мира, — и она бросилась в объятия демонически красивого Маркуса Девлина. Но Маркус, как оказалось, прибыл на островок с собственными тайными планами. И очень скоро над влюбленными нависает смертельная опасность…

ru en А. М. Малкова Black Jack FB Tools 2005-10-22 L46CD343-8ED7-492C-936A-CF4892083L0F 1.0 Коултер К. Импульс АСТ М. 1999 5-237-03703-8

Кэтрин КОУЛТЕР

ИМПУЛЬС

ПРОЛОГ

Журнал Маргарет

Бостон, Массачусетс

Март, 1965 год

Он был великолепным лжецом. Отменным. Будь мне даже лет тридцать, а не жалких двадцать, это, я думаю, не сыграло бы роли. Видишь ли, он был таким хорошим. Разумеется, вначале. Не в конце. В конце лгать уже не было нужды. Дядя Ральф и тетушка Джози повели меня в единственный в Нью-Милфорде французский ресторан; они так старались, чтобы все казалось мне естественным и забавным: там был именинный пирог и шампанское. И я улыбалась и благодарила их, потому что знала, как им хочется доставить мне удовольствие. И я не плакала, зная, что, стоит мне заплакать, тетушка Джози тоже не сможет сдержать слез: ведь моя мама была ее единственной сестрой. А два дня спустя, в пятницу, жарким июньским вечером, я впервые увидела его на вечеринке у Макгиллов.

Его звали Доминик Джованни. Весьма преуспевающий бизнесмен, как отозвалась о нем хозяйка дома Ронда Макгилл, чистокровный итальянец, но выглядит совсем не таким уж черным, правда? Возможно, шептала она каждому, он северный итальянец. По тому, как смотрела на него Ронда, я поняла, что Доминик мог быть чистокровным кем угодно — это вряд ли имело бы значение. Доминик был вежлив и корректен с мужчинами, при этом держась немного отчужденно, как бы сохраняя дистанцию, очарователен с женщинами, на самом деле так любезен с каждым, словно он, а не Пол Макгилл, был хозяином дома. Затем Доминик увидел меня, с этого-то все и началось. Он показался мне самым чувственным мужчиной из всех, каких я когда-либо встречала.

Раньше я никогда не вела дневник, или журнал, или как это там еще называется. Мне больше нравится «журнал». Звучит значительнее и, возможно, серьезнее.

Глупо, конечно. Мои поступки уже доказали мне, насколько мало серьезной была я сама. Но это не важно. Сегодня четырнадцатое марта, тебе одиннадцать месяцев, моя дорогая, и мы живем на старинной и бесстрастной Чарльз-стрит возле площади Луисбург, в кирпичном доме, принадлежавшем раньше моим родителям. Теперь он принадлежит мне. Нам.

Мои родители мертвы. Умерли мгновенной смертью, как мне сказали; это немного утешает, но разве может кто-то знать, сколько времени длится чье-то умирание? Они были очень богаты, а их пилот, Огюст, выпил слишком много виски, и «сессна» врезалась в виноградники на юге Франции. Это случилось в мае. А в июне мы встретились с Домиником.

Хорошо, что не существует закона, по которому можно покарать очень глупую девчонку, описывающую свою глупость. Но я не должна забывать о том, что пишу все это для себя, а не для тебя, Рафаэлла, хотя именно так может показаться на первый взгляд. Нет, просто я пишу, обращаясь к тебе. Но ты никогда не прочтешь этих строк. Так, наверное, будет проще. Я решила перенести всю эту историю на бумагу, чтобы больше не подавлять в себе злобу, ненависть к себе, к нему. Кажется, это называется катарсисом, когда все, что накопилось у кого-то внутри, выводится наружу.

Возможно, я все-таки не настолько глупа. Но я не позволю моей ненависти к нему встать между нами или как-то затронуть тебя. Ты невинна; ты заслуживаешь всего самого лучшего. Может быть, и я тоже.

Но тогда возник Доминик, и я без ума влюбилась в него с первого взгляда.

Как нелепо это звучит: влюбиться без ума, очутиться в таком состоянии, когда женщина перестает здраво мыслить и с готовностью теряет рассудок, становится жертвой, почти целиком и полностью зависящей от воли мужчины, который кажется ей идеальным. Хотя в защиту моей глупости скажу, что мне было так одиноко, как ты вряд ли можешь себе представить. Я горевала по родителям. Я любила их. Возможно, больше из чувства долга, чем от души, но, когда люди умирают такой вероломной и внезапной смертью, ты не задумываешься, какой была твоя любовь к ним.

Итак, я приехала в Нью-Милфорд погостить немного у тетушки Джози и дяди Ральфа. Они хорошие люди, но у них свои интересы. Даже, скорее, одержимость. Наверное, если бы они могли, то сорвались бы с места и полетели на Кубу, на турнир по бриджу. Я была одинока, печальна, друзей в Нью-Милфорде у меня не было. Это все слабые оправдания, не так ли? Но они сами по себе приходят в голову. Я ничего не могу с этим поделать. Было четырнадцатое июня: я встретила Доминика Джованни и влюбилась в него без ума.

Рафаэлла, я не могу описать тебе, насколько не похож он был на тех мальчиков из колледжа, с которыми я встречалась, учась в Уэллсли. Ему был тридцать один год. В его одежде чувствовались изысканность и стиль, он был утонченно-вежлив и так красив, что хотелось просто бесконечно долго смотреть на него — ничего больше, просто смотреть. У тебя его глаза — бледно-голубые и чистые, как безоблачный день. Волосы у него были черные, как ночь, не такие, как у тебя, моя дорогая, ты от бабушки Люси унаследовала прекрасный каштановый с золотистым отливом цвет волос. Доминик любовался мной, дарил мне все свое внимание. Он ухаживал за мной, и ради него я была готова на все. На все.

И он сказал, что женится на мне. Мне было двадцать лет, и я отдала ему свою девственность. Нельзя сказать, что это была большая ценность для меня, но я очень отчетливо помню этот первый раз: Доминик говорил со мной так ласково, действовал так медленно, ему не хотелось, признался он потом, чтобы я испугалась, не хотелось сделать мне больно. Он и не сделал. Все было прекрасно. Я помню, как мы с Домиником, сев в его белый открытый «сандер-берд», выехали из Нью-Милфорда и поехали на север. Доминик притянул меня к себе и положил руку мне на плечо. Затем пальцы его скользнули вниз — за корсаж платья.

Ребята, с которыми я общалась в колледже, делали так и раньше, и я находила это немного забавным, хотя и смущалась. И ничего не происходило. Но в этот раз, с Домиником, мои соски сразу затвердели, и это произошло из-за его умелых пальцев, из-за него самого. Потом Доминик улыбнулся мне и свернул с шоссе на грунтовую дорожку, ведшую в лес. Он оставил меня сидеть в машине, а сам вышел и открыл багажник. Вытащил оттуда одеяло и сказал, чтобы я шла за ним. Доминик расстелил одеяло среди целой россыпи маргариток — белых маргариток, — и снопы солнечного света проникали сквозь листья кленов. Я лежала на спине, когда Доминик велел мне приподняться. Я послушалась, и он стянул с меня трусики. Потом Доминик сел на корточки, и я увидела, что он внимательно смотрит на меня. Затем он поднялся на ноги и снял с себя всю одежду. Я первый раз в жизни видела так близко совершенно голого мужчину. Предмет его мужского достоинства был таким огромным, что я подумала: «Нет, это невозможно. Я делаю чудовищную ошибку».

Но Доминик не позволил мне долго размышлять: просто сел рядом со мной и стянул с меня платье через голову. Затем лег на спину и притянул меня к себе. Он начал говорить со мной, рассказывать, какая я милая, как дорога ему и как он будет обучать меня новым прекрасным вещам. И Доминик сделал это. Мне было не больно, когда он вошел в меня, совсем не больно. Я приняла его всего, и, войдя в меня настолько глубоко, насколько это было возможно, Доминик улыбнулся мне и попросил приподняться. Я не испытала наслаждения в тот первый раз, но мне было все равно. А ему нет. В тот день я узнала от него многое о самой себе. Я целиком и полностью доверилась ему.

Хотя нет, наверное, полного доверия между нами не было, ведь я никогда не говорила ему, кем являюсь на самом деле, никогда не говорила, что я очень богата. Будучи единственным ребенком своих родителей, после их смерти я унаследовала так много денег, что это даже не укладывалось в моей голове. Адвокат советовал мне никогда никому не раскрывать, кто я такая, не говорить, что я — Маргарет Чемберлейн Холланд из Бостона. Конечно же, он подразумевал, что мне никогда не следует признаваться в том, каким состоянием я владею. Дядя Ральф и тетя Джози даже называли свою фамилию, Пеннингтон, а не Холланд, когда представляли меня кому-нибудь. Догадываюсь, что они беспокоились обо мне, потому что я была еще слишком молода. Я никому и не открывала правду, даже Доминику. Интересно, смогло бы это что-то изменить. Вряд ли. Доминик был кем угодно, но только не охотником за деньгами.

На исходе этого волшебного лета я уже носила тебя, Рафаэлла.

Я пришла в ужас, но Доминик, казалось, был доволен. И тут взорвалась бомба. Он был уже женат и не мог жениться на мне — по крайней мере в тот момент. Оказалось, что Доминик и его жена не жили вместе уже многие годы. Я заметила, что этих лет у него было не слишком много, а Доминик засмеялся и стал говорить, какая я замечательная, понимающая и как я не похожа на его жену. Доминик уехал, сославшись на неотложные дела, он объяснил, что должен подать ходатайство о разводе. Я осталась в Нью-Милфорде вместе с тетей, дядей и… музыкой. Но раз в несколько недель Доминик приезжал, чтобы навестить меня. Он никогда не приходил в дом. Каждый раз я встречала его в новой гостинице или мотеле в Нью-Милфорде или на его окраинах. Всякий раз Доминик доводил меня до высшей точки наслаждения, и я на время забывала все свои волнения, пока он не уезжал опять.

Все это звучит так глупо. Так надоедливо глупо и банально, но именно так все и происходило. А потом родилась ты, и Доминик снова вернулся и навестил меня в больнице в Хартфорде. Он стоял возле моей кровати и улыбался. Я никогда в жизни не забуду, что он сказал. И все-таки мне хочется записать его слова, на всякий случай, если когда-нибудь, в далеком будущем, я поддамся искушению вернуться мысленно в прошлое и придать всему романтическую окраску.

— Ты хорошо выглядишь, Маргарет, — произнес Доминик и, взяв мою руку, нежно поцеловал пальцы.

У меня как камень с души свалился, хотя Доминик и не сказал ничего значительного.

— У нас родилась дочь, Доминик.

— Да, так мне и передали.

— Ты еще не видел ее?

— Нет, в этом нет нужды.

— Может быть, не сейчас. Но теперь ты свободен? Мы можем пожениться? Я хочу, чтобы моя дочь знала своего прекрасного отца.

— Это невозможно, Маргарет. — Он выпустил мою руку и на несколько шагов отошел от кровати.

— Ты еще не развелся? — Странно, но, несмотря на свое неведение, я уже знала, что меня ждет. О да, я знала. Возможно, материнство придало мне немного проницательности, немного мудрости.

Доминик покачал головой — он все еще улыбался мне.

— Нет, — ответил он. — Нет, я не развелся и не собираюсь разводиться со своей женой, хотя она и донимает меня, пытаясь тратить денег больше, чем я зарабатываю. Ты очень молода, Маргарет. И мне было хорошо с тобой. Возможно, я женился бы на тебе, роди ты мне сына, но этого не случилось. Моя жена сейчас беременна. Странное совпадение, не правда ли? Может, она родит мне сына. Я надеюсь.

— Но она твоя дочь!

Доминик пожал плечами. Больше ничего, просто пожал плечами. А потом произнес с той же улыбкой на лице:

— В дочерях толку немного, Маргарет. Чтобы строить династии, нужны сыновья, их я всегда и хотел. Девочка может помогать заключать сделки, может пригодиться и в торговле, но сейчас все быстро меняется, и нельзя быть уверенным, что ты в состоянии контролировать собственных дочерей, заставлять их делать то, что тебе нужно. Кто знает? Возможно, через двадцать лет дочери пойдут наперекор всему, что говорили им их отцы. Нет, Маргарет, девочка для меня значит даже меньше, чем ничто. Я просто смотрела на него, оцепенев.

— Кто ты? Что ты за человек?

— Очень умный человек. — И Доминик, разжав пальцы, уронил на кровать чек на пять тысяч долларов. Я следила за тем, как чек парил в воздухе, пока не приземлился на жесткую больничную простыню. — До свидания, Маргарет. — И он ушел.

Я не плакала, тогда у меня не было слез. Я отчетливо помню, как взяла этот чек, посмотрела на него и затем очень медленно порвала его на мелкие клочки. Я была так рада, что не рассказала Доминику о своем богатстве, испытала такое облегчение оттого, что не открыла ему, кем являюсь на самом деле. Может быть, все это время я предчувствовала, что он так поступит со мной. Возможно, я инстинктивно хранила свою единственную тайну. Возможно…

Глава 1

Бостон, Массачусетс

Редакционная комната газеты

«Бостон трибюн»

Февраль, 1990 год

— Послушай, он сказал полиции, что сделал это, потому что они обращались с ним, как с… Что он там все время повторял?

— Они обращались с ним, как с дерьмом.

— Именно, с дерьмом. Думаю, он вдобавок еще и сумасшедшее дерьмо. Ладно, Эл, забудь об этом.

— Ни в коем случае, Раф. Здесь есть что-то еще, я это чувствую. — Эл задумчиво потер пальцем кончик носа. — Я хочу, чтобы ты пошла в тюрьму и поговорила с этим парнем. У тебя к этому талант, детка. Я смело могу доверить тебе выяснить, в чем тут дело. Ты ведь у нас почти гений, правда? Наш двадцатипятилетний репортер отдела расследований из Уоллингфорда, штат Делавэр? Всего два года работаешь в большой газете, а уже подхватила звездную болезнь? Уже задираешь нос?

Рафаэлла решила не поддаваться на провокацию.

— Телевизионщики и так уже достаточно покопались в этом. Мертвое дело. Будет похоже на то, что мы высасываем историю из пальца, гонимся за сенсацией.

— На самом деле телевизионщики просто орали, что парень психопат, и откопали случаи, происходившие по всей стране за последние пятьдесят лет.

— Они сделали больше: вытянули на свет дело Лиззи Борден. Эл, послушай, это паршивая история. Парень не слишком умен. Я его видела по телевизору и читала интервью с ним. За душу, конечно, берет, но больше тут нечего сказать. Все, что можно было сделать, уже сделано, и я не желаю с этим связываться. — Руки скрещены на груди, ноги слегка расставлены, подбородок задран вверх. Ловкое запугивание — у нее и в самом деле неплохо получалось, но Эла это не трогало. Он сам научил Раф некоторым из своих лучших приемов за два года, которые она провела в его владениях.

— У тебя нет выбора, Раф, поэтому кончай трепаться и делай что тебе говорят. Парень все еще в тюрьме. Сейчас он безопасен. Поговори с ним, поговори с его адвокатом — этот молодой человек выглядит так, как будто только вчера расстался с подростковыми прыщами. Выуди из него все, что сможешь, об этой истории. Я уверен: тут есть что-то, о чем еще никто не знает.

— Да ладно, Эл, он убил — зарубил топором — троих человек: отца, мать и дядю.

— Но не одиннадцатилетнего сводного брата. Это не кажется тебе немного странным? Загадочным?

— Просто мальчику повезло — его не было дома. Он до сих пор не объявился, не так ли? Но мы уже печатали соответствующую трактовку этой истории. Тебе подавай сенсации, а я за ними не гонюсь. Позвони лучше этому типу из «Геральд», Мори Бэйтсу, если хочешь еще крови.

— Нет, Мори напугает парня до смерти. Тогда Рафаэлла вытащила свой главный козырь.

— Полиция никогда не пропустит меня к Фредди Пито. Да и его адвокат ни за что не разрешит мне увидеться с ним. Как и окружной прокурор. Ты же знаешь, как осторожничают представители судебных органов в подобных делах. Впустить репортера, чтобы он наблюдал, как они выносят обвинительный приговор психопату? Ни за что, Эл. А тебе хорошо известно, как я работаю, — буду ломиться к ним в кабинеты и доставать их, чтобы мне разрешили увидеться с обвиняемым, может, раз шесть. Хотя если бы мне на самом деле пришлось это делать, то двух раз хватило бы за глаза.

Рафаэлла попалась на крючок. И сама себя уговорила. Но Эл решил не спешить с вытаскиванием рыбки на поверхность. Чем медленнее — тем забавнее.

— Не проблема, мы можем обстряпать все дельце очень тихо, Бенни Мастерсон мне кое-чем обязан, Раф. Я уже говорил с ним. Если будешь вести себя незаметно, действительно незаметно, он закроет на все глаза. И поможет тебе пройти внутрь.

— Лейтенант Мастерсон должен быть обязан кому-то жизнью, чтобы пропустить представителя прессы увидеться с Фредди Пито. Он может запросто лишиться пенсии, его по стенке размажут отсюда до самой Флориды. Он страшно рискует. Господи, да всем, кто в это впутается, включая Фредди, придется давать обет молчания.

Эл Холбин, ответственный секретарь газеты «Бостон трибюн», был упрямее Рафаэллы, и она это знала, да и журналистской практики у него было на четверть века побольше, чем у нее.

Он махнул сигарой в сторону метранпажа «Трибюн» Клайва Оливера, сидевшего в центре огромной, гудевшей множеством голосов редакционной комнаты в окружении помощников и репортеров. За столом, недалеко от них, назревала драка между двумя спортивными обозревателями, а от полицейского репортера к редактору колонки кулинарных рецептов в воздухе перелетала банка из-под кока-колы.

— Я уже говорил с Клайвом. Он чертыхался, но я сказал ему, что запрещаю взваливать на тебя какие-либо задания, пока сам лично не сниму запрет. — Эл вытащил из ящика стола сложенный листок бумаги. — Вот твой новый личный пароль. Не показывай это ни одной…

— Ладно, Эл, ты же прекрасно знаешь, что я и так никогда никому не показываю.

— Да, конечно, но в этот раз будь особенно внимательна. Я хочу, чтобы все это держалось в глубокой тайне. Ни одна живая душа не должна знать о твоем расследовании.

— Единственное, что будет держаться в тайне, это то, что именно я пишу. А задание наверняка уже сегодня станет достоянием всей редакции, может, даже в отделе объявлений уже знают о нем. — Она развернула листок, взглянула на него и рассмеялась: — «Раффл»? Это что, мой пароль? Откуда ты его взял?

Эл изобразил на лице обаятельную улыбку, ту самую, которая шесть месяцев назад соблазнила Милли Арчер, репортера с телевидения.

— Это мой любимый сорт чипсов. Смотри, Раф, а вдруг в этом задании скрывается еще один твой «Пулитцер»? Кто знает?

Рафаэлла засмеялась:

— Интересно, кто из репортеров, работающих в крупных газетах, выигрывал «Пулитцера» в последнее время? Нет, не говори мне. У тебя все примеры уже наготове, разве не так?

— Естественно. Вспомни репортеров из Чикаго: они прокрутили ту аферу и открыли подпольный бар, не ставя в известность полицию. Это было так красиво, и… — Эл помолчал, в его глазах появилось задумчивое выражение. — Как бы то ни было, будем надеяться, ты что-нибудь откопаешь. Подумай, как это приятно. Помнишь свои ощущения, когда ты расколола группу неонацистов для «Уоллингфорд дейли ньюс»?

Конечно, это было приятно.

— Да, мне повезло, что я осталась жива и эти подонки не натолкали мне в горло повязок со свастиками.

И наконец:

— Ладно, Эл, ты победил. Я встречусь с тем парнем и поговорю с ним. Попробую убедить его не говорить обо мне ни слова никому, включая собственного адвоката. Может, действительно удастся сделать все тихо. Я даже постараюсь, чтобы информация не просочилась вниз, в отдел объявлений. Унюхал ли твой гениальный нос что-нибудь конкретное мне в помощь?

Эл всегда лгал не краснея. Лгал своей матери, своим женщинам и своим репортерам. Так и сейчас он поспешно покачал головой с самым простодушным выражением на лице.

Пять минут спустя, все еще находясь не в самом радужном настроении, Рафаэлла Холланд запихала в огромную матерчатую сумку тетрадь, заточенные карандаши и зонтик, помахала на прощание Баззу Эдамсу, еще одному репортеру из отдела расследований газеты «Трибюн», и отправилась в городскую тюрьму, чтобы взять интервью у двадцатитрехлетнего юноши по имени Фредди Пито: тот в приступе ярости, причину которой не удалось пока выяснить, уничтожил почти всю свою семью. Его крайне неопытный адвокат собирался настаивать на временном помешательстве Фредди — не слишком-то умный ход. Даже Рафаэлла знала, что Фредди купил этот топор всего за пару дней до того, как прикончил свою семью. Умышленное убийство в чистом виде. Он не был сумасшедшим, по крайней мере таким, каким хотел представить его адвокат. Фредди Пито просто дожидался момента, когда вся семья соберется вместе и он сможет высказать родственничкам все, что о них думает, а после зарубить их. Именно так считали полицейские, окружной прокурор и пресса. Всеобщее мнение разделял и Логан Мэнсфилд, который был отнюдь не глуп и метил на должность помощника окружного прокурора. Логан со всеми подробностями объяснял ей свою точку зрения во время их любовной прелюдии. Во время разговора Рафаэлла буквально кипела — но отнюдь не от страсти.

Эл наблюдал, как девушка лавирует между столами, репортерами и ассистентами, направляясь к широким стеклянным дверям редакционной комнаты. Она шла, стуча каблучками, ее просторный английский дождевик мелькал уже где-то совсем близко к выходу. Эл откинулся на спинку вращающегося кожаного кресла, положив голову на потрепанную коричневую подушку — целых пять лет он не позволял мистеру Дэнфорту, владельцу «Бостон трибюн», заменить ее на что-то более пристойное, — и закрыл глаза. Эл знал, что, если в сообщении этой пожилой женщины — по телефону она отказалась назвать себя — была хоть крупица правды, Рафаэлла обнаружит ее. Он постоянно отпускал шутки по поводу ее «Пулитцера», но работа, которую она проделала, выследив логово неонацистов, на самом деле сильно впечатляла. Когда объявили о вручении ей премии «Пулитцер», мистер Дэнфорт тут же позвонил Элу. Спустя месяц Рафаэлла уже работала в «Трибюн». Разве можно было представить, что воинствующая банда скрывается за вывеской кондитерской на шумной торговой улице в Делавэре? Хайль, мистер Лазарь Смит! Расследование Рафаэллы подняло настоящую бурю, не затихавшую еще долгие месяцы.

Да, если в этом деле что-нибудь скрывается, она, несомненно, выяснит, что именно. Раф — цепкая натура, и, что намного важнее, у нее талант приспосабливать свои манеры, поведение и даже внешность к любой ситуации, к любому человеку, невзирая на различия и несоответствия в возрасте или общественном положении. Она выяснит, почему Фредди почти обезглавил своего отца, три раза двинул с размаху топором в грудь матери и был недалек от того, чтобы отрубить дяде обе руки.

Элу просто надо было дождаться, пока Раф сама решит, что ей хочется распутать это дело. Он на самом деле раззадорил и разозлил ее, Раф потребуется несколько часов, чтобы прийти в себя. Все это время она будет бороться с искушением отдубасить его как следует. Затем, прикинул Эл, она часам к одиннадцати спустится в камеру. Раф — хороший журналист, а под его руководством станет настоящим асом в этой профессии. И она все будет держать в тайне. Никому не придется расплачиваться за то, что репортеру разрешили свидание с заключенным. На этот раз ничего не случится. Элу приходилось все всегда разнюхивать; Раф же нутром чувствовала, где зарыта собака. На этот раз нюху Эла немного помог анонимный звонок.

Если Раф вернется ни с чем, он даст ей ниточку — но не раньше. Эл догадывался, что звонила соседка. Раф разыщет эту соседку; об этом можно было не волноваться.

Эл зажег сигару и бросил взгляд на заметку, написанную Джином Мэллори, самым молодым в редакции политическим аналитиком. Речь шла о кризисе бюджета, грозящем погубить карьеру губернатора. Скучновато, но очень складно. К статье был приложен написанный от руки список с именами информаторов. Аккуратист Джин, типичный подготовишка. Эл не понимал, что нашла в нем Раф. Джин был флегматиком, она же вспыхивала как порох. Эл не мог представить их вдвоем в постели. Наверное, Раф уже засыпает, а Джин все еще перечитывает памятку о том, что надо делать во время любовной прелюдии. Элу что-то рассказывали о романе Раф с парнем из конторы окружного прокурора. Возможно, тот подает больше надежд.

Брэммертон, Массачусетс

Тот же вечер

— Еще вина, Джин?

Джин Мэллори отрицательно покачал головой, слегка улыбаясь:

— Нет, с меня хватит. Завтра нам обоим рано вставать, Рафаэлла. — Задумчиво катая в пальцах шарик из хлебного мякиша, он произнес: — Я слышал, что тебе поручили заниматься делом Пито. В редакции только и разговоров, что о вашей стычке с мистером Холбином. Нет, не расстраивайся, Рафаэлла. Никто, кроме меня, не знает, о чем вы спорили. Я… ну, я просто случайно услышал, как мистер Холбин назвал имя этого парня и предупредил тебя, что это секретно. Я никому не скажу ни слова, обещаю. Просто меня удивило, что мистер Холбин решил поручить это задание тебе, а не Баззу Эдамсу. Грязная история, все уверены, что парень виновен, а ты…

— Что я, Джин?

— Знаешь, тебя воспитывали не для того, чтобы ты копалась во всяких помойках вроде этого дела. И кроме того, Рафаэлла, твой отчим — как-никак Чарльз Уинстон Ратледж Третий!

Рафаэлла одним глотком допила остатки вина, чтобы заставить себя промолчать. Но напряжение не исчезло.

— А тебя, — спросила она мягко, — тебя что, воспитывали для помойки?

— Разумеется, нет, но это все-таки мужское занятие — идти в грязную тюрьму, договариваться со всеми этими охранниками и потом еще разговаривать с этим маньяком. В бюджете мистера Холбина не учтен гонорар за это задание. Он даже не упомянул о заметке во время планерки.

— Его зовут Эл. Я слышала, как он не раз просил тебя называть его просто по имени. Да, он не стал вносить гонорар за эту заметку в бюджет, поскольку хочет сохранить все в тайне. Не мне объяснять тебе, как это важно для дела. Однако Салли, уборщице, уже все известно. Каким образом она узнала — не имею ни малейшего понятия. Она оставила записку на моем столе: «У него не язык, а помело».

— И все равно мистер Холбин должен был упомянуть об этой заметке на планерке, и он не должен был поручать это задание тебе.

Рафаэлле с трудом удалось не рассвирепеть окончательно и не наброситься на Джина. Она не понимала, что с ним творится, почему он весь вечер ведет себя как заносчивый болван-аристократ. Раньше за ним такого не водилось. Джин заинтересовал Рафаэллу исключительно своей прямолинейностью. Красивый блондин — типичный представитель сливок американского общества, с накачанным в результате ежедневных тренировок стройным телом, — Джин работал в штате «Трибюн» всего пару месяцев.

Рафаэлла постаралась с осторожностью выбирать слова.

— Я способна справиться с любым заданием, которое предложит Эл. И мой пол не имеет никакого значения. Да и мое происхождение тоже. Ты что, серьезно считаешь, что можешь интервьюировать мужчин лучше, чем женщин?

— Нет, конечно же, но с женщинами-психопатками я не так в себе уверен.

В этом Джин был прав.

— Пожалуй, насчет мужчин-психопатов я тоже не так уверена. Но мне ведь удалось расколоть господина Лазаря Смита, если ты помнишь. Это дело меня очень заинтересовало, Джин, я, конечно, имею в виду, историю с Фредди Пито. — Рафаэлла забыла о своем раздражении и села, опершись подбородком о сплетенные пальцы рук. — Эл все правильно рассчитал: он сначала довел меня до бешенства, я готова была его растерзать на месте. Но вместо этого я вызубрила наизусть биографию Фредди, прочитала все, что имелось на него в нашей картотеке, а потом отправилась на свидание с ним. Вначале он совсем не хотел говорить. Сидел угрюмый, с отсутствующим взглядом. Я билась целых десять минут, пока мне удалось выудить из парня каких-то пять слов. Завтра испробую на нем сестринский подход. Может, тогда он отнесется ко мне с большим доверием. Очень надеюсь. Но к сожалению, я могу рассчитывать только на две встречи с ним, не больше.

— Все равно мне не нравится, что тебе приходится иметь дело с отбросами общества.

Рафаэлла налила себе кофе. От него она делалась как-то терпимее.

— Мы оба репортеры. И нам постоянно приходится иметь дело со всевозможными отбросами, включая редакционный кофе. Вот ты, например, общаешься с политиками — кажется, что может быть рискованнее?

— По крайней мере все они умеют читать и писать.

— И тем они опаснее.

— Что сказал тебе этот парень?

«Ага, — подумала Рафаэлла, — ты хочешь выведать всю подноготную, лицемер».

— Пока мне приходится держать рот на замке. Даже с тобой. Так хочет Эл.

Теперь у Рафаэллы не осталось ни малейших сомнений — за этот вечер Джин возненавидел ее. Ей захотелось рассмеяться. Раньше он хмурился, стоило ей раз чертыхнуться. И еще Рафаэлла вдруг осознала, что обычно, находясь в его обществе, она всегда старалась следить за тем, какими словами выражается. Рафаэлла бросила взгляд на Джина — рот его кривился в недовольной гримасе. Она начинала думать, что, пожалуй, сильно ошибалась в нем. Никакой он не интеллектуал, обыкновенный зануда и сноб.

Слава Богу, что она не стала спать с ним. Наверное, он с утра пораньше начал бы пилить ее, обвиняя в том, что Рафаэлла скомпрометировала его. Подобная мысль заставила Рафаэллу улыбнуться. Ей вспомнилась записка, прикрепленная к стене женского туалета в редакции «Трибюн»:

«СТАНЬ ДЕВСТВЕННИЦЕЙ МЕСЯЦА. ОСТАВАЙСЯ ЗДОРОВОЙ».

Все еще продолжая улыбаться, Рафаэлла произнесла:

— Ты прав, Джин. Завтра и правда рано вставать. Она поднялась и направилась к шкафу в прихожей, надеясь, что он последует за ней. Джин так и сделал. Рафаэлла подала ему отороченный мехом плащ и отступила на шаг назад. Какое-то мгновение Джин смотрел на нее, затем пожелал спокойной ночи и вышел.

Даже не поцеловал на сон грядущий. Похоже, их отношения с Джином Мэллори зашли в тупик. Что же, не такая большая потеря для них обоих, особенно когда все случается так молниеносно.

Рафаэлла методично заперла все замки на двери; задвинула глубокий засов и натянула две дверные цепочки. Может, это и лишнее в Брэммертоне, штат Массачусетс, но не стоит забывать, что Рафаэлла — незамужняя женщина и живет одна. Она прошла в гостиную, обставленную разношерстной мебелью — «Ар нуво с барахолки», как любовно называла ее обстановку мать, — и подошла к большому окну. На улице было тихо; снег толстой пеленой покрыл тротуары, блестя в свете фонарей.

Здесь, в Брэммертоне, тихо было всегда. Небольшой городок в каких-то двадцати милях на юго-запад от Бостона, по соседству с Брейнтри, всегда считался типичной рабочей провинцией. Сейчас рядом с Брэммертоном уже ничего не было: бумажная фабрика еще в конце семидесятых переехала на другое место. Исчезли даже пьяные на улицах, распевавшие во все горло субботними вечерами. Брэммертон совсем не такой, как Бостон: в городке нет и никогда не было ни одного университета, население составляли в основном пенсионеры и работники социальной сферы.

Рафаэлла погасила свет и легла в постель. Она очень любила эти пятнадцать — двадцать минут, перед тем как заснуть. Размышляла о том, что произошло за день, решала, что предстоит сделать на следующий день, и частенько утром само собой являлось правильное решение какой-нибудь возникшей проблемы.

На этот раз Рафаэлла не стала тратить время на Джина Мэллори.

Все ее мысли были сосредоточены на Фредди Пито и на том, о чем он умолчал сегодня утром, разговаривая с ней. Возможно, нос Зла снова его не подвел, потому что сейчас внутри у нее все как-то подозрительно сжималось, а это был верный признак того, что дела обстоят не так, как кажется на первый взгляд. Рафаэлла внимательно прочитала полицейский рапорт и отчеты психиатров. Она заставила себя просмотреть протокол медика судебной экспертизы и фотографии троих мертвых членов семьи, сделанные криминалистической лабораторией. И сейчас она думала как раз о них. О той информации, которая в них содержалась, и, что намного важнее, об информации, которой в них не было.

Рафаэлла снова и снова ловила себя на одной и той же мысли: почему Фредди зарубил всю свою семью? Ярость? Хорошо, время от времени со всеми случаются припадки ярости. Работа с Элом Холбином, например, приводит ее в ярость, но ей никогда не приходило в голову броситься на него с топором. Должна быть какая-то серьезная причина. И еще: где скрывается Джо Пито, младший брат Фредди? Ходили слухи, что мальчик стал свидетелем бойни и спасся бегством, чтобы остаться в живых. Он объявится, считает полиция, и достаточно скоро. Бедный малыш. Каково ему сейчас? Мальчика, конечно, пытаются найти, но не слишком стараются.

У них ведь есть психопат-убийца. За решеткой. Так кого станет волновать ребенок?

Рафаэллу. Потому что здесь скрывается что-то еще: не просто безумный Фредди, купивший этот топор и прикончивший своих родных. Почему так искалечены мать и дядя? Конечно же, наполовину обезглавленный отец выглядел не менее ужасно, но он получил только один удар. Нет многочисленных ран, как у тех двоих. Наконец Рафаэлла заснула. Ей снилось что-то довольно приятное, но иногда она видела мальчика — он потерялся, был испуган, и… было что-то еще, что-то смутное, выворачивавшее ей душу наизнанку.

На следующее утро довольно рано Рафаэлла уже была в тюрьме. Сержант Хэггерти, твердолобый пожилой полицейский, проработавший в полиции уже почти тридцать лет, лишь устало улыбнулся ей и сказал, что она может провести здесь хоть весь остаток своих дней, болтая с этим сумасшедшим подонком, — ему, мол, все равно. Конечно, конечно, он об этом никому не расскажет. Рафаэлла знала, что сержанту отнюдь не все равно, но лейтенант Мастерсон держал свое слово — только бы дело ограничилось одним этим визитом.

Рафаэлла сидела в комнате для допросов за перегородкой из железной проволоки. Комната казалась не просто грязной, она производила гнетущее впечатление: облупленная светло-зеленая краска на стенах, казенные пластиковые стулья. Здесь не было телефона, всего лишь решетка, отделявшая заключенных от посетителей. Молодой охранник с бесстрастным лицом — он уже многое повидал на своем веку и хотел уберечь себя от новых впечатлений — легонько втолкнул Фредди Пито в комнату.

Рафаэлла внимательно, как и раньше, оглядела Фредди. Никогда в жизни ей не доводилось видеть более жалкого юноши. Парень не выглядел как маньяк, скорее он был смертельно напуган всем случившимся.

Прошло целых десять минут, прежде чем она сумела хоть немного разговорить его.

По словам Фредди, он купил топор по просьбе отца. Эта тема была ему знакома.

— Мистер Пито, вы сообщили об этом полицейским? — спросила Рафаэлла, пытаясь говорить спокойно и очень тихо; она старалась ни на секунду не сводить глаз с его лица.

— Да, мэм, но они назвали меня паршивым вруном и сумасшедшим. Я говорил им много раз, но без толку. Они все равно называли меня сумасшедшим паршивым вруном.

— А отец сказал вам, почему он хочет, чтобы вы купили топор?

Фредди уставился на нее, его лоб пересекла глубокая морщина, густые темные брови почти сошлись на переносице.

— Не знаю, мэм. Просто он приказал мне его купить. Это все, клянусь. — И тут Фредди Пито произнес кое-что, чего Рафаэлла никак не могла ожидать: — Он сказал, что вышибет из меня мозги, если я не куплю этот топор.

Рафаэлла почувствовала, как по позвоночнику пробежал холодок, сердце ее учащенно забилось. Теперь надо вести себя очень осторожно.

— Видите ли, мистер Пито… Не возражаешь, если я буду называть тебя Фредди?.. А ты можешь называть меня Рафаэллой. Тебе надо показаться врачу. У тебя левый глаз покраснел и слезится. Он когда-нибудь избивал тебя?

— Кто?

Сейчас не торопись, Раф, не спеши.

— Твой отец. Он бил тебя?

Фредди кивнул, лицо его оставалось бесстрастным.

— С детства. Но не меня одного. Маму тоже, и моего младшего брата. Папа называл Джо ублюдком и вечно грозил, что изобьет его. Он все время так и делал.

— Ты должен был рассказать об этом полиции. Фредди озадаченно взглянул на Рафаэллу:

— А разве им надо об этом знать? Все вокруг дерутся. Им наплевать.

— А твой адвокат, мистер Декстер?

— Мистер Декстер приказал мне держать язык за зубами и ни о чем не беспокоиться: тогда я был не в себе — примерно десять минут я был не в себе, — так он говорил, что-то в этом духе.

Фредди Пито, двадцати трех лет от роду, с его маленькими темными глазками и жесткими черными волосами, не был похож на интеллигента. Но он также не был похож и на сумасшедшего. Лицо его выглядело неестественно бледным, плечи были опущены, и от этого парень казался намного ниже своих шести футов. Фредди пытался отращивать бороду, чтобы скрыть свой покатый подбородок. Но от этого он выглядел еще хуже, потому что борода росла какими-то клочками. Он был похож на чудище, вне всякого сомнения. Забитое чудовище. И говорил Рафаэлле правду. И ему в самом деле надо было показать доктору глаз.

— Вы когда-либо ходили к врачу, мистер Пито?

— Вы можете называть меня Фредди.

— Спасибо. Ты когда-нибудь обращался к врачу после того, как твой отец избивал тебя, Фредди?

— О нет, мэм. Он говорил, что я этого не заслуживаю. Один раз дядя Киппер разрешил мне пойти к врачу. Папа тогда сломал мне руку, а потом просто перевязал ее и велел заткнуться. Одна только мама ходила и…

— Ты помнишь, что это была за больница, Фредди? Как давно это было?

— Да, мэм. Общая больница, кабинет неотложной помощи.

Больница общей терапии. Прекрасно. Почему же об этом до сих пор ничего не было известно? Потому что все кругом считают его паршивым вруном, вот почему.

— А что, психиатры не спрашивали тебя об этом?

— Спрашивали, мэм, но я не стал говорить им, что папа нас бил.

— Но почему?

— Потому что этот вопрос был просто одним из многих вопросов, написанных на таком длинном листе бумаги. Им хотелось знать, что я на самом деле чувствовал, вонзая топор в шею отцу, и умоляла ли меня мама пощадить ее.

Рафаэлла почувствовала, как комок подступил к горлу.

— Мне они все не понравились. Один был похож на дядю Киппера.

Рафаэлле пришла в голову шальная мысль, что если бы ее сейчас вырвало здесь на пол, то никто бы даже не заметил, настолько это соответствовало бы мрачной обстановке комнаты. Она внимательно посмотрела на Фредди. Какой-то кошмар. Бедный парень!

— Когда твоя мать обращалась в больницу, Фредди?

С минуту взгляд его был отсутствующим, затем с большой осторожностью он произнес:

— Четырнадцать месяцев назад, мэм. Она была очень плоха. Папа сказал врачам, что ее имя Милли Мут. Ему это показалось очень забавным.

— Это ты зарубил топором отца?

— Да, конечно, я, и остальных тоже.

Рафаэлла нагнулась к нему совсем близко:

— А теперь я думаю, что ты паршивый врун, Фредди. Он отпрянул назад и уставился на нее.

— Нет, я не паршивый врун, мэм. Нет!

Рафаэлла просто выпалила слова, совсем не думая об их значении. Слова вырвались, и теперь взгляд у Фредди опять стал отсутствующим.

Рафаэлла произнесла более твердым голосом:

— Да, ты врун. Скажи мне правду, Фредди. Всю правду.

Говорить дальше он отказался: громко позвал охранника и чуть ли не кубарем скатился со стула. И еще он лихорадочно тер глаз. О черт! Неужели она все испортила?

— Увидимся завтра, Фредди! — крикнула Рафаэлла ему вдогонку. — Я скажу им, что тебе надо показаться врачу насчет глаза.

Эти слова, вне всякого сомнения, вылетели прямо изнутри. Конечно же… он зарубил всю семью. А что, разве нет? Рафаэлла поймала себя на том, что недоверчиво качает головой. Она поспешно поднялась, желая как можно скорее покинуть эту мрачную комнату. С одной стороны, была ее интуиция — расследование подтвердит все догадки или, напротив, опровергнет их, с другой — рутинная работа. Горы рутинной работы. И ей обязательно надо увидеться с Фредди еще раз. Как заставить лейтенанта Мастерсона согласиться на еще одно посещение? Все равно ему придется согласиться. Теперь у Рафаэллы не было выбора.

Дальнейший ее путь лежал в больницу общей терапии, в регистратуру. Желающие добраться до историй болезни пациентов должны были проделать несложный фокус: надеть белый халат, обмотать вокруг шеи стетоскоп и вести себя уверенно, как главный врач больницы. Рафаэлле и раньше два раза приходилось так делать, и оба раза ей везло. У служащих было и без того полно работы, им даже в голову не приходило расспрашивать кого-то, чей внешний вид соответствовал больничной обстановке. Рафаэлле пришлось немного подождать, пока две дежурные сестры в регистратуре разделались по меньшей мере с полудюжиной запросов. Только после этого она уверенно вошла и сделала свой запрос. Никаких проблем.

Записи врача занимали всего одну страницу. К ней была приложена фотография миссис Пито, то бишь Милли Мут, сделанная «Полароидом». Женщина выглядела так, как будто она побывала в плену. Старая, сгорбленная, измученная. Даже то, что ей больно, как-то не бросалось в глаза. Рафаэлла быстро проглядела записи. Миссис Мут согласилась пройти курс лечения, но отказалась прийти на прием. Была отпущена ВСВ. Вопреки Советам Врача. Видимые внутренние повреждения отсутствуют. Перелом руки, двух ребер, многочисленные ушибы, все лицо в синяках, множественные порезы, на которые наложили двадцать один шов.

Почему Фредди зарубил ее? И с такой ненавистью? Она ведь была в точности такой же жертвой.

Чего-то явно не хватает. И даже очень многого.

Неужели она ошибалась? Неужели слишком положилась на свою интуицию? Нет, это реакция Фредди, его глаза подсказали ей.

Очень скоро она все узнает. Не надо встречаться с адвокатом Фредди. Этот несчастный парень ни черта не знает по одной простой причине — Фредди так и не стал откровенно разговаривать с ним.

Надо расспросить соседей. Кое-что уже сделали полицейские, но всего до конца они так и не выяснили. В этом Рафаэлла теперь была уверена.

И еще кое-что. Эл Холбин никогда не дал бы ей подобного задания, если бы у него не было на то веской причины. Наверное, он что-то услышал, что-то заставившее его усомниться… Может, ему сообщили какие-то не известные никому сведения.

Рафаэлла точно знала: Эл что-то пронюхал. Но не стал пока говорить ей, что именно.

Рафаэлла отправилась домой и с большой тщательностью оделась для поездки на Северную сторону. Фамилия Пито даже отдаленно не напоминала итальянскую, и Рафаэллу удивило, почему они жили здесь. Час спустя она уже миновала дом Пола Ревера. Рафаэлла прошла три квартала по Ганновер-стрит, пожалев, что у нее нет времени купить свежие фрукты и овощи, выставленные на уличных прилавках. Несмотря на февраль, продукты выглядели более аппетитно, чем в супермаркете рядом с ее домом. Она миновала «Кафе Помпеи», один из ее самых любимых итальянских ресторанов. Впереди начиналась Натан-стрит. Для того чтобы попасть в квартал, где жила семья Пито, надо было пройти несколько домов в западном направлении. Рафаэлла шла по типичному рабочему району, чистому, но какому-то обшарпанному — это напоминало потрепанный воротник на когда-то красивой рубашке.

В широких джинсах и синей водолазке, торчащей из-под свободной рубашки, Рафаэлла походила на студентку — так было принято одеваться в Бостонском университете. Сверху на ней была еще стеганая безрукавка, а на ногах — черные ботинки без каблуков. «Бесовские ботинки» — так называл их Эл. К тому времени, когда Рафаэлла добралась до дома номер 379 по улице Проспера, она успела хорошо потренироваться в искусстве расспрашивать, узнавая дорогу у соседей. Номер 379 оказался узким кирпичным строением с маленьким квадратным садиком, засыпанным грязным снегом. На задворках этого дома и находилось жилище Пито, отделенное гнилой деревянной изгородью.

Именно от миссис Роселли, крошечной, сморщенной, родом из Милана, проводившей большую часть времени в спальне на втором этаже и наблюдавшей из окна за жизнью семьи Пито, Рафаэлла и узнала крайне интересные вещи.

Глава 2

Остров Джованни, Карибское море

Февраль, 1990 год

Маркус Девлин, настоящее имя Маркус Райан О'Салливэн, стянул с себя футболку, разложил ее на белоснежном песке и лег на спину. Правой рукой он прикрыл глаза, защищаясь от яркого полуденного солнца. Было страшно жарко, но не настолько, чтобы обливаться потом. На Карибах в любую жару всегда дул прохладный ветерок. Маркус вернулся на остров всего лишь сутки назад — Доминик вызвал его из Бостона из-за голландцев. Они приняли все условия. Больше никаких переговоров. Сегодня они собирались приехать сюда, на остров, чтобы, как водится, поприветствовать друзей и выпить шампанского.

Маркус, почесывая живот, раздумывал о том, как он на самом деле относится к этой сделке с голландцами и что в действительности ощущает теперь, когда переговоры, возможно, идут к завершению. Уж ему-то было хорошо известно, с каким трудом все двигалось к концу. Маркус знал, что должен быть постоянно начеку, вести себя выдержанно, жестко. И это тоже было нелегко. Господи, как ему хотелось убраться отсюда. Когда все будет уже позади, у него вряд ли появится желание в будущем вновь вернуться на Карибы. Если только ему удастся купить себе будущее.

А сейчас он здесь, лежит на спине, как будто окружающий мир нисколько его не волнует. До чего же приятно ощущать горячее солнце после паршивой погоды в Бостоне. Снег, лед, мрачные серые дома давили на него. Хотя в феврале Чикаго мог быть не менее удручающим, в душе этот город все еще оставался домом Маркуса и не покидал его сердца. В Бостоне Маркус как следует подготовился к встрече с Перельманом в маленькой гостинице в Бруклине, но встреча не состоялась, поскольку после звонка Доминика ему пришлось первым же рейсом вылететь в Антигву, а затем на остров. Дело было не в том, что Маркус должен был сказать Перельману, — наоборот, предполагалось, что именно Перельман должен был снабдить его какими-то сведениями.

Разумеется, сделка касалась нелегального ввоза деталей для военных самолетов — возможно, даже навигационных гироскопов и ракет ТОУ, — точно Маркус не знал. Это могли быть и детали самолетов Ф-14 «Томкэт», предназначенные для ввоза в Иран, единственную страну, пользующуюся Ф-14. Или самолеты С-130 для Сирии. Или для какой-нибудь другой страны… например, Ливии? Малайзии? Идущие через Сингапур или Борнео?

Маркус был уверен только в одном: в этих сделках не фигурировало ни лицензий, ни разрешений Госдепартамента США. Все делалось нелегально от начала и до конца. Доминик считался, наверное, одним из самых всемогущих торговцев оружием в мире, поскольку никто так и не сумел выяснить никаких конкретных фактов о мириадах заключенных им сделок. Он был слишком умен, имел отличную «крышу», окружил себя многочисленными посредниками и никому не доверял. Исключения не составлял даже его собственный сын, Делорио. Тот вечно ныл и всех задирал, но отца боялся. Доминик не доверял и Маркусу, хотя к тому времени их уже многое связывало.

И теперь эта сделка с голландцами — посредниками, как сказали Маркусу. Они приедут, будут пить шампанское, и тогда ему станет понятно, что они отправляли и куда. По крайней мере он выяснит, какой пункт назначения указан в сертификате конечного получателя, если такой документ вообще имеется. Маркус почувствовал, как у него забилось сердце и засосало под ложечкой. На этот раз он все выяснит — Маркус не сомневался в этом. Обязательно докопается до правды и после этого будет действовать. Надо найти доказательства. Тогда он обретет свободу. Но несмотря на подобные мысли, Маркусу тут же припоминались многие сделки, заключенные при нем, сделки, о которых он так и не смог собрать достаточное количество необходимых сведений, и знакомое чувство отчаяния охватило его. Прошло уже столько времени, и он так устал от всего этого, устал до смерти оттого, что приходилось все время притворяться, изворачиваться и лгать, чтобы добыть информацию, каждый раз долго раздумывать перед тем, как высказать свое мнение Доминику, и постоянно осознавать, что находишься на волосок от смерти. Маркус хотел, чтобы все это поскорее закончилось. Ему хотелось вернуться домой, к нормальной жизни. Маркусу снова вспомнился телефонный разговор в Бостоне с его двоюродным братом Джоном Сэвэджем. Голос Джона звучал взволнованно:

— Тебе давно пора выйти из игры, Маркус. Ты выполнил свой долг. Потратил на это больше двух лет жизни. Забудь о том, что надо припереть к стенке Джованни, забудь об этих чертовых голландцах — и возвращайся домой. Знаешь ли, время от времени ты нам нужен и здесь.

Но Маркус не позволил себя уговорить. Сэвэдж был одним из самых прямолинейных людей, с которыми ему когда-либо приходилось иметь дело. К счастью Маркуса, он был к тому же его лучшим другом и двоюродным братом. Маркусу не хотелось ссориться с ним. И он произнес мягко, стараясь подавить в себе ощущение поражения, потери чего-то, что безусловно должно было ему принадлежать. Подобные ощущения накапливались у него в душе днями, неделями и месяцами, Боже, сейчас можно было уже сказать, что годами.

— Мы тянули жребий, Джон, и я выиграл, а может, и проиграл, это зависит от моего настроения в конкретный момент. Я вернусь домой только после того, как добуду достаточно доказательств, чтобы отправить Джованни в федеральную тюрьму до конца его жалких дней, и не раньше. Ты же знаешь, что я не могу сейчас все бросить. Подумай о дяде Морти.

Несколько секунд Джон Сэвэдж молчал, и Маркус знал, что он вспоминает секретную операцию, проведенную работниками Таможенной службы США, и как таможенники раскололи дядю Морти — тот спутался с красавицей шпионкой из Союза — и раздули из этого целую историю. Все усилия Маркуса были теперь направлены на то, чтобы спасти дядю Морти от тюрьмы. Это было крайне важно.

Помолчав, Джон произнес:

— Дядя Морти не ожидал от тебя такой жертвы, Маркус. И никто не ожидал.

— Дядя Морти просто наивный идиот, который задницу от руки не отличит. У него все в порядке?

…Маркус вздохнул, растянувшись на спине, чувствуя, как солнце пропекает его до самых костей. Он заключил сделку с федералами и был обязан придерживаться условий соглашения. Другого варианта не существовало. Доминик Джованни за дядю Морти, только так.

Маркус резко сел, заслышав шум приближающегося вертолета. Шум раздавался с этой стороны острова, не со стороны Порто-Бьянко. Следовательно, это не компания богатых туристов, летящих чартерным рейсом на курорт, — эти бездельники, по всей вероятности, оставили бы в казино тысяч по десять каждый. Нет, это были голландцы, их вертолет через несколько мгновений приземлился на специальной площадке на территории резиденции. По расчетам Маркуса выходило, что минут через десять гости вместе с Домиником уже будут пить чай со льдом в главном здании. Деловые переговоры начнутся гораздо позже. Маркус стянул шорты, сделанные из обрезанных джинсов, и зашел в воду. Не надо спешить. Вода смоет страх, досаду и нетерпение. Меньше всего Маркусу хотелось показаться Доминику взволнованным и слишком заинтересованным. Еще, чего доброго, тот замолчит и быстро отошлет Маркуса назад, на курорт.

Он плавал целых десять минут, не жалея сил. И смыл с себя все, кроме чувства поражения, засевшего в нем слишком глубоко.

* * *

Эдди Меркел наблюдал, как Маркус плывет назад среди волн, и думал: «Опасный человек этот Маркус, безжалостный, но совсем не дурак; и он мне нравится». Меркелу понадобилось почти два года, чтобы в конце концов прийти к выводу, что Маркусу можно доверять. Человек-загадка, хитрый, сам себе хозяин, жесткий как кремень, и, несмотря на то что он подчинялся мистеру Джованни, в нем чувствовались силы для принятия самостоятельных решений. Некоторые люди считали Маркуса крепколобым. Черт возьми, достаточно было взглянуть, как он заправляет курортом. Ничто не укрывалось от него, он ничего не упускал из виду. Превратил казино в золотую жилу: все богатые члены клуба и их гости были просто счастливы. Правда, не исключено было, что он прокручивал частные делишки с приезжающими бизнесменами, чтобы потуже набить собственный карман.

Мистер Джованни пока что не доверял ему, по крайней мере на все сто, но, насколько Меркелу было известно, полностью босс не доверял никому. После того как Доминик досконально изучил биографию Маркуса, он поделился с Меркелом, что еще чуть-чуть, и Маркус оказался бы подозрительно хорош: необычайно пестрая и богатая биография слишком хорошо отвечала ожиданиям мистера Джованни. Вьетнам в ранней юности, морская разведка после падения Сайгона, потом служба в ЦРУ, в основном в Европе, — вот вкратце биография Маркуса. Меркел понимал, как подобный опыт превратил Маркуса в человека жесткого и скрытного. Но не мог понять, как такой опыт помог Маркусу стать таким хорошим управляющим курортом. Меркел считал, что мистеру Джованни было грех жаловаться на парня, который помогал ему загребать деньги буквально лопатой.

Меркел наблюдал, как голый Маркус идет по волнам к берегу. Крепкий парень, мощный торс, ни грамма жира, его вечный загар слегка побледнел после поездки в Бостон. Он был настоящим ирландцем, от густых черных волос до синих глаз, но в отличие от тех ирландцев, которых знал Меркел, Маркус никогда не напивался до бесчувствия. Нет, Маркус предпочитал всегда контролировать не только себя, но и окружающих его людей.

Когда Маркус приблизился к нему, Меркел ничего не сказал, только поднял с песка и протянул шорты и майку.

— Мистер Джованни послал меня разыскать тебя, — проговорил Меркел мягким, почти нежным голосом, который звучал нелепо, поскольку им говорил человек без шеи, весивший сто с лишним килограммов.

— Да, я слышал вертолет, — произнес Маркус, стараясь, чтобы его голос звучал безразлично. — Это голландцы?

— На этот раз их трое. Двоих мы знаем — Корбо и Ван Вессел, но женщина нам не знакома. Ее зовут Тюльп…

— Надеюсь, это ее фамилия, — глухо проговорил Маркус через майку, которую натягивал в этот момент.

Меркел кисло улыбнулся:

— Не знаю ее имени, но она жесткая, как камень. Все улыбаются, кивают и выглядят так, как будто сегодня самый счастливый день в их жизни. А Тюльп почти все время молчит. Классные сиськи, — добавил он с отсутствующим взглядом.

Маркус кивнул, застегивая ширинку на шортах.

— Ты белый, как дохлый кит.

— Дай мне позагорать дня три.

— Делорио час назад уехал в Майами. Линк и Лэйси поехали с ним.

Маркус усмехнулся:

— Да, все-таки есть Бог, избавивший нас от этого зануды и драчуна. Я до сих пор никак не могу поверить, что он — сын Доминика. Плоть от плоти, и все такое.

— Мистер Джованни отослал его отсюда. Делорио не хотел уезжать. Паула тоже просилась поехать с ним, но мистер Джованни запретил ей.

— Это плохо. Ну ладно, может быть, Делорио откроет окно в самолете и его туда засосет. А может, станет приставать к Марджи, когда та принесет ему выпить, и она запихает стакан ему в глотку.

Меркел ничего не сказал, ни один мускул не дрогнул на его лице. Но он был согласен с Маркусом: Делорио и его жена действовали на нервы всем. Маркус заметил, что Меркел одет в «свою» форму: белый костюм-тройку и бледно-голубую хлопчатобумажную рубашку с воротничком на пуговицах. На шее был галстук в бело-синюю полоску, на ногах белые итальянские туфли, на мясистом запястье блестел золотой «Ролекс». У Меркела было пять одинаковых белых костюмов и десять одинаковых рубашек.

— Паула попросила одного из ребят отвезти ее на курорт. Она выглядит такой разъяренной, что может, мне кажется, проиграть и обручальное кольцо.

— Так ведь все деньги все равно возвращаются к Доминику, и кольцо вернется.

Меркел произнес, нахмурившись:

— Эта женщина, Тюльп, она мне не понравилась…

— Даже с ее огромными сиськами?

— Есть в ней что-то такое, отчего мороз бежит по коже. Понимаешь, о чем я?

Маркус уже собирался сказать «да», он понимал, что имеет в виду Меркел — у него самого мороз бежал по коже от Фрэнка Лэйси, — когда вдруг со стороны главного здания раздался крик, затем прогремел выстрел.

Меркел, чье сложение благодаря массивной груди и огромным ляжкам подходило футбольному защитнику, помчался, как сорокалетний Джон Риггинз. Маркус последовал за ним, прикрывая лицо рукой, чтобы защититься от хлеставших со всех сторон веток: они бежали по почти непроходимым джунглям.

Маркус бежал так быстро, как никогда раньше не бегал, продираясь сквозь влажные, тяжелые заросли — слуги Доминика ежедневно обрубали их, — и внезапно остановился у самой границы джунглей. Волнение прошло, он стал спокоен. Было слышно, как Эдди Меркел пыхтит где-то позади, быстро догоняя его.

Маркус сосредоточился на том, что открывалось его взору: мозг работал как часы. Прямо перед собой он видел большой дом из выкрашенного в белый цвет кирпича, с ярко-красной черепичной крышей; гибискус, орхидеи и тропические лианы спускались по стенам и обвивали окна — там никто не прятался. Перед домом стоял Доминик Джованни, держась за свою руку. На нем были белая рубашка с открытым воротом и белые брюки, и кровь просачивалась сквозь пальцы и струилась по руке. Яркая белизна сорочки Доминика контрастировала с насыщенным алым цветом крови, и у Маркуса при виде этого зрелища свело желудок.

Голландка, та самая Тюльп, стояла перед Домиником, держа в руке автоматический пистолет девятого калибра. На ней был облегавший фигуру синий костюм, и грудь у нее действительно оказалась пышной. Двое голландцев стояли позади нее. Корбо, маленький лысый человечек, прикрыв глаза ладонью, смотрел вверх в поисках вертолета. Теперь и Маркус услышал, как вертолет приближается: до его появления оставалось несколько минут.

Что же произошло? Где случился прокол? Сделка казалась уже совершенно устроенной: все, насколько он понял, было решено. У Маркуса появился шанс, первый большой шанс за долгое время.

Но что-то произошло. Намеревалась ли женщина убить Доминика? Или просто ранить, что она и сделала? Доминик казался спокойным, бледно-голубые глаза были ясными и неотрывно следили за женщиной. Если раненая рука и причиняла боль, то он не подавал виду.

Маркус прошептал, не оборачиваясь:

— Дай мне автомат, Меркел.

Автомат Калашникова, старый верный товарищ из России, мог уложить дюжину мужчин секунд за десять. Маркус предпочитал его легким ручным пулеметам Калашникова — их Доминик доставал для своих людей у какого-то западного немца, связанного с посредником в России.

— Что ты собираешься делать? — прошептал Меркел, и Маркус почувствовал, как жар, исходящий от Меркела, почти коснулся его спины.

— Будь готов, — произнес он, выжидая. Маркус был напряжен, охвачен страхом, но держал все под контролем. Чертовы ублюдки! Если они все погубят… Нет, он не может этого допустить. От этой мысли Маркусу захотелось завыть. Что же произошло?

Вертолет теперь кружил совсем низко, задевая невысокие кустарники. Корбо принялся отчаянно махать руками. Второй голландец, Ван Вессел, присел на корточки, хотя лопасти вертолета никак не могли задеть его — росту в нем было не больше полутора метров. Голландка так и не шелохнулась. Маркус видел, что она говорит с Домиником, но ничего не мог услышать из-за шума винта вертолета. Маркусу вдруг пришло в голову, что именно она командует и отдает приказы. Двое мужчин совсем растерялись и не скрывали этого. Женщина тоже была напугана, но виду не подавала. Она была их лидером.

Маркус выскользнул из укрытия. Он побежал, низко согнувшись, к дальнему борту вертолета. Вертолет был белый, и сбоку, чуть ниже кабины, яркой зеленой краской было выведено название — «Вирсавия».

Винт крутился с бешеной скоростью, взбивая кусты и растения и, как надеялся Маркус, достаточно отвлекая внимание. Он притаился прямо под кабиной, вне поля зрения пилота. Маркус увидел, как женщина кивнула голландцам, затем, сохраняя спокойствие, обернулась к Доминику и подняла пистолет. Он услышал ее крик: «Ты, поганый ублюдок!». И в тот момент, когда женщина наводила пистолет, чтобы выстрелить, Маркус выскочил из-за вертолета, прицелился и спустил курок. Пуля задела ее правое запястье. На фоне грохота вращавшегося винта звук выстрела был похож на залп из игрушечного ружья. Женщина зашаталась, и Маркус увидел, как кровь хлынула из ее руки, но она не бросила пистолет, нацелив его на Маркуса. Тот крепко сжал челюсти, и спустя мгновение две пули пронзили ей грудь. Она замерла, рот ее чуть приоткрылся, в глазах промелькнуло удивление, затем женщина тяжело осела на землю, скрестив ноги.

Двое голландцев побежали, что-то крича на ходу, но Маркус не стал стрелять по ним. Он увидел, как Меркел сбил с ног обоих, двинув Корбо в челюсть и ударив Ван Вессела в жирное брюхо. Пилот, видя, что дело плохо, оторвал вертолет от земли. Маркус поднял было автомат, тщательно прицелился… но вдруг замер. За его спиной Доминик произнес:

— Сбей его, Маркус.

Но тот покачал головой и медленно опустил винтовку. Он не мог этого сделать: не мог сбить вертолет и убить пилота. В этом не было смысла. Маркус в отличие от Доминика Джованни не был безжалостным хладнокровным убийцей.

Вместо этого Маркус поспешил обратно к Доминику. Тот уже улыбался, но его рука все еще сжимала раненое предплечье. Может, его приказ просто померещился Маркусу?

— Спасибо, Маркус, — произнес Доминик бесстрастным, вежливым тоном. — Я особо не беспокоился, может, только в самом конце. Сучка собиралась прикончить меня, — добавил он, в голосе его звучало изумление. — И я даже не знаю за что. Ты, наверное, думал, что такое она мне сказала, не так ли?

— Что, черт возьми, произошло? — Произнося эти слова, Маркус отвел ладонь Доминика от раненого предплечья, затем разорвал рукав и осмотрел рану. — Пуля, слава Богу, прошла насквозь. Кажется, я могу справиться с этим. Нам не придется вызывать Хэймса.

Доминик кивнул, и Маркус впервые заметил на его лице напряжение. Он видел, что Доминик пытается взять себя в руки.

— Все слуги заперты на чердаке. Коко сидит в купальной кабинке, привязанная к стулу. Наши двенадцать охранников, все до одного, валяются без сознания в столовой. Корбо отравил их газом. Довольно эффективное средство, надо сказать, парни отключились за считанные секунды. Мне знакомо вещество, которым они пользуются. Китайское изобретение. Ребята придут в себя часа через четыре.

— А Паула уже уехала на курорт?

— Да.

— Все подробности вы можете рассказать мне позже. Сейчас идите в дом и ложитесь. Я за всем прослежу. — И он крикнул Меркелу, стоявшему над телами двух голландцев — те были все еще без сознания: — Свяжи этих тварей, мы допросим их чуть позже.

— Правильно! — крикнул Меркел в ответ, поднял мужчин, взяв обоих под мышки, и потащил в направлении так называемого сарая для инструментов, в котором на самом деле частенько запирали людей.

— Маркус! Берегись!

Маркус мгновенно развернулся и увидел, как женщина приподнялась на локте — кровь струилась у нее из груди и изо рта. В ее раненой руке дрожал пистолет, нацеленный на него. Время, казалось, остановилось. Он хотел увернуться, отскочить в сторону, но было слишком поздно.

До Маркуса донесся крик Доминика.

Раздался выстрел, потом еще один.

Ледяная боль сковала плечо. И Маркус подумал: «Это чертовски несправедливо, я не хочу умирать».

Брэммертон, Массачусетс

Февраль, 1990 год

Рафаэлла видела сны о Фредди Пито и вдруг совершенно неожиданно проснулась, широко раскрыла глаза и прислушалась. Стояла гробовая тишина, только в ушах еще звучало эхо от выстрелов, услышанных ею во сне. Рафаэлла собралась вылезать из постели, но внезапно почувствовала боль в левой половине тела. Она потерла плечо и руку. Странная боль — как будто ее очень сильно ударили.

В этом, без сомнения, было что-то сверхъестественное. Наверное, ей нужно взять отпуск. История с Фредди Пито плохо подействовала на нее. Рафаэлла сунула ноги в старые тапочки в виде Микки-Маусов и набросила потрепанный розовый халатик. Пройдя в гостиную, она откинула занавеску. Предрассветная улица за окном казалась тихой, как и обычно, снег, нападавший за ночь, был нетронутым. Рафаэлла не увидела ни машин с мигалками и сиренами, ни разгневанных стариков, орущих друг на друга, ни брюзгливых старух, ворчащих на своих пуделей, — в общем, ничего такого, что можно было принять за крики и выстрелы, так отчетливо услышанные ею.

Рафаэлла прошла на кухню и приготовила кофе. Ожидая, пока он закипит, она терла плечо и руку. Теперь они, казалось, онемели. Очень странно.

Эти ужасные выстрелы. Сны всегда на чем-то основаны: должна быть дырка, какой-нибудь разрез в ткани, а она уверена, что не думала ни о чем таком… Рафаэлла покачала головой. Ну конечно, она ведь размышляла о насилии и просто переделала жуткое убийство, совершенное с помощью топора, в выстрелы, потому что не могла смириться с таким чудовищным преступлением даже на уровне подсознания.

Рафаэлла налила себе чашку свежего кофе «Кона» и присела за маленький деревянный кухонный столик. «Забудь об этом дурацком сне», — приказала она себе. Вместо этого она стала вспоминать о своей вчерашней стычке е лейтенантом Мастерсоном. Без сомнения, лейтенант был большим должником Эла, но даже он считал, что и так уже заплатил свой долг сполна. У Мастерсона было широкое мясистое лицо, большой живот, и он очень сильно потел. Лейтенант остановил Рафаэллу в дверях и спросил:

— Ты что, хочешь увидеться с этим психом еще раз?

— Да, хочу. И я очень ценю вашу помощь, лейтенант.

— Ты уже дважды встречалась с ним. Дважды! Ты что, хочешь, чтобы меня выкинули отсюда? Что ты там делаешь? Пишешь его биографию?

«Интересно, шутит он или говорит серьезно?» — подумала Рафаэлла Она уже писала когда-то биографию бесстрашного лидера французского движения Сопротивления Луи Рамо, правой руки генерала Де Голля.

— Нет, — произнесла она очень тихо, стараясь говорить с уважением. Луи Рамо, кроме всего прочего, был еще и дамским угодником. Это сильно отличало его от Бенни Мастерсона.

— Еще один раз, детка, и на этом хватит. Поняла? Передай Элу, что на этот раз он слишком на меня насел. И держи рот на замке. Никто не должен знать о твоих визитах.

— Я передам ему, лейтенант. И никто ничего не узнает, клянусь. Большое вам спасибо за помощь.

Уже уходя, Бенни обернулся и добавил:

— И еще, детка, если узнаешь что-нибудь, то сразу скажешь мне, поняла?

— Конечно, лейтенант. Я сразу же приду к вам.

Мастерсон взглянул на Рафаэллу с кислым выражением, затем пожал плечами. «Узнавать тут нечего, но на всякий случай, если тебе покажется, что ты что-то откопала, сразу же звони мне, а не то я тебе голову снесу», — написано было у него на лице.

В тот раз Фредди отказался от встречи. Охранник объяснил ей, что час назад его просто вывернуло наизнанку.

— Может быть, из-за еды, — пояснил он, — сосиски и фасоль выглядели довольно неаппетитно.

«Завтра, — подумалось тогда Рафаэлле, — завтра утром все будет позади».

Рафаэлла допила кофе и отправилась в душ. Настал ее день. Было еще совсем рано, но ей было все равно. Сейчас она была слишком взволнованна. Рафаэлла оделась потеплее — термометр показывал минус двадцать — и в восемь с минутами уже вошла в метро. Воспоминания о сне улетучились, хотя левая сторона тела все еще немного побаливала.

Слава Богу, Фредди согласился увидеться с ней. И, слава Богу, Мастерсон не дал приказ охранникам не впускать ее больше.

Сегодня парень выглядел хуже обычного: сидит сгорбившись, глаза красные, в лице ни кровинки.

— Доброе утро, мистер Пито. Надеюсь, сегодня вы чувствуете себя лучше?

Тот кивнул и присел на стул напротив нее, за проволочной сеткой.

— Послушайте меня, мистер Пито… Фредди. Ты не забыл, что разрешил мне называть тебя Фредди? Итак, я разговаривала с миссис Роселли. Это старушка, живущая по соседству с вами. Ты ее знаешь?

Внезапно Фредди очень испугался. Он даже вскочил со стула.

— Сядь, Фредди, — приказала Рафаэлла, изо всех сил стараясь говорить, как добрая, но неумолимая учительница. — Скоро все выяснится, ты же сам знаешь. Сядь.

Он сел.

— Старая сука лжет.

— Возможно, но только не в этом. Где Джо?

Молчание.

— Ты же знаешь, где он прячется, не так ли, Фредди?

— Уходите, мэм. Я не желаю вас больше видеть. Вы такая же, как все остальные.

— Нет, я не уйду. И я не такая, как остальные. Ты не должен сидеть здесь. Миссис Роселли рассказала мне, как ты всегда защищал своего младшего братишку, принимая на себя удары и от отца, и от дяди. В основном от отца. Она вспомнила, как твой отец кричал на мать и обвинял ее в том, что Джо — не его ребенок, что он — паршивый маленький ублюдок. Слышала, как твой отец грозился убить обоих. Говорил, что разрежет их на мелкие кусочки.

— Нет, мэм, это неправда. Неправда!

— Нет, это правда. Отец был прав? Джо его сын или нет?

Лицо юноши еще больше побелело.

— Прошу тебя, Фредди, так не может продолжаться дальше. Ты не сможешь и дальше лгать.

— Джо не хотел этого делать!

Рафаэлла не произнесла ни звука: она ждала. Это было как прорвавшаяся наконец плотина. Фредди закрыл лицо руками и завопил от боли и облегчения. Рафаэлла ждала. Наконец она спросила:

— Отец заставил тебя купить топор, чтобы убить твою мать, не так ли?

— Да, и дядю Киппера тоже.

— Он так и сделал, правильно?

Фредди кивнул. Он выглядел страшно изможденным.

— И Джо увидел, как он это делает. Он пытался остановить отца… пытался защитить мать?

— Да, малыш пытался. Папа треснул Джо по голове, а потом убил их. Потом повернулся к Джо — он собирался его тоже прирезать — но Джо сбежал от него. Он кинул в папу лампой, и когда папа упал, Джо схватил топор и замахнулся на него. Он не собирался его убивать, мэм, совсем не собирался, просто хотел остановить, потому что тот совсем обезумел.

— Я просто уверена, что он сделал это не нарочно. Теперь все позади, Фредди, все позади. Скажи мне, как найти Джо. Нужно, чтобы какие-нибудь добрые люди позаботились о нем, понимаешь. Он, должно быть, страшно напуган. И наверное, очень по тебе скучает.

— Дядя Киппер — его отец, поэтому папа и решил убить маму и своего брата.

— А ты вернулся домой и нашел их. И решил взять вину на себя… и отправил Джо… куда?

— На этот большой склад, что на улице Пьер, сорок один.

— Спасибо, Фредди. Теперь все осталось позади. Обещаю тебе, что никто не обидит Джо.

Лейтенант Мастерсон разрешил ей пойти с ним на поиски мальчика. Ребенок находился в плачевном состоянии. Одежда была в пятнах запекшейся крови, он исхудал, глаза смотрели безжизненно, разум настолько притупился, что Джо даже не испугался их.

Лейтенант Мастерсон сказал Рафаэлле, когда та уже собиралась вернуться в редакцию:

— Не знаю, как тебе это удалось, детка, но мне все это не нравится. Мы сами должны были узнать обо всем от Фредди.

Вы бы не стали слушать. Вы только и делали, что называли его паршивым вруном. Сдержаться было сложно, но Рафаэлла сумела промолчать.

— Просто мне повезло, — наконец проговорила она и поспешно ушла.

Сообщение вышло в вечернем выпуске «Трибюн» с именем Рафаэллы под заголовком, и она получила массу поздравлений, а Джин Мэллори выглядел так, как будто проглотил ерша. Женщина-редактор, ответственная за заголовки, превзошла себя. Буквы размером в пять сантиметров красовались по всей ширине газетной страницы: ЗАЩИЩАЯСЬ ОТ ОТЦА, МАЛЬЧИК ЗАРУБИЛ ЕГО ТОПОРОМ.

Эл только улыбнулся, когда Рафаэлла рассказала ему о миссис Роселли. А когда девушка обвинила его в том, что он не сказал ей всей правды, Эл ответил:

— Знаешь, крошка, я подумал, что ты не любишь, когда тебе что-то падает с неба. Вспомни, ни одна живая душа не знала, что твой отчим — Уинстон Ратледж Третий.

Рафаэлла сообщила ему, что он свинья — она якобы прочитала об этом на стене в женском туалете, — и чмокнула его в щеку.

И той же ночью, в начале первого, в квартире Рафаэллы раздался телефонный звонок.

Глава 3

Остров Джованни

Февраль, 1990 год

Пуля попала Маркусу в левое плечо, едва не задев лопатку. Боль была мгновенной и ослепляющей, он зашатался, затем боль переросла в обжигающий холод. И Маркус потерял сознание, даже не успев коснуться земли.

Меркел развернулся на месте и вскинул ногу, двинув ботинком от Гуччи по пистолету Тюльп с такой силой, что тот вылетел у нее из рук. Следующий удар Меркел обрушил на ее нос, буквально вдавив его в череп. Доминик Джованни не шелохнулся. Он лишь поморщился от хрустящего звука треснувшей кости, затем не спеша подошел к женщине и склонился над ней. Глаза ее остановились: она была мертва.

Меркел перевел взгляд с Доминика на Маркуса. Доминик жестом приказал ему идти к раненому. Меркел наклонился над Маркусом и разорвал на нем рубашку, чтобы открыть рану.

— Он жив, мистер Джованни, но ему необходим врач. Пуля засела внутри.

Доминик сжал губы.

— Отнеси его наверх и положи в постель. Я свяжусь с доктором Хэймсом, он сейчас на курорте. А потом посади под замок этих кретинов. Ах да, Меркел, и закопай женщину.

* * *

…Когда Маркус открыл глаза, первое, что он увидел, это великолепный белый костюм Меркела, залитый кровью. Сам Маркус лежал на животе. Меркел сидел на плетеном стуле возле кровати, читая свой любимый журнал для мужчин «Джи Кью».

— А знаешь, тебе только белой бороды не хватает, а так был бы вылитый Санта-Клаус.

Меркел перевернул страницу, которую читал, и положил журнал обложкой вниз на ночной столик.

— Да, это твоя кровь, по крайней мере большая ее часть. Можешь купить мне новый костюм. Ну что, живой?

— Скорее да, чем нет. Боль адская, а после этого обезболивающего, которое вколол мне Хэймс, кажется, будто мозги превратились в сахарную вату. Что произошло? Как Доминик? Как?..

Меркел поднял руку.

— Я лучше позову мистера Джованни. Он расскажет тебе все, что сочтет нужным. — Меркел встал и кивнул лежащему Маркусу. — Ты же сам знаешь, какой он, — добавил Меркел.

И Маркус закрыл глаза. Да, он знал, каков Доминик Джованни. Скорее всего он знал не больше любого другого смертного. Маркус отчетливо помнил тот октябрьский день, два с половиной года назад, в 1987-м, когда ему наконец под покровительством Таможенной службы США и «своего» человека, Росса Харли, удалось добиться встречи с Джованни. Маркусу никогда в жизни не было так страшно, но в то же время он был настроен решительно. Доминик казался таким человечным, таким обаятельным во время рассказа о курорте Порто-Бьянко. Он был остроумным, образованным джентльменом, таким он оставался и по сей день. А еще Доминик мог быть страшным занудой.

В тот вечер Маркус так и не увидел Доминика. Он всеми силами пытался побороть сон, но снова отключился и проснулся, когда уже стемнело. Его мучила жажда, и тупая боль время от времени глухо отдавалась в спине. Маркус выругался, но это не помогло. До него донесся какой-то шорох, и он увидел, что рядом с кроватью стоит Паула, держа в руке стакан воды.

— Вот, — проговорила она. — Выпей это.

Он с благодарностью пил воду, думая при этом, что, возможно, Паула вовсе не такая уж плохая.

Но Маркусу пришлось быстро изменить свое мнение после того, как она через секунду произнесла:

— Хватит с тебя, Маркус. Доктор Хэймс предупредил меня, что ты первым делом захочешь пить. А теперь, я думаю, самое время воспользоваться бутылкой для мочи. Он наказал не выпускать тебя из постели, иначе рана откроется и снова начнет кровоточить.

Маркус наблюдал за ней, не произнося ни слова, когда она протягивала ему чистый сосуд — любой нормальный человек принял бы его за пустую винную бутылку. Он посмотрел на него, затем снова перевел взгляд на молодую женщину.

Паула, улыбнувшись, откинула одеяло, и Маркус почувствовал, как ее ладонь легонько скользнула вниз по спине, затем провела по ягодицам.

На мгновение Маркус закрыл глаза.

— Паула, пожалуйста, не надо. Я хочу воспользоваться этой бутылкой. Позови ко мне Меркела. У меня ничего не получится, если ты будешь стоять рядом.

Пальцы Паулы скользнули у него между ног, и Маркус почувствовал, что она затаила дыхание.

— Тогда, возможно, чуть позже, — проговорила Паула и засмеялась. — Ты красавчик, Маркус, настоящий красавчик.

Паула оставила одеяло лежать у него в ногах, и Маркус осознал, что у него даже нет сил изогнуться и натянуть его обратно. Он уже собирался закричать, но онемел, заслышав громкий хохот Меркела.

— О Господи, голозадый! Что с тобой сделала Паула? У тебя и лицо, и задница красные! Я и не думал, что ты можешь так меня развеселить…

Меркел снова захохотал, его огромный живот так и колыхался от смеха. Маркус вздохнул. Вот уже пятнадцать месяцев он пытался добиться от Меркела живого, непосредственного смеха. Маркус испробовал всякие шутки и розыгрыши, но все напрасно. А сейчас он не делал ничего особенного — просто лежал на животе задницей кверху — а Меркел почти что бился в истерике.

Однако Маркусу отнюдь не было весело. Плечо разрывалось от боли, накатывали приступы тошноты, к тому же он чувствовал себя последним ослом. И еще Маркусу хотелось облегчиться. Он попытался приподняться, и хохот Меркела затих, по крайней мере, на какое-то время.

Несколько минут спустя Меркел передал бутылку одному из мальчиков-слуг со смиренным лицом, и тот взял ее, не произнеся ни слова. Когда Маркус перевернулся обратно на живот, обернув одеяло вокруг спины, Меркел опять захихикал:

— Тебе повезло, что наш старый приятель Делорио не вломился сюда, когда Паула развлекалась с тобой. Его бы хватил удар. Он бы во всем обвинил тебя, хотя любому дураку понятно: явись сюда эта миниатюрная блондиночка, Джоэнни Филдз, ты и то вряд ли пошевелился бы. — Он снова захохотал, мысленно представив себе эту сцену и придя в неописуемый восторг.

— Мог бы оставить хотя бы трусы.

— А их на тебе и не было. Ты что, не помнишь? Только обрезанные джинсы и футболка. Хэймсу было все равно. Прийти сюда и увидеть тебя, лежащего с голым задом! — Снова раздался гогот, и Маркус стиснул зубы, сожалея о том, что когда-то давал себе клятву выжать смех из этой чертовой безмолвной каменной глыбы.

— Итак, мой мальчик, я смотрю, тебе наконец удалось рассмешить Меркела. Великое достижение, и, должен добавить, немного неожиданное, если учитывать твое нынешнее состояние.

Как только Доминик вошел в спальню, Меркел сразу же замолчал. Он уважительно вытянулся по стойке «смирно» и придал лицу отсутствующее выражение.

— Если только, конечно, Меркел смеялся не потому, что он тайный садист и ему нравится видеть тебя поверженным.

— Сэр, разумеется, нет! Что вы, я…

— Я знаю, Меркел, — перебил его Доминик. — Оставь нас наедине. Двое из наших охранников еще окончательно не пришли в себя. Проверь, как они, и позаботься о том, чтобы Лэйси помог им скорей вернуться к своим обязанностям. Ах да, насчет голландцев. Думаю, пусть посидят еще немного в сарае для инструментов. Мне бы хотелось подождать до тех пор, пока наш герой дня, Маркус, сможет вместе со мной допросить их. Пусть Дюки даст им поесть, но не слишком много.

— Слушаюсь, сэр, — проговорил Меркел и удалился, даже не взглянув на Маркуса.

— Хороший солдат, — произнес Доминик рассеянно, глядя вслед Меркелу. — Да, мой мальчик, ты мог бы выглядеть и получше. С другой стороны, ты с тем же успехом мог оказаться на том свете, что не доставило бы мне ни малейшего удовольствия. Сейчас голова работает нормально?

— Вполне. Расскажите мне, что произошло. Я думал, что с Корбо и Ван Весселом вы уже обо всем договорились. Кто эта женщина, Тюльп? Она была у них лидером — я почувствовал это сразу же, как только увидел ее. Что она вам говорила?

Доминик ласково улыбнулся и поднял узкую красивую руку в останавливающем жесте.

— Я все расскажу, ты только расслабься.

Маркус наблюдал за тем, как Доминик Джованни опустил свое аристократическое худое тело в кресло, в котором еще недавно сидели Паула и Меркел. И благодаря ему обыкновенное кресло стало выглядеть, как трон… Странно, но было что-то такое в Доминике: он знал вещи и умел подгонять их под себя. Рука Доминика была забинтована, и сейчас он был одет в рубашку с короткими рукавами и чистые белые брюки. Доминик казался обходительным и вполне спокойным, несмотря на бойню, разыгравшуюся на острове, в результате которой он оказался ранен, охранники отравлены газом, а сделка прогорела. В пятьдесят шесть лет Доминик выглядел значительно моложе. Крепкие кости, подумал Маркус, разглядывая его. И мышцы в отличной форме — пример для мужчины любого возраста. Коко в ненавязчивой французской манере настаивала на том, чтобы Доминик оставался всегда подтянутым. Бледно-голубые бездонные глаза, от которых, казалось, ничто не ускользало. Когда-то черные волосы были слегка тронуты сединой, отчего он казался еще более всемогущим, еще более загадочным. Маркус молчал, зная, что Доминик заговорит только тогда, когда сам сочтет нужным. Он заставил себя быть терпеливым, попытался расслабиться и перестать сопротивляться накатывающим волнам боли. Маркус прекрасно знал, что, напрягая мышцы, он только делает себе хуже. Внезапно ему вспомнился тот первый раз, когда он поверил в безграничную человечность Доминика. Тогда тот демонстрировал Маркусу собранную коллекцию живописи. Доминик напоминал гордого отца, хвалящего детей, и Маркус чуть не позабыл о том, кто он есть на самом деле. Маркус прогнал воспоминание прочь.

— Делорио вернулся? — спросил он наконец.

Доминик покачал головой:

— Я велел ему оставаться в Майами и провести встречу с Марио Калпасом. Он здесь не нужен. Хэймс сказал, что с тобой все будет в порядке. Пуля разорвала мышцу, но ты поправишься, если пару недель не будешь перетруждать себя. И еще он пообещал, что повреждение не оставит никаких следов и ты останешься таким же сильным. Я знаю, тебе будет нелегко так долго бездействовать, но ты поправишься, Маркус.

Доминик с отсутствующим видом потер раненую руку. Потом продолжил:

— Сделка с голландцами должна была состояться. Тебе это известно, ты же ездил в Бостон, чтобы обговорить последние детали с Перельманом. Их сегодняшний приезд имел скорее дипломатические цели. Мы должны были выразить нашу бесконечную добрую волю, они — бесконечное стремление работать с нами. Предположительно они являлись конечными посредниками. — Доминик пожал плечами.

— Кто или что есть «Вирсавия»?

— О чем ты?

— Это слово было написано сбоку на вертолете. Зелеными буквами — «Вирсавия».

— Понятия не имею. Было написано сбоку на вертолете? Как пишут название компании или логотип?

Маркус кивнул, и Доминик медленно произнес:

— Знаешь, была такая царица — Вирсавия, и, насколько я могу судить, эта женщина не имела с Тюльп ничего общего. Однако это интересно. Название организации. Мы выясним это. Мои люди уже работают над Тюльп. Перельман кричит во всеуслышание, что ни черта не понимает. Что касается телефона в Амстердаме, то он отключен. Двое голландцев находятся в сарае и, по-видимому, размышляют там о своих грехах. — Доминик на мгновение замолчал, затем с изумлением добавил: — Это занятно. Они в самом деле рассчитывали, что им удастся прикончить меня и удрать с острова. — Доминик похлопал Маркуса по руке и поднялся. — Отдыхай, мой мальчик. А потом, когда тебе станет получше, мы допросим наших гостей и выясним, что, черт побери, произошло. Но знаешь, Маркус, я буду крайне удивлен, если эти двое что-то знают. Жаль, но я ненавижу принуждать, насильно уговаривать.

— Но к чему нам ждать, Доминик? Приведите их сюда, или я могу пойти…

— Нет, Маркус. — Доминик пожал плечами. — Возможно, именно поэтому я и согласен подождать. Они не в курсе дела. Ты ведь знаешь, что я прав.

— Ладно, согласен, но объясните мне по крайней мере, как три человека ухитрились вывести из строя всех наших охранников?

— Это было сделано с умом, хотя и очень, очень примитивно. Они приехали с добрыми намерениями, но Линк, насколько тебе известно, один из самых подозрительных людей в мире. Он захотел, чтобы их обыскали. К этому времени я уже послал Меркела найти тебя. До того, как мог начаться какой-либо обыск, женщина, Тюльп, пожав мою руку, ткнула мне под ребра автоматический пистолет девятого калибра. Я знал, как ни странно, что она убьет меня не задумываясь, если охранники не бросят оружие и откажутся пройти в столовую, как стадо баранов. Они ушли, и Корбо отравил их газом. Делорио к этому времени уже улетел в Майами. Паула уехала на курорт, а моя бедная Коко была заперта в купальной кабинке. Они бы и Меркела отравили, если бы я не послал его за тобой как раз перед тем, как приземлился их вертолет. Я знал, что ты — моя единственная надежда, и не разочаровался в тебе, Маркус. Прими мою благодарность.

Взяв руку Маркуса, Доминик легонько пожал ее.

— Я ужинаю с Коко. Она немного не в себе, сам понимаешь. Увидимся позже. Меркел принесет тебе ужин и побудет с тобой. — Доминик Джованни вышел из комнаты.

Так много вопросов оставалось пока без ответа, так много еще было вещей, о которых хотелось узнать Маркусу. В комнате воцарилась полная тишина. Он ощущал боль: она неумолимо накатывала на него, затем на момент угасала только для того, чтобы набрать разгон, и пронзала тело, преодолевая сопротивление Маркуса. Теперь у него было три шрама: на внутренней стороне левого бедра, длинный, тонкий шрам на животе, и вот добавился памятный сувенир на плече. Два шрама получены от ножа и один от пули Тюльп. Последний год Вьетнама и последующие двенадцать лет не оставили на теле Маркуса никаких наружных отметин. Все его шрамы появились после того, как он связался с Домиником и стал преступником.

Но что ни говори, а лучше ощущать боль, чем быть мертвым. Маркус съел на пару с Меркелом немного мясного бульона и домашнего хлеба и очень скоро опять заснул. Он подозревал, что в лимонад было подсыпано снотворное, и не ошибся: проснулся Маркус только на следующее утро.

Именно тогда снова появился Хэймс и, не стараясь быть особенно нежным, снял повязку с плеча Маркуса. Тот сжал зубы, услышав вырвавшийся у Хэймса вздох, и стал раздумывать, что он означает.

Врач опять вздохнул.

— Может, скажешь, что-нибудь, например, по-английски?

— Лежи смирно, Девлин, и молчи. Поверхность розоватая, рана затягивается хорошо, вот только твоя черная душонка может породить инфекцию и погубить тебя. Не двигайся.

Маркус громко застонал, когда игла вонзилась в левую ягодицу. Он почувствовал, как Хэймс слегка прижал его к постели.

— Еще один антибиотик. Уколы в задницу действуют наиболее эффективно. — Игла вышла из тела, оставляя после себя холодный, пульсирующий след, и Хэймс потер место укола ваткой со спиртом.

— Ты садист и мясник.

— Через пять-шесть дней я сниму швы. Старайся не двигать плечом. В кровати лежать не обязательно, но марафоны тоже бегать не стоит, включая вниз и вверх по лестнице.

— Спасибо.

— Пусть кто-нибудь сделает тебе массаж, чтобы мышцы не утратили гибкость. Да, чуть не забыл, герой-любовник, никакого секса по крайней мере в течение недели. Рана откроется, и я даже денег с тебя не возьму, просто закопаю, и все. Понятно?

— У меня во всем теле не осталось ни единой твердой кости или мышцы, Хэймс.

— За твои кости и мышцы я не беспокоюсь. И кстати, очень хорошая девушка по имени Сьюзи Глэнби говорила мне как раз обратное.

Маркус застонал:

— Она совратила меня, клянусь. Я был невинен. Я же не знал, что она замужем за боксером. Боже сохрани. Неужели ты думаешь, что я решил наложить на себя руки?

Хэймс ухмыльнулся, обнажив широкое пространство между передними зубами.

— Старик Марта просто чудо, не так ли? Он пару раз стукнул Сьюзи, она упала в обморок, парень перепугался и позвонил мне. Так я и узнал, что произошло. Так что прими обет безбрачия, Девлин.

— Не могу поверить, что ты был доктором при обществе игроков в поло в Беверли-Хиллз.

— Да уж, полюбуйся, каким гуманным я стал в окружении таких замечательных личностей, как ты и Меркел.

— Ладно, Хэймс, у тебя на курорте пруд пруди всяких богатых шишек, перед которыми ты стелешься.

— В основном они страшные зануды. Известно тебе, что сифилис в наше время еще очень даже распространен? Ты, наверное, думаешь, что у этих дураков хватает мозгов для того, чтобы трахаться направо и налево и при этом предохраняться? — Хэймс покачал головой и встал. Он задержался на мгновение у кровати и взглянул на молодого человека, зажмурившего глаза от пронзительной боли. — Не строй из себя героя, Девлин. О, что за черт.

Маркус почувствовал новый глубокий укол в правую ягодицу и застонал.

— Это обезболивающее, — объяснил врач, набрасывая одеяло на Маркуса.

— Ты виноват в этой боли!

Но Хэймс уже махнул ему на прощание и выскользнул из комнаты. Ну и садист этот рыжеволосый ирландский гном, черт бы его побрал.

Но боль почти сразу начала утихать, и было так замечательно перестать бороться с ней. Маркус провалился в глубокий сон.

Коко и Доминик появились у него позже тем же вечером. Коко была идеальной любовницей богатого мужчины: немного постарше Маркуса, тоненькая, как манекенщица, с длинными ногами и большой грудью; ее длинные пепельные волосы безупречно ровными прядями ниспадали на плечи. Коко выглядела дорого, что соответствовало действительности, и обращалась с Домиником совершенно очаровательно. Она была умницей, эта Коко. Раньше она работала манекенщицей, выступая на показах в лучших французских домах моды, и карьера ее достигла пика как раз в 1985 году. Тогда она и повстречала Доминика на горных вершинах в Сент-Морице — они оба были страстными лыжниками. Очень скоро их стали замечать вместе, и французские газетчики-фотографы просто сходили с ума при виде всемогущего загадочного мужчины, дважды судимого — один раз за уклонение от налогов, второй раз за организованное преступление по части коррупции — и оба раза оправданного, и красотки манекенщицы. Скоро они стали любовниками.

Маркусу нравилась Коко. Преданная, неглупая и, судя по стонам разборчивого в любовных делах Доминика — время от времени Маркус слышал их, проходя мимо его двери — бесподобная в постели.

Казалось, Коко не обращала большого внимания на то, что Доминик дарил ей время от времени баснословно дорогие украшения. В отличие от его сына Делорио — алчного, вечно недовольного маленького подонка.

— Привет, Маркус, — поздоровалась Коко. Ее французский акцент был еле заметен в этот вечер, как, впрочем, и обычно на их домашней территории. — Доктор Хэймс сказал, что тебе надо делать массаж. Паула сразу согласилась. Я тоже вызвалась, в свою очередь. Доминик поддержал меня. Паула, конечно же… как это лучше сказать? Разозлилась, что ли, но пыталась это скрыть, потому что не знает точно, когда вернется Делорио. Я принесла с собой крем. — Коко Вивро, насколько знал Маркус, в действительности была почти такой же американкой, как и он сам. Но она очень хорошо следовала французским традициям. Маркус покосился на Доминика, который уселся на маленький плетеный диванчик и стал просматривать кипу бумаг.

— Она не оставит тебя лежать с голым задом, — произнес Доминик, не поднимая глаз. Маркус видел, как он откровенно ухмыльнулся, затем его лицо исчезло за обложкой «Уолл-стрит джорнэл».

Маркус застонал, когда длинные пальцы Коко принялись разглаживать мышцы спины. У нее оказались очень сильные пальцы, и она причиняла ему боль, но ощущение было настолько приятным, что он не смел жаловаться.

— Завтра я буду в форме и смогу говорить с голландцами, — проговорил Маркус, когда Коко начала массировать ему бедра.

— Хорошо, — ответил Доминик, все еще не отрываясь от журнала. Однако лоб его внезапно пересекла морщина. — Меркел сказал мне, что они не слишком довольны своими, так сказать, жилищными условиями. Подозреваю, что они настроены на худшее. Пусть попотеют, мне это нравится. И я больше чем уверен — они ни черта не знают. Знали бы, давно бы громко визжали, надеясь на сделку. Им неизвестно, что добрые старомодные пытки не в моем вкусе.

— О, чудесно, Коко… Кто была эта женщина? Почему она собиралась убить тебя?

— Лежи спокойно, мой мальчик, и наслаждайся тем, что делает с тобой Коко.

— Я хотел бы поговорить с этими кретинами прямо завтра утром, Доминик.

— Ладно, — ответил тот. В это время пальцы Коко проникли глубоко в тело Маркуса, и он застонал.

Благодаря большой дозе снотворного ночь прошла для Маркуса спокойно, но на следующее утро он проснулся очень рано от громких криков.

Маркус изо всех сил пытался вылезти из кровати, когда дверь его спальни распахнулась и в проеме появилась голова Линка.

— Мистер Джованни поручил мне убедиться, что ты на месте. Голландцы отравились.

Маркус в изумлении откинулся на подушки.

— Они мертвы?

— Мертвее скумбрии, пролежавшей неделю.

Журнал Маргарет

Бостон, Массачусетс

Июль, 1974 год

Все говорят, что Никсон уйдет в отставку, и очень скоро. Мне все равно, я не хочу об этом думать, но никто не может говорить о чем-либо другом, даже Мина Карвер, чьи мысли, до тех пор пока не разразился уотергейтский скандал, были исключительно о тряпках.

Я только что выкинула Гейба Тетвейлера из нашего дома. Бог мой, трудно поверить, что я могла так ошибаться в человеке, особенно в мужчине. Это звучит страшно нелепо после Доминика Джованни, не так ли? Но он казался таким искренним и, как выяснилось, был очень богат. В таком случае его вряд ли интересовали мои деньги.

Неужели я так и останусь дурочкой до конца моей жизни, Рафаэлла?

Конечно же, ты не можешь ответить мне, моя дорогая. Ты никогда не прочтешь этих строк. Сейчас тебе десять лет, ты — худенький маленький ребенок, и такой умный, что это иногда пугает меня. Богу известно, что я отнюдь не интеллектуальный гигант, а у тебя такая светлая головка, как любит повторять твоя учительница мисс Кокс. Это от него; думаю, мне придется это признать. Мисс Кокс еще говорит, что у тебя хорошо подвешен язык, я тебе уже рассказывала об этом. Я попыталась объяснить ей, что твои афоризмы довольно необычны для десятилетней девочки. Доминик, когда хотел, тоже мог быть очень занятным. Но он обладал трезвым рассудком — ты бы, наверное, выразилась именно так — в отличие от тебя, прямолинейной, открытой, бесхитростной. И еще в нем была жестокость — теперь я это вспомнила.

Наверное, я просто забыла, как умен был Доминик.

Несколько недель назад он предстал перед комиссией сената в связи с расследованием организованного преступления. Расследование возглавлял сенатор Уилбер из штата Орегон. Он не слишком умен. Доминик сделал все, чтобы сенатор выглядел идиотом. Он казался таким спокойным и уравновешенным, но в глазах его я читала ярость. Ну вот, я опять пишу о Доминике! Но зачастую очень сложно бывает остановиться, потому что каждый раз, глядя на тебя, Рафаэлла, я вижу его бледно-голубые глаза. Я так рада, что твои волосы не темные, как у Доминика. Нет, от бабушки тебе достались прекрасные рыжеватые волосы, совсем не такие, как у него, но и не светлые, как у меня.

Я отвлеклась. А ведь я собиралась разобраться в своей глупости с Гейбом.

Он казался искренним. Был хорошим собеседником. Еще лучшим любовником. Ты ненавидела его. Я понимала это, но не хотела замечать твоей ненависти. И конечно же… ты была права.

Гейб не стремился завладеть моими деньгами, в этом я не ошиблась. Он желал заполучить тебя, и при мысли об этом мне хочется перерезать ему глотку. Я не понимаю, почему ты никогда ничего не говорила. Просто становилась угрюмой, когда он появлялся поблизости, и, разговаривая с ним, вела себя так грубо, что мне хотелось тебя ударить.

Но ты знала. Чувствовала, что он не прав. О, я так виновата, Рафаэлла. Пожалуйста, прости меня. Я никогда не забуду ту ночь, никогда, пока живу. Наверное, и ты тоже. Ты не плакала, ни в чем меня не упрекала. Интересно, удастся ли мне когда-нибудь правильно понять твое поведение. Этот ублюдок был там, в твоей спальне, он пытался ласкать тебя, а ты сопротивлялась ему, так тихо, не крича, не издавая ни звука, просто сопротивлялась этому ублюдку изо всех сил.

Теперь я понимаю, почему он не стал медлить. Гейбзнал, точнее, догадался, что я растерялась, и, думаю, он был настолько болен, что не мог заставить себя остановиться.

Теперь Гейб ушел. Я решила нанять частного детектива следить за ним, чтобы знать, куда он отправился. Я хочу уничтожить его. Наконец-то до меня дошло, что я очень, очень богата. За деньги можно купить многое, например, месть. Что ты думаешь на этот счет, Рафаэлла? Умести сладкий вкус. Как бы я была счастлива, если бы в свое время отомстила Доминику! Может быть, тогда рассеялись бы все мои сомнения. А теперь он так далеко, и мне до него не добраться. А возможно, он уже был далеко десять лет назад.

А знаешь, по телевизору он показался мне таким красивым, что я чуть не заплакала. Как тебе нравится твоя дурочка мать?

Гейб ушел, но я найду его и заставлю заплатить за то, что он пытался сделать с тобой. И со мной.

А Доминик? Я молю Бога, чтобы он горел в аду, но теперь, став циничной, начинаю сомневаться во многом — в возможности божественного вмешательства, например.

Надеюсь, ты сможешь пережить случившееся, Рафаэлла. Я пыталась говорить с тобой. Пожалуйста, не закрывайся от меня, не стоит держать все в себе.

Прошло уже больше десяти лет, а Доминик все еще не перестает преследовать меня. Да, в сущности, я не так много пишу о нем, ведь правда? Не больше, наверное, пятнадцати процентов всех записей? Правда, не больше. Ну ладно, может быть, сорок процентов. Что это? Одержимость?Нет. Это просто глубокая ненависть к человеку, в характере которого отсутствуют инстинкты нравственности. Он лишен сострадания, лишен отзывчивости, этот человек совершенно аморален.

Нет, пожалуй, моя ненависть к Доминику не может жить так долго. Ведь главной целью этого журнала было разнести его в пух и прах, а затем вычеркнуть из жизни. Я хотела очиститься от этого человека и не дать его призраку дотронуться до тебя. Бог мой, ведь Доминик даже не знает твоего имени, как не знает, кстати, и моего. Он даже не потрудился их выяснить.

Интересно, получил ли Доминик наконец драгоценного сына. Нет, шесть драгоценных сыновей. Боже, как же я глупа! Разглагольствую о том, что хочу нанять детектива следить за Гейбом, когда можно нанять детектива, который достал бы мне все сведения о Доминике Джованни!

Подожди. Что это? Болезнь? Навязчивая идея? Я должна подумать над этим и, глядя правде в глаза, разобраться в своих мотивах. Что может дать мне эта информация? Доминик ведь не кто иной, как человек, предавший меня, укравший мою невинность, и — кажется, это звучит немного цинично — человек, который заставил меня почувствовать себя дерьмом. Во мне до сих пор живет мучительная боль.

И вот теперь еще одно предательство. Один из этих мужчин вообще не хотел твоего существования, другой приставал к тебе, ребенку. Дважды я подводила тебя, Рафаэлла. Обещаю, больше такого не повторится.

«Мосты»

Лонг-Айленд, штат Нью-Йорк

Февраль, 1990 год

Рафаэлла захлопнула дневник, не спеша закрыла застежку. Обложка была из тончайшей испанской красной кожи, с замысловатым тиснением и с не менее хитрым замком.

И Рафаэлла вскрыла замок. Это была уже вторая тетрадь, на которой она вскрывала замок. Рафаэлла на мгновение закрыла глаза и откинулась, на спинку стула, стоявшего у письменного стола в комнате матери. Наверное, сидя именно на этом стуле, Маргарет писала свои дневники с тех пор, как около одиннадцати лет назад вышла замуж за Чарльза Уинстона Ратледжа Третьего.

Рафаэлла вошла в спальню матери несколько часов назад — ей понадобилась бумага, и она стала перерывать ящики стола. Бумагу она нашла, но во время поисков наткнулась на маленькую защелку, за которой, если правильно ее повернуть, открывались два потайных ящика. В этих ящиках Рафаэлла и обнаружила дневники. Она никогда не подозревала об их существовании. После недолгих колебаний она начала читать.

Рафаэлле вспомнился телефонный звонок, разбудивший ее посреди ночи. Голос отчима, Чарльза, звучал спокойно и уравновешенно, но за этим спокойствием чувствовались страх и волнение.

— В машину твоей матери врезался пьяный водитель, Рафаэлла. Ты должна приехать немедленно Доктора не знают… Она в коме. Они не знают…

Голос его задрожал, и Рафаэлла уставилась на трубку.

— Нет, — прошептала она.

Чарльз сделал глубокий вдох, и самообладание вновь вернулось к нему.

— Приезжай прямо сейчас, моя дорогая. Ларкин встретит тебя в аэропорту Кеннеди. Постарайся успеть на семичасовой утренний рейс, ладно?

— Она жива?

— Да, жива. Она в коме.

Через два дня ее мать все еще была в коме. Маргарет выглядела умиротворенной, лицо ее отнюдь не постарело и даже, как ни странно, казалось моложе. Прекрасные белокурые волосы были аккуратно собраны — две заколки придерживали их за ушами. И еще эти чертовы провода, тянувшиеся из ее рук.

Такая тихая… Это ее мать лежит здесь, такая необычайно тихая.

— Рафаэлла!

Бенджамин, сводный брат, позвал ее из коридора.

— Сейчас иду! — крикнула она в ответ. Рафаэлла неохотно встала, аккуратно положила дневник обратно в ящик стола и пошла присоединиться к семейному ужину.

Глава 4

Клиника «Сосновая гора»

Лонг-Айленд, штат Нью-Йорк

Февраль, 1990 год

Рафаэлла сидела по одну сторону постели матери, Чарльз — по другую. Она смотрела на мать, но мысли ее все время возвращались к газетным вырезкам, разложенным аккуратными стопками в одном из потайных ящичков. Так много фотографий, есть потемневшие от времени, а есть и довольно четкие. И Рафаэлла никак не могла остановиться и без конца повторяла себе, что имя ее настоящего отца — Доминик Джованни и что он — жулик.

Ее мать лежала в отдельной палате в восточном крыле частной клиники «Сосновая гора». Обстановка напомнила Рафаэлле номер в «Плазе», где она останавливалась однажды, — те же приглушенные тона и выглядит так же дорого. Если бы не кровать с регулируемым положением спинки, не тоненькие трубочки в носу матери и не провода, воткнутые в ее руки, можно было бы подумать, что она спит. Они сидели здесь уже с полчаса, не произнося ни слова.

Отчим Рафаэллы, Чарльз Уинстон Ратледж Третий, являлся образцом консервативного американца: деньги, нажитые многими поколениями, подготовительная школа в Бэйнбридже, затем Йельский университет — состоятельный предприниматель, предоставленный самому себе. Странно, но глаза Чарльза были такие же бледно-голубые, как у нее. Это пришло Рафаэлле в голову только сейчас — ведь глаза ее настоящего отца были того же цвета. Миссис Макгилл ошибалась, называя Доминика Джованни чистокровным итальянцем. Родиной этих голубых глаз, безусловно, была Ирландия.

Между двумя мужчинами, помимо цвета глаз, существовало еще одно сходство. Доминик Джованни и Чарльз Ратледж были приблизительно одного возраста. Доминик был всего на год старше.

— Ты все время молчишь, Рафаэлла.

Она чуть не подпрыгнула на месте от неожиданности, услышав голос Чарльза. Он говорил очень тихо, почти шепотом: не хотел потревожить ее мать, что было абсурдно, поскольку та была в глубокой коме.

Я только что думала об отце, он у меня преступник. У Рафаэллы не было намерения рассказывать Чарльзу о своем открытии. Это будет неоправданно жестоко. Он любил Маргарет, и, рассказав ему о дневниках матери и о ее бесконечной одержимости Домиником Джованни, Рафаэлла причинила бы ему несказанную боль. Нет, она ничего не скажет Чарльзу.

— Просто я думала о разных вещах. Я боюсь, Чарльз. Чарльз просто кивнул. Он понимал, и понимал слишком хорошо.

— Я разговаривал с Элом Холбином. Он позвонил вчера, чтобы узнать, как дела у тебя и у Маргарет. Рассказал мне, как ты распутала дело Пито в Бостоне. Эл сказал, что все произошло в порядке вещей — ты действовала по-умному и была цепкой, как питбуль. Но один полицейский, его имя Мастерсон, пытается доказать, что это целиком его заслуга. Правда, у него, по словам Эла, не очень хорошо получается, и это тоже в порядке вещей.

— Вообще-то говоря, заслуга целиком и полностью принадлежит маленькой старушке итальянке по имени миссис Роселли.

Чарльз вскинул красиво очерченную бровь.

— Расскажи мне об этом. Рафаэлла улыбнулась.

— Эл позвал меня к себе и поручил заняться этим делом. Я не хотела. Пресса делала из происшедшего сенсацию, и от этого все выглядело особенно ужасно. И по сути дела, это никого уже не волновало, потому что сумасшедший, совершивший это преступление — Фредди Пито, сразу же во всем признался. Просто средства массовой информации получили еще одну возможность вспомнить дело Лиззи Борден. Но ты же знаешь Эла: он добился того, чтобы я пошла туда, и так меня разозлил, что я чуть не набросилась на него с кулаками. Эл ничего не сказал мне об анонимном звонке, а звонили ему точно. Это и была миссис Роселли. Когда я позже спросила ее, почему она не рассказала в полиции то, что рассказала Элу, она ответила, что у сопливого юнца, присланного полицией, абсолютно отсутствовали хорошие манеры и он обращался с ней, как будто она просто старая болтливая карга. Почему миссис Роселли должна была рассказывать о чем-либо сопливому невоспитанному юнцу, который обращался с ней, как с сумасшедшей ведьмой? Я не смогла на это вразумительно ответить.

Потом я спросила у нее, почему она рассказала Элу. По ее словам, он лет десять назад написал ряд статей об итальянцах в Бостоне, где упомянул ее мужа по имени и отметил, каким хорошим человеком он был. Гвидо Роселли работал пожарником и погиб во время сильнейшего пожара в Саус-Энде. Миссис Роселли даже зачитала мне пожелтевшую вырезку из газеты.

Еще она мне сказала, что вообще-то Фредди не особенно ей нравился. Он казался миссис Роселли странным. А беспокоилась она из-за малыша, Джо.

— И все же она сняла подозрения с Фредди и сообщила всем, что виновен мальчик. Интересно.

Рафаэлла кивнула.

— Как ты считаешь, почему Фредди Пито открылся тебе? Он что, пошел по стопам миссис Роселли?

Рафаэлла хитро улыбнулась:

— Когда я спрашивала Фредди, почему он не рассказа! полиции правду о случившемся, он все время повторял, что они называли его паршивым вруном — извини за выражение, Чарльз, — и приказывали ему заткнуться. Я же слушала его и воздерживалась от комментариев, пока не поняла, что он говорит неправду; и тут я не слезла с него до тех пор, пока мы оба не охрипли. — Она возвела глаза к потолку. — Благодарю тебя, Господи, за миссис Роселли.

— А что будет с малышом, Рафаэлла?

— Надеюсь, он попал в приличный приемный дом и ему нашли хорошего психиатра.

— А Фредди?

— Я говорила с Элом. Он пообещал найти Фредди работу в газете. С ним всё будет в порядке. Фредди один из потерпевших, но все-таки он остался в живых.

Чарльз замолчал. Рафаэлла наблюдала, как осторожно он взял руку матери и поцеловал пальцы. В этот момент Рафаэлла мечтала о том, чтобы Чарльз, добрый, красивый Чарльз, оказался ее отцом. Но он не был ее отцом. Не был ее отцом и человек по имени Ричард Дорсетт, герой Вьетнама, почтенный человек — так рассказывала о нем мать. Убит во Вьетнаме, Рафаэлла, очень смелый и очень хороший человек. Сплошная ложь. Рафаэлла давным-давно должна была понять, что это ложь, — ведь она носила не его имя. Рафаэлла носила имя матери. Она вспомнила, как мать объясняла ей, в чем причина, — и поскольку ей было все равно, поскольку этот загадочный человек никогда не был для нее настоящим, Рафаэлла не придавала этим объяснениям особого значения.

Интересно, а существовал ли вообще человек по имени Ричард Дорсетт? Если да, то он наверняка был бы лучшим отцом, чем ее настоящий папаша.

Ее отец был преступником. Шесть с половиной дневников охватывают четверть века. Рафаэлла посмотрела, когда была сделана последняя запись. С ноября ее мать не написала ни строчки. Может ли Чарльз знать об этих дневниках? О Доминике Джованни? Она покачала головой. Нет, Маргарет защитила бы его от этого, именно так поступила бы и Рафаэлла.

Она уже дошла до середины четвертого дневника, и ей не терпелось вернуться к ним. Рафаэлла взглянула на бриллиант в пять каратов, сверкающий на левой руке матери, — подарок человека, который любил эту женщину больше, чем самого себя, больше, чем собственную жизнь. Ей так хотелось поговорить с ним, поделиться с ним всеми своими страхами, задать все свои вопросы. Но она не должна этого делать.

Доминик Джованни был тайным покаянием матери, демоном, которого она изгоняла снова и снова или пыталась изгнать. Рафаэлла надеялась, что дневники помогали ей в этой борьбе. Она знала, что мать никогда бы не показала ей своих записей.

Из четвертого дневника Рафаэлла узнала, что Маргарет отомстила Гейбу Тетвейлеру. Она добралась до него, и это прекрасно. Это стоило матери около десяти тысяч долларов, но старина Гейб теперь томился в застенках луизианской тюрьмы за попытку изнасилования малолетних.

Рафаэлла произнесла:

— Ты очень хороший человек, Чарльз. Я так хотела бы, чтобы ты был моим отцом.

— Я тоже так думаю, моя дорогая.

Рафаэлла взяла мать за другую руку. Рука была холодной и безжизненной.

— Я не хочу, чтобы она умерла. Чарльз молчал.

— Она не умрет, ведь правда?

— Не знаю, Рафаэлла. По-твоему, будет лучше, если она проведет следующие двадцать лет, подключенная к этому холодному оборудованию, как растение? Мертвая, но живая благодаря всем этим машинам?

Рафаэлла положила руку матери на постель и встала.

— Кто совершил наезд?

— Никто не знает. Есть описание машины — темный седан, с четырьмя дверцами, вот и все. Кто был за рулем — мужчина или женщина, — неизвестно, парень, который стал свидетелем аварии, не может сказать наверняка. Кто бы ни был этот водитель — он был пьян, так сказали полицейские, и машина виляла вдоль дороги.

— Значит, этот пьяный врезался в нее, догадался, что дела плохи, и слинял?

— Так говорят полицейские. Они объявили розыск, но… — Чарльз пожал плечами.

— Да, я знаю, что ты имеешь в виду. Пойду погуляю. Скоро вернусь.

Чарльз внимательно посмотрел на нее.

— Не запирай все чувства внутри, Рафаэлла. Тебе не надо копить в себе эту боль. Я здесь, ты же знаешь, и я люблю тебя.

Рафаэлла только кивнула в ответ. Она вышла из комнаты, очень тихо закрыв за собой дверь.

Остров Джованни

Февраль, 1990 год

Маркус чувствовал боль, и еще он был озадачен случившимся. Почему Ван Вессел и Корбо отравились? И почему именно сейчас? Если они планировали это сделать, то почему не отравились сразу же? И почему не пришел Доминик, чтобы объяснить ему, что произошло?

Доминик ничего не сказал ему во время своего визита. Как, впрочем, и Меркел. В день гибели голландцев, после полудня, Маркус лежал в одиночестве, помирая от скуки; плечо немного болело, и он чувствовал себя одуревшим после длительного воздействия димедрола. Маркус не стал открывать глаза, услышав, как дверь тихонько отворилась. Наверное, Меркел пришел показать ему свежий номер журнала моды для мужчин, чтобы продемонстрировать дорогой костюм, который он хочет купить. Меркел уже показывал Маркусу с полдюжины подобных картинок, твердя при этом, что Маркус задолжал ему, потому что запачкал кровью весь его костюм. Все костюмы были белого цвета и походили на те, которые уже имелись у Меркела. Один раз Маркус предложил ему двубортный костюм от Армани: тогда он испугался, что Меркел вот-вот лишится чувств.

— Привет, малыш.

Маркус чуть было не застонал, но сразу же решил притвориться спящим.

— Все по-старому, — услышал Маркус ее слова, обращенные скорее к самой себе, чем к нему. Он почувствовал, как кровать прогнулась, когда она села рядом. Затем рука ее скользнула под простыню и погладила его.

«Мне не нужно этого, я не хочу!» — подумал про себя Маркус.

— Паула, ради Бога, прекрати! Я больной человек, а ты — замужняя женщина!

— Делорио все еще в Майами, и я решила поднять тебе настроение. Представь, что я твоя личная медсестра. Ты мне нравишься, Маркус, хотя иногда обращаешься со мной как последний негодяй. Но потом я начинаю думать, сколько женщин занимались с тобой любовью, и во мне загорается огонь. — Сейчас же ее ладонь легла на его ягодицы, и Маркус сразу плотно сдвинул ноги. Это не помогло: длинные пальцы скользнули между ног Маркуса и дотронулись до мошонки.

— Паула, прекрати! — Он приподнялся, пытаясь перевернуться, но боль помешала ему. Маркус задохнулся и снова замер.

— Лежи, малыш, ты просто лежи. Паула сделает тебе хорошо.

— Убирайся, — потребовал Маркус, но голос его прозвучал тихо и невнятно, и, что невероятно, он был тверд, как камень.

Потом Паула помогла ему лечь на бок, чего он никак не ожидал, поскольку для этого ей потребовалось отнять от него руки. Но только на секунду.

Затем Паула спустила простыню, и теперь он лежал голый, возбужденный, а она смотрела на него, улыбаясь, и прижимала его к своему телу.

— Очень впечатляет. И давно это, Маркус? Мне правится, когда мужчина восхищается мной. Давай посмотрим, как далеко может зайти это восхищение?

— Пожалуйста, — взмолился он, мечтая найти в себе силы, чтобы прогнать ее.

И Маркус мог найти в себе силы, но предпочел солгать самому себе и не воспользоваться ими. Он попытался перевернуться обратно на живот, но сидевшая рядом Паула придвинулась ближе, не давая ему шевельнуться. Он застонал, когда пальцы Паулы обвили его член. Она нашла свой ритм и стала говорить с ним, все больше возбуждая в нем желание, и это злило Маркуса. Дыхание его становилось все тяжелее, он начал дрожать. Паула отпустила его, и Маркус почувствовал, как ее теплые губы оказались …ем близко над ним. Тогда он попытался проникнуть в рот Паулы, и она приняла его. Боже, она была очень хороша, не давая ему ни минуты передохнуть: его член двигался между ее губ, и Паула снова взяла его в руку, когда Маркус уже был на пределе. Через мгновение он увидел у нее между пальцев свою сперму, белую и вязкую. Маркус так глубоко вдыхал воздух, что даже захлебнулся, и боль в плече на время отступила. Паула стояла на коленях возле кровати, и пряди ее белокурых волос прилипли к влажной от испарины коже Маркуса. Она взглянула на него.

— Это было чудесно… для тебя, Маркус. Следующий раз моя очередь, договорились? Я слышу чьи-то шаги. Наверное, это Меркел. Ты просто поправь простынку, и он не догадается, что ты тут натворил.

Паула хихикнула, поспешно вытирая руку о простыню.

Маркус еще слышал, как она что-то сказала Меркелу в коридоре.

Натянув простыню до носа, Маркус лежал, чувствуя себя изнасилованным. Он был вне себя от ярости и в то же время ощущал легкость. Заниматься мастурбацией с Паулой, Боже ты мой. Она была хороша, но это повергало Маркуса в еще большую ярость.

Он приоткрыл один глаз и увидел, что Меркел разглядывает его.

— Кажется, здесь занимались любовью. Маркус снова закрыл глаза.

— Сегодня вечером возвращается Делорио. Тогда она станет безопасной для тебя. Думаю, надо побрызгать здесь хвойным освежителем воздуха.

Тут Меркел снова зашелся от хохота. Еще один неожиданный взрыв смеха, и опять причиной его оказался Маркус.

— Пойди сам побрызгайся.

— Хочешь, принесу салфетку, приятель?

— Я не желаю больше слушать твое лошадиное ржание, ты, тупой неандерталец. Да, дай мне салфетку.

— Это задевает мои чувства, Маркус, ведь ты же хотел этого. Думаешь, я не знаю, что ты пытался рассмешить меня в течение стольких месяцев, что я даже не берусь сосчитать. А теперь, когда тебе это удалось, ты разозлился. Странный ты какой-то.

Маркус отнюдь не был странным, просто его охватило отчаяние. Ему необходимо было отсюда выбраться. Паула и ее заигрывания способны положить конец всему. Его могут убить. Надо уходить отсюда, возвращаться на курорт. Он решил сделать это той же ночью, но добрался только до библиотеки и зала переговоров Доминика, расположенных внизу.

Маркус осилил этот путь, тяжело дыша, кожа его покрылась испариной от напряжения, но настрой был решительным. Доминик так ни черта ему и не рассказал. Необходимо выяснить, что произошло. Вспотевшей ладонью он взялся за ручку двери и замер. До его слуха донеслись громкие слова Делорио:

— Жаль, что ирландский мешок с дерьмом не подох. И голос Доминика, негромкий и спокойный:

— Маркус спас мне жизнь. Кстати, в тебе тоже есть немного ирландской крови.

— У Маркуса были на то свои причины, это точно. Так или иначе, чего ты хочешь? Ты обращаешься с ним так, как будто он тебе важнее собственного сына. Боже, если бы мне посчастливилось стрелять в него, он оказался бы в аду, не успев коснуться земли!

Маркус отпрянул от двери. Он и не подозревал, что Делорио так ненавидит его. Интересно, может ли Делорио помешать ему, создать настоящую проблему, о которой стоит волноваться. Бог видит, что у него и так хватает забот, и вот теперь это гневное признание двадцатипятилетнего человека, чья новоиспеченная жена всего каких-то четыре часа назад предоставляла свой рот в распоряжение Маркуса.

Он поплелся наверх. Плечо его болело, голова кружилась.

Ему так ничего и не удалось разузнать о голландцах. Надо было выбираться отсюда.

Редакционная комната «Бостон трибюн»

Бостон, Массачусетс

1 марта 1990 года

Днем спустя телефон звонил не переставая. Рафаэлла наконец сняла трубку и зажала ее между ухом и плечом, не отрываясь от статей о контрабанде оружием, найденных ею в библиотеке «Трибюн». Не так много, но это было только начало.

— Рафаэлла Холланд слушает.

— Привет. Это Логан.

— Аэропорт?

Это была их старая шутка, уже не смешная, но все же она произнесла ее чисто машинально.

— Да. Первый класс. Где ты пропадала? Что-нибудь случилось?

Рафаэлла растерянно заморгала. Она совсем забыла про Логана Мэнсфилда, помощника окружного прокурора.

— Моя мать попала в аварию. Я летала к ней в прошлую пятницу.

— О! Как она?

— Очень плохо. — Голос ее задрожал. — В коме.

— Извини, Рафаэлла. Я хотел бы увидеться с тобой сегодня вечером. Прошло уже около двух недель. Мне надо поговорить с тобой.

Завтра она уезжает. Рафаэлла закусила нижнюю губу, разглядывая статью о скандале в Швеции — она держала ее в руках. Концерн «Бофорз» нелегально продавал оружие Ирану и Ираку. Не слишком-то хорошо для промышленности нобелевских лауреатов, подумала Рафаэлла.

Логан издал нетерпеливый звук, и она поспешно проговорила:

— Разумеется, Логан. Приходи ко мне часов в восемь. Мне надо разморозить холодильник. Можешь мне помочь.

Он согласился и повесил трубку.

«Мне не надо было приглашать его», — подумала Рафаэлла, затем покачала головой. Она и Логан Мэнсфилд были вместе уже около трех лет. Иногда любовники, иногда друзья, иногда противники, но ни один из них не желал брать на себя никаких обязательств. Прекрасный вариант для обоих.

Рафаэлла прочитала статью об «Ирангейте» в Италии, о принадлежащем концерну «Борлетти» северо-итальянском производителе оружия, который осуществлял нелегальный ввоз мин и другого оружия в Иран. Боже, это было так сложно, все эти махинации, которые они совершали, чтобы в обход таможни доставить оружие из пункта А в пункт Б. Она прочитала о сертификатах конечного получателя — все они были фальшивые; о различных методах контрабанды — мины, оружие и все такое прочее складывалось в ящики с надписью «Медицинское оборудование» или «Сельскохозяйственное оборудование». Список был бесконечным. Этой преступной изобретательности могли препятствовать только американские таможенные службы.

Помимо «Борлетти», Рафаэлла прочла о человеке по имени Каммингз, который заявил, что готов торговать со всеми, кроме Каддафи, если на то есть санкция правительства. Она нашла материалы о Кокине и его империи оружия в Лос-Анджелесе; о Соханиляне, который открыл филиалы в Майами, Бейруте и Мадриде. Кто-то сотрудничал с ЦРУ, кто-то нет. Многие заявляли, что если уж они не честны, то и небо не голубое. Если это правда, подумала Рафаэлла, то почему длилась так долго война между Ираном и Ираком? А война в Анголе?

Упоминались и другие имена, и среди них Рафаэлла в конце концов нашла имя, которое искала — Доминик Джованни. Теперь она стала читать внимательно. «…Немного известно о Джованни, гражданине Соединенных Штатов. Он защищен сетью посредников и дорожит своей анонимностью. Ходят слухи, что по могуществу и сферам влияния на мировом рынке вооружений он превосходит Роберта Сарема и Родерика Оливера. Джованни осуществляет руководство исключительно из своей резиденции, находящейся на принадлежащем ему острове в Карибском море…»

— Ты еще не передумала ехать, Рафаэлла? Она взглянула на Эла Холбина.

— Мне нужен отпуск, я тебе уже говорила. Чарльз согласен, чтобы я поехала. Я буду звонить ему каждый день и проверять, как дела у мамы.

Ей было неприятно лгать Элу так же, как было больно говорить неправду и Чарльзу.

— Если это всего лишь отпуск, — проговорил Эл, подвигаясь ближе, чтобы Джин Мэллори не мог видеть ее. — Не обращай внимания на этого влюбленного, — добавил он, — он просто ревнует.

— Не буду. Иногда лишние двадцать футов оказываются очень кстати, босс.

— Тебе так кажется, детка. Куда ты едешь, Рафаэлла? И зачем? С тем же успехом ты могла бы сказать мне правду. Я всегда могу распознать, когда ты мне врешь.

Эл редко называл ее полным именем. Это навело Рафаэллу на размышления. Неужели он разговаривал с отчимом? Хотя какая разница. Сейчас Чарльз не особенно проницателен, все его мысли сосредоточены на матери, и он не догадывается, что задумала его приемная дочь. Рафаэлла действовала крайне осторожно.

— Отпуск, давно просроченный отдых. В Карибском море. На две недели. Ты что, ревнуешь? И я не лгу.

Эл не ответил, а только пристально взглянул на нее. Взгляд его упал на кипу газетных статей у нее на столе.

— Пришлешь открытку?

— Можешь не сомневаться. Попробую раздобыть что-нибудь из серии «Все мужики — свиньи», лично для тебя.

— Состояние твоей матери не изменилось? Рафаэлла кивнула, комок застрял у нее в горле. Сейчас все ее отчаянные махинации с Фредди Пито казались такими обыденными по сравнению с тем, что она задумала совершить.

Эл потрепал Рафаэллу по плечу:

— Ты свободна. Я заполучил Ларри Биффорда — он возьмет на себя твои задания, пока ты не вернешься.

Рафаэлла почувствовала приступ паранойи и одновременно страшную неуверенность в себе.

— Очень хороший репортер, — только и смогла произнести она.

— Ага, лучший, — бодро согласился Эл. — Можешь не торопиться, детка.

Рафаэлла наблюдала, как Эл удаляется прочь — изящный, несмотря на тучность, — и фланирует между тесно составленными столами, направляясь к своему кабинету. Казалось, он забыл про шум в редакционной комнате и даже не обратил внимания на двух молодых редакторов спортивной полосы, которые бросили футбольный мяч редактору полосы развлечений. Мяч просвистел всего в нескольких сантиметрах от уха Эла.

— Ты слишком умен, Эл, — проговорила Рафаэлла вполголоса. Ей удалось выбраться из офиса «Трибюн», избежав долгого разговора с Джином. Он сдержанно произнес «до свидания», она же с легкостью бросила ему «до встречи».

Брэммертон, Массачусетс

1 марта 1990 года

Логан пересек гостиную и проследовал за Рафаэллой на кухню. Помощи он не предложил, а просто стал наблюдать за ней, играя с открывалкой.

— Ладно, Логан, что случилось? — спросила она наконец, кладя на стол подставку и поднимая глаза от разогретого горшочка с тунцом. — Ты ведешь себя странно. Я устала, в не слишком хорошем настроении и волнуюсь из-за мамы. Теперь твоя очередь.

Он задумался. «Логан — вот еще один типичный американец на все двести процентов», — пришла к заключению Рафаэлла, изучая его. Светловолосый, голубоглазый, долговязый, сносный любовник, неплохое чувство юмора, и вот сейчас… сейчас у нее было только одно желание — чтобы он немедленно рассказал ей, что его беспокоит. Рафаэлла устала, волнения из-за матери приводили ее в отчаяние, и она страшно боялась того, через что ей предстояло пройти.

— Пито, — промолвил Логан, как будто этим все было сказано.

Рафаэлла выложила рыбу на картонные тарелочки. Надо есть побыстрее, а не то они промокнут насквозь. Она поставила на стол бутылку белого вина и вынула несколько вчерашних бубликов.

— Садись и ешь, пока не остыло. Они сели и принялись ужинать.

— Пито, — снова произнес Логан, съев два кусочка рыбы.

— И что дальше? О ком ты? Фредди или Джо?

— Они. Они оба.

Логан положил в рот еще один кусок. Рафаэлла посмотрела на него.

— Ты так поцеловал меня при встрече, как будто хотел откусить мне язык. В чем дело, Логан? Это из-за того, что я уезжаю?

На лице Логана изобразилось удивление, и Рафаэлла поняла, что он и не помнил о ее отъезде.

— Куда ты едешь?

— Далеко. Мне нужно отдохнуть. — Последний отпуск они провели вместе, отправившись в Афины, а оттуда — в Сантарини.

— Понимаю, — проговорил Логан. — Ладно, Рафаэлла, то, что ты совершила, было ужасно. И так непрофессионально. И несправедливо по отношению ко всем. Надеюсь, ты никогда больше не сделаешь ничего подобного.

— Не сделаю чего? О чем ты болтаешь?

— Пито. Ты обошла полицию, ничего не сказала мне и никому из офиса окружного прокурора. Ничего. Ты вела себя безответственно, непрофессионально. Как тот маленький космический сыщик из мультфильма. Все были очень недовольны. Ты поставила под угрозу судебное дело окружного прокурора, могла разрушить защиту Пито, заранее создавая предубеждения у возможных присяжных. Ты могла все уничтожить.

— Понимаю, — проговорила Рафаэлла, и она на самом деле понимала. Она улыбнулась Логану: — Теперь я, правда, понимаю, Логан. Прости меня. Теперь для меня стало совершенно ясно, что полиция не была до конца удовлетворена ходом расследования. Они просто взяли передышку после того, как добились признания Фредди. И разумеется, с ног сбились в поисках Джо Пито. Представляешь, вся их рабочая сила была задействована в этом деле. Если брать офис окружного прокурора, то здесь никто особенно не стремился запихнуть Фредди в больницу штата на три пожизненных срока. И никто особенно не был удовлетворен тем, что резня казалась запланированной, и…

— Хватит сарказма, Рафаэлла. Тебе очень хорошо известно, что ты поступила глупо и неправильно, желая оказаться в центре внимания. Знаешь, ведь кое-какая имеющаяся у тебя информация могла быть мне полезна. Позвонила бы мне, рассказала, чем занимаешься, что выяснила. Я бы обо всем позаботился. Все были бы защищены и…

Рафаэлла встала из-за стола и очень медленно произнесла:

— Ты и я, Логан, знаем друг друга почти три года. Большую часть времени нам было хорошо вместе, и каждый уважал карьеру другого. По крайней мере я всегда так считала. А сейчас я хочу принять душ.

Логан уже открыл рот, чтобы возразить ей, но Рафаэлла, подняв руку, опередила его:

— Полиция выронила мяч, а офис окружного прокурора вообще не потрудился его поймать. Средства массовой информации горели желанием заполучить кровавый сюжет для своих жалких последних известий. Но, по сути дела, все на это плевать хотели. Никого не волновало, что несчастный Фредди Пито станет жертвой несправедливости. Всем было наплевать, объявится ли вообще этот одиннадцатилетний парнишка или нет. Всем. Ты кретин, Логан, и лицемер и завидуешь мне, потому что не ты, а я сделала то, что требовалось. Убирайся из моей квартиры и из моей жизни.

— Ты нашла другого парня и он тебе нравится больше?

«Мужское самолюбие», — подумала Рафаэлла, поражаясь его логике. Он ведь не слушал ее, точнее, не услышал ни слова из того, что она сказала. Решил, что все дело в другом мужчине. Пусть так и будет.

— Нет, но не думаю, что мои поиски слишком затянутся. Как насчет этого: «Отдых на Карибском море — ПОИСК ХОРОШЕГО КАВАЛЕРА»?

Логан увидел, что Рафаэлла улыбается, и решил, что лучше сразу уйти, иначе ему придется наговорить таких вещей, после которых она будет потеряна для него безвозвратно. Он не хотел делать ее своим врагом. Это не могло пойти на пользу человеку, метящему на должность окружного прокурора Бостона.

— Сука, — бросил Логан, швырнул салфетку на пол, сорвал куртку со спинки стула и ушел, хлопнув дверью.

— Кажется, — произнесла Рафаэлла, обводя взором разгром на кухне, — я только что отсекла мои последние связи.

На следующий день в восемь часов утра она вылетела в Майами.

Рафаэлла очень волновалась. И все время чувствовала страх.

Снова и снова она ловила себя на мысли, что не в состоянии понять, как может человек, любой человек, даже не потрудиться выяснить имя собственного ребенка. Ему было абсолютно безразлично, и он так и не узнал, что его имя, Доминик Джованни, не было внесено в графу «отец» в ее свидетельстве о рождении. И его также не беспокоило, что Маргарет, общаясь с ним, так и не открыла ему своего настоящего имени.

Ладно, это только облегчало ее задачу. Ложь всегда давалась ей непросто. По крайней мере она может спокойно использовать свое имя.

Любопытство, связанное с отцом, начинало все больше затягивать Рафаэллу, и это раздражало ее, потому что она не желала разбавлять ненависть к нему другими чувствами; Рафаэлла не хотела распылять свое внимание, ей необходимо было сохранять равновесие. Отец не заслуживал ее уважения, не заслуживал вообще никаких чувств с ее стороны, но Рафаэлле просто необходимо увидеться с ним, как следует разглядеть, изучить его. Увидеть в Доминике свое отражение? Убедиться самой, правда ли он продажен до мозга костей или в нем осталась хоть крупица хорошего? Ей надо это выяснить.

Глава 5

Остров Джованни

Март, 1990 год

Маркус тренировался без передышки, пока Мелисса Кей Роанок, по прозвищу Оторва, помощница заведующего тренажерным залом, не схватила его за руку и не приказала:

— Довольно, супермен.

Он взглянул на ее детское лицо, обрамленное облаком розовых кудряшек, и болезненно улыбнулся. Оторве было всего двадцать три года — высокая, хорошо сложенная девица с пышной грудью, а также с черным поясом по карате.

— Мне надо добиться, чтобы плечо снова вращалось легко, Оторва. Когда ты успела сделать эту желтую прядь? — Маркус разглядывал полоску шириной в сантиметр, тянувшуюся от правого глаза и доходившую до последних кудряшек на шее.

— Тебе не следует тренироваться еще с неделю. Отдыхай. Так сказал доктор Хэймс. Он предупреждал, что ты скорее всего станешь хорохориться. А что произошло? Тебе воткнули нож в спину? Я попросила Сисси добавить желтую прядь. Она сказала, что это будет некрасиво.

— Это и правда некрасиво. Так что сказал тебе Хэймс?

Оторва пожала плечами, стрельнув глазами в сторону богатого тридцатилетнего банкира из Чикаго, который растянулся на спине и делал упражнения на пресс. Он был в неплохой форме.

— Сказал, что ты поранился, работая с какими-то аппаратами на территории резиденции мистера Джованни, и попытаешься добить себя, стремясь как можно скорее вернуться в прежнюю форму. Так что прекрати это. А я пойду лучше поухаживаю за мистером Скэнленом. Он не настолько великолепен, как ты, босс, но мне подойдет. Как ты думаешь, у него все вращается легко?

— Все, что тебе нужно, — заверил ее Маркус и проводил взглядом удалявшуюся Оторву: гладкое тело, обтянутое черным трико, стройные ноги в ярко-малиновых гетрах и такая аппетитная попка, что даже Маркус время от времени чувствовал искушение. У банкира не было ни одного шанса, несмотря даже на желтую прядь, если только он не был женат. А скорее всего он не был, иначе Оторва не стала бы высказывать свои намерения так явно. Парня ждал прекрасный отдых. Поскольку Оторва не любит играть, молодой банкир неплохо сэкономит, не вылезая из постели и держась подальше от казино.

Маркус вздохнул и медленно подвигал плечом. Немного лучше, но Оторва права, сегодня он перетрудился. Маркус принял душ и переоделся в одежду управляющего: белые брюки и светлую рубашку от Армани; ее покрой подчеркивал телосложение Маркуса, а расстегнутый ворот открывал покрытую темными волосами грудь. Два с половиной года назад Доминик приказал ему выглядеть дорого, вести себя любезно и быть исполнительным.

— Ты должен выглядеть так, чтобы каждая женщина мечтала о тебе в своих тайных фантазиях, быть запанибрата с мужчинами и управлять курортом и казино, как будто это единственное место на всей планете, где райское наслаждение уживается с адскими страстями. Тогда пять процентов будут у тебя в кармане.

Так и было на самом деле.

Маркус покинул тренажерный зал через заднюю дверь, шагнув в буйные заросли гибискуса, цветущих тропических кустарников и орхидей, в изобилии растущих по обеим сторонам дорожки. Разнообразные сладкие запахи витали в тяжелом воздухе. Хотя каждую чертову травинку, произрастающую на территории курорта, подстригали по расписанию — оно претворялось в жизнь четырьмя десятками садовников, — все равно создавалось впечатление, что потеряй ты бдительность, и какая-нибудь толстая зеленая ветка обязательно хлестнет тебя по лицу.

Маркус устал. С момента его возвращения из резиденции Доминика прошло всего три дня; за время его отсутствия скопилась куча дел, у всех были проблемы, его секретарша Келли сидела надутая по причине, которую он так и не смог разгадать, а миссис Мэйнард из Атланты, штат Джорджия, должна была вот-вот прилететь на своей «сессне» и просила Маркуса лично поприветствовать ее. Миссис Сесили Мэйнард уже пыталась забраться к нему в штаны во время своего последнего приезда полгода назад. Маркус искренне молился, чтобы это больше не повторилось. Он подумал о Хэнке, охраннике из казино. Хэнк только обрадуется возможности срубить пару лишних сотен.

Маркус согласился управлять курортом Порто-Бьянко исключительно для того, чтобы быть поближе к Доминику, стать частью его организации. На это ушло почти два с половиной года жизни. Как близко к Доминику находится он сейчас? Маркус знал, что среди мировых торговцев оружием Доминик считается одним из самых могущественных. Знали об этом и таможенные службы США. Пока еще он не нашел достаточно веских доказательств, чтобы убедить Верховный суд в его виновности, но их не нашли и агенты американских таможенных служб. Несколько раз Маркус был совсем близок к тому, чтобы припереть Джованни к стенке, а таможенные службы ни разу. И вот теперь он спас ему жизнь. Маркус сделал это намеренно, понимая, что цель сделки, заключенной им с Харли и федералами, состояла в сборе информации о Джованни, в поиске неопровержимых доказательств, с помощью которых они собирались упрятать этого человека за решетку до конца его подлой жизни. Федералы хотели видеть Джованни в тюрьме, а не застреленным рукой неизвестного убийцы. Маркусу хотелось, чтобы справедливость восторжествовала. Весь ужас заключался в том, что если погибнет Доминик, то организация выживет и у руля встанет Делорио. Во всяком случае, такой исход казался самым возможным.

Странно, что двое голландцев отравились. И еще более странно, что Доминик все время избегал разговоров о последствиях случившегося. Он так и не сказал ни слова Маркусу, и тот в конце концов ушел — расстроенный, обессиленный, раздраженный. Он узнал не больше, чем ему было известно до покушения. Что такое «Вирсавия»? Название организации? Женщина из Библии? Маркус ушел сразу же после завтрака, во время которого Паула тихонько гладила его пальцами по бедру и, рассказывая какой-то анекдот, продолжала ласкать его. В это время ее муж, Делорио, сидел рядом за столом..

— Маркус! Поторопись, миссис Мэйнард уже на посадочной полосе!

— Хорошо, — поспешно ответил он. — Уже иду, Келли! — Маркус возьмет за жабры Хэнка, который пока что поправляется после постельного марафона с Гленн, крайне голодной леди из Сан-Антонио.

Шесть часов спустя, в десять вечера, Маркус рухнул в постель. Пускай женщины обзовут его подлецом за то, что он покинул их общество, а мужчины посчитают слабаком, потому что Маркус не остался смотреть по гигантскому телеэкрану бой боксеров-тяжеловесов, передаваемый из Лас-Вегаса. Он был настолько изможден, что с трудом передвигал ноги. Что касается Хэнка… Маркус мог себе представить, что тому сейчас не до сна. Сесили он пришелся по вкусу.

Но сон Маркуса не был спокойным. Одно и то же видение преследовало его вот уже двадцать лет, то пропадая, то возникая вновь. Оно стало являться Маркусу чаще, когда он служил во Вьетнаме, вместе с другим пушечным мясом для Вьетконга. Маркус пытался проанализировать этот сон, воспроизведя его в памяти, и пришел к выводу, что причина видения кроется в следующем: с кровью, смертью и беспомощностью столкнулся уже мужчина, а не маленький мальчик. Ха… мужчина. В тот последний год перед падением Сайгона, в 1975-м, ему было восемнадцать лет.

Все еще мальчик, неумелый юнец, несмотря на все уличные трюки, которые он освоил и принес с собой в армию.

Наивный чудак.

Однако с течением лет видение изменилось. Оно оставалось мальчишеским, но теперь несло на себе отпечаток мужского опыта. События во сне разворачивались как в фильме: легкое приятное начало, и сцены как наяву, похожие на мягкие акварели, плывут у него перед глазами, создавая нужную атмосферу. Маркус снова оказывается в Чикаго, в старом квартале, и переживает то далекое лето 1967 года. Мальчик — худой, долговязый, доверчивый, компанейский, — он верил абсолютно всем. Хорошего ребенка, вот кого видел Маркус на этих акварелях. Единственный сын любящих родителей, получает хорошие отметки, занимается спортом — типичный американский ребенок. Наивный чудак.

Затем фильм набирал скорость, события неслись, как в сумасшедшей гонке, становились запутанными, беспорядочными, но при этом оставались яркими, значительными и страшными.

Его отец, Райан Неудержимый О'Салливэн, газетчик, был субтильным интеллектуалом, фанатично преданным правде. Вот он у Маркуса перед глазами: поправляет очки, которые вечно соскальзывали с узкого носа, а мать Маркуса, Молли, крупная, высокая, намного сильнее отца, смеется и склоняется над мужем, чтобы поправить ему очки и укусить за кончик носа белоснежными зубами. Отца прозвали Неудержимый, потому что он никогда никому ни в чем не уступал.

Если Неудержимый шел по следу, он начинал рыть вокруг, как какой-то хорек или бульдог, никогда не расслабляясь ни на мгновение. Если бы ему пришлось взять интервью у самого дьявола, он сделал бы это, чтобы докопаться до правды, а потом ее напечатать.

Одиннадцатилетний Маркус был нетерпимым по отношению к отцу. Тот даже не умел нормально подать мяч. Отец мог помочь с примерами, но обычно был слишком занят. Молли же терялась при виде иксов и игреков. Но Маркус любил папу: ведь он знал биографию каждого профессионального баскетболиста в мире.

Еще картины, теперь более яркие: кровь, такая красная и густая, растекается, заливает все вокруг, кровь в глазах, она попадает в нос, в рот, душит его, все красное, так много, и это кровь его отца…

Маркус застонал, затем закричал, вскочив в кровати, захлебываясь и прерывисто дыша. Пот лился у него по спине, струился под мышками. Боже, неужели эти видения никогда не исчезнут? Маркусу было трудно дышать. Плечо саднило. Тело сковал страх. В комнате было прохладно: кондиционер стоял на максимуме.

Маркус задрожал от холода и натянул на себя одеяло, накрывшись с головой.

Неужели это никогда не кончится?

Маркус хорошо знал ответ, да, хорошо знал. Ему удалось немного замедлить дыхание, твердя себе снова и снова, что он уже давно перестал быть перепуганным одиннадцатилетним мальчишкой. Он взрослый человек, и, слава Богу, ему посчастливилось проснуться до того, как сон закончился.

Но Маркус боялся засыпать снова. Он взглянул на электронные часы на ночном столике. Пять утра. Без долгих раздумий он встал и направился в ванную. Маркус стоял под струей горячего душа до тех пор, пока окончательно не проснулся.

Потом он отправился на пробежку.

Только что забрезжил рассвет. Бледные сероватые разводы прорезали утреннее небо, смешиваясь с синевой Карибского моря, отражаясь от белоснежного песка на пляже. Это было прекрасное зрелище. В абсолютной тишине он мог слышать удары собственного сердца. Маркус бежал твердо, ровно вдыхая и выдыхая чистый сладковатый воздух. Интересно, как выглядел остров пару сотен лет назад, с горами и вершинами, покрытыми полями сахарного тростника, спускающимися от самых высоких точек прямо до моря, и черными рабами, которых завезли португальцы. Маркус представил, как рабы нагибались к стеблям, ухаживая за ними, обливаясь потом под знойным карибским солнцем. Поля исчезли уже в конце прошлого века: четверо или пятеро владельцев продали свои земли и уехали — нашелся один зажиточный торговец, американец, который хотел продемонстрировать размеры своего богатства жене, французской аристократке, и купил весь остров. Большая часть малочисленного коренного населения, родившегося на острове, уехала — аборигены поселились на других островах, таких, как Антигва и остров Святого Киттса. Местная культура почти вымерла, исчезнув давным-давно, не осталось ни письменности, ни обрядов. Но нищеты не было, только не на острове Джованни. Все коренные жители, оставшиеся здесь, имели работу, получали неплохие деньги и жили в домах.

* * *

Маркус держался рукой за локоть, чтобы не напрягать больное плечо. Взглянув впереди себя, он увидел женщину, ее шаг казался твердым и плавным. Маркус нахмурился. Ему так хотелось хоть раз побыть одному, хоть раз избежать пустых разговоров с гостями. Он немного замедлил ход. У женщины были длинные ноги, Маркус дал ей возможность оторваться и уйти далеко вперед. Через сотню ярдов дорожка поворачивала — женщина пропала из виду.

Пробежав поворот, Маркус машинально огляделся. Женщины он не увидел. Может, она ускорила шаг и сейчас уже бежит по проложенным в джунглях дорожкам назад, к своей вилле?

«Хорошо бы», — подумал Маркус. Он продолжал бежать, дыхание было размеренным, сердце билось ровно, хотя волосы повлажнели от пота. И все равно он продолжал искать ее глазами. Может, что-то случилось? Она же не так быстро бежала. И тут он остановился.

Женщина сидела у берега между огромными валунами, прижав колени к груди и закрыв лицо руками. На камне перед ней лежала какая-то книга. Ее рыжие волосы — нет, на самом деле скорее русые, с примесью каштанового и светлого — были стянуты сзади в хвост, на лбу алела резиновая повязка. На ней были красные шорты и мешковатая хлопчатобумажная майка.

Женщина плакала. Тихие, глубокие всхлипы шли как будто изнутри, словно она не могла держать их в себе. Горькие всхлипы, или душевные всхлипы, как сказала бы Молли, его мать.

О черт! Она не услышала его шагов. Маркус решил оставить ее в покое. Потом понял, что не может. Он остановился, потом тихо приблизился к ней и опустился на корточки.

— С вами все в порядке?

Незнакомка подняла глаза и с удивлением уставилась на Маркуса.

— Извините, что напугал вас. Не бойтесь.

— А я и не боюсь, — ответила она, и он понял, что это правда. Глаза ее были бледно-голубого цвета и при раннем утреннем свете имели еле заметный серый оттенок.

— Простите за беспокойство, но я заметил вас. С вами все в порядке? Может, я чем-то могу помочь?

Девушке было лет двадцать пять, не больше, как определил Маркус. От слез ее лицо покрылось пятнами. Она была очень хороша собой, несмотря на хлюпающий нос, красные и опухшие глаза, влажные от пота волосы и лицо без косметики.

— Со мной все в порядке, спасибо. Здесь так красиво. Мне казалось, что ни один нормальный человек не встает здесь в такую рань. Но ведь никогда не угадаешь, правда?

— Верно, никогда. Я тоже очень удивился, увидев вас. Девушка слегка отодвинулась, затем встала на ноги.

Она оказалась совсем не такой высокой, доставала Маркусу всего лишь до подбородка.

— Простите, что потревожил вас, — извинился Маркус, ломая голову, что же с ней стряслось. Наверное, парень. Обычная история. На ее левой руке кольца не было. Да, страдает из-за парня, несомненно.

Он кивнул и побежал дальше.

Журнал Маргарет

Бостон, Массачусетс

Март, 1979 год

Я встретила мужчину, и он не ничтожество. И не лжец. На этот раз я уверена. И он тебе нравится, моя дорогая девочка. Его имя Чарльз Уинстон Ратледж Третий. Ничего себе имечко?

Он очень богат — денег у него даже больше, чем у моих родителей, — очень добр и к тому же, кажется, любит меня по-настоящему.

Чарльзу сорок пять лет и у него двое детей. Девочка уже вышла замуж, а сын, Бенджамин, учится в Гарварде. Чарльз вдовец. Его жена, бедняжка, умерла от рака четыре года назад. У Чарльза много собственных газет, правда, я до сих пор не знаю, сколько их, и он ненавидит империи типа Ремингтон-Кауфер, которые скупают газеты и делают их одинаковыми. Я дразню его, спрашивая, чем же отличаются его газеты. Не он ли воздействует на политику? Неужели у него нет личных политических пристрастий, которые влияют на содержание статей? Ох, как он распаляется! Все это происходит после того, как ты ложишься спать, Рафаэлла.

Мы уже целовались, и он так хорош! Мне тридцать пять лет, сказала я ему, самый расцвет. И я беспокоюсь, продолжила я, что он слишком стар для меня и уже потерял интерес к физической близости. Но, Рафаэлла, это оказалось так прекрасно!

Мы впервые встретились на пляже в Монток-Пойнт. Я приехала туда просто так — мне рассказывали, что там очень интересно и что это самая крайняя точка Лонг-Айленда. Помнишь эти выходные? Мы поехали в гости к Стрейгерам в Сатсберри. В общем, Чарльз совершал пробежку и натолкнулся на меня. В прямом смысле слова — сбил с ног. А когда протянул мне руку, чтобы поднять с земли, что-то на меня нашло — что-то сумасшедшее. Я засмеялась, схватила Чарльза за руку и дернула вниз. Он потерял равновесие и упал. Он был так удивлен, что минимум на минуту лишился дара речи. А я просто лежала, хихикая, как дурочка.

И тут вдруг Чарльз улыбнулся, наклонился надо мной и поцеловал.

Это случилось три недели назад. Чарльз попросил меня стать его женой, и я ответила, что скорее всего стану, потому что он умеет жарить отличный стейк, занимается со мной любовью почти каждую ночь и не очень храпит. Сегодня вечером я посоветуюсь с тобой. Знаю, что ты будешь рада за меня — на этот раз.

Я на время прерву эти любовные излияния. Я добралась до него, Рафаэлла, я наконец добралась до Гейба Тетвейлера. Наняла нужного детектива, какое-то убожество по имени Клэнси, и он разыскал Гейба в Шревпорте, штат Луизиана. Он все еще работал застройщиком, что-то в этом духе, но у него откуда-то появилось много денег. Клэнси выяснил, что Гейб «заработал» их внезапно: живя в Новом Орлеане, шантажировал замужних женщин. В общем, Гейб неплохо развлекался с одной местной жительницей, но не столько с ней, сколько с ее одиннадцатилетней дочерью. Клэнси повел себя отлично. Он не стал вмешиваться, просто сделал кучу фотографий о том, как Гейб совращал маленькую девочку. Потом он отправился к матери, а затем они оба пошли в полицию Шревпорта. Гейб за решеткой, впереди суд.

Я так хорошо себя чувствую, как будто раз в жизни сделала что-то стоящее. Надеюсь, ты забыла тот горький опыт. Ты так умна и жизнерадостна, несмотря даже на подростковые гормоны, опустошающие твое тело.

Апрель 1979 года

Я видела его сегодня в пригороде Мадрида, он выходил из магазина под руку с красивой женщиной: у нее оливковая кожа и темно-синие глаза. Я приехала сюда провести медовый месяц и вынуждена видеть Доминика. Какая несправедливость!

Я ничего не стала рассказывать о Доминике Чарльзу. Он считает, что мой первый муж Ричард Дорсетт, герой Вьетнама, был убит в бою. Чарльз поверил и в историю о том, что я сменила свою и твою фамилию обратно на мою девичью — Холланд.

И тут я встретила Доминика. Он, смеясь, брал сумку с покупками из рук женщины и неожиданно поднял глаза и взглянул прямо на меня. Глаза его скользнули по моей фигуре — такой небрежный мужской оценивающий взгляд; затем он повернулся к своей спутнице — той было не больше двадцати двух лет. Доминик не узнал меня. Я была для него незнакомкой.

Я стояла под палящим испанским солнцем, глядя ему вслед, не двигаясь, и слезы катились по моему лицу, и тут рядом оказался Чарльз, он перепугался, думая, что со мной что-то стряслось.

Я стала лгуньей, и, кстати, очень хорошей лгуньей. Я сказала Чарльзу, что у меня внезапно свело судорогой левую икру и что больно ужасно. Тогда он поднял меня на руки, усадил на стул в придорожном кафе и тер мне икру до тех пор, пока я не сказала ему, что боль отступила.

Что со мной происходит? Я ненавижу этого человека, клянусь тебе. И мне страшно оттого, что моя ненависть к нему сильней, чем моя любовь к Чарльзу. Но не сильнее, чем любовь к тебе, Рафаэлла.

Надо заканчивать с этим! Черт побери, ведь Доминик столько лет не появлялся в моей жизни. Должна признать, что выглядит он прекрасно. Ему сейчас не больше сорока пяти, они с Чарльзом почти ровесники, но годы не изменили его облика. Внешность Доминика можно назвать аристократической: длинноватый тонкий нос, длинное стройное тело, узкие руки с гладко отполированными ногтями, изысканная одежда, волосы такие же темные, как много лет назад, только немного побелели виски, но это только добавило ему притягательности. И эти голубые глаза. Твои голубые глаза, Рафаэлла, с легким серым оттенком, если посмотреть повнимательнее.

Доминик не вспомнил, кто я такая. Он смотрел сквозь меня.

Остров Джованни

Март, 1990 год

Рафаэлла проводила взглядом мужчину, бежавшего по пляжу. Еще кому-то из отдыхающих не спится на рассвете. Ладно, по крайней мере он оказался достаточно вежливым и очень быстро оставил ее в покое.

И еще остановился, когда увидел, что она плачет, — тоже очень любезно с его стороны.

Рафаэлла выпустила свободную рубашку из шортов и. потерла глаза. Вдобавок ко всем остальным глупостям она еще и плакала. Плакала из-за материнской боли, которая теперь стала ее болью. Но к этому примешивалось и что-то другое — мысли о ее отце, о человеке, чья кровь текла в ней. Почему же ей так больно?

Все эти годы мама оберегала ее. Мама, которая все еще лежала на больничной кровати с этими ужасными трубками, торчащими из тела, теперь оказалась беспомощной. Зато она, Рафаэлла, беспомощной не была.

Рафаэлла вскочила на ноги. Она начала замечать окружавшую ее красоту. Утро уже наступило, засияло солнце, воздух был мягкий, как ее пуховка, с моря дул солоноватый легкий бриз. Рафаэлла глубоко вдохнула воздух, подняла с камня четвертую тетрадь дневников матери и побежала назад, в сторону курорта.

Место было просто фантастическое. Взлетно-посадочная полоса не годилась для реактивных самолетов, и Рафаэлла, прилетев на Антигву вчера днем, наняла вертолет, доставивший ее на остров Джованни, известный также по названию курорта — Порто-Бьянко. В Антигве она заметила, что большинство туристов, направляющихся на остров, имеют личные самолеты. Рафаэлла размеренно бежала, вспоминая, как она заскочила к своему знакомому агенту из бюро путешествий, чтобы забронировать билеты на остров. Когда Рафаэлла сказала Крисси, что хочет отдохнуть на Порто-Бьянко, та разинула рот от изумления.

— Порто-Бьянко? Ты хочешь поехать туда? А ты знаешь, сколько это стоит? И к тому же лист ожидания, наверное, с милю длиной… Боже мой, Рафаэлла, ты что, получила наследство? Ага, я просто забыла о твоем трастовом фонде. Ладно, в любом случае это закрытый клуб, только для своих членов.

И Крисси стала рассказывать ей о позолоченных кранах в ванных комнатах и прочем великолепии. На курорте так много охранников, что богатые дамы могут везде разбрасывать свои бриллианты и рубины, не боясь за их сохранность. И местное казино выглядит намного элегантнее, чем многочисленные казино в Монако. Порто-Бьянко считается самым изысканным, самым дорогим курортом в Карибском море. Знает ли Рафаэлла, что он был построен в тридцатые годы одним из голливудских магнатов? Крисси полагала, что это был Луис Майер или, может быть, Сэм Голдвин, она не знала точно. Зато слышала, что магнат выкупил остров у одного американского торговца, который был женат на француженке-аристократке — она впоследствии сбежала от него к рыбаку с Антигвы.

Рафаэлла слушала ее болтовню; не было нужды рассказывать Крисси, что в 1986 году Доминик Джованни купил целый остров, а вместе с ним и курорт. Она спросила, нет ли в агентстве каких-нибудь фотографий курорта, и получила отрицательный ответ. Это место не нуждалось в рекламе. Его репутация передавалась из поколения в поколение вместе с давно нажитыми капиталами. Изысканное, уединенное место, исключительно для членов клуба и их гостей.

— Ой, — воскликнула Крисси, и голос ее сразу понизился до шепота, — я поняла, в чем дело! Хочешь найти себе симпатичного кавалера?

— Не совсем. Я только что порвала с Логаном.

— Забудь о Логане — он со странностями, правда? Наверное, оказался подлецом, ведь так? Я слышала, что в Порто-Бьянко отдыхают потрясающие мужчины и женщины. Понимаешь, о чем я?

Звучало очень соблазнительно. Гигантский дворец удовольствий, и в нем изобилие партнеров мужского и женского пола.

— А тебе известно еще что-нибудь об этом месте, например, как можно попасть туда? — Легкий и беззаботный тон давался ей нелегко.

Но Крисси только отрицательно покачала головой.

— Если только ты знакома с кем-то из членов клуба. Это единственный выход. То, что я тебе рассказала, — просто сплетни, услышанные мною в других бюро путешествий. Извини, Рафаэлла, но у меня нет ни малейшего представления, как ты можешь попасть туда, не будучи членом клуба. Теперь я вспоминаю, что в семидесятых остров снова перешел в другие руки — курорт тогда находился в упадке. А потом кто-то купил его еще раз всего несколько лет назад — то ли какой-то богатый араб, то ли японец, что-то в этом духе, вложил в него миллионы и вернул к былой роскоши. Я бы отдала свое годовое жалованье или даже свою девственность, чтобы попасть туда хотя бы на неделю!

— Но ты же не девственница, Крисси.

— Опять ты подслушивала в мужском туалете, Рафаэлла!

Но все в результате оказалось очень просто.

Эл Холбин отнюдь не был болваном. Он обнаружил, что Рафаэлла имела доступ к их информационным службам и проштудировала всю библиотеку «Трибюн». И поскольку все темы касались либо частных торговцев оружием, либо Доминика Джованни, либо Порто-Бьянко, ему не пришлось слишком много раздумывать, чтобы найти объяснение ее поступкам. Эл как раз решил, что надо бы поподробнее расспросить Рафаэллу о ее намерениях, когда она собственной персоной появилась на пороге его кабинета.

— В чем дело, Раф? Не можешь справиться со страстями, бушующими в редакции? Тебе придется привыкнуть к зависти. В скором времени сама можешь начать завидовать.

— Не в этом дело.

— Логан или как его там? Из офиса окружного прокурора? Он над тобой издевается?

— Логан уже в прошлом. Нет, это не связано ни с работой, ни с мужчинами. Я решила, что мне надо больше, чем просто отпуск. Я хочу попросить отпуск за свой счет, Эл.

Тот уставился на нее, озадаченный:

— Я что-то не понял.

Рафаэлла изо всех сил старалась держать себя в руках. Что сказать?

— Это из-за матери? Ты хочешь быть рядом с ней?

Рафаэлла начала было врать — ведь он дал ей для этого такую прекрасную возможность. Но потом опустила глаза и покачала головой.

— Это как то связано с Порто-Бьянко?

— Значит, ты знаешь.

— Только о твоем расследовании. Почему тебя интересует этот остров? И торговля оружием? И Доминик Джованни?

Рафаэлла глубоко вдохнула воздух.

— Ты можешь помочь мне попасть на Порто-Бьянко? В качестве гостя?

Теперь пришла очередь Эла пристально посмотреть на Рафаэллу Холланд. Она могла попросить отчима, Чарльза. Стоило ему щелкнуть пальцами — и Рафаэлла ближайшим рейсом уже летела бы на Карибское море. Но она попросила его, Эла. Помедлив с минуту, он кивнул:

— Да, я могу тебе помочь. Сенатор Монро — член клуба, и он у меня в долгу.

Рафаэлла встала:

— Для меня в жизни сейчас нет ничего важнее, чем попасть туда.

* * *

Рафаэлла остановилась. Она стояла на узкой, извилистой тропинке — одной из целой дюжины тропинок, тянувшихся от курорта к пляжу и обратно. Рафаэлла перешла на шаг, направляясь к главной дороге, ведущей к ее маленькой вилле. Помимо роскошного главного здания, на курорте было еще сорок вилл, и Элу удалось поселить ее в одну из них.

Вот она наконец здесь, так близко к Доминику, и это только начало. У Рафаэллы был план: она тщательно обдумала, потом изучила его, потом снова немного обдумала. Он сработает. Просто она должна сосредоточиться, сохранять равновесие и ни на что не отвлекаться. Рафаэлла ощутила знакомую смесь из страха и волнения, отчего сердце ее забилось сильнее и дыхание стало чаще.

Глава 6

Остров Джованни

Март, 1990 год

Рафаэлла съела еще один кислый ломтик грейпфрута. Губы сразу свело, и она одним глотком допила остатки кофе.

Ее усадили завтракать на одной из четырех открытых веранд, верх которой был увит тропическими лианами с ярко-красными и пурпурными цветами, которые защищали сидящих от палящего солнца. Взгляду Рафаэллы открывался один из бассейнов, по форме напоминающий Апеннинский полуостров.

Не больше пяти-шести гостей завтракали на воздухе — было всего восемь тридцать утра. В этот час термометр, как обычно, показывал примерно сорок градусов жары, на небе не было ни единого облачка, несмотря на то что каждое утро около одиннадцати часов на остров обрушивался сильнейший ливень и длился примерно двадцать пять минут. После снова начинало ослепительно сиять солнце, и жизнь текла своим чередом, как будто дождя и в помине не было.

Рафаэлла не спеша ела и одновременно рассматривала отдыхающих. Эти красивые люди, как ей казалось, отличались ото всех остальных представителей человечества. Они выглядели более худыми, более подтянутыми, на них как-то ровнее лежал загар, и, что самое поразительное, даже у тех, кому было и сорок и пятьдесят, она не заметила на лице ни единой морщинки от солнца. И ни капли жира на бедрах у женщин. Как же им это удавалось?

Мужчины выглядели божественно в белых теннисных шортах и вязаных рубашках, а на длинноногих женщинах красовались шелковые накидки ручной работы от Лагерфельда, брюки от Армани, шелковые платки от Валентине и сандалии от Тантри: по крайней мере работы этих модельеров Рафаэлла могла распознать после пройденного ею трехдневного ускоренного курса на тему последних новостей в мире моды.

Отдыхающие выглядели изнеженными и безупречно красивыми. Она случайно подслушала разговор за соседним столиком между мужчиной лет пятидесяти и девушкой, на вид не старше Рафаэллы. Поначалу она приняла их за отца и дочь.

Боже, до чего же она была наивна. Они оказались любовниками, и молодая девушка, совершенно не стесняясь, положила руку на колено мужчине и запустила пальцы ему между ног. Рафаэлла изумленно уставилась на них.

— Еще кофе?

Рафаэлла так и подпрыгнула на месте. Рядом с ней стояла официантка, в глазах ее промелькнуло любопытство.

— О да, большое спасибо.

— Они выглядят намного слаще, чем есть на самом деле, не так ли?

— Что? Кто?

— Ваши грейпфруты, — произнесла официантка.

— Ой, разумеется. Я такая глупая.

— Я была такой же, когда впервые попала сюда. Это похоже на театр. Не думайте, что здесь самое чувственное место на земле, это не так. Вы увидите совсем зрелых женщин с такими красавцами, что глазам не верится. Надеюсь, что вам здесь понравится. Должно понравиться. Это прекрасное место.

— Я тоже надеюсь, — ответила Рафаэлла.

С такой внешностью официантка вполне могла сделать блестящую карьеру манекенщицы. К слову говоря, сегодня Рафаэлла надеялась наконец встретиться с Коко Вивро, французской любовницей Доминика Джованни, в прошлом превосходной моделью.

Рафаэлла покинула веранду и устремилась в буйные пестрые заросли. Легкие, казалось, не могли вдохнуть разом столько ароматов. Все было разноцветное: столько листвы и столько цветов. Рафаэлла насчитала двадцать одного садовника. Они как будто сливались с зеленью и работали абсолютно бесшумно. Акры и акры прекрасных садов, и ни один из них не казался строго выстриженным, как английский газон Чарльза Ратледжа.

Поле для гольфа, теннисные корты, три бассейна и, разумеется, великолепное Карибское море, омывающее пляжи с белоснежным песком. Остров протяженностью не больше трех квадратных миль по форме напоминал верхнюю северо-западную часть Сан-Франциско. Антигва находилась на востоке, и кое-кто из гостей время от времени летал на Сент-Джонс. Курорт занимал восточную часть, резиденция Джо-ванни — западную. Это был рай, предназначенный для отдыха исключительно богатых людей — и для ее отца.

Рафаэлла надеялась, что достаточно хорошо вписывается в это общество. Все-таки ее отчим был одним из самых состоятельных людей на восточном побережье, да и она сама неплохо научилась распознавать платья от Живанши.

Рафаэлла вернулась на свою небольшую, типично средиземноморскую виллу с выбеленными стенами, изогнутыми сводами и красной черепичной крышей. Вокруг росли тропические кустарники, усыпанные желтыми и розовыми цветами. Вилла стояла в полном уединении. Внутренняя обстановка была выдержана в стиле позднего барокко: разнообразные завитушки в стиле Людовика Шестнадцатого и деревянные полы, устланные коврами из шелка и козьей шерсти.

«Слишком уж роскошно», — подумала Рафаэлла, поворачивая позолоченный кран умывальника — он был фарфоровый, ручной росписи, из Испании.

Рафаэлла позволила себе потратить еще час на декадентские восторги, затем привела себя в порядок и отправилась в тренажерный зал.

«Отличный зал», — подумала Рафаэлла, обратив внимание на самое последнее оборудование от фирмы «Наутилус». Она переоделась в фирменный спортивный костюм, выданный приветливой девушкой с розовыми волосами, сквозь которые проступала желтая прядь. Девушка сказала, обратившись к Рафаэлле:

— Привет, зови меня Оторва. Я все тебе здесь покажу. Хотя, кажется, тебе не очень-то нужна моя помощь. Ты все и так знаешь. Но будут вопросы — только позови.

Костюм плотно облегал тело Рафаэллы и был бледно-голубого цвета. Гетры ей были не нужны, она всегда считала их слишком претенциозными, особенно когда находишься в таком шикарном месте. Рафаэлла уже задавалась вопросом: где же местные жители, есть ли они вообще в этих частных владениях? Наконец она увидела трех или четырех местных темнокожих женщин — они следили за раздевалками для гостей. Симпатичные женщины, молчаливые и почтительные, и Рафаэлле стало интересно, что они думают об этом невероятном месте.

Расположившись на лежащем на полу мягчайшем кожаном мате, Рафаэлла начала тренировку. Растянувшись во всю длину, она внимательно оглядывала всех присутствующих — мужчин и женщин. Лица их казались приветливыми, особенно у мужчин.

Рафаэлла делала махи ногами, когда снова увидела его.

Это был тот самый мужчина, который утешал ее сегодня утром на пляже. Он поболтал с Оторвой, потом немного размял плечо и отправился в мужскую раздевалку.

Когда мужчина снова вошел в зал, на нем были шорты, кроссовки и белая футболка. Под мягкой белой материей Рафаэлла заметила эластичную повязку вокруг груди и на плече. Утром она не видела на нем бинтов.

Он был отлично сложен. Ему было чуть за тридцать, как подумала Рафаэлла. Черные как смоль волосы, синие глаза, да и фигура просто замечательная: мускулистые бедра, как раз в ее вкусе. Мужчина, для которого подтянутость всегда имела и будет иметь большое значение. У него было волевое, жесткое лицо, обещающее и твердый характер, и душевные тайны. Это был мужчина, которого нельзя не заметить и не запомнить.

Он огляделся по сторонам и заметил Рафаэллу. Она приветливо кивнула.

Маркус направился к ней.

— Доброе утро, — поздоровался он и протянул руку. — Сегодня утром я забыл представиться. Мое имя Маркус Девлин.

«А у него приятная улыбка».

— Меня зовут Рафаэлла Холланд.

— Вы недавно приехали?

— Да, вчера днем. Из Бостона. Даже не представляла себе, что это так приятно: скинуть с себя одежду и при этом не замерзнуть. Дома погода просто…

— Да, знаю. Я был в Бостоне в прошлом месяце. Продрог до костей.

Рафаэлла улыбнулась:

— Вы ирландец.

— В беседе я обычно говорю, что только наполовину ирландец, а вторая половина моих корней из Южного Чикаго.

— Мне казалось, что в Южном Чикаго население в основном черное.

— Так и есть. А в душе я больше католик, чем папа римский.

— Тогда, ради всего святого, что вы делаете здесь?

— Вам это не нравится? Возможность делать то, что заблагорассудится? А мне казалось, что красивая девушка должна от всей души наслаждаться подобной свободой.

— Если бы моя мама знала, где я нахожусь, она, наверно, обратилась бы в католичество и молилась бы день и ночь о моей заблудшей душе. Вы не поверите, что я видела сегодня утром за завтраком…

Маркус удивленно приподнял черные брови. Он явно был заинтригован и ждал продолжения, но его не последовало.

— А дальше? Вы не договорили.

— Просто одна парочка наслаждалась свободой. Занятная формулировка, не так ли? Только один из них годился другой в отцы. Простите, должно быть, я говорю, как старая дева викторианской эпохи. На самом деле я не такая. А теперь извините, я должна сделать еще двадцать упражнений.

Маркус сразу понял, что она хочет отделаться от него, и это его удивило, поскольку редко кто стремился так быстро избавиться от его общества, особенно женщины. Не говоря уже о богатых молодых девушках, привыкших сразу получать то, что захотят. Внезапная вспышка самолюбия рассмешила Маркуса, и он удовольствовался тем, что отошел от Рафаэллы, лишь небрежно кивнув ей через плечо.

«Интересно, с чего я так разошлась? — удивилась Рафаэлла. — Втянула его в долгий разговор, не имея ни малейшего понятия, кто он и чем занимается. Мне просто повезет, если он окажется всего лишь одним из местных кавалеров».

— Кто этот мужчина? — поинтересовалась Рафаэлла у Оторвы, когда та подошла помочь ей настроить тренажер.

— Кто? А, Маркус. Красавчик, правда? Ну что за человек! Я же просила его не переутомляться, а он опять за свое!

— Ты хочешь сказать… Я заметила повязку у него под майкой. Что с ним?

— Я точно не знаю. Доктор Хэймс — курортный врач — говорил, что Маркус поранился, работая с какими-то машинами на территории резиденции. А теперь Маркус, кажется, собрался за неделю вернуться в прежнюю форму. Извините, пойду вправлю ему мозги.

Рафаэлла с неожиданным интересом наблюдала, как Оторва подошла к мужчине и потянула его за руку.

Резиденция. Должно быть, это резиденция Доминика Джованни.

Неужели этот человек — мошенник? Один из «людей» ее отца?

— Я чем-то еще могу вам помочь?

Оторва опять стояла рядом, обращаясь к Рафаэлле, но одновременно не сводя глаз с мужчин, выполнявших свои упражнения с разной степенью прилежности.

— Кажется, этот Маркус очень милый человек.

Эти слова привлекли внимание Оторвы, и она внимательно оглядела Рафаэллу.

— Мне очень неприятно говорить это вам, душечка, но вы не в его вкусе. Не имеет также значения, сколько у вас денег. Маркус не позволяет себе слишком шалить — он разборчив, но если все-таки позволяет себе кое-что, то предпочитает миниатюрных брюнеток. Я даже думала, что, может быть, у него когда-то была темноволосая маленькая жена, и она бросила его, или умерла, или что-то еще…

— Трагическое?

Оторва рассмеялась и пожала плечами:

— В этом роде. Знаете, даже я однажды закинула удочку, но Маркус не клюнул. Сказал, что парень никогда не должен макать свое перо в общую чернильницу. И что я слишком молода для него. Он, видите ли, относится ко мне, как к племяннице. Маркус работает до седьмого пота. Жаль, я уверена, что смогла бы сделать его счастливым. Взгляните лучше сюда — у этого парня из Аргентины такой милый акцент, и я слышала, он знает, откуда ноги растут. Келли — секретарша Маркуса — рассказывала мне, что у него такие великолепные пальцы и… — Оторва даже вздрогнула.

Рафаэлла хотела было ответить, но решила промолчать. Оторва — настоящий кладезь информации и скорее всего быстро закончит свои разглагольствования на тему секса.

К сожалению, надежды Рафаэллы не оправдались, и ей пришлось любезно кивать головой еще минут пять, выслушивая рассказы о победах аргентинца. Наконец какая-то другая женщина позвала Оторву, и та ушла.

Тренировка Рафаэллы внезапно прервалась, когда женщина средних лет — невероятная красавица с пепельно-белокурыми волосами до плеч — вошла в зал. Завидев Маркуса, она поспешно устремилась к нему и, подойдя, быстро стала что-то говорить.

Маркус сразу прекратил тренироваться, внимательно слушая женщину. Он даже пару раз коснулся успокаивающим жестом ее руки. Затем обернулся, что-то быстро сказал Оторве и исчез в мужской раздевалке.

Блондинке было не больше тридцати пяти, и природа потрудилась на славу, создавая ее, — высокие резкие скулы придавали красивому лицу что-то татарское, у нее был большой рот и изогнутые брови над самыми зелеными глазами в природе. Рафаэлла взглянула повнимательнее, и сердце ее учащенно забилось.

Это была Коко Вивро, любовница Доминика Джованни. В жизни она выглядела еще привлекательнее, чем на фотографиях, что было странно: обычно манекенщицы делали карьеру благодаря своей фотогеничности, а не прекрасным внешним данным. Рафаэлла не могла поверить своему счастью. Не торопясь, судорожно обдумывая первую фразу, она направилась к тому месту, где стояла женщина, нетерпеливо постукивая очень длинными ногтями по спинке велотренажера.

— Простите. Мне очень неловко вас беспокоить, но ваше имя случайно не Коко?

Коко слегка кивнула, невольно оторвавшись от своих мыслей и мечтая, чтобы эта взмокшая от пота девушка в спортивном костюме оставила ее в покое.

— Я всегда восхищалась вами. Вы — самая красивая женщина в мире.

Коко тут же поняла, что от этой девушки будет не так-то легко отделаться. Все же она показалась ей вполне приятной.

— Мне очень лестно слышать это, мисс…

— Холланд. Рафаэлла Холланд.

Она протянула руку, и Коко после секундного раздумья пожала ее.

— Не могу поверить своему счастью: видеть вас так близко. Вы тоже отдыхаете здесь, Коко?

— Нет, я живу здесь, на западной части острова. А вы гостья?

Рафаэлла приняла решение и покачала головой:

— И да и нет. На самом деле я приехала сюда, чтобы…

— Кто это, Коко?

К ним подошел Маркус Девлин. Сейчас его голос звучал уже не так приветливо: в тоне сквозили подозрительные нотки.

— Это мисс Холланд, Маркус. Одна из твоих отдыхающих.

Маркус медленно оглядел ее. Он уже и так понял, что девушка — одна из гостей. И вот теперь она прицепилась к Коко. Что ей нужно?

— Кстати, мы с ней уже виделись сегодня на рассвете и еще раз — несколько минут назад во время упражнений, — сказал Маркус.

— Я люблю пробежки, как и мистер Девлин.

«Что может связывать эту парочку?» — задавалась вопросом Рафаэлла. Она решила первой пойти в атаку на Девлина, поскольку читала в его глазах откровенное недоверие. Рафаэлла по опыту знала, что если положить мужчину на лопатки с самого начала, очень скоро станет понятно, каков он на самом деле. А ей ужасно хотелось это узнать.

— Вы, наверное, профессиональный теннисист? Или профессиональный игрок в гольф? Или просто профессионал?

В голосе ее звучали вызов и презрение. Маркус сразу понял, что девушка приняла его за одного из курортных жиголо, которые всегда крутятся в подобных местах для того, чтобы за приличные деньги доставлять женщинам неземные наслаждения. Она-то могла заполучить всех мужчин, каких пожелает, и абсолютно бесплатно. Но к чему эта атака? Он же не провоцировал ее. Маркус улыбнулся и решил пока промолчать.

Коко, удивленная, уже открыла рот, чтобы вмешаться, но Маркус опередил ее, небрежно ответив:

— Да, я профессионал, как вы, наверное, уже догадались, мисс Холланд. Или в довершение к тому, что вы не носите лифчика, вас еще надо величать «госпожа»?

Теперь настала очередь Рафаэллы парировать оскорбление. Маркус, по-видимому, значительно превосходил ее в этом искусстве, и, желая выиграть время, она высоко подняла подбородок. До чего неприятный человек. Однако они затеяли неплохую словесную баталию, это и поможет Рафаэлле что-нибудь о нем разузнать.

Она слегка одернула на себе трико.

— Да, называйте меня госпожа, а ходить без лифчика мне действительно очень удобно.

— И я того же мнения. А сейчас, если вы позволите, госпожа Холланд…

Маркус хотел отделаться от нее. Спору нет, она заслужила подобное обращение, но Рафаэлла совсем не к этому стремилась. Теперь слово было за ней, и этот Маркус узнает о ее намерениях. Рафаэлла поспешно проговорила:

— Было очень приятно встретиться с вами, Коко. Может, пообедаем вместе? Завтра, на «Цветочной веранде». Мне на самом деле будет очень приятно. У меня к вам есть один важный разговор.

Коко не знала, как поступить. Она пожала плечами, затем улыбнулась:

— До завтра, мисс Холланд. Желаю вам приятно провести день…

— Да, с профессионалом на ваш вкус. Учитывая ваш возраст и внешние данные, это будет стоить вам не слишком дорого.

— Вы глубоко заблуждаетесь. Это не будет стоить мне ни гроша.

«Так и есть», — подумал Маркус. Он кивнул госпоже Холланд и, взяв Коко за руку, вышел с ней из зала.

— Ты вел себя вызывающе, Маркус.

Но он не был расположен обсуждать госпожу Холланд и резко проговорил:

— Она всего лишь эгоистичная богатая… Тебе же знаком этот тип, Коко. И ты, и я встречали таких раньше.

— Возможно, ты и прав, но тем не менее она — гостья. Первый раз на моей памяти ты был таким категоричным и раздражительным с женщиной, отдыхающей на курорте. Хотела бы я знать, что ей нужно.

— Я тоже. Мне не нравится, когда люди тебя вот так узнают. Такое впечатление, что она ждала твоего появления. — Маркус пожал плечами. — Может, она просто собирательница автографов.

— Не похоже. Ох, Маркус, мне почему-то страшно. Ты должен что-нибудь предпринять.

— Не волнуйся, Коко. Пойдем ко мне в кабинет. Келли сидела за письменным столом и вскочила, когда Маркус вошел в комнату.

— У меня для тебя куча сообщений, Маркус, и…

— Через несколько минут, Келли, — остановил он ее, подняв руку. — Мисс Вивро и я будем в моем кабинете. Я прошу нас не беспокоить. И ни с кем меня не соединяй.

Келли не любила Коко, но ей удавалось хорошо скрывать свои чувства. Она сразу задалась вопросом, не собирается ли эта бесстыжая манекенщица соблазнить ее шефа прямо на письменном столе. Келли не исключала подобной возможности. Родившись в Сиук-Сити, штат Айова, за два года самостоятельной жизни Келли стала крайне искушенной. Ее последний любовник, сеньор Альварес из Мадрида, рассказал ей о курорте и, по просьбе Келли, подыскал для нее работу на острове. Келли она нравилась. И теперь девушка молча наблюдала, как Маркус бесшумно закрывает за собой дверь кабинета.

Он не любил антиквариат, по крайней мере те французские безделушки трехвековой давности, каких было полно на виллах. Офис Маркуса выглядел ультрасовременно — все стеклянное, хромированное, белоснежное ковровое покрытие на полу и темно-коричневая кожаная мебель.

— Хочешь чего-нибудь выпить, Коко? Она покачала головой:

— Нет, ничего не хочу. Меня беспокоит Доминик. Что-то происходит, и ты это знаешь. После того как голландцы отравились… Я даже не уверена, что они сами отравились. А ты?

Маркус посмотрел на нее, не отвечая. Он тоже сомневался в этом, но тогда дело теряло всякий смысл. Может, это Доминик приказал отравить голландцев? Получил нужную информацию, а потом отдал приказ разделаться с ними? Чтобы это выглядело как самоубийство? И чтобы кто-то остался в неведении? Но кто? Он? Или Коко? Кто из них? Перед Маркусом оказалась самая сложная загадка, над которой ему когда-либо приходилось биться.

— Почему ты так думаешь? — спросил Маркус небрежно, наливая себе чашку крепкого черного ямайского кофе.

— Я слышала, как он говорил по своему личному телефону — ты знаешь, о чем я: тот синий аппарат в запертом ящике стола.

— Да, я знаю.

— Я… ну, я слышала, как Доминик говорил кому-то: «Ладно, ты, кретин, можешь присылать кого угодно, чтобы убить меня, — у тебя ничего не получится. Посмотри, что случилось с голландцами и этой чертовой бабой». Это все. Подошел Линк, и мне не хотелось давать ему повод думать, что я подслушиваю.

— Значит, на остров приехали какие-то другие голландцы. Сделка еще в силе?

— Что за сделка?

— Перестань, Коко. Сделка о продаже оружия. Голландцы должны были приехать на остров для завершения сделки, они выступали посредниками.

— Доминик не говорит со мной о делах, и тебе это известно, Маркус. Он не любитель постельных бесед. Доминик просто засыпает!

— Значит, у кого-то еще не получилось убить его. Покушение выглядит заранее спланированным, это была просто первая попытка. Я думаю, что…

Из верхнего ящика стола донесся негромкий жужжащий звук. Маркус поспешно произнес:

— Это мой чертов датчик. Дай мне время обдумать твои слова, Коко.

Он взял ее за руку и проводил до дверей кабинета.

— Постарайся не волноваться. Я поговорю с Домиником и, конечно, защищу тебя.

Закрыв за Коко дверь, Маркус повернул ключ в замке и поспешно вернулся к столу. Он отпер ящик и быстро нажал две кнопки подряд. Затем снял трубку.

— Девлин слушает. Кто это?

— Это я, Маркус, Сэвэдж. Как будто это может быть кто-то еще. Слава Богу, что ты на месте.

— Что случилось? Я не ждал твоего звонка раньше конца недели. С мамой все в порядке? Она?..

— Все по порядку. С Молли все хорошо, она шлет тебе привет и спрашивает, когда ты приедешь в Чикаго навестить ее. В компании тоже все хорошо, в настоящий момент нет никаких нерешаемых проблем. А теперь о том, что произошло. Вчера ночью мне позвонил Харли. Он был страшно обеспокоен и даже решил, что тебя уже нет в живых. Прошел слух, что кто-то пытался убить Джованни.

— Да, это так. Доминика ранило в руку, но он жив и здоров. Я получил пулю в спину, но сейчас уже почти пришел в норму. Не волнуйтесь. Да, покушение было, но я до сих пор не знаю, кто за ним стоит. Доминик еще не доверяет мне настолько, чтобы рассказывать абсолютно все. Я пытался еще кое-что выяснить, перед тем как звонить тебе. Вся эта сделка с оружием… Передай Харли, что голландцы были только приманкой, а руководила ими женщина, убийца. Зовут ее, предположительно, Тюльп. Крупная женщина лет тридцати пяти, темноволосая, с большой грудью, прекрасно владела автоматическим пистолетом девятого калибра. Профессионалка в полном смысле слова. Может, Харли сумеет опознать ее. Голландцы были те же, их я тебе уже описывал. Когда на горизонте замаячит настоящая сделка, я свяжусь с тобой, Сэвэдж, а ты позвонишь Харли. Сейчас я должен идти работать, мне предстоит поломать голову еще над одной загадкой. У тебя все?

На другом конце раздался глубокий вздох.

— Да, все. Будь осторожней, ладно, приятель? Мы пережили этот последний год во Вьетнаме. Черт возьми, мы даже пережили колледж и подняли с нуля этот военный бизнес. — Сэвэдж невесело засмеялся. — Мы ведь честные ребята и не снимаем с властей по шестнадцать тысяч долларов за одну отвертку. И вот теперь ты пытаешься поймать на крючок этого мошенника Джованни. О черт! Не испорть все сейчас. О'Салливэн, тебя так много ждет впереди. Ах да, чуть не забыл, Молли нашла для тебя прелестную маленькую ирландскую крошку. Я позвоню тебе в пятницу. Надеюсь, к тому времени уже будет известно что-нибудь о личности женщины.

Сэвэдж дал отбой.

Маркус, в свою очередь, аккуратно положил трубку на рычаг, затем задвинул ящик и запер его на ключ. В дверь кабинета негромко постучали.

— Маркус? Мистер Линдейл на третьей линии. Там какая-то проблема с отгрузкой белужьей икры, и…

— Минутку, Келли.

* * *

Рафаэлле совершенно не хотелось играть, но казино было любимым развлечением гостей по вечерам — казино и секс. Так что ей надо было изобразить страсть к «двадцати одному» и рулетке. В Бостоне Рафаэлла прошлась по магазинам — ей было так грустно, что нельзя позвонить матери и попросить ее помочь выбрать подходящие для поездки наряды. В результате она забрела в маленький изысканный магазинчик возле площади Луисбург. Оставив там шесть тысяч долларов, она оделась просто сногсшибательно, по крайней мере ей хотелось на это надеяться. Этим вечером на Рафаэлле было изысканное черное, обтягивающее платье без рукавов, застегивавшееся на поясе с помощью единственной пуговицы, украшенной большим красным шелковым цветком. К платью, под которым не было ничего, кроме черных бикини, она подобрала черные плетеные сандалии. Плавный застенчивый вырез доходил почти до талии, обнажая округлость ее груди.

— Это платье от Кэролайн Роэм — отличная реклама, — говорила ей продавщица. — Мужчины просто сходят с ума от желания запустить под него руки, вы так не думаете? Оно такое скромное и в то же время вызывающее.

Из драгоценностей Рафаэлла надела только большие круглые золотые сережки.

— И ничего больше, — советовала продавщица. — Это строгий романтический стиль, его нельзя нарушать.

В новом платье Рафаэлла ощущала себя слегка непривычно. Но первый же мужчина, встретившийся ей на пути, одарил Рафаэллу таким страстным и восторженным взглядом, что она тут же почувствовала себя намного увереннее. Кажется, она была на высоте.

Рафаэлле удалось уложить непослушные волосы, собрав их на макушке, и ниспадавшие локоны обрамляли ее лицо. «Интересно, утонченный ли у меня вид? — задавалась вопросом Рафаэлла. — Хорошо ли я вписываюсь в это общество?»

Она почти сразу заметила Маркуса Девлина. В безупречном черном вечернем костюме, легко рассуждающий о прекрасных материях, он без труда мог покорять женские сердца. Маркус был занят тем, что очаровывал двух женщин средних лет, которые ловили каждое сказанное им слово. Рафаэлла в конце концов выяснила, что Маркус управляет курортом Порто-Бьянко. Разумеется, он знал и Доминика Джованни. Интересно, он тоже преступник? И работает с ее отцом? Она собиралась выяснить это. Маркус и Коко — ее лучшие ниточки.

В этот момент Маркус посмотрел по сторонам и увидел Рафаэллу Холланд. Девушка вполне годилась для того, чтобы ее съесть или чтобы заняться с ней любовью до полного изнеможения. Собственная реакция удивила Маркуса. Это платье выглядело сногсшибательно — по крайней мере на ней. Первые встречи с этой женщиной не приносили Маркусу удовольствия подобного рода. Он вспомнил, как она сидела на камне, — колени прижаты к груди, рубашка и повязка на лбу насквозь промокли от пота, лицо без косметики залито слезами. Сложно сопоставить этих двух женщин. Сейчас перед ним стояла острая на язык женщина из тренажерного зала, прицепившаяся к Коко, от такой непросто было отделаться. Интересно, кто она? Завтра утром Маркус это выяснит. Может, просто какая-нибудь богачка, преследующая знаменитостей.

Почему-то она напомнила ему Кэтлин, первую жену, маленькую ирландскую девочку, в девятнадцать лет обвиненную в терроризме в ИРА и убитую в 1982 году под Белфастом, после того как она сбежала от молодого занудного американца-мужа, Маркуса О'Салливэна.

Маркус повернул голову и улыбнулся миссис Оскар Дэлмартин, греческой богатой наследнице, вышедшей замуж за нефтяника из Техаса. Ей было двадцать восемь, а ее новоиспеченному мужу — за восемьдесят. Она тут же принялась расписывать, как довольна тем, что на ее яхте работают португальцы-моряки. Маркус почти не слышал ее слов — на него нахлынули воспоминания. Воспоминания, сожаление и легкое чувство вины так и не покинули его окончательно, подступая время от времени. Если бы они с Сэвэджем не занимались по двадцать часов в сутки новой компанией, если бы он чуть больше времени уделял Кэтлин, интересовался ее учебой и слушал, по-настоящему слушал… Но Маркус не делал этого. Он был слишком занят — бизнес, занятия в университете.

Каждое утро Маркус целовал ее на прощание, почти каждую ночь они занимались любовью, хотя иногда для этого ему приходилось будить ее. А потом она сбежала… Как давно это было. И Кэтлин умерла, погибла от бомбы, заложенной террористами в автобус в Белфасте.

Тогда ему позвонили. Маркус никогда подробно не рассказывал матери о том, что произошло, просто объяснил, что Кэтлин оставила его, чтобы вернуться в Ирландию, и погибла там от несчастного случая. Правда и полуправда. Жизнь состоит из них. Наверное, госпожа Рафаэлла Холланд, как и остальные, полна полуправд. Молодая девушка, но на редкость целеустремленная, и глаза ее кажутся старше, чем она сама. Создавалось впечатление, что ей необходимо сосредоточиться на чем-то, что имеет для нее огромное значение. И тут Маркус решил заговорить с ней. Завоевать ее доверие. Он переспит с госпожой Холланд. Принятое решение удивило Маркуса.

Вспоминая собственный опыт, он сказал себе: «Это потому, что стоит от души позаниматься любовью с женщиной, и она становится более открытой, более непосредственной, больше раскрывает свою душу». У Маркуса не было ни малейшего представления о том, что должна рассказать ему Рафаэлла Холланд, насладившись тем, что он умел лучше всего, — но ему очень хотелось это выяснить. Маркус не узнавал себя: раньше он никогда не предавался таким холодным рассуждениям, перед тем как переспать с женщиной. Нет, тут же возразил Маркус самому себе. Это не был холодный расчет. Он даже испугался — ведь это может ослабить его внимание. Нет, он ни за что не даст этой женщине отвлечь его, даже за то удовольствие, которое она, несомненно, доставит ему в постели. Маркус не мог этого допустить. Он будет последним идиотом, если позволит подобному случиться. Потеряй Маркус бдительность, потеряй душевное равновесие — и он погиб. Нет, надо держаться на расстоянии… и это в его силах.

— Хотите бокал специального шампанского?

Рафаэлла очень медленно обернулась, и взгляд ее уперся в белоснежную сорочку на груди Маркуса. Она, не произнося ни слова, не спеша подняла глаза, пока они не остановились на лице Маркуса.

— А что такого «специального» в вашем шампанском?

— Оно из Калифорнии. Рафаэлла прыснула.

— Оно также наиболее деше… скорее даже наименее дорогое из тех сортов шампанского, которые встречаются в Порто-Бьянко. Хозяину оно нравится — мы только поэтому его покупаем.

— А кто хозяин?

— Некий Доминик Джованни.

Произнося эти слова, Маркус, беззаботно улыбаясь, наблюдал за выражением лица Рафаэллы. Оно не изменилось — вежливый интерес, и только, но ее глаза… Какая-то тень промелькнула в них. Ладно, теперь он знал, что ему делать. И еще Маркус радовался и испытывал огромное облегчение, ведь она не отказалась разговаривать с ним. Сделав знак официантке, он спросил:

— Вы знаете мистера Джованни?

— Судя по его имени, он итальянец — все, что я могу сказать.

— На самом деле он из Сан-Франциско. Родился и воспитывался в Америке.

— Неужели? А почему он купил этот остров?

— Вы задаете много вопросов сразу, вам не кажется? Вот выпьете со мной шампанского — может, я и расскажу вам.

Рафаэлла пожала плечами.

— Почему бы и нет?

— Правда, почему бы и нет. Маркус протянул к ней руку.

«Красивая грудь, — подумал Маркус, — очень даже красивая. И никакого лифчика. Можно просунуть пальцы под платье и потрогать…»

Маркус был недоволен собой. Мозг его работал не слишком четко. Он мысленно отодвинул девушку от себя. Маркус не доверял ей. И хотел услышать из ее уст, что она просто гоняется за знаменитостями, что только этим и объясняется ее интерес к Коко. Но он не верил этому. Нет, в те несколько минут, проведенные с Коко, она выглядела слишком напряженной. Как будто для нее было жизненно важно сделать Коко своей сообщницей. Скоро Маркус все о ней узнает. Но больше всего ему сейчас хотелось понять, что заставило Рафаэллу бегать на рассвете, а потом плакать так, как будто сердце ее разрывалось на части.

Рафаэлла была довольна собой. Маркус Девлин сам подошел к ней, и она знала, что может легко справиться с ним. Рафаэлла не очень понимала, почему он так переменился к ней, но испытывала облегчение. Ей больше не придется ломать голову над тем, как отбиться от Маркуса — от него и от его недоверия к ней. Рафаэлла прекрасно видела, что даже в новом красивом наряде она не могла соперничать со всеми по-настоящему шикарными дамами, присутствовавшими в казино, но тем не менее Маркус предпочел им всем ее, Рафаэллу. Она вспомнила слова Оторвы и удивилась еще больше. Так значит, ему нравятся исключительно брюнетки?

Маркус провел ее за маленький столик, расположенный на веранде у выхода из казино. Оттуда открывался великолепный вид на море. В небе висела луна, невероятно красивая и абсолютно белая. Всего в каких-то пятидесяти ярдах от них, на пляже, шипели волны, разбиваясь о песок и камни. Казино располагалось на небольшом мысе, рядом росли деревья франджипани, и их сладкий аромат наполнял воздух вокруг.

— Здесь так чудно, — произнесла Рафаэлла, присаживаясь.

— Да, — согласился Маркус и кивнул официанту, красавцу мужчине с каштановыми волосами почти такого же оттенка, как у Рафаэллы; тот принес шампанское в хрустальных бокалах на серебряном подносе.

Калифорнийское шампанское оказалось немного кислее того, которое привыкла пить Рафаэлла, но оно было шипучее, холодное, и она улыбнулась, сделав первый глоток.

И сразу одернула себя. Расскажи мне о себе, Маркус. Боже, если бы она произнесла что-нибудь подобное вслух, он, наверное, просто встал бы и ушел.

— Как давно вы здесь, на курорте? — спросила вместо этого Рафаэлла.

— С момента его открытия весной 1987 года — или, точнее, с тех пор как мистер Джованни купил его и открыл для туристов. На самом деле, достаточно давно. Я много путешествую. Мне это нужно как воздух. Остров есть остров, какой бы он ни был красивый, если сидеть здесь слишком долго, можно сойти с ума.

Рафаэлла сделала паузу, переваривая услышанное.

— А как получилось, что вы стали управляющим курортом? Вы что, занимались этим и раньше, в Штатах?

Маркус только пожал плечами.

— Если я сейчас отвечу на двадцать ваших вопросов, о чем мы будем разговаривать после?

— Простите, просто мне стало любопытно.

Как было бы любопытно любому репортеру? Да, это хороший ход.

— Теперь моя очередь. Не желаете рассказать мне, чем занимаетесь? Или, может быть, вы хотите танцевать? Или поужинать? Или поиграть в рулетку? Или позаниматься со мной любовью?

Рафаэлла взглянула прямо в темно-синие глаза Маркуса и ответила:

— Думаю, мне подошло бы все перечисленное. Нужны только время и силы, я так считаю.

Маркус лениво улыбнулся, и Рафаэлла осознала, что только что приняла решение. Поразительно, но отступать ей не хотелось. Она недооценивала возможности этого человека. На самом деле он был скользким, гладким, а также опасным. Сама мысль о том, чтобы пытаться играть Маркусом, контролировать его, была смешна. Если бы у Рафаэллы нашлась хоть капля рассудка, она в ту же минуту исчезла бы из его поля зрения. Ей совсем не нравились эти романы на одну ночь: за всю жизнь такое произошло с ней лишь однажды — это был преподаватель журналистики в Колумбийском университете, человек старше ее, которого она боготворила. Рафаэлла видела в профессоре идеал мужчины, образец для подражания. Она считала его интеллектуалом и отличным любовником. Но в постели он оказался посредственностью.

Маркус не окажется посредственностью в постели. Он не такой, как некоторые красивые мужчины, которые воображают, что женщины должны делать все, что они пожелают, только ради удовольствия находиться рядом с ними. Рафаэлла напомнила себе, что могла бы отступить, могла бы передумать, пока еще ее окончательно не покинула способность здраво рассуждать. Еще можно было сказать нет.

Маркус внезапно встал и улыбнулся ей.

— В том порядке, который я назвал, или, может быть, вы желаете начать с последнего? Или с середины?

— А я-то считала, что вы спите только с маленькими брюнетками.

Маркус удивленно приподнял бровь.

— Я думал, Оторва успела сообщить вам, что, как правило, я ни с кем не сплю, госпожа Холланд, особенно это касается гостей Порто-Бьянко.

— Значит, вы надеялись, что я скажу нет? И выплесну вам в лицо «специальное» шампанское?

— Просто я не вступаю в связь со своими гостьями.

— Значит, вы голубой? Маркус рассмеялся:

— Ладно, сдаюсь. Вы бросили вызов моим мужским способностям, поставив крест на мне как на мужчине, задушили мое самолюбие и нанесли мне удар ниже пояса.

— Неужели я сделала все это? Даже не предполагала, что способна на такое.

— Мы еще посмотрим, на что вы способны, госпожа Холланд. По дороге к моей вилле, может, расскажете мне, чем зарабатываете на жизнь? Или вы богаты и ведете праздную жизнь?

Маркус на миг замолчал, заглядевшись на ее профиль. До чего же высокомерно она держит голову. Он вспомнил трогательную девушку, рыдавшую утром на пляже.

— Нет, праздную жизнь вы, пожалуй, не вели никогда, ведь так? Осторожно, смотрите под ноги.

— Да, это так.

— В каком университете вы учились?

— В Колумбийском.

Маркус остановился у входа на свою виллу. Она стояла очень уединенно, окруженная деревьями и цветущими тропическим растениями. Маркус медленно развернул Рафаэллу лицом к себе. Кончиками пальцев он приподнял ее подбородок и наклонил голову. Их губы встретились.

Губы Рафаэллы оказались нежными, но холодными и равнодушными, как он и ожидал. В лучшем случае она просто сомневается, стоит ли ложиться с ним в постель или нет. Но почему она все-таки согласилась? И согласилась ли? И почему он чертовски хочет ее? Маркус решил подтолкнуть ее.

С ледяным спокойствием он скользнул пальцами под шелковый цветок, расстегнул пуговицу, соединявшую половинки платья, и, не дожидаясь возражений, стащил бретельки с плеч и стянул платье до пояса, где оно держалось лишь на одном красном шелковом цветке. Ее белая грудь обнажилась, освещенная лунным светом.

— Красиво, — произнес Маркус, немного отклонил Рафаэллу назад, поддерживая рукой за талию, и обхватил губами сосок.

Глава 7

Затем Маркус поднял голову и взглянул на девушку. Рафаэлла, недоумевая, глядела на него широко раскрытыми глазами. Он чувствовал, как ее тело сотрясает дрожь.

— Ты очень красива, Рафаэлла, — произнес Маркус и перевел взгляд на свою руку, сжимавшую ее грудь.

Рафаэлла чувствовала острое желание: она хотела Маркуса так сильно, как не хотела уже давным-давно ни одного мужчину. Но ее недоумение было еще сильнее. Рафаэлла не ожидала от себя такого. Ей даже не хотелось, чтобы Маркус останавливался. Она стояла на островке, залитом лунным светом — вряд ли существовало где-то на земле более романтическое место, — и позволяла малознакомому мужчине, который, возможно, не так уж ей и нравился, ласкать ее грудь. И это было чудесно. Платье болталось где-то на талии и не падало на землю только благодаря шелковому цветку.

Внезапно Рафаэлла почувствовала ужасную неловкость: сама она стояла полуголая, в то время как Маркус, полностью одетый, прекрасно контролировал ситуацию.

— Мне холодно, — проговорила она и попыталась высвободиться из его объятий.

— В таком случае… — произнес Маркус и притянул ее к себе. Рафаэлла ощутила, как пуговицы на его рубашке вдавились в ее обнаженную кожу и теплые руки стали гладить ее по спине. — Так лучше?

Что можно было ответить на это? Нет, не лучше, и я хочу пойти домой, либо Да, лучше, но ты не мог бы продолжать и дальше?

Вместо этого Рафаэлла только кивнула и подняла взгляд. Маркус улыбнулся и снова поцеловал ее, на этот раз крепче: его язык медленно раздвигал ее губы, легонько дотрагивался до них; он как бы изучал Рафаэллу, вдыхал исходящий от нее аромат. Маркус почувствовал во рту привкус калифорнийского шампанского, и желание переполнило его, а прикосновения Рафаэллы доставляли ему истинное наслаждение. До этого момента она и не осознавала, что сама тоже крепко обнимает Маркуса. Рафаэлла была не из тех, кто мог потерять голову в порыве страсти. И самое главное, ей совсем не хотелось терять над собой контроль. И вот теперь она висела у него на руке, как какая-нибудь героиня мелодраматического фильма двадцатых годов. Это было унизительно и неловко. Рафаэлла попыталась высвободиться, но без особенного старания.

— Послушай, Маркус, когда я захочу испытать оргазм, я тебе скажу об этом.

Он поднял голову, минуту смотрел на Рафаэллу, затем рассмеялся:

— Скажешь, на самом деле скажешь? Ладно, госпожа Холланд, там видно будет, не так ли?

Маркус так и не пригласил ее войти в дом. Вместо этого он поцеловал ее снова, шепча ей между губ, какая красивая у нее грудь, с этими темно-розовыми сосками, и, произнося эти слова, он расстегнул шелковый цветок, и платье упало к ногам Рафаэллы — она осталась в тоненьких бикини и туфлях на шпильках.

— Теперь посмотрим, — проговорил Маркус, и пальцы его скользнули под бикини, охватив и крепко сдавив ее ягодицы. Он слегка приподнял Рафаэллу, кончиками пальцев гладя ее влажную плоть, и вдруг остановился, не разжимая объятий. Такого не делал с ней раньше ни один мужчина, Рафаэлла никогда в жизни не испытывала ничего похожего.

Пальцы Маркуса просто лежали там без движения, а она сгорала от желания и мечтала, чтобы он продолжал ласкать ее. Хотя, казалось, такое положение дел устраивало его. Рафаэлла попыталась отстраниться от Маркуса. Но без особой охоты. Маркус еще крепче прижал Рафаэллу к себе и продолжал целовать ее, шепча, что собираются делать его пальцы.

— Вначале я должен узнать, как ты устроена, изучить тебя руками и посмотреть на твою реакцию. Прекрасно, госпожа Холланд, просто прекрасно… Ты уже горячая, влажная, вот, дай-ка я немного подвинусь.

Пальцы Маркуса снова заскользили у нее между ног, спустились вниз по курчавым волосам, дотронулись до влажной плоти, раздвинули и проникли в нее, и Рафаэлла не могла представить себе более волшебного ощущения; ей просто не верилось, что все происходит на самом деле. Рафаэлла задержала дыхание, пока он, смеясь, шептал у самых ее губ:

— Вот, госпожа Холланд, такой реакции я и добивался. А теперь мне хотелось бы посмотреть, как вы отнесетесь к моему пальцу внутри себя. Потом я попробую два пальца.

Рафаэлла вздрогнула и вцепилась в плечо Маркуса, когда его средний палец медленно погрузился глубоко в нее.

— О, кажется, все замечательно.

Рафаэлла почувствовала, как еще один палец Маркуса проник в нее, затем он, вздохнув от наслаждения, продвинул их чуть дальше. Он проникал все глубже и глубже, и Рафаэлла даже не думала возражать, потому что большим пальцем Маркус начал одновременно массировать ее нежный бугорок, и она подумала, почти теряя рассудок: «Бог мой, я сейчас кончу, стоя здесь голая, как полная идиотка, а этот властный мужчина полностью одет и…»

Рафаэлла закричала, и тут Маркус снова поймал ее губы, а потом сделал что-то такое, после чего она была уже не в силах сдерживаться. Еще раз. Он поднял Рафаэллу, не переставая ласкать ее пальцами, и уложил на спину прямо среди благоухающей травы, постелив вниз ее платье. Раздвинув ей ноги, Маркус закинул их себе на плечи. Он приподнял Рафаэллу, поддерживая ладонями под ягодицы, и приблизился к ней губами. Как только язык Маркуса коснулся ее, а пальцы снова заняли свое место, Рафаэлла вновь закричала, забилась, почувствовав, как что-то взорвалось у нее внутри.

Губы Маркуса снова приблизились к ее губам: он просил ее продолжать кричать, говорил, что ему это очень нравится, просил все так же двигаться под его пальцами. Маркус повторял это снова и снова, глядя ей в лицо, такое нежное и бледное в лунном свете.

— Мне это нравится. Вы очень темпераментны, госпожа Холланд.

Он не переставал ласкать Рафаэллу до тех пор, пока она не погрузилась в блаженное изнеможение, мечтая только о том, чтобы это приятное забытье длилось вечно.

— Удивлена?

— Мягко сказано, — ответила Рафаэлла и кончиками пальцев коснулась его щеки. — Я никогда раньше не испытывала ничего подобного… Да, так и есть, ты очень хорошо…

— А теперь, моя милая госпожа Холланд, — легко перебил ее Маркус, — я провожу вас на вашу виллу.

— Что? На мою виллу? Разве ты не хочешь…

Рафаэлла замолчала на полуслове, уставившись на Маркуса, хотя уже поняла, как он поступил с ней; просто Рафаэлла была слишком ослеплена, чтобы сразу разгадать его замысел. Она хотела Маркуса вопреки всякому здравому смыслу и даже забыла, что еще не так давно остерегалась его, доверяла ему не больше, чем он доверял ей. Но так или иначе — победа осталась за Маркусом. Он сохранил самообладание, она же перестала владеть собой. Маркус использовал Рафаэллу, подчинил ее себе. Его победа над ней была абсолютной. Рафаэлле хотелось кричать оттого, что она оказалась такой идиоткой. А еще ей хотелось убить Маркуса.

— Убирайся от меня.

— Хорошо. — Маркус не стал спорить и поднялся.

Он стоял над ней одетый в вечерний костюм и наблюдал за тем, как она приводит себя в порядок, натягивает платье и судорожно пытается застегнуть эту дурацкую пуговицу на талии. Красный шелковый цветок выглядел каким-то поникшим. Рафаэлла принялась шарить вокруг в поисках трусиков, но так и не смогла их найти. Она не знала, что они лежали в кармане его пиджака, а Маркус понимал, что Рафаэлла слишком зла на него, да и на себя тоже, и не станет спрашивать, где ее нижнее белье.

Маркус так и не снял с нее туфли и теперь наблюдал, как Рафаэлла пытается затянуть ремешки, которые запутались в результате ее отчаянных, почти конвульсивных движений.

— Позволь мне, — попросил Маркус, нагибаясь и поправляя их.

Какое-то мгновение она стояла в молчаливом оцепенении, затем заорала на него:

— Иди к черту, ублюдок! — И Рафаэлла побежала прочь, чуть не споткнувшись на высоченных шпильках. Через несколько мгновений она исчезла из виду.

Маркус стоял, судорожно глотая воздух, член его был так тверд и тяжел, что причинял боль. Какого черта он так обошелся с ней? Раньше Маркус никогда не делал ничего подобного. Он довел Рафаэллу до беспамятства, потом унизил ее, и сам не понимал зачем. И тут Маркус стал смутно догадываться, отчего он не дал ей дотронуться до себя, не дал ей любить его по-настоящему, слиться с ним воедино. Отчего не позволил себе быть свободным с ней. Всей душой Маркус чувствовал, что риск слишком велик.

Рафаэлла была другая: не просто избалованная богатая дама, приехавшая сюда позабавиться с прислугой. Нет, она была совсем не такая. Рафаэлла раскусила бы его, возможно, узнала бы о нем больше, чем должна была, а эта ошибка могла поставить крест на всем, что он успел сделать.

И что самое непонятное, Маркус так ничего и не узнал о ней, не выяснил ни черта, только то, что она была по-настоящему темпераментна, отдавалась ему и любила его до тех пор, пока не поняла, как он решил поступить с ней. Маркус наблюдал за Рафаэллой, чувствовал, как она дрожит, слышал ее стоны, осознавал, что является источником ее наслаждения, и его просто распирало от триумфа, удовольствия и желания. Он пытался уверить себя, что всего лишь хотел проучить ее, но это было не так.

В последний момент Маркус решил отступить, боясь, что связь с Рафаэллой поглотит его целиком. Он не мог сказать точно, почему не доверял ей, просто это было так, а за последние два года он привык полагаться на свою интуицию. Ее приставания к Коко, и эти бесконечные вопросы… У девушки была какая-то серьезная причина для такого интереса.

Сейчас Маркус не знал, попал ли он в точку или нет. Возможно, он глубоко заблуждался в отношении Рафаэллы. Может быть, на самом деле она намного лучше, а может, и намного хуже. Возможно, она даже опасна. Маркус глубоко вздохнул и пошел в дом. Там он осушил стакан бренди, зашел в ванную и с отвращением посмотрел на свое отражение в зеркале. Затем он переоделся в спортивный костюм и побежал вдоль пляжа: компанию ему составляли лишь ночные звуки и луна, ярко освещавшая дорожку.

Маркус совсем не удивился, заметив женщину, бежавшую впереди; она свернула там же, где и утром. Оказывается, он знал ее всего один день… Невероятно. Эта женщина была Рафаэлла Холланд, и она только что с его помощью дважды испытала неземное наслаждение.

На этот раз Маркус ускорил шаг. Рафаэлла бежала быстро, не так, как утром. Она, без всякого сомнения, была в прекрасной форме, и Маркус решил, что это гнев заставляет ее бежать быстрее обычного.

Пробежав еще около ста метров по пляжу, он обогнул знакомый поворот — Рафаэлла сидела на том же большом валуне, устремив взгляд на море.

Маркус бесшумно подкрался к ней сзади. Рафаэлла не слышала его шагов. Он смотрел на нее и думал, что все-таки пока еще нельзя терять бдительность, не сейчас, особенно не сейчас. Маркус растянулся на песке рядом с ней и произнес:

— Не очень люблю заниматься любовью на песчаном пляже, но почему бы и нет? Теперь моя очередь, как ты считаешь?

Рафаэлла так и подскочила на месте, и Маркус приготовился получить отпор. Признаться, он рассчитывал одновременно получить удовольствие, потому что она была остроумной и не лезла за словом в карман. К тому же в гневе люди могут высказывать поразительные вещи, а Рафаэлла, судя по всему, уже давным-давно вышла из себя.

— Только дотронься до меня, подлый кретин, и тебе не поздоровится!

— Боже правый, не ожидал такое услышать — можно подумать, я вел себя, как эгоистичная свинья и трахнул тебя, не доставив ни капли удовольствия. Хотя на самом деле все…

Рафаэлла вскочила на ноги.

— Что вам нужно, мистер Девлин? Или это не ваше имя?

Маркус небрежно улыбнулся — он уловил язвительные нотки в ее голосе. Сдержавшись, он поднялся на ноги, чтобы взглянуть ей в глаза.

— А может, и Холланд совсем не твое имя? Может, объяснишь мне, почему ты захотела переспать со мной, когда мы были знакомы минут пятнадцать, не больше?

Рафаэлла взглянула на Маркуса, затем посмотрела на море, потом снова на Маркуса и проговорила очень серьезно:

— Не знаю. Наверное, я полная идиотка. А сейчас уходи. Я пришла сюда первая.

— Я лучше займусь с тобой любовью. Или у тебя уже нет настроения? Я доставил тебе слишком много удовольствия? Утомил тебя?

— Даже не думай.

Рафаэлла стояла и беседовала с этим человеком, хотя мечтала только об одном — убить его. Вместо этого Рафаэлла повернулась и пошла вдоль пляжа, крикнув через плечо:

— Видеть тебя не хочу!

Маркус засмеялся. На самом деле он совсем не собирался этого делать, но все же сделал, и когда Рафаэлла услышала его смех, она остановилась как вкопанная, развернулась на месте и посмотрела на него таким яростным взглядом, что Маркус даже вздрогнул.

— Слабоумный идиот! — выпалила она, и в следующий момент перед глазами Маркуса мелькнуло что-то темное: Рафаэлла, молниеносно подскочив к нему, ударила ногой прямо в его правое плечо. Отшатнувшись и схватившись за плечо, Маркус изумленно уставился на нее. В голове его пронеслась единственная мысль: «Слава Богу, не в левое». Разумеется, Рафаэлла бросилась на Маркуса не для того, чтобы убить его, — он понимал это, по крайней мере разумом. Маркус вслух восхитился ее талантливым ударом, хотя уже знал наверняка, что она вот-вот бросится на него еще раз.

— Бог мой, ты же можешь одолеть Оторву! А может, даже и Меркела!

Рафаэлла со свистом выдохнула воздух, подскочила к Маркусу сбоку, развернулась, как в танце, и ребром открытой ладони ударила его в живот. Но на этот раз ей не удалось уйти безнаказанной, ведь Маркус был отнюдь не глуп или медлителен, к тому же он был готов к ее атаке. Перехватив ее руку чуть выше локтя, Маркус сбил Рафаэллу с ног, воспользовавшись ее собственным разгоном, и она навзничь рухнула на песок.

— Конечно, леди, вы хорошо деретесь, но не слишком. Теперь мне даже кажется, что Оторва сможет одолеть вас.

Рафаэлла тут же вскочила.

Казалось, она задохнется от ярости, услышав, как Маркус спокойно проговорил:

— Иди домой. Мне не хотелось бы делать тебе больно.

Рука ее уже занеслась для удара, глаза воинственно горели: Рафаэлла приготовилась объяснить Маркусу, что она-то вполне сможет сделать ему больно, если захочет. Внезапно послышался какой-то свистящий звук. Еще секунду Маркус стоял, прислушиваясь, когда Рафаэлла неожиданно опять налетела на него, сбила с ног и прижала к земле.

Снова свистящий звук, и Маркус вдобавок услышал, как что-то чиркнуло о камень. Пуля, черт побери! А Рафаэлла сидит сверху, обхватив руками его голову, и закрывает Маркуса от пуль.

Один быстрый рывок, от которого боль пронзила раненое плечо, — и Маркус уже лежал на Рафаэлле, прижимая губы к ее виску.

— Не двигайся, понятно? Даже не думай шелохнуться. Это уже не игрушки.

Маркус пригнул голову как раз в ту секунду, когда еще одна пуля просвистела над ним в полуметре от головы. Надо было увести Рафаэллу, но они находились на открытом пляже. Стреляли из джунглей в десяти метрах от них, и единственной преградой между ними и убийцами были камни. Но что из этого? Человеку с ружьем стоит всего-навсего выйти из зарослей, посмотреть им в глаза и хладнокровно застрелить их. Куда же деваются все эти курортные охранники, когда они действительно нужны?!

И тут до Маркуса донеслись самые приятные в тот момент для слуха звуки — голоса подвыпивших отдыхающих, которые смеясь, с песнями приближались к ним по пляжу.

— Эй, ребята, давайте искупаемся!

— Тогда твой приборчик съежится еще больше, Кроули. Он ведь совсем исчезнет под водой!

— А как насчет?.. Эй, а это еще что такое? Смотрите-ка, парень трахает девчонку прямо на пляже!

Раздались пьяные смешки и громкие комментарии. Маркус ухмыльнулся. Он поднял голову и взглянул в глаза Рафаэлле.

— Благодаря этой пьяной компании мы спасены. Я был готов к геройскому поступку, но меня опередили. Взгляни, они в полном восторге.

— Эй, парень, да ты же в брюках! Ты что же, собираешься осчастливить ее, не снимая штанов?

— Рассказать им, как это делается?.. Ладно, не сейчас.

Маркус обернулся и взглянул на парня. Тот стоял абсолютно голый и показывал пальцем на Маркуса. Позади него хихикала голая девушка. Подтянулись четверо отставших, полураздетых каждый на свой манер, Маркус с радостью расцеловал бы их всех. Одна женщина так напилась, что намотала на шею бюстгальтер и вот-вот могла удушить себя.

Маркус, приподнявшись на локтях, проговорил:

— Спасибо, ребята. Мы с подружкой искупались бы с вами, но у нее только начались месячные…

— Ну и что, океан-то большой.

— Идиот, это не океан, а Карибское море!

— Вы правы, — произнес Маркус скорбным голосом, — но у нее к тому же судороги.

Рафаэлла забилась под ним, пытаясь высвободиться.

— Ей просто захотелось немного потискаться, а купаться она не хочет.

Тут Маркус засмеялся, скатившись с Рафаэллы, поднялся на ноги и протянул ей руку.

До него донеслись громкие реплики компании, затем та женщина, на шее у которой болтался лифчик, с визгом бросилась в море.

— Пошли, — тихо проговорил Маркус, — надо уходить отсюда, пока им не взбрело в голову затащить тебя в воду. Они и не посмотрят, что у тебя месячные.

Он схватил ее за руку и потащил за собой, на мгновение обернувшись, чтобы помахать на прощание своим невольным спасителям.

Рафаэлла пребывала в состоянии легкого шока. Она прекрасно поняла, что с ними произошло, и пыталась заставить себя расслабиться, успокоиться и дышать глубоко.

— Прошу прощения за случившееся, — проговорил Маркус, но она продолжала смотреть прямо перед собой. — Ты в порядке?

— Да, в полном порядке. Просто ты — преступник, и кто-то пытался убить тебя, а мне всего-навсего повезло: я оказалась поблизости и смогла поучаствовать В кровопролитии.

— Не было никакого кровопролития. И не надо делать из меня козла отпущения.

Рафаэлла вдруг почувствовала, что продрогла насквозь.

— А я и не делаю. Я сильнее тебя, ты — скотина.

Когда они подошли к вилле Маркуса, Рафаэлла, поняв, где они, мгновенно повернула назад. Маркус схватил ее за руку, быстро отпер замок и протолкнул Рафаэллу внутрь.

— Не будь дурочкой. Тебе просто необходимо немного бренди, а на твоей вилле его нет и в помине.

— Нет, есть, — возразила Рафаэлла, но все же последовала за Маркусом.

Все здесь выглядело ультрасовременно, совсем не так, как на ее вилле. Преобладали темные тона, мебель была сделана из стекла, меди и кожи, но, как ни странно, казалась уютной и довольно комфортной. Рафаэлла следила, как Маркус наливал ей бренди, потом с улыбкой подошел и, взяв ее пальцы, вложил в них бокал.

— Мне у тебя не нравится. Все поддельное, фальшивое, пластмассовое: словом, пустое, как ты сам.

— Это все? Благодарю.

— Терпеть не могу медь, стекло, весь этот хром и скучные цвета.

— Эй, все еще злишься? Ладно, иногда я тоже начинаю все это ненавидеть. Хотя предпочитаю такую мебель диванам в стиле Людовика Шестнадцатого.

Голос Маркуса изменился, теперь в нем не было и тени издевки, а только мягкость и спокойствие.

— Выпей до дна. Потом снова можешь наброситься на меня.

Маркус проследил, как Рафаэлла до дна осушила бокал. Затем взял его у нее из рук и усадил девушку на кожаный диван темно-шоколадного цвета. Укрыв ее ноги шерстяным пледом в бежево-коричневых тонах, он произнес:

— Постарайся успокоиться, а потом поговорим.

— Я не твоя бабушка, Маркус, поэтому перестань суетиться. Оставь меня в покое.

— Хорошо, — мягко произнес он.

Рафаэлла проследила, как Маркус взял телефон, нажал несколько кнопок и стал что-то тихо говорить в трубку. Охрана? Хорошо бы Рафаэлла надеялась, что они найдут человека, который стрелял в них из ружья, но она почти сразу усомнилась в этом.

Рафаэлла прикрыла глаза и не открывала их до тех пор, пока Маркус не уселся в огромное кожаное кресло напротив нее.

Рафаэлла не стала терять времени и снова взялась за свое:

— Кто-то пытался убить тебя. Ты знаешь кто?

Маркус, почесывая живот, задавал себе тот же вопрос. Услышав слова Рафаэллы, он машинально потер плечо и нахмурился.

— Еще одно покушение? Это же пулевое ранение, не так ли?

— Кто вы, леди? Репортер-ищейка? Извините, если я слишком далеко зашел в своих подозрениях.

— Да нет, ты не ошибся. Я действительно репортер.

Скрывать это не было смысла. Маркус и так все выяснит со дня на день. Еще до приезда на остров Джованни Рафаэлла пришла к выводу, что у нее никак не получится скрыть свою связь с «Бостон трибюн». Как можно меньше лжи — и тогда все получится.

Значит, он не ошибся. В душе Маркуса еще раньше зародилось ужасное подозрение, что новость о покушении на жизнь Доминика просочилась в прессу, и газетчики прислали сюда Рафаэллу для сбора сенсационного материала.

— Значит, я правильно делал, что не доверял тебе, даже твой облик не смог меня обмануть. Что ты здесь делаешь?

— Я приехала сюда писать книгу. Только тебя это, наверное, совсем не касается, поскольку книга не о тебе. Кто хотел убрать тебя?

— Мы еще не закончили с вами, леди. Книгу о чем? О ком?

— О многих, и на этом игра в вопрос-ответ закончена. Кто это был? Тебе известно? Мужчина или женщина? Ты что-нибудь сумел разглядеть?

Казалось, Маркус на мгновение ушел в себя, затем пожал плечами:

— Спасибо тебе, что спасла мне жизнь. Когда ты прыгнула на меня, я решил было, что это какой-то модный японский прием или новая сексуальная игра. Странно, я считал, что тебе все равно.

— Так и есть. Это был инстинкт, только и всего.

— Нет, это было нечто большее, чем просто импульс. Ты ведь импульсивная девушка, не так ли? Думай обо мне, как о единственном мужчине, после секса с которым хочется залиться соловьем, и ты…

— Прошу тебя, хватит.

Волосы ее были растрепаны, крупинки песка прилипли к щекам и подбородку, застряли в волосах; одежда была грязной, а один носок сполз вниз. Маркус проговорил:

— Я всегда считал, что женщины обладают великими инстинктами. Они рожают нас, возятся с нами, а когда мы оказываемся последними подлецами, еще и прикрывают нас. Так о ком твоя книга?

Рафаэлла взглянула на него:

— Бросьте это занятие, мистер Девлин. Я хочу спать. После первого дня на одном из самых дорогих курортов в мире не могу сказать, что чувствую себя отдохнувшей.

Маркус поднялся, озорные искорки снова зажглись в его глазах.

— Но ты же не станешь отрицать целительного эффекта нашей предыдущей встречи?

— Забудь об этом, приятель.

Маркус помахал ей рукой.

— Спите спокойно, госпожа Холланд. Желаете, чтобы я проводил вас до виллы?

— Нет. Этот псих с ружьем может снова караулить нас. В одиночку у меня больше шансов справиться с ним.

— Рафаэлла? Она обернулась.

— Спасибо. Насчет сегодняшнего вечера, послушай, я… Маркус запнулся, и Рафаэлла одарила его таким жарким взглядом, что на нем вполне можно было поджарить яичницу.

Приняв душ, Маркус снова позвонил в охрану, на этот раз затем, чтобы они проверили следы на песке. Как он и подозревал, попытки обнаружить стрелявшего не увенчались успехом, но на пляже было найдено несколько стреляных гильз. От пистолета «глок-17», так сказал ему Хэнк, начальник охраны. «Глок-17» представлял собой пластиковый пистолет со стальным дулом специального назначения, небольшого размера, легкий при сборке и удобный для ношения с собой; при необходимости избавиться от него не составило бы труда.

В отношении госпожи Холланд Маркус решил, что выяснит все о ней прямо завтра утром.

Кто хотел убить его? Маркус поймал себя на том, что качает головой. Из этого «глока-17» стреляли три, а может, и четыре раза. Без сомнения, убийца мог уложить его всего одним выстрелом. Что, если это было предупреждением? И если да, то о чем его предупреждали?

* * *

— О, чудесно. Чуть ниже, дорогая.

Пальцы Коко послушно скользнули по талии Доминика вниз, к ягодицам.

— Лучше? — Кожа его выглядела на удивление молодой, хотя он был уже немолодым человеком, и надолго задержать наступление старости вряд ли представлялось возможным.

Зазвонил телефон. Коко сняла трубку.

— Маркус? А мне ты не можешь сказать? Доминик лежит — я делаю ему массаж. Что случилось?

Доминик взял у нее из рук трубку.

— Да, в чем дело? — Коко наблюдала за ним — ей были хорошо знакомы этот напряженный задумчивый взгляд и та манера, с которой Доминик складывал губы, когда слышал неприятные известия.

— Я хочу, чтобы ты находился здесь, в резиденции, до тех пор пока виновный не будет найден.

Он выслушал в трубке ответ Маркуса.

— Если ты настаиваешь. Но мне это не нравится. Ничего не понимаю. Да, ты прав. Если бы парень хотел тебя прикончить, мне кажется, ты был бы уже на том свете. Выходит, это предупреждение. Но какое? О чем? Коко сказала мне, что обедает сегодня с девушкой, которую она встретила вчера. Расскажи ей все, что тебе удастся вспомнить или разузнать.

Он послушал еще немного, затем повесил трубку.

— Странно, — проговорил Доминик и снова растянулся на животе.

— Что странно? — спросила Коко, втирая в ладони немного кокосового масла.

— Девушка, с которой ты договорилась пообедать, была вчера вечером на пляже вместе с Маркусом и спасла ему жизнь, закрыв его своим телом.

— Господи!

— Да, вот так. О, посильнее, Коко.

— Я тут думала, Доминик. Эта «Вирсавия»… тебе удалось что-нибудь выяснить?

— Пока нет, но не волнуйся, дорогая. Правое плечо немного онемело. Что ты со мной сделала вчера ночью?

— Ты же сам хотел этого, Дом. Мне даже показалось, что тебе понравилось.

— Если бы только мне повезло, как Рокфеллеру, — проговорил Доминик, — когда дни мои будут сочтены.

— Никогда не говори так, даже в шутку. Доминик на секунду приподнялся на локте и внимательно взглянул на Коко:

— С тобой сегодня все в порядке? Ты какая-то бледная.

— Все хорошо, — проговорила Коко поспешно, затем улыбнулась и провела кончиками пальцев по щеке Доминика. Кожа его была на удивление упругой. — Я в порядке. Просто немного волнуюсь.

Он поймал ее пальцы и поцеловал их все, один за другим.

До них донеслись голоса — мужчина и женщина приближались к тренажерному залу. Коко подняла глаза и увидела входящих Делорио и Паулу. Доминик отпустил ее пальцы, продолжая лежать на животе.

— Я слышал, на курорте произошла заварушка, — проговорил Делорио. — Кто-то пытался застрелить Маркуса.

— Да, — ответил Доминик, — но с ним все в порядке, его спасла женщина.

Делорио был одет в теннисные шорты, белую майку и кроссовки. Образ идеального спортсмена нарушали только угрюмый рот, золотая цепь на шее и безумно дорогой «Ролекс» на запястье. Коко всегда пыталась представить себе, какой была первая жена Доминика. Она видела несколько стертых от времени фотографий, но портретов не было и в помине, и вообще Доминик не хранил ничего, что напоминало бы о жене. Ничего, кроме Делорио, у которого были темные глаза итальянца и черные волосы, уже слегка поредевшие на макушке. Природа не наделила Делорио тем аристократическим сложением, которое было у отца. Он был ниже и более плотный: своей комплекцией он скорее напоминал портового грузчика, чем сына богатого человека. Его ляжки в белых теннисных шортах были толстыми и очень волосатыми.

— Меркел спрашивал, можно ли ему пойти вместе с Коко, — обратился Делорио к отцу. — Он хочет разведать обстановку, поговорить с Хэнком, посмотреть, удалось ли что-то выяснить.

— Он рассказал тебе, что случилось с Маркусом?

— Ага. Ты же знаешь, у него шпионы повсюду.

— Передай ему, пусть идет, если хочет.

— А кто эта женщина?

— Ее имя Рафаэлла Холланд, — вмешалась Коко. — Я вчера с ней познакомилась, и она хочет пообедать со мной. — Коко пожала плечами. — Возможно, просто гоняется за знаменитостями.

— Может, я пойду с тобой? — спросила Паула, выглядывая из-за плеча мужа.

Коко отрицательно покачала головой:

— Не думаю, что это удобно, Паула. Эта женщина хочет встретиться со мной. Дай мне самой выяснить, что ей нужно.

— Ты становишься циничной, — отметил Доминик.

— Здесь так скучно, — пожаловалась Паула.

— Давай поиграем в теннис, — предложил Делорио и взял жену за руку. — Удалось узнать что-нибудь новое о тех голландцах?

— Нет, ничего.

— Я не хочу играть в теннис.

— Надо, у тебя ляжки стали толстые.

— Толстые! Какая чушь, ты просто ревнуешь.

— Да что ты? И к кому на этот раз?

— К Маркусу, ты ревнуешь к Маркусу!

— Маркус — пустое место, только и умеет, что хорошо работать. Пошли, Паула.

Доминик молчал и заговорил только тогда, когда сын и невестка отошли настолько далеко, что уже не могли слышать его.

— Я надеялся, что она подойдет ему, — произнес Доминик в воздух. — Правда, надеялся. Думал, что Делорио исправится. Ему надо научиться ориентироваться, осознать свое место в мире в роли моего сына. Ведь он — единственное, что у меня есть. И жена должна была бы помочь ему в этом. Паула из состоятельной семьи, получила прекрасное образование — отец даже отправил ее в Швейцарию, на высшие женские курсы, — продолжал Доминик, — и посмотри на нее: вечно ноет, вечно всем недовольна. Это ведь ты говорила мне, что видела, как Л инк выходил из ее комнаты поздно ночью, когда Делорио еще не вернулся из Майами?

— Да, но Линк слишком стар для нее. Может, просто развлекал ее байками про Камбоджу. Взгляни на это с другой стороны. Отношения между ними, в общем, складываются удачно. Делорио любит руководить, и, если я не ошибаюсь, Пауле очень нравится уступать, быть зависимой. Они подходят друг другу.

— Только в постели.

— Может быть, но это только начало их совместной жизни.

Коко могла бы еще добавить, что именно женитьба заставляет Делорио держаться на расстоянии от женщин-служанок на острове, но не сделала этого. Он представлял собой опасность, этот необузданный мальчик с телом мужчины, садист и задира. Джованни старался закрывать глаза на все, что касалось сына. Только в тех случаях, когда Доминик лицом к лицу сталкивался с дикостью и злобой Делорио, он сдерживал его с равной жестокостью. Доминик и раньше делился с Коко своими надеждами на то, что Делорио повзрослеет, наберется опыта и станет благоразумным, но Коко знала, что этому не бывать. Она вдавила кончики пальцев в сильно выступающую мышцу на спине Доминика; он застонал от удовольствия.

* * *

К одиннадцати часам утра Маркусу с помощью всего-навсего одного телефонного звонка Марти Якобсу из «Майами геральд» уже удалось разузнать немного о Рафаэлле Холланд. Марти знал все про всех и любил посплетничать, причем абсолютно безвозмездно. Он рассказал Маркусу о «Пулитцере», который получила Рафаэлла… да, за разоблачение около двух с половиной лет назад группы неонацистов в Делавэре. Значит, Рафаэлла и есть та самая журналистка, проводившая расследование. Маркус помнил ту историю. После «Пулитцера» она перешла в «Бостон трибюн» и быстро добилась повышения, получив должность репортера отдела расследований. Говорят, она красотка. Неужели Маркус хочет затащить ее в постель? Ну, в таком случае он Маркусу ничего не говорил… Затем Марти сказал ему, куда и кому надо звонить, чтобы получить информацию более личного характера. Маркус выяснил, что ей лет двадцать пять — двадцать шесть, что она умна, упряма, иногда действует необдуманно, повинуясь импульсу, что только что расследовала еще одно шумное дело о парнишке из Бостона. Подозревали, что он вырезал свою семью, но оказалось, что это не так… — преступление совершил его младший брат, и Рафаэлла докопалась до истины. Мало кто знал, что она была незаконнорожденной. Мать Рафаэллы была очень богата и родила ее, будучи совсем юной. Личность отца Рафаэллы не была установлена, и, похоже, вряд ли будет когда-нибудь известно, кто он.

Чарльз Уинстон Ратледж Третий, очень богатый, влиятельный газетчик, приходился Рафаэлле отчимом. Ее мать в настоящий момент находилась в коме и лежала в частной клинике на Лонг-Айленде — в ее машину врезался пьяный водитель, скрывшийся с места преступления. Полиция разыскивает темно-синий седан, но не знает ни номеров машины, ни даже пола водителя. В общем, шансов на победу над ней у Маркуса почти не было. Он повесил трубку и откинулся на стуле, постукивая костяшками пальцев по столешнице.

Она приехала сюда, чтобы писать книгу, не так ли?

И ее мать лежит в клинике в коме?

Маркус желал узнать о ней все. Так много всего произошло, даже слишком много, и он понимал, что только информация может спасти его от гибели. Мысли Маркуса снова вернулись к «Вирсавии», к покушению на него прошлой ночью — если только его в самом деле хотели убить. Внезапно он принял решение позвонить Сэвэджу в Чикаго.

Набирая номер Сэвэджа, Маркус улыбался, слушая мелодичные сигналы. В первые шесть месяцев работы офис Маркуса был добросовестно снабжен подслушивающими устройствами. Потом он просто выложил жучки перед Домиником и сказал, что все это дерьмо ему не нравится и что он уволится, если Доминик не будет достаточно доверять ему, по крайней мере как управляющему курортом.

Затем, два месяца спустя, Маркус самостоятельно установил специальную личную линию, о которой никто не знал. Она действовала по сложнейшим схемам, и проследить и вычислить звонки было просто невозможно благодаря изобретательности таможенных служб США.

Они снабдили Маркуса застрахованным от прослушивания оборудованием, а также легендой, которую никак нельзя было опровергнуть, не важно, насколько глубоко стали бы копать. Что еще нужно было человеку для счастья?

Теперь каждые две недели Маркус с помощью электронного оборудования проверял офис на наличие жучков. Доверять было хорошо, но до разумных пределов.

— Сэвэдж слушает. Что случилось, Маркус?

— Несколько вещей, Джон. Я хочу, чтобы ты попросил Харли или кого-нибудь из его ребят собрать информацию о некоей Рафаэлле Холланд, журналистке из «Бостон трибюн». Я и сам уже выяснил довольно много, но меня не покидает ощущение, что здесь кроется что-то большее, и, возможно, это большее может стоить мне жизни. В любом случае посмотрим, что удастся раскопать Харли. Что-нибудь прояснилось насчет «Вирсавии»? И насчет этой женщины — Тюльп?

— Да, я собирался звонить тебе в наше обычное время. Имя этой женщины скорее всего Фрида Хоффман, она из Маннхейма, это в Западной Германии. Профессия — наемный убийца. Все не так просто. Она завоевала репутацию железного человека, всегда доводящего дело до конца. За свою работу Фрида всегда получала огромные деньги. Что ты думаешь по этому поводу? Она соответствует твоим описаниям, а в настоящее время числится пропавшей. Харли пытается разузнать, кто нанял ее для убийства Доминика. Когда что-нибудь выяснится, я дам тебе знать. Теперь «Вирсавия». Ничего похожего в Голландии не существует: ни террористической группировки, ни крупной организации — ничего. Однако Харли продолжает поиски. Теперь это не займет много времени. Да, Маркус, по словам Харли, он очень доволен, что ты не дал Доминику погибнуть.

— А как же иначе. Смерть от пули — слишком легкая для него. Он хочет засадить Доминика в тюрьму до второго пришествия. Ах да, Джон, я что-то не понимаю, зачем этим людям вздумалось рисовать какое-то чертово название «Вирсавия» на боку вертолета. Я не вижу ни капли смысла в подобном риске, ведь название может вывести на организацию или на человека, замешанного в этом.

— Потому что, друг мой, предполагалось, что оттуда никто не уйдет живым, по крайней мере никто из тех, кто видел надпись. А Джованни удалось что-нибудь выяснить?

— Не знаю. Он мне ни черта не рассказывает. Всегда вежлив, но тверд как камень. Он просто избегает меня. Что-нибудь выяснили о Корбо и Ван Весселе?

— Мелкие бандиты по найму. По словам Харли, допрашивай не допрашивай, они все равно ничего не смогли бы рассказать.

Но тогда почему они отравились?

Маркус повесил трубку, немного подиктовал Келли и обнаружил, что уже почти час дня. Сейчас Рафаэлла Холланд обедает с Коко.

— Я иду обедать, — бросил он Келли и выскочил из офиса, не дав ей возможности наброситься на него с вопросами, задержать или нагрузить новыми сообщениями.

Стоило Маркусу увидеть Коко и Рафаэллу вместе, он тут же понял — то, что они обсуждают, ему бы не понравилось. Коко поймала взгляд Маркуса и помахала ему, затем сказала что-то Рафаэлле.

Та высоко подняла голову и одарила его взглядом, который напугал бы любого, даже самого отчаянного мужчину.

Маркус ухмыльнулся. Он почувствовал, что мир — сегодня и в будущем — сулит ему много увлекательного, и зашагал к столику.

Глава 8

«Маркус неплохо рассчитал время», — подумала Рафаэлла, недовольно поглядывая на него. Она перебирала про себя всевозможные предлоги для того, чтобы остаться наедине с Коко, когда, к ее великому облегчению, к столику подошла женщина и протянула Маркусу листок бумаги. Коко и Рафаэлла наблюдали, как он прочитал послание, аккуратно сложил записку, махнул им на прощание и удалился.

— Наверное, что-то опять должно случиться, — объяснила Коко. — Маркус может решить почти любую проблему, и все эти проблемы стекаются прямо к нему.

Коко нахмурилась, а Рафаэлла задалась вопросом, не вспоминает ли она о вчерашнем вечере, если ей вообще что-либо известно о случившемся. Рафаэлле совсем не хотелось обсуждать эту тему.

— Хорошо, что на какое-то время мы остались одни. Я ведь в самом деле хотела поговорить с вами, Коко.

Рафаэлла решила применить к Коко Вивро подход «я преклоняюсь перед вашим талантом» и заметила, что на Коко это подействовало. Какое облегчение! Рафаэлла испытывала потребность быть откровенной и остроумной, и ей это удавалось. Подарив Коко надписанный экземпляр своей книги «Темная лошадка» о Луисе Рамо, Рафаэлла сказала:

— Я хотела бы написать биографию мистера Джованни с акцентом на последние два года его жизни, иными словами, на вас, мисс Вивро.

Рафаэлла откусила кусочек свежей креветки, обмакнув ее в соус, и стала медленно жевать, в то время как Коко сидела, не произнося ни слова. Слова Рафаэллы явно обеспокоили и насторожили ее.

Рафаэлла порылась в пачке фотографий и вырезок, найденных в дневниках матери. Она выбрала один снимок и протянула его Коко.

— Мне нравится эта фотография. Здесь вы с мистером Джованни выходите из магазинчика в деревне Святого Николая, на Крите.

Коко заморгала, пытаясь вспомнить.

— Боже мой, откуда вам это известно? Ох, ну и неделя выдалась тогда! Вам известно, что там есть остров под названием Спиналонга, который много веков подряд считался колонией прокаженных? Ваша коллекция просто поразительна. О, смотрите, вот фотография Доминика в Париже. Вы благодаря ей узнали обо мне и мистере Джованни?

Рафаэлла улыбнулась.

— Я собрала почти все материалы и фотографии, опубликованные когда-либо: на них вы и отдельно и вдвоем с Домиником. — «Благодаря тому, что моя мать была одержима этим мужчиной», — мысленно добавила Рафаэлла.

Она наблюдала за тем, как Коко перебирает фотографии: какие-то вызывали у нее улыбку, какие-то заставляли нахмуриться. Рафаэлла тщательно отобрала фотографии, так чтобы там не было снимков, сделанных до знакомства Коко с мистером Джованни три года назад. И статьи, принесенные ею, были скорее светские, за исключением двух. Наконец Коко повернулась к Рафаэлле и проговорила, изящно дернув плечиком:

— Да, вы были со мной честны и откровенны. Насколько я вижу, настрой у вас решительный. Приезжайте сегодня вечером в резиденцию и поговорите с мистером Джованни. Но, Рафаэлла, хочу предупредить вас: принимать окончательное решение будет только он.

Одна из статей, принесенных Рафаэллой — она показалась ей достаточно безобидной, — рассказывала о слушаниях в сенате в семидесятые годы. Коко прочитала ее, затем помолчала, размешивая ложечкой чай со льдом, в котором плавали листочки мяты.

— Значит, вам известно, что у мистера Джованни было довольно загадочное прошлое. — Она пожала плечами. — Противоречивое, если можно так выразиться. Да, были слушания в сенате, ему предъявили несколько обвинений — разумеется, осужден Доминик не был. Первое обвинение, кажется, в уклонении от налогов, второе имело отношение к политическим взяткам в семидесятые… его обвиняли в уголовном преступлении, но это было очень-очень давно. Естественно, это широко известные факты. Доминика не перестают преследовать американские службы под тем предлогом, что он торгует наркотиками. Но это ложь, Доминик, кстати, даже активный противник наркотиков. Не знаю почему, по он скорее умрет, чем дотронется до наркотиков. Доминик даже выделял средства на некоторые программы в Штатах, связанные с лечением от наркотической зависимости. Но американцы не клюют на это: они считают, что все это — ложь и лицемерие, и хотят утопить его. Мне хочется, чтобы вы знали заранее — всегда существует оборотная сторона медали. Поэтому я все это вам рассказываю.

— Я понимаю, — проговорила Рафаэлла и добавила, солгав и даже не моргнув глазом: — Я слышала, что мистер Джованни стоял за некоторыми программами, связанными с наркотиками.

Рафаэлла взяла еще одну статью и протянула ее Коко.

— В ходе моих предварительных исследований выяснилось, что мистер Джованни является торговцем оружием.

Коко быстро проглядела текст статьи.

— О да, но торговля происходит открыто и достаточно легально. Доминик связан с ЦРУ, но, естественно, если кто-то спросит его об этом, репортер или кто-нибудь еще, он станет категорически отрицать этот факт.

— Значит, он не имеет отношения к черному рынку оружия?

— Нет, конечно. Доминик знаком с такими людьми, но сам он никогда не стал бы этим заниматься. С Родди Оливером, к примеру. Если захотите посмотреть на дьявола, на человека, от вида которого мороз бежит по коже, поезжайте в Лондон и поговорите с ним.

— Насколько я понимаю, речь идет об огромных суммах денег, если учитывать тот риск, на который приходится идти.

— Но это справедливо почти для всего, что есть в жизни, не так ли? Некоторые вопросы вы должны задать самому Доминику, если он позволит. Если честно, я не хочу больше говорить на эту тему.

— А мистер Джованни в самом деле был виновен в тех преступлениях, о которых вы говорили?

Коко жевала листочек мяты и улыбалась.

— Нет, конечно. Возможно, Доминик и сделал некоторые глупости в молодости, но кто их не делал? Теперь он стал старше, мудрее — по крайней мере так он любит мне говорить. Я уже сказала вам, Доминик не верит в наркотики и не притронется к ним, какие бы деньги за этим ни стояли, хотя меня и удивляет, почему в таком случае он числится в списках Организации по борьбе с наркотиками. Доминик очень богат, Рафаэлла, и ему принадлежит весь этот остров, а не только Порто-Бьянко. У него дома в Париже, Риме, вилла на Крите — около деревушки Святого Николая — и огромное ранчо в Вайоминге. Доминик — законный бизнесмен, и все же, по правде говоря, я не думаю, что он захочет, чтобы кто-то писал его биографию. Зачем ему это? — Коко снова пожала плечами. — Но вы же знаете мужчин, они такие… непредсказуемые, если можно так выразиться. В общем, приходите сегодня вечером на ужин в резиденцию и спросите его сами.

— С удовольствием. Еще раз спасибо. Я могу спросить у вас, Коко… Вы говорите по-английски без капли французского акцента, хотя я читала несколько интервью с вами — например, вот это: в нем вы кажетесь настоящей француженкой.

Коко улыбнулась:

— Я в совершенстве владею всякими французскими штучками. Помните, я довольно громко разговаривала с Маркусом вчера, когда встретила вас, и, признайтесь, перейди я неожиданно на французский, вы бы удивились, не так ли?

— Да, конечно. Спасибо, что были откровенны со мной. А кстати, фамилия Вивро — ваша собственная? Откуда вы родом?

Коко посмотрела на Рафаэллу долгим, очень пристальным взглядом:

— Я родилась и воспитывалась во Франции, в Гренобле. Род Вивро — очень древний и почтенный.

— Вот бы покататься на лыжах в Гренобле. Я слышала, что это чудесное место. К тому же так приятно, должно быть, происходить из древнего рода.

— Да, — согласилась Коко, закрывая тему. — О, а вот и Маркус. Он направляется к нам.

Она помахала ему, и Рафаэлла стала наблюдать за тем, как Маркус шагает мимо столиков на веранде, останавливаясь время от времени, чтобы перекинуться парой слов с гостями и официантками — на «Цветочной веранде» прислуживали исключительно женщины. Наконец он подошел к их столику.

— Привет, Коко, доброе утро, госпожа Холланд. Наслаждаетесь чудесной погодой? И изысканными блюдами нашего шеф-повара?

— Конечно, Маркус. Присоединяйся. Держу пари, Келли еще не позволила тебе поесть?

— Точно, она не секретарь, а просто бездушный надсмотрщик.

Маркус сделал знак официантке, и та принесла ему бокал перье с двумя ломтиками лимона.

— Мисс Холланд собирается писать биографию Доминика.

Маркус поперхнулся перье.

Рафаэллу смутило, что Коко так откровенно выложила Маркусу содержание их беседы. Неужели этот человек в курсе всего, что творится вокруг?

— Да, — поспешно пояснила Рафаэлла, — с акцентом на последние несколько лет, с тех пор, как мисс Вивро находится рядом с мистером Джованни, и с того момента, как он купил этот курорт и остров.

— Я против, — проговорил Маркус, как только обрел дар речи. Через мгновение он повернулся на стуле, чтобы ответить на вопрос какого-то господина, сидевшего позади него.

— А кто вас спрашивает? — огрызнулась Рафаэлла. Маркус сделал вид, что не слышит вопроса. Поговорив еще несколько минут, он опять повернулся к женщинам.

— А кого волнует ваше мнение? — снова сердито спросила Рафаэлла.

— Коко согласится со мной, — произнес Маркус небрежно. — Сейчас на горизонте маячат несколько неприятностей. Просто я думаю, что в настоящий момент глупо делать что-то подобное.

— Я слышала о переделке, в которую вы попали с Маркусом прошлой ночью, — обратилась Коко к Рафаэлле. — Маркус сказал Доминику, что вы спасли ему жизнь.

— Это была чистейшая случайность, никакого геройства, уверяю вас.

«Значит, каждый на этом острове узнаёт обо всем в тот же момент, когда это случается. Совсем неудивительно», — подумала Рафаэлла, а вслух спросила:

— Удалось ли выяснить, кто был стрелявший?

Маркус только отрицательно покачал головой и, подозвав официантку, заказал клубный сандвич. Когда он снова повернулся к Рафаэлле, взгляд его был таким жестким и суровым, что едва ли можно было разглядеть в нем огонек страсти.

— Я скажу вам без обиняков, госпожа Холланд. Не будем больше напускать туман. Слишком много всякой дряни свалилось на нас именно сейчас. Думаю, вам надо поднять вашу маленькую попку — погодите, совсем не такую маленькую, если я правильно помню, — возвратиться назад в «Трибюн» и найти себе другое занятие. И конечно же, вы вернетесь в прекрасную квартиру в Брэммертоне, а также к своим многочисленным поклонникам. Те наверняка окажутся более предсказуемыми и будут соответствовать вашим ожиданиям.

Рафаэлла схватила со стола стакан чая со льдом и выплеснула его в лицо Маркусу.

— Я ошибся, — проговорил Маркус, вытираясь салфеткой. — Ваша попка была просто прелестна.

— Мисс Вивро, я с удовольствием приеду сегодня вечером на ужин в резиденцию. Вы не подскажете мне, как туда добраться?

Коко пообещала, что пришлет кого-нибудь за Рафаэллой, и та, даже не взглянув на Маркуса, вышла из-за стола.

— Что происходит между вами, Маркус?

Маркус в тот момент задумчиво наблюдал за тем, как Рафаэлла выходит с веранды.

— У нее в самом деле прелестная попка.

Коко рассмеялась.

— Почему она вначале спасает тебе жизнь, а потом выплескивает чай тебе в лицо?

— Кто может понять женщин?

— Подлецы не могут, это точно.

— Я могу тоже прийти на ужин?

— Только если пообещаешь впредь обходиться без насилия. Богу известно, мы и так сыты им по горло. И пожалуйста, Маркус, не разговаривай так больше с госпожой Холланд.

— Даю честное слово, мэм, — поклялся Маркус и со всей серьезностью приложил ладонь к сердцу.

* * *

Меркел был отнюдь не против того, чтобы сыграть для госпожи Холланд роль экскурсовода. Остров, носивший название Калипсо до того, как его купил мистер Джованни, был по площади немногим больше трех квадратных миль и насчитывал приблизительно две тысячи акров плодородной земли. По форме он напоминал арбуз. Остров считался подветренным и располагался западнее от Антигвы, в пятидесяти милях на юго-восток от острова Святого Киттса.

Курорт находился на восточной стороне острова, резиденция мистера Джованни — на западной. Местность была гористой — как и любой остров в Карибском море, — и горные массивы почти достигали моря. Их покрывали буйные джунгли, почти непроходимые из-за большого количества осадков. Здесь, на восточной части острова, дожди шли обычно каждое утро, но не больше получаса. Во времена, когда на острове было более или менее развито производство, примерно девяносто процентов местного населения обитало на западной стороне. Очевидно, аборигены считали, что на восточной стороне скрываются дьявольские силы, и избегали эту часть острова. На западной стороне острова осадков выпадало больше. Но в джунглях, покрывавших центральные горы, можно было погибнуть, увязнув в болотах. Внутренняя же часть вообще никогда не была заселена. Рафаэлле было известно все, что говорил ей Меркел своим негромким, мягким голосом, тем более странным, что он исходил из гигантской глотки Кинг-Конга. Она так и видела перед глазами почерк матери, четкий и крупный, в самом начале последнего тома. Запись была сделана в сентябре, три года назад. Мать наняла самолет из Поинт-а-Питра и попросила пилота доставить ее на остров Джованни.

* * *

Я знаю, ты решишь, что мой поступок по крайней мере неразумен, что он лишен всякого здравого смысла. Почему я это делаю? Ведь я счастлива в браке с Чарльзом — это правда, — и он такой добрый и замечательный. О, я просто не понимаю. Но, Рафаэлла, мне нужно было увидеть его остров. Посмотреть, где он живет. Сам остров просто великолепен, настоящее тропическое сокровище: прекрасные пляжи с белоснежным песком, простирающиеся с севера на юг, а в центре — горные массивы, покрытые густыми джунглями.

Даже с воздуха можно лицезреть великолепие Порто-Бьянко и залива с мириадами лодочек и яхт. Резиденция Доминика находится в западной части острова. Белоснежные коттеджи, большой дом с красной черепичной крышей, бассейн, сады — расположение просто прекрасное. Ах, эти сады — они просто изумительны. Когда мы пролетали над резиденцией, я видела мужчин, не меньше полудюжины, некоторые из них были вооружены.

Я попросила пилота посадить самолет на территории курорта. Мне просто хотелось пообедать там — я знала, что Доминика я не встречу, — но пилот сказал мне, что остров находится в частной собственности, допускаются только члены клуба и их гости. В самом деле, очень фешенебельное место. Разумеется, я могла бы найти способ попасть туда, но только не с Чарльзом. Я просто не осмелюсь отправиться туда с Чарльзом. Он отнюдь не глупый и не бесчувственный человек. И что я скажу, спроси он меня, почему мне хочется поехать именно в Порто-Бъянко? К сожалению, я плохая лгунья, по крайней мере в отношении Чарльза. Иногда мне кажется, что он знает о существовании другого мужчины. Конечно, Чарльз не думает, что у меня с кем-то роман, разумеется, нет, но он подозревает, что в прошлом я любила кого-то и сейчас продолжаю любить. Я вижу его сомнения, вижу боль в его глазах, но что я могу сказать?

Ах, я готова на все, лишь бы увидеть его. Всего один раз. На несколько минут, ненадолго. Хотя бы один раз.

* * *

Меркел все еще что-то говорил, когда они с Рафаэллой подошли к взлетной полосе, располагавшейся по северному периметру территории курорта.

— Три тропинки проходят через центральные джунгли, и мистер Джованни следит за тем, чтобы они не зарастали. В нормальных условиях мы пользуемся вертолетами, это занимает всего десять минут… Послушайте, мисс, с вами все в порядке?

Рафаэлла вдруг осознала, что глаза ее подозрительно влажные. Она шмыгнула носом.

— Аллергия, — объяснила она. — Обычная аллергия. Она меня просто замучила. О да, наверное, центральная гряда не позволяет особо любопытным гостям курорта проникать на западную сторону.

Перед глазами Рафаэллы стояло бледное лицо матери. Безжизненное и такое неподвижное. Ее состояние оставалось прежним. Сегодня утром, во время телефонного разговора, Чарльз снова заверил Рафаэллу: она ничем не может помочь. Не стоит возвращаться. Чарльз пообещал позвонить в случае необходимости. Он ничего не сказал по поводу ее поездки на Карибское море. Рафаэлла солгала ему: специально для него придумала целую историю.

— Да, это так, — лаконично отозвался Меркел. — Мистер Джованни называет горный район на острове stomaco di diavolo — «желудком дьявола». Он говорит, что если попадешь туда, то исчезнешь без следа.

Взгляните вон туда, — показал он, — у нас есть огромный залив для лодок и яхт. Разумеется, мистер Джованни не позволяет теплоходам заплывать сюда. Вы же знаете, Порто-Бьянко — частный клуб.

Рафаэлла кивнула, затем забралась на переднее сиденье вертолета.

— Вы пилот?

Меркел кивнул в ответ, убедился в том, что Рафаэлла как следует пристегнулась, дал ей наушники, затем нажал несколько кнопок подряд.

— Перелет займет всего лишь девять-десять минут. Это маленький остров — по крайней мере для самолетов и вертолетов.

Меркел оторвал вертолет от земли, и на мгновение Рафаэлла позабыла о своей миссии, настолько поглотил ее простиравшийся внизу пейзаж. Удивительно: чтобы разглядеть вещи как следует, надо оказаться на высоте нескольких сотен футов над ними. Остров в самом деле напоминал по форме арбуз, а к западу находилась Антигва. Доминик Джованни был личным другом Вира Берда, премьер-министра Антигвы.

Они набрали необходимую высоту — теперь территория курорта расстилалась под ними, и ее можно было разглядеть в мельчайших подробностях с севера до самой южной точки. Теперь Рафаэлле требовалось всего лишь повернуть голову, чтобы увидеть резиденцию мистера Джованни. В отличие от курорта она не выглядела столь шикарной, столь вычурно роскошной, но занимала огромную территорию и представляла собой ярко-белое главное здание с традиционной красной черепичной крышей и группу маленьких домиков, выдержанных в едином стиле, которые окружали его. Рафаэлла увидела огромный бассейн, поле для гольфа с девятью лунками, три теннисных корта и землю, покрытую пышными кустами гибискуса, зарослями бугенвиллеи, франджипани с толстенными ветками и россыпями пурпурных, розовых и белых орхидей. Казалось, джунгли подступают к самому краю земли и выжидают момент, когда можно будет двинуться вперед и поглотить ухоженные сады; этот плотный зеленый лабиринт выглядел бесформенным, как ночной кошмар, и казался абсолютно непроходимым.

Не больше чем в ста ярдах от резиденции, если пройти через джунгли, простиралась западная часть острова с пляжем, покрытым белоснежным песком, гладким и манящим, как сам грех, и изумительной аквамариновой с оттенками бледно-зеленого водой. Рафаэлле казалось, что невозможно описать словами красоту морской воды, и хотя мать предприняла попытку такого описания, действительность была неизмеримо великолепнее.

Меркел молчал. Он привык к подобной реакции людей во время их первого путешествия в резиденцию. Именно поэтому он и произносил речь гида-экскурсовода перед посадкой в вертолет. Потом никто бы не услышал уже ни слова из его рассказа. Меркел со знанием дела посадил вертолет на посадочную полосу, затем сделал знак Рафаэлле, чтобы она посмотрела налево.

— Мистер Джованни, — произнес Меркел, кивнув в сторону мужчины, спешившего к вертолету.

Меркел стал наблюдать за Рафаэллой, задавая себе вопрос, кто она такая, черт побери. Рафаэлла смотрела на мистера Джованни не отрываясь. Что-то в ней было не так, но Меркел не мог понять, что именно. Красивая молодая женщина. Хочет писать биографию мистера Джованни. Меркел не представлял себе, чтобы мистер Джованни мог позволить себе подобную вещь. Люди с такой сомнительной репутацией, как у мистера Джованни, просто не предоставляют писателям бесплатную информацию. Но Меркел не знал других людей, похожих на мистера Джованни. Мистер Джованни жил по собственным правилам и требовал, чтобы все их соблюдали. Он знал, как держать людей под контролем и как добиться от них послушания. Иными словами, мистер Джованни всегда поступал так, как ему заблагорассудится.

Рафаэлла уставилась на отца. Перелет на время притупил ее страх и нетерпение, заставил на время забыть гнев из-за подлости и предательства, совершенных этим человеком по отношению к ней и ее матери.

Рафаэлла знала, что она увидит. Она пересмотрела больше его фотографий, чем можно было пожелать. Но Рафаэлла испугалась, когда он подошел так близко: она боялась собственных чувств, боялась своей реакции.

«Где, — думала Рафаэлла, — будет ее отец через год? Возможно, в тюрьме с Гейбом Тетвейлером? В Аттике?» Неожиданно она подумала о Чарльзе, как он сидит у кровати матери и нежно держит ее безжизненную руку в своей теплой ладони. «Пожалуйста, не дай ей умереть», — который раз взмолилась Рафаэлла. И что станет с Чарльзом Ратледжем, если мать умрет? Он ведь так любит ее. Эта мысль ужаснула Рафаэллу.

Руки ее внезапно стали влажными. Рафаэлле совсем не хотелось вытирать их о новые льняные брюки от Лагерфельда. Красная шелковая блузка, застегивающаяся сбоку на пуговицы, промокла от пота. На мгновение Рафаэлла растерялась, почувствовав, как самообладание ускользнуло от нее, рассудок затуманился. Рафаэлла молча разглядывала отца.

Мистер Джованни собственной персоной подошел к вертолету и открыл голубую дверь кабины.

— Мисс Холланд. Добро пожаловать в мои пенаты.

Он подал ей узкую ладонь, и Рафаэлла какое-то мгновение просто разглядывала ее и только потом приняла помощь. Она взглянула прямо в бледно-голубые глаза отца — точно такие же, как у нее. Уголки глаз точно так же немного загибались вверх. Но Доминик не узнал Рафаэллу. Ни тени чувства по отношению к ней не читалось в его глазах. Рафаэлла взяла его руку и шагнула из кабины вертолета. К своему удивлению, Рафаэлла обнаружила, что в белых босоножках на высоких каблуках она почти одного роста с ним. Почему-то ей казалось, что Доминик выше. Правда, благодаря светлому льняному костюму он казался выше и внушительнее; единственным цветным пятном в его одежде был красный платочек, выглядывавший из нагрудного кармана. На левом запястье красовались тонкие золотые часы, на правой руке блеснуло кольцо с изумрудом.

— Благодарю вас, мистер Джованни.

Рафаэлла подождала еще немного — она ждала, что он узнает ее. Но напрасно. Этого не произошло. Рафаэлла была для него совершенно чужим человеком, как и ее мать тогда, в Мадриде. Доминик не видел в ней ничего от себя, но Рафаэлла, перенявшая материнское восприятие, увидела свое отражение в его глазах — таких же бледно-голубых, как у нее, приобретающих холодный серый оттенок в минуты волнения.

Рафаэлла пожала его руку, неожиданно чувствуя скорее облегчение, чем разочарование, оттого что Доминик ничего не ведает об отцовских связях с родной дочерью. Это означало, что Рафаэлла могла удовлетворить свое любопытство, не ставя себя под угрозу. Она заметила у него за спиной Коко и помахала ей.

— О да, это с легкой руки моей Коко вы приехали к нам. Должен признать, мисс Холланд, иногда здесь становится одиноко, и новые лица приходятся очень кстати. — Доминик повернулся к Меркелу: — Ты возвращаешься за Маркусом?

Рафаэлла расстроилась, но постаралась не подать виду. Разумеется, у нее хватит самообладания, чтобы не устраивать сцен, если Маркус опять вздумает дерзить ей. Рафаэлла уже дважды выходила из себя в присутствии Маркуса, и это огорчало ее. Это было совсем не похоже на Рафаэллу Холланд, репортера отдела расследований из «Бостон трибюн». Ей совсем не хотелось терять контроль над собой и произносить слова и совершать поступки, не обдумав их заранее. Ей пришлось признать, что, как только нога ее ступила на этот остров, отцовский остров, она стала по-другому чувствовать, думать и оценивать происходящее. Неужели она в самом деле ожидала, что новая ситуация никак не отразится на ней? Рафаэлла шагала по направлению к дому, одновременно не выпуская из виду вертолет, который снова оторвался от земли и взял курс обратно, на восток острова.

— Ваш дом просто великолепен, сэр. Я очень рада, что смогла взглянуть на него с воздуха.

— Благодарю вас. Можете называть меня Доминик. А я буду звать вас Рафаэлла.

— Отлично.

Имя Рафаэлла встречалось не так уж часто, и если бы двадцать пять лет назад он потрудился бы справиться о своей дочери, ему бы сказали ее имя. Но Доминику было настолько безразлично, что он даже не изъявил желания посмотреть на малышку. Даже не захотел взглянуть на свидетельство о рождении. Тогда он узнал бы, что фамилия матери была Холланд, а не Пеннингтон. И что его имя не значится в графе «отец». Но Доминик даже не потрудился заглянуть туда. Он бросил на кровать матери чек на пять тысяч долларов и ушел. И его дочь выросла совершенно чужим для него человеком. А он был чужим для нее. До настоящего момента. Неожиданно такая острая боль пронзила Рафаэллу, что она остановилась как вкопанная, не в силах двинуться дальше. Внезапно она почувствовала себя открытой и незащищенной, хотя всеми силами пыталась побороть это ощущение. Рафаэлла обернулась и улыбнулась отцу.

Дом оказался прохладным, полным свежести и просторным; из всех окон открывались великолепные виды на огромный бассейн, невообразимо пестрые сады, пышные зеленые беседки и потрясающие горные хребты, возвышающиеся на задней границе имения. На каждом шагу в вазах стояли свежесрезанные цветы, заполняя дом сладкими, головокружительными ароматами.

Обстановка показалась Рафаэлле какой-то домашней: смесь ярко разукрашенных сундуков, шкафов, маленьких столиков, белых плетеных табуреток и стульев — все в юго-восточном стиле, ничего особенно ценного, за исключением коллекции египетских драгоценностей, выставленных в ящиках под стеклом в просторной гостиной.

* * *

Из дневника матери Рафаэлла узнала все об отцовской коллекции. Там даже была фотография, сделанная в Лондоне у входа в аукцион «Сотбис» в 1980 году.

Он собрал — а может, и украл — множество красивейших предметов времен правления Восемнадцатой династии.

Я читала, что этот период является слишком вычурным, даже говорят, что это дурной вкус, но я видела несколько снимков, сделанных с произведений, — красота неописуемая. Мне бы хотелось подержать в руках этот прозрачный бокал из зеленого стекла, приобретенный Домиником законным путем…— он купил его на «Сотбисе» за бешеные деньги. Может, мне и удастся взглянуть на него, Рафаэлла. Может быть…

Рафаэлле предложили сеть и принесли бокал белого вина.

Она не могла оторвать взгляда от отца. Ее отца. Доминик заметил, что Рафаэлла не сводит с него глаз, и хитро улыбнулся.

— Что-то беспокоит вас, Рафаэлла? Может быть, вы предпочитаете более сладкие вина?

— О нет, вино замечательное. Просто я очень давно мечтала встретиться с вами.

— Я ведь говорила тебе, Дом, — напомнила Коко. — Рафаэлла знает о нас с тобой все. У нее так много газетных вырезок и фотографий, есть даже одна, сделанная фотографом-любителем в Святом Николае. Помнишь? Я рассказала Рафаэлле, как мы ездили в венецианскую крепость, Спиналонгу, ставшую колонией прокаженных…

Доминик легко перебил Коко, кажется, не обидев ее, голос его был мягким, как вкус вина, которое пила Рафаэлла.

— Коко у меня большой знаток истории. И как долго я был предметом подобного интереса?

Рафаэлла встретилась с ним глазами.

— На самом деле не так уж и долго. Но как только тема становится мне интересна, я стараюсь изучить ее вдоль и поперек. Так у меня было и с Луисом Рамо.

«Ну почему он не замечает сходства? Почему не видит его, черт бы его побрал? Неужели мама чувствовала то же самое? Неверие? Острую боль из-за того, что она — совершенно чужой человек, не значащий для него ровным счетом ничего?» Мгновение Рафаэлла не могла смириться с мыслью, что он — ее отец — не сумел разглядеть в ней самого себя. Если бы Доминик узнал, что ее мать лежит при смерти в коме, что бы он сказал, что бы почувствовал? Наверное, ничего. Ему было безразлично, возможно, он и не помнил ее, ведь прошло двадцать пять лет.

— О, Делорио, иди сюда, у меня для тебя сюрприз.

Рафаэлла оглянулась и увидела, как юноша примерно ее лет входит в гостиную. На нем были светло-зеленые льняные брюки и белая теннисная рубашка, на шее виднелась толстая золотая цепь. Юноша напоминал фермера, хотя и очень хорошо одетого. Делорио совсем не был похож на своего аристократичного отца, как и не был похож на сводного брата Рафаэллы.

У Делорио было плотное, атлетическое сложение не длинноногого бегуна, а пловца — мускулистого, с толстой шеей и полными ляжками. Рафаэлла не могла поверить, что разглядывает своего брата.

— Мой сын, Рафаэлла. Делорио Джованни. Делорио, позволь представить тебе Рафаэллу Холланд.

— Какой неожиданный сюрприз. — Делорио улыбнулся Рафаэлле, и даже его улыбка отличалась от отцовской. Она была хищной и сексуальной, как будто он взвешивал каждую женщину, встречавшуюся на пути, а затем оценивал, какова она будет в постели. Так смотрит хищник, вынюхивая свою следующую жертву. Делорио бросил взгляд на грудь Рафаэллы, затем опустился ниже. Только потом он посмотрел ей в лицо, но очень быстро отвёл взгляд. Подбородок Рафаэллы машинально взлетел вверх.

Рафаэлла не стала вставать, ожидая, что Делорио сам подойдет к ней; он это и сделал. Юноша пожал предложенные ему пальцы, задержав их чуть дольше, чем того требовали приличия. Рафаэлла пожалела, что не может попросить его убрать руку и сказать, что она, ради всего святого, его сводная сестра.

— Рада с вами познакомиться. У вас такое интересное имя, Делорио.

— Да, действительно интересное, — ответил Доминик за сына. — Это была девичья фамилия моей матери — ее род происходил из Милана.

— А где Паула? — поинтересовалась Коко.

Делорио пожал плечами:

— Скоро придет.

Рафаэлла наблюдала, как он подошел к бару и налил себе виски «Гленливет», не разбавляя.

— Всем привет, — неожиданно поздоровалась Паула, скользнув в гостиную.

«Красивый выход», — улыбнулась про себя Рафаэлла, пожалев, что не может зааплодировать. Ей было кое-что известно о Пауле Марсден Джованни. Двадцатичетырехлетняя Паула происходила из старой буржуазной семьи. «Сталеплавильный комбинат Марсдена, Питсбург, Пенсильвания». Избалованная, эгоистичная, хорошенькая и абсолютно помешана на мужчинах, если верить самым последним газетным вырезкам, найденным Рафаэллой в журналах матери. У Паулы были белокурые волосы и глаза цвета миндаля: очень красивое сочетание, немного подпорченное угрюмым ртом. Ее красивое тело было покрыто таким густым загаром, что Рафаэллу так и подмывало посоветовать Пауле остерегаться карибского солнца, иначе к сорока годам на ней не останется живого места от морщин.

— Дорогая, иди сюда и поприветствуй Рафаэллу Холланд. Она — наша гостья к ужину…

— И возможно, автор биографии Дома, Паула, — добавила Коко, бросив вопросительный взгляд в сторону Доминика.

Показалось ли Пауле или на самом деле в голосе Коко прозвучали злобные нотки? Паула взглянула на Рафаэллу Холланд и вяло улыбнулась. Затем она посмотрела на Делорио и отметила, что он, не отрываясь, смотрит на девушку. Да, у нее красивые волосы и смазливая мордашка, ну и что из этого? А то, что Делорио побежит за любой юбкой ради удовольствия поймать и подчинить себе жертву. При необходимости не погнушается даже насилием, если это сулит ему наслаждение.

— Что ж, очень приятно, — проговорила Паула. — Может, Дюки хотя бы раз в жизни приготовит что-нибудь съедобное. Ведь нам выпала честь принимать у себя мисс Холланд.

— Дюки — мой повар, — мягко объяснил Доминик, потягивая вино. — Готовит просто отменно.

Еще один мужчина появился в дверях. Высокий, жилистый, с густой копной седых волос — преждевременно седых, тут же отметила Рафаэлла, глядя на его моложавое лицо. Мужчине было не больше сорока, и он был темнокожим. Один из тех немногих местных жителей, которые остались на острове?

— Прибыл Маркус, мистер Джованни.

— Прекрасно. Пожалуйста, передай Дюки, что мы сядем за стол минут через пятнадцать. Спасибо, Джиггс.

«Интересно, сколько человек находится в подчинении у Доминика?» — подумала Рафаэлла. Это тоже надо было выяснить. Мать писала в одном из журналов, что насчитала около полудюжины. Но Рафаэлла вряд ли могла считать эту цифру точной. К своему удивлению, она не заметила никаких вооруженных охранников, когда вертолет совершал посадку.

— Я выиграла у Делорио в теннис, — похвасталась Паула. — Два сета из трех.

Делорио что-то проворчал себе под нос и долил виски в свой бокал.

— Должно быть, вы отлично играете. Паула рассмеялась:

— Совсем нет. Просто внимание Делорио снова было рассеянным. Но оно — его внимание — все-таки каждый раз возвращается ко мне.

Делорио улыбнулся словам жены, и глаза его, такие холодные секунду назад, потеплели. Темные глаза, не такие, как у Рафаэллы и ее отца.

Доминик обратился к Рафаэлле:

— Хотите после ужина взглянуть на мою коллекцию?

— Да, с большим удовольствием, особенно мне хотелось бы увидеть резную алебастровую голову Нефертити — я слышала, она есть в вашей коллекции.

Неожиданно Доминик преобразился: он стал мягким и доступным, черты лица как-то смягчились. Он даже показался Рафаэлле человечным, очень даже человечным, когда подвинулся ближе к ней, улыбаясь.

— Ага, Нефертити? Вы слышали, что это она? Но это с таким же успехом могла быть любая из принцесс, дорогая. К примеру, Саменхаре. Вы слышали о ней?

Рафаэлла покачала головой.

— Но все-таки это голова Нефертити, не так ли? Доминик только улыбнулся, ничего не сказав, но во взгляде остались теплота и гордость за свою коллекцию. Он ни капли не был похож на преступника.

Вошел Маркус. Его приход был как глоток свежего воздуха, Рафаэлла была вынуждена это признать. Он был не в костюме, а в белых брюках и голубой рубашке с короткими рукавами, почти такой же, как на Делорио. Маркус выглядел подтянутым, сильным, ухоженным и полным доброго юмора. Он показался Рафаэлле не таким уж и загадочным. Она нахмурилась. У него точно были секреты — это Рафаэлле подсказывала интуиция, а на нее можно было положиться, — но почему-то она не думала, что в секретах Маркуса мог таиться злой умысел или угроза. Он нашел глазами Рафаэллу и подмигнул ей.

— Когда начнется вечеринка, Доминик? Госпожа Холланд уже рассказывала вам, как отбила мне плечо приемом карате, а потом прыгнула прямо на меня, стоило первой пуле просвистеть в воздухе?

— Нет, она такая скромная. Все это я знаю только от тебя. Его что, так легко победить, Рафаэлла?

Доминик обрушил на нее всю силу своего обаяния, и Рафаэлла почувствовала, как тянется к нему, желая завладеть его вниманием, снова увидеть то волнение, которое захватило Доминика, когда он рассказывал о своей египетской коллекции.

— Нет, просто я застала его врасплох, — объяснила Рафаэлла, удивляясь сама себе. Ведь она машинально пыталась защитить мужское самолюбие Маркуса, хотя понимала, что ему это безразлично.

— Без сомнения, Маркус думал о чем-то другом, — проговорил Делорио, не сводя глаз с Рафаэллы, и все присутствующие прекрасно поняли, что он имел в виду.

— Это еще не все, — произнес Маркус, улыбнулся Рафаэлле и еще раз подмигнул ей. Затем неожиданно взгляд его стал серьезным. — Мы так ничего и не узнали о человеке, стрелявшем в меня и в госпожу Холланд прошлой ночью. Абсолютно ничего.

— Вообще-то я и не думал, что вы что-то узнаете, — проговорил Доминик, нахмурившись.

— А где Меркел? — спросила Рафаэлла; она пожелала сменить тему, неожиданно испугавшись, что Маркус с самыми невинными интонациями начнет рассказывать всем присутствующим о том, как раздел ее донага — еще до того, как она успела подойти к дверям его виллы, — и как потом ласкал и целовал ее. Но ведь он не станет этого делать, правда же? Рафаэлла надеялась, что сейчас эти выстрелы волнуют его чуть больше. Она устала от того, что Маркус все время был причиной ее беспокойства. Рафаэлла почувствовала, как в голове опять все поплыло, и изо всех сил постаралась взять себя в руки.

— Меркел обычно не ужинает с семьей.

Это произнесла Паула, она не отрываясь смотрела на Маркуса. Ее взгляд напомнил Рафаэлле песню «Голодные глаза».

— Он так много рассказывал мне, когда мы летели сюда.

— Меркел просто глупый слуга, — проговорила Паула. — Мы не едим с прислугой — по крайней мере не должны. Дома мы никогда этого не делали. Моя мать не позволяла.

— Довольно, Паула. За моим столом нет места снобизму. А вот и Джиггс. Рафаэлла, позвольте проводить вас в столовую?

Стол оказался такой длины, что за ним без труда могли уместиться человек двадцать. Над столом висела люстра, а вокруг стояли обитые парчой стулья с высокими спинками. На столе возвышалась огромная стеклянная ваза с горой свежих фруктов, стояли несколько блюд с жареной морской рыбой, приправленной маслом и лимонным соком, зеленые салаты для каждого и свежеиспеченные рогалики.

Мария — женщина, прислуживавшая за столом, — разлила по бокалам легкое сухое вино и, дождавшись кивка Коко, покинула столовую; Джиггс последовал за ней.

— Итак, — обратился Доминик к присутствующим, оглядывая каждого по очереди, — каковы ваши соображения по поводу того, что мисс Рафаэлла Холланд собирается писать мою биографию?

Глава 9

Маркус сразу подался вперед и произнес:

— Я бы не подпустил ее близко ни с ручкой, ни с печатной машинкой. — И добавил, обращаясь к Рафаэлле: — Не в обиду вам будет сказано.

— А я и не собираюсь приближаться к вам, мистер Девлин, ни с ручкой, ни с диктофоном. Может быть, только с намордником или с поводком.

— А про меня вы напишете в книге, мисс Холланд? — осведомилась Паула.

— Послушайте, Доминик, — снова начал Маркус, — это не слишком-то хорошая затея, в особенности сейчас.

— А откуда нам знать, что вы справедливо отнесетесь к моему отцу? — вмешался Делорио.

— Я уже писала биографию одного человека, а он чем-то похож на вашего отца. Очень загадочная личность, наделенная властью, имеющая множество врагов. Безжалостный, храбрый мужчина — хотя и не лишенный человеческих недостатков и совершавший ошибки, которые…

— Он допустил непростительную ошибку по вине своего тщеславия, — мягко перебил Доминик. — Делорио, Маркус, речь идет о Луисе Рамо, правой руке генерала Де Голля и одном из лидеров французского движения Сопротивления во времена второй мировой войны. В 1943 году, если мне не изменяет память, Рамо решил убить курьера, доставлявшего секретные сообщения от самого Гитлера эсэсовской верхушке в Париже. Это не составило большого труда. Рамо выследил курьера по дороге в Париж и разрешил молоденькой участнице движения Сопротивления из новичков поехать вместе с ним. Чтобы она наблюдала за ним, присутствовала при том, как великий Рамо совершает невероятно храбрые поступки. Одна ночь работы, а взамен — возможность находиться рядом с великим человеком. Подозреваю, что Рамо хотелось понравиться девушке настолько, чтобы она легла с ним в постель. Кстати, секс тоже был одним из его главных хобби. В общем, операция провалилась, и девушку убили. И эту ошибку можно приписать его чрезмерному тщеславию.

А мораль этой истории заключается в том, что Рафаэлла справедлива в своем повествовании. Она рисует нам облик Рамо, не жертвуя плохими качествами ради хороших, или наоборот.

— Вы прочли мою книгу?! — изумилась Рафаэлла. В этот момент она была абсолютно очарована им и ненавидела себя за это. Ведь тщеславие на самом деле было ахиллесовой пятой Рамо, его самой большой человеческой слабостью, и Доминик Джованни понял суть ее книги лучше всяких уважаемых рецензентов и критиков.

Доминик улыбнулся:

— Сегодня днем, дорогая. Тот экземпляр, который вы преподнесли Коко. Как жаль, что его тщеславие стоило девушке жизни, очень жаль.

— Рамо забыл о трагедии, насколько вам известно, — ледяным голосом проговорила Рафаэлла, глядя на отца. — Он позабыл о девушке, поскольку все это не представляло для него особой важности. Когда я собирала материалы в Париже, то встретила там одного старичка. Он помнил этот случай и саму девушку. Ее звали Вайолет, и ей было всего восемнадцать, когда ее убили. По словам старика, Рамо грустил по ней ровно двадцать четыре часа, но абсолютно не чувствовал своей вины в происшедшем. Через месяц он взял с собой еще одну девушку, но, к счастью, она не погибла, когда Рамо захотел доказать, что он божество, живущее среди простых смертных.

« Так же и ты забыл мою мать, забыл меня. Интересно, сколько времени прошло после разрыва с матерью, когда ты завел новый роман с какой-нибудь женщиной?»

— Кстати, — продолжила Рафаэлла, — он стал отцом ее ребенка. Она умерла сразу по окончании войны, и дочка вместе с ней. — Она пожала плечами. — Одни незаконнорожденные дети выживают, другие нет.

— Жаль, конечно. Но, как я уже сказал, Рафаэлла, вы были совершенно справедливы. Вот что поразило меня до глубины души. Ваша справедливость.

— Все это очень впечатляет, — подал голос Маркус. — Но справедливость — и вы, госпожа Холланд? Неужели вы можете быть справедливой к мужчине?

— Прочитайте чертову книгу!

— Маркус, в самом деле, мой мальчик, она же спасла тебе жизнь!

— Я еще выясню, зачем она это сделала. Может, она спасла меня для того, чтобы собственноручно разделаться со мной каким-нибудь другим способом.

Но Маркус произносил эти слова с улыбкой, и Рафаэлла поймала себя на том, что качает головой, а потом, вопреки собственной воле, как будто у нее на самом деле не было другого выхода, она улыбнулась в ответ. Рафаэлла почувствовала на себе взгляд Паулы: девушка смотрела так, как будто Рафаэлла — змея, пойманная в ловушку, а она, Паула, — мангуст, готовый в момент разделаться с ней.

Рафаэлла откусила еще один кусочек желтохвостой рыбины. Этот кусок показался ей менее вкусным, чем предыдущие.

— А мне кажется, что никто не собирался убивать тебя, — высказал свое мнение Делорио. — Тебя просто хотели напугать. Сколько там было пуль? Три, четыре? Наверняка парень не так плохо стрелял. Может, кто-то просто хотел немного сбить с тебя спесь.

«Не ты ли это, подонок?» Улыбка не сходила с лица Маркуса.

— Но почему? — воскликнула Рафаэлла. — И зачем делать это в моем присутствии? Я не понимаю.

Коко заметила:

— А может, кто-то хочет выжить с острова тебя, Рафаэлла, а Маркус тут ни при чем?

— Не думаю, что наш шакал знал, что вы такой отличный боец, — произнес Маркус. — Мой личный телохранитель. А если бы я указал вам на стрелявшего парня, вы бы скатились с меня и снесли ему башку?

— Как хорошая служебная собака… хорошая сучка? — проговорила Паула, с ожесточением протыкая вилкой кусок манго и не переставая мило улыбаться.

Маркус ничего не сказал, только порадовался про себя, что Паула сидит на другом конце стола, рядом с мужем. Оттуда она не могла достать его.

Вместо этого Паула развлекалась тем, что нападала на Рафаэллу. Без всякого сомнения, она видела в ней угрозу. Занятно.

Маркус откинулся назад, размышляя, сумеет ли Рафаэлла Холланд не выйти из себя и сдержать ярость до конца вечера. А ведь он только начал внедрять в жизнь свои замыслы, имевшие целью остановить девушку и не дать осуществиться ее проклятым планам, связанным с Домиником. Как мог Доминик хотя бы на секунду сомневаться, можно ли допускать эту женщину — репортера отдела расследований — в резиденцию? Да еще для того, чтобы она писала его биографию? Он же преступник, кроме всего прочего. Неужели тщеславие и самомнение этого человека настолько велики, что он даже не в силах почувствовать опасность? Без сомнения, он не мог быть так слеп и так эгоцентричен.

Маркусу не станет легче, даже если цель Рафаэллы — прижать Доминика к стенке. Просто ему не хотелось, чтобы она влезала во что-либо, грозившее разрушить его собственные планы. Прикрытие Маркуса может рассыпаться как карточный домик.

— Послушайте, Доминик, у нас и так в последнее время произошло много неприятностей. Даже самой госпоже Холланд будет небезопасно находиться здесь, беседуя с вами о вашей жизни. Это будет отвлекать вас от дел. Не делайте этого. Я голосую против.

— Я тоже голосую против, — согласилась с ним Коко, — потому что Маркус прав.

— О каких неприятностях идет речь? Что-то помимо стрельбы прошлой ночью?

— Да, — ответил Делорио. — Кто-то пытался убрать моего отца и был недалек от цели.

— Я была в это время на курорте, — подала голос Паула, — и все пропустила.

— Они заперли меня в купальной кабинке, — проговорила Коко. Голоса обеих женщин звучали разочарованно.

— Мы не проводим голосование, — жестко произнес Доминик, — и, Делорио, сейчас не время и не место болтать о деликатных семейных проблемах.

— Но ты же сказал, что хочешь знать наше мнение, — возразил Делорио, мгновенно разозлившись.

— Да, и теперь все вы уже поделились им со мной. Делорио уставился в тарелку, не произнося ни слова. «Черт, — думал Маркус, наблюдая за Домиником. — Он собирается согласиться. Она задела его тщеславие, и чертов дурак клюнул. Надо как-то остановить его».

Рафаэлла была человеком, которого Маркус меньше всего хотел бы видеть замешанным в этих неприятностях, он не желал, чтобы она вмешивалась во все и выясняла вещи, которые ей было лучше не знать вообще. Маркус понимал, что скорее всего госпожа Холланд никогда не простит ему этого, но он также знал, что его единственный шанс — идти в наступление.

— А наша уважаемая госпожа Холланд рассказала вам о присужденной ей Пулитцеровской премии, Доминик? Она получила ее за специальный репортаж в 1986 году. Госпожа Холланд выследила небольшую мерзкую неонацистскую шайку, замешанную не только в обычных выступлениях под расистскими лозунгами, но и игравшую немалую роль в местной политической жизни. Они раздавали взятки местному руководству, запугивали городскую администрацию, чтобы те пропускали нужные им резолюции, подкупали полицейских. И расправлялись с теми, кто отказывался содействовать им. Дело происходило в маленьком городишке штата Делавэр. На расследование ушло почти полгода. Правильно, госпожа Холланд?

— Да.

— Вы получали угрозы от этих подонков, но не сдавались, не так ли? Вы прочно там засели, даже ни разу не покинули свой пост — ни на день. Вы обрабатывали разных людей, чтобы те раскрывали вам душу, несмотря на то что одному из них потом переломали ребра, сломали ногу и разбили лицо. И, Доминик, учитывая опыт нашей маленькой госпожи Холланд, мы вполне можем рассчитывать, что она выяснит, кто пытался прикончить нас с вами. Я легко могу представить себе, как она копает глубоко, потом еще глубже, благодаря своим бульдожьим инстинктам. Копает там, где этого делать не нужно. Копает до тех пор, пока не начинают страдать окружающие и даже она сама.

— Это доказывает только то, что она — хороший профессионал, — заметил Доминик, подавшись вперед. — Не так ли, Коко?

Коко только пожала плечами.

— Ответь же, дорогая, разве не ты так жаждала узнать, кем была та женщина? — Доминик поддевал Коко, но та не поддавалась. — Я так и не смог выяснить, кто ее нанял. И до сих пор никто из нас так ничего и не знает о «Вирсавии».

«Боже правый, — ужаснулся про себя Маркус, — неужели Рафаэлле требуется всего лишь сидеть за одним столом с людьми, чтобы они выбалтывали ей все, что им известно? Стоит послушать хотя бы Доминика!» Маркус поспешно заговорил, чтобы прервать своего шефа:

— Нельзя также забывать о том, что ее уважаемым отчимом случайно оказался некий Чарльз Уинстон Ратледж Третий, владелец нескольких крупных газет и ряда радиостанций, человек, пользующийся значительным влиянием и обладающий огромной властью. Это он купил для вас «Пулитцер»? И поговорил со старым добрым приятелем Робби Дэнфортом, владельцем «Трибюн», чтобы тот дал вам место репортера в отделе расследований?

Рафаэлла швырнула Маркусу в лицо кусочками нарезанных свежих фруктов со своей тарелки. Она яростно смотрела на него и думала: «Я снова вышла из себя». Это было так не похоже на Рафаэллу.

— Только не это! — воскликнул Маркус.

Делорио зашелся от хохота. Коко тихо шепнула Доминику:

— Маркус и Рафаэлла весь день так себя ведут. За обедом она облила его чаем.

Доминик понимающе кивнул.

— Ладно, довольно, Маркус. Вытри со лба ананасовый сок и заткнись. — Доминик откинулся назад и постучал рукояткой ножа по тарелке для хлеба. — Я не так глуп, мой мальчик. Я и сам навел справки о мисс Холланд. Разумеется, я делал это очень тактично, дорогая, и вам не следует ни обижаться, ни беспокоиться.

— Маркус прав, — подала голос Паула. — Этой женщине здесь не место. Ведь она репортер. Она может погубить вас, сэр. И я согласна с Маркусом: ее отчим помогал ей во всем.

— Я не буду возражать, если она еще немного побудет здесь, в резиденции, — высказал свое мнение Делорио и одарил Рафаэллу улыбкой, от которой мурашки побежали у нее по спине. — Так как я твой единственный сын, она, вероятно, захочет узнать все и обо мне тоже.

В ответ Рафаэлла одарила Делорио таким недвусмысленным взглядом, что сама чуть не поперхнулась. Но она знала: пока отталкивать его нельзя. При необходимости она справится с ним.

— Я считаю, что Рафаэлла должна это сделать, — заговорила Коко. — Но не сейчас. Так много всего произошло. Извини, Рафаэлла, но это не самая лучшая затея.

Рафаэлла не скрывала своего разочарования. Она рассчитывала, что Коко будет на ее стороне.

Неожиданно Доминик поднял руку, прервав Делорио на полуслове.

— Думаю, на этом надо поставить точку. Вы закончили с ужином, Рафаэлла? Отлично, сейчас я покажу вам мою египетскую коллекцию. А в следующий раз я продемонстрирую вам мою коллекцию живописи. Она, несомненно, произведет на вас впечатление. Когда мы закончим осмотр, Маркус, мой мальчик, будь любезен проводить Рафаэллу назад, на курорт. Можешь взять вертолет.

На этом разговор о делах закончился.

Было около полуночи, когда Доминик отправился провожать Рафаэллу и Маркуса до вертолета, — Меркел не отходил от него ни на шаг.

— Какая темень, — заметила Рафаэлла. — И луна такая маленькая. — Ей совсем не хотелось залезать в вертолет и доверять свою жизнь Маркусу. И вообще доверять ему что-то свое. Второго раза не будет.

— Завтра я сообщу вам о своем решении, Рафаэлла. Доминик взял ее руки в свои, наклонился и поцеловал Рафаэллу в щеку. Медленно, очень медленно она отстранилась.

— Благодарю вас, сэр. Большое спасибо за то, что показали мне коллекцию. Но я по-прежнему считаю, что это голова Нефертити. Буду очень рада взглянуть и на вашу коллекцию живописи.

Доминик усмехнулся и шагнул назад. Сидя на веранде, Коко, Делорио, Паула и Меркел наблюдали, как вертолет оторвался от земли, медленно развернулся и взял курс на горы.

— Пошли, — приказал Делорио Пауле, не сводя глаз с набиравшего высоту вертолета. — Быстро, в постель.

— Но я не…

— Заткнись. — Он схватил ее за руку и потащил в дом, затем вверх по лестнице.

Доминик остался на улице. Ночь была мягкой, воздух переполняли ароматы гибискуса, бугенвиллеи и роз. Запах моря смешивался с благоуханием цветов. Коко взяла его под руку и улыбнулась:

— Твой сын что-то слишком груб сегодня. Он просто уволок Паулу.

— Я не знаю, Коко… — произнес Доминик, пропуская мимо ушей слова Коко.

— Не знаешь чего? Разрешать ли Рафаэлле писать эту книгу?

Долю секунды он пристально смотрел на нее, затем пожал плечами.

— Это и массу других вещей. Может, поможешь мне расслабиться, Коко?

Она улыбнулась Доминику и поцеловала его в губы. Наверху Делорио стоял, прислонившись спиной к закрытой двери спальни и скрестив руки на груди.

— Раздевайся, Паула. Живо.

Паула бросила взгляд на Делорио. В последнее, время она несколько раз видела его таким, и это пугало и в то же время возбуждало ее. Просто невероятно возбуждало. Она уже начала стягивать лифчик и трусики, но неожиданно остановилась и повернулась к нему лицом, положив руки на бедра.

— Тебе нравится то, что ты видишь, Дел?

— Снимай лифчик.

— Может, мне не хочется.

— Делай то, что приказано, Паула.

Паула решила немного подразнить его. Она томно улыбнулась и отрицательно покачала головой. В ту же секунду Делорио подскочил к ней и изо всех сил дернул за лифчик спереди, сорвав его. Стиснув одной рукой руки Пауле, Делорио другой рванул с нее трусики, разорвав их на части.

— Шевели своей маленькой задницей, — приказал он у нее над ухом, затем сам принялся трясти Паулу, пока трусики не упали к ее ногам подобно маленькой ярко-желтой лужице. — Вот так-то лучше, Паула.

Делорио толкнул Паулу назад так, что она пошатнулась. Тогда, схватив жену, он швырнул ее на постель.

— Не двигайся, черт бы тебя побрал!

Паула почувствовала, как страх и возбуждение растут в ней. Она молча наблюдала, как Делорио через голову стаскивает с себя рубашку. Тело его было плотным, мускулистым, ни единой складки. Паула раздвинула ноги и согнула их в коленях, улыбаясь.

Делорио видел, как Паула ласкает себя своими длинными пальцами.

— Ну, что ты там возишься, Дел?

— Ты — маленькая сучка, — процедил он сквозь зубы, стаскивая с себя трусы.

Упав между ее раздвинутых ног, Делорио зажал подбородок Паулы в пальцах и несильно ударил ее.

— Прекрати! Боже, ты же делаешь мне больно!

— Ты это любишь, любишь, — повторял Делорио. — Ты же знаешь, что любишь это. Я возбуждаю тебя так, как ты этого хочешь.

Делорио снова ударил Паулу, затем чуть приподнялся между ее ног и вошел в нее с неистовой силой. Паула вскрикнула от боли и неожиданности. Делорио навалился на нее и сжал так сильно, что на мгновение боль пересилила удовольствие, но только на мгновение. Это было непередаваемое наслаждение.

Делорио нагнулся, схватил рукой волосы Паулы и оттянул ее голову назад.

— Ты должна слушаться меня, всегда. Понятно?

Он страстно поцеловал Паулу, укусив за нижнюю губу. Затем почувствовал, как ее напряженное тело изогнулось под ним, и прошептал:

— Кончай же, маленькая сучка, давай. И Паула не заставила себя долго ждать.

Делорио дождался ее оргазма, затем быстро, пока Паула была неподвижна, оторвался от нее и перевернул на живот. Приподняв ее ягодицы, он снова, с не меньшей силой, вошел в нее.

И тут же оргазм настиг его — неожиданный и глубокий. Делорио рухнул на Паулу, обжигая ей щеку жарким дыханием, подминая ее под себя горячим и липким от пота телом.

Она попыталась высвободиться.

— Не двигайся, — приказал Делорио. — Не вздумай пошевелиться, Паула, пока я не разрешу. В постели я принимаю решения. Никогда не забывай об этом.

* * *

Вертолет набирал высоту в темноте.

— Мне это не нравится, — проговорила Рафаэлла.

— Положись на меня. Света вполне достаточно. Кроме того, если я ошибусь, то пострадаешь не только ты, но и я тоже.

— Твои доводы очень убедительны.

Вертолет все набирал высоту. Теперь он почти задевал верхушки деревьев, что росли позади владений Доминика, и поднялся вверх еще на двести — триста футов.

— Мне в самом деле все это очень не нравится, — снова повторила Рафаэлла. Маркус только улыбнулся и резко бросил вертолет влево, напугав ее чуть не до смерти. Затем они снова стали набирать высоту, почти не продвигаясь вперед, а только поднимаясь все выше и выше.

— Перестань ныть.

— Если бы я умела управлять этой штукой, то выкинула бы тебя отсюда, не задумываясь. Может быть, ты все-таки перестанешь валять дурака хотя бы минут на десять, пока мы не доберемся до дома?

— Слушаюсь, мэм, — ответил Маркус, ухмыльнувшись при виде ее сердитого лица.

Он принялся насвистывать, но это продолжалось не больше трех минут. Вертолет висел почти над самой высокой точкой горного хребта, на высоте около тысячи футов, и под ним простирались непроходимые джунгли, плотные и густые, сплошное месиво из зеленых веток, корней и кустарников. Внезапно раздался громкий треск, и вертолет с сумасшедшей скоростью закружился на месте.

— Дьявол! — Маркус с силой нажал на педаль, приводившую в движение задний винт. Никакого эффекта. Он снова надавил на педаль. Опять без изменений. Вертолет потерял управление. Он вошел в режим авторотации, и наконец Маркусу удалось взять под контроль это бешеное вращение. Он быстро взглянул вниз, надеясь разглядеть одну из тропинок. И ему повезло: внизу вилась узкая дорожка, пересекавшая джунгли. Маркус почти заглушил мотор — тот сразу начал чихать, затем немного прибавил газу. Вертолет пошел на снижение.

— Что случилось?

Маркус бросил быстрый взгляд на Рафаэллу, увидел ее побледневшее лицо и снова принялся насвистывать. Прошло не больше пяти секунд.

— Все в порядке, — заверил ее Маркус.

— Не ври мне, ты, скотина. Что это был за треск? И почему мы крутимся на месте?

— Ладно, девушка. Задний винт вышел из-под контроля. Это означает, что мы вынуждены совершить посадку, поскольку… О черт!

Кабина завертелась снова, дергаясь по часовой стрелке, и Маркус изо всех сил вдавил кнопку на приборной доске перед собой, одновременно сражаясь с рычагом управления. Пытаясь справиться с новыми затруднениями, он потерял из виду тропинку.

Рафаэлла наблюдала за Маркусом, не произнося ни слова, но про себя отчаянно молилась.

Маркус снова увидел тропинку, но теперь она находилась в двухстах ярдах слева от них.

— А, вот и тропинка, слава тебе, Господи. Мы снижаемся, девочка. Проверь, хорошо ли ты пристегнута, и молись.

Маркус изо всех сил сражался с машиной, пытаясь посадить ее без помощи отказавшего хвостового винта. Но у него было не так уж много опыта в управлении вертолетом.

— Мы здорово влипли, — заключил он в конце концов. — Но понадеемся на удачу: держись крепче, мы снижаемся.

Маркус снова почти заглушил мотор. «Сдаем немного влево, совсем чуть-чуть, затем медленно опускаемся вниз и крепко держим рычаг…» Боже, кабина снова начала вращаться с бешеной скоростью. До тропинки оставалось всего футов двадцать, и Маркус совсем выключил мотор. Винт вертолета продолжал крутиться, но Маркус ничего не мог с этим поделать: он и так сделал все, что мог…

Раздался резкий, сотрясший воздух звук, и Рафаэлла увидела, как винт вертолета воткнулся в почву рядом с тропинкой и развалился на части, оторвавшись от фюзеляжа. Нос вертолета смотрел вниз, и при ударе о землю шасси продырявило пол и оказалось в кабине, прямо у ног Рафаэллы. Вертолет бешено затрясся.

Рафаэлле показалось, что ее сдавило, как под прессом: челюсти ее громко стукнулись друг о друга, голову пронзила боль.

Невероятно, но Маркус продолжал насвистывать. И спокойно расстегивал при этом ремень безопасности. Неожиданно вертолет затих.

— Слава тебе, Господи, было достаточно светло, чтобы разглядеть тропинку. И слава тебе, Господи, Доминик следит за тем, чтобы дорожки в джунглях не зарастали. И еще благодарение Богу, что ты была со мной. А сейчас, Рафаэлла…

Вертолет дернулся в последний раз и неожиданно завалился на бок; одновременно правое шасси пробило пол в той части кабины, где сидел пилот.

— Как тебе это нравится? — спросил Маркус скорее у самого себя, чем у Рафаэллы, которая сидела молча и не двигалась. Он увидел, как она открыла глаза. — Эй, мы живы.

— Я тебе не верю.

Маркус расстегнул наконец ремень безопасности, наклонился и обнял Рафаэллу, сжав ее так сильно, что она пискнула.

— Гарантирую, мы спасены. Раз ты пищишь, значит, жива.

Маркус поцеловал Рафаэллу в щеку и принялся расстегивать замок на ее ремне безопасности.

— Я пищу, следовательно, я существую. Знаешь, а ты чертовски грамотный парень!

— Давай-ка сначала выберемся отсюда. Видишь ли, не думаю, что вертолет может взорваться, но все же, мне кажется, будет лучше…

Рафаэлла одним прыжком выскочила из вертолета. Маркус, вылезший следом за ней, обошел вертолет сзади и коротко рассмеялся. Главный винт начисто отлетел от фюзеляжа и валялся на земле, напоминая сломанную палочку от эскимо.

Маркус на мгновение задержался, чтобы взглянуть на хвостовой винт вертолета.

Потом он взял Рафаэллу за руку, и они побежали к тропинке.

— А я и не надеялась, что тропинка окажется достаточно широкой, — заметила Рафаэлла, оглядываясь на вертолет.

— И правильно делала. Просто нам чертовски повезло. Это во-первых, а во-вторых, наш вертолет изготовлен во Франции, и винт у него сделан из стекловолокна. Обычно он просто отваливается, не повреждая кабину. — Маркус притянул Рафаэллу к себе и крепко обнял. — Все хорошо. Теперь все уже позади.

Рафаэлла решительно отстранилась.

— Ты что, разговариваешь сам с собой? У меня нервы в порядке.

— Я бы не сказал, особенно если вспомнить, что глаза у тебя были зажмурены крепче, чем у трупа.

— Я и думала, что окажусь вскоре трупом. — Рафаэлла вздрогнула и больше не пыталась отодвинуться от Маркуса. Как видно, в такой момент даже она нуждалась в утешении, не важно, от кого оно исходило. — Это произошло случайно?

— Не могу сказать точно, пока не проверю все сам, — проговорил Маркус, и голос его показался Рафаэлле на удивление жизнерадостным. — Зачастую даже в результате самого тщательного расследования нельзя обнаружить причину аварии. Может, она произошла случайно, может — нет. Если кто-то и испортил вертолет, то требовалась большая сноровка и точность, ведь надо было рассчитать, что он выйдет из строя именно в этом месте, прямо над самой высокой точкой острова.

— Ты хочешь сказать, что не уверен, удастся ли выяснить причины аварии? Но ведь это всего лишь дурацкая машина!

— Да, но внутри у этой дурацкой машины в прямом смысле слова тысячи винтиков и гаечек. Думаю, какая-то деталь расшаталась в хвостовом винте, так как педали перестали слушаться меня после того, как раздался тот громкий треск. Может, кто-то ослабил винт? Возможно, Меркел — превосходный механик, он очень тщательно проверяет машину перед полетами.

— Все это очень неприятно.

— Не спорю. Итак, госпожа Холланд, у нас есть несколько вариантов. Мы можем либо остаться…

— Пойдем домой.

— Ладно.

В этот момент до них донесся громкий ревущий звук. Рафаэлла отскочила назад, врезавшись Маркусу в живот.

— Что это было?

— Может, дикий кабан. А может, лев или кугуар.

Рев повторился.

— Вообще-то я понятия не имею, кто это может быть.

— Кажется, я начинаю думать, что лучше переночевать в вертолете.

— Хорошо. Хотя я не могу сказать точно, в чем была причина аварии. И считаю, что он еще может взорваться, но…

Рафаэлла обернулась к нему, разведя руки в стороны.

— Ты только взгляни на мой костюм — это же Лагерфельд, черт побери! Он стоил мне восемьсот долларов, а теперь его можно выбросить, и все потому, что ты не мог справиться с этим проклятым вертолетом! И теперь ты заявляешь мне, что мы ничего не можем сделать, что мы…

— Восемьсот долларов? Ты потратила на эти тряпки восемьсот долларов?!

Когда-то белоснежные брюки Рафаэллы были покрыты грязью и пятнами от машинного масла. Откуда взялось масло, Рафаэлла понятия не имела. Она бросила быстрый взгляд на Маркуса. И, вспомнив прошлую ночь, собралась с силами, схватила Маркуса за руку чуть повыше локтя и повалила его на спину прямо в середину грязной тропинки.

Он лежал, растянувшись на земле, широко раскинув руки и ноги, и просто смотрел на нее.

— Кажется, я бы лучше предпочел еще одну вазу с фруктами, брошенную в лицо.

— Ах, иди ты к черту, — в сердцах проговорила Рафаэлла и протянула Маркусу руку. И тут же попыталась отдернуть ее, припомнив, как Маркус свалил ее с ног прошлой ночью… Но было поздно. Рафаэлла полетела прямо на Маркуса.

— Привет. Как тебе приемник? Ты держишь себя в руках. Мне это нравится. Я скажу тебе одну вещь. Скорее всего кто-то снова подложил мне свинью. В твоем присутствии, а это означает, что ты тоже не имеешь большой популярности на острове. Как ты считаешь, кто это мог быть?

Рафаэлла приподнялась на локте, чтобы видеть лицо Маркуса.

— Сегодня вечером, пока я охала и ахала над египетской коллекцией Доминика, кто-то незаметно выскользнул из дома и сломал вертолет?

— Хорошее объяснение. Да, так и должно было произойти, если кто-то на самом деле решил навредить нам. Кто-то ослабил болт в механизме хвостового винта. Но кто? Догадайся, ты ведь у нас блестящий репортер.

— Паула. Она злая, и она ненавидит меня.

— Да, но обожает меня. И поскольку пилотом был я, Паула не стала бы выбирать подобный способ избавиться от тебя. Скорее она подсыпала бы тебе мышьяк в вино. Кроме того, Паула разбирается в вертолетах не больше, чем я в свиноводстве. Нет, все ее знания ограничиваются мужчинами.

— Создается впечатление, что ты ее неплохо знаешь.

— Да, что-то вроде этого. Она настигла меня однажды, когда я лежал в постели, совершенно беспомощный. Меня ранили… — Маркус запнулся. Теперь и он, подобно всем остальным, раскрывает душу этой проклятой женщине. Значит, он такой же слабоумный, как и все они.

— Ранили? Когда?

Маркус, не ответив, вскочил на ноги, и Рафаэлла скатилась с него.

— А теперь взгляни на брюки за восемьсот долларов.

— Это весь костюм стоил восемьсот. А брюки, наверное, четыреста, не больше. Когда мы узнаем, кто все это подстроил, я заставлю подлеца купить мне новые. А как насчет Делорио? Ведь он-то тебя совсем не обожает. Скорее ненавидит лютой ненавистью.

— Я уже думал об этом. У этого мальчишки…

— Да ладно тебе, Маркус. Тоже мне старик нашелся. Сколько тебе, тридцать три?

— Почти тридцать четыре, а Делорио двадцать пять. И для меня он мальчишка. Избалованный, с садистскими наклонностями, возможно, без пяти минут псих, а еще он ненавидит и боится людей, наделенных властью. Делорио нравится полностью подчинять себе женщин — это, наверное, имеет отношение к его матери…

— А кем была его мать? Что она ему сделала? Маркус уже открыл было рот, чтобы ответить, но замялся. Снова он болтает лишнее, черт побери.

— Прошу. — Маркус не без осторожности протянул Рафаэлле руку и помог ей подняться.

Рафаэлла внимательно оглядела вертолет.

— Ведь мы могли погибнуть.

— Возможно, но я так не думаю. Хотя от этих крошек всего можно ждать, а летать на них на автопилоте — это все равно что пытаться усидеть на диком мустанге. Вряд ли кто-то рассчитывал, что мы погибнем. Если бы я задумал кого-то убрать, то не стал бы делать это с помощью вертолета — ведь здесь сложно заранее предугадать исход. В любом случае мне хотелось бы думать, что это сделал Делорио, но опять же вряд ли он имеет хоть малейшее понятие о том, как можно испортить вертолет.

— Ты думаешь, это Делорио пытается выжить тебя с острова, как он сам выразился сегодня вечером?

— Его слова были похожи на признание в собственных намерениях. Но кто знает, черт побери? В данном случае, мне кажется, виновата дурная наследственность. Его дед, мать…

— Скорее всего это по линии отца.

— Что я слышу? Какой неожиданный сарказм! А мне показалось, что ты благоговеешь перед Домиником. Сегодня вечером твои глаза так и сияли восхищением. — Маркус отвернулся и пнул ногой вертолет. — Разумеется, — добавил он, не поворачивая головы, — может, ты совсем не та, за кого себя выдаешь.

— А я решила, что ты тщательно навел обо мне справки, как и мистер Джованни. Что я могу скрывать?

Маркус обернулся и улыбнулся Рафаэлле:

— Уж лучше я промолчу. Буду благоразумным. На этот раз Рафаэлла не стала кидаться на него.

— Пошел к черту! — выкрикнула она и бросилась бежать по тропинке.

— Берегись горных львов! — крикнул ей вдогонку Маркус.

Глава 10

Рафаэлла сделала несколько шагов. Затем медленно обернулась и увидела, что Маркус стоит на середине тропинки, скрестив руки на груди и ухмыляясь.

— Здесь нет никаких горных львов! — закричала она. Не в состоянии совладать с собой, Рафаэлла двинулась на Маркуса с занесенными кулаками. — Им бы пришлось добираться до острова вплавь, или их должны были доставить сюда по воздуху, как мангустов.

Маркус смахнул с руки прилипший комок грязи.

— Доминик — очень богатый человек. И не любит, чтобы его беспокоили. Чтобы обороняться, завез сюда по воздуху львов и диких свиней, кабанов, несколько змей боа и разных других устрашающих тварей. Он хочет, чтобы стало невозможно добраться пешком от восточной части острова до западной. На стороне курорта стоит запрещающий знак.

Сама того не желая, Рафаэлла пошла назад по направлению к Маркусу.

— Ты лжешь. Чушь какая-то. Доминик ведь мог просто поставить знаки «Проход запрещен». Он не стал бы завозить хищников.

— Именно так и написано на знаках. А предупреждение насчет диких животных напечатано в самом низу мелкими буквами. Доминик любит мистификации.

— Какой-то абсурд, — проговорила Рафаэлла, но на этот раз голос ее звучал уже не так уверенно. — А что, если хищникам придет в голову прогуляться по острову? Что, если какой-нибудь дикий зверь нападет на отдыхающего? Это же огромная ответственность. А кроме того, даже если хищники никуда не разбегутся, какому нормальному человеку придет в голову идти пешком от курорта до резиденции Доминика?

— Но ведь ты сейчас идешь пешком, не так ли?

— Шут, — выдохнула Рафаэлла и, развернувшись на каблуках, снова зашагала прочь от него.

— Старайся не сходить с тропинки! — крикнул Маркус ей вслед. — Местные кабаны очень толстые и не упустят возможности растолстеть еще больше. А ты будешь для них лакомым кусочком, особенно в наряде за восемьсот долларов. Не слишком, правда, чистое, но вкусное блюдо.

В этот момент слева от Рафаэллы снова раздалось леденящее кровь рычание. Дикая свинья? Или дикий хряк? Рафаэлла застыла от ужаса, потом вздохнула.

— Хорошо бы, это был добрый хряк, — пошутила она, издавая нервный смешок. Все-таки это было лучше, чем скрежетать зубами. Рафаэлла повернулась и пошла назад к Маркусу.

— У тебя есть ружье?

— Ага. В вертолете.

Он не двигался с места.

— Я вся в твоей власти. Что ты намерен делать? Еще не так поздно… хотя, наверное, поздновато немного. Хочешь остаться здесь или двинуться в сторону курорта?

Ладно, подумал Маркус, хватит валять дурака, пора становиться серьезным. На острове действительно водились дикие звери, но все они находились под присмотром. Доминик содержал частный зоопарк на полмили южнее отсюда. Животные могли резвиться на довольно большом пространстве, но за ними следили, их кормили, а территория зоопарка была обнесена изгородью. Рафаэлла поверила его байкам. Не хотела, но поверила. Маркус еле сдерживался, чтобы не рассмеяться. Он не собирался рассказывать ей правду о хищниках, по крайней мере какое-то время.

Маркус состроил мрачную мину и серьезно произнес:

— Давай останемся здесь. Утром я проверю вертолет. Если кто-то испортил его, мне не хотелось бы давать ему или ей шанс добраться сюда и скрыть следы преступления.

Рафаэлла пожала плечами:

— Хорошо.

Маркус открыл пассажирскую дверь кабины.

— Хочешь зайти внутрь и расположиться поудобнее?

— Я с большим удовольствием заснула бы на груди у какого-нибудь другого млекопитающего, а не у тебя.

— Млекопитающего? — Маркус изобразил удивление, затем засмеялся и помог ей забраться в кабину. Расположившись рядом с Рафаэллой на сиденье пилота, он положил ее голову к себе на плечо. — Постарайся заснуть, если сможешь.

— Кто-нибудь может заметить, что ты не вернулся, и начать беспокоиться?

— Нет. Но может быть, какой-нибудь парень затоскует по тебе?

— Не будь идиотом. Хотя, пожалуй, пять или шесть затоскуют.

— Постараюсь быть паинькой, хотя это и сложно. Спи. Минут пять Рафаэлла честно пыталась заснуть.

— Маркус?

— Да?

— Раньше никто никогда не пытался меня убить. Мне это ощущение не понравилось.

— Мне оно тоже не особенно нравится. По крайней мере сейчас ты можешь не волноваться — мы в полной безопасности. Не хватает только костра и мармеладок — и можно было бы решить, что мы в лагере.

«Этот человек никогда не теряет чувства юмора надолго», — подумала про себя Рафаэлла, и ей захотелось ткнуть его под ребро, но она сдержалась.

— Я любила летние лагеря, когда была маленькой. И я вполне прилично гребла на каноэ, умела разжигать костры и почти без промаха стреляла из лука: попадала в мишень с двадцати пяти шагов.

— Я тоже любил лагеря. Мама первый раз отправила меня в бойскаутский лагерь, когда мне исполнилось тринадцать. Я тогда напоролся на ядовитый плющ, но все равно было весело. Там я первый раз занимался сексом. Ее звали Дарлин, у нее была большая грудь, ей было семнадцать лет, и она работала вожатой в лагере у девочек, располагавшемся через реку.

— Первый раз я влюбилась в лагере, когда мне было двенадцать. Его звали Марти Рейнолдз, и он единственный из всех симпатичных ребят не носил шину. Я позволила ему всего лишь поцеловать меня, но большого удовольствия не получила. А где ты нашел ядовитый плющ?

— В лесах, мы собирали там дикие цветы с Джени Уинтерс. Она тоже не носила шину, зато ее носил я. Не очень-то приятно целоваться, когда у тебя рот набит железом. И Дарлин тоже не носила шину.

— Моя мать не любила лагеря, и я из-за упрямства ездила туда, пока мне не исполнилось шестнадцать лет. Л ты ходил в походы с отцом?

Маркус застыл, и улыбка мгновенно слетела с его лица.

— Нет, мой отец умер, когда мне было одиннадцать лет. Но вообще-то он никогда не любил снимать очки и пачкаться в грязи.

— Извини. — «Попала в открытую рану», — подумала Рафаэлла и решила оставить остальные вопросы при себе. — А у меня никогда не было отца.

— Я знаю. Во всяком случае, до тех пор, пока твоя мать не вышла замуж за Чарльза Ратледжа Третьего. Тебе тогда исполнилось шестнадцать.

Рафаэлла отпрянула от Маркуса и потянула его за руку, чтобы заставить взглянуть ей в глаза.

— Что значит «я знаю»?

— Ты незаконнорожденная, ну и что из этого? У нас обоих в юности не было отцов, однако мы оба выжили. Ты очень пробивная, острая на язык, и кто знает, может, имей ты отца, в тебе не выработались бы эти качества?

— Ты рассказывал об этом мистеру Джованни?

Маркус нахмурился и покачал головой:

— Я не думал, что это имеет значение. — Он пожал плечами. — Если Доминик навел о тебе справки, то уже выяснил это и без моей помощи.

— Да, наверное, ты прав.

— Вы не желаете сообщить мне что-нибудь разоблачительное, госпожа Холланд? Какую-нибудь незначительную подробность, которой я воспользуюсь для того, чтобы отправить вас с этого острова назад, в ваше маленькое уютное гнездышко в Бостоне?

— Нет. К тому же вряд ли можно считать Бостон маленьким уютным гнездышком. Брось, Маркус. Мне нечего скрывать.

— Конечно, ведь и свиньи летают. Спокойной ночи, госпожа Холланд.

— Поспорим, ты все еще мечтаешь о Дарлин.

— Тринадцатилетнему мальчишке она казалась самой лучшей и самой красивой…

— Отправляйся лучше спать, Маркус.

Маркус постарался устроиться поудобнее, и это ему удалось, но сон все не шел. Чувство беспокойства не покидало Маркуса, вдобавок он поймал себя на мысли, что ему нравится острый язычок Рафаэллы. Та крепко спала, ее дыхание было ровным и глубоким. «Надо спросить у нее, не разлюбила ли она ходить в походы». Возможно, в один прекрасный день, когда его жизнь снова станет принадлежать только ему, он сможет задать ей этот вопрос.

Маркус поднялся на ноги и вытер ладони о грязные брюки.

— Не знаю, — проговорил он. — Просто не знаю. Нам нужен специалист, найти его здесь, к сожалению, сейчас невозможно.

— А как же Меркел?

— До Меркела я надеюсь скоро добраться, но он просто любитель, как и я, а не специалист. Ну, хватит, нам пора двигаться в путь. Ты готова к долгой прогулке?

На самом деле прогулка оказалась не такой уж и долгой. Они добрались до курорта в половине восьмого утра, взмокшие от пота, грязные, в порванной одежде. Однако, по мнению Маркуса, они скорее напоминали любовную парочку, слишком увлекшуюся своими чувствами, и никак не парочку, которая шла пешком от сломанного вертолета, рухнувшего посередине горной гряды.

Рафаэлла уже собиралась свернуть на дорожку, ведущую к ее вилле, когда Маркус сказал:

— Ты отличная спортсменка. Кстати, от меня так же несет сыростью, как и от тебя?

— От тебя несет, как от горного козла. Господи, ну и жара. Кажется, что влага проникает даже под кожу.

Закрыв за собой входную дверь, Рафаэлла первым делом бросилась в ванную. Через минуту она уже стояла на белом с золотистыми прожилками мраморном полу, наливая в ванну пену. Затем она до отказа отвернула золотые краны. Еще через две минуты Рафаэлла уже погрузилась в горячую воду, держа в руке дневник матери, и принялась читать запись, сделанную в сентябре 1986 года.

* * *

Я всегда обожалa Рождество. Часто в счастливых воспоминаниях я вижу нас с тобой в рождественское утро: я — с кофе и булочкой, ты — с кукурузными хлопьями и горячим какао. Помнишь тот год, когда я подарила тебе такого громадного плюшевого жирафа? Кажется, это было в семидесятом. Если память мне не изменяет, ты назвала его Элвин.

С тех пор как я вышла замуж за Чарльза, Рождество стало немного сложнее, если можно так выразиться. Нет, не богаче — наши тоже были не бедными; просто этот праздник стал более сложным и непредсказуемым. Мой приемный сын Бенджи в 1982 году — ты как раз закончила школу — женился на Сьюзан Клэвер. В следующем году, на Рождество, у них родился ребенок. Ты очень давно не видела малышку Дженнифер. Сейчас она уже не кажется такой хорошенькой, какой была тогда.

И чего я увлеклась рассказами о Рождестве? Кому это интересно, в самом деле? На то Рождество, в 1982 году, Чарльз подарил мне кольцо необычайной красоты с рубинами и бриллиантами по пять каратов каждый. Я не люблю надевать это кольцо. Всякий раз боюсь, что его потеряю. Чарльз недоволен, потому что пропади оно — он не станет сердиться. Это правда. Просто ему так хочется сделать меня счастливой.

И я уверяю Чарльза, что ему это удается. Все время повторяю, как люблю его. Он уже устал от постоянных демонстраций моей любви к нему. Иногда, когда мы с ним занимаемся любовью, доходит до смешного. Чарльз считает меня викторианской девственницей, которая не признает оральный секс. Однажды я решила попробовать, думая, что Чарльз не выдержит и тут же взорвется. А он смотрел на меня так, как будто ждал, что я скорее упаду в обморок, чем буду любить его таким способом. Странно, не правда ли? Доминик всегда… Нет, больше ни слова о нем!

Иногда я чувствую на себе взгляд Чарльза, и мне кажется, что он не верит мне. Я понимаю, Чарльз не мог ничего узнать о Доминике. А сама я ни за что не скажу ему. Мои журналы спрятаны в надежном месте. Он никогда не узнает о них.

Время от времени мне в голову приходит мысль, что я много отдала бы за то, чтобы в те годы провести хоть одно Рождество с Домиником. Но Рождества вдвоем у нас не получилось. Правда, было четвертое июля, мне было двадцать лет, и он признался, что любит меня, но на этом все заканчивается. Разумеется, когда я носила тебя, Доминик все время ездил навещать меня, но он не остался со мной на Рождество. Он проводил его со своей женой. Ты, моя дорогая, единственный подарок, преподнесенный мне за все время Домиником. Ты и чек на пять тысяч долларов. Ублюдок.

* * *

Рафаэлла заснула прямо в ванне, а тем временем из кранов вовсю хлестала вода. Внезапно раздался какой-то шум, и она моментально раскрыла глаза.

Рядом с ванной стоял Маркус.

Соседка по комнате в Колумбийском университете говорила, что ей действует на нервы умение Рафаэллы просыпаться мгновенно и полностью. Так произошло и на этот раз. Глаза Рафаэллы слегка сузились при виде Маркуса, но больше она ничем не выдала свой гнев. Она не позволит ему в очередной раз вывести ее из себя.

— Зачем ты пришел?

— Взглянуть, все ли с тобой в порядке. Я постучал, но мне никто не ответил. Тогда я начал беспокоиться. — Маркус уставился на книгу, лежавшую на полочке возле ванны. Эту же книгу он заметил в руках у Рафаэллы во время их первой встречи на пляже.

— Со мной все в порядке. А теперь уходи.

— Я никогда не говорил тебе, что мне нравится твоя фигура? Правда, ты совсем не загорелая, но это не страшно.

От пены в воде уже не осталось и следа.

— Ты уберешься отсюда к черту или нет?!

— Ты сердишься. И я не могу взять в толк почему. Я ведь проявляю интерес исключительно из вежливости и не делаю никаких выводов. Просто я заметил, что ты мало загорела, но мне очень нравится твой белый животик.

Рафаэлла, пожав плечами, бесстрастно взглянула на Маркуса.

— Что я слышу? Не думала, что ты опустишься до такого. Тебе же нравится подчинять, унижать, доказывать свою сексуальную притягательность.

— В этот раз я собираюсь сделать исключение, — проговорил Маркус, не сводя с нее глаз. — Кроме того, у нас позади уже есть несколько свиданий. Просто мне не хотелось, чтобы ты сочла меня чересчур доступным. Видишь ли, мужчине нужно, чтобы его уважали.

Большими пальцами рук Маркус взялся за ремень. Потом улыбнулся Рафаэлле и начал стягивать с себя шорты.

— Ладно, прекрати это, ты, ненормальный!

Маркус остановился, помедлил, затем натянул шорты обратно.

— До чего же не люблю, когда женщины дразнят меня. Просто я подыграл тебе.

— Если не хочешь, чтобы я окатила тебя с головы до ног водой, убирайся отсюда, Маркус. Немедленно!

— Но я уже все видел и…

Рафаэлла не выдержала и хлестнула его по лицу мокрой мочалкой.

— Рафаэлла? Ты здесь?

Рафаэлла в ужасе застонала. Это был голос Коко. Маркус спокойно вытирал лицо одним из ее полотенец и застегивал ремень. Рафаэлла пулей выскочила из ванны, не обращая внимания на Маркуса, и обернулась мягчайшей банной простыней из египетского хлопка.

— Минуточку, Коко!

— Привет, Коко. Мы сейчас выйдем. Воцарилась напряженная тишина. Затем раздался голос Коко:

— Маркус? Это ты? Там? С Рафаэллой?

— Я как раз вытираю лицо, Коко. Не входи сюда. Ты можешь смутить госпожу Холланд. Она уже и так красная как рак.

— Я тебя убью, — пообещала Рафаэлла Маркусу. — Камнем, я уже решила. Я забью тебя камнем до смерти. Потом выпотрошу тебя, как желтохвостого окуня. Потом очищу от костей и…

— Коко страшно любопытна. Советую тебе надеть халат. Можешь воспользоваться тем, что здесь висит. Он почти все закрывает, но выглядит все равно очень сексуально. На курорте выдают халаты всевозможных цветов. У тебя он должен быть либо темно-зеленый, либо светло-желтый.

— Потом я сдеру с тебя кожу…

— С помощью языка или ножа?

— Маркус? Рафаэлла? Что вы?.. Вы в ванной?

— Да, Коко, — ответила Рафаэлла. — Пожалуйста, располагайся. Я сейчас выйду.

— Я тоже, — проговорил Маркус и бросил Рафаэлле полотенце для рук.

Маркус вышел из ванной первым, и Рафаэлла услышала его спокойный голос:

— Доброе утро, Коко. А почему ты не пошла на мою виллу? Почему пришла к Рафаэлле?

— Дом рассказал мне о вертолете. Я решила узнать, в порядке ли вы. И вначале отправилась к тебе. А потом зашла в зал и поговорила с Оторвой. Ты видел эту прядь в ее волосах? Она теперь ярко-зеленая.

— Да, банкиру из Чикаго не понравилась желтая, и она попросила Сисси перекрасить ее. Значит, Коко, ты решила, что я здесь, с нашей дорогой Рафаэллой?

— Что ты здесь делал?

— Подглядывал за мной, — выпалила Рафаэлла, врываясь в гостиную и потуже затягивая поясок у бледно-желтого халатика.

— Тебе бы больше пошел темно-зеленый цвет, — заметил Маркус, задумчиво потирая подбородок. — Хотя желтый тоже ничего.

— Маркус? Подглядывал за тобой? — Отсутствующее выражение на лице Коко говорило само за себя. Конечно же, Коко не поверила Рафаэлле, напротив, она еле-еле сдерживалась, чтобы не расхохотаться.

— Рафаэлла очень даже ничего, — обратился Маркус к Коко, кивая с самым серьезным видом. — Немного слишком властная, но все равно она мне нравится. Ты что, разозлилась?

Рафаэлла повернулась спиной к Маркусу.

— То, что произошло с вертолетом, это?..

— Мне ничего не известно. Маркус позвонил Доминику какое-то время назад. Меркел на другом вертолете полетел сюда, на курорт, чтобы взять какие-то инструменты. Я полетела с ним. Он собирается поехать на мотороллере к месту аварии, чтобы осмотреть вертолет.

— Авария произошла не случайно, — проговорила Рафаэлла. — Маркус считает, что, возможно, кто-то ослабил болт в системе хвостового винта.

— Это я и сказал Доминику, — вмешался Маркус. — Еще одна попытка запугать меня, — добавил он, обращаясь к Коко. — И, не скрою, вполне удачная. Но это чертовски странно.

— Что именно?

— Ваша репортерская кровь уже забурлила, госпожа Холланд? Нет, не бросайтесь на меня. Странным мне кажется то, что кто-то именно сейчас начал запугивать меня. Это лишено всякого смысла. Я здесь уже два года. Почему именно сейчас?

— Очевидно, какой-то твой недавний поступок очень сильно кого-то напугал, — нашла объяснение Коко. — Что ты мог такого сделать?

— Не знаю, но это неплохое объяснение. Рафаэлла посмотрела на обоих, затем покачала головой:

— Я просто не верю своим ушам. Вы говорите так, словно обсуждаете прогноз погоды, а не вопрос жизни и смерти. Нас могли убить. Кто-то пытался убить нас! А это крайне серьезно, по крайней мере для меня. Неужели, друзья мои, вас совершенно ничего не волнует?

— Разумеется, это очень серьезно, — согласилась Коко. Она замолчала, нахмурившись. — Или, — продолжила Коко со значительным видом, — кто-то пытается запугать Рафаэллу. Ведь она оба раза была с Маркусом.

— Мы считаем, что это Делорио, — проговорила Рафаэлла, обращаясь к Коко.

Коко задумчиво уставилась прямо перед собой.

— Давайте подумаем. Делорио терпеть не может Маркуса, это точно. Он ревнует к нему. — Коко помолчала немного, затем накрыла ладонью руку Маркуса. — И не потому, что Паула так открыто пытается залезть тебе в штаны. Это связано с Домиником и его искренней привязанностью к тебе. Я постоянно слышу, что создание собственной династии — единственное желание Доминика. Все, что у него есть для исполнения этой мечты, — Делорио, чья мать была… — Коко запнулась, затем продолжила: — На самом деле он не особенно любит своего сына, хотя и старается. Доминик считает, что любить Делорио — его обязанность. Его долг. И тебе, Маркус, это известно. Если выяснится, что Делорио скрывается и за аварией с вертолетом, и за выстрелами на пляже прошлой ночью, я ни капельки не удивлюсь. Он мечтает, чтобы ты уехал с острова. Ты представляешь для него угрозу. Возможно, Делорио увидел угрозу и в Рафаэлле.

Маркус изумленно смотрел на Коко. Вот и она начала раскрывать душу в присутствии Рафаэллы, как и все остальные. Просто необъяснимо! Он открыл было рот, но Коко перебила его:

— Рафаэлла! На тебе лица нет. Неужели эта авария в самом деле настолько потрясла тебя?

— Конечно же, нет! Хочешь позавтракать, Коко? Я закажу что-нибудь, и мы вдвоем сможем сесть на веранде и насладиться красотой раннего утра…

— Мне, пожалуйста, тосты, — вмешался Маркус, — и побольше кофе.

Рафаэлла подошла к двери, раскрыла ее и проговорила:

— Мое колено так и чешется, Маркус, я не шучу. Так что предлагаю тебе убраться отсюда, пока ты еще цел и невредим.

— Она не любит поболтать после секса, — как бы между прочим заметил Маркус Коко. — Ни ласки, ни милых бессмысленных словечек на ухо и признаний в том, что ей было так же хорошо, как и мне, ни выкуренной напоследок сигареты…

— Вон. Немедленно, Маркус.

Маркус кивнул Коко и подошел было к двери, но в последнюю секунду вернулся, схватил Рафаэллу в объятия и страстно поцеловал; только после этого он вышел.

Рафаэлла с силой захлопнула за ним дверь. Через открытое окно до нее донеслось посвистывание Маркуса.

— Таким я его еще не видела, — призналась Коко. — Ты задела парня за живое.

— Я задела его? Ах нет, Коко, это все обыкновенный спектакль: Маркусу просто нравится дразнить меня. Но я готова признать — он точно знает, на чем меня можно поймать.

— Ладно тебе, Рафаэлла, ты ведь уже спала с ним. Я вижу, как вы смотрите друг на друга. Глаза выдают тебя… этот интимный взгляд. — Она пожала плечами — типично французский жест. — Маркус не слишком любезен с женским полом, но в нем есть что-то притягивающее женщин. Это… Черт возьми! — Коко порочно улыбнулась Рафаэлле, повела плечами (еще один французский жест), завела глаза и усмехнулась. — «Un homme avec, ah, un certain, Je-ne-sais-quol» [1]. — Коко снова пожала плечами. Рафаэлла не верила своим ушам.

— А у тебя неплохое произношение.

— Разумеется. Ведь мое имя Коко Вивро, и я родилась и воспитывалась в Гренобле.

— Да, прекрасное место для катания на лыжах. Но, кроме шуток, Коко, — ты ошибаешься. Я не спала с Маркусом. Клянусь.

Рафаэлла говорила с такой правдивой интонацией, что Коко поверила. Но ненадолго.

— Хорошо, я верю тебе. Но… — Она покачала головой. — Все это очень странно. Кстати, моя милая девочка, я приехала сюда, чтобы пригласить тебя в резиденцию. Доминик просил передать, что он разрешает тебе писать его биографию.

Просто. До чего же все оказалось просто… Рафаэлла не могла в это поверить. И что ей теперь делать? «А теперь ты должна добиться, чтобы он рассказал тебе все о себе, ты заставишь его показать тебе свои бумаги, показать те вещи, которых еще никто никогда не видел. Ты заставишь его доверять тебе, а потом издашь книгу и в ней разнесешь проклятого ублюдка в пух и прах».

Нет, ублюдком будет она сама. А Доминик — отец ублюдка. Рафаэлла собирается отомстить: книгу напечатают, и мистер Джованни будет разоблачен. Действительно, у мести сладкий вкус.

Рафаэлла не сомневалась: Доминик отправлял оружие в Иран. Она разоблачит его деятельность, обязательно разоблачит. Возможно, он посылал русские автоматы Калашникова и гранатометы РПГ-7 в Северную Корею. Она даже не удивится, если Доминик отправлял ручные пулеметы Калашникова и эти тяжелые пулеметы калибра 38/46 Муамару Каддафи в Ливию: в ходе своего расследования Рафаэлла выяснила, что большинство торговцев оружием отказывались иметь дело с этим маньяком. Она обрадовалась, что пока еще не забыла названия некоторых разновидностей оружия. Неожиданно Рафаэлла вообразила себе, как она станет представлять Доминика Чарльзу Ратледжу.

«Я хочу познакомить тебя со своим настоящим отцом, Чарльз. Он торгует оружием. Говорит, что занимается этим легально, но это ложь. Этот человек очень умен и изворотлив, поэтому людям о нем известно немного. Однако почти все знают, что он нечист на руку. Это слишком неопределенно. Из моей книги ты узнаешь много подробностей. Знать его — значит любить его. Спроси у моей матери, спроси у своей жены».

Да, Рафаэлла была уверена, что Госдепартамент давал Доминику согласие по крайней мере на шесть жульнических сделок сразу. Она прижмет его к стене, так ему и надо. Он сможет продолжать жить на своем проклятом острове, но уже никогда не осмелится покинуть его. Надо выяснить, существует ли между Соединенными Штатами и Антигвой соглашение о выдаче преступников.

— Рафаэлла? — Коко щелкнула пальцами перед лицом девушки. — Где ты витаешь?

Рафаэлла попыталась улыбнуться.

— В не слишком приятном месте.

— Это из-за Маркуса?

— Из-за Маркуса? Боже правый, конечно же, нет!

— Знаешь, Рафаэлла, в одном Маркус все-таки был прав. Пожалуй, сейчас действительно не самое лучшее время находиться здесь и писать эту книгу. Может, тебе было бы лучше вернуться домой и подождать до тех пор, пока все тайны не будут раскрыты?

— А я люблю тайны, Коко, и эта, судя по всему, просто настоящая головоломка. Ну как, ты уже готова позавтракать?

* * *

Маркус крепко сжимал телефонную трубку.

— Мне это не нравится, Доминик. — Он в самом деле волновался до смерти, но не мог напирать на Доминика слишком сильно.

— Извини, мой мальчик, но я уже принял решение. Как твое плечо? Оно ведь не пострадало во время аварии?

— Нет, все в порядке. А Меркелу удалось что-нибудь выяснить?

— Ни черта. Может, кто-то сломал вертолет, а может, это был несчастный случай. Если тебе станет от этого легче, скажу, что Меркел согласен с тобой. Скорее всего все было подстроено. Мне самому это не нравится. К тому же мисс Холланд оба раза находилась вместе с тобой.

— Не поддавайтесь на ее провокации, Доминик. Я не доверяю ей, но все равно — не стоит ставить ее жизнь под угрозу. Отправьте ее отсюда на некоторое время. Она в самом деле не…

— Послушай, Маркус, ты уже сообщил мне все, что знаешь. И я рассказал тебе все, что смог выяснить. Она — смышленая девица. Кроме того, она уже писала чью-то биографию, значит, в ее надежности сомневаться не приходится. Она достаточно амбициозна — иначе воспользовалась бы влиянием Ратледжа, ведь он, без сомнения, предлагал ей свою помощь.

— И все равно, что-то мне в ней не нравится и…

— Послушай, Маркус, в конце концов Рафаэлла еще и привлекательная женщина. Если меня не устроит ее писанина, тогда, возможно, я решу попробовать ее в ином амплуа. Мне не очень нравится ее агрессивность, но зато у нее прекрасное тело. Может быть, я пересплю с ней. Женщина есть женщина, Маркус. Надо смотреть на вещи шире, мой мальчик.

— Но она не такая, как Коко или Паула, — возразил на удивление спокойно Маркус, хотя в тот момент он почти потерял власть над собой от ярости. Неужели Доминик уже все забыл? Покушение на его жизнь, эти выстрелы и авария с вертолетом? А что, если мишенью был Доминик? Стал бы он рассуждать о тактике запугивания противника? Черт возьми, ну и кашу они заварили.

— Пожалуй, по крайней мере с виду. Но кто знает? У нее острый язычок, но это даже забавно. И хватит тебе придираться к ней.

— Ее мать лежит в коме в клинике на Лонг-Айленде. Она попала в аварию — преступник скрылся, и, как сказал свидетель, он был пьян, его машина виляла вдоль дороги. Я выяснил это сегодня утром.

Глубокая долгая тишина воцарилась на линии.

— Вам не кажется странным, Доминик, что Рафаэлла находится здесь, когда ее мать в любой момент может умереть?

Молчание продолжалось. Маркус вздохнул.

— Поразмышляйте над этим. Если вы не передумаете приглашать мисс Холланд в резиденцию, то вечером я привезу ее.

— Возьми один из мотороллеров. Не стоит тебе пока летать вертолетом. Кроме того, у меня только один вертолет в рабочем состоянии. Его я тебе не отдам. — Доминик засмеялся, а Маркус, недовольный, нахмурился.

— Хорошо. Просто подумайте над тем, что я сказал.

— До встречи, мой мальчик. Ах да, Маркус, не стоит рассказывать ей о том, что ты выяснил. Есть еще кое-что, о чем я собираюсь разузнать. Так что предоставь это мне.

Маркус повесил трубку и откинул голову на спинку кресла. Он не был уверен, что правильно поступил, рассказав Доминику о матери Рафаэллы. Просто ему очень хотелось, чтобы она покинула остров. Маркус совсем не желал, чтобы она пострадала или погибла. Но у Доминика не было причин обижать ее, если только… Представив Рафаэллу в постели с Домиником, Маркус в отчаянии закрыл глаза. Но он все же был твердо уверен в одном: Рафаэлла Холланд никогда в жизни добровольно не ляжет в постель с Домиником Джованни.

В конце концов Маркусу удалось отогнать от себя эти мысли. И он тут же вспомнил о голландцах. Ему никак не удавалось выбросить их из головы, он хотел понять, почему они отравились. Насколько Маркусу было известно, Доминик никогда не прибегал к пыткам. Совсем другое дело — Делорио, этот маленький сукин сын с садистскими наклонностями. Но, черт побери, он же был в это время в Майами, где, судя по всему, встречался с Марио Калпасом. Торговля наркотиками? Вопреки указаниям Доминика? Маркус вспомнил один-единственный инцидент, когда Делорио действовал самостоятельно: провернул сделку по купле-продаже наркотиков с какими-то колумбийцами. Делорио вышел сухим из воды, но люди из Организации по борьбе с наркотиками разузнали об этой сделке достаточно, чтобы обвинить Доминика, и пообещали добраться до него. Делорио заработал на этой сделке добрую четверть миллиона долларов. Маркусу довелось наблюдать, как Доминик сжигал каждую из стодолларовых купюр на глазах у разъяренного сынка. Казалось, что Делорио хватит удар, но этого не произошло. А какое-то время спустя одна из служанок — молоденькая девушка, приехавшая с Антигвы, — была найдена изнасилованной и избитой. Девушка божилась, что понятия не имеет, кто это сделал. Ей хорошо заплатили и отправили домой, на Антигву. Маркус не сомневался, что это дело рук Делорио. Доминик и словом не обмолвился о происшедшем, только заметил, что сыну пришло время жениться и он знаком с одной молодой леди, которая нравится ему… — понравится и Делорио.

Мысли Маркуса вернулись к первому покушению на жизнь Доминика. Попытки выяснить что-либо о голландцах не привели ни к чему конкретному. Среди торговцев оружием у Доминика было много конкурентов, и конкурентов жестоких.

Маркус знал, что в восьмидесятые годы легальная торговля оружием почти совсем затихла, в то время как полулегальный и черный рынки изобиловали возможностями делать бизнес. Взять хотя бы Антонио Чинчелли, крупного итальянского торговца. В прошлом году его чуть не разоблачила итальянская полиция: выяснилось, что мелкий производитель оружия с юга Италии, чьими услугами он пользовался, переправлял мины и другие виды оружия в Иран. Чинчелли вышел сухим из воды, но среди других обвинил в своем фиаско Доминика и поклялся отомстить ему. Маркус предполагал, что Доминик откупился от итальянской полиции, используя свое влияние в коррумпированной части правительства, но ему так и не удалось подтвердить свои догадки фактами.

Кроме Чинчелли, был также Оскар С. Блэйк, гражданин США, родившийся в Западной Германии и работавший для ЦРУ. Тот в основном скупал советское оружие, поскольку его было сложнее проследить в США и оно недорого стоило. Блэйк был человек-кремень, настоящий профессионал, заявлявший, что не занимается ничем, кроме бизнеса. Было ли это правдой? Маркус не знал. Не мог он пропустить и Родди Оливера. Тот был настоящим безжалостным психопатом. Вдобавок могущественным, до того могущественным, что это не укладывалось в голове. Маркус с Домиником обсуждали и этих людей, и многих других. Все они обладали большим влиянием, все были жестокими и решительными. Эти люди называли себя бизнесменами, но игры, в которые они играли, были смертельно опасными.

Что означала «Вирсавия»? Почему, черт побери, никому не удалось выяснить, откуда взялся этот вертолет? И откуда это дурацкое название? Странно, но Маркусу больше хотелось узнать именно это. Имя человека; организовавшего нападение на Доминика, интересовало его меньше. Естественно, между названием вертолета и тем человеком существовала тесная связь. По крайней мере должна была существовать.

Маркус не хотел, чтобы Рафаэлла появлялась в резиденции. Делорио не оставит ее в покое. Паула будет сводить с ней счеты. С чего это ей вдруг взбрело в голову писать биографию Доминика Джованни? Ведь он не был вторым Луисом Рамо. Не был Доминик и героем. Он был преступником. И даже не преступником-романтиком, хотя и мог казаться таким, когда пускал в ход свой интеллект и обаяние. Его личность была известна узкому кругу людей, в основном это были работники федеральных органов и полицейские Сан-Франциско, Чикаго и Нью-Йорка.

Доминик был преступником, и Маркус еще десятилетним мальчиком узнал о его существовании. Он жил тогда в Чикаго и хорошо знал тестя Доминика, Карло Карлуччи. При мысли об этом человеке сердце Маркуса сжималось от боли.

Почему выбор Рафаэллы пал на Доминика? Сегодня вечером Маркус собирался задать ей этот вопрос.

* * *

В шесть часов вечера Рафаэлла открыла дверь своей виллы, услышав стук Маркуса. Он стоял на пороге и самоуверенно усмехался.

— В этом шелковом платье ты неплохо выгладишь, но, я думаю, это тебе и без моих слов известно. Еще одна дизайнерская вещь?

— Имя дизайнера тебе все равно ничего не скажет, так что мы даже говорить об этом не будем.

Платье оставляло открытыми плечи, что дало Маркусу повод заметить:

— Без лифчика. Мне это очень нравится.

— А мне не нравится вон то, — проговорила Рафаэлла, разглядывая мотороллер и шлем, который ей надо было надеть. — Откуда мне знать, управляешь ли ты этой штуковиной лучше, чем вертолетом.

— Обхвати меня руками и сиди смирно.

Маркус завел мотор, и они помчались. Рафаэлла тесно прижалась грудью к спине Маркуса.

— Ты мне еще за это ответишь.

— Но не раньше, чем я остановлю мотороллер. Маркус несся без остановки до тех пор, пока они не добрались до обломков вертолета.

— Слезай, — приказал он и первый перекинул ногу через сиденье.

— Зачем мы остановились здесь?

— Я хочу у тебя кое-что спросить, и ты должна сказать мне правду, а иначе я вытрясу ее из тебя.

Рафаэлла так и застыла на месте, обхватив себя руками.

— Как я и предполагал, мне удалось выяснить еще кое-какие подробности, касающиеся вас, леди. Например, что ваша мать лежит в больнице при смерти, а вы летаете тут над Карибским морем на частных вертолетах, не зная, как лучше подъехать к Доминику. Зачем? И не лгите мне, госпожа Холланд. Я уже достаточно хорошо изучил вас — вдоль и поперек, если можно так выразиться.

Что сказать? Как Маркус узнал об этом? Рафаэлла не старалась особенно заметать следы, поскольку Доминик Джованни, проверив ее нынешние связи, ни за что не смог бы догадаться, что она его дочь. Наверное, он не узнал бы Рафаэллу, даже подойди она к нему и скажи: «Привет, папочка. В 1964 году ты был знаком с Маргарет из Нью-Милфорда?»

Рафаэлла посмотрела на Маркуса:

— А какое тебе дело?

— Говори. Сейчас же.

Рафаэлла покачала головой. «Надо что-то придумать и сделать это очень быстро». Затем она еще раз взглянула на Маркуса и вдруг поняла, что он абсолютно серьезен. Глаза его потемнели и смотрели на нее в упор. Рафаэлла понимала, что ей не удастся отделаться от Маркуса простым враньем, и неожиданно удивилась про себя тому, что он успел так хорошо изучить ее всего за три дня.

Она вздохнула, став такой же серьезной, как и Маркус.

— Ладно. Я не могу тебе рассказать.

— Но почему, черт побери?!

— Просто не могу, и все. Ты расскажешь об этом мистеру Джованни?

— Уже рассказал. Хотя, кажется, большого впечатления эта новость на Доминика не произвела. Но по нему всегда сложно судить. Он очень скрытный. Советую тебе вести себя с ним очень осторожно. Если цель твоего приезда на остров не ограничивается писанием книги, тебе надо уезжать отсюда, пока твоя симпатичная шкурка еще находится в целости и сохранности.

— Я здесь для того, чтобы писать книгу. Это все, клянусь.

— Будет лучше, если ты скажешь правду. Я заметил, что он находит тебя довольно соблазнительной. Если Доминику не понравится, что ты напишешь, он попытается затащить тебя в постель.

«Переспать с собственным отцом?» Рафаэлла еле сдержалась, чтобы не рассмеяться.

— Ох, только не это, — взмолилась она. — Только не это.

— Предпочитаешь мужчин помоложе, не так ли? Почему ты оставила свою мать, хотя она в таком состоянии?

— Авария, в которую попала моя мать, и ее нынешнее состояние — все это к делу не относится. Я уже давно планировала написать эту книгу, а мой отчим сказал мне, что я все равно ничем не могу ей помочь. Я пробыла рядом с ней почти неделю после аварии. И теперь я звоню отчиму каждый день и справляюсь о ее состоянии. Никаких изменений. Но могу предположить, что тебе и так уже известно о моих ежедневных звонках на Лонг-Айленд.

— Да.

— Ты не слишком-то доверчив, как я вижу.

— Ты заслуживаешь доверия не больше, чем любая другая женщина, поэтому отвечу: да, у меня хватило сообразительности не доверять тебе.

— Ты дискриминируешь женщин.

— Совсем нет. Кто на самом деле дискриминирует женщин, так это Доминик, и если ты останешься здесь, то убедишься в этом сама. Взгляни на Коко — она ведь очень неглупая женщина. Доминик окружает свою любовницу заботой, покупает ей все, что она пожелает, но Коко не стоит на одной ступени с ним — по крайней мере в его глазах. Она здесь для того, чтобы прислуживать ему, развеивать его дурное настроение, выслушивать, когда он чувствует потребность с кем-то поговорить.

— Доминик хотел, — немного помолчав, продолжал Маркус, — чтобы Делорио женился на Пауле, поскольку надеялся, что она наставит того на путь истинный и будет часто рожать детей. Боже, как сильно он ошибся. Паулу бросает в жар при виде любого существа в брюках, и меньше всего ей нужен ребенок, который поставит крест на ее фигуре. Роди она сейчас, никто не сможет определить, кто отец ребенка. Да, вот еще что. Делорио тут же начнет приставать к тебе. Постельные развлечения волнуют мальчишку не меньше, чем его папашу. Но, насколько мне известно, в отличие от отца сынок далеко не такой внимательный любовник. Делорио любит, чтобы женщины полностью подчинялись ему, и вдобавок он еще большой приверженец анального секса. В этом они с Паулой хорошо подходят друг другу.

— Почему ты решил предостеречь меня, да еще так недвусмысленно? Я даже не нравлюсь тебе. И ты, вне всякого сомнения, не доверяешь мне.

Маркус улыбнулся Рафаэлле, в глазах его зажегся лукавый огонек.

— Госпожа Холланд, мне совсем не понравится, если одну из женщин, побывавших на лужайке перед моим домом, будет трогать еще какой-то мужчина, особенно с такими дурными наклонностями, как у Делорио. Нет, не стоит пытаться опять положить меня на лопатки. Я не шучу, и если ты сейчас снова станешь пробовать на мне приемы карате, я свяжу тебя и отвезу назад на курорт.

— Да неужели?

— Ты говоришь, как маленькая девочка-шестиклассница, готовая в любой момент броситься в драку. Ладно, поехали. Ты еще не передумала ввязываться во все это?

— Естественно, нет. Спасибо за предостережение. Маркус?

— Что?

— Я приехала сюда с единственной целью — писать биографию. Никаких других у меня нет, готова поклясться.

— А в этом, госпожа Холланд, попытайтесь убедить не меня, а Доминика.

Глава 11

— Оставшуюся часть пути поведу я, — проговорила Рафаэлла и решительно перекинула ногу через сиденье мотороллера. Юбка ее платья была достаточно широкой, чтобы не задраться при этом вверх.

— Жаль, — произнес Маркус, имея в виду юбку Рафаэллы, затем пожал плечами и уселся позади девушки, крепко прижавшись к ее спине и обняв Рафаэллу за талию.

— Не сжимай так сильно, — потребовала она, пытаясь высвободиться. — Чертова жара.

В ответ Маркус обнял ее еще крепче, и Рафаэлла повернулась, чтобы взглянуть ему в лицо.

— Ладно, герой-любовник, я скажу тебе кое-что. Ты заявил, что не доверяешь мне. Знаешь, я тебе тоже не особенно доверяю. И это не связано с моим целомудрием. Просто ты… мне кажется, что ты не из тех людей, которые соглашаются управлять чужим курортом, не важно, насколько великолепен курорт и высок заработок.

— Гм… Что ты еще видишь в своей кофейной гуще?

— Возможно, по своей сути ты ренегат. Тебе нравится руководить — Боже, ведь я испытала это на себе! Ты ценишь свою независимость и не любишь выполнять чужие распоряжения.

«Забавно», — думал Маркус. Ладони его скользнули вверх, пока не коснулись груди Рафаэллы. Это должно было отвлечь ее. По крайней мере Маркус на это рассчитывал. Но девушка даже не пошевельнулась, а просто смотрела на Маркуса.

— Нет, ты совсем не тот, за кого себя выдаешь, но ведь правды ты мне все равно не скажешь? Вы шпион, мистер Девлин? Преступник? А Девлин твое настоящее имя? Кстати, ты так и не ответил мне однажды на этот вопрос.

— Отвечу, если ты скажешь мне, что это за странная книга, с которой я застал тебя в то раннее утро, когда мы познакомились? Та, что заставила тебя плакать?

Маркус почувствовал, как тело Рафаэллы будто пронзило током, но она даже не вздрогнула. «Отличная выдержка», — похвалил про себя Маркус.

Он решил поднажать еще немного.

— Сегодня утром я снова заметил ее на полочке около ванны. Что это за книга?

— Не твое дело, — ответила Рафаэлла и изо всех сил надавила на педаль газа.

Маркусу послышалось, что она приглушенно ругается, и он улыбнулся ей в затылок.

Но его не покидало беспокойство. Он не переставал волноваться все время после разговора с Домиником.

Рафаэлла очень умна и проницательна. Но она вдобавок крайне вспыльчива, и это может причинить ей вред.

* * *

Стоял ясный вечер, в воздухе витали сладкие ароматы, и в какой-то момент Рафаэлла обнаружила, что оказалась наедине с Паулой. Куда делась Коко? Маркус? Все остальные?

Паула не стала терять времени и сразу ринулась в бой:

— Скажите мне, мисс Холланд, за кем вы охотитесь? За Маркусом? За Домиником? Или за моим мужем?

Рафаэлла ничего не ответила, а только улыбнулась Пауле: девушка казалась такой невинной, юной и хрупкой в светло-персиковом шелковом открытом платье, ее длинные белокурые волосы волной лежали на обнаженных плечах. Трудно было поверить, что она не пропускает ни одного мужчину.

— Я хочу, чтобы вы уехали. Здесь нездоровая атмосфера, она не годится для таких, как вы.

Обе женщины стояли на веранде, откуда открывался вид на бассейн. Ароматы цветущих тропических кустарников витали в вечернем воздухе. Было тепло, но не жарко. Солнце только что опустилось за горизонт, и сейчас они имели возможность наблюдать красивейший в мире вечерний пейзаж: закат над Карибским морем.

— Напротив, здесь так красиво. Только вдохните воздух. Он так сладок. Вы не согласны?

— Делорио мой муж.

— Мои поздравления, — проговорила Рафаэлла. — Послушайте, Паула, клянусь, я буду за милю обходить вашего мужа. Это вас устроит?

— А что насчет Маркуса?

— А почему вас волнует Маркус? Он что, тоже ваш муж?

— Это не смешно, мисс Холланд.

— Очень может быть, но знаете, Паула, в 1990 году такие разговоры звучат довольно странно.

— Что вы имеете в виду? — В голосе Паулы сквозило подозрение.

— Я говорю о женщинах, которые ссорятся из-за мужчин, не могут поделить их. И рассматривают друг друга как соперниц, а не как союзниц.

— Вы имеете в виду эту чепуху о сестринской любви, которую проповедовали наши матери сто лет назад?

— Да, именно это я и имела в виду. Послушайте, Паула. Я ни за кем не бегаю. Вам это понятно?

— Неужели? Трудно вам поверить, глядя на то, как внимательно вы относитесь к своей внешности, — я хочу сказать, что на вас дорогое, можно сказать, шикарное платье, а не половая тряпка.

— Да, это так.

В этом Паула была права. Рафаэлла солгала бы, заявив, что никогда не извлекает выгоду из своей внешности. Напротив, она делала это довольно часто ради того, чтобы получить интервью. Рафаэлла вспомнила свой первый визит к тому подлецу неонацисту — он называл себя Лазарем — с целью разговорить его.

— А вы можете поверить, Паула, что в жизни, помимо мужчин, существует что-то еще?

Хватит держать рот на замке. И хватит вести себя как последняя лицемерка, хотя, наверное, она такая и есть. Ведь Рафаэлла никак не желала признаться самой себе, что Маркусу за рекордно короткое время каким-то образом удалось не раз сбить ее с толку.

— Вы пытаетесь охмурить Маркуса, и я…

— Что, Паула?

— Заставлю вас пожалеть об этом.

Совсем еще девочка. По крайней мере так кажется со стороны. Избалованная богатая маленькая девочка, требующая, чтобы внимание всех мужчин и каждого в отдельности было постоянно приковано исключительно к ней. Рафаэлла внимательно разглядывала Паулу. Эл Холбин постоянно предостерегал ее от поспешных суждений о людях. «Не суди по внешности, всегда копай глубже, Раф, даже если человек кажется тебе законченным идиотом».

Маркус воспринимает Паулу именно такой, какой она кажется на первый взгляд. Но он — мужчина, и, без сомнения, Паула не раз пыталась залезть к нему в штаны. Когда Маркус оказался беспомощным… Что же она такого сделала?

— Чему вы улыбаетесь?

— Просто я вспоминаю, что мне рассказал о вас Маркус; когда он был беспомощным и вы… — Рафаэлла остановилась, не зная, что говорить дальше. Но ей не пришлось долго раздумывать. Паула побледнела, потом покраснела, как вишня. Она была в ярости.

— Он рассказал вам об этом!

Рафаэлла пожала плечами, улыбка не сходила с ее лица. Так что же сделала Паула?

К огромному удивлению Рафаэллы, Паула выглядела униженной.

— Какой мерзавец! Ему же нравилось, просто сначала он притворялся. Он возбудился и с удовольствием засунул эту свою штуку мне в рот, он стонал и дергался, этот проклятый ублюдок!

И Паула в гневе удалилась, повернувшись на каблуках так, что взметнулась вверх ее персиковая шелковая юбка.

— О чем вы тут шептались?

Рафаэлла вздрогнула от неожиданности.

— А, это ты, Маркус. Надеюсь, ты не подслушивал? Наверное, нет, иначе ты не смог бы высидеть так тихо, принимая во внимание предмет нашей беседы.

— О чем ты? Я принес тебе ромовый пунш.

Рафаэлла сделала глоток. Напиток показался ей слишком приторным и слишком крепким. Она улыбнулась Маркусу.

— Я говорю о Пауле, которая, хм, воспользовалась твоей беспомощностью. Она сказала, что тебе понравилось.

— Да, да, — произнес он задумчиво, но Рафаэллу не так легко было обмануть. Пальцы Маркуса крепко сжали бокал, а челюсть начала как-то странно дергаться. Маркус был смущен. А еще разъярен. И он не хотел этого. Рафаэлла читала по Маркусу, как в открытой книге, и ей казалось странным, что она так хорошо изучила его всего за несколько дней. Первый раз в жизни ей удалось узнать или почти узнать человека за такое короткое время.

— Ты в самом деле был настолько беспомощным? Когда это было?

— Меня ранили некоторое время тому назад. Я был прикован к постели и слишком ослабел, чтобы сопротивляться. Коко пыталась защитить меня, но не могла же она сидеть со мной круглые сутки.

— А Делорио?

— Он был в Майами. Я почувствовал себя в безопасности только после того, как он вернулся.

Маркус уставился на Рафаэллу. Только что он, черт возьми, раскрыл ей всю душу, а ведь она даже не нажимала на него, а просто ласково смотрела, как будто своим рассказом Маркус мог разрешить все свои проблемы. Но это было ошибкой. Подобные рассказы могли привести к гибели обоих.

— Послушайте, госпожа Холланд. Я не хочу, чтобы вы оставались на этом проклятом острове. И даже на любом из островов Карибского моря. Вы представляете опасность для самой себя и для меня, черт побери. — Маркус смотрел на Рафаэллу так, словно хотел ее отшлепать. Затем в растерянности покачал головой и пальцами взъерошил волосы. — Это черт знает что такое! — И подобно Пауле он резко повернулся и зашагал прочь. Только Маркус выбрал противоположное направление: он двинулся вдоль бассейна, направляясь к дальнему глубокому краю, окутанному вечерними сумерками.

Рафаэлла наблюдала за ним, не двигаясь с места. Маркус казался ей загадочной личностью, и Рафаэлле очень хотелось бы встретиться с ним в иное время, в ином месте, но только не здесь, не рядом с Домиником Джованни. Она была вынуждена признаться себе в этом, хотя и неохотно. Маркус сводил ее с ума. Даже сейчас Рафаэлла глядела Маркусу вслед, не желая выпускать его из виду. Она увидела, как тот неожиданно вздрогнул и остановился. Затем принялся рассматривать что-то в воде. Он сел на корточки и перегнулся через бортик бассейна: тело Маркуса напряглось, он внимательно разглядывал что-то под водой. Потом вытащил из кармана какой-то предмет, бросил его на землю рядом с собой и, изогнувшись, ринулся в воду.

Сердце Рафаэллы дрогнуло. «О Боже, что случилось? Что Маркус там увидел? Тело? Или?..» Ей стало страшно.

Рафаэлла подбежала к противоположному краю бассейна, взглянула на потемневшую в сумерках воду и, увидев в глубине Маркуса, без долгих размышлений сбросила туфли и спрыгнула в воду. Она задержала дыхание и нырнула: великолепное шелковое с цветами платье поднялось и теперь вздымалось вокруг ее груди.

Руки Маркуса обвили Рафаэллу за талию, и он вытащил ее на поверхность, не разжимая объятий.

Рафаэлла отплевывалась от воды, пытаясь отвести от лица мокрые волосы.

— Что ты делаешь? Что произошло? Что ты увидел в воде?

Маркус хитро улыбнулся и прижал Рафаэллу к бортику бассейна, дав ей возможность сохранять равновесие, стоя на узком выступе. Почти стемнело, глубокие сумерки окутывали их, воздух казался мягким, как вата. Колибри порхали вокруг зарослей бугенвиллеи, садясь время от времени на ветку, чтобы клюнуть цветок, затем взмахивали крыльями и перелетали на другой. Стрекотали ночные насекомые. Маркус и Рафаэлла были одни.

Она попыталась высвободиться из объятий Маркуса, но тот крепко держал ее.

— Ты напугал меня до смерти! Что ты увидел на дне?

— В бассейне ничего не было.

— Тогда зачем?..

— Просто я хотел, чтобы ты примчалась сюда, что ты и сделала.

Маркус обернул ее мокрые волосы вокруг руки, притянул Рафаэллу к себе и поцеловал. Она почувствовала, что его твердая, напряженная плоть уткнулась ей в живот. Рафаэлле сразу нечем стало дышать, ее охватил трепет, голова слегка закружилась, и, когда Маркус отстранился, чтобы приподнять ее плавающее на воде платье, она могла смотреть только на его губы, желая, чтобы он целовал ее снова и снова. Рука Маркуса скользнула по ее бедру и добралась до трусиков. Он дернул за них, спустив до колен. Его пальцы нашли ее и замерли; Маркус вздохнул и снова поцеловал Рафаэллу.

— Прекрасно, госпожа Холланд, — прошептал он, и ей показалось, что она теряет рассудок.

Рафаэлла сама поцеловала Маркуса, решив, что подумает об этом чуть позже. У него был самый сексуальный рот в мире, а его язык…

Пальцы Маркуса стали двигаться, и Рафаэлла двигалась вместе с ними. Средний палец проник в нее, заставив Рафаэллу дернуться всем телом. Она громко вздохнула.

— Расслабься, — шепнул Маркус, укусив Рафаэллу за мочку уха.

Его палец проникал все глубже; затем Маркус остановился передохнуть, явно удовлетворенный достигнутым результатом. Рафаэлла посмотрела на Маркуса: его глаза потемнели от удовольствия и желания.

Она снова спросила его о том, что и раньше, так как не в силах была думать о другом:

— Ты разыграл все это только для того, чтобы я прыгнула в воду?

— Но это сработало. — Средний палец снова задвигался у нее внутри, но теперь к нему присоединился и большой, лаская и поглаживая Рафаэллу до тех пор, пока та не вскрикнула от наслаждения. Тут пальцы его снова остановились.

— Ты, такая маленькая, храбрая девочка, сломя голову бросилась прямо в бассейн, не заботясь о том, какие опасности могли поджидать тебя там. Вам это нравится, госпожа Холланд?

И пальцы Маркуса снова занялись своим делом. Рафаэлла застонала.

— Судя по всему, нравится. Вот и хорошо. Да, я предполагал, что ты бросишься мне на помощь или в крайнем случае страшно захочешь узнать, что лежит на дне бассейна. Целый взвод морских пехотинцев не смог бы остановить тебя. Это мне в тебе нравится. Ты ни разу не задумывалась об этом своем качестве, ведь так? Просто настоящий Святой Георгий в юбке. Абсолютно не заботишься о последствиях.

— Конечно. Стоит только увидеть, что я позволяю тебе делать с собой.

— На этот раз все будет иначе, и тебе это известно. В этот раз я твердо намерен пойти до конца. Может, не будем откладывать это надолго? Сегодня утром я обдумал твои слова — твою шутку о последнем рывке — и решил проделать это в бассейне, где воды больше чем достаточно. Признаюсь, я чувствовал бы себя законченным ослом, если бы ты просто подошла к кромке бассейна и стояла бы, глядя на меня. Я, наверное, просто стащил бы тебя в воду. Но на этот раз ты с большой охотой устремилась навстречу судьбе. А теперь посмотрим, все ли идет так, как надо.

Пальцы Маркуса покинули тело Рафаэллы так внезапно, что она вздрогнула. Но даже расстегивая молнию на брюках и высвобождая свою твердую от возбуждения плоть, Маркус не переставал целовать ее.

— Прямо сейчас, — проговорил Маркус с чувством глубокого удовлетворения. — Немедленно.

Он приподнял Рафаэллу, крепко прижал к бортику бассейна и без всякого предупреждения вошел в нее.

Рафаэлла вскрикнула, когда Маркус глубоко проник внутрь нее, но он снова стал целовать девушку, крепко сжимая ее в объятиях и прижимая к бортику бассейна; брызги воды то и дело разлетались вокруг. Потом Маркус очень медленно начал двигаться в ней, одновременно лаская Рафаэллу пальцами, и очень скоро наслаждение с такой силой охватило девушку, что она готова была кричать и извиваться в его руках. Рафаэлла не понимала, как Маркусу удается так действовать на нее, но в этот момент ей было все равно, понимает она это или нет.

Рафаэлла закричала, но Маркус снова поцеловал ее и застонал, не отрывая своих губ от ее рта. Она дернулась всем телом, что-то взорвалось у нее внутри с невероятной силой: с глубоким вздохом Рафаэлла повисла на руках Маркуса, и только тогда он позволил себе испытать высшее наслаждение.

…Маркус крепко сжимал Рафаэллу, прижавшись щекой к ее мокрым волосам; он все еще оставался у нее внутри.

— Не стоит беспокоиться о моей кредитоспособности, госпожа Холланд, — шепнул он на ухо Рафаэлле. — Я улучил момент и вытащил бумажник перед тем, как броситься в воду. Единственное, что погибло, — это мои итальянские ботинки, но, признаюсь, мне их совсем не жаль: игра стоила свеч. А ты случайно не знаешь, куда запропастились твои трусики? Нет? Все еще не можешь говорить?

— Не могу поверить, что позволила тебе это, — выдохнула Рафаэлла в конце концов. Губы ее были прижаты к шее Маркуса, и она целовала его: теперь Рафаэлла больше не пыталась высвободиться из его объятий.

— Но почему? Ты же хотела этого. А я — человек добрый. И не могу видеть, как страдает взрослая тетя.

— Взрослая тетя сейчас убьет тебя. Камнем.

— От таких разговоров меня бросает в дрожь. Ну, хорошо. Тогда, может, перестанешь целовать меня в шею? Станем опять трезвыми и рассудительными. Что ты думаешь о старой доброй Пауле? Кто знает? Может, она наблюдала за нами.

Маркус неохотно покинул Рафаэллу и, взявшись одной рукой за край бассейна, другой принялся застегивать молнию на брюках.

В сумерках он разглядел лицо Рафаэллы и улыбнулся. Она выглядела немного ошарашенной и утомленной. Это понравилось Маркусу. Глаза ее лениво блуждали: эти бледно-голубые глаза, ни капли серого… Маркус нахмурился. Эти глаза были ему хорошо знакомы. Он уже когда-то видел…

— Хочешь поискать трусики? Или дадим Хуану, мальчику, присматривающему за бассейном, возможность найти их завтра утром? Да, давай поступим именно так. Он будет в восторге. Ведь на них нет твоей монограммы, правда? Нет, разумеется, нет. Как я мог забыть? Ведь у меня уже имеются одни твои трусики, те, которые я снял с тебя тем памятным вечером в саду возле моей виллы.

— А я не могла понять, куда они делись. Ты хранишь женское белье в качестве трофеев?

— Гм… Никогда об этом не задумывался. Возможно, это спасло бы кровать от многочисленных зарубок, не правда ли? А те, которые остались с той ночи, очень даже симпатичные — такие голубенькие с сексуальными кремовыми кружевами. Может, я просто повешу их над кроватью и внизу прикреплю маленькую табличку с твоим именем, чтобы никто не перепутал. Что ты думаешь по этому поводу?

Рафаэлла вздрогнула. Не от холода, поскольку и воздух, и вода были теплыми. Она гневно отбросила волосы с лица: ее прекрасному дорогому шелковому платью в цветах пришел конец, но сейчас она о нем не вспоминала. Рафаэлла в полную силу насладилась собой.

— Кажется, мне надо пойти поискать камень, хороший, большой и твердый камень.

Маркус наклонился над Рафаэллой и снова поцеловал ее, затем выскочил из бассейна. В его ботинках хлюпала вода.

— Мои бедные ботиночки. Надеюсь, они погибли на благо любви.

— Страсти, дурачок. Страсти.

— Дать тебе руку? — Маркус протянул Рафаэлле руку, но девушка медлила, не зная, доверять ли ему.

Затем, решив, что промокать дальше уже некуда, приняла предложенную помощь. Очевидно, Маркус пришел к тому же решению — он вытащил Рафаэллу из воды, и она снова оказалась в его объятиях.

Маркус обнял было девушку, но почти сразу отпустил.

— Советую тебе переодеться. Полагаю, Доминик удивится, если ты опоздаешь к ужину.

— Я не привезла с собой никакой другой одежды. Ты же знаешь.

— Поговори с Коко, — посоветовал Маркус, улыбнулся, проведя кончиками пальцев по щеке Рафаэллы, и зашагал прочь, насвистывая на ходу, как будто ему совершенно ни до чего не было дела.

— Наверное, я самая большая дура в мире, — проговорила Рафаэлла и отправилась на поиски Коко.

Все, кого она встречала по дороге к дому, получали объяснение:

— Я такая неловкая: оступилась и упала в бассейн! Коко, слава Богу, ничего не сказала, только взглянула на Рафаэллу, многозначительно улыбнувшись. Взятые у нее юбка и блузка сидели совсем неплохо; Коко сообщила Рафаэлле, что купила их полтора года назад, когда была на размер меньше.

— Не может быть, ты такая стройная и высокая.

— Ты тоже довольно высокая, Рафаэлла, просто не такая высокая, как манекенщица. Так ты не сошлась с Маркусом, а? Возьми мой фен. Хочешь, я дам тебе щипцы для завивки? По улыбке на твоем лице я могу судить, что Маркус оказался на высоте. У тебя в запасе десять минут до того, как мы должны спуститься вниз. Сейчас, я полагаю, наверняка уже всем известно, что ты, э-э… упала в бассейн.

— Ты права, — проговорила Рафаэлла голосом таким же твердым, как тот камень, который она намеревалась найти, чтобы размозжить им голову Маркуса.

Несколько человек уже ждали их внизу. Ни один из них и словом не обмолвился об инциденте в бассейне.

Доминик представил Рафаэлле Фрэнка Лэйси, назвав его своим лейтенантом. Прозвучало так, как будто бы тот служил в полицейском подразделении. Это был изможденный мужчина с редеющими волосами и улыбкой, которая казалась вымученной. Можно было подумать, что до этого ему доводилось улыбаться в лучшем случае лет двадцать тому назад. У него были грустные глаза. Фрэнк ничего не сказал Рафаэлле, просто кивнул, когда Доминик представил его. Он был похож на чьего-то отца, слишком загруженного работой.

— Ты, конечно же, уже знакома с Меркелом, моя дорогая.

— Да. Привет, Меркел.

— А это Линк. Он следит за состоянием дел в резиденции. Линк — мой мажордом, если можно так выразиться.

— Добрый вечер, Линк.

Рафаэлла задалась вопросом, имя это или фамилия. У Л инка было худощавое лицо и внимательный взгляд.

— Я решил пригласить этих джентльменов отужинать с нами, поскольку они являются частью моей жизни, и ты, возможно, захочешь поговорить с ними в дальнейшем. Линк, ты это увидишь, знаток всяких исторических убийств и убийц. В настоящее время он расследует… Расскажи сам, Линк.

Мужчина оказался крайне стеснительным. Медленно, с запинками, он произнес:

— Хелен Джегадо, мэм. Она была поварихой и любила травить своих хозяев. Ей нравилось наблюдать, как они мучаются. В конце концов она стала поварихой в монастыре, но за короткий срок умерло так много сестер, что вызвали полицию. Обнаружилось, что Хелен отправила на тот свет более шестидесяти человек.

— И все эти люди нанимали ее, не спрашивая рекомендаций, — добавил Меркел.

— Боже мой! — воскликнула Рафаэлла. — Как интересно. Я хотела бы в будущем услышать еще какие-нибудь истории, пожалуйста, Линк.

Тот согласно кивнул, и Доминик проговорил:

— Пока Линк рассказал тебе одну из наименее кровавых и душераздирающих. А Меркел, наш добрый приятель, не увлекается убийствами. Он любит модные вещи. Если понадобится совет — он поможет тебе, заглянув в свой «Джи Кью».

«Да, Эл, — думала про себя Рафаэлла, — ты абсолютно прав. Никто не является тем, кем кажется со стороны, разве что Маркус — его я считала необыкновенным с самого начала. Ведь у него, подлеца, наверное, есть тут, в резиденции, целый шкаф с одеждой». Маркус выглядел безупречно в белоснежных брюках и белой рубашке с открытым воротом. Загорелое лицо, черные волосы и голубые глаза делали его похожим на бандита, но этот бандит занимался любовью намного лучше тех мужчин, которых встречала Рафаэлла за всю свою жизнь. Ей хотелось целовать его без конца.

Рафаэлла никогда не могла предположить, что позволит какому-то мужчине играть с ней в такие игры. То, что делал с ней Маркус, было для нее совершенно незнакомо. И должно было показаться ей отвратительным. Маркус забавлялся, доставляя удовольствие и себе, и ей, и Рафаэлла — она не могла не признать этого — испытала самое большое наслаждение в своей жизни. Ну почему у него нет хотя бы одной складки жира на животе или уродливого подбородка?

Минут через пять Маркус подошел к Рафаэлле и протянул ей еще один ромовый пунш.

— На этот раз он не такой сладкий.

Рафаэлла отпила глоток: рому было столько, что она чуть не поперхнулась.

— Когда у тебя должны начаться месячные?

— Ах, ты неожиданно разволновался, что можешь стать папочкой?

— Я так увлекся своим смелым планом в бассейне, что забыл надеть презерватив. Ты пьешь таблетки, не так ли? По-моему, я видел их сегодня утром на полочке в ванной?

Пусть подлец помучается. Рафаэлла на секунду закрыла глаза и проговорила:

— Это именно то, что мне нужно. Забеременеть от человека, которого я собираюсь убить с помощью камня. Судьи увидят мой огромный живот и не поверят, что я могла так сильно ненавидеть тебя.

— Извини. Мне не надо было так торопиться. Голос Маркуса звучал искренне, и Рафаэлла взглянула на него. На этот раз его глаза были очень серьезными.

— Месячные должны начаться через несколько дней. И ты прав, я пью таблетки. Так что не волнуйся.

— А они у тебя всегда регулярны? Ты ведь скажешь мне, если что-то будет не так, правда?

— А что со мной, черт побери, может быть не так? И что ты в этом случае сделаешь? Покинешь остров? Улетишь в Монголию и станешь монахом?

— Не знаю. Но подумаю над этим. — В его глазах снова загорелись бесовские огоньки, и он отвернулся, чтобы поговорить с Коко.

Доминик мягко, как кошка, подкрался к Рафаэлле сзади, она могла поклясться, что не слышала ни звука.

— Ты встревожена, Рафаэлла? Может, это из-за Маркуса?

— О, нет. Просто я вспомнила, как свалилась в ваш чудесный бассейн. Обычно я не такая неуклюжая.

— Разумеется.

Доминик что-то знал. Конечно, Маркус не станет хвастаться своей победой. Да ему и не нужно этого делать. Возможно, все и так заметили, что он вымок не меньше, чем она.

— Ты должна назвать мне свои любимые блюда, Рафаэлла, а я передам Джиггсу. Дюки в самом деле прекрасно готовит. Завтра Маркус привезет твою одежду. Вещи Коко смотрятся на тебе совсем неплохо, но мне кажется, что в своих собственных ты будешь чувствовать себя куда лучше.

«Вот мой отец разговаривает со мной, — подумала про себя Рафаэлла, — и понятия не имеет, что я его дочь». Она догадалась, что Доминик только что отдал приказ, подчиняться которому у нее не было ни малейшего желания. Приказ, означающий, что Маркус будет рыться в ее вещах. И вряд ли на этом остановится. Он обыщет ее виллу вдоль и поперек. Дневники матери были спрятаны под туалетным столиком в том месте, где заканчивался ковер. Чтобы обнаружить их, требовалась большая смекалка, но Маркус, вне всякого сомнения, был очень умен. До настоящего момента Рафаэлла не беспокоилась за журналы. Теперь же ее охватила паника. Если Маркус обнаружит дневники, то передаст их Доминику и ее планы рухнут. Рафаэлла подумала, что было глупо с ее стороны привезти с собой все три тетради, но она чувствовала потребность все время возвращаться к ним, тщательно изучать эти записи. Рафаэлле хотелось, чтобы ярость каждый раз захлестывала ее в тот момент, когда она перечитывает снова и снова, какие страдания причинил Доминик ее матери.

Маркус уже интересовался у нее дневниками матери. А что сделает Доминик, если они попадут в его руки? Убьет ее? Поцелует и скажет: «Привет, дочурка»?

— Вообще-то я не рассчитывала ночевать здесь, Доминик. Я бы предпочла собрать вещи и приехать завтра, чтобы остаться в резиденции на какое-то время.

— Как скажешь, — не стал спорить Доминик. Его нахмурившееся на миг лицо озарилось обольстительной улыбкой. — Полагаю, ты уже поняла: я хочу, чтобы ты писала мою биографию.

Коко уже сообщила ей об этом, но услышать эти слова от самого Доминика было куда важнее.

— Спасибо, — просияла Рафаэлла. — Огромное спасибо. Я постараюсь отнестись к теме со всей справедливостью.

— Поговорим о подходах и основных правилах завтра. Поскольку книга пишется обо мне, то я настаиваю на том, чтобы все, что ты станешь писать, получало мое полное одобрение. Кроме того, я буду твоим редактором. По ходу написания книги надо будет правильно расставлять акценты, и, разумеется, здесь последнее слово остается за мной. Например, Коко говорила тебе, что я финансирую некоторые программы США по реабилитации от наркотической зависимости. Естественно, я не хочу, чтобы ты останавливалась исключительно на подобной моей деятельности, но упомянуть об этом не помешает. А о некоторых сторонах моей жизни вообще не имеет смысла рассказывать. Не думаю, что у нас будет много проблем, Рафаэлла. Мы с тобой отлично сработаемся.

«Только в том случае, если я буду делать, что мне прикажут», — думала Рафаэлла, но продолжала кивать головой. Она очень хорошо понимала, чего хочет Доминик. Переставить факты местами так, чтобы выглядеть этаким доброжелательным филантропом: заново создать себя и собственную жизнь. Доминик хотел, чтобы она писала все, кроме правды. Рафаэлла должна была стать стенографисткой и записать жизнь великого человека. Пусть он так и думает. Ее это вполне устраивает. К тому же Рафаэлла почувствовала угрозу в его словах, хотя он и не произнес ее вслух: Доминик намекал на то, что лучше ей делать так, как он прикажет.

* * *

После вкусного холодного ужина, состоявшего из свежих креветок, хрустящих рогаликов, зеленого салата, сыра и фруктов, все снова устремились в гостиную. За ужином не было сказано ничего особенно значительного. Рафаэлла заметила, что Паула проявляет интерес и к Линку, и .к Маркусу, но, как ей показалось, ни одному из мужчин это не льстило. Коко ловила каждое слово, сказанное Домиником, и в то же время ухитрялась вести светскую беседу со всеми гостями по очереди. Она была превосходной хозяйкой и не менее превосходной любовницей: спокойной, грациозной и красивой. К тому времени когда подали зеленый салат, Паула уже сидела надутая и больше не бросала на Маркуса жарких взоров в те моменты, когда Делорио отворачивался, а что касалось самого Делорио, то сводный брат Рафаэллы каждые две минуты поглядывал на грудь своей сестры. Меркел и Лэйси поглощали неимоверное количество еды и почти не участвовали в беседе. Линк казался немного обеспокоенным.

Рафаэлла уже приготовилась уходить, когда заметила, что Доминик и Маркус беседуют о чем-то наедине. Доминик что-то говорил, подкрепляя свои слова жестами. На фоне Маркуса он должен был смотреться менее значительно — ведь Доминик был уже в плечах, ниже ростом и старше, — но нет, он выглядел могущественным, сильным и решительным. Доминик был ее отцом, и в этот момент Рафаэлла возненавидела его еще сильнее, чем раньше. Он был таким настоящим, таким искренним, что холодок пробежал по спине Рафаэллы.

О чем они говорят?

Она твердо решила как можно скорее вернуться на курорт. Надо было быть полной идиоткой, чтобы оставить дневники на вилле, не важно, как надежно они были спрятаны. Рафаэлла ни за что не позволит Маркусу войти на виллу в ее отсутствие. А что сделать с дневниками? Хранить их на курорте вообще небезопасно — Маркус сразу же будет туг как тут. А из дневников он может узнать все. И ведь Маркус уже признался, что не доверяет ей.

Какой же дурочкой она была, просто нет слов. И с каждым днем становилась ею все больше и больше: каждый раз, когда была рядом с Маркусом. Она получила огромное удовольствие, занимаясь с ним любовью в бассейне, как раз после того как вела с Паулой девичьи разговоры об уважении к себе, самостоятельности и сестринской любви. Рафаэлла пришла к выводу, что сыта этим по горло. Она каждый час открывала в себе все новые и новые стороны, и нельзя сказать, чтобы эти открытия доставляли ей особое удовольствие.

Рафаэлла почувствовала облегчение, когда мистер Джованни не стал поднимать шума из-за ее решения уехать из резиденции. Меркел отправился с ними в качестве пилота.

— Кажется, мистер Джованни не доверяет тебе, Маркус, — заметил Меркел, затем улыбнулся и пожал плечами.

— Нет, это я не доверяю ему, — проговорила Рафаэлла, и она отнюдь не лгала. Присутствие Меркела спасало ее от Маркуса, от его насмешек, от его замечательных губ и не менее замечательных рук. Она задалась вопросом, стал бы он заниматься с ней любовью в вертолете, на высоте тысячи футов от земли.

К сожалению, когда их вертолет приземлился на посадочную полосу курорта, именно Маркус отправился провожать ее до виллы.

* * *

— Я подожду тебя, — коротко проговорил он. — Доминик хочет, чтобы ты сегодня же вернулась в резиденцию.

— Нет, — ответила Рафаэлла вежливо, но твердо. Она была напугана, очень напугана, но Маркус не должен был этого заметить.

— Что значит — нет?

— Это значит, что я вернусь в резиденцию завтра, как договорилась с Домиником. И не собираюсь никуда ехать сегодня. Я очень устала, к тому же мне надо собрать вещи, и я не нуждаюсь в твоей помощи. Спокойной ночи, Маркус.

Она захлопнула дверь перед самым его носом и быстро заперла ее на ключ. Воцарилась долгая тишина.

— Рафаэлла, у меня ведь есть ключ.

— Только воспользуйся им, от тебя мокрого места не останется.

Опять тишина.

Затем Рафаэлла услышала, как Маркус уходит, насвистывая на ходу.

Глава 12

Остров Джованни

Март, 1990 год

Маркус помахал на прощание Оторве — на этот раз она была с голубой прядью в волосах — и пошел по идеально ухоженной дорожке по направлению к административной части курорта. Банкир из Чикаго, поведала ему Оторва с некоторым отвращением, оказался полным ничтожеством, но зато она нашла парня из Сан-Диего, и этот красавчик оказался настоящим мужчиной. А что о нем думает Маркус? Парню, о котором спрашивала Оторва, было не больше двадцати лет, и этот симпатичный светловолосый любитель серфинга из Калифорнии во время тренировок всегда выбирал место прямо у зеркала.

— Втроем вы можете отлично позабавиться, — заверил Маркус Оторву, и она покатилась со смеху, пообещав Маркусу позвать и его тоже — тогда у них будет настоящая оргия.

Тренировка прошла отлично. Маркус уже мог вращать плечом почти как раньше, и если пока не все силы вернулись к нему, то по крайней мере этого оставалось недолго ждать. Теперь он может посостязаться даже с госпожой Холланд. Маркус прошел через служебный вход прямо в свой кабинет, постаравшись прошмыгнуть незамеченным мимо Келли. Он бесшумно запер дверь на ключ, вытащил из кармана брюк небольшой электронный прибор, нажал на синюю кнопку и стал медленно обходить комнату. Ничего. Жучков не было. Не найдя ничего, Маркус испытал большее облегчение, чем если бы он обнаружил подслушивающее устройство. Это означало, что ему доверяют. Он отпер ящик стола и позвонил Сэвэджу в Чикаго. Сэвэдж взял трубку после второго гудка.

— Да, Маркус. Как дела?

— Джованни заключил новую сделку. Он рассказал мне о ней вчера вечером. На этот раз она осуществляется через военный завод во Франции, в Лионе, а в квитанции получателя будет значиться, что груз направляется в Нигерию. На самом же деле его переправят в Бомбей, а потом — на Ближний Восток, в Сирию. Все это делается вполне открыто, сделка утверждена французским правительством, имя Джованни не упоминается ни разу, а человек, переправляющий оружие в Сирию, настолько хитер, что, мне кажется, он даже по прямой дороге не может пройти ровно, — Жак Бертран.

Сэвэдж присвистнул.

— Этот парень в прошлом работал на ЦРУ, не так ли? Переправлял оружие тем, с кем они не хотели связываться напрямую?

— Именно, и он уже несколько раз использовал военный завод во Франции, но не для нужд ЦРУ. Ты же хорошо знаешь этого подонка.

— Когда сделка была утверждена?

— Вчера.

— Теперь я вижу, что Джованни доверяет тебе.

В голосе Сэвэджа зазвучали оптимистические нотки.

— Не стоит так спешить, Джон. Пока я не могу говорить наверняка. Доминик хочет, чтобы я полетел в Марсель и проследил за упаковкой, погрузкой и доставкой оружия — на этот раз в основном это мины — на корабль, который в действительности отправится в Бомбей, а не в Нигерию. Доминик не слишком доверяет Бертрану и хочет, чтобы я завершил сделку и осуществил перевод денег до того, как мины покинут пределы Франции. Задача Бертрана — проследить за тем, чтобы груз добрался до Сирии. Могу дать голову на отсечение, что именно Сирия является конечным пунктом назначения. Джованни, видимо, решил, что мне это знать не обязательно, и ничего не рассказал об этом.

Сэвэдж удовлетворенно хмыкнул:

— В самом деле, старик, кажется, он наконец у тебя на крючке.

— Нет, к сожалению, пока нет. Ладно, Сэвэдж, не спеши. В этой сделке Джованни чист; никто, кроме больших боссов, не может доказать его причастность к сделке, и даже моих показаний будет недостаточно. Сколько раз я уже становился свидетелем подобных дел, и каждый раз надеялся, что скоро все будет позади. Возможно, мы даже не сможем взять за жабры Бертрана. Придется еще подождать.

— Как ты думаешь, когда французские власти узнают об этой сделке, они закроют военный завод?

— Нет, но я надеюсь, что они проведут расследование и выяснят, что с завода воровали продукцию. Что касается Бертрана, то у него есть могущественные друзья. А у всех этих могущественных друзей, в свою очередь, имеются могущественные друзья. Скажи Харли, пусть пропустит мины через границу, пускай они дойдут хотя бы до Бомбея. Там он может задержать их. Естественно, все разведут руками, заявят, что ни о чем знать не знают, и будут совать под нос сертификат конечного получателя. Я буду вне подозрения. Если что, пусть козлом отпущения сделают какого-нибудь паренька с военного завода, который якобы вел двойную игру. А нам надо просто выжидать удобного момента.

— Маркус, тебе уже давно пора сматывать удочки. Знаю, мы уже обсуждали эту тему, но, черт побери, послушай меня еще раз! Ты выполнил свою миссию. Провалилось одно покушение — удастся следующее. Пусть его убьют. Кому до этого есть дело?

Маркус вздохнул:

— Тебе, Джон, и мне тоже, уже не говоря о дяде Морти.

— К черту дядю Морти. Господи, конечно, я не это имел в виду. Ладно, поступай как знаешь. Кстати, твоя мать проводит с ним довольно много времени. Будь особенно осторожен в Марселе. Ты будешь иметь дело с настоящим подонком. Бертран как-то связан с Оливером, не так ли?

— Сомневаюсь, но Доминик мне ничего об этом не говорил. Ты же знаешь, как они с Оливером ненавидят друг друга. Чтобы они стали вместе работать? Вряд ли.

— Как твоя репортерша?

— Сегодня утром возвращается в резиденцию. Она упряма, мечтает размозжить мне голову камнем, знает карате почти так же хорошо, как я, и…

В трубке раздался смешок:

— Кажется, ты вернулся в старые добрые времена. Я видел ее фотографию. На обложке книги.

— Ну и?..

— Красивая, эти ясные глаза… Какого они цвета, зеленого?

— Нет, голубого. Когда она злится, в них появляются серые крапинки.

— С ней будет все в порядке, когда ты уедешь с острова?

— Да, по крайней мере хочется на это надеяться. Через пару минут Маркус повесил трубку. Теперь в его мыслях Рафаэлла перестала быть убийцей. Она стала для него женщиной: хрупкой, наивной и высокомерной. Да, Рафаэлла действительно остра на язык. И Маркус беспокоился за нее. Его не будет дня три, а может, и больше. Одному Богу известно, в какие неприятности она может влипнуть за это время.

Маркус поднялся и выскользнул из кабинета через служебный вход. Интересно, удастся ли ему уговорить госпожу Холланд немного потискаться до того, как он отвезет ее назад в резиденцию. Маркус, пожалуй, согласился бы даже снова поговорить с ней о том, как они в детстве ходили в походы. Да ведь тем для разговора было предостаточно. И от этого он расстроился еще больше. Маркусу так хотелось узнать ее, узнать на самом деле. Хотелось поговорить с ней, поговорить по-настоящему. Он был готов выйти за рамки двусмысленных шуток и насмешек.

Возможно, Рафаэлла даже не станет разговаривать с ним. Прошлой ночью она здорово на него разозлилась. И кажется, Маркус знал почему. От того, что произошло между ними в бассейне, она, без сомнения, получила громадное удовольствие. Нет, Рафаэлла отказалась остаться в резиденции, потому что испугалась, что Маркус станет обыскивать ее виллу.

А он сделал бы это. Маркус задумался, нельзя ли выпроводить ее оттуда прямо сейчас, чтобы он смог обыскать комнаты. Надо подумать. Сказать, что ей звонят из Штатов? Нет, нельзя. Рафаэлла решит, что это насчет матери. А Маркусу не хотелось так пугать ее только ради того, чтобы порыться на ее вилле.

Маркусу не терпелось узнать, что за странную книгу она постоянно читает. Теперь он понял, почему она показалась ему странной. Это не была книга, напечатанная в типографии. Нет, она скорее напоминала дневник. И ему страшно хотелось узнать содержание этого дневника.

Но Рафаэлла была отнюдь не такой глупой. Когда Маркус предложил ей позавтракать с ним, она тут же согласилась, но уже тогда он понял, что Рафаэлла надежно спрятала книгу, навсегда лишив его шанса найти ее.

И Маркус повел Рафаэллу завтракать. Другого выхода не было. В белоснежных брюках и голубой рубашке девушка выглядела свежей, юной и невинной, как младенец. Рафаэлла заплела волосы в косу и почти не накрасилась. Она нравилась Маркусу. Даже больше чем нравилась.

— Ты выглядишь посвежевшей. Хорошо выспалась? Или была очень занята, пряча по углам разные вещи?

Пальцы Рафаэллы крепко сжали кофейную чашку.

— Прошлой ночью во время пробежки я взяла с собой все свои ценные вещи, все собранные мной материалы и секретные документы и глубоко закопала. Тебе никогда не найти их, так что лучше забудь об этом.

— Я знал, что ты это сделаешь. — Маркус вздохнул, откинулся в кресле и сложил руки на груди. — Надеюсь, ты учла высшую точку прилива и не закопала эти предметы слишком близко к берегу.

Рафаэлла хлопнула себя ладонью по лбу:

— О, черт возьми! Как глупо и как необдуманно я поступила! Наверное, во мне взыграли гормоны.

— Ты же сказала вчера вечером, что у тебя скоро должны начаться месячные. — Рафаэлла зашикала на него, но Маркус не обратил внимания. — Ладно, твоя взяла. Прошлой ночью мне надо было связать тебе руки и все-таки обыскать твою виллу. Вы сильно усложняете мне жизнь, госпожа Холланд. А потом начинаете целовать меня, и я чувствую, что вот-вот прощу вам почти все ваши грехи. — Рафаэлла уже открыла рот, чтобы запротестовать, но Маркус поднял руку, останавливая ее: — Нет, можешь даже не говорить об этом. Наверное, в саду у тебя на вилле лежит камень, на котором высечены мои инициалы.

Рафаэлла улыбнулась:

— До чего же ты хорош, Маркус. Даже вырезая твои инициалы на этом камне, я думала, как ты хорош. И даже размышляя над тем, что ты самый большой подлец в мире, я не переставала думать, что ты отменно хорош.

— И прекрасный любовник? Разумеется, делая скидку на то, что все происходило на глубине двух с половиной метров.

Некоторое время Рафаэлла молчала, просто глядя на Маркуса. Наконец она произнесла:

— Да, раньше мне не доводилось вытворять ничего подобного. Мне было все равно, я даже не думала, что делаю. Странно, не правда ли?

«Лучше бы она так не говорила». Ее слова до смерти напугали Маркуса и одновременно взволновали его до глубины души. Он решил, что вести поверхностные разговоры намного лучше. По крайней мере безопаснее. И отрывисто проговорил:

— Да, чертовски странно.

— Раньше я никогда не доверяла красивым мужчинам. Ты только ни в коем случае не подумай, что тебе я доверяю. Помню одного испанца: он учился на старшем курсе, когда я еще была зеленой первокурсницей, и был божественно хорош, по крайней мере так считали все девчонки. Но я не доверяла ему. И стала доверять еще меньше, когда он стал поглядывать в мою сторону своими черными латинскими глазами.

Рафаэлла замолчала. Она выглядела крайне взволнованной.

— Я хотела бы получше понять тебя.

— Я — личность заурядная и простая. Тут и понимать нечего.

— Разумеется, но в таком случае мой пройдоха начальник — святоша, гуляющий по райским кущам.

— Ладно, в этом мы похожи. Я никогда особенно не доверял хорошеньким женщинам.

Рафаэлла не долго думая рассмеялась. Ее смех был совсем не наигранным — она просто смеялась ему в лицо.

— Какая чушь.

— Думаешь, я поверю, что ты не догадываешься о своей привлекательности? Я лопну от смеха, если ты начнешь убеждать меня в этом.

Рафаэлла взглянула на Маркуса, и ее веселость как рукой сняло.

— Я не из вашей команды, мистер Девлин, или как там вас зовут на самом деле. Это мне надо было бы навести о вас справки, но, даю голову на отсечение, никто не ответил бы мне, кто вы такой и что собой представляете на самом деле. Вы ведь очень умны, не так ли?

— Сомневаюсь, госпожа Холланд. А если бы кто-то стал наводить у меня справки о вас, то я бы ответил, что вы способны играть за любую команду. И еще я бы сказал, что вы так мило вскрикиваете, когда находитесь на грани оргазма. И что у вас сильные ноги благодаря всем этим пробежкам. Мне нравится, как они…

— Интересно, куда подевалась официантка, — проговорила Рафаэлла, оглядываясь по сторонам.

— А у тебя был выпускной бал? Ты носила перстень старшекурсника? Ты любишь футбол?

Рафаэлла склонила голову набок — официантка была тут же забыта.

— Да, нет и да, я обожаю футбол.

— Какая твоя любимая команда в НФЛ?

— «49» из Сан-Франциско. Я влюблена в Джо Монтана, Джерри Раиса и Роджера Крейга и…

Маркус поднял руку, засмеявшись.

— Скорее это страсть, а не любовь. И ты смотришь матчи по воскресеньям?

— Конечно. Беру воскресный номер «Трибюн», кофе и булочки из соседней пекарни. И еще я играю на тотализаторе «Трибюн». За последние несколько сезонов я выиграла больше трехсот долларов. А ты?

— Я болею за «Медведей», ну, что еще тебе сказать?

Маркус замолк, и внезапно у него перед глазами возникла картина: воскресное осеннее утро, они лежат в постели и смотрят матч до середины, затем занимаются любовью, потом продолжают смотреть игру, споря насчет игроков… Маркус одернул себя и отрывисто проговорил:

— Сегодня я покидаю остров.

Рафаэлла, удивленная, быстро взглянула на Маркуса. Вне