/ Language: Русский / Genre:love_history, / Series: Магия

Магия Лета

Кэтрин Коултер

Это была самая, наверное, невероятная брачная ночь в Англии. Жених, легкомысленный граф Ротрмор, с трудом мог заставить себя взглянуть на девушку, которую взял в жены но приказу короля: в знак протеста возмущенная невеста, прекрасная Фрэнсис Килбракен, постаралась предстать перед ним в самом непривлекательном виде… Кто мог подумать, что именно так начнется история жгучей страсти и великой любви, чистой и чувственной, — любви, которой предстояло связать Фрэнсис и Ротрмора неразрывными узами?..

1987 ru en Е. С. Никитенко Black Jack FB Tools 2005-02-15 http://angelbooks.narod.ru/ OCR and Spellcheck: Екатерина 6E62EF77-508E-4AA8-90D9-7D33E51EB46F 1.0 Коултер К. Магия лета АСТ М. 2001 5-237-04458-1 Catherine Coulter Midsummer magic 1987 The Magic series

Кэтрин КОУЛТЕР

МАГИЯ ЛЕТА

Глава 1

Каждый брак предначертан, как и каждая казнь.

Джон Хейвуд

Англия, 1810 год

Филип Ивлин Десборо Хоксбери, граф Ротрмор, известный среди армейских друзей как Хок (Ястреб), передав дворецкому перчатки и дорожный плащ, настороженно оглядел безмолвных слуг.

— Как здоровье отца? — спросил он, против обыкновения сильно понизив голос.

Дворецкий Шипп, длинный, худой и необыкновенно чопорный, внимательно посмотрел на молодого хозяина:

— Его светлость почивает, милорд, но он пожелал видеть вас сразу, как только вы прибудете.

Хок рассеянно кивнул, обводя взглядом знакомые стеньг. Они были безмолвны, эти стены, и лакеи в красно-золотых ливреях выглядели словно статуи, охраняющие покой сиятельного усопшего. Граф невольно вздрогнул от неуместного сравнения.

— Я оставил чемоданы в двуколке, — сказал он дворецкому.

— За ними будет послано, милорд.

— И вот еще что, Шипп: проследите за тем, чтобы о моем камердинере позаботились как следует. В дороге у него всегда разыгрывается аппетит.

— Будет исполнено, милорд.

Хок пересек огромный вестибюль и взбежал по широкой лестнице, прыгая через две ступени. Мальчишкой он любил делать такие гигантские шаги, пока однажды не свалился и не сломал правую руку. Невил, его старший брат, при этом смеялся до слез. Это воспоминание болью отозвалось в душе Хока: теперь Невилу было все равно, уже почти два года как он лежал в могиле.

Череда фамильных портретов обрамляла лестницу. Спокойные, полные достоинства лица предков благосклонно взирали на единственного наследника их рода. Более трехсот лет замок служил родовым гнездом маркизов Чендоз. Хок не был здесь почти пять месяцев. Во время его последнего визита отец еще был здоров, теперь он лежал на смертном одре. Мысль об этом заставила сердце молодого графа болезненно сжаться.

Хок повернул в восточное крыло здания. Он почти бежал по просторному коридору к двойным дверям, ведущим в спальню отца. С бьющимся сердцем бесшумно приоткрыл тяжелую дверь. Внутри было очень тепло, даже душно. Тяжелые гардины золотой парчи были плотно задвинуты, вокруг мебели залегали угрюмые тени. В центре комнаты на возвышении стояла роскошно убранная кровать. Под покрывалом угадывались контуры тела, но в спальне было слишком сумрачно, чтобы различить лицо. Из кресла у кровати навстречу Хоку поднялся человек, в котором тот узнал Тревора Коньона, секретаря своего отца.

— Вот и вы, милорд, — сказал он просто.

Коньон служил у отца едва ли не столько же, сколько Хок помнил себя. Маленький и пухлый (в противоположность худому и жилистому маркизу), совершенно лысый, добряк душой и при этом редкий умница, он был воплощенной преданностью. Хока давно уже не удивляли ни лояльность Коньона к отцу, ни его упорная, необъяснимая неприязнь к Невилу. Что думал секретарь о нем самом, оставалось только гадать. Положение единственного наследника не превращало его автоматически в средоточие всех добродетелей.

— Как отец — спросил Хок охрипшим от волнения голосом.

— Держится, милорд. — Коньон был очень сдержан Хок приподнял густую бровь, но Коньон ничего больше не добавил, сделав приглашающий жест в сторону кровати. Молодой граф склонился к неподвижной фигуре под затейливо расшитым покрывалом:

— Я здесь, отец.

— И вовремя, мой мальчик.

Чарлз Линли Берсфорд Хоксбери, маркиз Чендоз, высвободил руку и сжал сильные пальцы сына своими, сухими и цепкими. Хок подумал, что сейчас прозвище Ястреб больше подходит отцу, чем ему. На лице, казалось, остался только крючковатый нос. Однако зеленые глаза маркиза, чуть более темные, чем глаза сына, сверкали из-под тяжелых век с прежней живостью.

— Я торопился как мог, — сказал Хок, осторожно убирая со лба больного прядь седых волос. — Письмо Коньона пришло вчера, и я выехал немедленно. Как ты себя чувствуешь, отец?

— Недолго мне осталось молиться Богу, — усмехнулся маркиз, — но роптать было бы чистой неблагодарностью. Разве жизнь моя не была полна? Разве у меня нет наследника, которым можно гордиться?

Похвала заставила Хока отвести взгляд. Наследник, которым можно гордиться? Это он-то, живущий в постоянном водовороте развлечений, словно в Лондоне их вот-вот запретят и нужно успеть урвать свою долю!

— Не говори о смерти, отец. Я хотел бы повидать твоего врача. Где он сейчас?

— Где же еще, как не на кухне? Почтенный Тренгейджел только и делает что набивает рот ветчиной.

— Но что он говорит?

Маркиз отвернулся, внезапно закашлявшись. Кашель был сухой и резкий, звук его наполнил молодого графа ледяным страхом за отиа. Хок неожиданно заметил, что судорожно сжимает отцовскую руку, словно стараясь передать ему свое здоровье и силу. Маркиз, обессиленный приступом, некоторое время лежал с закрытыми глазами молча. Когда он снова посмотрел на сына, тот был поражен почти гипнотической настойчивостью этого взгляда.

— Он считает, что жить мне осталось две, от силы три недели. Ты ведь знаешь, что у меня чахотка? Так вот, этот болван замучил бы меня кровопусканиями, позволь я ему это.

— Да, они все одинаковые! — воскликнул Хок с горечью, — Я видел, как лекарь ставит пиявки раненым после боя, тем самым толкая их в могилу!

— Печально, что тебе пришлось повидать столько крови и смертей, мой мальчик, но я счастлив, что ты остался в живых, — продолжил маркиз. — Воспоминания, даже самые тягостные, не живут вечно в душе человека. Со временем ты забудешь об ужасах войны, а сейчас… сейчас речь пойдет совсем о другом.

— Но ты устал, отец…

— Не настолько! — властно перебил маркиз. — Выслушай меня. Я умираю, но не покину этот мир до тех пор, пока не увижу тебя женатым. Помни, ты обещал мне это.

Хок почувствовал внезапную слабость в ногах. Проклятие! Он совсем забыл о данном отцу обещании. — потому, должно быть, что хотел забыть.

Он присел на край отцовской кровати, стараясь собраться с мыслями. Все тщетно: время для отговорок и уверток прошло. Чтобы отсрочить неизбежное, он ринулся очертя голову в омут необузданного лондонского веселья. Карты, выпивка, дуэли сменяли друг друга, как фигуры вращающейся карусели. Единственное, чего Хок сторонился, были бордели. Он слишком часто видел, как заживо гнили люди, подхватившие «французскую оспу» — сифилис. Ему хватало хорошенькой, жадной до развлечений Амалии, его пылкой любовницы.

Но на сей раз воспоминания о ней вызвали не удовольствие, а горечь. Жена! Зачем ему жена? До сих пор он прекрасно без нее обходился.

Но он понимал, что дал слово и сдержит его.

— Поезжай в Шотландию, сын, выбери себе жену и привези ее сюда.

«Я не хочу жениться на какой-то дикарке из шотландского захолустья! Как это можно: связать жизнь с женщиной, которую до сих пор ни разу не встречал? А все твоя фамильная честь, отец, будь она проклята! Когда ты давал свою клятву, мне было всего девять лет, вспомни!»

Но вслух Хок не произнес ни слова. Он просто наклонил голову в знак послушания и сказал:

— Хорошо, отец и так и поступлю. Но вначале, наверное, лучше послать графу Рутвену гонца с известием о моем прибытии?

— Коньон уже позаботился о том, чтобы известить графа. Слуга выехал в Шотландию два дня назад, так что ты можешь отправиться уже утром.

— Значит, у меня нет даже права на отсрочку, — пробормотал Хок с кривой усмешкой.

Да, честь порой бывала подобна жернову, висящему на шее. Так он ответил два года назад, когда отец впервые рассказал ему о клятве и о том, что обязанность выполнить эту клятву возлагается на него, Хока. Кончилось тем, что он, кипя от негодования, посоветовал отцу самому жениться на дочери графа Рутвена. «Это твою жизнь он спас, а не мою, — кричал он, — тебе и выводить в свет эту девчонку, наверняка хныкающую по поводу и без повода и при этом невоспитанную! Забирай себе этот подарок судьбы! Я всего лишь твой сын и недостоин такой чести! К тому же обычно всю грязную работу делает наследник, так пусть Невил на ней и женится!» Отец, дождавшись, пока он выговорится, спокойно заметил: «Невил? Невилу я не предложил бы даже шлюху из Сохо».

Маркиз следил с высокой подушки за сменой выражений на лице сына. Проницательные глаза, полуприкрытые тяжелыми веками, не упустили ни одного их оттенка.

— Полно, мой мальчик, — сказал он наконец, — тебе ведь достанется не кот в мешке. У Александра Килбракена трое дочерей. Мужчина он видный и, уж конечно, не может быть отцом каких-нибудь кикимор. Тебе повезло, что ни одна из девушек еще не замужем.

— Ты уже повторил мне это не однажды, — напомнил Хок с тяжелым вздохом.

— Тебе скоро исполнится двадцать семь, сын. Самое время позаботиться о наследнике… а еще лучше — о нескольких.

Маркиз снова зашелся в приступе кашля, сотрясаясь всем своим иссохшим телом. Возмущение тотчас же остыло в молодом графе.

— Я сделаю все, о чем ты просишь, отец, — заторопился он.

Но в душе он испытывал глубочайшее сожаление. Леди Констанс, дочь графа Ламли, красавица с богатым приданым, лелеяла надежду рано или поздно услышать от него предложение руки и сердца. Теперь ее надежде заведомо не суждено было осуществиться. Хок снова мысленно проклял фамильную честь. Кто бы мог подумать, что ему предстоит жениться на полном ничтожестве без земель, без денег и без связей — потому только, что некто Александр Килбракен, обнищавший шотландский граф, семнадцать лет назад спас жизнь его отцу!

Разумеется, за все надо платить, но почему платит он, Хок? Невил утонул и тем самым ухитрился избегнуть этой участи. И почему ему было не свалиться в воду через неделю после венчания? Хок готов был поверить, что брат сделал это нарочно, чтобы не вешать себе на шею хомут в виде неотесанной шотландки.

Хок едва заметно покачал головой, устыдившись своих мыслей. Он прекрасно знал, что и при жизни Невила отец ни за что не выбрал бы его в качестве исполнителя данного обета. Чем брат заслужил такую нелюбовь, Хок не знал. Он был тогда вдали от дома.

— Жизнь полна неожиданностей, — сказал он вслух.

— Не могу не согласиться с тобой, мой мальчик. А теперь иди к себе и как следует отдохни перед дальней дорогой. Не забудь поутру зайти попрощаться.

— Отец… — начал Хок и запнулся.

— Ничего, мой мальчик, ничего, — успокоил маркиз, понимая, что тот боится поутру не застать его в живых, — еще три недели жизни я тебе обещаю. Меня будет поддерживать надежда увидеть будущую мать твоих детей. Не волнуйся ни о чем.

— Я не волнуюсь, — сказал Хок, борясь с подступающими слезами. — Ты ведь никогда не нарушал данных тобой обещаний.

— И я не намерен менять эту прекрасную привычку. А теперь иди, мой мальчик. Надеюсь, ты будешь по всем правилам ухаживать за молодой леди.

Понимая, что его отсылают, Хок поспешно поднялся, как бывало в дни его юности, когда он научился беспрекословно повиноваться воле отца. Коньон, все это время простоявший в ногах кровати, промокнул блестящую лысину носовым платком и опустил глаза, избегая взгляда молодого графа.

— Я постараюсь вернуться с невестой как можно скорее Ты ведь сдержишь обещание, отец? Ты дождешься меня?

— Не сомневайся в этом… Хок, подожди! Таким сыном как ты, гордился бы любой отец.

Хок полагал, что уже справился с непрошеными слезами, но тут его глаза заволокло вновь. Он быстро кивнул и заспешил вон из спальни.

В семь часов утра Хок простился с отцом, отметив с облегчением, что тот выглядел не хуже, чем накануне. Впереди лежало долгое путешествие к озеру Лох-Ломонд, где в замке «Килбракен» жил граф Рутвен. Подстегивая пару серых рысаков, Хок прикидывал, как долго ему придется находиться в отлучке: пять дней дороги, неделя на то, чтобы выбрать одну из трех девиц Килбракен, дня два-три на подготовку избранницы к свадьбе и, наконец, пять дней на обратный путь. Впрочем, уточнил он мрачно, леди потребует, чтобы они то и дело останавливались передохнуть. Пропади они пропадом, эти женские слабости! Пропади пропадом Александр Килбракен и все три его дочери!

Услышав, что хозяин вполголоса бормочет проклятия. Граньон попробовал отвлечь его легкой беседой.

— Скоро мы будем в Шотландии, — заметил он с таким видом, словно это означало: скоро мы будем в раю.

— Не забывай, что я еду туда жениться, — процедил Хок сквозь зубы.

— Одной из троих девчонок повезет… — Граньон запнулся, когда Хок повернул к нему мрачное лицо с встревоженными глазами, и виновато добавил:

— Его светлость выживет, милорд, вот увидите. Маркиз крепок, как старый пройдоха сержант Ходжес.

— Ты, я вижу, не знаешь, что сержант Ходжес умер, — сказал Хок холодно. — Та рана все-таки доконала его. Мне рассказывал об этом лорд Сен-Левен.

Граньон прикусил язык, сожалея о неудачно приведенном примере. А какой лихой был вояка одноногий сержант Ходжес! Скажи майор Хок одно только сло во, и он бросился бы в атаку на всех чертей ала. Подумать только, умер в постели, а не на поле боя…

Граньон усмотрел в этом зловещее предзнаменование и испустил тяжкий вздох. Похоже, жизнь не сулила в ближайшем будущем ничего приятного.

Фрэнсис Килбракен стояла на берегу озера Лох-Ломонд, зачарованная неподвижной поверхностью кристально чистой воды. Было тепло, но стоило даже небольшому облачку набежать на солнце, как мартовский воздух становился заметно прохладнее, заставляя кутаться в теплую шаль. Ветви деревьев еще не оделись молодой листвой, шелестевшей под ветерком, и над озером царила полная тишина. Даже птицы притихли, но вместо покоя, охватывавшего Фрэнсис в тихие и теплые дни ранней весны, она чувствовала смутную тревогу и нервную возбужденность, обычно свойственную Виоле. Фрэнсис подозревала, что младшая сестра искусственно поддерживает в себе это сомнительное состояние, но называть ее нюней не имело смысла: Виола удивленно раскрыла бы влажные оленьи глаза, словно услышав полную нелепицу.

— Но разве ты не знаешь, Фрэнсис, что настоящая леди должна быть очень чувствительна? — говаривала та, не обижаясь на насмешки.

Снисходительно улыбаясь, Фрэнсис зажмурилась и сразу услышала внизу, у ног, легкий плеск воды о прибрежные скалы. Камень был теплым, и она уселась поудобнее, подогнув ноги и плотно укутав их шалью.

Пики Бен-Ломонд и Бен-Ворлих, подернутые дымкой, такие знакомые, показались далекими и странными. Горы, прорезанные узкими лентами ущелий, по дну которых неслись бурные ледяные потоки, были покрыты густыми сосновыми лесами. Подлинное Высокогорье — дикое, неукрощенное — самое прекрасное место на всем свете. Никогда ни за какие сокровища она не покинула бы этот край!..

Неожиданно Фрэнсис вышла из своей непривычной мечтательности. Недавний разговор с отцом вспомнился от слова до слова, леденя кровь страхом, до сих пор ей неизвестным, Неужели это правда, что одной из сестер придется навсегда уехать в Англию? Это была невероятная, непостижимая мысль, которую хотелось отогнать и забыть, но она возвращалась с мрачным упорством.

Час назад они — Фрэнсис, Виола и старшая сестра Клер — сидели в гостиной замка, бедно обставленной и не слишком уютной. Отец не заставил себя долго ждать, он появился в сопровождении своей второй жены, Софии, их сына и экономки Аделаиды. Впечатление складывалось такое, что предстоит общесемейный совет.

Александр Килбракен, граф Рутвен, красивый рослый мужчина с широченной грудью и копной рыже-каштановых волос без единой нити седины, остановился перед дочерьми разглядывая их взглядом благодушного собственника.

— Что случилось, папа? — беспокойно спросила Виола, театрально заломив руки. — Кенард вот-вот будет с визитом, и мне просто не-об-хо-ди-мо заняться своим туалетом!

Тот не торопился с ответом, но от взгляда Фрэнсис не укрылось, как взволнованно блестят глаза отца (глаза тою же оттенка темного серебра, что и у нее).

— Я думаю, — заметила она с иронией, — что все мы вот-вот будем участниками Подлинной Семейной Драмы.

— А ты, Клер? — спросил Александр Килбракен, улыбаясь. — Неужели промолчишь?

— Конечно, нет, папа, — ответила та глубоким, хорошо поставленным голосом. — Утренний свет более всего подходит для рисования, и сегодня, боюсь, мне не удастся им воспользоваться.

— Насколько мне известно, ты рисуешь в любое время дня, — вмешалась София.

Клер предпочла отмолчаться, пожав плечами. Она чувствовала, что Фрэнсис поймала суть происходящего, и была заинтригована. Похоже, случилось нечто из ряда вон выходящее.

Граф прошел к камину легким шагом энергичного человека, прислонился к начищенному кирпичу плечом и торжественно объявил:

— У меня три чудесные дочери. Тебе исполнился двадцать один год, Клер, это возраст, в котором становятся женой и матерью. Порой ты слишком увлекаешься искусством, слишком удаляешься от реальной жизни, зато у тебя золотой характер.

Клер подняла бровь, не зная, относиться к услышанному как к комплименту или как к порицанию, но внимание отца уже переместилось на младшую дочь.

— Тебе, Виола, всего семнадцать, но душой ты зрелая женщина. В тебе есть и ум, и живость, и тщеславие, и, на мой взгляд, даже избыток красоты. К тому же, моя милая, ты избалована до крайности.

— Но, папа!..

— Не спорь с отцом, девушка, ты и сама знаешь, что я прав. Тем не менее из тебя может выйти приемлемая жена, если у мужа найдется время выбить из тебя дурь.

Граф повернулся к Фрэнсис, которая тут же приняла позу мученицы, сложив руки на груди и закатив глаза.

— Я готова к обстрелу из тяжелой артиллерии, папа.

— Фрэнсис Регина, — начал тот, нимало не смущаясь очередной шпилькой дочери, — о тебе не расскажешь в нескольких словах. Ты своенравна, слишком независима, остра на язык. К тому же из тебя успел получиться отличный ветеринар. Если выбор падет на тебя, всем здесь будет тебя недоставать, Фрэнсис.

Александр Килбракен мог бы сказать, что больше всего ее будет недоставать ему, но в словах не было необходимости: дочь знала это.

— О каком выборе идет речь? Папа, пожалуйста, поторопись! — взмолилась Виола. — Кенард вот-вот будет здесь, и я просто должна…

— Речь идет о выборе жены, — прервал граф. — Одна из вас вскоре будет повенчана.

После короткой ошеломленной тишины каждая из сестер выразила свои чувства в восклицании.

— Объясни подробнее, папа! — потребовала Клер.

— В чем же мне венчаться? У меня такой скудный гардероб! — заныла Виола.

— Я никак не ожидала, что Подлинная Семейная Драма окажется такой нелепой! — возмутилась Фрэнсис.

— Джентльмен, которому предстоит этот нелегкий выбор, — знатный англичанин, граф Ротрмор. Он прибудет сюда со дня на день.

На этот раз пауза, полная изумления, длилась несколько дольше.

— Ты, должно быть, шутишь, папа! — засмеялась наконец Фрэнсис. — Что общего у нас с каким-то знатным англичанином? Если это и впрямь шутка, давай поскорее с ней покончим. Я собиралась проехаться верхом, поэтому…

— Замолчи, Фрэнсис! — отрезал граф с неестественным спокойствием человека, сдерживающего гнев. — Никто не выйдет из этой комнаты, пока я не выскажу все, с чем пришел сюда. Надеюсь, от вашего внимания не ускользнуло, что на днях в замке побывал гонец?

— На нем была шикарная ливрея, — мечтательно заметила Клер, — и я подумала о том, что его неплохо было бы нарисовать. Алое и золотое — очень впечатляюще. Его лицо тоже показалось мне интересным.

— До полусмерти усталый человек не может выглядеть интересным! — повысил голос граф.

Он подумал, что Фрэнсис была права, когда высмеивала его пристрастие к драматизации событий. Он находил в ситуации черты подлинной драмы — и на тебе! Все, что интересует старшую дочь, — это портрет ливрейного лакея!

— За один день ты никак не успела бы нарисовать его, заметила София, чувствуя недовольство мужа, но не вполне его понимая.

— Так вот, — продолжал Александр Килбракен, прокашлявшись, — это был один из слуг лорда Чендоза… точнее, маркиза Чендоза.

— Так лорда или маркиза? — съехидничала Фрэнсис вполголоса. — Но каждый, наверное, джентльмен до кончиков ногтей.

— Кто такой маркиз Чендоз, папа? Какой-нибудь дальний родственник? — спросила Виола. — Если так, почему мы ничего о нем не знаем?

Перспектива выгодного замужества моментально вскружила ей голову, и она бессознательно воспроизвела одну из домашних заготовок ловли в сеть потенциального мужа: томно склонила голову, чтобы показать соблазнительный изгиб точеной шейки. Эту позу она часами репетировала перед зеркалом, как и обольстительное надувание губок.

— Он не родня нам, но скоро будет, — многозначительно ответил граф, для которого ужимки младшей дочери, как правило, оставались незамеченными.

До последней минуты Фрэнсис надеялась, что отец для чего-то разыгрывает их, но она слишком хорошо знала оттенки и интонации его голоса, чтобы обманываться и дальше. Он говорил с полнейшей серьезностью, и она вдруг испугапась.

— Скажи, чего ради вся эта история? — попросила она.

— Хорошо, хорошо! Это случилось семнадцать лет назад, вскоре после того, как, дав жизнь Виоле, ваша мать умерла. Я спустился в Предгорье, в Локерби, чтобы погостить у одного из друзей, и…

— Признайся, что это был набег, — поддела Фрэнсис с фальшивой веселостью в голосе.

— Не в тот раз! — повысил голос граф, а затем продолжил более спокойно:

— Ангус человек радушный, и я засиделся у него допоздна. Стояла безлунная ночь, когда я наконец отправился домой. Вскоре начало моросить, а когда дождь разошелся не на шутку, пришлось искать укрытия. Короче говоря, я угодил прямо в разбойничье гнездо, где маркиза Чендоза держали в заложниках, собираясь получить выкуп, а потом убить его. Так случилось, что мне удалось спасти ему жизнь. Он не скрывал того, как сильно удивлен заступничеством шотландца за англичанина. Пришлось объяснить ему, что я получил образование в Оксфорде. Маркиз готов был щедро отплатить за спасение. Думаю, он ожидал, что я попрошу у него денег… — Помолчав и покосившись на Софию, он смущенно кашлянул. — Я только что потерял жену и чувствовал себя жалким подобием полноценного человека (не потому ли я бросился спасать первого встречного, что жизнь не казалась мне тогда большой ценностью?). Мысль о повторном браке была мне далека, а будущее дочерей выглядело весьма неопределенным. Я предложил маркизу повенчать наших детей, и он без колебаний согласился. Вот в чем, мои дорогие, состоит суть дела.

— Значит, все это случилось Бог знает как давно? — спросила Фрэнсис, нарушая нелегкую тишину. — Как-то не верится, что маркиз Чендоз все еще жаждет женить сына на нишей шотландке в награду за жизнь, спасенную семнадцать лет назад. Разве браки заключаются так, тем более в Англии? Судя по рассказам Софии и Аделаиды, далеко не так, папа.

— Лорд Чендоз — человек чести. Я тоже не намерен нарушать свое слово, — отрезал Александр Килбракен ледяным голосом и махнул рукой в сторону пухлой безмятежной Аделаиды. — Как вы думаете, почему она находится здесь в течение шестнадцати лет?

— Потому, милорд, — заговорила та впервые за все время разговора, — что вы хотели избавить своих дочерей от акцента, грубого, как деревенская холстина.

Фрэнсис вдруг озарила догадка. Уж не потому ли отец и женился на англичанке? Несмотря на то, что отец Софии торговал в Нью-Кастле скобяными товарами, он не жалел денег на ее образование. Мачеха строго-настрого запрещала в доме простонародную речь, и отец всегда ее в этом поддерживал. Выходит, все это было заранее подстроено? От таких мыслей по спине Фрэнсис прошел холодок.

— Ну как, дорогие мои, есть еще вопросы?

— Еще вопросы? Да мы даже не начали говорить на эту ужасную тему! — крикнула Фрэнсис, вскакивая со стула. — Вопросы, скажите на милость! Нелепость какая-то Выйти замуж за человека, которого никогда в жизни не видела! Как бы тебе понравилось так жениться, папа? А если у него внешность жабы? Если он будет нам всем противен? И откуда у него возьмется любовь к жене, которая ему неровня?

— При чем тут любовь? — удивилась София. — Мы здесь кое-как перебиваемся, Фрэнсис, и ты прекрасно это знаешь. Посмотри, как одета каждая из вас! Граф Ротрмор богат, он единственный наследник всего состояния. Кроме того, он унаследует титул. Та из вас, которую он выберет, поможет двоим другим выйти в свет и сделать выгодную партию. Сезон в Лондоне, платья по последней моде, балы, выгодные знакомства — подумай обо всем этом.

— Не могу поверить, что слышу такое… — пробормотала Фрэнсис.

Виола, которая слушала мачеху как завороженная, сузила зеленые глаза:

— Что ты так кипятишься, сестра? Нас ведь трое. С чего ты взяла, что он выберет именно тебя?

Александр Килбракен молча поглядывал на дочерей и думал про себя:

«Из вас троих Фрэнсис самая красивая и умная. У нее случаются вспышки своенравия, но чаше всего она любящая и послушная дочь. Она больше похожа на меня, чем обе вы, вместе взятые».

— Это бессмысленная дикость, иначе не назовешь, — настаивала Фрэнсис. — Признайся, Клер, ты ведь тоже в ужасе.

— И Клер, и Виола, и даже ты, Фрэнсис, послушно пойдете к венцу, если на вас падет выбор графа Ротрмора, — вмешалась София. — Неужели вам нужно напоминать, что мы живем, по сути, в позолоченной нищете? Когда малютка Александр подрастет, что достанется ему в наследство? Ваш отец выбивается из сил, едва сводя концы с концами… как, впрочем, и любой шотландский вельможа.

Она обернулась, ища у мужа поддержки своим доводам, но тотчас притихла, встретив предостерегающий взгляд. Граф Рутвен не находил положение своей семьи таким уж безнадежным и надеялся достойным образом обеспечить сына. По его мнению, жена болтала попусту, и причиной этому было ее богатое приданое. Но он и тут воздержался от комментариев, сказав только:

— Все эти годы я состоял в переписке с маркизом. Он предлагает десять тысяч фунтов наличными по брачному контракту — десять тысяч, и ни фунтом меньше. И это не единственная выгода от такого брака. Избранница графа Ротрмора сможет помочь сестрам устроить свою жизнь. — Он мог бы и не повторять того, о чем уже упомянула София, но его заставил сделать это упрямо выставленный подбородок Фрэнсис. — Один сезон в Лондоне — и каждая из вас обзаведется подходящим мужем. Разве не об этом мечтает любая рассудительная девушка?

— А как он выглядит, граф Ротрмор? — спросила Виола, не скрывая любопытства.

— Он очень красив и мужественен. Кроме того, как я уже говорил, он остался единственным наследником маркиза. Был еще старший брат, но он умер пару лет назад. До этого наш будущий родственник был всего лишь лордом Филипом Хоксбери, а теперь он — граф Ротрмор. Ему

Двадцать семь лет. До смерти брата он служил в армии.

Разумеется, граф и не подумал упомянуть о том, что еще пять лет назад маркиз намеревался женить на одной из его дочерей именно старшего сына. Он понятия не имел, почему ситуация радикально изменилась еще при жизни Невила.

— Хм… а у тебя есть его портрет?

— Не говори ерунды, Виола, — сказала Фрэнсис с раздраженным смешком. — Ты что, не знаешь, как это бывает с портретами? Когда Анна Клевская послала свой Генриху VIII, тот сразу в нее влюбился, а она возьми да и окажись неуклюжей близорукой коротышкой…

— Хотелось бы знать, достаточно ли у него интересное лицо для портрета, — вдруг сказала Клер, заставив графа поморщиться.

— Но хоть какие-то подробности ты знаешь, папа? — не унималась Виола, рассеянно накручивая на палец темно-рыжий локон (без сомнения, еще один хорошо отрепетированный жест). — Например, какой тип женщин он предпочитает?

Александр Килбракен не мог не подумать о том, насколько различен ход мыслей его дочерей. Он честно постарался припомнить, что писал ему на этот счет маркиз.

— Хм… он предпочитает женщин с чувством юмора, живых и веселых, полных очарования и, конечно, красивых.

— Ах, как чудесно! — воскликнула Виола, заливаясь своим самым живым, веселым и очаровательным смехом.

— Каждая из вас достаточно хороша собой, чтобы привлечь внимание графа Ротрмора. Можно не опасаться, что он будет разочарован, — добавила София. — Остальное — дело его личного вкуса. И вот что, девушки: кого бы он ни выбрал, остальные не будут ревновать. Надеюсь, это ясно?

Обсуждение продолжалось так долго, что Фрэнсис начала бояться, что не выдержит и закричит. Как только граф отпустил дочерей, она, натянув мужские сапожки, идеально подходившие для длительных прогулок, покинула замок, направившись к озеру.

Сидя на согретом весенним солнцем камне, она спросила себя, чего, собственно, ей бояться. Граф и правда мог выбрать любую из ее сестер. Виола, пусть еще совсем девчонка, была на редкость хорошенькой и полной того самого очарования, которого так жаждал новоявленный жених. Клер в свои двадцать один сохранила всю све жесть юности и вопреки ее постоянной тяге к живописи обладала драгоценным качеством — покорностью. Разве не покорности ждет от жены любой мужчина, даже тот, кому нравится блеск остроумия?

— Как это все некстати, — сказала Фрэнсис вслух, и птица откликнулась с ближайшего дерева пронзительным верещанием.

Вдруг ее осенило, да так внезапно, что она вскочила, словно ужаленная.

«Ему нужна очаровательная, остроумная, веселая леди? Что ж, я сделаю так, что он шарахнется от меня, как от привидения! Я превращу себя в серую мышь: скучную, бессловесную, безликую. Я превращу себя в ничто».

На миг ей стало смешно. Чего ради такие усилия? Он и без того сделает выбор получше, чем она. Но на всякий случай… мало ли что…

Фрэнсис погрузила пальцы обеих рук в роскошную гриву волос, вьющихся крупными кольцами. Отец как-то сказал, что их цвет — это цвет осени Высокогорья: смесь золотого, рыжего и каштанового. Он и сам носил на голове шапку локонов того же редкого цвета и, вполне возможно, втайне этим гордился. Но что же делать со всем этим изобилием? Пучок — вот что поможет. Тугой невыразительный пучок на затылке! Интересно, где то серое муслиновое платье, которое она износила еще до того, как из него выросла? При одном взгляде на него у графа разольется желчь. А если к этому добавить пяльцы с вышиванием… кажется, лет десять назад она засунула их за комод в детской, получив от Софии разнос за нежелание учиться тому, что должна уметь каждая леди.

Все это не означало, конечно, что она намеревалась расстроить отцовский план. Из Клер и Виолы должны были выйти прекрасные жены — не то что она. Она даже помогала графу сделать правильный выбор, отбросив неподходящую кандидатуру.

Фрэнсис пошла вдоль берега через густой сосновый лес, весело улыбаясь. Бедняга граф Ротрмор не знал, что должен благодарить ее за эту затею. К тому же ей еще предстояло сэкономить ему немало денег, отказавшись выехать в Лондон на пресловутый сезон для ловли мужа.

Глава 2

Ее не назовешь иначе как противоядием для желания.

Уильям Конгрив

— Эти круглые холмы — вроде тех, португальских, — сказал Граньон.

Вместо ответа граф пробормотал очередное проклятие и отпустил поводья, предоставив жеребцам самим выбирать дорогу между колдобинами.

— Посмотрите-ка, майор Хок! Во-он там, вдали, это ведь озеро Лох-Ломонд? Тогда, выходит, этот замок и есть «Килбракен».

— Я вне себя от счастья… — буркнул граф, щурясь из-под ладони на сооружение из серого камня, с амбразурами в широких квадратных башенках. — У этого замка такой вид, словно он вот-вот рухнет. Теперь я убежден, что семнадцать лет назад у отца случился преждевременный приступ старческого маразма.

В своем возмущении он не обратил внимания на то, что камердинер назвал его майором, как поступал только в моменты глубочайшего волнения.

— Его светлость не видел замка, — справедливо заметил Граньон, — но страна и правда бедная.

В другом состоянии духа Хок мог бы возразить, что местность еще и прекрасна дикой, почти нетронутой красотой, но он до предела устал, пропотел и пропылился (не говоря уже о постоянной тревоге за отца и общей подавленности перед предстоящим испытанием) и не сумел бы наскрести в себе сил для разговора о красотах природы. Чем дальше к северу, тем меньше встречалось людей, а деревни вдоль дороги, казалось, опустели от нынешнего времени на столетие. Если Шотландия и напоминала Португалию, то лишь своей крайней бедностью. Никогда еще Хок так не сожалел о том, что оставил армейскую службу. Где бы он ни находился в роли майора Хока, все было бы лучше того, что ожидало его сейчас.

Неудивительно, что открывшаяся вскоре панорама озера Лох-Ломонд нисколько его не тронула. И величайший пресный водоем Шотландии, и величественная цепь гор, протянувшаяся вдоль его северного побережья, были для него всего лишь знаком того, что немилая ему цель уже близка.

Граньон притих, изредка бросая сочувственный взгляд на угрюмый профиль хозяина. Они столько пережили вместе, он и майор Хок! В те времена, когда граф был просто лордом Филипом Хоксбери, Граньон пять лет служил у него ординарцем. В бою, если удача была под сомнением, на кого обращал с надеждой взгляд Веллингтон?(Веллингтон, Артур Уэлсли (1769-1852) — английский фельдмаршал, в войнах против наполеоновской Франции командовал союзными войсками на Пиренейском полу острове. — Примеч. ред.). На майора Хока, разумеется. В свои двадцать семь он видел столько смертей и мучений, что хватило бы на целую жизнь. И вот этот достойнейший человек попал в эдакий переплет, притом не по своей воле! Мало того, в «Чендозе» его светлость маркиз лежал на смертном одре, и кто мог сказать, позволит ли судьба отцу и сыну еще раз свидеться…

— Я чувствую себя точь-в-точь как после битвы при Талавере де ла Рена, — хмуро сказал Хок, прервав размышления камердинера. — По крайней мере таким же измученным и грязным. И, уж конечно, энтузиазма во мне ни на грош.

— Да уж, откуда ему взяться. Но не вы ли сами говорили мне раз сто, не меньше, что любая молодая леди по-своему хороша? К тому же маркиз уверял, что они прехорошенькие.

— Пари держу, они такие же хорошенькие, как три ведьмы из «Макбета»! Откуда отцу знать, как они выглядят? Он положился на слово графа Рутвена, а у того есть прямой интерес солгать. Нет, я не настолько доверчив, Граньон, и уже приготовился к худшему.

Камердинер сочувственно хмыкнул, потом украдкой склонился к своей подмышке и брезгливо поморщился. Что и говорить, пахли они оба отнюдь не розами.

— Что, если вам вымыться в озере, милорд? Вода здесь вроде чистая.

— Неплохо придумано, — одобрил Хок, бессознательно почесываясь. — Хозяин постоялого двора, где мы сегодня ночевали (если этот хлев можно назвать постоялым двором), должно быть, откармливает клопов на продажу.

— Наверное, там были не только клопы, но и другие мурашки. Та служанка…

— Мурашки? Это на местном диалекте?

— Ну, вошки-мурашки, если вам так больше нравится. Сядешь на тюфяк, а они как вцепятся!

— Прекрати свои казарменные шуточки! Теперь я точно не поеду дальше, пока не вымоюсь. Надеюсь, в замке «Кил-бракен» пахнет лучше, чем на том постоялом дворе.

— Не волнуйтесь, милорд, я захватил мыло.

— Вот и давай его сюда. И бритву тоже. Ей-богу, это напоминает последний ритуал приговоренного! Что ж, есть смысл в том, чтобы выглядеть на плахе как можно лучше.

Хок направил экипаж прямо через кустарник, обрамлявший берега озера. День был необычно теплым для марта, и на небе не было ни облачка. Пронизанная солнечными лучами вода выглядела теплой и буквально манила. Самое время было привести себя в порядок перед встречей с будущей женой.

Последние три часа Фрэнсис провела, принимая теленка у единственной коровы местного крестьянина Кадмуса. К счастью, и малыш, и его мать чувствовали себя вполне приемлемо: жена Кадмуса, Мэри, родила незадолго до этого, и теперь можно было не бояться, что новорожденного нечем будет прикармливать.

Фрэнсис спустилась к озеру как была, с закатанными почти до плеч рукавами, с засохшей на руках кровью, и, присев на корточки, как следует их вымыла. У Софии неминуемо случилась бы истерика, если бы одна из ее падчериц явилась домой на манер грязных крестьянок. Но она оттягивала возвращение в замок не только поэтому.

Фрэнсис опустила рукава, но задумалась о переменах, происшедших с сестрами за четыре дня. Виола весь вчерашний день носила зеленое (под цвет ее глаз) бархатное платье, сшитое в спешке за два дня. Она едва отвечала, когда к ней обращались, и, без сомнения, раздумывала о том, как потрясен будет граф Ротрмор, оказавшись лицом к лицу с такой ослепительной красавицей. Даже Клер, редко спускавшаяся на бренную землю с вершин высокого искусства, по-новому уложила свои белокурые волосы и открыла новую бутылочку огуречного лосьона, который призван был сделать ее белую кожу буквально алебастровой. Впрочем, во всем этом была и хорошая сторона: Клер больше не держала на Фрэнсис зла за Айана Дугласа. Тот считался ухажером Клер, но предложение сделал почему-то Фрэнсис. Та без колебаний дала ему от ворот поворот, а теперь подобная участь ожидала его младшего брата, Кенарда, имеющего виды на Виолу: после разговора о графе Ротрморе ему, без сомнения, была уготована отставка.

Накануне за обедом Виола болтала как заведенная (очевидно, оттачивая свое остроумие и очарование), Клер впадала в глубокую (и, конечно же, очаровательную) задумчивость, но, забывшись, принимала вид человека, который очень себе на уме. Что до Фрэнсис, она не проронила ни слова, неодобрительно переводя взгляд с одной сестры на другую. Наконец она не выдержала и бросила вилку. Баранина, начиненная печенью и специями, была ее любимым блюдом, но в этот момент еда вдруг показалась ей на редкость неаппетитной.

— Не может быть, чтобы вы обе всерьез собирались выйти замуж за этого чужака! Ведь это означает оставить и «Килбракен», и Шотландию!

— Почему бы и нет? — удивилась Виола, и ее глаза лукаво сверкнули. — Лично я точно выйду за него замуж и уеду отсюда — и из «Килбракена», и из Шотландии.

— Ты слишком торопишься строить планы, — заметила София.

— На мой взгляд, графу Ротрмору нужна более зрелая жена, — сказала Клер. — Им обоим придется бывать в обществе, где говорят не все, что думают.

Фрэнсис пришло в голову, что старшая сестра не так уж оторвана от действительности, как это кажется.

— Папа сказал, что граф Ротрмор предпочитает женщин, бойких на язык и очаровательных, — возразила Виола, — а во мне в избытке и бойкости, и очарования. Разве не так? Я уже не говорю о красоте.

— Кое-кому стоило бы подождать, пока его не похвалят другие, а потом и самому хвалить себя, —

Вставила Аделаида, аккуратно отправляя в рот очередной кусочек баранины.

Виола не обратила на ее мягкий упрек ни малейшего внимания.

— Я выйду за него замуж, но ни тебе, Фрэнсис, ни тебе, Клер, беспокоиться не о чем. Я подыщу вам прекрасных мужей, и притом богатых. В Англии богачей сколько угодно, не то что в нашем захолустье. Так ведь, папа?

— Да, в Англии их хватает. — сказал Александр Килбракен рассеянно.

Весь обед он то и дело поглядывал на Фрэнсис. Она выглядела расстроенной, и сердце графа разрывалось от противоречивых чувств. Если гость остановит свой выбор на ней, он потеряет дочь, самое дорогое для него существо Дочь, которая умела и любила скакать стремя в стремя с ним, которая могла пересечь вплавь горный поток, которая охотилась не хуже любого мужчины, которая держалась так, что ни один джентльмен не решался приблизиться к ней ближе чем на полмили! Нет, это следовало решительно пресечь. В глубине души Александр Килбракен надеялся, что как раз ее граф Ротрмор и выберет. Разве он не хотел для Фрэнсис лучшей судьбы, чем жизнь в захолустье? И Виола, и Клер могли забыть о своем обещании устроить жизнь сестер, Фрэнсис — никогда. Терять дочь было больно, сознавать же, что она будет лишена лучшей участи, — больно вдвойне.

Между тем обстановка за столом постепенно накалялась.

— Знаешь, Виола, — сказала Клер с оттенком ехидства, — ты так рвешься в избранницы, что будешь серьезно расстроена, если проиграешь. Глупо трубить победу раньше, чем закончилась битва.

— Победу… — повторила Фрэнсис. — Вы же не знаете, что он за человек! Допустим, он уродлив, злобен и капризен… да мало ли каким он может оказаться?

— Фрэнсис! — не выдержал граф. — Ты сказала достаточно, так что помолчи.

Она подчинилась. Зачем, ну зачем было начинать этот спор? Кто ее тянул за язык? Ей не было дела до того, как настроены сестры, точно так же, как никому не было дела до того, что чувствует она. В соответствии с пла ном ей стоило вести себя тише воды, ниже травы, а теперь придется выслушать по лекции от отца и мачехи.

К ее удивлению, обошлось без разноса. Сейчас, вспоминая вчерашний день, Фрэнсис не удержалась от невеселого смешка. В конце концов, кто был тщеславнее — Виола или она? Ее великолепный план родился из мысли, что чужак-граф выберет именно ее. Но как могла такая мысль вообще прийти ей в голову? Граф Ротрмор приехал выбрать жену, достойную того, чтобы вращаться в высшем обществе, настоящую леди, утонченную и изнеженную. В ней же нет и намека на такое совершенное создание. Да имей она внешность богини, он и тогда не выбрал бы ее! И все же… все же, как говорила старая нянька Марта, «Бог помогает тому, кто сам себе помогает». Вот она и собиралась помочь себе — так, на всякий случай. Ни к чему оставлять на волю судьбы даже полшанса.

Фрэнсис не сразу заметила, что птичий гомон стал громче и беспокойнее. Наконец она встрепенулась и огляделась в поисках причины для такого переполоха. Кто-то находился на противоположном берегу заводи. Цыган? Бродячий лудильщик? Фрэнсис прищурилась. Как раз в этот момент незнакомец появился из прибрежного кустарника, над которым до этого торчала только его голова. Боже милостивый! Он был обнажен и карабкался на выступ скалы, нависающей над заводью. Пораженная Фрэнсис сообразила, что мужчина собирается нырнуть в озеро.

Да он, как видно, не в своем уме! Нужно поскорее предупредить его, что вода, такая приветливая на вид, в один миг отморозит ему… хм… нос. Интересно, что сказала бы Клер, будь у нее возможность видеть эту картину? Впрочем, она ничего не сказала бы, потому что была бы шокирована до полной потери сознания. Но если бы каким-то чудом она не хлопнулась в обморок, то тут же бросилась бы за своим мольбертом.

Мужчина был высок и прекрасно сложен, с рельефом хорошо развитых мышц и прямыми крепкими ногами. К его смуглой коже очень шли черные как вороново крыло волосы… много волос, которые в изобилии покрывали грудь и низ живота, куда Фрэнсис решительно старалась не смотреть. Она и без того чувствовала себя странно, словно в легкой лихорадке. Никакому объяснению это состояние не поддавалось. В конце концов, ей уже приходилось видеть голых мужчин. Ну не мужчин, если быть точной, а мальчишек, что купались голышом в озере Лох-Ломонд.

Незнакомец между тем нырнул в заводь. Фрэнсис ожидала пронзительного крика — и не ошиблась. Однако вместо того чтобы пулей выскочить на берег, он махнул рукой своему спутнику, благоразумно оставшемуся на берегу, и тот бросил вниз кусок мыла.

Что ж, в стойкости ему не откажешь, решила Фрэнсис, наблюдая за тем, как растет мыльная пена, покрывая тело незнакомца. Когда он погрузился в воду с головой, чтобы смыть мыло, она сочувственно передернулась и покрылась гусиной кожей. Это каким же грязным надо быть, подумала она насмешливо, чтобы влезть для мытья в ледяную воду?

«Кто бы это мог быть?» — подумала она. Через мгновение догадка осенила ее.

Наконец незнакомец вышел на берег. Упитанный коротышка на берегу, улыбаясь, протянул на вытянутых руках полотенце. Обнаженный мужчина произнес что-то неразборчивое и засмеялся, смех его был низкий, глубокий, смех уверенного в себе человека.

Когда чуть позже по узкой тропинке, вьющейся между скал, Фрэнсис уже спешила к замку, в ее голове вертелась мысль о том, что граф Ротрмор прибыл и он нисколечко не был похож на жабу.

Хок и Граньон добирались до замка целый час. За это время Хок так и не сумел как следует согреться. Он не был раздосадован — наоборот, мысленно подтрунивал над собой, думая, что еще легко отделался: ведь, нырнув в такую воду, можно было мгновенно умереть от разрыва сердца.

Он наконец осадил усталых коней перед обветшалым, но все еще величественным зданием, озираясь в поисках конюшни. Чуть поодаль находилось низкое строение, черепичная крыша которого казалась ярко-рыжей в солнечных лучах, но было ли оно конюшней, оставалось лишь гадать. Молодые куры, разлетевшиеся из-под колес, носились вокруг, постепенно успокаиваясь. Неподалеку стояла пара коров, равнодушно пережевывая жвачку, хрюкали вразнобой свиньи, уже нацеливаясь на грязь, перемешанную колесами экипажа.

Спрыгнув с подножки, Хок заметил, что за ним наблюдают не только обитатели скотного двора: две женщины в грубой шерстяной одежде, хихикая и толкая друг друга локтями, бросали на него любопытствующие взгляды.

— Займись лошадьми, Граньон, — сказал Хок со вздохом. — Не похоже, чтобы здесь держали конюха.

Точнее, здесь вообше нет слуг, по крайней мере на первый взгляд, подумал он раздраженно. В это время открылась парадная дверь замка и на крыльцо вышел статный мужчина, весьма властный и решительный. Он был одет в костюм для верховой езды (немногим более изящный, чем одежда судачащих женщин), а его покрытые пылью сапоги выглядели не только грубыми, но и изрядно поношенными. Несколько минут он и Хок разглядывали друг друга.

— Граф Ротрмор?

Так вот он какой, Александр Килбракен, граф Рутвен, подумал Хок и выдавил из себя улыбку — он надеялся, любезную.

— Да, это я.

Они обменялись рукопожатием. Рука графа Рутвена была грубая и сильная.

— Это ваш слуга? —Да.

— Этланд! — взревел граф Рутвен, заставив Хока вздрогнуть.

Из конюшни выбежал всклокоченный мальчишка и кинулся в их сторону.

— Займись лошадьми, парень. Вы, милорд, и ваш слуга пройдите со мной.

Хок последовал за графом. Вестибюль, в котором они оказались, был когда-то рыцарским залом. Высоко над головой просматривались почерневшие от времени балки потолка, а в громадном камине вполне можно было зажарить на вертеле целого быка. На стенах было развешано старинное оружие, и отдельные части доспехов лежали тут и там на столах и тумбочках. Даже сам воздух зала казался спертым и древним. Хок сразу почувствовал себя так, словно пе-реместился во времени на несколько веков назад.

— Сколько лет этому замку? — вырвалось у него.

— Его построили во времена Джеймса IV, в шестнадцатом столетии, — ответил Александр Килбракен с гордостью и обратился к красноносому субъекту, который, оказывается, стоял позади них. — Тотл, позаботься о слуге графа Ротрмора. Накорми его и отведи в комнату, приготовленную для его хозяина.

— Угу, — буркнул Тотл.

— Опять пил, разрази его гром, — заметил граф вполголоса. — Идемте, милорд, леди ждут нас в гостиной. Когда-то это была вполне приличная оружейная палата, но теперь все изменилось. Жена-англичанка и прочее.

Хок промолчал. Они прошли через зал, казавшийся бесконечным, к другой паре дубовых дверей.

— Граф Ротрмор! — звучно провозгласил Александр Килбракен, распахивая их.

Войдя, Хок был встречен пристальными взглядами трех пар женских глаз. Одна из дам поднялась, сияя любезной улыбкой.

— Я леди Рутвен, милорд. Добро пожаловать в замок «Килбракен»! Добро пожаловать в Шотландию!

«Жена-англичанка», — подумал Хок, надеясь на то, что и дочери заговорят с ним на столь же безупречном английском. Он коснулся губами протянутой руки и пробормотал что-то подходящее к случаю, Отметив про себя, что леди Рут-вен намного моложе своего мужа. Он предположил, что ей лет тридцать пять. Кареглазая шатенка со вздымающейся над корсажем пышной грудью, она показалась ему довольно хорошенькой.

О Клер Хок подумал: «Как мила». Она же ощутила неловкость, почти тревогу, окинув наметанным взглядом художницы упрямую линию его рта и волевой подбородок. Этот человек был не из тех, с кем легко и просто, но, без сомнения, ему нельзя было отказать в мужской красоте. Она протянула для поцелуя изящную руку с кожей, белоснежной от усиленного употребления огуречного лосьона, и Хок вежливо к ней приложился.

Виола напоминала молоденькую ласку, гибкую и живую, с такими же бойкими блестящими глазами и ровными зубками.

— Милорд, я… мы все с нетерпением ожидали вашего приезда, чтобы узнать самые последние новости о высшем свете, — сказала она, сразу переходя в наступление.

Хок не сразу нашелся что ответить, и в глазах Виолы отразилось торжество. Теперь он знает, что имеет дело не с каким-нибудь ничтожеством, подумала она. Скоро он поймет и то, что она, как никто, подходит на роль жены светского человека.

— Я расскажу вам все, что знаю, — ответил он, невольно улыбнувшись этому воплощению расцветающей женственности.

— Познакомьтесь с Фрэнсис, милорд, — сказала София, обернулась — и осеклась.

В гостиной воцарилось гробовое молчание, в котором неожиданно громко прозвучал смешок Александра Килбра-кена. Несколько секунд тот боролся с приступом дикого смеха и победил его не без труда.

На лице Хока не дрогнул ни один мускул, но, когда он взял огрубевшую, сильную загорелую руку, он подумал: какое счастье, что у графа Рутвена это не единственная дочь.

«Бог свидетель, она достойна наилучшего туалета — правда, того, в который ходят за нуждой!»

— Очарован! — Это было все, что он сумел из себя выдавить.

Фрэнсис молча кивнула, не поднимая глаз и явно собираясь стушеваться, как только Хок отпустит ее руку. Он почувствовал, что не может оторвать взгляд от жуткого видения, представшего перед его глазами. Как это возможно, чтобы от одних и тех же родителей родились столь разные дети, думал он снова и снова. Прическа этой особы представляла собой пучок, стянутый так туго, что глаза за стеклами очков готовы были выскочить из орбит. Искаженные толстыми линзами, они выглядели как две торчащие из черепа виноградины. Завершало этот идеальный образ подлинного безобразия бесформенное платье гнойного цвета.

— Не огорчайтесь, милорд, — философски заметил Граньон на ухо Хоку. — Чтобы все три дочки были красивы — такого не бывает. Слава Богу, у вас все же остался кой-какой выбор.

Фрэнсис еще утром позаботилась о том, чтобы отодвинуть один из стульев подальше от других. Опу-

Стившись на него, она немедленно углубилась в вышивание. От усердия очки Фрэнсис сползли на самый кончик носа, что позволяло украдкой следить за происходящим в гостиной. Хок разговаривал с графом, а Клер и Виола не сводили с него глаз, как с божества, спустившегося на землю.

— Это совсем не смешно, Фрэнсис, — прошипела София, приближаясь к ней и шурша муслином.

Та сочла за лучшее промолчать.

— Ты похожа на… на… я даже не знаю на что! Что все это значит?

— О чем ты, София? — с невинным видом спросила Фрэнсис. — Аделаида любит повторять, что главное в женщине — ее душа, а не бренная оболочка.

— Душа! — хмыкнула София. — Речь идет не о теологии, моя милая. Если твой отец высечет тебя за эту выходку, я нисколько не удивлюсь.

Она помедлила, стараясь вернуть лицу любезное выражение, и вскоре удалилась, лишь шелестом юбок выражая свое возмущение. Виола и Клер, в свою очередь, покосились на сестру. Первая хихикнула, вторая покачала головой. София метнула на них предостерегающий взгляд, и обе поспешно отвернулись. Ей ничего не оставалось, как собрать все свое мужество и продолжать светскую беседу, внутренне мучаясь вопросом, где Фрэнсис ухитрилась достать свои беспредельно уродливые очки. А волосы? Это же надо ухитриться так стянуть их на затылке, чтобы глаза вылезли из орбит! София могла бы поклясться, что в жизни не видела пучка безобразнее. А платье — этот кошмарный кусок половой тряпки, знавший лучшие дни лет двадцать назад, — в каком сундуке она раскопала его? Неудивительно, что Александр кипит от гнева и бросает на дочь угрожающие взгляды!

Вскоре был сервирован чай. Подавал Тотл, которого Хок представлял себе как человека прошлого столетия. Он невольно вспомнил Шиппа, внушительного дворецкого в замке «Чендоз», затем перевел взгляд на Тотла — и содрогнулся.

«Неужели это происходит на самом деле? — подумал он. — Я сижу в полуразвалившемся замке на краю света, окруженный выводком женщин, одна из которых вскоре станет моей женой? Если бы это был всего-навсего кошмарный сон, вот было бы счастье!»

Он не мог заставить себя прямо взглянуть ни на одну из сестер, за исключением Виолы. Уж ее-то невозможно было не замечать. Она была молода, не менее красива, чем любая юная леди из Лондона, и она не сводила с него взгляда, полного восторга и чуть ли не благоговения. Разговор все время вращался вокруг него, и Хок отвечал в соответствии с полученным воспитанием, но без того обаяния, которым славился в кругу друзей и знакомых. Интересно, думал он, сумело бы животное, приведенное на бойню, явить шарм по отношению к мяснику?

Однако он не мог не признать, что леди говорили на столь безупречном английском, что если закрыть глаза, то нетрудно представить, что чаепитие происходит в Англии. Только граф Рутвен, хотя и говорил столь же правильно, время от времени вставлял словечки из местного диалекта и шотландские поговорки.

— Прошу извинить, но я не расслышал, что вы сказали, леди Рутвен, — встрепенулся Хок, заметив, что к нему обращаются.

— Прошу вас называть меня просто София, милорд. Я говорила о том, что наша Клер рисует.

Что ж, это неплохо, признал Хок, заставив себя взглянуть в лицо старшей из сестер. Алебастровая кожа ее щек приятно порозовела от похвалы.

— И что же вы рисуете? — спросил он не без любопытства.

— В основном портреты, милорд.

— Ах вот как!

Фрэнсис покосилась на него. И как раз в этот момент Хок перевел взгляд на нее — и поспешно отвернулся.

Вот здорово-то! Она едва удержалась, чтобы не улыбнуться во весь рот.

Несчастная дурнушка словно в насмешку окружена красавицами сестрами, думал в этот момент Хок. По крайней мере на Клер и Виолу можно было смотреть, не опасаясь, что получишь шок. В этот момент он искренне жалел бедняжку.

— Расскажите нам о том, как здоровье маркиза, — попросил Александр Килбракен. — Надеюсь, оно не ос-

Тавляет желать лучшего?

— Увы! — ответил Хок с едва заметной болезненной гримасой. — Отец очень болен.

— Проклятие! — вырвалось у Александра Килбракена. Он взъерошил шапку рыжих волос и устремил на гостя

Внимательный взгляд. Теперь ему стало совершенно ясно, почему тот появился в «Килбракене» именно теперь: маркиз хотел уплатить долг чести раньше, чем покинет этот мир. Глубокая морщина прорезала лоб Александра Килбракена при мысли о том, что в происходящем было что-то очень странное.

— Настало время проводить гостя в его комнату, — обратился он к жене, поднимаясь. — К тому же я обещал Алексу, что он будет представлен графу Ротрмору.

Хок тотчас вскочил с места, адресовал Софии какую-то неразборчивую любезность, кивнул каждой из дочерей и живо последовал за хозяином вон из комнаты. Едва они оказались наедине, Александр Килбракен прямо спросил:

— Вы должны обвенчаться как можно скорее?

— Именно так. Отец надеется перед смертью увидеть мою невесту. Венчание состоится так скоро, как только позволяют правила хорошего тона.

— Хм… я скорблю вместе с вами, милорд. Я всегда был расположен к вашему отцу, можно даже сказать, успел заочно привязаться к нему. Чем же он болен, позвольте спросить?

— У отца чахотка. Болезнь развилась очень быстро.

Некоторое время Александр Килбракен молчал, размышляя о том, почему слуга маркиза, прибывший пять дней назад в качестве гонца, ничего не сказал о болезни его господина. Да и сам маркиз в последнем письме ни словом не обмолвился об этом, просто поставив его в известность, что граф Ротрмор скоро будет в Шотландии. Решительно все это выглядело очень странным.

— Какая удача, что ни одна из моих дочерей пока не замужем, не правда ли, милорд?

— Да, — подтвердил Хок лаконично.

— Айан Дуглас, прекрасный молодой человек, сватался к Фрэнсис, но она и думать о нем не захотела.

У Хока глаза полезли на лоб. Он решил, что хозяин замка шутит, но у того был такой самодоволь ный вид! Должно быть, он просто обмолвился, называя имя дочери.

— Итак, — продолжал Александр Килбракен, — раз ваш отец находится при смерти, значит, вам следует поспешить

— Получается именно так, — кивнул Хок и помедлил, подыскивая слова. — Я вовсе не хочу оскорблять вас, милорд, и вашу семью, но иногда обстоятельства бывают сильнее нас. Я поклялся отцу, что вернусь с невестой как можно скорее, чтобы он мог увидеть ее раньше… раньше, чем…

Тревога за отца и беспомощный гнев на судьбу сдавили ему горло. Рука графа утешаюшим жестом легла ему на плечо.

— Я нисколько не чувствую себя оскорбленным. Хотелось бы только знать, как вы распорядитесь временем, которым располагаете.

— Я думаю, трех дней будет достаточно, чтобы сделать… проклятие! Чтобы сделать выбор. Еще четыре уйдет на подготовку невесты к венчанию, а затем мы отбудем назад в Англию.

— Ваш отец вами гордится, — неожиданно заметил Александр Килбракен. — Он писал мне о ваших воинских доблестях. Вы воевали в Португалии под командованием Веллингтона, не так ли?

— Это так, но, когда я вышел в отставку, там по-прежнему царила полнейшая неразбериха. К тому же ходят слухи о возможном вторжении Наполеона в Россию. Остается молиться, чтобы его планам не дано было осуществиться.

— Так, так… а вот и мой единственный сын, Александр.

При виде мальчика, стоявшего в дверях детской, Хок подумал: вот точная копия своего отца. Ясные серые глаза ребенка были широко раскрыты от любопытства.

— Покажи, как хорошо ты воспитан, сынок, — усмехнулся граф Рутвен.

— Как ваше здоровье? — вежливо спросил Александр, протягивая маленькую, крепкую и не очень чистую ручонку.

— Думаю, я еще поживу, — серьезно ответил Хок, пожимая ее.

— Я вижу, Аделаида не занималась тобой сегодня, дру-

Жок, — благодушно заметил отец. — Это из-за беготни вокруг твоих сестер.

— Она почти ослепла, пока шила платье для Виолы, — сказал мальчик с нескрываемым неодобрением. — Видели бы вы, как Виола паясничает перед зеркалом… как обезьяна! И все время хнычет, нюня.

— Ладно, ладно, хватит! — вмешался Александр Килбракен. — Иди в комнату для занятий и жди Аделаиду. Теперь у нее найдется время и для тебя, а с графом ты еще успеешь познакомиться поближе.

— Угу.

— Вы счастливец, милорд, — заметил Хок, наблюдая за мальчиком, убегающим по коридору, лишенному даже самого незатейливого ковра. — У вас прекрасный сын.

— Согласен. А вот и ваша комната, Ротрмор. Марта поработала на совесть, чтобы ее приготовить.

— Зовите меня просто Хок.

Граф Рутвен вопросительно приподнял бровь.

— Это мое армейское прозвище, которое прижилось и в штатской жизни. Мой старший брат так долго носил имя Ротрмор, что я до сих пор не могу привыкнуть к нему.

— Храни Господь душу бедного Невила!

Граф прошел в комнату, придержав дверь для Хока, который остановился на пороге в неподдельном восторге. Стены, обшитые темным деревом, почерневший от времени камин и необъятная кровать придавали спальне величие с оттенком спартанской простоты. Перед камином, на потертом красном квадратном ковре (почти коврике), стояло глубокое кресло. Единственным украшением служили богатые рыцарские доспехи у одной из стен.

— Это комната Фрэнсис, — объявил граф, откровенно наблюдая за реакцией Хока.

Она не замедлила последовать: тот во все глаза уставился на Александра Килбракена. В комнате не было ни единого намека на то, что она служила спальней молодой леди. Что ж, подумал Хок, справившись с первоначальным изумлением, такая некрасивая девушка, конечно же, не станет развешивать по стенам зеркала. А что касается туалетного столика, зачем он ей? Никакие средства не помогут сделать уродливое красивым.

— Я пришлю наверх вашего камердинера. Мы ужинаем ровно в восемь.

Александр Килбракен кивнул и вышел. Спускаясь по лестнице, он обдумывал наказание для Фрэнсис за ее выходку. Убить ее? Просто взять и свернуть ей шею? Нет, лучше ее приподнять и так встряхнуть, чтобы у нее повылетели все зубы, а потом так выпороть, чтобы она неделю не смогла сидеть!

Неожиданно граф расхохотался, и весь его гнев улетучился в мгновение ока. Что за девчонка! Никогда не знаешь, чего от нее ожидать. Вот уж с кем действительно не соскучишься!

Глава 3

…на что пригодна особа столь унылая?

Шекспир

Фрэнсис на цыпочках двинулась к кухонной двери. Спасение было всего в нескольких шагах, когда сзади раздался гневный голос отца.

— Фрэнсис! — оглушительно взревел Александр Килбракен, как бывало с ним в минуты душевного волнения.

Притворяться, что не слышала, было глупо, и все же она схватилась за ручку двери, занеся ногу для шага через порог.

— Еще одно движение, Фрэнсис, — и я тебя в порошок сотру!

Ангус, егерь в охотничьих угодьях графа, дурачок Дональд, который чистил стойла и был на побегушках при кухне, а также повариха Дорис — все втянули головы в плечи, переводя взгляд с хозяина на его дочь. Когда на графа находили редкие припадки ярости, обитатели замка предпочитали не вмешиваться. Фрэнсис была уверена, что слуги гордятся вспышками его гнева и зимой, сидя у камелька, благоговейно пересказывают друзьям и знакомым, как вел себя граф в таком-то и таком-то случае. Похоже было, что ей вот-вот придется войти в одно из таких преданий. Егерь Ангус сплюнул в угол и отвернулся с видом полного равнодушия, но было ясно, что он весь внимание.

— Что, папа? — спросила она простодушно. — Я тебе зачем-нибудь нужна?

— «Я тебе зачем-нибудь нужна»?! — яростно передразнил Александр Килбракен, широким шагом пересекая кухню. — Иди-ка сюда, дура!

— Но, папа, я собиралась…

— Ни слова больше! — Он топнул ногою, затем, схватив дочь за запястье, поволок ее к двери. Чтобы не отстать, Фрэнсис приходилось семенить рядом, втайне же она радовалась тому, что большая часть сцены не пройдет на виду у Ангуса, самого отъявленного сплетника. Они вихрем пронеслись мимо конюшни, мимо Рэндолла и Пенелопы (козьего семейства), держа курс на холм позади «Килбракена», пурпурный от распускающегося вереска. Только там, круто развернув Фрэнсис и с отвращением меряя ее взглядом, граф отпустил руку дочери.

— Как по-твоему, на что все похоже, бестолочь?

Она подняла голову, и взгляд Александра Килбракена уперся в толстенные линзы уродливых очков. Он содрогнулся. Фрэнсис решила, что разумнее будет сказать чистую правду.

— Я не желаю выходить замуж за этого англичанина, папа, — с вызовом заявила она. — Не желаю — и не выйду. И я сделаю все, чтобы его надменная светлость смотрела в другую сторону.

— Надменный? Граф Ротрмор? Да он держится так, что лучшего нельзя и желать! Хм… ему немного не по себе, но это потому, что он здесь не по собственной воле. Да-да, Фрэнсис, не только ты не в восторге от происходящего. Граф ведет себя достойно в ситуации, в которой трудно оставаться на высоте. Тебе, я вижу, безразлично то, что маркиз Чендоз тяжело болен, но попробуй поставить себя на место графа Ротрмора. Как бы ты себя вела на его месте?

Фрэнсис слышала, как гость упомянул о болезни отца, но пропустила новость мимо ушей. Ей было жаль старика, но какое отношение это имело к ее нежеланию уезжать из Шотландии?

— И все равно я не хочу выходить замуж, папа, — повторила она, так резко вздернув подбородок, что очки сползли на самый кончик носа. — Я не хочу уезжать из «Килбракена» куда бы то ни было. Мое место здесь.

Это почти обезоружило Александра Килбракена, однако он быстро подавил острое чувство жалости к дочери.

— С чего ты взяла, что без этой дурацкой маскировки граф Ротрмор не сводил бы с тебя глаз? Если говорить о тщеславии, дочь, то у тебя его побольше, чем у Виолы.

— Знаю, папа, — вздохнула Фрэнсис, устраиваясь на кочке посреди вереска, — но я не хочу рисковать.

Александр Килбракен молчал. Более привычная к вспышкам его темперамента, чем к подобным моментам напряженного раздумья, Фрэнсис почувствовала растущую тревогу. Она обвела рукой окружающее и спросила не без робости:

— А ты сам, папа? Ты бы покинул все это?

— Я хочу для тебя наилучшей участи, — ответил он.

— И ты думаешь, что этот человек — моя наилучшая участь? — вспылила она. — Он красив, тут я спорить не стану, но не забывай, что он англичанин, папа. Англичанин! Могу поклясться, что он считает нас дикарями… да это видно по нему, только приглядись как следует!

— Мы слишком хорошо говорим по-английски, чтобы нас считали дикарями, — усмехнулся граф. — Не старайся отвлечь меня от сути дела, Фрэнсис. Я требую, чтобы ты появилась за обедом в том виде, каким наградил тебя Бог.

— Ни за что!

Александр Килбракен, который за девятнадцать лет почти не сталкивался с открытым непослушанием дочери, не сразу нашелся что сказать на это.

— Ты хоть понимаешь, на что ты похожа? Ты уродина, настоящая уродина!

— Я рада, что не зря провела долгие часы, тренируясь. А когда результат меня вполне устроил, я вынесла из спальни зеркало, чтобы в него не смотрелся наш дорогой гость. Интересно, почему София выбрала для него именно мою комнату?

— По-твоему, как бы он себя чувствовал среди ленточек и оборок? Или, может быть, он был бы счастлив вдыхать запах огуречного лосьона Клер?

— Несколько ночей он мог бы поспать и в башне!

— Что за чушь! А если бы пол провалился у него под ногами?

Да уж, пол в башне держался на честном слове, но это не извиняло тот факт, что спать в окружении оборок и ленточек Виолы приходилось Фрэнсис.

— Я хочу знать, откуда у тебя эти отвратительные очки!

— Я нашла их в корзине на чердаке, когда рылась там в поисках платья, и решила, что это будет подходящий завершающий штрих.

— Нет, я тебя точно высеку! Угроза ничуть не испугала Фрэнсис.

— Тогда я буду выглядеть еще ужаснее, — отпарировала она. И сама она, и граф понимали, что это всего лишь слова. Александр Килбракен подавил вздох. Ах, если бы она не была так чертовски похожа на него!

— Значит, ты отказываешься подчиниться воле отца?

— Ну пожалуйста, папа! Пожалуйста, не заставляй меня! Да и зачем это, если без того ясно, что я ему не нужна? Он буквально глаз не сводит с Виолы. Она молода и легко поддается влиянию, а что еще нужно светскому человеку? К тому же она очень красива и бойка на язык. Не ты ли говорил, что граф обожает таких женщин, как она? Что ему во мне? Я только сделаю его жизнь скучной. Даже с Клер он будет счастливее, чем со мной. Представь, как будет мило, если она напишет портреты всех его друзей! Неужели ты хочешь оказать графу Ротрмору плохую услугу?

Граф не мог не признать, что в рассуждениях его дочери что-то есть. Кроме того, как ни любил он двух других, они занимали в его сердце далеко не такое место, как Фрэнсис. И все же… все же ни Клер, ни Виола не сделали бы счастливым графа Ротрмора, а как могла быть счастлива жена при несчастливом муже? Фрэнсис ничего не знала об истинном характере гостя, в то время как Александр Килбракен знал о нем по рассказам маркиза. Он понимал, что спор с дочерью зашел в тупик, и обдумывал, не выдать ли Хоку ее тайну. Возможно, если рассказать, какова Фрэнсис на самом деле, если поощрять его ухаживания…

Но как же объяснить ему причину ее выходки? Так прямо и сказать, что девчонка ненавидит самую мысль о том, чтобы стать его женой? Что она предпочитает, чтобы ее считали безобразной? Тысяча чертей и преисподняя!

Не выдержав, Александр Килбракен смачно выругался.

— По крайней мере замени эти обноски на что-нибудь более приличное! И убери с моих глаз мерзость, которую ты нацепила на нос!

— Хорошо, папа, — кротко согласилась Фрэнсис.

— И веди себя, как подобает благовоспитанной леди!

— Хорошо, папа.

С чего это она вдруг стала такой послушной? В сердце графа закрались темные подозрения, но он предпочел отмахнуться от них, разглядывая тугой пучок на затылке дочери. Кто бы мог подумать, что такое можно сделать с целой гривой роскошных волос! Может быть, заставить Фрэнсис распустить эту прическу старой девы? Но что это даст? Она, должно быть, уже прикидывает, как ухитриться выполнить его приказ и при этом оттолкнуть графа. И она преуспеет, можно не сомневаться, даже если для этого ей придется плюнуть гостю в лицо… ну если не плюнуть, так осыпать его оскорбительными колкостями, да так ловко, что тот останется стоять с разинутым ртом, не зная, как их отпарировать. И какой же благовоспитанный будет у нее при этом вид! Нет, лучше уж ее не провоцировать.

— Мы еще вернемся к этому разговору, дочь! — прогремел Александр Килбракен.

Он направился к замку и утешил себя двумя стаканами превосходного шерри. Он решил, что постарается присмотреться к гостю поближе, чтобы понять, достоин ли тот Фрэнсис.

Проводив отца взглядом, Фрэнсис едва удержалась, чтобы не закружиться от радости. Она уже знала, что наденет к обеду. Грязно-желтый цвет этого наряда придаст ее коже неприятный, болезненный оттенок, словно ее снедает скрытая хворь.

— Прости, папа, — прошептала она, с отчаянием глядя в гущу можжевеловых кустов, — но тебе самому невыносима мысль о моем отъезде. Кто будет лечить заболевших животных? Кто будет сидеть с тобой зимними вечерами и слушать рассказы о прошлом «Килбракена»? Кто будет смеяться твоим забористым шуточкам? Кто будет скакать рядом с тобой по вересковым холмам? И почему наша жизнь не может просто идти своим чередом?

Фрэнсис пожала плечами и поднялась. Тревожиться нечего: англичанин выберет либо Виолу, либо Клер.

И когда граф с избранницей уедут, в «Килбракене» вновь наступят мир и покой.

Что ж, она могла бы появиться и в худшем виде, подумал Александр Килбракен, усаживаясь на неудобный стул во главе стола и разглядывая дочь. Кажется, ее план может блистательно осуществиться, Виола и Клер просто из кожи вон лезут, чтобы понравиться гостю.

Даже для предубежденного взгляда Фрэнсис граф Ротр-мор выглядел красавцем в его черном вечернем наряде. Она заметила, что Виола приглушенно ахнула при его появлении в столовой, а Клер откинула голову и слегка прищурилась — без сомнения, думая о том, как хорошо выглядел бы он на портрете.

«Если бы я умела рисовать, я бы изобразила его выходящим из озера… совершенно голым».

Что это на нее нашло? Вот глупость-то! Чем скорее он уедет отсюда с Виолой или Клер, тем лучше. По крайней мере тогда она окажется в безопасности.

Хок держался с безупречной вежливостью, при этом однако, уделяя больше внимания обеду, чем компании за столом. Молчаливый Тотл ковылял вокруг, подавая блюда. Когда он наклонялся к Хоку, тот ловил залежалый запах, исходивший от его поношенной ливреи. Может быть, он обычно носил юбку и переодевался лишь по самым торжественным случаям? Впрочем, шотландские юбки были объявлены вне закона. Было ли это до сих пор так?

— Отведайте партан-бри — другими словами, суп из крабов, — любезно сказала София, делая знаки Тотлу, чтобы он не наливал тарелку графа Ротрмора до краев.

— Выглядит аппетитно, — ответил Хок, с сомнением глядя на густое светлое варево.

— О, мы не осмелимся соревноваться с английской кухней! — воскликнула Виола. — Лучше будет, если вы расскажете нам, какие из восхитительных английских блюд предпочитаете.

«Замолчи, ради Бога, Виола! Если судить по рассказам папы, английские блюда — самые безвкусные в мире!» — думала Фрэнсис.

Она низко склонилась над тарелкой, сложив губы в тонкую злую усмешку, и бессознательно крошила кусочек хлеба.

— Я предпочитаю положиться на искусство вашего повара, — ответил Хок, словно прочитав ее мысли, и поскорее сменил тему, повернувшись к Александру Килбракену:

— Должен признаться, я восхищен всеми этими доспехами и оружием.

Он указал на затейливый щит, где красовался девиз рода Килбракен, и прочел вслух:

— Vivit post funera virtus.

— Прекрасный девиз, не правда ли? «Доблесть не имеет преград». У наших предков были свои идеалы, даже если история доказала их несостоятельность. Львы с раздвоенными языками, охраняющие шотландскую корону, выглядят непобедимыми, но, к сожалению, только на королевском гербе.

Хок подумал, что разговор принял щекотливое направление, и ограничился кивком.

— А как звучит ваш фамильный девиз, милорд? — заинтересовалась Клер.

— Manu forti. «Наша рука сильна».

— Как это по-английски! Уж лучше сказали бы прямо: «Наш кулак силен»! — вполголоса съязвила Фрэнсис.

— Говори громче, Фрэнсис, — обратился к ней отец, удивленный тем, что она решила поучаствовать в разговоре.

— Я сказала, что суп удался.

Она произнесла это невыразительно, по-прежнему глядя в тарелку, и Хок невольно окинул ее взглядом. Слава Богу, с носа несчастной дурнушки исчезли ужасающие очки, зато на месте пучка красовалось нечто бесформенное, прикрытое безобразным чепчиком. Интересно, подумал он, видит ли она, что налито в тарелку? Он заметил, что Аделаида смотрит на свою воспитанницу с таким выражением, словно это зрелище озадачивает и веселит ее одновременно.

Появился Тотл с блюдом чего-то экзотического — предположительно каперсов с гарниром в виде рисовых шариков. Хок совсем было отчаялся, когда узнал в следующей перемене лососину. Это позволило ему хоть немного перекусить.

Хок понимал, что теперь должен без промедления заняться девушками. Следовало изучить их достоинства и недостатки, и поскорее, если он намерен уложить-

Ся в срок. Он решил, что с утра пораньше встретится с каждой из них по очереди, но начать вполне можно было сию минуту. Поразмыслив, он задал Виоле вопрос, касающийся ее интересов, и та начала многословно заверять его в своих неоспоримых способностях прирожденной хозяйки дома. Фрэнсис с трудом удержала гримасу отвращения.

«Ей бы сочинять сказки, честное слово! Такой богатой фантазией наделен не каждый», — подумала она.

Выслушав Виолу со вниманием, Хок повернулся к Клер, которая от нетерпения даже подалась вперед. Узнав, что гость желал бы познакомиться с ее картинами, она охотно согласилась тотчас их показать. Наконец, понимая, что полностью игнорировать Фрэнсис невежливо, Хок заставил себя прямо взглянуть на нее.

— А каковы ваши увлечения, леди Фрэнсис?

Этот надменный, тщеславный красавчик взвешивает товар, прежде чем решить, что купить, возмутилась она. Пусть даже не надеется, что все вокруг станут плясать под его дудку!

— У меня нет увлечений! — буркнула она, не поднимая глаз.

— Она играет на пианино и чудесно поет, — быстро сказал Александр Килбракен.

— Точь-в-точь как собака, что воет на луну, — уточнила Фрэнсис себе под нос, получив от Софии, которая расслышала ее реплику, испепеляющий взгляд.

— Прошу вас после ужина что-нибудь для нас исполнить.

Отдавая эту дань вежливости, Хок спросил себя, хватит ли у него сил при этом сдерживать зевоту. Черт побери, это будет похуже, чем дебютантки лондонского сезона, перепуганные до полусмерти, но тем не менее пытающиеся произвести впечатление на потенциального жениха.

— Какая прекрасная идея! — поддержала София, бросая на Фрэнсис взгляд, не обещающий ничего хорошего в случае подвоха.

Ужин закончился десертом, который явно не удался. Дорис от волнения перестаралась, добавив в пирог столько шерри, что он вышел плоским и сырым.

Хок понял, что, съев кусочек, будет долго мучиться несварением желудка. К счастью для него, граф Рутвен не был рабом условностей.

— Убери эту гадость, Тотл, — приказал он. — Прошу вас перейти в гостиную, Хок. Если вы не против, мы продолжим наш вечер там.

Ястреб? Интересно, откуда взялось столь лестное прозвище, подумала Фрэнсис.

Чуть позже Клер внесла в гостиную несколько своих картин, и Хок с облегчением понял, что может хвалить их не кривя душой. Среди прочего был очаровательный портрет Виолы, сделанный, судя по всему, недавно. Смеющаяся девушка сидела с ворохом цветов на коленях. Портрета Фрэнсис не было. Возможно, при попытке нарисовать ее краски на холсте начинали сворачиваться.

Виола, хорошо подготовившаяся к такому случаю, позабавила Хока набором местных анекдотов, и тот охотно смеялся, думая: вот в ком живости за троих сразу.

— А теперь сыграй нам что-нибудь, Фрэнсис, — приказал граф.

Хоку показалась странной резкость его тона. Фрэнсис понуро поплелась к пианино, а затем неуклюже плюхнулась перед ним. При этом так сгорбилась над клавиатурой, что ее лопатки жалобно выпятились. Боже мой, что за неаппетитное создание, подумал Хок невольно и выругал себя. Было бы несправедливо заранее подписывать приговор всему, что она делала. И он приготовился быть беспристрастным судьей.

Увы! Голос Фрэнсис был таким же деревянным, как и стул, на краю которого она притулилась. На высоких нотах он почти переходил в визг, заставляя тревожиться по поводу того, как бы в комнате не разлетелась вдребезги вся посуда.

Все-таки зря я ее не высек, думал удрученный Александр Килбракен. Он встретил разъяренный взгляд жены и пожал плечами

Хок вежливо поаплодировал, когда Фрэнсис закончила. Он заметил, что ни граф Рутвен, ни София не проронили ни звука в полной тишине отчетливо прозвучало хихиканье Виолы Клер смотрела на сестру с растерянным выражением лица. Чувствуя, что сойдет с ума, если услышит еще хоть ноту, Хок поднялся со стула.

— Прекрасно, леди Фрэнсис, — сказал он бесцветным голосом. — Вас, леди София, и вас, милорд, я благодарю за чудесный вечер и превосходный ужин. Боюсь, однако, что я слишком утомлен путешествием. Желаю всем доброй ночи.

Наконец-то один! Поднимаясь по ступеням, Хок вытер платком потный от напряжения лоб. В коридоре, где находилась предназначенная для него комната, немилосердно дуло.

— Что, милорд, вечер был хорош? — спросил Граньон, изнемогая от любопытства.

— Ничего ужаснее я просто не могу припомнить!

Хок прошел к одному из узких окон, отодвинул парчовую гардину и выглянул наружу. Молодая луна едва освещала окрестности, от этого казавшиеся даже еще более унылыми.

— Я сам себе казался куском мяса на столе в мясной лавке, — объяснил он, устало опуская веки. — Но что самое главное, мне таки пришлось быть очаровательным с мясником! С целым выводком мясников, если быть точным.

— А молодые леди? Они небось чувствовали себя точно так же, как и вы.

— Заткнись! — вырвалось у Хока, и он в приступе раскаяния схватил себя за волосы. — Извини, Граньон, я совершенно выбит из колеи.

— Не убивайтесь так, милорд. Две из них и правда красотки и по-английски говорят очень даже прилично.

— Тут я с тобой согласен. Любая из них без труда сумеет войти в высшее общество Лондона.

Он хотел добавить еще что-то, но посмотрел на камердинера и вовремя прикусил язык.

Фрэнсис притворилась спящей, но уловка не помогла. Виола перенесла подсвечник на столик прямо к изголовью сестры.

— Перестань притворяться, Фрэнсис! Я знаю, что ты не спишь. Ага, вот и Клер!

Фрэнсис сдалась и неохотно уселась в постели. Клер бесшумно притворила дверь и прошла в глубь спальни.

— Папа просто в ярости, — сообщила она.

— И мачеха тоже, — хихикнула Виола. — А Аделаида сидит, молчит л улыбается.

Сестры устроились поудобнее на кровати Фрэнсис, поставив посередине, как в детские годы, поднос с печеньем и чашками горячего шоколада. Все было как прежде — и все изменилось, подумала Фрэнсис со вздохом.

— Зачем ты так поступила, Фрэнсис? — спросила Виола и, так как ответа не последовало, сказала задумчиво:

— Не понимаю тебя, честное слово. Граф Ротрмор — красавец, это можно увидеть даже в твои ужасные очки.

Фрэнсис перекинула через плечо толстенную косу и начала по привычке ее распускать.

— Да, он красив, но это совершенно не относится к делу, Виола.

— Когда папа рассказал нам о так называемом долге чести, ты пришла в ужас, — сказала Клер, отставив чашку и кутаясь поплотнее в халат, — но я думала, что ты будешь вести себя благоразумно.

— Я как раз и веду себя благоразумно, милая сестра.

— Он богат и знатен… — продолжала Виола, не слушая. — Каждая девушка мечтает о таком муже.

— Неужели ты не понимаешь, дурочка, что мы ему не нужны? Он просто вынужден сделать одной из нас предложение, вот и все. Неужели ты хотела бы стать женой человека, который совершенно к тебе равнодушен?

— Айан не был к тебе равнодушен, но ты все-таки отказала ему, — возразила Виола.

Фрэнсис заметила, как вздрогнула Клер, услышав это неосторожное замечание. Чего ради этот дурень был так слеп? Клер хотела его в мужья, и если бы он предпочел ее… хотя чего ради? У него полным-полно животных, которым нужен ветеринар, а Клер в этом разбирается не больше, чем Виола!

Фрэнсис знала, что несправедлива к незадачливому ухажеру, но у нее было неподходящее настроение для снисходительности. Она поразмыслила над словами Виолы и наконец сказала:

— Да, я ему отказала, потому что должно быть что-то большее… что-то особенное… — добавила она с необычайной серьезностью.

Фрэнсис понятия не имела, что именно имеет в виду, но была уверена, что неизвестное ей «что-то» существует.

— Вот уж не думала, что ты так романтична, — проворчала Клер. — Из нас троих только я люблю поэзию, но при этом понимаю, что высокие слова не имеют ничего общего с реальным браком.

— Наш отец любил маму, — возразила Фрэнсис.

— При чем тут отношения наших родителей, глупая? — фыркнула Виола. — Впрочем, я ничуть не возражаю против того, чтобы ты выглядела как огородное пугало, потому что это оставляет больше шансов на долю остальных.

— Он такой широкоплечий… и смуглый… — заметила Клер, и по ее телу прошла невольная дрожь.

— А если присмотреться, то легко заметить, что он высокомерен до крайности! — отрезала Фрэнсис.

— Просто ему здесь не слишком нравится, — засмеялась Виола. — Но после венчания все будет по-другому. И потом, разве у нас есть выбор? Ни ма-лей-ше-го! Я слышала, как папа говорил Софии, что, кого бы из нас граф ни выбрал, он ни сам не станет возражать, ни нам не позволит. Вспомните о том, что маркиз согласен дать десять тысяч фунтов по брачному договору.

— Как отвратительно! — воскликнула Фрэнсис.

— Вот и оставайся в своем маскарадном костюме, если тебе так отвратительно. Лично мне нравится иметь много денег, и замуж я выйду за человека богатого. Я хочу стать заметной, хочу блистать в высшем обществе. Если не об этом, то о чем же еще мечтать девушке?

Фрэнсис почувствовала внезапную подавленность. «Как это несправедливо!» — подумала она. Она повторила это вслух, добавив:

— Хотелось бы мне, чтобы женщины могли выбирать, как и мужчины.

— Разве у нас нет выбора? — удивилась Клер. — Мои дни заполнены рисованием и поэзией, дни Виолы — вышивкой и флиртом. Ты все свое время посвящаешь животным, плаваешь, ездишь верхом и бродишь по холмам. Но всего этого недостаточно. Рано или поздно каждая женщина должна выйти замуж, а если этого не происходит, ее можно только пожалеть. Она вызывает жалость, став обузой для семьи, вырастившей ее. Возможно, это и несправедливо, но так уж устроен мир.

— А раз замужество неизбежно, то граф Ротрмор — самая подходящая кандидатура на роль мужа, — подхватила Виола. — Папа был бы рад послать нас в Эдинбург, не говоря уже про Лондон, но у него нет на это денег. А здесь… здесь выбор женихов небогат. — Опомнившись, она бросила в Клер подушкой. — Видишь, что ты наделала! Получается, что мы уговариваем ее прекратить маскарад. Подумай о том, каково будет бедному графу выбирать между тремя красавицами!

— Клер, — вдруг спросила Фрэнсис, — неужели ты с радостью выйдешь за графа, если он выберет тебя?

— Да, конечно, и я даже выдержу, когда он… ну, вы понимаете. Титулованный джентльмен должен иметь наследников.

— Да, конечно, для чего же еще может пригодиться на этом свете женщина, как не для воспроизведения потомства! — процедила сквозь зубы Фрэнсис.

— А я целовалась с Кенардом, и мне понравилось, — призналась Виола с многозначительной улыбкой. — Думаю, что у графа это получится даже лучше, потому что он опытнее. Вам обеим следовало бы помнить, что мужья-джентльмены научены внимательно относиться к тому, что чувствуют их жены… в этом смысле. Так утверждает Аделаида, и я ей верю. По крайней мере они не ведут себя, как грубые животные.

— Что за чушь ты мелешь, Виола? Ты хочешь, чтобы граф стал твоим мужем или чтобы он страстно тебя целовал?

Сама того не желая, после этой гневной отповеди Фрэнсис вновь представила Хока выходящим из озера. Блеск капель на этом смуглом скульптурном теле… Да что же это такое в конце концов!

— Ну, не знаю… — говорила между тем Виола. — Он такой красивый… а сколько удовольствий может принести жизнь с ним! Балы, званые вечера, светские рауты! Ах ты. Господи Боже, я опять начинаю тебя уговаривать, Фрэнсис!

— Не "волнуйся, отговорить меня невозможно. Это отвратительно — и точка! Хотелось бы мне…

Она хлопнула ладонью по подушке и умолкла. Сестры терпеливо ожидали продолжения.

— Мне бы хотелось встретить человека, достойного уважения. Возможно… возможно, со временем я могла бы полюбить его.

— А если случится так, — возразила Клер мягко, — что этот человек будет относиться к тебе совсем иначе, чем ты к нему?

— Ох, Клер, прости меня! Я совсем не хотела…

— Знаю. И еще я знаю вот что: если граф предпочтет Виолу, я все равно поеду в Лондон. Может быть, там я встречу джентльмена, который ответит мне взаимностью.

В дверь легонько постучали, и каждая из девушек вздрогнула. Обернувшись, они увидели Аделаиду, которая улыбалась, разглядывая их.

— Ты, Фрэнсис, выглядишь сейчас просто восхитительно. Когда я проходила мимо комнаты графа, то слышала, как он ходит взад-вперед. Думаю, нас ждет еще много интересных неожиданностей. Однако пора спать, мои милые. Пойдем, Клер.

Клер послушно соскочила с кровати и последовала за Аделаидой вон из спальни.

— Что ж, — сказала Виола, зевая во весь рот самым что ни на есть плебейским образом, — пора спать — так пора спать. Мне не улыбается получить к утру синяки под глазами. Постарайся не слишком ворочаться, Фрэнсис.

Она заснула почти сразу, как свойственно людям поверхностным и здоровым. Фрэнсис долго лежала в темноте, она думала: «Должно быть что-то большее. Что-то большее… но что?»

Александр Килбракен осадил своего жеребца и махнул рукой в направлении озера Лох-Ломонд.

— Невозможно насмотреться на эту красоту, — сказал он Хоку. — Взгляните, сколько там мелких островов. Они совершенно необитаемы. Мы с Фрэнсис часто бываем там. Вы не представляете, какое это наслаждение.

— С Фрэнсис? — переспросил Хок удивленно.

— Да, — повторил граф Рутвен со значением, — с Фрэнсис.

Он заметил, как удивлен молодой человек этим его заявлением. Потом тот с пониманием кивнул.

Легко было предположить ход его мыслей: ничего странного, что такая дурнушка любит уединенные острова. Александр Килбракен перестал развивать тему.

— Я мылся в озере в день своего приезда, — сказал Хок. — Вода ледяная, но она бодрит.

У графа чуть было не вырвалось, что Фрэнсис тоже любит плавать в озере, но он предпочел смолчать: вряд ли это прозвучит комплиментом молодой леди. Ни один джентльмен не захочет в жены вульгарную особу с мужскими чертами характера, а именно такое впечатление, без сомнения, начало складываться у их гостя. Где же найти такие слова, которые нарисовали бы настоящий образ Фрэнсис?

«Любящая и понимающая? Великодушная и добрая? Да, и притом уродливая, как старая ведьма!»

— Черт возьми! — вслух выругался бедный отец.

— Что, простите? — удивился Хок.

— Ничего, милорд. Ага, вот и Алекс на его лошадке! Мохнатая, как медвежонок, не правда ли? Шотландские пони все такие.

— Папа, папа! Аделаида сказала, что вы с его светлостью выехали на прогулку… доброе утро, милорд! — И мальчик вновь уставился на Хока, словно на восьмое чудо света.

— Доброе утро, Алекс. Не знаешь ли, леди уже поднялись? — спросил тот.

— Только Фрэнсис. Она отправилась помогать Роберту. Александр Килбракен подскочил в седле. Не хватало еще,

Чтобы знатный англичанин узнал о бурной деятельности его дочери в качестве ветеринара! Это прикончит ее шансы скорее, чем весь дурацкий маскарад!

— Хватит, Алекс! — оборвал он мальчика. — Хок и я вскоре вернемся в замок. Ты уже занимался уроками с Аделаидой? Нет? Тогда не заставляй ее ждать.

Алекс начал было протестовать, но выражение на лице отца убедило его, что это бесполезно. Он повернул пони к замку и скоро удалился с поникшей головой.

За завтраком Фрэнсис не появилась. Это подогрело недовольство Килбракена, и он решил, что достаточно закры-нал глаза на ее вольности. Что за дуреха! Придется поставить

Ей ультиматум и…

— Александр!

— Что, моя дорогая?

— Виола и Клер приглашают его светлость вместе поехать сегодня с визитами. Встречаются Кембеллы и Дагельсы.

— Что ж, превосходно, — одобрил Александр Килбракен без особого энтузиазма.

Перед возвращением в замок Хок переговорил с ним о том, что собирается устроить нечто вроде экзамена каждой из девушек. Поскольку Клер была старшей дочерью, он, естественно, решил начать с нее. Граф нашел затею Хока удачной и беспокоился только по поводу Фрэнсис.

Полчаса спустя Хок вышагивал взад-вперед по гостиной в ожидании Клер. Предстоящий разговор казался ему испытанием, через которое удастся пройти не без труда. Как все это унизительно для него самого и для молодых леди! Однако другого выхода он не видел: выбор жены неминуемо должен был оказать влияние на всю его дальнейшую жизнь, и подойти к нему стоило со всей ответственностью. Все в нем восставало против сложившейся ситуации, но воспоминания о бледном, исхудавшем лице отца и ужасных приступах его кашля заставляли подчиниться неизбежному.

Услышав за спиной шелест юбок, он растянул губы в любезной улыбке и повернулся.

— Леди Клер, — произнес он с легким поклоном.

— Милорд. — Последовал поклон, сопровождаемый изящным реверансом.

Хок взял в свою широкую ладонь протянутую руку и вновь подумал: она мила. Он всегда был неравнодушен к белокожим и светловолосым женщинам. Клер была в избытке наделена тем и другим.

— Поверьте, я понимаю, как затруднительно для нас обоих сложившееся положение дел, — сказал он, прокашлявшись.

— Согласна, милорд. Полагаю также, что вам труднее сейчас, чем мне.

— Позвольте усомниться в этом, миледи.

Клер подняла взгляд — и затрепетала, с трудом подавив нервозность. Он был таким высоким и сильным! Рядом с ним она чувствовала себя особенно женственной и уязвимой.

— Вы видели эллинские мраморные изваяния? — спросила она вдруг.

— Видел, миледи. Они только что были привезены из Греции.

Хок заметил интерес, тотчас вспыхнувший в глазах собеседницы, и послал мысленное проклятие всем статуям на свете. Какое дело ему было до каких-то кусков мрамора? Однако правила хорошего тона заставили его не моргнув выслушать подробное описание происхождения и нынешнего состояния привезенных в Англию статуй. Так прошло минут пятнадцать. Покончив со статуями, Клер спросила, какого мнения Хок о Джордже Байроне, и тем привела его в полуобморочное от неловкости состояние.

— Что за поэт! — воскликнул Хок, справившись с собой. — Настоящая сенсация века! Насколько мне известно, он пользуется бешеным успехом у молодых леди.

— Я обожаю его стихи, — заверила Клер. — Вот, например, это… вы, конечно, читали…

Земля! Разверзни грудь твою,

Верни скорей погибших нам спартанцев.

Трех из трехсот! Пусть так! И этих будет

Достаточно для новых Фермопил!

Пока Хок решал, что лучше: восторженно зааплодировать или почтительно склонить голову, Клер уже воспарила к новым высотам — на сей раз живописи.

— О, как бы я хотела нарисовать его портрет! Разумеется, милорд, я охотно нарисую и портреты всех членов вашей семьи.

— Боюсь, это будет довольно сложно…

— Почему же? Разве мы будем жить не в Лондоне? Я думала, нам придется встречаться со множеством людей.

Хок внезапно увидел себя представляющим Клер знакомым: «Это моя жена, которая с удовольствием нарисует ваш портрет — после лорда Байрона, конечно. Вы хоть и не член моей семьи, но близкий друг… во всяком случае, знакомый. Вам придется сидеть часами, не шевеля ни одним мускулом, выслушивая дифирамбы Байрону».

— По правде сказать, я не уверен, — сказал он после некоторой паузы.

— Ах эти музеи! — оживленно продолжала Клер. — Как вы думаете, можно ли быть представленной мистеру Тернеру?

Измученный притворством, Хок устало заметил:

— Мне не нравятся картины Тернера.

Клер остановилась на полуслове, дезориентированная.

— Как это странно… Но вы, конечно, разбираетесь лучше.

— Почему вы так решили?

— Потому, что вы мужчина, и потому, что вы получили превосходное образование.

— Я по натуре солдат, а не ученый, миледи.

— Но папа не раз повторял нам, что настоящая леди позволяет мужу направлять и развивать ее вкус.

— Хотелось бы знать, — заметил Хок неосторожно, — что думает по этому поводу леди София.

Клер залилась краской. Услышав подобное заявление, София, конечно, нашла бы доводы «против» и не постеснялась бы в выражениях.

— Наша мачеха — женщина разумная, — не сразу ответила Клер.

На этом разговор потерял первоначальное, пусть и неестественное, оживление. Хок смотрел на Клер и думал о том, что, во-первых, не хочет жениться вообще, а во-вторых, не хочет жениться на женщине, вкус которой ему придется направлять и развивать. Это будет означать только одно: что жена и шагу не ступит без его совета. Более того, он будет в ответе за счастье или несчастье Клер. А что, если ей взбредет в голову без памяти влюбиться в него? Она как тень станет преследовать его, не оставив ни единой свободной минуты!

Хок бросил вороватый взгляд на часы, стоявшие на каминной доске. Прошло не менее получаса. Пора было заканчивать разговор.

Граньон, любопытная душа, бросился навстречу, стоило Хоку появиться на пороге спальни.

— Ну, милорд, как дела?

Хок вздохнул. Он мог бы ответить, что Клер подходит ему как пятое колесо телеге, но, понимая, что это будет не совсем справедливо, смолчал. «Впрочем, разве на этом свете существует хоть какая-то справедливость?» — подумалось ему.

— Она мила и талантлива. Но до того управляема, что становится не по себе.

— Вот и славно, милорд!

— Она четверть часа рассказывала мне всю подноготную эллинских изваяний.

— Чтоб меня разразило!

— Вот именно! — вскричал Хок, теряя самообладание. — Налей-ка мне чего-нибудь покрепче, Граньон, иначе на встречу с Виолой у меня просто не хватит духу.

Проведя в обществе Виолы первые пять минут, он понял, что сестры вовсе не отличаются друг от друга как небо и земля. Младшая дочь графа Рутвена была восхитительно юной… и невероятно болтливой.

— Расскажите мне о Лондоне, милорд, — кокетливо и вместе с тем умоляюще попросила она. — Я умираю от желания обмениваться визитами с истинными представителями высшего общества.

— На мой взгляд, обмен визитами заключается в том, чтобы вместе изнывать от скуки.

Виола решила, что выбрала не самую удачную тему для беседы.

— Я считаю, что леди должна уделять своей фигуре достаточно времени. Танцы хорошо помогают поддерживать форму. Есть ли в Лондоне танцевальные залы?

Памятуя о разговоре с Клер, Хок приготовился отвечать на вопросы искренне.

— Разумеется, миледи, но я не очень люблю танцы.

— Как, даже этот новомодный немецкий танец, вальс? Как это возможно, милорд?

Что мог он сказать на это? Он чувствовал себя виноватым оттого, что не способен оправдать надежды этого очаровательного создания. Виола так старалась понравиться ему, но… она была почти ребенком, и он, пожалуй, чувствовал бы себя насильником, женившись на ней.

— Пожалуй, вальс мне нравится, — сказал он более мягко, — но широкая публика еще не приняла его. Вернее, этот танец не танцуют публично, в основном потому, что он не одобрен патронессой самого модного из ресторанов.

Видимо, ответ устроил Виолу, так как она ослепительно улыбнулась. Она часами тренировала лицевые мускулы и добилась заметного эффекта. По крайней мере Кенард, получив в свой адрес такую улыбку, начинал краснеть и заикаться.

Что касается Хока, то он сразу сообразил, что младшая леди Килбракен не слишком многое оставила на волю природы. Ее успехи в науке обольщения были пока еще невелики, но она не жалела усилий. Как-то сразу становилось ясно, что не пройдет и года, как она достигнет в этом искусстве сияющих высот, особенно если получит возможность регулярно практиковаться.

О чем же еще порасспросить эту юную плутовку? Беседа ведь только началась.

— Вы любите поэзию, Виола?

— Упаси Боже, нет! — воскликнула та с такой подкупающей искренностью, что Хок не удержался от улыбки. — Правда, Аделаида заставляла нас изучать некоторые поэмы, но я мало что из них помню.

— Фрэнсис занималась вместе с вами? — спросил он, хотя и очень в этом сомневался: кто мог заставить ее читать с таким слабым зрением?

Виола обольстительно улыбнулась и пожала красивыми плечами, думая о том, как поражен будет граф, если узнает, что ее сестра терпеть его не может. Разумеется, она не собиралась выдавать ему этот секрет.

— Фрэнсис не заставишь делать то, что ей не нравится.

— Понимаю…

Тот же взгляд на часы, украдкой. Как, неужели успело пройти полчаса? Вот радость-то! Можно было поставить галочку еще против одного имени.

После неофициального обеда с Виолой, Клер и леди Рут-вен Хок с помощью Граньона подобрал себе подходящий костюм для визитов. Это заняло минут тридцать. Еще через полчаса — именно столько времени потребовалось Виоле, чтобы отыскать пропавшую перчатку, — все трое уселись в экипаж Хока и отправились в гости.

Фрэнсис, расположившаяся на холме, с которого открывался вид на замок в целом, видела их отъезд. Как только экипаж скрылся из виду, она поднялась, отряхнула юбку, хорошенько потянулась и улыбнулась довольной улыбкой. Ей хотелось послать вдогонку насмешливый воз душный поцелуй. Слава Богу, до их возвращения было достаточно времени.

Она могла бы вернуться в замок и к завтраку, но предпочла задержаться у крестьянина, разбитая кляча которого страдала от гнойной раны на ноге. Перейдя на местный диалект, Фрэнсис подробно объяснила ему, что ветеринар может прочистить рану, но если в стойле по колено навоза, она неминуемо воспалится снова. Пристыженный крестьянин кивал и бубнил себе под нос оправдания.

Спустившись с холма, Фрэнсис направилась к замку в надежде пробраться незамеченной в свое временное обиталище — спальню Виолы. Самое время было обновить маскарадный костюм. Она была уверена, что ни Виола, ни Клер не выдадут графу ее тайны.

— Фрэнсис!

Проклятие! Разумеется, это был отец, от бешенства на грани апоплексии. Фрэнсис, однако, чувствовала такое внутреннее умиротворение, что без страха повернулась лицом к приближающейся грозе.

— Что, папа?

— Никаких «что, папа»! Все твои «что, папа» кончились раз и навсегда! Я натерпелся от тебя столько, что хватило бы на десять отцов, и намерен положить этому конец!

— Тогда бей меня, если считаешь нужным, — ответила она, глядя на отца без малейших признаков страха, — но знай, что это ничего не изменит. Я не покину «Килбракен» — и точка! Поступай как знаешь.

— И тебе не было стыдно, когда прошлым вечером граф Ротрмор аплодировал твоему балагану?

— Мне нечего стыдиться! А аплодировал он потому, что воспитание не позволит ни одному знатному англичанину заткнуть уши и убежать. Сплошная фальшь, вот как это называется!

Александр Килбракен молчал так долго, что Фрэнсис наконец встревожилась и безмолвно взмолилась: «Пойми же меня, папа!»

— Что ж, дочь, будь по-твоему.

Затем круто повернулся и ушел, но на сердце Фрэнсис легла непонятная тяжесть. Что-то он все-таки зате-вал, и она понятия не имела, чего от него ожидать.

Глава 4

На всякого мудреца довольно простоты.

Пословица

— Боже милостивый! Не ваша ли это сестра?

Хок отодвинул занавеску экипажа, чтобы Виола могла бросить взгляд наружу. Выглянув, та на миг оцепенела, потом засмеялась высоким неестественным смехом:

— Это вовсе не Фрэнсис, а одна из местных крестьянок!

Сестры обменялись встревоженными взглядами, не ускользнувшими от внимания Хока. Он ни минуты не сомневался, что видит именно Фрэнсис, но все-таки выглянул в окошко еще раз. Она ехала верхом… не на дамском седле и не в амазонке, о нет. Сидя на коне по-мужски, она упиралась в стремена подошвами вымазанных в глине грубых сапог! Рукава мятого, пыльного платья из какой-то выцветшей шерсти были небрежно закручены выше локтя.

Хок откинулся на сиденье, собрав лоб в удивленные морщины.

— Вам понравилось у Кембеллов, милорд? — поспешно спросила Клер.

Ее голос звучал так нервно, что Хок с любопытством покосился в ее сторону. Что касается Виолы, то с ее губ не сходила ехидная усмешка.

— Очень понравилось, — беззастенчиво солгал он.

На самом же деле он буквально позеленел от скуки и раз сто, не меньше, повторил себе, что лучше скорая смерть на поле боя, чем эти невыносимые муки.

— Мы обе просто обожаем ездить с визитами к умным, обаятельным людям, — сказала Виола. — А Лондон… ах, Лондон! Сколько там бывает званых вечеров! Сколько балов! Это будет… э-э… может быть так чудесно!

И вдруг Хок понял со всей определенностью, во что превратится его жизнь, если любая из девушек, сидящих рядом с ним в экипаже, станет его женой. Это будет бесконечный круг скучнейших балов, обедов и раутов. Идиотское хихиканье, сплетни, постоянные приставания к нему со всякой ерундой, флирт с его друзьями… или же череда неподвижных фигур, изнывающих от скуки в студии Клер, и цитаты из Байрона по поводу и без повода. Так или иначе, то, что он сам считал жизнью, должно было кончиться навсегда. Так сказать, зачахнуть на корню.

Как страстно Хок желал, чтобы никто не продавал его, как раба на галеры! Он скучал по армейской жизни, по друзьям… Выходя в отставку, он надеялся обрести свободу, которая означала также свободу от жены, и не знал, что продлится эта новообретенная свобода от силы четырнадцать месяцев.

Но более всего Хок боялся потерять Амалию. Она не закрывала глаз, когда он входил в нее, они сияли, как звезды, при этом ее пальцы до боли сжимали его плечи, ноги обвивались вокруг его бедер, как ивовые ветви.

— Интересную ты рассказал мне историю про отцовскую клятву, — сказал незадолго до его отъезда лорд Сен-Левен, по обыкновению лениво растягивая слова. — Иметь жену, знаешь ли, не так уж плохо. Кстати, ты уже решил, как поступишь с Амалией после женитьбы? Должен признаться, я всегда находил ее на редкость привлекательной.

Он помедлил, многозначительно улыбаясь, и Хок услышал невольный скрип своих зубов.

— И не надейся, Сен-Левен! Амалия останется со мной. К тому времени он успел разобраться, что джентльмены,

Равно женатые и холостые, имеют хотя бы по одной любовнице, и собирался поступить таким же манером. Но как быть, если жена решит повсюду таскаться вместе с ним? И даже если этого не случится, станет ли она терпеть то, что муж время от времени отлучается к подружке? Ни эгоистка Виола, ни Клер, сторонница высоких чувств, не потерпели бы такого положения дел. Хок видел, что рассчитывать на понимание с их стороны ему не придется: в каждой благовоспитанной светской даме обязательно присутствовало нечто мстительное и злобное.

Клер между тем, в свою очередь, предалась мечтам, и Хок отвлекся от леденящего кровь будущего.

— Если я окажусь в Лондоне, я непременно повидаю все его достопримечательности, все памятные места!

— А сколько знакомств придется сделать! — вторила ей Виола. — Я жду не дождусь быть представленной тем леди, которые задают тон.

В этот момент Хок отдал бы половину состояния, чтобы на часок превратиться в волка и от души повыть на луну.

За вечерним чаем Фрэнсис все-таки появилась. В ней не было ни малейшего сходства с лихой всадницей, прогарцевавшей под окнами экипажа. Унылый пучок вновь красовался на ее макушке, и хотя платье было много приличнее, она все же внушала острую жалость. В общую беседу она не вставила ни слова. Зато Виола изливала на Хока неистощимый поток пикантных сплетен и в открытую флиртовала с ним. Он опасался, что Клер вновь заведет речь о каких-нибудь статуях, но она ограничилась тем, что бросала на него томные взгляды. Леди Рутвен, в пароксизме гостеприимства, столько раз доливала его чашку, что к концу чаепития Хок разбух от воды. Он уже подыскивал предлог, чтобы ускользнуть из-за стола, но тут Фрэнсис поднялась и направилась к двери.

— Леди Фрэнсис! — окликнул он, поднимаясь тоже. — Могу я просить уделить мне несколько минут?

Она замерла на полушаге. Робкая надежда на то, что обойдется без экзамена, оказалась тщетной. Впрочем, нужно было отдать должное чужаку: он пытался вести себя одинаково по отношению к каждой из сестер, независимо от их внешности.

— В оружейной, если не возражаете, — не поворачиваясь, ответила она через плечо.

— Это меня вполне устроит.

— Тогда там и увидимся, милорд, ровно через десять минут.

В коридоре Фрэнсис немедленно достала из кармана очки и нацепила их на нос. Прядь волос, выбившуюся из пучка, она оставила небрежно свисать вдоль щеки. Сердце колотилось в груди со страшной силой. Как же вести себя во время разговора? Она обещала отцу не быть грубой, по крайней мере явно. Лучше всего будет…

— Леди Фрэнсис!

Она вдруг заметила, что стоит у окна оружейной комнаты и что в дверях уже показался граф Ротрмор. Она ни на шаг не сдвинулась с места, только повернулась и кивнула.

— До сих пор у меня не было возможности побеседовать с вами.

— Не было.

Вот ведь неотесанная нескладеха, подумал Хок, но тотчас почувствовал себя виноватым. Разумеется, девчонка знала, какой отталкивающей кажется ее внешность на фоне красавиц сестер, и, должно быть, таила обиду на судьбу.

— Клер показывала мне свои работы, но я не нашел среди них вашего портрета. Скажите, она когда-нибудь рисовала вас?

Фрэнсис впервые прямо посмотрела на него, как следует прищурившись. Хок едва заметно отшатнулся, и она внутренне усмехнулась, ответив:

— Да.

— Мне бы хотелось увидеть ваш портрет. Этот болван старался быть любезным!

— Я не помню, куда засунула его.

— Жаль! А читать вы любите?

Расслышав неудовольствие в голосе собеседника, Фрэнсис предположила, что Клер успела достать его стихами Байрона. И совершенно напрасно! Ей следовало бы знать, что мозги знатных англичан заблокированы с самого рождения. Что может быть нелепее, чем расточать сокровища поэзии на такого вот олуха!

Фрэнсис вздернула подбородок, желая отчетливее видеть графа, но толстенные и к тому же мутные стекла превращали его в некий туманный образ. Ей было бы интересно увидеть столь совершенный образчик английского джентльмена, того самого, который считает печатное слово радостью для дураков.

— Да, я люблю читать, — заговорила она, придав голосу побольше заунывности. — В основном я читаю классиков на латинском и греческом языках, а в долгие зимние вечера обожаю читать вслух поэмы Чосера.

«Надеюсь, напыщенный индюк, от этой информации у тебя будет несварение желудка, как от непропеченного теста Дорис!»

— А как вы относитесь к балам и званым вечерам? Нравится ли вам ездить с визитами?

— Нет, — отрезала Фрэнсис, — не нравится. Я предпочитаю находиться в одиночестве.

— С вашими римлянами и греками? —Да.

— Но вам же нужно иногда выходить из дому!

— Если в одиночестве, то с удовольствием!

— Ах вот как!

Несколько минут прошло в полной тишине. Фрэнсис не сделала никакой попытки продолжить беседу. В конце концов, это он устроил допрос, так пусть сам и выкручивается. Она стояла, угрюмо глядя в пол. Хок, предварительно прокашлявшись, сказал: «Благодарю вас, леди Фрэнсис». Она молча вышла из оружейной комнаты.

Хок тоже пошел восвояси. Всю дорогу до своей комнаты он озабоченно хмурился, но порог перешагнул с широкой улыбкой на лице. Не обнаружив Граньона, он отправился на поиски и в конце концов нашел его в северной башне, в упорной скуке разглядывающим однообразный ландшафт.

— Вот ты где! Когда Тотл направлял меня сюда, он чуть было не свалился со ступенек. Опять пьян, подумать только… Знаешь что, Граньон? Я принял решение.

Камердинер внимательно взглянул в лицо хозяина. На нем застыло зловещее спокойствие.

— Кого бы я ни выбрал — Виолу или Клер, — жизнь моя изменится радикально, — продолжал Хок. — Жена будет целый день цепляться за мою руку, требовать внимания, цитировать стихи, рисовать, хихикать, флиртовать и прочая, и прочая…

— Это все так, милорд, — возразил Граньон, — но куда ж деваться? Клятва!

— …и поскольку женитьбы мне не избежать, я обвенчаюсь с леди Фрэнсис!

Граньон ахнул и уставился на Хока во все глаза.

— Мне пос-послышалось… леди Фрэнсис…

Они не могли заметить в одной из амбразур башни, немного ниже, внимательно прислушивающегося к их разговору Александра Килбракена. Тот поднимался в башню, чтобы пригласить Хока на беседу за стаканом бренди.

— Тебе не послышалось, добрый мой Граньон. Постараюсь убедить тебя (и себя заодно), что это наилучший выбор. Леди Фрэнсис некрасива, но это ее единственный недостаток. Представь себе, она терпеть не может об щество, не любит наносить визиты и не строит из себя пуп земли. Она с радостью оставит меня в покое, а слуги постепенно привыкнут к ужасным звукам, которые она издает, сидя за пианино.

— Все это так, милорд, но я все равно не понимаю, что к чему.

— Ну же, Граньон, пошевели мозгами! Я отвезу ее в Десбо-ро-Холл, подожду, пока она не забеременеет, а потом вернусь в Лондон. Таким образом, каждый будет доволен, особенно леди Фрэнсис. Разве не видно, что она останется старой девой, если я не женюсь на ней?

— Эк вы повернули! Вроде как ей же и оказываете услугу.

— Твой сарказм здесь совершенно неуместен. Взгляни на ситуацию беспристрастно, и ты поймешь, что мой выбор устроит всех.

Александр Килбракен едва успел прикрыть рот ладонью, чтобы не расхохотаться во весь голос. Если бы только бедный граф знал, до чего же он ошибается относительно Фрэнсис!

«Моя милая, ненаглядная, моя слишком умная дочка! На этот раз ты сама себя перехитрила. А что до тебя, английский голубок, ты и понятия не имеешь, как нелегко тебе будет вить свое гнездышко!»

— Все-таки мне жалко бедную леди Фрэнсис, — настаивал Граньон. — Мало того, что она некрасива, так тут еще вы…

— Уж не хочешь ли ты обвинить меня во всех смертных грехах, Граньон? Не забывай, что кашу заварил мой отец, а я только стараюсь расхлебать ее в меру своих сил. Ни для Виолы, ни для Клер из меня мужа не выйдет, даже если бы я лег костьми, выполняя все их прихоти. И потом, как бы я выкроил время для того, чтобы посещать Амалию? Да мне и за завтраком пришлось бы вести светскую беседу! А леди Фрэнсис будет совершенно счастлива в Йоркшире. Возможно, ей будет не хватать озера, но вереск так же буйно растет на тамошних пустошах. Она сможет вволю ездить верхом вдали от чужих глаз и даже читать слугам вслух Чосера в долгие зимние вечера. Словом, все то, что она делает здесь, она будет с таким же успехом делать и там.

Александр Килбракен на цыпочках удалился из башни и в задумчивости вернулся в свою комнату.

Он старался представить себе, чем обернется выбор, сделанный Хоком. Решение, которое тот только что принял, было предельно хладнокровным, но можно было не сомневаться, что рядом с Фрэнсис ему долго не продержаться. Она доведет его до белого каления, думал Александр Килбракен насмешливо. Такой острый язычок, как у нее, недолго удастся держать за зубами.

— Все как-нибудь устроится, — сказал граф Рутвен, обращаясь в глубину пустой спальни, — только не нужно вмешиваться. Единственное, что я сделаю, — это немедленно напишу маркизу.

Если бы решение было отдано на его усмотрение, Александр Килбракен просто выдал бы Фрэнсис за Хока. Слава Богу, дело само повернулось в соответствии с его желаниями. Представив себе, какое лицо будет у Фрэнсис, когда она узнает новость, Александр Килбракен улыбнулся во весь рот. Он не мог дождаться, когда это случится, и боялся только одного: как бы не пуститься при этом в пляс.

Вечером, незадолго до того, как был подан ужин, он столкнулся с Фрэнсис в гостиной. Она выглядела настоящей кикиморой — ну как тут было не улыбнуться?

— Добрый вечер, дорогая, — промурлыкал Александр Килбракен. — Как самочувствие?

— А в чем дело? — спросила Фрэнсис, сразу преисполнившись подозрений. — Что-то не так?

— Не так? Что может быть не так? Неужели отец не может узнать о самочувствии дочери?

— Ты ведешь себя очень странно… — сказала Фрэнсис, внимательно изучая лицо отца. — Что, граф Ротрмор уже сделал предложение? Кого же он выбрал, Виолу или Клер?

— Предложение пока не сделано, но я ожидаю разговора с графом с часу на час.

— Не слишком ли он торопится? Насколько я помню, он отвел на это важнейшее решение целых три дня!

— Смотри не переусердствуй, Фрэнсис.

С этими словами Александр Килбракен вышел, благодушно похлопав дочь по плечу. Такая перемена в его настроении оставила ее в полной растерянности. Она невольно сравнила себя с кораблем, только что летевшим на всех парусах и вдруг попавшим в полосу штиля. Не смотря на все попытки найти ответ, она так и не сообразила, что может быть у отца на уме. Заметив, что ее плечи вызывающе расправлены, она снова ссутулилась, направляясь к двери. Кошка в костюме мыши… нет, не кошка, а рысь! Рысь в костюме серой, скучной мыши идет на тайную битву за свободу. Подумав так, Фрэнсис не удержалась от смеха.

За столом она вела себя в полном соответствии с планом, и притом так виртуозно, что сама пришла в восторг от этого спектакля. То, что граф Ротрмор чувствовал к ней растущее отвращение, не вызывало в ней никаких сомнений. И дело было не только в ее внешности. Само небо, казалось, подсказывало ей наиболее невыразительные, односложные ответы. Зато в душе ее царило самоуверенное чувство полной безопасности.

Сквозь помутневшие стекла очков она не могла заметить взгляд Хока, почти неотрывно следивший за ней во время ужина. Он внимательно оценивал каждый ее жест, но вовсе не с точки зрения привлекательности. Фрэнсис не потрудилась есть более неряшливо или грубо, чем была приучена, и Хок записал очко в ее пользу. Второе очко она получила за то, что говорила мало и только по существу, в отличие от Клер и Виолы, которые, по мнению Хока, наперебой несли сплошную чушь. К тому же они то и дело требовали его внимания, в то время как Фрэнсис не отрывала глаз от тарелки. Безусловно, это тоже говорило за нее.

К концу ужина будущее с Фрэнсис в качестве жены стало казаться Хоку пребыванием в раю. Он даже сделал мысленную заметку насчет того, чтобы на время его визитов в Десборо-Холл из дома убирали пианино.

Однако после получасового выступления Фрэнсис он решил, что разумнее будет сразу по приезде изрубить его в щепки. Слуги в Десборо-Холле не заслуживали столь ужасной участи. Все это были люди проверенные и преданные, но они могут покинуть поместье, если пытка музицированием станет ежедневной. Тем не менее он шумно зааплодировал, когда Фрэнсис встала, едва не перевернув стул, и был удивлен тем, что его охотно поддержали граф Рутвен и его супруга.

Он заметил, что Клер и Виола переглядываются, явно сдерживая смех. Это возмутило Хока. Как им не

Стыдно обращаться с сестрой с таким неприкрытым пренебрежением? Разве она виновата в том, что не имеет и крупицы тех достоинств, которыми они наделены в избытке?

— Фрэнсис, дорогая, задержись на минутку.

На пороге своей спальни появилась необъятная Аделаида в просторной ночной рубашке. Фрэнсис замедлила энергичный шаг и кротко последовала за экономкой в комнату. На туалетном столике горела одна толстая свеча.

— Что, Аделаида? — спросила она, прекрасно зная, чего ожидать.

— Мое дорогое дитя, ты ведешь себя возмутительно. Я знаю, что ты поступаешь так нарочно, и потому не буду попусту тратить слова, скажу только, что твой отец не заслуживает такого отношения. Боюсь, ты не отдаешь себе отчета, как это несправедливо по отношению к нему.

— А мне кажется, что я как раз и поступаю так, чтобы ему было лучше, — ответила Фрэнсис, избегая взгляда Аделаиды. — Ты и сама знаешь, что он будет ужасно скучать, если я уеду.

— Каждая женщина рано или поздно выходит замуж. Это закон жизни, отрицать который бессмысленно и глупо. Я не верю, что ты согласишься остаться старой девой.

Фрэнсис украдкой бросила взгляд на лицо экономки. Ни в его выражении, ни в прозвучавшем голосе не было и следа горечи, а между тем Аделаида никогда не была замужем.

— Хм… я могла бы прожить свою жизнь интересно, сделать ее полной, полезной…

— Все это детский лепет, Фрэнсис, — отрезала экономка. — Отец предоставляет тебе столько свободы, что это застит тебе глаза, на самом же деле ты живешь не более полной жизнью, чем затворница. Что ты знаешь о мире, который лежит вне замка «Килбракен»? Если есть шанс повидать его, неразумно держаться за четыре стены, какими бы родными они ни были.

Фрэнсис почувствовала правоту ее слов, но по обыкновению запротестовала из чистого упрямства:

— Даже если все это так, разве не то же самое относится к Виоле и Клер? Даже в большей степени, потому что

Они жаждут выйти в мир, о котором ты говоришь.

— Ни у одной из них нет твоей силы, Фрэнсис.

— Ты хочешь сказать, что с графом Ротрмором не так-то просто ужиться? Что он сделает их несчастными?

Аделаида поняла, что даром тратит время. Нужно было или высказаться гораздо раньше, или не высказываться вообще. Она спросила себя, принесла бы ее проповедь плоды, если бы была прочитана неделю назад, и вздохнула.

— Закончим этот разговор, Фрэнсис. Иди спать. Доброй ночи!

— И зачем только ты так великодушна, Аделаида! Теперь я чувствую себя последней эгоисткой.

— Не стоит, дорогая. Все это уже не важно.

С этими словами Аделаида поцеловала воспитанницу в лоб, а затем проводила глазами до порога комнаты Виолы.

Утром Фрэнсис спустилась по лестнице, насвистывая, и прошла через зал своим обычным широким шагом. Сегодня истекали три дня, отпущенные гостем на выбор невесты. Это было так чудесно, что хотелось улыбаться всем и всему, даже ржавеющим доспехам, прислоненным к стене. Кого бы из сестер граф ни выбрал, она от души пожелает ей счастья. Единственным, что омрачало безоблачное настроение Фрэнсис, было воспоминание о ночном разговоре с Аделаидой.

— Фрэнсис!

— Что, папа? — по обыкновению спросила она.

Александр Килбракен поманил ее к себе, и она подошла, настороженно поглядывая из-под ресниц и слегка наклонив голову. Граф с ласковой улыбкой заключил ее в объятия и крепко прижал к груди.

— Давно я не чувствовал себя таким довольным, Фрэнсис. Я думаю, что вскоре смогу гордиться тобой.

— Конечно, сможешь, — сказала она смущенно. — Ты ведь знаешь, лапа, что я сделаю все, чтобы ты мог мною гордиться.

— Тогда поскорее иди в оружейную комнату.

— Так, значит, дело в одном из твоих ружей? Ты хочешь, чтобы я занялась ремонтом?

— Дело не в оружии, Фрэнсис. Иди же, и смотри не позорь меня.

Он отпустил ее и мягко подтолкнул в плечо. Теряясь в догадках, она приоткрыла дверь и проскользнула в оружейную комнату. Почему отец решил, что она способна его опозорить? Да если бы кто-то другой обесчестил его имя, она убила бы негодяя, не колеблясь ни секунды! Она бы его…

— Доброе утро, леди Фрэнсис.

Звук голоса застал ее врасплох, заставив вздрогнуть всем телом. Она до такой степени не ожидала встречи с графом Ротрмором, что даже не подумала надеть на лицо подходящую к случаю маску.

— Значит, это ваше ружье нуждается в ремонте? — спросила она, борясь с растерянностью. — Папа послал меня сюда и… скажите же, в чем дело!

Хок помедлил, не зная, как лучше начать. Нужно было покончить с разговором раньше, чем у него сдадут нервы. Его взгляд бессознательно прошелся сверху вниз по стоящей в двух шагах девушке. На ней было бесформенное платье устаревшего фасона, которое к тому же было ей слишком коротко, но он не смог не заметить (к своему немалому удивлению), что она неплохо сложена. Во всяком случае, она была стройной. В нем родилась надежда, что уж один-то раз он сможет без отвращения лечь с ней в постель.

Этот оценивающий взгляд не укрылся от Фрэнсис. Распутник! Как он смеет ощупывать ее взглядом! Она судорожно зашарила по карманам в поисках очков, нацепила их и прищурилась сквозь толстые стекла. Так и есть — шарит глазами по ее телу! Ее руки бессознательно сжались в кулаки.

— Что вам угодно, милорд? — спросила она, сузив глаза в две злые щелочки.

— Мой выбор пал на вас, леди Фрэнсис.

Смысл этих слов был предельно ясен, но вместо гневной отповеди Фрэнсис застыла с приоткрытым ртом. Может быть, он слеп, как крот? Или начисто лишен вкуса? Да нет же, она видела отвращение в его глазах! Он передергивался от каждого ее жеста, от каждого слова, которое она произносила!

— Тогда начните выбирать снова, — ровно сказала Фрэнсис, сама того не сознавая.

Ее голос был даже более ледяным, чем вода в озере Лох-Ломонд. Хок захлопал глазами. Может быть, он ослышался? Или она что-то не правильно поняла в его словах? Ну конечно! У бедняжки и в мыслях не было, что ее могут предпочесть красавицам сестрам!

— Леди Фрэнсис, — повторил Хок, приосанившись, — я выбираю вас в качестве… в качестве своей жены.

— Вы в своем уме? — спросила Фрэнсис, широко раскрыв глаза и глядя ему в лицо поверх съехавших очков.

Она совсем забыла, что должна щуриться, но Хок не заметил этого. Он ожидал, что его предложение будет принято если не с восторгом, то без колебаний, и был поражен реакцией Фрэнсис. Впрочем, что он знал о некрасивых девушках? Допустим, она сочла, что над ней смеются? Что ж, ее можно было понять: так ли уж часто в соперничестве между сестрами одерживает победу самая невзрачная из них? Нужно было показать более ясно, что он и впрямь намерен ее осчастливить.

— Разумеется, я в своем уме, — ответил он, снисходительно улыбаясь. — Так сказать, в здравом уме и твердой памяти. Я пришел к выводу, что мы с вами замечательно подойдем друг другу. Мы с вашим отцом уже обсудили условия брачного контракта, и я намерен завтра же выехать в Глазго. Венчание состоится в пятницу. Поскольку мой отец тяжело болен, мы выедем в Англию сразу же по окончании церемонии. Вот, леди Фрэнсис, примите это кольцо в знак нашего обручения.

Он взял безжизненно свисающую руку Фрэнсис и надел ей на палец изысканный перстень с изумрудом, передаваемый Чендозами из поколения в поколение.

Фрэнсис не ответила на все это ни жестом, ни словом. Хок решил, что она вне себя от потрясения (и ничуть не ошибся). Если бы она продолжала молчать и впредь, они и впрямь составили бы неплохую пару. Он собрался с духом и запечатлел поцелуй на ледяном лбу своей невесты.

Фрэнсис встрепенулась, поправив сползшие очки. Глаза ее за толстыми стеклами казались маленькими и тусклыми. Ничего, ночью все кошки серы, подумал Хок, особенно если, войдя в спальню, сразу погасить все свечи. Он очень сомневался, что в брачную ночь сумеет исполнить супружеские обязанности, если будет видеть лицо жены.

Ему и в голову не пришло, что он должен дождаться хоть какого-то выражения чувств со стороны своей избранницы.

— Я прощаюсь с вами до пятницы, леди Фрэнсис, — сказал он и вышел из оружейной комнаты.

Граф Рутвен обещал подожлать его в гостиной, и Хок сразу же направился туда. Ему показалось, что Фрэнсис что-то произнесла в момент, когда захлопывалась дверь, но у него не было ни малейшего желания выяснять, что это были за слова. Он даже не замедлил шага.

Некоторое время Фрэнсис стояла в оцепенении, отказываясь поверить в то, что все случилось наяву. Но перстень на руке не исчезал, изумруд мягко поблескивал в затейливой оправе. Она поднесла руку к лицу. Вгляделась.

— Нет! Это какая-то ошибка!

Да-да, произошла ошибка, и ее нужно поскорее исправить. Она так старалась… и она преуспела в своем маскараде, разве не так? А как же Виола? А Клер? Должно быть, этот человек — сумасшедший!

Фрэнсис распахнула дверь, бросилась вон из оружейной комнаты и едва не столкнулась с Софией, которая шла со стороны гостиной. На лице мачехи было очень странное выражение.

— Где папа? — спросила Фрэнсис. — И где этот… этот человек?

— Сейчас им не следует мешать. Пойдем со мной, Фрэнсис. Помнишь, я пригрозила, что отец высечет тебя за своенравие? Так вот, ты сама себя высекла, без его помощи. Пойдем.

— Но мне нужно поговорить с папой! — крикнула Фрэнсис тонким, истерически пронзительным голосом. — Произошла ошибка, София! Ошибка, понимаешь?

— Я вполне согласна с тобой, но в этом деле все решает граф Рутвен. А тебе остается только смириться с его решением.

Фрэнсис попробовала обойти Софию, но та ловко поймала ее за руку.

— Отпусти меня, пожалуйста! Это невозможно, София! Я… я не позволю, чтобы это случилось!

— Послушай-ка, Фрэнсис Регина Килбракен, — прошипела София, стискивая запястье падчерицы до боли. — Ты думала, что умнее всех, когда изображала из себя огородное пугало, кикимору болотную, мышь из подпо лья? Я не знаю, что заставило графа выбрать тебя, а не Виолу или Клер, но на сей раз ты подчинишься воле отца!

— Но это нелепо… — тупо сказала Фрэнсис, вяло вырываясь. — Наверное, я сплю и вижу кошмар… мне нужно поговорить с папой! Я никогда не соглашусь, София!

— Нет, ты согласишься! — приблизив лицо к самому ее лицу, раздельно проговорила мачеха. — Оглянись вокруг, бестолковое создание! Посмотри на «великолепие» замка «Кил-бракен»! Замок буквально рассыпается, и в наследство твоему брату останутся одни руины, титул и несколько поросших вереском холмов. А теперь вспомни, что обещал маркиз Чен-доз: десять тысяч фунтов по брачному контракту. Неужели эта цифра не заставляет кружиться твою глупую голову? Графу Ротрмору нельзя отказывать ни в коем случае!

— Но есть еще Виола… Клер…

Фрэнсис казалось, что над ней смыкаются какие-то свинцовые, безжизненные воды. Она едва могла дышать, погружаясь все глубже и глубже, теряя надежду на спасение. Глаза мачехи, необычно властные и безжалостные, не отпускали ее взгляда.

— Не скрою, я хотела, чтобы граф выбрал Виолу. Она очаровательна и вполне заслуживает богатства. Балы, лесть, мужское внимание — все это ее стихия. То же самое, хоть и в меньшей степени, относится и к Клер. Очень жаль, что ни для одной из них этому не суждено сбыться… пока. Обвенчавшись с графом, ты сделаешь все, чтобы устроить судьбу сестер. — София как следует встряхнула Фрэнсис. — Ты меня слышала? Отвечай!

Та продолжала смотреть на нее, шевеля губами, но не произнося ни звука.

— Я повторяю, Фрэнсис: как только ты станешь графиней Ротрмор, ты сделаешь для сестер все, что потребуется! Даже не думай обмануть моих ожиданий. И вот еще что: твой отец просил передать, что никогда больше не заговорит с тобой, если ты устроишь сцену в присутствии графа. Надеюсь, ты все поняла?

Фрэнсис не помнила, как вышла из замка. Шел дождь — холодный проливной дождь, но она заметила это не сразу.

Очки скоро сползли по влажной коже носа, и она машинально сунула их в карман. Бесформенный чепчик отправился в грязную лужу и вскоре, намокнув, исчез в ее глубинах. Фрэнсис сильно продрогла и побежала к конюшне. Там, высоко на сеновале, она упала ничком и зарылась лицом в прелое прошлогоднее сено. Сено слежалось и пахло плесенью — должно быть, где-то протекала кровля.

«Как же это случилось?»

Она не могла думать ни о чем другом. Происходила полная бессмыслица, которую невозможно было объяснить.

«Как же это случилось?»

Фрэнсис уселась, охватив колени руками и сжавшись в комок. Она хотела найти ответ и заставляла себя сосредоточиться. Почему богатый и красивый холостяк выбрал себе в жены невзрачное, неинтересное существо, когда его внимание наперебой старались привлечь прелестные молодые леди? Даже если отец выдал графу тайну ее маскарада, почему тот предпочел женщину, которой он не нужен? Может быть, он сам разгадал ее хитрость? Но в тот неприятный момент, когда его глаза шарили по ее телу, она ясно видела в них отвращение! Он, без сомнения, был одурачен — и все же выбрал ее.

Как ни крути, бессмыслица оставалась бессмыслицей. Как мог граф даже приблизиться к ней после того, как она играла и пела?

Фрэнсис довела себя до головной боли, но все было тщетно до тех пор, пока в памяти не всплыло случайное замечание Виолы.

«Оказывается, граф пользуется большим успехом у лондонских дам. Он рассказывал мне и Клер, как много времени проводит в городе. Его можно понять — в Лондоне столько развлечений! Могу поспорить, что он содержит любовницу. Ума не приложу, как мне к этому отнестись. Наверное, я потребую, чтобы он ее бросил, и тогда мы будем совершенно счастливы».

Фрэнсис мрачно кивнула. За таким красавцем, как граф Ротрмор, женщины должны беззастенчиво увиваться. Разумеется, у него есть любовница.

«А раз так, то очаровательная, бойкая и требовательная жена будет для него только обузой».

— О Господи! — прошептала Фрэнсис, отказываясь верить. — Неужели это правда? Это отвратительно, это слишком подло!

Лошадь в одном из стойл издала негромкое ржание, заставив ее вздрогнуть.

Как ни ужасна была догадка, в ней были и логика, и смысл. Выходило, что граф Ротрмор выбрал именно ее, Фрэнсис, потому что в ней не было ни бойкости, ни очарования. Это означало, что она не станет требовать внимания, не станет лезть в его устоявшуюся жизнь. В этом случае он сможет продолжать беззаботно наслаждаться свободой и дальше.

Она должна получить подтверждение этой догадке, должна знать наверняка! Фрэнсис встала и стряхнула с юбки гнилое сено. Выйдя из конюшни, она обнаружила, что дождь прекратился. У ворот замка стоял экипаж графа, в который как раз поднимался Граньон. Раздался свист кнута, и лошади рванули с места. Выйдя из ступора, Фрэнсис бросилась вслед стремительно уносящемуся экипажу, крича и размахивая руками.

Бесполезно! Фонтаны грязной воды летели из-под колес, застоявшиеся лошади всхрапывали, и ни граф, ни его камердинер не обернулись на крик. Она остановилась, глядя на извилистую дорогу, за поворотом которой исчез экипаж.

Сколько времени она провела на сеновале? Достаточно, чтобы этот ублюдок успел ускользнуть!

Она воинственно расправила плечи и зашагала к дверям замка.

Глава 5

Брак не всегда приносит счастье, зато он исключает воздержание.

Сэмюэл Джонсон

Тяжелый перстень ударился о середину стола и покатился, вращаясь, к самому его краю.

— Надень перстень сейчас же, Фрэнсис!

Она не шевельнулась.

— Я никогда не надену его, папа.

Александр Килбракеч открыл рот для гневной тирады, но тут в оружейную комнату ворвались Виола и Клер. За ними вошла София, на лице которой читались самые противоречивые эмоции.

— Я не верю в это, не верю! — крикнула Виола, топая ногой.

«Глупая, глупая Виола, моя маленькая сестренка, если бы ты только знала, какой несчастной судьбы ты избегла. Единственное, что мог принести тебе граф, — это горе».

— Ты обвела нас вокруг пальца, Фрэнсис, — выступила вперед Клер. — Скажи, что ты наобещала графу? София только что рассказала, что он сделал тебе предложение! Как это могло случиться? Ты выглядела уродиной, ты…

— Молчать! — взревел Александр Килбракен, перекрывая женские крики.

Виола и Клер умолкли, с ненавистью глядя на сестру

— Я по-прежнему не желаю выходить замуж за графа, — спокойно ответила Фрэнсис. — Думаю, и граф не имеет ни малейшего желания на мне жениться.

— Тогда почему он сделал тебе предложение? — спросила Клер. — Все шло так, как ты и хотела, и он едва мог заставить себя повернуться в твою сторону…

— Я объясню вам почему, — начала Фрэнсис, не сводя внимательного взгляда с отца. — Граф потому только и выбрал меня, что я выглядела почти не женщиной. Больше всего на свете он хочет, чтобы все в его жизни оставалось no-прежнему, а это возможно только с жалким ничтожеством, каким я предстала перед ним. Думаю, он собирается засунуть меня в какую-нибудь дыру, в одно из самых дальних своих поместий, чтобы самому жить так, словно никакой жены у него вообще нет.

Как ни владел собой Александр Килбракен, на его лице отразилось удивление, а пальцы так и впились в край стола. Как она могла так быстро докопаться до истины?

— Я вижу, что правильно разобралась, что к чему. Скажи мне, папа, я права?

Тот счел за лучшее промолчать.

— Я ничего не понимаю! — захныкала Виола.

— Тогда позволь мне объяснить подробнее, — холодно сказала Фрэнсис. — В тебе, Виола, как и в тебе, Клер, есть все то, что граф ценит в женщинах. Вы обе красивы, обаятельны, веселы. Вся беда в том, что жена графу ни к чему. Брак для него означает перемены, а как раз перемен-то он и не хочет. Он хочет жить, как жил. Теперь тебе понятно?

— В таком случае он мерзавец, дрянь! — вспыхнула Виола.

— Если не сказать больше, — подтвердила Фрэнсис.

— Да, но… я все равно хочу выйти за него. Я заставлю его измениться, сделаю счастливым, довольным жизнью…

— Прекрати этот детский лепет, Виола! Он съест тебя на завтрак, а кости выплюнет. Это законченный эгоист, бесчувственный и никчемный. Впрочем, одно хорошее качество у него все же есть. — Фрэнсис метнула в сторону отца яростный взгляд. — У него есть деньги, которыми мы можем воспользоваться.

— Но, Фрэнсис, — начал Александр Килбракен, — нельзя же считать графа Ротрмора исчадием ада только потому, что он находит удовольствие…

Он замялся, и Фрэнсис не замедлила перехватить инициативу:

— В чем он находит удовольствие, папа? Ну же, скажи это вслух! Я имею право это слышать, потому что именно меня ты приносишь в жертву.

— В жертву? — воскликнула Виола возмущенным фальцетом. — Как тебе не стыдно, сестра! Ты станешь графиней — богатой, известной, разодетой по последней моде. Что с того, что твой муж позволит себе кое-какие шалости? Если бы ты больше интересовалась жизнью высшего света, то знала бы, что такое брак по расчету. Именно по расчету вступает в брак каждая леди! Ты так бестолкова, что я не стала бы плакать, если бы тебя повесили или застрелили на моих глазах!

— Прекрати истерику, Виола! — вмешалась София. — Человек предполагает, а Бог располагает, так что смирись. Будем считать, что отношения выяснены и что каждая из вас сполна высказалась. Время заняться делом, Фрэнсис: у нас всего три дня на подготовку приданого. В день венчания граф будет здесь уже утром, и к тому времени все должно быть сделано.

— А ведь Фрэнсис права: ее приносят в жертву, — вдруг сказала Клер.

— Да что же это такое! — не выдержала София. — У меня голова раскалывается от вашего нытья! Поймите же наконец, что нам выпал редчайший шанс!

— Папа… — умоляюще прошептала Фрэнсис.

— В один прекрасный день ты поблагодаришь меня, доченька, — сказал Александр Килбракен.

— Скорее солнце взойдет на западе.

Но она проговорила это безразличным, усталым голосом и повернулась к отцу спиной.

Уединившись наконец в своей комнате, Фрэнсис с отвращением принюхалась. В комнате стоял мужской запах, и она яростно рванула простыни с кровати. Когда через пару минут в спальню вошла Аделаида, она все еще стояла нал грудой скомканного постельного белья.

— Дорогая моя, — улыбнулась экономка, — ты вывела из себя буквально всех и каждого.

— Знаю.

— Что ни делается, все к лучшему, Фрэнсис. — продолжала Аделаида.

— Тут я с тобой согласна. Если я стану женой грифа, то этим спасу от несчастливой участи Виолу и Клер.

«Но как же это нелегко — быть великодушной». —. добавила она уже мысленно.

— Замужество — неизбежность в жизни почти всех женщин, а граф, на мой взгляд, наиболее интересен в этом смысле. Все дело в том, что он поставлен в затруднительное положение. Если он выбрал тебя по тем соображениям, которые ты назвала, то его будет ожидать неприятный сюрприз.

— Это не приходило мне в голову, Аделаида… Как ты думаешь, что я должна теперь делать?

Экономка поощрительно похлопала ее по руке:

— Для начала подними с пола простыни, а на досуге поразмысли над теми возможностями, которые предоставляет тебе жизнь.

Возможностей оказалось не так уж много. Поначалу ей показалась соблазнительной идея предстать перед графом красивой, обаятельной и бойкой и потребовать сию же минуту отвезти ее в Лондон, но чем больше она думала об этом, тем больше укреплялась в мысли, что обману тый граф задаст ей хорошую трепку. Уж она-то достаточно сталкивалась с мужчинами, чтобы усвоить, как они несдержанны в гневе.

Наступил последний вечер перед венчанием, а она все еще не знала, как вести себя. За окном была непроглядная темень, когда в спальню Фрэнсис заглянула София:

— Можно войти?

— Конечно, входи, — ответила Фрэнсис, отвернувшись от окна.

На мачехе был элегантный шелковый халат, длинные густые волосы свободно рассыпались по плечам. Она выглядела совсем молодой.

— Что-то случилось, и мне нужно бежать на помощь? — с вялой насмешкой спросила Фрэнсис. — У Ангуса опять колики? Или преподобный Маклеод явился с поздним визитом?

София не только не ответила, но даже полуотвернулась, стараясь не встречаться с падчерицей взглядом.

— Что-то с папой? Он нездоров, да, София? Ответь же скорее!

— С ним все в порядке. Сядь со мной рядом. Мне нужно поговорить с тобой на очень важную тему.

Фрэнсис взобралась на кровать и села в углу, подальше от мачехи, обхватив колени руками.

— Ты должна знать, каковы обязанности жены.

— Перестань, София! — поморщилась Фрэнсис. — Неужели ты думаешь, что я их не знаю? Не волнуйся! Как только графу заблагорассудится откушать, стол будет накрыт незамедлительно.

— Речь идет совсем не об этом, а об интимных обязанностях жены.

— Ах вот как!

Фрэнсис до боли прикусила губу. Проклятие, она совсем забыла про еще одну отвратительную сторону брака! По правде сказать, ей и в голову не приходило, что граф — этот чужак — может ночью прийти в ее спальню и…

— Надеюсь, ты знаешь, что происходит между мужем и женой в постели? — спросила София не без неловкости. — Что ты молчишь? Знаешь или нет?

Смущение Фрэнсис перешло в настоящий стыд. Ей казалось совершенно естественным, что этим занимаются животные, но люди… у людей это должно было быть отвратительно Она низко опустила голову и кивнула.

— Я и твой отец уверены, что граф хорошо воспитан и отнесется с пониманием к тому, что ты чувствуешь.

(На самом деле, когда разговор коснулся этого вопроса, Александр Килбракен подмигнул жене и раскатисто захохотал: «Хок — парень не промах! Он научит девчонку кое-каким фокусам!») Разумеется, это замечание привело бы в ужас любую невинную девушку, и София постаралась представить вещи в подобающем свете.

— К тому, что я чувствую? Как это понимать?

— Я уверена, что он будет относиться к тебе с должным уважением и не станет делать ничего непристойного Когда он увидит тебя в твоем истинном облике, он будет доволен он будет внимателен к тебе и… и станет сдерживать свои свои… — и на этом София умолкла окончательно.

— Понятно, — едва слышно произнесла Фрэнсис Вопреки заверениям Александра Килбракена София

Чувствовала тревогу за падчерицу. Неожиданно заговорившая совесть заставила ее ласково погладить Фрэнсис по руке.

— Но ты должна быть готова к тому, что граф захочет наследника. Каждая жена должна выполнить эту святую обязанность по отношению к мужу.

— Захочет наследника… — механически повторила Фрэнсис.

Окончательно разнервированная, София лихорадочно подыскивала ободряющие слова, когда Фрэнсис вдруг подняла голову и прямо посмотрела ей в глаза.

— Спасибо, что объяснила мне это. Поверь, я все поняла, все абсолютно. Ужасно глупо, что я сразу не подумала… впрочем, не важно.

Когда София ушла, Фрэнсис забилась под одеяло, сжавшись в комок. Образ обнаженного графа, стоящего над водой на вершине невысокой скалы, снова всплыл в ее памяти. Она прекрасно знала, что плоть внизу его живота могла увеличиться. Мысль о том, что «эта штука» будет вставлена между ее ног, вызвала у Фрэнсис при ступ неуправляемой дрожи. Как это все гадко, нелепо и непристойно! Настоящая мерзость! Но после венчания граф будет иметь полное право на ее тело. Если она станет сопротивляться, он ее скорее всего изобьет, и жаловаться на это будет некому. Все права, все абсолютно, будут у него, а на ее долю не останется ни единого.

Фрэнсис трясло как в лихорадке, и она не сознавала, что беззвучно плачет. Заметив, что подушка уже промокла от слез, она разозлилась на себя и села в постели, отерев щеки тыльной стороной ладони. Ей вспомнился взгляд графа, скользивший по ее телу в тот час, когда ей было сделано предложение… нет, перед тем как ее поставили в известность о том, что она вскоре станет графиней Ротрмор. В эту самую минуту Фрэнсис приняла решение насчет своего будущего.

Она ничего не станет менять в своей новообретенной внешности — ни единой черточки — и останется невзрачной и бессловесной до тех пор, пока граф не сбежит в Лондон (что он, конечно же, сделает сразу, как только это позволят правила хорошего тона). Она не даст ему и пальцем прикоснуться к ней. Впрочем, пальцем пусть прикасается сколько угодно, лишь бы держал подальше от нее другую часть своего тела!

Если все пойдет по этому плану, жизнь в браке будет не такой уж тягостной. У нее появится свой дом, где можно будет вести себя как заблагорассудится, а супруг, если хочет, может перебрать по очереди всех леди в Лондоне.

Хок лежал на спине, он был удовлетворен, и его клонило ко сну. Рядом с ним, согнув в колене ножку, лежала Джорджина Морган, молодая вдова, у которой Хок охотно проводил время в Глазго. Это воплощение цветущей женственности было вдовой, несколько старше Хока годами. Она не уступала ему в темпераменте.

— Ты превосходный любовник, — ворковала Джорджина.

— Позволь заметить, что в этом ты восхитительна. — Хок коснулся губами душистых волос любовницы и вздохнул. — Мне придется выехать еще до рассвета. Меня ждут в замке «Килбракен», что на озере Лох-Ломонд.

— В замке графа Рутвена? А что у тебя за дело к нему?

Хок мог бы сказать, что это ее совершенно не касается, но не был настроен на лояльность по отношению к будущему тестю. К тому же новости все равно должны были просочиться рано или поздно.

— Завтра я венчаюсь с одной из его дочерей, — отметил он холодно.

— Жаль, — заметила Джорджина,

Новость поймала ее врасплох: она была уверена, что Хок проведет еще несколько дней в Глазго, а значит, и с ней.

— Вот именно, жаль, — согласился Хок, чувствуя, как колено Джорджины поглаживает ему низ живота. — Ты хочешь, чтобы на долю новобрачной вообще ничего не осталось?

— Зачем мне оставлять что-то на ее долю? Я не настолько устала.

— Посмотрим, надолго ли еще меня хватит. — ответил Хок, самоуверенно усмехнувшись. Он провел лалонью вниз по животу Джорджины и раздвинул ей ноги.

— Фрэнсис, мое терпение истощилось!

Александр Килбракен протянул руку, намереваясь стащить очки с носа дочери. Фрэнсис увернулась.

— Это несправедливо, папа! Я согласилась выйти замуж за твоего ненаглядного Хока, так должно же хоть что-то быть по-моему.

— Ты похожа на старую ведьму.

— Вовсе нет, милорд, — возразила Аделаида, неслышно входя в спальню Фрэнсис. — Она похожа на девушку, которая боится предстать перед будущим мужем в своем подлинном облике.

Фрэнсис испепелила экономку взглядом, проклиная ее проницательность.

— Пусть все идет, как идет, папа. Граф сделал предложение уродине, так пусть на ней и женится. Я не стану его разочаровывать.

— Что ж, дочь, — сказал Александр Килбракен после долгого молчания, — тогда и я буду молчать на этот счет.

— Ты обещаешь ничего не говорить графу?

— Обещаю.

Фрэнсис проводила отца взглядом и повернулась к Аделаиде:

— Пора?

— Боюсь, что так, дорогая. В последний раз советую тебе не отталкивать того, что твое по праву.

— Лучше дай мне побыть несколько минут одной, — уныло ответила Фрэнсис.

Она дождалась, пока экономка выйдет, и подошла к окну. День был хмурый, лишенный красок, моросил назойливый дождь.

«Если бы я была натурой романтической, то с сегодняшнего дня начала бы вести дневник. Для начала я написала бы в нем, что буквально схожу с ума от счастья».

Фрэнсис собралась посмеяться над подобной глупостью, но вместо хихиканья из горла вырвалось рыдание.

Тем временем преподобный Маклеод, ожидая появления невесты, затевал с Александром Килбракеном спор о том, насколько пресвитерианская церковь лучше английской. Спор на эту тему продолжался не один год. Это оживляло долгие зимние вечера, когда в камине уютно потрескивают поленья, а на столе стоит бутылка хорошего бренди. Преподобный Маклеод близко к сердцу принимал все, что происходило в семье Килбракен. Оглядев жениха, он решил, что, хотя тот и англичанин, в нем чувствуется порода и хорошее воспитание. Однако пастор был не на шутку озадачен, когда при появлении невесты лицо графа омрачилось. Возникло впечатление, что тот присутствует не на свадьбе, а на отпевании. Но это был не самый большой сюрприз, который ожидал достойного Маклеода. Когда Фрэнсис приблизилась, у него чуть не отвисла челюсть. Вместо живой, смешливой красавицы к нему подошла страхолюдина с унылым лицом.

Разумеется, пастор знал, что это брак по расчету, но не мог и представить себе, что все так обернется. Он покосился на Александра Килбракена. Тот улыбался и, казалось, был весьма доволен.

Все необходимое было сказано, спрошено и отвечено, и преподобный Маклеод благословил молодых.

За праздничным столом царило похоронное настроение. Когда трапеза кончилась (к великому облегчению большей части гостей) и Фрэнсис в дорожной одежде вышла из дверей замка, пастор поспешил к ней для разговора наедине. Лицо новобрачной было бледным и угрюмым. Эти ужасные очки… разве у нее ухудшилось зрение? Маклеод замешкался, вдруг растеряв все приготовленные слона.

— Счастливого пути! — наконец сказал он, целуя в лоб ту, кого еще ребенком качал на коленях. — Я буду молиться за тебя и твоего супруга.

— Я заранее благодарна вам за это, милорд, — ответила Фрэнсис, щурясь сквозь очки. — Жаль только, что вы не можете попросить Господа поразить меня молнией

— Ты венчалась против своей воли?

— Нет, — коротко ответила Фрэнсис.

Она видела, как встревожен преподобный Маклеод, но подавила порыв высказать правду. Отец стоял слишком близко, уже начиная хмуриться, а рядом с ним нетерпеливо постукивал перчатками по ладони ее молодой муж.

— До свидания, милорд, — только и сказала она. поднимаясь на цыпочки, чтобы поцеловать пастора в щеку

Глаза ее наполнились слезами. Пожалуй, никогда еще она не была так благодарна сидящим на переносице очкам Виола, Клер, София и Аделаида по очереди обняли ее Наконец Фрэнсис оказалась в объятиях отца.

— Верь мне, дочь, — прошептал он ей на ухо. — а главное, верь в себя. Ты очень сильная, Фрэнсис.

— Да, папа.

Она обвела долгим взглядом замок и окрестности, спрашивая себя, увидит ли она все это еще когда-нибудь. Повернувшись к экипажу, на окнах которого были плотные занавески, она остановилась на полушаге, внезапно испуганная. За ее спиной раздались пожелания счастливого пути, и она вновь повернулась к провожающим. Все это были люди, рядом с которыми она прожила девятнадцать счастливых лет. Повариха Дорис, свадебный пирог которой на этот раз удался на славу, вытирала краем фартука мокрые щеки.

— Фрэнсис! — раздался резкий окрик графа, уже поднявшегося в экипаж. — Мы должны выехать как можно скорее!

Глава 6

В юности можно пить бордо,

В зрелом возрасте — портвейн,

Но настоящий мужчина не признает

Ничего, кроме бренди.

Сэмюэл Джонсон

Хок поднес к губам серебряную фляжку и сделал несколько хороших глотков бренди. Благословенное тепло наполнило желудок, и он замер, наслаждаясь этим ощущением. Повернувшись в седле, он окинул взглядом экипаж, который приближался, ныряя из колдобины в колдобину.

В экипаже за плотно задвинутыми занавесками ехала его жена. Жена.

Хок на мгновение зажмурился, стараясь осознать то, что он совершил. Он не чувствовал себя женатым ни на маковое зерно. Когда преподобный Маклеод совершал обряд над ним и Фрэнсис Килбракен, Хок пребывал в какой-то туманной дали, едва слыша то, что говорил пастор. Правда, в нужных местах он отвечал «да», но чисто механически, как будто находился под гипнозом.

Дождь ненадолго прекратился, но теперь накрапывал снова. Небо приобрело какой-то заплесневелый вид. Все вокруг пропиталось сыростью, даже молодая листва выглядела вялой, неживой и словно готовилась безвременно облететь. Дорога представляла собой две извилистые колеи, щедро уснащенные рытвинами и ухабами, и была сплошь забросана камнями, то и дело подворачивающимися под колеса экипажа. Однообразие пейзажа тускло скрашивали редкие фермы, из труб. которых тянулись ленты серого дыма. Навстречу не попалось ни единой повозки, ни единого прохожего. Ничего удивительного: в такую погоду только дураки высовывают нос за дверь. Хок подумал с полнейшим равнодушием, что он один из таких дураков. И все же лучше было промокнуть и заплесневеть, чем делить экипаж с Фрэнсис Хоксбери, графиней Ротрмор.

Вспомнив об отце, он, как обычно, вознес торопливую молитву, чтобы старый тиран все еще был жив. А вдруг при одном только взгляде на невестку сердце маркиза не выдержит? Хок дал себе слово, что заставит жену снять свой безобразный чепчик, прежде чем отправиться к свекру с визитом вежливости. И очки тоже — не важно, если она не сумеет как следует рассмотреть маркиза, главное, чтобы жизнь отца, которая, должно быть, и без того едва теплится, не оборвалась при виде ее глаз-бусинок!

И почему он не женился на Клер, а еще лучше — на Виоле? Младшая Килбракен достаточно молода, чтобы ее еще можно было лепить как глину.

«Когда я решил связать свою жизнь с Фрэнсис, я был в припадке безумия!» — повторял он себе.

Как Хок ни старался, он ничего, кроме неприязни, к молодой жене не чувствовал. Только воспоминания о предшествующей ночи, проведенной в любовных играх, приносили ему некоторое утешение. Хок не испытывал ни малейшего чувства вины по этому поводу. Он едва не пришел в хорошее настроение, но вдруг вспомнил, что впереди брачная ночь. Руки сами собой натянули поводья, и Эбонит сделал скачок в сторону, прямо в глубокую грязную лужу. Хока окатило до колен, и это окончательно вывело его из себя.

Сзади раздался крик Граньона. Хок придержал жеребца и развернул его в сторону экипажа.

— Что случилось?

— Скоро стемнеет, — сообщил промерзший до костей камердинер и выбил зубами дробь. — Я заглянул в карту, милорд. Мы под-д-дъезжаем к городишке под названием Эрд-д-дри. Могу поспорить, там есть приличный постоялый д-д-двор.

Хок вспомнил, что по дороге в «Килбракен» они и правда проезжали городок Эрдри. Это было чистенькое местечко, но в своем угнетенном настроении он представил Эрдри унылой и грязной дырой. Он хотел продолжать путь, несмотря ни на что, и остановиться на отдых не раньше, чем окажется в Англии (или на краю света, потому что туда пришлось бы ехать всю жизнь). Стремительно наступившие сумерки и усилившаяся непогода делали невозможным долее откладывать остановку на ночлег.

— К тому же мне нужно д-д-до ветру, — прошептал Граньон, свешиваясь с козел. — Наверняка и ваша молод-д-дая жена мечтает о том же.

Хок почувствовал себя виноватым. Сам он час назад отстал, чтобы присесть за одним из насквозь промокших кустов, но совершенно забыл о своих спутниках.

— Что ж, будем надеяться, что в Эрдри нас ожидает уютное гнездышко, — сказал он с едкой иронией.

Фрэнсис, которая прекрасно это расслышала, откинулась на удобные подушки, сжав губы в тонкую злую линию. Вот мерзавец! Она сильно продрогла, проголодалась, и ей хотелось, позабыв о проклятом хорошем тоне, высунуться в окошко и крикнуть мужу (мужу, подумать только!): «Если мы сейчас же не тронемся с места, я схожу „до ветру“ прямо в экипаже!»

Наконец шаткое движение возобновилось.

Эрдри. Месяц назад Фрэнсис приезжала в этот городок вместе с отцом, чтобы закупить корм. Там и правда был отличный постоялый двор под названием «Дьяволова берлога». Название как нельзя лучше подходило к теперешней ситуации.

Она пожелала было, чтобы в кровати Хока водились «мурашки», но сообразила, что впоследствии могла легко заполучить их сама. Догадка окатила ее новой волной страха. Что, если уже сегодня ночью!..

Фрэнсис постаралась взять себя в руки и вызывающе выпятила подбородок. Не бывать этому! Она не позволит — и все тут. Хорошо бы ему свалиться с простудой после целого дня в седле под дождем… впрочем, тогда он будет прикован к постели в своем поместье и тем дольше не уберется в Лондон. Нет уж, пусть остается таким же тошнотворно здоровым и крепким.

Она злилась так долго и упорно, что почти не вспоминала о «Килбракене» и не страдала от разлуки.

Хок между тем разглядывал постоялый двор, к которому они приближались. Сквозь завесу упорного дождя строение выглядело не приветливее каких-нибудь древних руин. Над низким крыльцом виднелась выцветшая вывеска: «Дьяволова берлога». Он спешился и позвал конюха. На голос вышел толстяк, поразительно похожий на громадную винную бочку.

— Ну? Чево надо? — пробасил он.

— Комнаты, ужин и теплое стойло для лошадей! — рявкнул Хок тоном, который в прежние дни заставлял целый строй верховых мгновенно подравниваться и замирать.

— Англичанишка! — буркнул старый Хармон Рэпл. — Пригляди за лошадками джентльмена, Инард.

Долговязый подросток побежал выполнять поручение, прикрываясь от дождя какой-то тряпкой. Граньон открыл дверцу экипажа и ободряюще улыбнулся в темноту, почтительно сказав: «Миледи!» Фрэнсис, которая к тому времени совершенно окоченела, подала ему руку и весьма неграциозно сошла на грязную землю.

— Нам придется здесь переночевать, — сказал Хок, обращаясь к закутанной в дорожный плащ фигуре.

— Превосходно, — раздалось из-под капюшона (Фрэнсис забыла надеть очки и не решилась обнажить голову).

— Я прикажу приготовить для вас комнату.

— Вы очень добры, — прозвучал холодный ответ. Хоку показалось, что слышит сарказм в голосе жены, но затем он решил, что ошибся. Шагнув через порог и слегка наклонив голову, чтобы не стукнуться о низкие, совершенно черные дубовые перекрытия, он думал о том, что устал, а жена, должно быть, буквально падает с ног. К тому же Фрэнсис была застенчива и неуклюжа. При таких условиях трудно было ждать от нее любезности. И он решил за ужином держаться как можно приветливее.

В «Дьяволовой берлоге» был только один общий зал, но непогода помешала собраться завсегдатаям, проводившим здесь вечера за стаканом вина. Старый Хармон быстро выпроводил какого-то выпивоху, храпевшего в углу возле камина. Когда Фрэнсис спустилась в зал, ее волосы были заново свернуты в тугой узел и очки красовались на обычном месте. Ароматы, доносившиеся из кухни, показались ей восхитительными, и живот тотчас разразился громким голодным урчанием. Хок, уже сидевший за столом, поймал себя на том, что улыбается.

Он поднялся и галантно отодвинул для Фрэнсис стул. Та уселась с низко опущенной головой.

— Может быть, стакан вина? — спросил Хок больше для того, чтобы вступить в разговор.

— Спасибо, не откажусь.

— Мне очень жаль, что дорога так утомила вас, леди Фрэнсис. Вы ведь знаете, что я спешу к больному отцу.

— Я все понимаю, — коротко буркнула девушка.

«И я не столько устала, сколько мне опротивело ехать в одиночестве в тряском экипаже! Но еще больше мне опротивели вы, милорд!»

Хок наполнил вином ее бокал. Фрэнсис взялась за тонкую ножку, и он озадаченно нахмурился: пальцы жены были длинные, изящные, только ногти были подстрижены слишком коротко. Если бы не эта деталь, таким рукам могла бы позавидовать любая светская дама. Как только Фрэнсис поставила бокал, Хок взял ее руку в свою и повернул вверх ладонью. Кроме нескольких царапин, на них оказались также твердые мозоли. Определенно это не была рука неженки.

Фрэнсис рывком высвободила руку и подняла удивленный взгляд. На мгновение она забыла, что должна щуриться.

— У вас красивые руки, — сказал Хок.

— Неужели?

Это было сказано так насмешливо, что Хок снова был озадачен. Он чуть было не ответил колкостью, но потом напомнил себе, что Фрэнсис устала, и промолчал.

Недда, жена старого Хармона, появилась из кухни, неся сразу три больших подноса, водруженных один на другой. В животе у Фрэнсис снова заурчало, и на этот раз Хок не удержался от смеха.

— Какая прелесть! — воскликнула Фрэнсис, сдвинув льняное полотенце, которым был прикрыт ее поднос. — Клецки! А это что? Дамплинсы! И форфар-бри!

Хок приподнял бровь. Он еще мог сообразить, что такое клецки, но что, черт возьми, означают дамплинсы и фор-фар-бри? Впрочем, запах был достаточно аппетитным, чтобы не придираться к названиям.

— Неужто леди Фрэнсис?

Недда Рэпл с обычным своим простодушием рассматривала ее во все глаза. На лице хозяйки постоялого двора было выражение ужаса. Фрэнсис сквозь зубы помянула черта.

Как видите, миссис Рэпл, это я.

— А это кто ж такой? Что-то не возьму в толк…

Фрэнсис не могла не улыбнуться краешками губ: шотландцы славились своей прямотой и полным пренебрежением к социальным различиям.

— Этот человек — мой муж, миссис Рэпл. Я покидаю Шотландию.

— А чтой-то вы с собой сделали? Чтой-то у вас на темечке?..

— Что я вижу! — воскликнула Фрэнсис, заглушая остаток хозяйкиной тирады. — Каперсы с рисовыми шариками! Я, наверное, съем все, что стоит на подносе.

Она метнула миссис Рэпл умоляющий взгляд, и, хотя добрая женщина по-прежнему не понимала, что происходит, она поспешила покинуть зал.

— Я вижу, вы знакомы с нашими гостеприимными хозяевами, — заметил Хок без тени иронии, ухаживая за Фрэнсис.

— В этом нет ничего странного: «Килбракен» находится не на краю света. Если можно, милорд, положите мне каждого кушанья — и побольше.

Хок повиновался. Сам он приступил к ужину с осторожностью, но, отведав загадочное форфар-бри, одобрительно кивнул:

— Очень неплохо. Можно узнать, как это блюдо называется по-английски?

— Мясо в кляре.

— Ах вот как…

— А где ужинает Граньон?

— На кухне, разумеется. Кстати, вы можете называть меня Филипом или Хоком, как пожелаете.

— Скажите, откуда у вас прозвище Ястреб?

— Оно осталось со времени службы в армии, еще с Испании, миледи.

Фрэнсис не отказалась бы узнать об этом побольше, но была так голодна, что предпочла не отвлекаться от поглощения пищи. Мясо в кляре оказалось не таким нежным, каким выглядело, и пока Фрэнсис пережевывала кусок сухожилия, к ней снова вернулось едва рассеявшееся раздражение. Его светлость позволил ничтожной дикарке называть его по имени! Снизошел, так сказать! И что это за дурацкая кличка — Ястреб? Звучит глупо! Она проглотила недожеванный кусок, запив его хорошим глотком вина. Ужин продолжался в молчании.

— Я предпочла бы называть вас Филипом, — сказала Фрэнсис через добрую четверть часа.

— Постараюсь откликаться на Филипа, — улыбнулся Хок. — Дело в том, что меня давным-давно никто так не называет. Может быть, самое время нам перейти на ты? Могу я называть тебя просто Фрэнсис?

«И думать при этом „кикимора болотная“?» — спросила она про себя и ответила коротко:

— Пусть будет Фрэнсис.

За столом вновь воцарилась тишина. Когда Фрэнсис доела последний из густо покрытых сладкой глазурью дамплинсов, Хок вдруг сказал:

— После визита к моему отцу мы обновим твой гардероб.

Фрэнсис оцепенела с растопыренными липкими пальцами. Сразу несколько оскорбительных реплик завертелось в голове, но она решительно прикусила язык. В конце концов, ни один джентльмен не вынес бы того, чтобы рядом с ним шествовало огородное пугало. Вдруг кто-нибудь из знакомых попадется навстречу? Она предпочла отмолчаться.

— Твои сестры одеваются с большим вкусом, — не удержавшись, прокомментировал Хок. — Не могу понять, почему ты не берешь с них при…

— Я очень устала! — перебила Фрэнсис, отодвигая тарелку.

Она прекрасно понимала, что обойтись без какого-либо объяснения не удастся. Лицо ее приняло обычное унылое выражение, но мозги лихорадочно работали.

— Одеваться со вкусом — это тлен и суета, — наконец сказала она набожно. — На взгляд женщины благочестивой, следовать моде — греховная стезя.

У Хока глаза полезли на лоб. Боже милостивый, подумал он, она еще и религиозная фанатичка! У него болезненно заныло в желудке то ли от съеденного ужина, то ли от запоздалого понимания того, какую ошибку он совершил.

— А теперь, милорд, если позволите, я удалюсь на ночь, —

Продолжала Фрэнсис, думая: получил, болван? — Я полагаю, мы выедем еще до рассвета?

Она поднялась, немилосердно щурясь и горбясь. Хок охотно не смотрел бы в ее сторону, но должен же он был как следует ознакомиться с бесценным сокровищем, которое сам повесил себе на шею! Он уже успел заметить, что Фрэнсис достаточно стройна, но теперь видел ясно, как тонка ее талия. Он мог, наверное, обхватить ее, соединив пальцы рук… хм… а какая у нее высокая грудь!

Фрэнсис была достаточно сведущей, чтобы понять, о чем думал Хок. Точно такое же выражение бывало на лице Айана, когда тот смотрел на нее. Похоть, вот как это называлось!

— Доброй ночи, милорд! — тоненько сказала она и попятилась.

Хок перевел взгляд на ее лицо, где явственно читалась растущая паника.

— Фрэнсис, мы стали мужем и женой, — сказал он с ласковой настойчивостью. — Пока мы еще чужие друг другу, но каждый формальный брак должен стать браком по существу.

— Зачем? — вспыхнула она, принимая его мягкость за снисходительность. — Не понимаю, зачем вам даже думать о том, чтобы… чтобы… словом, вы знаете, о чем речь!

— Я повторяю: мы теперь — муж и жена.

— Нет! Я вам не позволю!

— Ты ведешь себя очень странно, Фрэнсис. Успокойся, сегодня я не стану требовать от тебя исполнения супружеских обязанностей. Мы оба слишком утомлены дорогой.

Ее лицо тотчас просветлело, плечи облегченно поникли. Хок подавил улыбку, полную невеселой насмешки. За всю жизнь он ни разу не сталкивался с нежеланием женщины лечь с ним в постель.

Фрэнсис вышла, не сказав больше ни слова, а за пределами зала перешла на испуганную рысцу и не замедлила шага до самой своей комнаты, которая находилась на третьем — самом верхнем — этаже постоялого двора. Там она поскорее заложила засов и уже через пять минут забилась под одеяло.

Хок остался сидеть за стаканом бренди, размышляя о только что происшедшей сцене. Как он мог забыть о том. что все невесты до смерти боятся первой брачной ночи? Он достаточно знал об этом из рассказов женатых друзей. Если жена была настоящей леди, ее не так-то просто было сделать женщиной. Нужны были терпение и такт, а не обычное мужское вожделение. С настоящей леди муж вынужден был расшаркиваться в постели, устраивать целое представление, чтобы как-нибудь ненароком не засмущать трепетную супругу до смерти! Когда же наконец ребенок бывал зачат, джентльмен с облегчением оставлял жену и отправлялся к тем, кому не чужды были плотские радости.

Все это означало, что его ожидало в ближайшем будущем мало приятного. Об удовольствии в первую брачную ночь не могло быть и речи. Он решил дать Фрэнсис день-другой на то, чтобы привыкнуть к мысли о супружеских обязанностях. Заводить разговор на эту тему с самого начала было ошибкой, которую он не намерен был повторять. Войти в спальню — и… и сделать это.

Хок допил стакан до дна и со стуком поставил на стол.

Главное, думал он, не забыть потушить все свечи до единой. Если Фрэнсис вдруг сощурится на него снизу, он просто не сможет ничего сделать!

Тем не менее ему было любопытно, как выглядит его молодая жена без одежды.

Александр Килбракен тихо засмеялся, крепко прижимая к себе Софию.

— Что тебя так насмешило? — промурлыкала она, перебирая пальцами густую поросль на груди мужа.

— Хотелось бы знать, сколько должно пройти времени, прежде чем Фрэнсис явит свою истинную сущность. Жаль, что меня не будет рядом, когда Хок поймет, как его провели. До чего же мне жаль бедного парня!

— Ты всегда считал ее сильной и неуязвимой, но так ли это?

София обладала женской проницательностью. Александр Килбракен перестал смеяться и на некоторое время замолчал.

— Я очень на это надеюсь, — сказал он наконец.

— Но ты обеспокоен, не правда ли, Алекс? Ты сказал, что отправил маркизу Чендозу письмо, в котором написал, что его сын выбрал лучшую из твоих дочерей и прочее… но

Этого явно недостаточно для счастья Фрэнсис. Она безразлична графу — более того, она ему в принципе

Не нужна. И уж она постарается, твоя драгоценная дочь, чтобы так оставалось и впредь. Она может даже вызвать графа на грубость по отношению к себе.

— Перестань! Он не осмелится. К тому же он джентльмен, не забывай об этом.

— Ты тоже джентльмен, Алекс, но ей не раз случалось приводить тебя в бешенство, — сухо заметила София.

— У меня было законное право гневаться, потому что я — ее отец.

София улыбнулась. Она почти слышала, как шевелятся извилины в голове мужа, выискивающего слабое звено в ее рассуждениях. Она теснее прижалась к его могучему телу.

— Почему бы тебе не поспать немного, Алекс?

— Подожди! Ты же не думаешь, что он ударит ее или попробует взять силой?

— Думаю, до этого не дойдет. По крайней мере пока она будет продолжать свой дурацкий спектакль. У кого поднимется рука обидеть беззащитную мышку?

— Хм… хм… сегодня их брачная ночь.

— Если я хоть немного знаю Фрэнсис, она сумеет убедить графа, что заниматься любовью с молодой женой — это последнее, чего он хочет.

— Но он уверял меня, что намерен как можно скорее обзавестись наследником.

— Во всяком случае, сегодня этот номер не пройдет. Несмотря на эти заверения, Александр Килбракен еще долго не мог заснуть.

Фрэнсис смотрела из окошка экипажа на унылые окрестности. Слава Богу, к утру дождь кончился, небо посветлело и как бы приподнялось. Она отдала бы все, чтобы проехаться верхом, но вынуждена была оставаться пленницей в вихляющем по рытвинам экипаже. Солнце только поднялось, а у нее уже начиналась головная боль.

Будь он проклят, этот Филип по кличке Хок! Ему даже не приходит в голову, что у нее могут быть какие-то желания! Она начала подозревать, что весь его богатый опыт (а в том, что опыт этот богат, она не сомневалась ни минуты) говорил, что леди нужно защищать буквально от любой погоды, даже теплой и солнечной.

— Сегодня мы будем двигаться до тех пор, пока совсем не стемнеет, — предупредил Хок за завтраком. — Граньон изучил карту и считает, что у нас есть шанс достичь Пиблса еще до ночи. Если, конечно, мы не собьемся с дороги.

Вынесет ли она столько часов тряски? Голова Фрэнсис уже раскалывалась от боли.

Было совсем темно, когда копыта рысаков устало зацокали по мостовой Пиблса. Фрэнсис едва могла облегченно вздохнуть, когда экипаж остановился перед гостиницей «Летящая утка». В голове стучало и пульсировало, к горлу то и дело подкатывала тошнота. Когда движение прекратилось, желудок, казалось, воспарил вверх, и только голоса, раздающиеся снаружи, предотвратили начинающуюся рвоту. Фрэнсис в полуобморочном состоянии откинулась на подушки.

Граньон помог ей выбраться из экипажа и нахмурился при виде ее бледного лица.

— Со мной все в порядке… — пролепетала Фрэнсис, едва держась на ногах.

Ее муж, состояние которого, увы, не оставляло желать лучшего, бодро приблизился и омерзительно оживленным голосом объявил, что он уже распорядился насчет обеда.

— Я думаю, что миледи… — начал было Граньон, но Фрэнсис перебила его, собрав последние силы.

— Я пообедаю в своей комнате, — глухо заявила она.

— Тебе нездоровится?

— У меня болит голова.

Хок стиснул зубы. За кого она его принимает? Ясно как день, что это всего лишь предлог, чтобы провести очередную ночь в одиночестве. Пусть даже не надеется, что он поддастся на эту уловку!

— Ладно, — буркнул он и зашагал к дверям.

Через пару минут Хок и Граньон наблюдали за тем, как Фрэнсис поднимается по лестнице в сопровождении щебечущей служанки.

— Вы с ней чересчур суровы, милорд, — упрекнул его добросердечный камердинер.

— А как, по-твоему, я должен себя вести? Останавливаться через каждый час, чтобы она могла выйти понюхать фиалки?

— Разве там были фиалки?

— Не делай вид, что ты наивен до такой степени. Хочу напомнить, что мой отец лежит при смерти.

Камердинер открыл было рот, но Хок отмахнулся от дальнейших возражений.

— Ладно, ладно, сейчас речь идет не об этом. Я иду ужинать, а потом навещу новобрачную. На сей раз у нас общая спальня, и если она еще этого не сообразила, то придется ее удивить.

Граньон забегал глазами, и Хок запоздало понял, что ведет себя в высшей степени нетактично. Он отнес это на счет дорожной усталости и досады на жену.

Фрэнсис сдвинула салфетку, покрывающую тарелки, заглянула под нее — и тотчас вернула на место. Головная боль достигла апогея. Она не могла припомнить ничего подобного за всю свою жизнь. Впрочем, она никогда не проводила столько времени в закрытом экипаже.

Обычно она не пользовалась никакими лекарствами, но на этот раз было не обойтись без настойки опия. Фрэнсис порылась в своем бауле и отыскала пузырек с лекарством. Она добавила несколько капель в остывший чай и заставила себя выпить чашку до дна.

Поскорее переодевшись в ночную сорочку, она, шатаясь, побрела к постели. То, что эта постель слишком широка для одного человека, так и не пришло ей в голову. Она только заметила, что комната значительно больше той, в которой она ночевала накануне. Но в ее теперешнем состоянии и это, и все остальное не имело большого значения.

Хок неспешно поужинал. Мысли то и дело возвращались к женщине наверху. Он дал себе слово, что сегодня доведет дело до конца, и очень надеялся, что Фрэнсис сможет зачать ребенка с первого захода. В любом случае он намеревался трудиться еженощно, до тех пор, пока не улыбнется удача.

За ужином он выпил больше, чем обычно. Было уже десять часов, когда он направился вверх по лестнице, ведущей к спальне. Он надеялся, что опьянение, бродившее в жилах, не только не помешает ему выполнить супружеские обязанности, но даже поможет. Да-да, супружеские обязанности… это то, чем он собирался заняться.

Из-под двери спальни пробивалась полоска света. Хок помедлил, приятно удивленный. Выходит, молодая жена тоже не спала, ожидая его.

Стоило ему приоткрыть дверь, как из спальни донеслись непонятные звуки. При всей своей странности они казались смутно знакомыми и вызывали неприятные ассоциации. Интересно, что там может происходить, подумал Хок и решительно распахнул дверь.

Весь его хмель как рукой сняло.

Фрэнсис стояла на коленях, склонившись над ночным горшком. Ее неудержимо рвало. Ночная рубашка сбилась вокруг ее подогнутых ног, толстенная коса свисала через плечо, едва не попадая кончиком внутрь горшка.

Подумать только, он считал ее головную боль отговоркой! Хок бросился к жене:

— Господи, Фрэнсис, что с тобой?

Глава 7

Я был поражен до глубины души.

Ричард Шеридан

Разумеется, Фрэнсис услышала его, но была слишком измучена, чтобы обернуться.

— Что с тобой, Фрэнсис? — повторил Хок, присев рядом с ней на корточки и убирая на спину свисающую косу.

— Мне уже лучше, — прошептала она, стискивая зубы, пытаясь подавить тошноту.

Попытка не удалась, и она снова начала содрогаться в бесполезных рвотных спазмах, напрягая давно опустошенный желудок.

— Подожди минутку, — сказал не на шутку встревоженный Хок. — Я только позову Граньона.

Он столкнулся с камердинером в дверях спальни. На лице Граньона смешались смятение и жалость, ночной колпак на его голове съехал на затылок.

— Ах, милорд!..

— Ей совсем плохо. Придумай что-нибудь!

— Оставьте меня… — простонала Фрэнсис.

Она достаточно собралась с силами, чтобы приподняться и бросить на мужчин умоляющий взгляд, но вскоре последовал новый спазм, и Фрэнсис застонала, схватившись за живот.

— Миледи, миледи! — Граньон опустился на колени рядом с ней. — Вы принимали лекарство? Что-нибудь от головной боли?

Она слабо кивнула.

— Что это было?

— Я думала, что это… настойка опия… но теперь даже и не знаю. Мне уже лучше, правда… нет, я, наверное, умру…

Фрэнсис подняла голову. Хок стоял совсем близко, встревоженно глядя на нее.

— Прошу вас, уходите…

— Не говори глупостей! — отрезал Хок и поднял ее на ноги, поддерживая за талию. — Граньон, принеси-ка воды и достань из баула другую рубашку. Она пропотела, как лошадь после скачки.

Фрэнсис было так плохо, что она пропустила нелестное сравнение мимо ушей. Новый спазм заставил ее согнуться чуть ли не вдвое.

— Потерпи, — уговаривал Хок, — потерпи. Все пройдет. Он помог Фрэнсис улечься и накрыл одеялом, так как ее

Трясло в ознобе. Граньон протянул ему кусок полотна, смоченный в теплой воде, и Хок вытер блестящий от испарины лоб жены. Цвет ее лица являл собой любопытное сочетание нездоровой зелени и землистой бледности. Припухшие веки были плотно смежены, губы сжаты.

— Вот что я подобрал с пола, милорд, — прошептал камердинер, подавая Хоку пузырек. — Уж и не знаю, что там внутри.

Фрэнсис чувствовала, что на нее смотрят, и отчаянно желала оказаться где угодно, хоть в преисподней, только не здесь, выставленной на обозрение этого чужа ка! Она приподняла ресницы, увидела, что Хок принюхивается к содержимому пузырька, и проговорила еле слышно:

— Я знаю, что в нем. Это лекарство от колик в животе.

— У тебя что же, бывают колики? — спросил Хок, уже готовый абсолютно ко всему.

— Это для лошадей. Я сама приготовила лекарство из трав и ягод. Пожалуйста, не оставляйте пузырек на полу — он может затеряться.

Хок думал, что его уже ничто не сможет удивить, но, как оказалось, ошибался. Это еще что за новый сюрприз? Колики у лошадей? Как странно…

— Нужно поскорее вывести эту отраву из твоего организма.

— Из моего организма уже выведено все, что можно вывести, — огрызнулась Фрэнсис, скрипя зубами от нового спазма.

— Лучше всего напоить миледи чаем, — посоветовал Граньон. — Это всегда помогает. Чай должен быть крепкий, горячий, и выпить нужно не меньше чайника…

— О Господи! — взвыла Фрэнсис.

— Принеси пинты три! — приказал Хок.

Камердинер бросился из спальни со всех ног. Хок присел на край постели, время от времени отирая лицо Фрэнсис влажной тряпицей.

— Значит, ты не выдумала свою головную боль, — сказал он задумчиво.

Вспыхнувшее возмущение ненадолго заставило тошноту отступить.

— А вы решили, что выдумала? По-вашему, я лгунья?

— Да, я не поверил тебе, — честно признался Хок, — но лгуньей я тебя не считаю. Я думал, ты готова на все, чтобы не позволить мне улечься с тобой в постель.

— И вы не ошиблись!

Тошнота отступила еще чуточку дальше, и Фрэнсис позволила себе расслабиться. Она знала, что и без очков выглядит ужасно, но на всякий случай продолжала отворачиваться, думая с вялой иронией: в очках она сейчас точно смахивала бы на жабу. Тогда, вместо того чтобы бросаться на помощь, дорогой муженек убежал бы без оглядки, оставив ее 94 корчиться над горшком.

Хок сообразил, что ей становится лучше, и невольно припомнил, как раненые, измученные болью, разговаривали и даже смеялись с возвратившимися после битвы товарищами. Он считал тогда, что такое случается только на войне, но оказалось, что отвлечь можно любого человека и при любых обстоятельствах.

— Но почему ты так странно настроена? — спросил он, частью для того, чтобы отвлечь ее, частью из любопытства.

Он просто не способен понять, до чего у них разные точки зрения на этот вопрос, с горечью подумала Фрэнсис и ничего не ответила.

— Мы женаты, пойми же наконец, Фрэнсис! Мы должны спать в одной постели и заниматься… и иметь близость.

Неожиданно ей показались забавными уговоры Хока, и она прикусила губу, чтобы не вырвался смешок. Он был смущен, она ясно видела это.

— А ведь я уже видела вас голым…

— Что? — изумился он и потрогал ей лоб, очевидно, опасаясь, что это горячечный бред.

— В тот день, когда вы прибыли в «Килбракен», вы мылись в озере, помните? Я случайно оказалась поблизости. Тогда я понятия не имела, кто вы такой.

— Вот оно что, — усмехнулся Хок, живо припомнив ледяные объятия озера Лох-Ломонд. — Значит, ты уже получила первое впечатление и, во всяком случае, не станешь отрицать, что я хорошо сложен.

— Это верно, — рассеянно согласилась Фрэнсис. — Единственное, что мне не понравилось, это изобилие волос. Они у вас растут буквально везде… и везде одинаково черные.

Это не было похоже на насмешку… скорее на комментарий по ходу дела. С точки зрения Хока, разговор пошел в довольно интересном направлении. К тому же он отвлекал Фрэнсис от ее болезненного состояния.

— Я рад, — заметил Хок галантно, — что судьба предоставила тебе шанс заранее оценить будущего мужа. Надеюсь, мне такой шанс выпадет хотя бы после свадьбы.

Она тотчас утратила едва обретенную непринужденность.

— А вот и чай, милорд.

— Самое время, Граньон. Можешь идти. Иди, иди, я заставлю ее выпить все это. Если понадобишься, я позову.

Граньон помедлил, глядя на хозяйку, съежившуюся в центре громадной кровати. Как же ей не везет, подумал он, качая головой. Но, вглядевшись более пристально, увидел — впервые по-настоящему увидел лежащую на постели девушку. Она по-прежнему была очень бледна, но без очков уже не выглядела уродиной. По правде сказать, ее даже можно было назвать симпатичной. Ее волосы сбились, а на лбу взмокли, но коса была шириной в мужское запястье и густо отливала медью. Неужели хозяин не замечает этого?

Хок осторожно приподнял Фрэнсис и поднес к ее бледным губам объемистую чашку, полную доверху. Она попыталась отстраниться.

— Он не горячий. Ну же, пей!

Слишком слабая, чтобы спорить, Фрэнсис покорно опустошила чашку. Хок ненадолго отпустил ее, чтобы налить еще чаю.

— Почему вы не уходите? — жалобно спросила Фрэнсис, стыдясь того, что он видел ее в таком неприглядном состоянии.

— Мне некуда идти. Сегодня у нас одна спальня на двоих. А теперь еще чашечку…

— Я больше не могу!..

Хок пропустил ее лепет мимо ушей. Ей пришлось выпить еще две полные чашки несладкого, очень крепкого чаю. Последние глотки, казалось, наполнили ее до самого горла.

— Вот и умница.

Как раз в этот момент Фрэнсис с ужасом поняла, что должна немедленно опорожнить мочевой пузырь. Если бы можно было выбирать, она предпочла бы новый приступ рвоты, но проклятый чай прошел прямо насквозь.

— Милорд, — взмолилась она, — я прошу вас оставить меня на несколько минут!

— Прекрати называть меня «милорд», Фрэнсис! И потом, за кого ты меня принимаешь? Я не настолько жесток, чтобы бросить тебя одну в таком состоянии.

— Мне придется еще раз воспользоваться ночным горшком, — призналась она, отбросив условности.

— Опять? Впрочем, Граньон уже вымыл его. Давай я тебе помогу.

— Милорд… Филип… Хок, умоляю вас! Уходите, ради Бога!

— Да что с тобой такое, Фрэнсис? — спросил он, начиная раздражаться. — Неужели ты думаешь, что я никогда не видел человека, которого выворачивает наизнанку?

— Но горшок нужен мне совсем для другого! — крикнула Фрэнсис в полном отчаянии.

Хок расхохотался:

— Что же ты сразу не сказала? Может быть, все-таки помочь?

— Да уйдете вы или нет!

— Даю тебе пять минут. Мне бы не хотелось найти тебя в обмороке на полу.

С этими словами Хок вышел из спальни, плотно закрыв за собой дверь.

— Что же вы оставили ее светлость одну, милорд?

— Как, ты еще не в постели, Граньон? Впрочем, было бы странно, если бы ты спокойно спал… Похоже, я совершенно выбит из колеи. Я оставил ее одну, потому что ей снова нужен ночной горшок.

— Как же так, милорд… мало ли что… я пойду помочь ее светлости… — Добрейший Граньон решительно направился к двери.

— Это не очень хорошая идея, Граньон. Ты все не правильно понял — как, впрочем, и я. Сам подумай, что было бы с тобой после того, как ты выпил столько чаю?

— О! — сказал камердинер и залился краской, к немалому удивлению Хока.

— Как ты думаешь, стоит вызвать ей врача? Если, конечно, здесь есть врач, которого можно вызвать к леди.

— Да нет, все обойдется. Если чай остался в желудке, то самое худшее уже позади.

— Остался в желудке? По-моему, как раз в этот момент чай покидает тело моей жены.

— Милорд!

— Ладно, ладно, — отмахнулся Хок, рассеянно взъерошив волосы. — Это были, пожалуй, самые странные два дня в моей жизни. Хм… я был уверен, что она придумала головную боль, чтобы избежать… чтобы не позволить мне…

— Я понял, милорд, я понял! — поспешно перебил сконфуженный камердинер.

— Ну вот, пять минут и прошло. Иди спать, Граньон. Я тоже лягу… черт возьми, для всего в жизни существует первый раз. Например, я сегодня впервые буду находиться в постели с женщиной, не занимаясь с ней любовью.

— Милорд! — вскричал Граньон, шокированный до последней степени.

Хок шлепнул себя ладонью по лбу и вошел в спальню, спрашивая себя, кто сегодня тянет его за язык. Но он чувствовал себя до такой степени не в своей тарелке, что просто обязан был с кем-то поделиться! Он впервые видел сегодня, как леди — настоящую леди! — вырвало, как простолюдинку, и после этого ему приходилось лечь с ней в одну постель!

В спальне царил полумрак, едва подсвеченный единственной свечой, догорающей у кровати. Фрэнсис, укрытая одеялом до самых глаз, повернулась в сторону Хока.

— Надеюсь, тебе лучше?

— Гораздо, — буркнула она, придерживая края одеяла, словно его могли в любую секунду сорвать.

Хок угрюмо подумал, что никогда еще не был так далек от того, чего она боялась. Он охотно покинул бы спальню, но идти ему было некуда (разве что вниз, в зал, чтобы напиться там до бесчувствия).

— Я останусь с тобой на всю ночь, Фрэнсис. Если тебе станет хуже, разбуди меня.

— Мне не станет хуже.

— Ты это точно знаешь, не так ли? Но если ты так умна, как же ты ухитрилась выпить вместо опия лекарство для лошадей?

— Подите вы к дьяволу! — отчетливо произнесла Фрэнсис.

Хок так удивился, что не нашел что ответить на это. Выходит, его жена не так уж и бессловесна? Если ее как следует довести, она может и огрызнуться? Интересно…

— Спи спокойно, — примирительно сказал он. — Сегодня я не собираюсь ничего требовать от тебя.

Он отвернулся и быстро разделся, по-армейски аккуратно развесив одежду на спинке стула. За это время Фрэнсис успела отодвинуться к самому краю кровати. Она повернулась к нему спиной и буквально свисала над полом. Хорошо бы она свалилась и как следует расшибла себе коленки, подумал Хок мстительно, не чувствуя больше ни капли жалости. Что за бестолковое создание! Волос на нем, видите ли, много! Видела бы эта ненавистница волосатых мужчин хотя бы сержанта Дики Хобса. Вот кто даже на спине имел поросль, густую, как ворс ковра!

Фрэнсис почувствовала, как матрац прогнулся под тяжестью Хока. Она затаилась, но тот оставался на своей стороне кровати. Через несколько минут она уверилась в своей полной безопасности и невольно подумала о том, что впервые в жизни проводит ночь в одной постели с мужчиной. Это казалось очень странным и нервировало ее. Прошло довольно много времени, прежде чем Фрэнсис поняла, что ее муж крепко спит.

Он повернулся на живот… потом снова на спину.

Потом он начал похрапывать.

Фрэнсис скрипнула зубами и с головой зарылась под подушку.

Проснувшись, она обнаружила, что находится одна в спальне. Вчерашние спазмы исчезли бесследно, зато тошнота вернулась, стоило только подумать о долгих часах в тряском экипаже. Хорошо хоть, ее достойный супруг проявил галантность и удалился до того, как она проснется!

Фрэнсис посмотрела на часы, стоявшие над камином. Еще не было и шести часов утра. Она со вздохом села в постели: «Хочешь не хочешь, а приходится вставать и одеваться. В конце концов это необходимо, так как его отец болен и, возможно, умирает».

У кровати так и стоял таз с водой, в котором Хок накануне смачивал тряпку, чтобы отереть ей лицо. Не прошло и десяти минут, как Фрэнсис умылась, закрутила волосы все в тот же тугой пучок и нацепила очки. Она была уже на нижних ступеньках лестницы, когда снизу послышался голос Хока, который едва не заставил ее обратиться в бегство.

— С моей стороны было бы бесчеловечно поднимать ее с постели, но как же все-таки жаль терять целый день!

— Раз выбора нет, то нечего и переживать, — рассудительно заметил Граньон в ответ на сетования хозяина.

Да уж, выбор у меня теперь невелик.

«Мог бы проявить хоть немного сочувствия, хотя бы для виду, — подумала Фрэнсис, поджав губы. — Ему совершенно все равно, что со мной и как я себя чувствую!»

Она сошла по лестнице как воплощение оскорбленного достоинства.

— Мне бы хотелось позавтракать, милорд, прежде чем мы выедем.

— Фрэнсис! Какого дьявола ты не осталась в постели?

— Я… э-э… дело в том, что мой желудок… словом, мы можем ехать, милорд.

— Филип, — поправил Хок.

— Да, конечно. Филип.

— Ты уверена, что можешь продолжать путь?

Он смотрел так пристально, что Фрэнсис с трудом подавила желание отступить на несколько шагов. В отместку она сощурилась сильнее обычного.

— Да, я уверена.

Завтрак прошел в полной тишине. Полчаса спустя Фрэнсис уже стояла у распахнутой дверцы экипажа.

Хок заметил тревогу на ее лице и уже решил подойти, когда она решительно повернулась, поднялась на подножку и исчезла в глубине экипажа. Он одобрительно кивнул. Его жена не была неженкой, вовсе нет. В ней не было ни грана сходства с плаксивой и хрупкой леди из общества — наоборот, выдержки у нее хватало. Тем не менее он дал Граньону распоряжение останавливаться каждые два часа.

Фрэнсис оценила его заботу, но так и не смогла выдавить из себя даже несколько слов благодарности.

Когда они достигли Джедбурга и остановились на ночлег, в ее голове не было и намека на боль. Не было никакой веской причины, чтобы еще раз отказать в близости мужу. На секунду ее охватило искушение снова глотнуть лекарства от колик, но она понимала, что второй раз этот номер не пройдет.

За ужином она вложила в свою роль серой мышки все имеющиеся артистические способности.

— Этот бараний рубец меня доконает, — пожаловался Хок.

В ответ Фрэнсис потянулась за добавкой.

— Я вижу, сегодня с твоим здоровьем все в порядке, — заметил он, глядя, с каким аппетитом она поглощает кушанье.

Она уронила вилку, проклиная себя за отсутствие выдержки, за то, что на ее лице против воли отразилось все отвращение, которое она чувствовала при одной только мысли о близости с мужем.

— Это смешно и глупо, Фрэнсис, — сказал Хок со спокойствием, которого не чувствовал. — Я спрашивал о твоем самочувствии, а вовсе не о том, сможем ли мы сегодня переспать.

В эту минуту он не был уверен, что сможет исполнить проклятые супружеские обязанности, даже если она охотно согласится.

— Прошу прощения, милорд, — ответила Фрэнсис, не поднимая глаз от тарелки с недоеденным бараньим рубцом. — Мое здоровье действительно в полном порядке. Благодарю вас за то, что давали мне возможность отдыха по дороге. Я не привыкла путешествовать в закрытом экипаже.

— К чему же ты привыкла?

— Ездить верхом или ходить пешком.

— У меня нет запасной верховой лошади, а пешком до Йоркшира идти слишком долго.

— Разумеется, милорд.

Хок окинул Фрэнсис безнадежным взглядом. Чего ради он вступил с ней в светскую беседу? Но потом ему стало смешно. Стоило только вспомнить, из каких соображений он остановил свой выбор на этом бесцветном создании, и все сразу становилось на свои места. Он не хотел жену-болтушку — и вот перед ним сидело молчаливейшее в мире существо. Он не хотел красавицу — Фрэнсис могла отпугнуть от себя и тролля. Ему стоило только сообщить ей свои требования — и она подчинялась им беспрекословно. Он получил все, чего хотел, и даже в избытке!

— А кроме меня, ты видела мужчин? — вдруг спросил он.

Фрэнсис прекрасно поняла вопрос, но ответила с наигранным простодушием:

— Вы, должно быть, заметили, что «Килбракен» не женский монастырь. Там можно встретить представителей того и другого пола, милорд.

Филип.

Она промолчала, вертя свой бокал.

— Я имел в виду: видела ли ты других мужчин обнаженными?

— Да, конечно.

— Что? — Хок выпрямился на стуле. — Как это могло случиться?

— Я говорю не о мужчинах, а о мальчишках и, конечно, о моем младшем брате Алексе. У мальчиков на теле волос нет.

Хок воспринял это как насмешку, но потом пожал плечами. Фрэнсис не могла его вышучивать — для этого она была слишком тупой и унылой. И слишком уродливой, слишком. Ну не то чтобы уродливой, а… как бы это сказать…

— Тебе придется привыкать к тому, как я выгляжу…

— Я понимаю это.

— …точно так же, как я стараюсь привыкнуть к тому, как выглядишь ты.

Ей захотелось размахнуться и влепить ему пощечину. Но против желания она ответила скучным голосом:

— Надеюсь, вы никогда ко мне не привыкнете.

— На сегодня ты можешь выбросить этот вопрос из головы. У тебя будет отдельная спальня.

— Очень хорошо.

Фрэнсис отчаянно сощурилась, и Хок невольно отшатнулся. Она склонилась над тарелкой, чтобы скрыть торжествующую улыбку.

Через два дня они достигли Йорка. Лошади плелись шагом, и Хок едва держался в седле. До Десборо-Холла оставалось еще пятнадцать миль.

Фрэнсис так изнемогла от скуки, что временами ей хотелось кричать. Кроме того, она умирала с голоду. Ужин состоял из вареной говядины с гарниром из картофеля. То и другое было одинаково безвкусным, но она не оставила на тарелке ни крошки.

К тому моменту Хок решил, что достаточно долго оставлял ее в покое. Чем скорее их брак перестанет быть формальным, тем лучше, думал он, заранее собираясь с духом для предстоящего испытания. Не хватало еще, чтобы через неделю после венчания слуги в Десборо-Холле обнаружили на простынях девственную кровь его жены. Он надеялся, что сумеет заставить Фрэнсис расслабиться и дефлорация пройдет без осложнений.

— Завтра, еще до завтрака, мы будем в моем поместье, Десборо-Холле.

— Хм… — буркнула Фрэнсис, не поднимая головы.

— Раньше оно принадлежало моему брату Невилу. До своей смерти — это случилось около двух лет назад — графом Ротрмором был он.

— Хм…

— Это случилось так неожиданно… — продолжал Хок, не столько обращаясь к жене, сколько размышляя вслух. — Он был на своей яхте, неподалеку от Саутгемптона… и утонул. Я побывал в Десборо-Холле не более трех раз с того дня, как вернулся в Англию.

— Почему?

Немногословная жена — мечта каждого джентльмена, кисло подумал Хок.

— Я даже не знаю, — ответил он, играя бокалом. — Может быть, потому, что Десборо-Холл так долго принадлежал кому-то другому. Я до сих пор не привык чувствовать себя наследником, да и графом Ротрмором тоже. Поместье понравится тебе.

«Очень сомневаюсь в этом. Кому понравится склеп, в котором его собираются замуровать? Правда, еще хуже, если бы мы должны были жить в городе».

. — Иногда лондонские друзья называют меня Ротрмором, а я не откликаюсь. Я чувствую себя узурпатором, вот в чем все дело. К счастью, большинство называет меня Хоком. — Он улыбнулся, показав ровные, очень белые зубы (Фрэнсис предпочла бы, чтобы во рту у мужа торчали гнилые пеньки). — Я рад, что у меня столько друзей.

Фрэнсис поежилась. Нотка человечности, ясно прозвучавшая в голосе Хока, неприятно удивила ее. До тех пор, пока он оставался высокомерным и холодным, ее неприязнь была оправданна.

Она что-то буркнула, показывая, что слушает, и Хок продолжал:

— Я был уверен, что служба в армии — моя единственно возможная судьба. Нелегко было приспособиться к праздной штатской жизни.

«Ему пришлось приспосабливаться, скажите на милость! Но он, конечно, справился с этой нелегкой задачей!» — подумала Фрэнсис, и ей пришлось сделать усилие, чтобы ядовитая реплика не сорвалась с языка.

— Десборо-Холл — великолепное поместье, — сказал Хок, раскрывая жареный каштан одним движением сильных пальцев, — и содержится оно в идеальном порядке.

Он что же, считает ее круглой дурой, которая даже не догадывается о его намерениях? Высказать бы ему в лицо все, что она о нем думает!

— Мы только переночуем там, а утром отправимся в «Чендоз». Так называется поместье отца в Суффолке. Мне бы хотелось дать тебе больше времени на отдых, но…

— Я понимаю, милорд, как вы беспокоитесь за своего

Отца.

— Филип.

— Да, конечно. Если хотите, я согласна сразу ехать в Суффолк, минуя Десборо-Холл.

— Лошади слишком устали и нуждаются в передышке. Да и тебе, Фрэнсис, не помешает отдохнуть от езды в экипаже.

«Ничего себе отдых — одна-единственная ночь!» Хок погрузился в молчание. Минут через пять Фрэнсис решила, что с его исповедью покончено. Она аккуратно сложила салфетку, показывая, что сыта. Никаких комментариев на этот счет не последовало.

— Желаю вам доброй ночи, милорд.

— Филип.

— Да, конечно. Я очень устала. До завтра, ми… Филип. Фрэнсис поднялась. Хок еще раз оглядел ее фигуру и

Вновь нашел, что она неплоха. Он решил не заводить разговора о своих намерениях. Возможно, если застать ее врасплох, обойдется без пререканий.

— Доброй ночи, — ответил он и следил за женой взглядом до тех пор, пока она не скрылась из виду.

К. восторгу Фрэнсис, в спальне ее ожидала ванна с горячей водой. Надо было признать, что в Англии не все так уж дурно. Горничная по имени Маргарет помогла ей раздеться, и Фрэнсис опустилась в воду со стоном удовольствия.

Маргарет вымыла ей голову, болтая как заведенная, но Фрэнсис ничего не слышала, так как испытывала блаженство. До этого ей только однажды вымыла голову Аделаида: в возрасте двенадцати лет, когда она заболела. Мыть самой 104 такие длинные и густые волосы было задачей нелегкой.

Затем, сидя перед горящим камином, Фрэнсис думала о Десборо-Холле, в котором ей предстояло прожить жизнь. Она не знала ни единой души в своем будущем доме. Эта мысль заставила ее содрогнуться.

— Вам холодно, миледи? — забеспокоилась Маргарет, которая в это время расчесывала ей волосы.

— Вовсе нет. Волосы уже высохли?

— Не совсем, миледи. До чего же они у вас красивые!

— Спасибо.

Она снова содрогнулась, подумав: английская служанка, английская жизнь! Все чужое. Муж-чужак. К глазам подступили слезы, но слезы были теперь непозволительной роскошью.

— Я хочу лечь в постель, Маргарет.

Горничная ахнула вполголоса, когда Фрэнсис начала небрежно заплетать волосы в косу.

— Прошу вас, миледи, не нужно! Они не досохли и совсем перепутаются. Утром я расчешу их как следует.

Фрэнсис кивнула. Через несколько минут она лежала в постели, незаплетенные волосы свободно рассыпались по подушке. В комнате царила полнейшая тьма.

В коридоре у двери послышались приглушенные шаги. Фрэнсис насторожилась, но не особенно встревожилась.

Дверь открылась, и вот тогда она села в постели, натянув одеяло чуть ли не на макушку. Ее муж вошел в спальню и закрыл за собой дверь.

Глава 8

Гордые души страдают молча.

Фридрих фон Шиллер

— Зачем вы пришли?! Что вам нужно?!

Голос, встревоженный и пронзительный, внятно прозвучал в тишине спальни. Из-под двери пробивалось достаточно света, чтобы различить, что Фрэнсис сидит, забившись в подушки и натянув одеяло до подбо родка. Хок двинулся к кровати, стараясь не наткнуться на мебель.

— Уходите сейчас же, милорд! Вам нечего здесь делать: это моя спальня!

Теперь он мог слышать и частое, прерывистое дыхание. Нужно было как-то успокоить ее… и дать понять, что подчиниться все-таки придется.

— Фрэнсис, я пришел, чтобы осуществить супружеские права. Это займет не больше пяти минут, и тебе нужно всего лишь…

— Нет! Оставьте меня!

— …всего лишь лежать неподвижно. Я постараюсь, чтобы больно не было.

В голосе мужа слышалась зловещая решительность. Раздалось шуршание одежды: Хок раздевался. Затем на пол со стуком — один за другим — свалились сапоги.

— Этого не будет, милорд! Я не…

— Во-первых, меня зовут Филип, а во-вторых, прекрати этот крик. Первая заповедь жены — послушание. Когда ты выходила замуж, ты, конечно, знала, что тебя ожидает.

О да, она хорошо знала это, но лелеяла надежду, что ее фальшивое безобразие станет несокрушимой преградой этой гадости, как бы там она ни называлась.

— Мне что-то нездоровится… — пролепетала она и умолкла, услышав смешок мужа.

— Как это понимать? Ты снова выпила жидкость от лошадиных колик?

— Лучше бы я выпила ее!

Хок уселся на кровать. Фрэнсис попробовала отползти, но запуталась в одеяле. Он протянул руку, коснувшись холодного влажного лба с прилипшей прядью волос. Интересно, снимает ли она на ночь свой безобразный чепчик, подумал он с угрюмым любопытством.

— Я понимаю, что ты встревожена…

Встревожена! Она была в ужасе, и Хок прекрасно понимал это Он собрал все свое хладнокровие и продолжал мягко:

— Доверься мне, Фрэнсис. Возможно, ты даже не почув-

Ствуешь боли. Если ты как следует расслабишься, мы покончим с этим в несколько минут. Поверь, я знаю,

Что делаю. И потом, хочешь ты этого или не хочешь, сегодня наша брачная ночь наконец состоится.

Внезапно Фрэнсис вспомнила свои глупые девчоночьи мечты о мужчине, который однажды появится, чтобы любить ее, чтобы сделать ее счастливой. Он появился, мужчина ее жизни, только он был глубоко равнодушен к тому, что она чувствует. Его безжалостная решительность была невыносима! Она закрыла глаза, понимая, что сопротивляться бессмысленно.

— Пусть будет по-вашему, — прошептала она едва слышно.

— В таком случае ложись.

Она легла, как и следовало: на спину, — с силой зажмурившись, несмотря на почти полную тьму. Одеяло соскользнуло, оставив ужасное ощущение полной беззащитности. Кончики пальцев коснулись щеки. Она отпрянула.

Хок думал о том, что самая жестокая битва с оглушающей канонадой, стонами и воплями не казалась ему таким тяжким испытанием. Там по крайней мере существовала какая-то бесшабашная приподнятость, сродни веселью. Теперь же он не чувствовал ничего, кроме бремени ответственности.

Он нащупал подол ночной рубашки и поднял его выше талии жены.

— Не шевелись…

Кожа ее оказалась неожиданно шелковистой, и он помедлил, поглаживая ее. Когда пальцы скользнули вниз живота, коснувшись волос, Фрэнсис напряглась до такой степени, что мышцы ее, казалось, одеревенели. Потом она медленно, судорожно расслабилась и без сопротивления позволила развести себе ноги. У нее были упругие округлые бедра. Он еще помедлил.

— Ты знаешь, что происходит между мужчиной и женщиной, Фрэнсис?

Она бы с удовольствием послала его ко всем чертям, но слова застряли в пересохшем горле.

— Ты еще девушка? — спросил Хок и, не дождавшись ответа, подумал: «Неужели не видно, болван ты эдакий!» — Ты так боишься потому, что никогда этим не занималась, но постепенно…

— Я понимаю, понимаю! — крикнула она шепотом, желая только того, чтобы он замолчал и поскорее покончил с этим кошмаром.

— Вот и хорошо, — сказал Хок, на деле не находя в происходящем ничего хорошего.

Он провел пальцами между ее ног и сразу понял, что ничего не выйдет. Дело было даже не в ее девственности, а в том, что она была не готова, не готова совершенно! Она не мешала ему — и в то же время сопротивлялась всем существом. Он неизбежно должен был причинить ей ужасную боль. Как же другие выходили из подобной ситуации? Как они готовили жену? Не мог же он ласкать ее, как ласкал любовницу… она бы умерла от стыда, и вся затея пошла бы прахом. И почему он сразу не подумал о том, чтобы как следует смазать половой орган каким-нибудь кремом!

Все же он поискал вход, надеясь на чудо. Фрэнсис издала тихий жалобный возглас. Ее тело было холодным и таким напряженным, что Хок невольно отдернул руку, понимая, что не стоит и пытаться.

— Полежи так, я сейчас вернусь.

Он натянул штаны и поспешил из спальни.

Фрэнсис тотчас опустила задранную рубашку и замерла в нелегком ожидании. Куда это он пошел? Что он такое задумал? Она покосилась на окно спальни. Может быть, вылезти в него и убежать? Но куда? Она болезненно глотнула несколько раз подряд и продолжала лежать в полной неподвижности, вытянувшись, как не вполне подготовленный к погребению труп.

«Если я буду сопротивляться, то затяну эту пытку, только и всего. Лучше всего не мешать ему, пусть делает что хочет. Он обещал, что это продлится несколько минут, а несколько минут я как-нибудь выдержу».

Куда же все-таки он пошел?

Дверь открылась, потом закрылась снова. Фрэнсис не открыла глаз.

Ты здесь, Фрэнсис?

Да.

А чего он ожидал? Что она спряталась в углу за шкафом? Что она выпрыгнула в окно и несется босиком по улице? Что она достала припрятанный пистолет и целится из него?

Несмотря на весь трагизм ситуации, ей вдруг представилось, как муж за ногу выволакивает ее из-под кровати.

Между тем Хок щедро покрыл свое орудие кремом и снова подошел к кровати. Ночная рубашка жены, конечно же, была натянута до самых пяток. Он сжал зубы и снова вздернул ее выше талии.

— А теперь расслабься, — прошептал он, осторожно раздвигая холодные ноги.

Удивительное дело: он был возбужден, хотя в постели лежала женщина, с которой он меньше всего жаждал заниматься любовью.

Фрэнсис почувствовала прикосновение горячего, слегка шершавого от волос бедра. Мужское тело. Голое мужское тело. Она зажмурилась бы сильнее, если бы это было возможно. Ладони, показавшиеся ей громадными, обхватили бедра и приподняли их.

— Расслабься, просто расслабься… — продолжал он шептать, словно повторяя странную языческую молитву.

Хоку никогда раньше не приходилось заниматься любовью в полной темноте, это оказалось сложным делом. Ориентироваться приходилось только на ощупь, к тому же Фрэнсис била дрожь. Наконец ему удалось проникнуть внутрь. Она вскрикнула, заставив его встревоженно замереть. Ей что же, уже больно?

— Все в порядке… все в порядке… я не буду спешить… Он двинулся вперед буквально по миллиметру, даже не погружаясь, а медленно втискиваясь. Внутри было невероятно узко… даже сладостно узко. Внезапно ему захотелось сделать сильный толчок и погрузиться полностью, но он удержался, вовремя напомнив себе, что имеет дело с девственницей. До сих пор ему не приходилось с этим сталкиваться, и слава Богу! Оказывается, в этом занятии мало приятного. Ко всему прочему она была настоящей леди и заслуживала самого мягкого обращения. Хорошо, что он догадался воспользоваться кремом. Благодаря этому ей не будет больно. Только бы выдержать все до конца. Настоящий джентльмен должен сдерживать себя. В постели с ним находится законная жена, а не какая-нибудь веселая девчонка, в которую можно войти с размаху… и как бы это было здорово!

Хок прикусил губу, призывая на помощь самообладание, и ему удалось вовремя остановиться. Медленно, приказывал он себе, ты будешь двигаться медленно, не делая никаких резких движений!

Фрэнсис вцепилась обеими руками в простыню, чувствуя на лбу и висках ледяную испарину. Она не чувствовала боли, только ужасающее распирание между ног. Ощущение постепенного заполнения и растягивания было едва выносимым. Он был внутри, вот кошмар-то! Потом последовал несильный, недовольно болезненный толчок. Она поняла, что вот-вот начнется настоящая боль.

Фрэнсис?

Что?

Ее голос звучал достаточно спокойно, даже отстраненно. Как бы потактичнее спросить, больно ей или нет? Интересно, очки до сих пор у нее на носу?

— Сейчас будет немного… э-э… неприятно. Это… э-э… такая пленка… словом, ее придется разорвать. Просто расслабься и…

— Нет, — перебила она громко и внятно. — Прекратите это и уходите.

— Это невозможно.

И, прежде чем она успела сказать еще что-то, он сделал резкий толчок, о котором мечтал с самого начала.

Боль была ужасающей, немыслимой! Фрэнсис закричала во весь голос и отчаянно забилась, пытаясь освободиться. Ему пришлось как следует придавить ее к постели, чтобы остаться внутри.

— Тише, тише… шептал он, прижимаясь щекой к мокрой от пота щеке, теперь лихорадочно горячей. — Все уже позади.. осталось совсем недолго…

Резкая боль отступила, но внутри все казалось одной мучительно ноющей раной. Причиной этого был он, ее муж, который по-прежнему не желал убраться восвояси. Он был внутри, очень глубоко. Казалось, он проник в нее до самого желудка Как это было возможно? Почему ее тело позволило это. почему мышцы не сжались и не перекрыли ему доступ? Слезы отступили далеко-далеко, оставив только боль, возмущение и общее чувство нечистоты. Она была совершенно беспомощна, беззащитна, словно вываляна в грязи. Она прижала ладонь ко рту, заглушая сухие рыдания. А его громадные ладони продолжали упираться в плечи, не давая вырваться. Ничего не оставалось, как только выдержать весь этот ужас до конца.

Фрэнсис уронила руки вдоль тела, и тотчас внутри началось движение. Сначала медленное, потом все более частое и быстрое. Туда-сюда, туда-сюда. Было неприятно, но почти совсем не больно.

— Еще немного, Фрэнсис… — процедил он (так ей показалось) сквозь зубы.

Хок почувствовал, что дольше сдерживаться не сможет. Да и чего ради было оттягивать «удовольствие»? Чтобы его увеличить? Это звучало как ядовитая насмешка. Он сделал несколько самозабвенных толчков, ненадолго ощутив бледную тень наслаждения, и позволил себе излиться внутрь неподвижного, безответного тела.

Фрэнсис услышала над ухом что-то вроде глухого рычания и почувствовала внутри противную влажность. И это тоже было из-за него.

Она лежала, затаившись, стараясь не шевелить даже ресницами.

Боже милостивый, как же она его ненавидела! Да и как еще можно было относиться к тому, кто подверг тебя такому унизительному испытанию? Это было мерзко, мерзко и подло!

Первое, что Хок ощутил сразу после оргазма — нет, после семяизвержения, — было легкое отвращение. Ему захотелось отодвинуться подальше от тела, разительно похожего на мертвое, разве что до конца не остывшее. Он чувствовал жалость и вину за боль, которую причинил, но понимал, что это было неизбежно. Проклятие, он ведь старался, чтобы все прошло как можно легче для нее!

— В следующий раз больно не будет, — сказал он, вытягиваясь рядом с Фрэнсис на скомканной простыне.

Он спрашивал себя, все ли мужья пользуются кремом и каждый ли раз ему придется делать это. Поразмыслив, он решил, что надо быть к этому готовым. Жены (во всяком случае, те из них, что были настоящими леди) не испытывали плотского удовольствия, неудивительно поэтому, что мужу приходилось принимать кое-какие меры, чтобы облегчить дело.

Хок встал с постели. Сердце все еще билось учащенно.

— Все в порядке, Фрэнсис? — спросил он, обеспокоенный ее неподвижностью и молчанием.

— Да, — прозвучал тихий, безжизненный ответ.

Хок попытался коснуться ее, но только пожал плечами. Должно быть, ее неведение было большим, чем ему казалось.

— Больно было потому, что у каждой девушки есть девственная плева, — начал он не без неловкости. — Ее приходится разрывать, и… э-э… бывает немного крови. Утром ты можешь увидеть на простыне пятно, так что не волнуйся на этот счет. В первый раз так и должно быть, но потом ни боли, ни крови не бывает.

По крайней мере Хок очень на это надеялся. Как бывало на самом деле, он толком не знал, потому что до сих пор не лишал женщин девственности.

Произнеся эту в высшей степени утешительную речь, он поспешил к двери и обернулся, только взявшись за ручку.

— Увидимся утром, Фрэнсис. Спокойной ночи!

Самое время выпрыгнуть в окно, подумала она равнодушно — и не двинулась с места. Все тело ныло, словно избитое, внутри то подступала, то уходила слабо пульсирующая боль. Между ног было отвратительно мокро. Ее кровь? Его семя?

У нее не было ни малейшего желания выяснять это.

«В следующий раз больно не будет». В следующий раз! Сколько нужно следующих разов, чтобы зачать ребенка? Это была единственная причина, по которой ей пришлось вываляться в грязи, так сколько же раз ей придется чувствовать себя самкой под самцом? А вдруг он нарочно разорвал что-нибудь внутри нее, притворяясь, что лишает ее девственности? То, что случилось, напоминало штурм крепости, ворота которой были разбиты вдребезги здоровенным тараном. Это было забавное сравнение, но Фрэнсис даже не улыбнулась.

Заметив, что в каждое ухо скатилось по крупной слезе, ома разозлилась на себя.

— Ненавижу… ненавижу!.. — прошептала она, не зная точно, к кому обращается: к мужу или к себе самой.

Неуклюже выбравшись из постели, Фрэнсис проковыляла к тазу с водой. Что бы там ни было у нее между ног, она не хотела это видеть и просто судорожно обтерла там мокрым полотенцем.

Расположившись в своей кровати, Хок закинул руки за голову и предался размышлениям. Он чувствовал, что не посрамил себя как джентльмена. Он обошелся с женой как с настоящей леди — то есть с должным уважением и осторожностью. Правда, ей все равно было больно, но в первый раз с этим ничего нельзя было поделать. У нее внутри было так узко… так сладостно тесно! Он заметил, что реагирует на это воспоминание, и нахмурился. Вот еще не хватало! На пару ночей Фрэнсис стоило оставить в покое. Ей, наверное, до сих пор больно. Он ведь не маленького размера, а она не привыкла к сексу.

И все-таки, почему она вела себя так, словно он пытал ее или предавал мучительной смерти? Нет, она вела себя так, словно он надругался над ней!

Фрэнсис стояла перед закрытой дверью, ведущей из апартаментов в общий коридор. Вот уже несколько минут она держалась за ручку и не находила в себе сил повернуть ее, потому что понятия не имела, как держаться с теми, кто мог попасться навстречу по дороге в обеденный зал.

«Ты совсем разнюнилась, дурочка! Раз так, залезай под кровать и сиди там, пока тебя не вытянут за подол!» — сказала она себе. Собравшись с духом, распахнула дверь и попала в объятия только что поднявшегося по лестнице Хока.

— Что с тобой, Фрэнсис? Надеюсь, все в порядке? — воскликнул тот, хватая ее повыше локтей и отстраняя от себя, чтобы встревоженно вглядеться в лицо.

«А как ты думаешь, болван? Конечно, не все в порядке, и виноват в этом ты!» — так готова была кричать Фрэнсис, но она промолчала, отчаянно желая, чтобы муж внезапно исчез на веки вечные. К ее смущению и досаде, взгляд невольно переместился вниз его живота.

Где же теперь все то, что так заполняло, так распирало ее этой ночью? Выходит, у мужчин, как у же ребцов, эта штука увеличивалась только тогда, когда… когда он…

Фрэнсис услышала приглушенный смешок, который Хок безуспешно пытался подавить: неужели ее мысли можно было прочесть по выражению лица? Она подняла голову, не сразу вспомнив, что должна щуриться, но Хоку было слишком смешно, чтобы заметить, достаточно ли узки глаза жены за толстыми стеклами очков.

— Ты же сказала, что уже видела меня голым — там, на озере, — поддразнил он и засмеялся.

— А если и видела, то что? — огрызнулась Фрэнсис, заливаясь краской.

— И ты знаешь, как холодна была вода в тот день: буквально как лед.

— Конечно, как лед! Еще только март! — (К чему он ведет, черт бы его побрал?) — Вы тряслись как осиновый лист, и я смеялась до слез!

Она надеялась задеть его насмешкой, но этот тип продолжал хихикать, словно она паясничала перед ним!

— Если ты решила, что у меня между ног не так уж много, то это потому, что мужчина не всегда готов к…

— Меня это совершенно не интересует! — перебила Фрэнсис в полном смущении. — Я и не думала смотреть на этот… на эту… да прекратите же идиотский смех!

Она собралась с силами и высвободилась, бросившись вниз по ступенькам, словно сзади неслись все фурии ада. Но ее преследовал только веселый смех мужа.

— Животное! Жеребец! — бормотала она, вне себя от унижения и ярости.

Внизу ей встретился Граньон, направлявшийся в ее спальню с известием, что завтрак подадут прямо в апартаменты, По серьезному выражению лица было ясно, что он все понимает, и это доконало Фрэнсис.

Она вернулась наверх, и Хок присоединился к ней в маленькой гостиной. Он уже не смеялся — более того, на его губах не было и следа улыбки. Обдумав свое поведение, он нашел его недопустимым. Насмешки и поддразнивания наутро после брачной ночи! Что это на него нашло?

— Как ты себя чувствуешь? — спросил он заботливо. — Есть какие-нибудь неприятные последствия?

— Ни малейших, — ответила она холодно. — После того как вы ушли, я вымылась. Я сделала это в полной темноте. И потому не знаю ничего о последствиях.

Нечего было и расшаркиваться, подумал Хок и с удовольствием оглядел заставленный кушаньями стол. Среди прочего там был толстый ломоть лангета, приготовленного с кровью, точь-в-точь как он заказывал.

Жуя кусочек восхитительного на вкус жаркого, он с неодобрением оглядел бесформенный чепчик Фрэнсис, совершенно скрывающий ее волосы и нависающий надо лбом. Слуги в Десборо-Холле будут потешаться над ним, а реакцию отца Хок даже не брался предсказать. Следовало как-то намекнуть жене, что она выглядела весьма прискорбно в таком наряде. Но как это сделать?

Он кашлянул, уже понимая, что промолчит: время для критики еще не настало.

— Мы направимся прямо в Десборо-Холл, — сообщил он после долгой напряженной паузы, — а потом я покажу тебе Йорк. Город очень живописен, в нем множество достопримечательностей… и магазинов.

Фрэнсис не ответила, продолжая методично размазывать по тарелке яичницу. Хок принял ее молчание как знак того, что намек понят.

— Некоторые магазины не уступят французским, — продолжал он более оживленно, — а модистки славятся своим искусством.

Фрэнсис дала себе мысленную клятву не менять своего унылого наряда до тех пор, пока тот не развалится от ветхости.

— А врачи! В Йорке их полно, один другого лучше! Думаю, настало время подыскать тебе более… э-э… новые очки. Что, твое зрение настолько слабое?

— Ужасающее! — отрезала Фрэнсис, щурясь не только глазами, но и всем лицом. — Я почти ничего не вижу.

Хок прикусил губу, сдерживая раздражение. Почему она не ценит его доброту? Последняя дурочка и та сообразила бы, сколько усилий он приложил этой ночью, чтобы избавить ее от лишней боли! Он не сделал ничего такого, что могло бы ее смутить, он даже не пытался приставать к ней с ласками! Правда, он позволил себе кое-какие вольности в утреннем разговоре, но это в конце концов не самый низкий поступок! Неужели ей трудно держаться хоть немного любезнее?

Он в два глотка опустошил кружку превосходного английского эля и как следует стукнул ею о стол.

— Ты готова выехать?

— Разумеется, — ответила Фрэнсис, от души сожалея, что под рукой нет ничего, чем можно в ответ грохнуть по столешнице.

Среди английского дворянства Йоркшир считался захолустьем, но Фрэнсис, которая понятия об этом не имела, нашла его прекрасным. По обе стороны от дороги и до самого горизонта тянулись округлые холмы, вересковые пустоши чередовались с купами орешника и живописными каменными осыпями. Местность до того напомнила ей Шотландию, что у нее защипало глаза и она зашмыгала носом, борясь с приступом ностальгии.

Дорога шла вдоль извилистой реки — реки Уз, как сообщил Граньон, когда они остановились для короткого отдыха вблизи бескрайнего болота Нейборн. Фрэнсис остановилась на краю заболоченной долины, зачарованная уходящей вдаль пустошью. Здесь, залитый солнечным светом, в безмолвии дремал цветущий вереск. Болезненная и сладостная безотрадность, та самая, за которую поэты воспевали вересковые пустоши Англии, охватила ее.

— Десборо-Холл расположен на реке Стилингфлит, — объяснил Хок, когда они собрались продолжать путь, — точнее, на ее восточном берегу. Ближайший к поместью город — Акейстер-Селби.

Еще полчаса экипаж гладко катился по ровной дороге, через густо заселенные земли с добротными фермами. Покой и довольство царили в тех деревнях, которые находились вокруг Десборо-Холла.

Фрэнсис тихонько ахнула, когда экипаж выехал на великолепную аллею, обсаженную деревьями. По правую руку виднелись строения, в которых она сразу узнала конюшни. Это были просторные сооружения с черепичными крышами, приветливо краснеющими в лучах закатного солнца.

Присмотревшись, она поняла, что видит не просто стойла. Это был племенной завод с манежем, несколькими выгонами и кругом для тренировки рысаков на корде. Впервые со дня отъезда из Шотландии Фрэнсис почувствовала радостную приподнятость. Разумеется, она и раньше слышала, что Северная Англия славится коневодством, но даже в мыслях не держала, что может найти племенной завод в Десборо-Холле. А ее драгоценный муженек и не подумал упомянуть об этом! Что ж, решила она, вытягивая шею, чтобы получше осмотреться, если ее все равно бросят в глуши, то лучшей глуши придумать невозможно.

Глава 9

Человеческие пороки так разнообразны,

Что не стоит удивляться,

Встретив лукавство в человеке почтенного возраста.

Сэмюэл Джонсон

— Что ты здесь делаешь, отец? Ты же болен! Тебе нужно оставаться в постели!

Хок осекся, сообразив, как нелепо это звучит. Его умирающий отец, широко улыбаясь, спускался по ступеням Десборо-Холла с распростертыми объятиями.

— Наконец-то ты дома, мой мальчик! — воскликнул он, подходя к сыну. Спешившийся Хок стоял с открытым от удивления ртом.

— У тебя поразительно цветущий вид, отец! — процедил он сквозь зубы.

— А ты, я вижу, разочарован, этим, — заметил маркиз, приподнимая седые брови. — Неужели ты думал, что я сыграю в ящик, не дождавшись твоего возвраще ния? Это совершенно не входило в мои планы. Столько всего предстоит сделать — тут уж не до могилы!

— Я ничуть не разочарован. Просто я удивлен и… и очень счастлив!

— Вот и славно, сынок, вот и славно! Познакомь меня поскорее со своей молодой женой.

Граньон между тем успел открыть дверцу экипажа. Фрэнсис спустилась на гравий дорожки и оказалась перед точной копией своего мужа, разве что постаревшей и поседевшей. Впрочем, нос маркиза очень напоминал клюв хищной птицы, и прозвище Ястреб больше подходило ему. Она вдруг подумала о том, что волосы мужа с годами превратятся в такую же белоснежную шапку. Пронзительный взгляд зеленых глаз, неожиданная мальчишеская ловкость — все роднило их, разве что рядом с довольно хрупким маркизом Чендозом Хок выглядел более крупным.

— Фрэнсис, не так ли? — И маркиз, не спрашивая разрешения, крепко обнял невестку.

— Да, меня зовут Фрэнсис Килбракен, — ответила она, оказавшись наконец на свободе.

— Ну да, как же! — хмыкнул маркиз, на секунду переходя на шотландский простонародный говор и тотчас обратно на безупречный английский. — Вы графиня Ротрмор, Фрэнсис Хоксбери. Надеюсь, ваш отец — этот мерзавец! — пребывает в добром здравии?

— По крайней мере пребывал, когда мы прощались, — ответила она осторожно.

Откуда он знает ее, этот веселый старик? И что у него на уме? Хок всю дорогу твердил ей, как тяжело болен его отец. Не далее как час назад, когда они останавливались на несколько минут, он снова напомнил ей, что рано поутру они выедут в замок «Чендоз». Он выглядел тогда очень встревоженным…

— Что происходит, милорд? Я ничего не понимаю.

— Зато я понимаю, — угрюмо сказал Хок. — О да, я понимаю буквально все!

Фрэнсис покосилась на мужа. Он выглядел так, словно кипел от ярости. Более того, что-то в его голосе дало ей понять, что он смертельно обижен.

Маркиз принял замечание сына с полной безмятежностью.

— Слуги умирают от нетерпения познакомиться с молодой хозяйкой, — заявил он, снова заключая Фрэнсис в объятия. — Идемте, дорогая моя. Хок, присоединяйся к нам. Надеюсь, слуги еще помнят тебя в лицо. Представьте себе, дорогая, он был здесь не более трех раз! Граньон, ни к чему надрывать пуп, перетаскивая багаж, для этого есть Ральф.

Сердце Фрэнсис упало, когда она увидела не менее двадцати слуг, выстроившихся перед высокими двойными дверями Десборо-Холла. С одной стороны стояла женская прислуга, с другой — мужская. Она заметила над входом фамильный герб Хоксбери, вспомнила девиз «Наша рука сильна» и свое ехидное замечание насчет сильного кулака. Она спросила себя, чей же кулак здесь сильнее, украдкой переводя взгляд с мужа на свекра. Интересно, откуда маркиз узнал, какую из дочерей выбрал его сын? Они медленно шествовали вдоль ряда горничных, каждая из которых была одета аккуратно и не без щегольства. Фрэнсис казалось, что она ловит их пренебрежительные взгляды. Ее наряд! Что, если они разом возненавидят ее?

Но самым удивительным казалось то, что маркиз не обращал на ее внешность ни малейшего внимания. Он как будто не замечал того, как ужасно она выглядит. Фрэнсис невольно потянулась к очкам, готовая стащить их и сунуть в карман.

— Служанки все до одной одеты лучше тебя! — прошипел Хок ей на ухо. — Стыд и позор!

Фрэнсис отдернула руку, оставив очки на месте, и вызывающе выпятила подбородок.

Что это его так разбирает, думала она о муже. Разве он не рад, что отец жив-здоров и приехал встретить их? Он вел себя как неотесанный увалень, особенно в сравнении с маркизом.

— Перед вами преданнейший из смертных, Отис, дворецкий Десборо-Холла, — объявил маркиз, сияя любезной улыбкой. — А это, дружище Отис, твоя новая хозяйка, леди Фрэнсис.

В лице дворецкого, прорезанном суровыми морщинами, ничто не изменилось, однако восприятие Фрэнсис было так обострено, что она заметила легкую тень неудовольствия, коснувшуюся губ Отиса. «Вот английский дворецкий, самое пугающее из земных созданий», — подумала она.

— Добрый вечер, Отис, — произнесла она раздельно.

— Добро пожаловать в Десборо-Холл, миледи, — ответствовал тот, поклонившись ей в пояс.

— А это миссис Дженкинс — не экономка, а клад! Мы с ней наперегонки впадаем в старческий маразм.

Миссис Дженкинс присела в реверансе, шурша черным шелком. Вид у нее был энергичный и весьма далекий от слабоумия (как, впрочем, и у новообретенного свекра).

— Миледи! — сказала она низким, довольно грубым голосом.

— Очень приятно! — пролепетала Фрэнсис, сердце которой к тому времени совсем ушло в пятки.

Такая особа, как миссис Дженкинс, могла бы готовить самому Веллингтону, прямо на поле боя, даже не наклоняя головы перед пролетающими снарядами. Должно быть, она и впрямь служила в армии — до того грозный и несгибаемый был у нее вид.

— Миледи, со слугами я познакомлю вас завтра.

Экономка хлопнула в ладоши, и шеренга горничных растаяла, словно по волшебству. Следуя этому примеру, Отис отпустил мужскую прислугу щелчком пальцев.

— Уж и не знаю, почему мы называем ее миссис, — прошептал маркиз на ухо Фрэнсис, — она ведь никогда не была замужем. Добавила, наверное, для престижа… лет эдак тридцать назад.

Внезапно за своими спинами они услышали кашель Хока. Он был так взбешен, что, казалось, мог, как дракон, изрыгать пламя. Обманщик-отец знакомил Фрэнсис со слугами, словно был в Десборо-Холле полновластным хозяином!

— Отис, — приказал он неестественно громким голосом, — пошлите кого-нибудь на помощь Ральфу. Он не справится с багажом в одиночку.

— Будет исполнено, милорд. — И дворецкий вновь щелкнул пальцами.

— Он ничего не сказал мне о том, — заметила Фрэнсис, кивнув в сторону мужа, — что в Десборо-Холле занимаются коневодством. Вы разводите скаковых лошадей, милорд?

— Их разводили при жизни Невила. К сожалению, Хок не захотел этим заниматься. Он, знаете ли, не имеет расположения к коневодству, и здешний племенной завод постепенно приходит в упадок. Но скажите же наконец, дорогая, что вы думаете о своем новом доме? Прежний особняк — Гранд-Холл — был разграблен и сожжен во времена королевы Анны, а нынешний построен в 1715 году (совсем еще не старый, не так ли?) милордом Джоном Ванбрю. Сами видите — истинный классицизм, а по мне, так полная бессмыслица! Насколько я помню, этот стиль называется «палладиум». Знать бы еще, что же значит…

— Стиль палладиум, — объяснил Хок неприятным голосом, — называется так по имени архитектора, создавшего этот стиль.

— Вот я и говорю: полная бессмыслица! — добродушно повторил маркиз, подмигивая Фрэнсис.

— Кто такой этот Палладио? — спросила она.

— Итальянский архитектор, — коротко ответил Хок.

— Жил в шестнадцатом веке, — добавил Граньон, пыхтя под тяжестью одного из чемоданов.

Невозможно поверить, что все это наяву, думала Фрэнсис. Она была до такой степени не в своей тарелке, что впервые в жизни боялась забиться в истерике. Ощущение было в точности такое, словно она сидела на шатком заборе, с обеих сторон которого вовсю кипело сражение.

— Если он жил двести лет назад, то и помнить о нем нечего, — отмахнулся маркиз. — Пусть земля ему будет пухом, но забивать голову его деяниями я не намерен. Идемте со мной, Фрэнсис, я проведу вас по Десборо-Холлу, а потом можете всласть отдохнуть с дороги. — Он послал мрачному, как осеннее кладбище, сыну укоризненный взгляд. — Бьюсь об заклад, он не давал вам толком ноги размять.

— Очень жаль, но я по натуре доверчив, — огрызнулся. Хок. — Подумать только: бегом до Шотландии, бегом назад!

— Название «Десборо-Холл» тоже идет со времен королевы Анны, — сообщил маркиз с лучезарным видом, пропустив реплику сына мимо ушей. — Шарлотта Десборо была наследницей огромного состояния и на эти деньги выстроила сей величественный дворец, н-да…

«А за мной не дали даже медной монеты», — невольно подумала Фрэнсис, обводя взглядом внушительное двухэтажное здание.

— Десборо-Холл по традиции передается во владение старшему сыну. Уже во втором поколении здесь был заведен племенной завод и конюшни для скаковых лошадей. В течение многих лет это был почитаемый знатоками конный завод, не говоря уже о том, что некоторые из рысаков Дес-боро-Холла прославились на всю Англию. Чего стоил один Счастливец — рысак, который опережал своих соперников на целый круг! Это было в 1785 году, и я никогда не забуду скачек в Ньюмаркете. Какие страсти кипели тогда на ипподроме! Я не буду сравнивать его со знаменитой Эклиптикой, но среди жеребцов ему не было равных. Это был жеребенок от чистокровной кобылы и берберийского жеребца. Выносливый, как сам дьявол.

На сей раз слух не обманул Фрэнсис: Хок действительно скрежетал зубами.

Маркиз галантно провел ее в величественный холл, представлявший собой вычурную гостиную высотой в оба этажа здания. Камин и круговой балкон ограждала витая железная решетка. Белые мраморные колонны вздымались вверх, создавая впечатление необъятного пространства над головой.

Рука об руку с Фрэнсис маркиз проследовал по коридору западного крыла особняка, через курительную комнату в Западную гостиную. Повсюду были развешаны полотна Джорджа Стабса, изображающие лошадей, а открытое пространство стен было таким белым, что слепило глаза. Мебель показалась Фрэнсис сказочно — даже пугающе — элегантной.

— Взгляните на пилястры! — воскликнул маркиз. Благодарная за то, что ее внимание наконец обратили на что-то конкретное, Фрэнсис завертела головой. Оказалось, речь идет о бесчисленных колоннах Десборо-Холла.

— Здешние аркады славятся на всю Англию. («Это всего-навсего арки, дурочка, и не стоит так трепетать!»)

Каждую из колонн венчали лепные карнизы (на этот раз она знала, что это такое, знала хоть что-то из архитектуры, и то слава Богу!), органично вплетающиеся в сплошную лепнину потолка. Маркиз так и сыпал терминами — довольно неожиданно для человека, только что назвавшего стиль палладиум полной бессмыслицей.

— Как здесь элегантно, милорд… как изысканно… как чудесно… — повторяла Фрэнсис снова и снова, постепенно впадая в зачарованное состояние и не принимая всерьез угрожающее молчание мужа.

— Вам пора отдохнуть, дорогая, — вдруг сказал маркиз, остановившись на полушаге. — Миссис Дженкинс подобрала для вас горничную помоложе.

Он дернул ближайший шнур, и откуда-то (ошеломленная Фрэнсис не заметила, откуда именно) выпорхнула застенчивая и очень юная девушка. Она присела в глубочайшем реверансе:

— Меня зовут Агнес, миледи.

Этот старый мошенник обо всем позаботился, угрюмо подумал Хок. Он так и кипел от возмущения и очень сомневался, что сможет сдерживать себя много дольше.

— Благодарю вас, милорд! — искренне сказала Фрэнсис маркизу, который улыбнулся в ответ на эту пылкую благодарность и ласково потрепал невестку по щеке.

— Отдыхайте до ужина, дорогая.

Фрэнсис посмотрела на мужа. Его лицо не выражало ничего, кроме едва сдерживаемого бешенства. Она с тяжелым чувством последовала за горничной к холлу.

— Старый интриган! — взорвался Хок, стоило только женщинам исчезнуть за поворотом. — Ты все это подстроил, чтобы вынудить меня жениться! Подумать только, притвориться умирающим! Уму непостижимо!

— Но ведь ты простишь эту невинную шалость старику отцу?

К несчастью, Фрэнсис все еще была достаточно близка к спорящим и могла разобрать каждое слово. Непроизвольно она ускорила шаг.

— Ваши комнаты — все называют их «комнатами леди Дауни» — смежные с комнатами графа, — говорила Агнес, поднимаясь по широкой лестнице в восточное крыло особняка.

— Прекрасно, — не слушая, ответила Фрэнсис. Ей казалось, что она нечаянно забрела в сумасшедший дом и волей-неволей присоединилась к его обитателям. Слава Богу, хоть Агнес не читала ей лекций об аркадах и пилястрах.

А в курительной Хок продолжал бесноваться:

— Так, выходит, я прав?! Твои актерские способности, отец, могли бы прославить тебя в веках! А я-то, стреляный воробей, попался на приманку!

— Глуп тот сын, который недооценивает своего отца, — безмятежно заметил маркиз, тем самым подливая масла в огонь.

— Теперь я еще и мишень для идиотских поговорок!

— Это не поговорка, а экспромт. Впрочем, я не претендую на авторство: глупых сыновей, должно быть, всегда хватало. Не понимаю, Хок, почему ты так сердишься? Ну же, мой мальчик…

— Почему? — вскричал Хок, начиная мерить комнату быстрыми гневными шагами. — Хорошенькое дело, почему!

Маркиз с интересом следил за тем, как он носится, огибая курительный столик то с одной стороны, то с другой.

— Ты бессовестно манипулировал мной!

— Этого я не стану отрицать. Но даже если и манипулировал, то не без пользы для тебя. Всему свое время, Хок, и тебе пора остепениться. Брак, жена, детская, полная непоседливых детишек, — вот то, что нужно мужчине твоих лет. Или ты по-прежнему считаешь себя мальчишкой?

— Мне всего двадцать шесть! По-твоему, мне уже пора присоединиться к тебе и миссис Дженкинс, чтобы вместе впадать в старческое слабоумие?

— Не двадцать шесть, а почти двадцать семь.

— Это, конечно, большая разница! Позволь спросить, откуда тебе известно, что ее зовут Фрэнсис? У графа Рутвена не одна дочь, а три. Я мог выбрать любую из них… по крайней мере мне так казалось!

Маркиз не мог не признать, глядя в разгоряченное лицо сына, что создал себе проблему слишком теплым приемом, оказанным невестке.

— Я всегда знал, что граф Рутвен любит Фрэнсис больше других дочерей, и естественным образом предположил, что он будет склонять тебя к браку именно с ней.

— Граф Рутвен пока еще в своем уме! Ты что, не разглядел ее? Да это какой-то страх Божий, а не де-

Вушка! Кикимора, пугало, ведьма! Я всю дорогу боялся, что. когда ты увидишь ее — со своего смертного одра, разумеется, — у тебя случится удар! Я даже собирался — ради тебя — заставить ее снять эти проклятые очки!

Маркиз хранил у себя миниатюру с изображением Фрэнсис, сделанную год назад, и от души надеялся, что именно эту девушку Хок выберет в жены. Интересно, что заставило ее прикидываться огородным пугалом… Увы, сын не замечал, что это всего лишь маскарад. Ситуация впервые показалась маркизу затруднительной и странной.

— Зачем же ты женился, если она тебе противна? — спросил он, надеясь, что ответ прольет хоть какой-то свет на происходящее.

Хок начал чересчур тщательно отчищать рукав. Он почувствовал, что краснеет, и разозлился на себя чуть ли не сильнее, чем на отца, который был ко всему прочему проницательнейшим из людей, которых он знал.

— Что все это значит, Хок?

— Ладно, я выскажу все как на духу! — Хок смущенно развел руками. — Ее сестры, Виола и Клер, были по-настоящему красивы, бойки на язык и вдобавок очаровательны. Каждая из них прямо дала мне понять, что желает вращаться в высших лондонских кругах, каждая собиралась не отходить от меня ни на шаг. А мне, отец, нравится холостяцкая жизнь! Так уж вышло, что Фрэнсис, при всей ее невзрачной внешности, оказалась куда предпочтительнее своих сестер. Она застенчива и послушна. Из нее почти клещами приходится вытягивать каждое слово. Если бы ты только знал, как прекрасно сидеть с ней за завтраком! Тишина, благословенная тишина. Развлечения, всякие там ликующие толпы ей безразличны. Кроме того, она хорошо воспитана и не потребует от меня… не потребует…

— Ты собираешься поселить ее в поместье и продолжать свою вольную лондонскую жизнь, не так ли? — спросил маркиз голосом сухим, как листья поздней осенью.

Хок что-то пробормотал не слишком внятно.

Маркиз мог бы сказать сыну, что тот ведет себя точь-в-точь как какой-нибудь лицемерный буржуа, но он не сделал этого по очень простой причине: Фрэнсис не нуждалась в его защите. Судя по словам графа Рутвена, она была наделена всеми возможными достоинствами: красотой, обаянием, остротой ума, рассудительностью… и своенравием. Каковы бы ни были причины, по которым Хок выбрал ее, его выбор был единственно правильным.

Однако проблема с внешностью невестки оставалась. Маркиз решил, что в свое время позаботится об этом, но для начала следовало выяснить причины, толкнувшие Фрэнсис на столь странный поступок. А когда это будет сделано, он разберется и со своим сыном.

Впрочем, его надеждам на скорейший разговор с невесткой не суждено было осуществиться. Вечером Фрэнсис послала Агнес к миссис Дженкинс, которая, в свою очередь, пересказала послание Отису, а дворецкий наконец передал его слово в слово Хоку:

— Ее светлости нездоровится, милорд. Она не сможет выйти к столу.

— Тем лучше, — заметил Хок.

Он сразу воспрянул духом, рисуя себе ужин, за которым не придется то и дело поднимать глаза на жену и при этом давиться куском.

— Как жаль! — сказал маркиз, нахмурившись. — Надеюсь, она не слабого здоровья?

— Ничуть. Правда, во время путешествия она как-то раз задала нам с Граньоном хлопот. Приняла вместо настойки опия какое-то варево от лошадиных колик. Ее так тошнило, что Граньон только успевал выносить горшок!

Ужин прошел в довольно напряженной обстановке, так как маркиз был погружен в размышления, а Хок, все еще обиженный, был слишком угрюм для легкой болтовни. К его недовольству прибавилось раздражение. По его мнению, Фрэнсис нисколечко не была больна. Она просто забилась в нору, как перепуганная мышь.

После трех порций бренди, выпитых в благословенной тишине курительной комнаты, он созрел для того, чтобы обвинить жену во всех своих неудачах.

— Я хочу одного — поскорее сбежать отсюда, — громко обратился он к пустой комнате, вслушиваясь в эхо, откликающееся под высоким потолком. — Но до тех пор,

Пока она не забеременеет, мне не видать свободы.

Это означало, что его тяжкие труды на ниве супружеской жизни не закончились с приездом в Десборо-Холл. Хок поднялся, задул свечи и направился в восточное крыло. В спальне он переоделся в роскошный бархатный халат и прошел к двери, отделявшей его спальню от спальни Фрэнсис. Он думал: «Если бы не она, ноги бы моей не было в этом захолустье!»

Открыв дверь, Хок решительно вошел в темноту смежного помещения.

— Кто здесь? Кто?

Шелковые простыни зашуршали, давая понять, что Фрэнсис села в постели. Ее голос вибрировал от страха.

— Это всего лишь я, — сообщил Хок с ноткой нетрезвой игривости.

— Что вам нужно?!

Сердце Фрэнсис заколотилось с истерической поспешностью, испарина в одно мгновение покрыла кожу.

— Тебе, как и в тот раз, ничего не придется делать, Фрэнсис! Ты и не заметишь, как все кончится.

— Нет!

— Ты совсем не так вела себя с отцом! Слушалась его, как родного, и даже не думала оспаривать то, что он предлагал.

— Милорд…

— Филип.

— Я прошу вас оставить меня… ради Бога! — Она была противна сама себе за эту униженную мольбу, но что оставалось делать? — Уходите, умоляю!

В ответ он вплотную подошел к постели. Его дыхание было неровным и шумным, от него безбожно несло бренди.

— Ложись на спину! И лучше будет, если ты сразу поднимешь рубашку до пояса.

Ублюдок! Бесчувственный, эгоистичный ублюдок!

— Нет! — крикнула Фрэнсис, на четвереньках переползая на противоположный край необъятной кровати.

— Не выводи меня из терпения, Фрэнсис! — Хок повысил голос, и его намерение обойтись с ней мягко рассыпалось в прах. — Это должно случиться — и это случится! Ложись на спину!

— Как же я ненавижу тебя! — прошептала она сквозь беспомощные, злые слезы.

Он фыркнул. Непонятно было, то ли он слышал ее и хотел показать, что ему все равно, то ли это был просто один из мужских звуков в подобной ситуации.

Постель прогнулась, Фрэнсис обхватили за талию и поволокли прочь от края. Сразу же сверху навалилась уже знакомая давящая тяжесть.

— Проклятие! — прошипел Хок, который совсем забыл про крем.

Он было собрался сходить за ним в свою спальню, но потом раздражение заглушило голос рассудка. Чего ради утруждаться ради нее, если она назло усложняет ему задачу?

Не говоря ни слова, он рванул подол ночной рубашки кверху и с силой раздвинул Фрэнсис ноги. Ее снова била мелкая дрожь, это несколько его отрезвило.

— Не шевелись, — прохрипел он, внезапно ощутив стыд за свою грубость.

Между ее ног было холодно и сухо, не было никакой возможности проникнуть внутрь без крема. Наплевав на условности и на всех настоящих леди в мире, Хок осторожно ввел палец в теплую глубину и начал легонько двигать им взад-вперед. К его удивлению, вскоре Фрэнсис шевельнулась, едва заметно покачиваясь в такт с ним, робко наполняясь теплой влагой, в которой он так нуждался.

— Не шевелись, — повторил он и вошел в нее с размаху, как привык.

Фрэнсис закричала, царапая его шею и грудь. Только тут он понял, что натворил. Она была такой узкой, такой неопытной и непривычной, что он вполне мог повредить ей. Хок угрюмо приказал себе идти до конца, раз дело все равно сделано. Он помедлил, виновато наслаждаясь тесными объятиями, в которых оказалось его естество.

Фрэнсис сжала зубы до хруста, чтобы не застонать от горячего, распирающего, болезненного ощущения.

— Как же я ненавижу тебя! — прошептала она, смаргивая слезы.

Он пропустил ее слова мимо ушей, сосредоточенно двигаясь, стараясь поскорее покончить с этим.

— Животное!

Хок выгнулся с хриплым стоном, чувствуя, как и в первый раз, не сладость оргазма, а незатейливое облегчение от семяизвержения. Он мог бы тотчас отпустить жену, но продолжал сжимать ее поникшие плечи ладонями, не столько зная, сколько чувствуя, что для зачатия всегда нужно время. Фрэнсис не пыталась вырваться. Единственным признаком жизни в ней было частое неровное дыхание.

Наконец Хок решил, что прошло достаточно времени. Он отодвинулся (жена при этом дернулась от боли) и спустился с кровати.

— Полежи так, не мойся сразу. До завтра, Фрэнсис. Однако не успел он закрыть за собой дверь, как зашуршали простыни и послышался торопливый звук шагов. Он не удивился, зная, что она устремилась к тазу с водой.

Вот оно, послушание молодой жены, только и подумал Хок с кривой улыбкой.

Он вдруг почувствовал, что устал, устал буквально до полусмерти. Неостывшая обида на отца снедала его, как и прежде, а расплатиться за это пришлось Фрэнсис.

Чуть позже Хок со вздохом облегчения вытянулся между прохладными простынями своей постели. Постепенно он пришел к выводу, что жена ничего не сделала, чтобы спровоцировать его на грубость. Наоборот, это он поступил как последний ублюдок, как подвыпивший простолюдин. Он дал себе слово никогда больше не забывать про крем, собираясь ночью к Фрэнсис. Это будет залогом того, что он больше не причинит ей боли.

«Как же я ненавижу тебя!»

Эти слова — она сказала это от обиды, импульсивно, и все же мысли его возвращались к ним, беспокоя Хока. Даже если жена на самом деле не думает так, она не имеет права говорить такое своему мужу. Жена обязана уважать мужа и повиноваться ему.

Жизнь определенно становилась все более сложной и безрадостной. Когда Хок наконец уснул, ему снились неясные женские образы, которые кружились вокруг него, но стоило только протянуть к ним руки, как они ускользали и таяли. Он не различал их лиц, но все они боялись его и ненавидели, и он об этом прекрасно знал.

Глава 10

Человек с трудом отказывается от своих заблуждений.

Эдмонд Берк

— У тебя не больше мозгов, чем у черепахи! Нет, ни к чему обижать бедное создание — черепаха умней, гораздо умней тебя! Ни к чему гордо высовывать голову из воротника, если внутри черепа не найдется и унции серого вещества!

Хок так и остался стоять на пороге, с недоумением глядя на рассерженного отца.

— Ты — позор семьи, Филип Хоксбери! О Боже, я дал жизнь деревенскому дурачку!

— Что на тебя нашло, отец? Я собираюсь мирно выехать верхом, и вдруг ты набрасываешься на меня с оскорблениями…

— Лучше скажи, что ты с ней сделал, негодяй!

Хок устремил на отца непроницаемый взгляд, который усвоил в юности и отточил за время службы в армии. В случае неповиновения нижних чинов это средство всегда оказывалось наиболее действенным.

— Я не сделал с моей женой ничего из ряда вон выходящего, — ответил он голосом, ледяным, как воды озера Лох-Ломонд (черт бы их побрал!).

— Нет, ты сделал! — внятно произнес маркиз, шевеля от гнева седыми бровями. — Горничная Фрэнсис проболталась миссис Дженкинс, та — Граньону, а уж он не замедлил довести до моего сведения, что простыня твоей жены была в крови. Говорят, утром Фрэнсис была бледна как смерть!

Хок выругался.

— Ты же не будешь утверждать, что до сегодняшней ночи твоя жена оставалась девственницей?

Хок молчал.

— Я мог бы и не спрашивать. Само собой, ты не утерпел,

Козел ты эдакий!

— Да, не утерпел! — огрызнулся Хок, который был сыт нелестными сравнениями по горло.

— Откуда в таком случае эта кровь? Признавайся, что натворил, распоследний ты недоумок? Что ты сделал?

— Скорее не сделал, — вздохнул Хок, раздумывая над тем, что обиднее: называться деревенским дурачком или недоумком.

— И чего же ты не сделал?

Хок наконец покинул порог, на котором топтался в нерешительности, и подошел к одному из стрельчатых окон элегантной гостиной.

— Я не воспользовался кремом, — бросил он через плечо. — Я забыл его в своей спальне.

Маркиз опешил. Зачем, черт возьми, мужу крем с его собственной женой? Это нелепо! Разве что… разве что он с ней груб. и небрежен.

Он оглядел своего красавца сына, такого высокого и стройного. Тот не отрываясь смотрел на могучий вяз за окном. Свеженачищенные ботфорты отливали глянцем в солнечных лучах, струящихся сквозь стекла. Он выглядел очень эффектно в узких брюках для верховой езды и сером замшевом жакете.

— Хороший муж следит за тем, чтобы не сделать жене больно, — заметил маркиз негромко.

— Я знаю, знаю! Но я подумал тогда, что она убежит и спрячется где-нибудь в недрах этого мавзолея, если я вернусь к себе за кремом.

— Вот теперь мне кое-что ясно… и что же ты собираешься делать по этому поводу?

— Сейчас я еду на прогулку.

Маркиз свирепо нахмурился, и Хок вдруг понял, откуда у него самого эта грозная мина. Он, конечно, много над ней работал, но в своем изначальном виде она была не чем иным, как фамильной чертой. Ему стало любопытно, получит ли его сын в наследство такое вот выражение лица.

— Напрасно ты так ведешь себя, Хок.

— Послушай, отец, я до смерти устал от всех этих сложностей! Если тебя так заботит каждая мелочь в моих отношениях с Фрэнсис, почему ты сам на ней не женился?

— Эта мысль приходила мне в голову, — невозмутимо ответил маркиз.

Хок удивленно заморгал.

— Меня остановило такое соображение: быть связанной узами брака со стариком — не самая лучшая судьба для молодой леди.

— С богатым стариком, — насмешливо уточнил Хок. — Полагаю, граф Рутвен приветствовал бы такого жениха с распростертыми объятиями.

— Вот что я скажу тебе, сынок: до сегодняшнего дня я был уверен, что ты унаследовал мой ум, а не куриные мозги твоей матери.

С этими словами маркиз круто повернулся и вышел из гостиной.

Хок вернулся к вечеру и сразу прошел в кабинет нового управляющего имением, Маркуса Карутерса, честолюбивого неглупого молодого человека, сына викария. Его воображение так и бурлило от идей, касающихся преобразований в Десборо-Холле.

— Итак? — поощрил Хок, усаживаясь за необъятный стол красного дерева, занимавший весь угол кабинета.

Маркус смущенно кашлянул. Он уже успел наслушаться сплетен, связанных с загадочной женитьбой графа на некрасивой шотландке, и чувствовал себя очень неловко. К тому же он совершенно не предполагал, что владелец имения, еще совсем молодой, окажется таким суровым на вид. Несколько минут он собирался с духом, нервно перебирая бумаги.

— Милорд, у меня есть соображения насчет племенного завода, — начал он.

— Да? И какие же?

— Он приходит в упадок, и поместье теряет важный источник доходов. В конюшнях до сих пор содержатся великолепные производители с поистине королевской генеалогией. Какая жалость, что эти благородные животные пропадают зря! Из них два жеребца чистейших кровей, милорд, и один даже арабской породы. Мы могли бы запросить за случку солидную сумму…

— Будет лучше, если вы поговорите об этом с Белвисом, — перебил Хок, которому было все равно.

— Я так и поступлю, милорд, — коротко ответил управляющий, заметив равнодушие хозяина.

Он решил, что не имеет смысла рассказывать графу о том, что три месяца назад Белвис покинул поместье, ворча, что тут ему больше нечего делать. Маркус готов был кусать себе локти, вспоминая, каким редкостным тренером был этот грубоватый, порой сварливый старик.

Неожиданно Хок саркастически расхохотался.

— Милорд?

— Мне пришло в голову, Карутерс, что племенной завод — это, в сущности, бордель, только с жеребцами вместо проституток! Владелец выставляет их на обозрение, назначает цену за их услуги, а клиентка (в данном случае какая-нибудь местная кобылка) трусит вдоль строя, выбирая себе партнера по вкусу!

Управляющий не нашел что ответить на это. «Совещание» продолжалось недолго, но к концу его Маркусу хотелось оглоушить хозяина массивным пресс-папье. Этот человек не выказал ни на йоту интереса к делам поместья, которым владел! А вел себя так, словно его мысли блуждали Бог знает как далеко от Десборо-Холла. Даже наиболее насущные вопросы не заставили его равнодушные глаза проясниться. Это раздражало, это выводило из себя!

— Время пить чай, — наконец сказал граф, прервав управляющего на полуслове. — Продолжим завтра, Карутерс… как-нибудь на досуге, а сейчас меня ждет сомнительное удовольствие сесть за стол с моей… семьей.

Он вышел из кабинета, оставив Маркуса растерянно стоять, глядя ему вслед.

Маркиз и Фрэнсис уже расположились за столом в уютной комнате со странным названием «двойной куб». Хок впервые задался вопросом, откуда оно взялось, но счел момент неподходящим для того, чтобы просить разъяснений.

Фрэнсис выглядела в точности так же, как и всегда, но стоило мужу появиться в дверях, как она побледнела, точно мрамор колоннады Десборо-Холла.

— Добрый вечер, — бесстрастно поздоровался Хок, глядя в пространство между отцом и женой, и остановился у небольшого камина, опершись плечом о каминную доску.

— Чаю, милорд?

— Филип! — поправил он громко.

— С молоком или без?

— Наш Хок любит крепкий чай без каких-либо добавок, — объяснил маркиз. — Он отвык от молока в Португалии, где не часто встретишь дойного козла.

— Ты сегодня в ударе, отец, — заметил Хок, кисло улыбаясь.

— Мы с Фрэнсис обсуждали предстоящие вам свадебные визиты. Соседи сгорают от нетерпения познакомиться с ней.

Ужаснувшийся Хок не сумел сохранить на лице любезную маску. Фрэнсис заметила его шок и тотчас выставила подбородок:

— Я тоже умираю от желания завести новые знакомства.

— Этому не бывать! — отрезал Хок, повышая голос. — Не бывать до тех пор, пока ты не согласишься привести себя в человеческий вид.

Фрэнсис поднялась, прищурилась на мужа и вышла из комнаты с высоко поднятой головой.

— Она так и ходит в этом жутком тряпье… — проворчал Хок, ни к кому конкретно не обращаясь, — в обносках, которые вышли из моды лет двадцать назад! А ее чепчик! В лавке под таким должна быть надпись: «Советуем сжечь, перед тем как надеть».

Маркизу захотелось влепить сыну пощечину. Вот ведь недоумок! Слепой болван! Ну что с таким делать?

Он уже пробовал вызвать Фрэнсис на разговор, пользуясь тем, что Хок задерживался, но мало чего добился. По правде сказать, он не сумел вытянуть из нее ни слова, потому что не знал, как подступиться к невестке.

— Что ты намерен делать, Хок? — спросил он, протягивая сыну чашку чаю.

Тот опустошил ее одним глотком и сразу налил вторую. На его лице так и оставалась гримаса неудовольствия.

— Тебя интересуют мои планы? Что ж, я не собираюсь их скрывать. Я буду проводить с женой каждую ночь, пока она не забеременеет.

— Так. Дальше!

— Как только это случится, я вернусь в Лондон, чтобы продолжать жить по-человечески.

— Я припоминаю, что уже слышал вчера нечто подобное.

— Ни сегодня, ни завтра, ни когда бы то ни было мои планы не изменятся, отец.

— А ты знаешь, что Белвиса больше нет здесь — он уехал три месяца назад.

— Маркус ничего мне об этом не сказал, — удивился Хок.

— Это потому, что час в твоем обществе, без сомнения, довел молодого человека до полуобморока. Со мной этот номер не пройдет, дорогой сын.

— Да уж! — буркнул Хок.

— Терять таких людей, как Белвис, — непростительная расточительность.

— Я предложил Маркусу поступать с племенным заводом, как он считает нужным. Белвис, конечно, вернется, если его как следует попросить.

Маркиз почувствовал, что с него довольно, и поднялся. В глубине души он считал себя старым занудой. Может быть, предоставить молодоженам самим разобраться со своими проблемами? Может быть, вернуться в «Чендоз»?

Нет, он не мог так поступить. Сначала нужно было добиться от Фрэнсис правды.

Фрэнсис плотнее закуталась в шаль. Она спаслась бегством в залитый солнцем сад из библиотеки, необъятной до жути. Чтобы прочесть все книги, хранящиеся в мрачноватом помещении с сотнями полок, ей потребовалось бы несколько жизней.

А снаружи царила весна. Ее свежесть и сладость чувствовались и в чистом, словно промытом воздухе, и в ласковых порывах теплого ветра. На деревьях набухли почки, некоторые из цветочных кустов торопились зазеленеть в предвкушении раннего цветения. Должно быть, летом сад выглядел чудесно.

Минут десять Фрэнсис перебирала достоинства Десбо-ро-Холла, стараясь приучить себя к мысли о том, что отныне и навеки это ее дом. Кончилось тем, что ее охватила невыносимая тоска по «Килбракену». Фрэнсис присела под старым замшелым дубом, прислонившись к грубой коре комля. Она думала, что увидит Лох-Ломонд, стоит толь ко закрыть глаза, но вместо этого ей явилось лицо мужа и в памяти зазвучали слова, сказанные за чаем.

«Чего же ждать? То, что он сказал, — правда от первого до последнего слова. Ее вид достаточно ужасен. Поэтому он вряд ли изнывает от желания выставить себя на осмеяние».

Фрэнсис совсем уже решила ненадолго избавиться от своего маскарадного костюма, но тут на горизонте появился Хок. Он шел к миниатюрному озеру с берегами, выложенными мозаикой, — шел медленно, с низко опущенной головой и, казалось, был погружен в глубокую задумчивость. Его густые черные волосы блестели в лучах вечернего солнца.

Фрэнсис воспользовалась тем, что ее не замечают, чтобы окинуть мужа беспристрастным взглядом стороннего наблюдателя. Военная выправка позволяла его широкоплечей, несколько массивной фигуре выглядеть статной. Он был красив, даже с избытком наделен мужской красотой, этот Филип Десборо, граф Ротрмор. Но и только.

Словно услышав эти мысли, Хок повернулся в ее сторону.

— Фрэнсис, — сказал он без удивления, направляясь к

Дубу, под которым она сидела.

— Да, милорд.

— Филип.

— Да, конечно. Отсюда прекрасный вид, не правда ли? Может быть, вы знаете, кто и когда устроил это озеро?

— Оно здесь с начала прошлого века. Воплощенный проект одного из моих предков, у которого голова была забита всякой чепухой… — Он помолчал, ероша волосы. — Э-э… Фрэнсис, я хочу попросить прощения за то, что сказал за чаем. Это было жестоко и несправедливо с моей стороны. Не твоя вина, что…

— Что? — спросила она с самым простодушным видом.

— Нет, лицемерить я не стану. Твоей вины тут тоже хватает.

— Я бы сказала: только моя вина тут и есть, — но это совершенно не важно, по крайней мере теперь.

— Не понимаю, о чем ты, — сказал Хок медленно. Фрэнсис пожала плечами, не глядя ему в лицо.

— Еще я хочу извиниться за прошлую ночь. Больше такое не повторится.

— Вы больше никогда не прикоснетесь ко мне? — воскликнула она, не помня себя от облегчения. — Это значит, вы покидаете Десборо-Холл?

— Не совсем так. Я имел в виду, что впредь не буду забывать про крем. Ты можешь больше не бояться, что будет больно.

Так, значит, речь идет о креме, подумала Фрэнсис с упавшим сердцем. Она заметила, что смотрит на губы мужа. Он ни разу не поцеловал ее, даже из чистой любезности

— Может быть, завтра утром вместе поедем на прогулку верхом? — спросил Хок.

— Я бы с удовольствием, милорд, — ответила Фрэнсис. принимая это предложение как знак примирения — оливковую ветвь.

— Ты когда-нибудь научишься называть меня Филипом и на «ты»?

— Э-э… Филип… у меня нет амазонки.

Хок нашел эту новость в высшей степени многообещающей.

— На завтрашний ужин к нам приглашены лорд и леди Буршье. Насколько я помню, у Алисии примерно та же фигура, что и у тебя. Думаю, она не откажется одолжить тебе амазонку на время, пока будет готов заказ. Нашу с тобой совместную прогулку придется отложить на пару днем, зато потом мы закажем модистке сразу несколько амазонок по самой последней моде.

— Значит, завтра к ужину будут гости? — встревожилась Фрэнсис.

— А что в этом странного? Джон и Алисия — мои друзья еще с детских лет, и мы до сих пор поддерживаем самые тесные отношения. Наверное, тебе стоит обсудить с миссис Дженкинс меню.

Хок ничего не сказал о том, что предстоящий ужин был для него точно таким же сюрпризом, как и для Фрэнсис. Маркиз довел новость до его сведения только тогда, когда приглашение было уже отправлено.

— Я так и сделаю, — кивнула Фрэнсис, легко поднимаясь на ноги. — Меню званого ужина… еще одна из обязанностей жены.

— А как насчет сегодняшнего вечера? Ты выйдешь к ужину?

— Я еще не решила, — бросила Фрэнсис через плечо. Хок следил за тем, как она быстро удаляется в сторону дома. Она шла широким мужским шагом — ни следа грации, словно во всем ее теле не было ни единой женской косточки, даже самой крохотной. И все же… все же ее кожа была атласной, приятной на ощупь и пахла нежно, женственно. Он вспомнил округлую стройность ее бедер, ее длинные, красивой формы ноги и то, как пушисто, как мягко было между ними. Он до сих пор так и не видел ее грудей, но рано или поздно этот пробел должен был заполниться. Сегодня, например. Да-да, сегодня самое время удовлетворить свое любопытство на этот счет.

Фрэнсис понимала, что выбора нет, и потому сразу позвонила миссис Дженкинс. Экономка явилась немедленно, воздвигнувшись в дверях суровой и неприступной крепостью из черного шелка.

— Чем могу служить, миледи?

— Миссис Дженкинс, муж только что сообщил мне, что ждет гостей к завтрашнему ужину.

— Да, миледи. Его светлость — я имею в виду маркиза — поставил меня в известность. Меню ужина уже составлено — вот оно.

Так, значит, это была идея маркиза, подумала Фрэнсис, невольно качая головой. Ей показалось странным, что муж не притворился больным, чтобы избежать появления друзей его детства в Десборо-Холле.

Она склонилась над листком, протянутым экономкой. До сих пор ей не приходилось читать в очках, но на сей раз ничего не оставалось, кроме как поддержать миф о своем слабом зрении. Миссис Дженкинс нашла бы в высшей степени подозрительным, если бы она вдруг сняла очки, чтобы ознакомиться с меню. Фрэнсис выждала несколько минут, впустую тараща глаза на сливающиеся строчки, и протянула листок экономке со словами:

— Мне нечего добавить, миссис Дженкинс. Меню составлено прекрасно.

Кивнув, Агата Дженкинс покинула молодую хозяйку. Трудно сказать, что заставило ее в коридоре взглянуть на листок, но только она обнаружила, что подавала для чтения список постельного белья, которое требовалось обновить.

— Я не знаю, что и думать, — чуть позже обратилась она к Отису. — Похоже, в Шотландии не умеют читать не только крестьяне, но и знать.

— Дикая, отсталая страна, — заметил дворецкий.

— Бедный, бедный хозяин! Связать свою жизнь с эдакой.

Миссис Дженкинс покачала безукоризненно причесанной седой головой. Она не решилась высказаться до конца. так как привыкла проявлять лояльность по отношению к хозяевам, кроме того, Отис, старый упрямый осел, мог случайно обмолвиться о ее сетованиях маркизу.

«Ничего, я привыкла действовать самостоятельно», — подумала она и поспешила прочь.

Фрэнсис присоединилась к мужу и свекру за ужином, но за весь вечер не проронила ни слова. Маркиз распространялся о делах давно минувших дней: о скандалах, в которых было замешано то или иное громкое имя, и состояниях, обретенных или утраченных за карточным столом, — и она слушала его затаив дыхание.

Хок тоже впал в молчание, стоило ей появиться в столо-вой. За весь ужин он едва ли бросил взгляд на жену. Маркизу ничего не оставалось, кроме как болтать за троих сразу. И отличие от сына он никогда не служил в армии, но это не мешало ему иметь чутье на заранее обреченное мероприятие (как генералу — на возможное поражение). Он начал бояться, что завтрашний званый ужин провалится с треском.

Как только представился удобный случай, Фрэнсис ускользнула из-за стола. Горничная сидела у камина, с аккуратностью зашивая разошедшийся шов на одном из жутких платьев Фрэнсис.

— Не стоит так стараться, Агнес. Оставьте все как есть и идите.

— Вы ожидаете новые туалеты, миледи! — просияла горничная.

— Нет. Ради Бога, уходите, Агнес!

Некоторое время она лежала без сна в ожидании звука открывающейся двери и сумела даже не вздрогнуть, когда он наконец раздался.

— Фрэнсис?

— Я здесь. Одну минуту, милорд, сейчас я подниму для вас рубашку, — сказала она пустым, монотонным голосом.

— Фрэнсис… хм… дело в том… — виновато начал Хок, которого словно окатили ушатом ледяной воды.

— Я все понимаю, милорд: вы хотите, чтобы я забеременела. Я готова. Прошу вас, постарайтесь поскорее покончить с этим.

Так он и поступил. На этот раз он не забыл про крем и больно ей не было. Она ни разу не шевельнулась и не сказала больше ни слова. Как только все кончилось, Хок поспешил вернуться в свою спальню.

Только позже, лежа в постели, он понял, что так и не коснулся груди жены.

Званый вечер не провалился, как того ожидал маркиз. Лорд и леди Буршье прибыли из Сэндбери-Холла немного раньше назначенного времени, и Алисия (добрейшая из жен-шин, благослови ее Бог!), преодолев первый шок, сделала все от нее зависящее, чтобы подружиться с Фрэнсис. Что касается Джона, если бы обстоятельства потребовали, он взялся бы очаровать и гремучую змею. Маркиз тоже был в ударе.

Фрэнсис держалась так незаметно, что порой казалось, что ее просто-напросто нет за столом. Во время протяженного ужина Хок невольно представлял на ее месте Виолу или Клер. Уж они-то не посрамили бы чести хозяйки дома. Каждая из них воспользовалась бы случаем разодеться в пух и прах, каждая лезла бы вон из кожи, чтобы завязать с соседями дружбу.

Что ж, он упустил этот шанс. Оба шанса. Он предпочел жениться на Фрэнсис, которая ничего не чувствовала к нему, кроме отвращения.

Гости отбыли, и он, пожелав отцу доброй ночи, угрюмо поднялся по лестнице. Очевидно, жена хотела поскорее спровадить его из Десборо-Холла. Что ж, в этом их желания совпадали.

Но почему ей было не приложить усилий к тому, чтобы выглядеть более презентабельно? Когда все они перешли после ужина в гостиную и маркиз попросил Алисию спеть что-нибудь, Хок, затаив дыхание от страха, ждал, что отец обратится с той же просьбой к Фрэнсис. После Алисии, которую Бог наградил чистым музыкальным голосом и прекрасным слухом, выступление Фрэнсис напомнило бы визг перееханной колесом собаки. Он послал горячую мольбу небесам, когда маркиз расшаркался перед невесткой, и мольба эта была услышана. Фрэнсис отказалась петь все тем же монотонным голосом, к которому он начал привыкать

Похоже, она была полностью лишена чувства собственного достоинства. Хок с самого начала считал ее застенчивой и неловкой, но постепенно склонился к мысли, что серьезно недооценил недостатки жены. Она была застенчивой до такой степени, что казалась совершенно неотесанной.

Хок тяжело вздохнул, отпустил Граньона и разделся

— Вы снова здесь, милорд? — равнодушно спросила Фрэнсис, когда он прошел в ее спальню. — Разве ужин не утомил вас?

— Не настолько! — огрызнулся Хок.

— Очень хорошо, — сказала она голосом до того унылым, что он не выдержал.

— Неужели тебе было трудно вести себя хоть, немного любезнее? Это ведь были мои друзья! И они оба так старались понравиться тебе!

— Да, они очень приятные люди.

И это было все. Хок присел на кровать, чувствуя. как матрац легонько колеблется: Фрэнсис поднимала подол ночной рубашки. Внезапно он почувствовал себя очень несчастным. Это в конце концов несправедливо! Жизнь не может быть такой унылой, такой безотрадной! Он сгорбился, зажан ладони между колен.

— Я бы предпочел, чтобы наши отношения были получше…

— А я бы предпочла, чтобы между нами не было вообще никаких отношений, — ровно ответила Фрэнсис.

— Тебе недостает «Килбракена»? —Да.

— Прости, но…

— Да, — перебила она с глубоким, невыразимо печальным вздохом, — всегда есть какое-нибудь «но». Я очень устала, милорд. Нельзя ли поскорее покончить с тем, за чем вы пришли?

— Разумеется.

Желание войти в нее немедленно наполнило Хока, он вздохнул с облегчением: в нем начал развиваться страх перед импотенцией. Если бы это случилось, он был бы полностью уничтожен. В момент семяизвержения он как будто расслышал приглушенное рыдание и замер, почти забыв про облегчение, которое испытал. Ей что же, все-таки больно? Невозможно было определить это в полнейшей темноте. Зачем только он позволил себе забыться, погрузиться поглубже — ведь она была такой узкой! Но он не сумел выдавить из себя вопрос, все ли в порядке, боясь услышать равнодушный, лишенный всякой эмоциональной окраски голос, произносящий очевидную ложь.

Когда он отстранялся, она вновь передернулась.

Фрэнсис не шевельнулась до тех пор, пока муж не вышел из спальни. Дверь захлопнулась с мягким стуком, словно на свежую могилу упала надгробная плита.

На этот раз ей совсем не было больно. Она могла бы встать и вымыться, но осталась в постели, чувствуя глубочайшее безразличие ко всему. Ей не было больно, но в том, что только что случилось, не было ничего человеческого.

Фрэнсис заглянула в будущее — и отшатнулась. Перед ней простиралась вдаль дорога пустоты и одиночества. Мужчина, с которым ее связала судьба, мог время от времени приходить к ней в спальню, чтобы зачать очередного ребенка. Ничего более волнующего ее не ожидало.

Она повернулась на живот и зарылась лицом в подушку. Как она хотела вернуться в «Килбракен»! Только там она могла быть собой, могла смеяться, шутить, лечить домашний скот, плавать в озере, лежать голышом под горячим солнцем где-нибудь в чаще вереска. Она могла быть свободной в Шотландии!

«Что же ты ноешь теперь, когда твоя затея принесла плоды? Скоро твой муж в спешке покинет поместье, потому что не может видеть тебя, не говоря уже о том, чтобы проводить время в твоем обществе. Разве не этого ты хотела?»

Он был прав, этот въедливый голос рассудка: свобода была близка. Вот только… что с ней делать, с этой свободой?

Наступившее утро не улучшило настроения и не принесло ответа. Надежда на верховую прогулку и та померкла, как только Фрэнсис вспомнила, что накануне за ужином муж не обратился к леди Буршье с просьбой одолжить амазонку.

Глава 11

Краткость — признак острого ума.

Шекспир

— Нет! — сказал Хок.

— И это все, что ты можешь сказать? Ты приводишь самое хилое оправдание, которое только можно себе вообразить, а на все уговоры отвечаешь просто «нет»?

— Вот именно.

Если бы можно было испепелить взглядом, подумал Хок. у ног отца уже лежала бы кучка пепла, оставшаяся от его наследника.

— Полная, полнейшая бессмыслица! — продолжал маркиз, как только понял, что ему не удастся привести сына к повиновению с помощью одного только взгляда. — Он, видите ли, должен срочно выехать на деловую встречу в Лондон! Итак, этот джентльмен умолял тебя нанести ему визит сразу после возвращения в Англию? Даже смешно слушать Я запрещаю тебе уезжать сейчас — и точка!

— Я и не собирался уезжать сейчас. Я выеду на рассвете.

— Как по-твоему, что подумает твоя жена? Она хоть знает, что ты намерен ее оставить?

— Не знает, но я хочу найти ее и известить о своих планах. Это будет нелегко, поскольку она прячется, стоит мне появиться на горизонте.

— Только не ночью, — уточнил маркиз, сдвинув брови.

— Тут ты прав.

— Уф-ф… пойду-ка я позавтракаю.

К удивлению Хока, Фрэнсис уже сидела за столом, когда они с отцом вошли в небольшую комнату, куда обычно подавался завтрак. На ней было самое безобразное из трех платьев, которые она привезла с собой: шерстяное, тускло-коричневое, безнадежно устаревшее уже в день своего появления из-под рук швеи. Волосы Фрэнсис прикрывал объемистый чепчик цвета желчи.

Она подняла голову, кивнула и снова уткнулась в тарелку с яичницей.

— Кажется, я еще недостаточно голоден для завтрака, — объявил маркиз, оглядев по очереди сына и невестку.

Выходя, он беззвучно шептал молитву, выпрашивая для каждого из молодых силы вынести предстоящий разговор. Скорее же всего ему предстояло закончиться вспышкой Хока или бегством Фрэнсис.

Хок нашел, что жена в это утро выглядела бледной, печальной и некрасивой тенью. Если бы не очки, придававшие этому унылому персонажу некоторый комизм, ее можно было бы принять за новое фамильное привидение. Он безжалостно подавил шевельнувшееся было чувство вины и уселся за обильный завтрак.

Когда Отис удалился из комнаты, поманив за собой горничную Рози, прислуживавшую за столом, Хок откинулся на стуле и скрестил руки на груди.

— Доброе утро, Фрэнсис.

— Доброе утро, ми… Филип.

— Я вижу некоторый прогресс в твоей разговорной речи.

— Благодарю вас.

— Как по-твоему, мы преуспели в том, чтобы зачать наследника? — спросил он спокойно, хотя ему очень хотелось встряхнуть ее так сильно, чтобы очки отлетели в угол комнаты.

Фрэнсис уронила вилку. Ей вспомнились самые грубые шотландские ругательства, которых она наслышалась за время своей ветеринарной практики. Ей захотелось, выкрикивая их во весь голос, швырнуть мужу в лицо чашку с горячим чаем. Вместо этого она ответила едва слышно:

— Это вполне возможно. Вы так прилежно исполняли супружеские обязанности, что это не могло не принести результата.

— Приятно услышать от тебя сразу две достаточно длинные фразы, — с холодной иронией заметил Хок. — Я начал думать, что не заслуживаю ничего, кроме кивков и пожатий

Плеч.

— Ну почему же? Вы заслуживаете гораздо большего. Он нахмурился. Положительно эта женщина была самым

Бесчувственным созданием на всем белом свете! До сих пор ему не приходилось слышать такого ровного, такого неживого голоса. Однако слова, которые она только что произнесла, несли в себе оттенок сарказма.

— Утром я покидаю Десборо-Холл.

— Желаю вам доброго пути.

— Это означает, что тебе все равно, когда я вернусь и вернусь ли вообще? Должно быть, тебя даже не интересует, куда я еду.

— Ничуть, — согласилась Фрэнсис, взяла с тарелки ломтик хлеба и начала намазывать на него сливочное масло, полностью погрузившись в это занятие.

Кулаки Хока непроизвольно сжались, и он сказал самым неприятным голосом, на какой только был способен:

— Сегодня ночью я нанесу тебе прощальный визит. Мне бы не хотелось разрушить образ прилежного супруга, который успел у тебя сложиться.

Сердце Фрэнсис заколотилось как бешеное: в это утро у нее началось месячное недомогание. Увидев, что о зачатии нет и речи, муж скорее всего задержится еще на месяц! Что же теперь делать? Переходить в наступление — вот что! Время для бессловесного послушания прошло. Единственной надеждой было вывести мужа из себя и заставить обратиться в бегство.

— Вам бы не помешало составить список соседей, к которым я могла бы обратиться в том случае, если вы не преуспели в… в своих супружеских стараниях. Возможно, одному из них повезет больше.

На мгновение Хок потерял дар речи, но потом неудержимо расхохотался, разглядывая напряженную, хмурую Фрэнсис.

— Дорогая моя, — сказал он наконец, вытирая невольные слезы, — даже если бы я уговорил кого-то из соседей лечь с тобой в постель, он бы не счел себя обязанным так расшаркиваться перед тобой, как это делаю я. Он бы позволил себе всякие непристойности: например, приказал бы тебе раздеться догола или засунул язык тебе в рот. Тебя бы, пожалуй, при этом стошнило! А что, если бы он зашел настолько далеко, что заставил бы тебя дотронуться до отдельных частей его тела? К тому же большинство мужчин покрыто волосами! Ужас какой, так ведь?

Фрэнсис удалось сохранить самообладание, хотя это было и нелегко. Что за испорченный тип достался ей в мужья!

— Почему бы вам не уехать сегодня же, милорд? Погода стоит самая подходящая для путешествия.

Хок помолчал, размышляя о том, что сегодня увидел свою некрасивую жену в ином свете. Ее унылый характер было нетрудно объяснить обидой на судьбу, свойственной каждой дурнушке. Совсем другое дело был этот едкий сарказм, который никак не шел к ее невыразительному и кроткому образу. Нет, сарказм решительно не вписывался в характер жены.

Фрэнсис запоздало сообразила, что допустила ошибку. Не стоило давать мужу повод к вопросам, наталкивать его на догадки относительно ее истинного нрава. Сердясь, она каждый раз невольно выдавала себя, и впредь нужно было по возможности избегать этого. Нельзя было заинтересовывать

Его собой.

— Предупредите меня, когда соберетесь выехать, милорд. Я выйду к вам должным образом попрощаться.

Она бросила салфетку на стол и почти выбежала из комнаты, оставив Хока в глубокой задумчивости. Он не мог понять, почему Фрэнсис не находила в их браке положительных сторон. Он предпочел ее красавицам сестрам, дал ей титул, богатство и дом, заплатил немалые деньги ее семье. Почему она продолжала относиться к нему с такой антипатией? Он прилагал массу усилий, чтобы по ночам не смущать ее ни словом, ни действием, не просил ее раздеться, не требовал прикасаться к нему. И все это было зря. Возможно, ему на самом деле лучше было уехать сегодня же.

Однако этому намерению не суждено было осуществиться. Два часа спустя в спальню Хока явился Граньон с поручением от дворецкого.

— Милорд, я пришел вас обрадовать! В Десборо-Холл

Прибыл лорд Сен-Левен.

— Этого только не хватало! — воскликнул Хок и от души выругался. — Какой дьявол занес сюда Лайонела Эштона? Я думал, его не выманить из Лондона всеми благами мира.

— Когда он и ваш батюшка разговаривали, милорд, он упомянул какую-то тетку. Она вроде живет рядом с Эскриком.

— Ах да, припоминаю что-то в этом роде. Должно быть,

Речь идет о его двоюродной бабке, старой ведьме Люсии. Лайонел говорил, что души в ней не чает.

Он прошел в западное крыло и вскоре присоединился к маркизу и лорду Сен-Левену в курительной комнате.

— Хок, дружище! — воскликнул Лайонел, поднимаясь с места с распростертыми объятиями. — Вот ты и женат, повеса ты эдакий! По-моему, самое время. Мои поздравления!

— Самое время? Кто бы говорил! Ты осчастливил этот мир своим присутствием на год раньше, чем я, однако и думать не хочешь о женитьбе.

— Кто-то созревает для брака раньше, кто-то позже, — философски заметил Лайонел, синие глаза которого так и искрились насмешкой. — Однако я умираю от нетерпения познакомиться с твоей молодой женой. Хочу увидеть это средоточие всех достоинств, которому удалось заманить тебя в мышеловку.

Мышеловка. Мышь. Серая, невзрачная мышь.

Хок почувствовал, что его язык в одно мгновение прилип к гортани. Он сразу утратил все оживление. Маркиз звучно прокашлялся, но Хок продолжал стоять столбом. Лайонел удивленно приподнял бровь.

— Ты не знаешь, где сейчас Фрэнсис, отец? — в конце концов спросил Хок.

— Нет, не знаю. Я отправил на поиски нескольких слуг, но они вернулись ни с чем.

Это не удивило Хока, который до сих пор не мог забыть странную сцену за завтраком. Он подумал, что Фрэнсис скрывается, стыдясь вольностей, которые себе позволила.

— Какое красивое имя — Фрэнсис, — заметил Лайонел. — Можно узнать, из какой семьи происходит твоя жена?

— Ее отец — граф Рутвен, шотландец. До самого последнего времени она жила поблизости от Лох-Ломонда.

В голове Лайонела завертелось не меньше десятка вопросов, но он заставил себя промолчать. Нечего было и думать подвергать Хока допросу в присутствии маркиза. Одно было ясно: во всем этом крылось что-то странное.

— Стакан бренди, Лайонел?

В этот момент в курительную проскользнула Фрэнсис. Именно проскользнула, это было самое точное слово для того, чтобы описать ее появление. Хок насупился, думая о том, что охотно задал бы жене хорошую трепку.

— Моя дорогая, — сказал он, собрав всю свою любезность, — скорее иди к нам! Позволь предста вить тебе одного из моих близких друзей, Лайонела Эштона, графа Сен-Левена. Лайонел, перед тобой Фрэнсис, моя жена. Что бы ни пришло в голову Лайонелу, это никак не отразилось на его лице.

— Счастлив познакомиться, мадам! — воскликнул он, поднося к губам руку Фрэнсис.

А она-то думала, что Хок — красивейший из мужчин! Фрэнсис посмотрела в серо-синие, как осеннее небо, глаза лорда Сен-Левена и нашла там вместо антипатии только необидное любопытство и удивительную доброжелательность. Впечатление было такое, что этот изысканный красавец и правда счастлив с ней познакомиться. Он был немного ниже Хока ростом, но казался высоким благодаря привычке держаться очень прямо. Каштановые волосы оттенка выдержанного бургундского были густыми и длинными. У нее вдруг пересохло во рту. Неужели он догадался, что это маскарад, вот так сразу, с первого же взгляда?

— Я тоже счастлива с вами познакомиться, — не сразу выговорила она, буквально умирая от смущения.

— Как же насчет бренди? — громко спросил маркиз, поймав умоляющий взгляд невестки.

— Мне очень жаль… — промямлила Фрэнсис, вне себя от облегчения, — я не пью бренди, поэтому… поэтому прошу меня извинить…

И прежде чем кто-то из присутствующих вымолвил еще хоть слово, она исчезла за дверью. Лайонел задумчиво принял объемистую рюмку отличного бренди и поднял ее, предложив тост:

— За твою женитьбу, Хок. Все трое в молчании выпили.

Маркиз оставался в курительной в течение получаса и покинул закадычных друзей без особенной охоты. Как только они остались одни, Лайонел расположился поудобнее в кожаном кресле и вытянул ноги к самому камину.

— Меня очень интересуют подробности, Хок.

— Иди к черту!

— Как всегда, кратко и по существу. До чего же мне

Повезло с другом!

— Как поживает твоя драгоценная двоюродная бабка?

— Тетушка Люсия считает меня наилучшей мишенью для ехиднейших насмешек. Она нас всех переживет, эта дряхлая старушонка, а ее язык вращается во рту быстрее, чем колеса у экипажа.

— Я надеялся застать тебя в Лондоне.

— Лондон? Так скоро? Ах да, тебе не терпится ввести молодую жену в высшее общество.

— Моя молодая жена останется в Десборо-Холле, и это не моя вина. Ее место здесь, в глуши, только здесь она чувствует себя как дома.

— Понимаю… — протянул Лайонел, подождал продолжения, не дождался и заметил:

— Получается, что ты исповедуешься мне только тогда, когда считаешь нужным.

— Мне не в чем исповедоваться…

— …потому что все — сплошная скука и тоска зеленая, — продолжил Лайонел, напуская на себя равнодушный вид.

— Ты надолго в Десборо-Холл?

— Да я только что приехал!

— Проклятие, ты прекрасно знаешь, что я имею в виду, Лайон! — раздраженно воскликнул Хок.

— Ага, вот мы и вернулись к дикой живой природе. Отец терпеть не мог, когда ты называл меня Львом. Он считал, что такое прозвище недостойно виконта Берсфорда. Надеюсь, ты помнишь, дружище, что именно так я звался до тех пор, пока мой родитель не преставился — упокой Бог его душу! — в прошлом…

Хок понял, что сейчас последует скучнейший экскурс в прошлое рода Берсфордов.

— Я женился не по любви! — перебил он. — Надеюсь, ты сразу понял это, как только увидел ее.

Лайонел устремил на него долгий и очень странный взгляд:

— В таком случае она, должно быть, богатая наследница.

— Ничего подобного.

— Что, у нее нет и двадцати тысяч фунтов в год?

— Вообще ни гроша!

— Я привез с собой все необходимое, намереваясь остаться на ночь, но если тебя не устраивает мое общество, я возьму ноги в руки и отправлюсь к Люсии, чтобы принять на себя всю мощь ее черного юмора. Вчера она прямо заявила, что надеялась никогда больше не встречаться со мной на этом свете.

— Оставайся, — вздохнул Хок. — Утром вместе вернемся в Лондон, если это не идет вразрез с твоими планами.

— Наоборот, это скрасит для меня долгие часы дороги. Надеюсь, ты взял на себя труд послать уведомление о женитьбе в «Газетт»?

— Этот труд, без сомнения, взял на себя отец.

— Хотелось бы мне знать, — проворковал Лайонел, — что будет с белокурой Констанс, когда она прочтет колонку брачных объявлений?

— Я бы все равно на ней не женился, даже если бы хотел, — мрачно ответил Хок.

— Ну да, ну да! Клятва твоего отца и все прочее. А ты подумал, какова будет реакция Амалии? Она перебьет всю посуду, купленную на твои деньги.

— Неужели? Чего ради ей так вести себя?

— Вот оно что! — лениво улыбнулся Лайонел. — Что до меня, я намерен жениться на женщине, которая вполне заменит мне любовницу. Я даже мечтаю о том дне, когда мне не нужно будет таскаться по подружкам. Правда, такими, как Амалия, не бросаются, но…

Хок смотрел с таким удивлением, что Лайонел усмехнулся с легкой насмешкой:

— Ты услышал нечто такое, что недоступно твоему недалекому уму?

— Я еще не встречал джентльмена, который поступился бы удовольствиями ради жены, особенно такой жены, с которой удовольствие превращается в супружеские обязанности.

— Согласен, что большинству наших знакомых твои рассуждения придутся по вкусу, потому что они и сами женились по расчету. Однако существуют также браки по любви. Надеюсь, я войду в число тех, кому повезло.

В ответ Хок выругался так грубо, что Лайонел, удивившись, высоко поднял бровь.

— Джентльмен не может всю жизнь развлекаться на стороне, — заметил он.

— Почему бы и нет, если время от времени возвращаться в семью, — цинично возразил Хок.

— Вот, значит, как ты настроен? А как тебе понравится, если и твоя жена будет время от времени позволять себе шалости? Возьмем леди Констанс, которая, кроме ослепительной внешности, обладает и большим самомнением. Она виртуозно флиртует, поверь мне, и хотя этот флирт не зайдет далеко, пока на свет не появился наследник, но кто может поручиться за дальнейшее? Возможно, я напрасно обвиняю тебя в цинизме, дружище Хок, потому что бывают моменты, когда замужние леди вызывают у меня определенный интерес. — Лайонел повел плечами с двусмысленной улыбкой на губах. — Впрочем, это все не важно. Пойдем-ка я покажу тебе моих новых рысаков. Держу пари, они дадут хорошую фору твоим серым.

— Не раньше, чем у твоей двоюродной бабки отсохнет язык! Моих серых я выкупил у Кимделла, когда он проигрался в пух и прах. Во всей Англии не найдется пары, которая могла бы обогнать их.

Фрэнсис стояла у окна маленькой комнаты для рукоделия, окна которой выходили на конюшню, и видела, как Хок и лорд Сен-Левен шли в том направлении, дружески беседуя. Оба они выглядели статными и крепкими, и оба обладали аурой могущества, которую дают лишь богатство и титул. Но она-то знала, как обманчива внешность! Если бы ей еще раз случилось застать лорда Сен-Левена врасплох, он вряд ли выказал бы ей такую же любезность, как недавно в курительной комнате. Скорее всего он не сумел бы скрыть того, что на самом деле думает о ней. И все же он так странно смотрел тогда… словно догадывался о чем-то.

Однако что же предпринять по поводу предстоящей ночи? Еще раз подчиниться любовным домогательствам Хока? Любовным? Это слово тут подходило меньше всего. Супружеским домогательствам с целью зачатия наследника.

Фрэнсис заметила, что лорд Сен-Левен расхохотался, запрокинув голову. Неужели ее муж отпустил какую-нибудь шутку на ее счет? Вряд ли, не до такой же степени он негодяй. А впрочем, кто знает? Она отвернулась от окна, устало поникнув.

Вечером она осталась у себя в комнате, сославшись на нездоровье. Когда Агнес вошла с ужином на подносе, то спросила себя, в чем же состоит нездоровье госпожи. Та беспокойно вышагивала по комнате, то пылая румянцем, то покрываясь бледностью и в такие моменты напоминая цветом лица сметанный соус, которым повариха в этот вечер щедро сдобрила жареную телятину.

— Я больше не допущу этого безобразия, — спустя несколько часов заявила Фрэнсис, обращаясь к пустой спальне. — Пора ему вспомнить поговорку: «Уходя уходи»!

Дело, конечно, было не в этом. Если бы ночью муж явился с дежурным визитом, ей бы пришлось признаться, что она отнюдь не беременна. Даже если бы она промолчала, скрыть месячные было бы невозможно. Фрэнсис страшно было даже подумать о последствиях.

Итак, у нее не осталось выхода, кроме бегства. Фрэнсис соорудила подобие лежащей фигуры из снятого с кровати покрывала, а сама спряталась в комнате для рукоделия.

Спустя часа три Хок бесшумно вошел в спальню жены, он был загружен бренди «под завязку», но его намерение оставалось неколебимым. Затуманенное алкоголем сознание не сразу сумело осмыслить, что в постели лежит тряпичная кукла, а вовсе не жена, и Хок какое-то время поглаживал то, что принял за вытянутую женскую ногу. Когда его наконец озарило, он едва не разнес всю спальню в приступе ярости.

Черт бы ее побрал, эту Фрэнсис! Неужели он так много просит? У нее теперь есть все, чего только может желать женщина, а взамен требуется только полежать минут десять как бревно! Он не требует ни ласк, ни поцелуев, ни даже простой любезности в те нечастые моменты, когда им приходится встречаться!

Хок смутно понимал, что все эти рассуждения скоро будут затерты до дыр, но это не уменьшило его ярости. Тупая, неотесанная дикарка! Какие еще сюрпризы она преподнесет ему в ближайшем будущем?

Единственным, что спасло спальню от полного разгрома, было присутствие в Десборо-Холле лорда Сен-Левена. Хок готов был наутро объясниться с отцом по поводу своих ночных бесчинств и выдержать косые взгляды слуг, но Лайонел… Лайонел — другое дело. Тот не отказал бы себе 152 в удовольствии протянуть с ленивой насмешкой:

— Так ты говоришь, жена спряталась, чтобы избегнуть твоих жарких объятий? А ты, значит, чуть было не занялся любовью с тряпичной куклой? Ей-богу, дружище Хок, с тобой не соскучишься!

Живо представив себе эту сцену, Хок не только остыл, но и протрезвел.

«Ну и оставайся в своем собственном обществе, уродина, — мысленно обратился он к жене, — а мне с самого начала не очень-то и хотелось ложиться с тобой в постель».

Он так и не сообразил, что Фрэнсис ненамеренно избавила его от позора мужской несостоятельности. Комната плыла и кружилась вокруг, а стоило закрыть глаза, появлялось ужасающее ощущение полета на гигантских качелях. В таком состоянии ему едва ли удалось бы осуществить надоевшие, ненавистные супружеские права.

Лайонел и Хок выехали утром ни свет ни заря, оба мучаясь тяжелейшим похмельем, которое не обещало рассеяться раньше Ноттингема. Фрэнсис не вышла проводить мужа, как обещала, и он нимало не жалел об этом. Он не знал, что она наблюдала за его отъездом из своего укрытия — комнаты для рукоделия.

Когда двуколка скрылась за поворотом, она отпустила кружевную занавеску, подумав: «Скатертью дорога!»

Она спустилась по лестнице, ведущей в восточное крыло. Маркиз уже стоял в холле, ожидая.

— Доброе утро, Фрэнсис! — благодушно приветствовал он ее.

— Доброе утро, милорд.

— Хорошо ли вам спалось в норке, куда вы забились на эту ночь?

«И откуда ему всегда все известно?»

— Да, мне спалось гораздо лучше, чем обычно, — ответила Фрэнсис с вызовом.

— Хок и Лайонел только что выехали.

— Я знаю. Я видела их отъезд.

— Так вот почему вы наконец соизволили появиться!

— Я голодна.

— И к тому же весьма труслива. Идемте, дорогая моя, у меня для вас приготовлен сюрприз.

Фрэнсис настороженно покосилась на свекра, но послушно последовала за ним в библиотеку. Там маркиз прошел прямо к окну и протянул ей что-то на раскрытой ладони.

— Вам знакома эта девушка? — спросил он мягко.

Фрэнсис взяла то, что оказалось миниатюрой, и уставилась на нее широко раскрытыми от удивления глазами. Ее собственное лицо — смеющееся, счастливое — глянуло на нее из прошлого.

— Это, конечно, дело рук отца… но зачем он прислал вам этот портрет?

— Да, это дело рук графа Рутвена, — согласился маркиз. — Он считал… он надеялся, что посылает мне портрет моей будущей невестки. Да-да, он надеялся, Фрэнсис, что мой сын выберет себе в жены эту девушку. Но Хок выбрал вас. Нет уж, моя дорогая, позвольте мне закончить мой монолог! Я еще не выжил из ума и могу понять, какие причины побудили Хока предпочесть вас вашим сестрам. К тому же он не умеет мне врать. Когда он мальчишкой пытался обмануть меня, у него на левой щеке начинался легкий нервный тик. Повзрослев, он не преуспел в науке лжи — в отношении меня по крайней мере. Итак, я все знаю. Все, кроме одного: зачем вы затеяли этот спектакль? Ведь я прав, предполагая, что Хок познакомился с вами в вашем теперешнем виде?

— Это вы во всем виноваты! — крикнула Фрэнсис, нервы которой давно уже были на пределе. — Если бы вы сдуру не позволили разбойникам взять вас в плен, мой отец не бросился бы вам на помощь и вся эта нелепица не случилась бы. Тогда я не была бы обязана выйти замуж за графа Ротрмора. Мне не пришлось бы навсегда покинуть «Килбракен» и Шотландию. Я сделала все, чтобы ваш ненаглядный сын даже не посмотрел в мою сторону!

— Насколько я понимаю, он и не посмотрел, — возразил маркиз, которого порадовала эта вспышка фамильного темперамента. — Теперь я представляю, как развивались события. Но почему же, когда Хок сделал вам предложение, вы просто-напросто не явили ему свой истинный облик?

— Потому что он смылся, разрази его гром! Он бежал в Глазго, чтобы не проводить в моем обществе ни одного лишнего дня! Я пыталась, пыталась убедить отца не выдавать меня замуж, но он сказал, что выбора нет. Зачем вы пообещали ему эти десять тысяч фунтов? Если бы не деньги, все еще можно было бы как-то уладить!

Маркиз слушал, рассеянно потирая подбородок. Он находил стечение обстоятельств в высшей степени интригующим.

— Выходит, дорогая моя, вы продолжали свой маскарад с той целью, чтобы отвратить от себя мужа и заставить его как можно скорее оставить вас в покое?

— Именно так! — подтвердила Фрэнсис едким голосом. — И я добилась своего!

Внезапно она закрыла лицо руками и отчаянно разрыдалась.

— Фрэнсис!

— Не утешайте меня! — пробормотала она, поднимая залитое слезами, несчастное лицо. — Я добилась своего, мой муж уехал в Лондон, а я осталась в чужом доме, в чужой стране, окруженная чужими людьми, каждый из которых уверен, что я неотесанная дурнушка, недостойная чести, которая мне выпала. Как это все ужасно! Что мне в вашем Десборо-Холле? Здесь нет ни озера, ни гор — ничего! Что мне теперь делать?!

— Жить, — сказал маркиз просто. — Жить? Но как?

Фрэнсис стянула очки, гневно и горестно сверкая мокрыми от слез глазами.

— Хорошее начало, — одобрил маркиз.

— Очки? Допустим, но что же дальше?

— Дальше неплохо вспомнить, что вы теперь — графиня Ротрмор. Никто — ни отец, ни мачеха — отныне не властен над вами. Десборо-Холл может стать вашим домом, слуги — вашими слугами, стоит только захотеть этого. Вы можете поступать так, как вам вздумается, делать все, что вам захочется сделать.

Фрэнсис молча смотрела на свекра, постепенно проникаясь смыслом сказанного.

— А ведь вы правы, — сказала она медленно и задумчиво. — Я действительно могу поступать так, как мне вздумается.

— Я вижу, вы ухватили суть.

Фрэнсис улыбнулась своей прежней сияющей улыбкой, сорвала с головы чепец и швырнула его на пол. Потом с отвращением растоптала его. Следующим шагом была расправа с пучком. Вытащив одну за другой шпильки, она тряхнула головой, позволив своей рыже-каштановой гриве рассыпаться по плечам.

— И серая мышь умерла в своей угрюмой норе! — сказала Фрэнсис и счастливо засмеялась.

Очки взлетели высоко в воздух и приземлились на мраморный пол библиотеки, чтобы найти свой конец.

— Говорят, в Йорке великолепные модистки. Не знаете ли вы какой-нибудь из них, милорд?

— Мы пригласим на чай леди Алисию Буршье. Она регулярно наведывается в Йорк и, конечно, порекомендует вам модисток высшего класса. Насчет денег можете не беспокоиться — вы как хозяйка поместья имеете доступ ко всем капиталам. А для начала мы наведаемся туда, где коротает дни сундук с вещами Невила. В нем наверняка есть брюки, которые придутся вам по размеру. Как насчет того, чтобы после завтрака проехаться верхом?

Фрэнсис в порыве восторга бросилась свекру на шею.

— Вы просто старый хитрец — и все тут!

— А ты, доченька, большая озорница!

Смеясь, она не расслышала, как маркиз прошептал:

— Мой бедный, мой глупый сын, сегодня ты потерял свой последний шанс на счастье.

Вскоре они скакали рядом по вересковым холмам в окрестностях Десборо-Холла. Фрэнсис была совершенно счастлива и выглядела поразительно беспечной, маркиз же размышлял о том, какой срок отпустить Хоку на его лондонский отпуск. Возможно, разумнее было позволить невестке обжиться в Десборо-Холле, посмотреть, как она справляется с обязанностями хозяйки дома, а там уже и решать, под каким предлогом вызвать сына домой. Ох уж эта бестолковая молодежь! Она так и не узнала бы, что такое счастье, если бы не старики, которые любят вмешиваться и устраивать все по своему вкусу.

Интересно, понимает ли Фрэнсис, что ее муж не может отсутствовать вечно, думал маркиз. Рано или поздно ему придется вернуться — и каково будет ей тогда?

Глава 12

Мужчина лучше всего дерется шпагой, женщина — половником.

Уильям Конгрейв

Миссис Дженкинс раскрыла рот, отвесив челюсть самым неблаговоспитанным образом. Агнес, которая часом раньше первая увидела хозяйку в новом обличье, просто ахнула и просияла, но старая экономка была слишком консервативна по натуре и не так легко переносила перемены, особенно столь разительные.

— Миледи, я не… как же это… миледи!..

— Присядьте, миссис Дженкинс, — сказала Фрэнсис, улыбаясь самой очаровательной улыбкой, на которую только была способна. — Нам нужно обсудить множество проблем.

— Как, здесь, в кабинете управляющего?

За всю ее жизнь экономке не приходилось встречать леди, которая осмелилась бы посягнуть на эту сугубо мужскую территорию. Фрэнсис прекрасно это сознавала, но ее ослепительная улыбка не померкла. Долгие годы миссис Дженкинс была оракулом Десборо-Холла, оповещавшим его обитателей о нормах женского поведения. Однако с сегодняшнего дня роль дельфийского оракула должна была перейти к Фрэнсис. И миссис Дженкинс застыла как статуя.

— Садитесь же! — потребовала госпожа.

Экономка плюхнулась в кресло, забренчав висевшими на поясе ключами.

— А теперь, — продолжала Фрэнсис, — мы обсудим все насущные вопросы по очереди. Во-первых, я намерена каждый понедельник знакомиться с меню на всю неделю.

— Но вы же не умеете читать! — вырвалось у миссис Дженкинс.

— Очень жаль, что у вас и ваших подчиненных сложилось обо мне столь превратное мнение. Уверяю вас, миссис Дженкинс, я читаю, и даже бегло, просто до последнего времени я следовала моде на очки, которая распространена в Шотландии, и мало что видела сквозь толстые линзы. Однако в Десборо-Холле я хочу следовать здешней моде. В тот день вы дали мне вовсе не меню, я правильно понимаю?

— Это был список белья… я подала его по ошибке!

— Надеюсь, он еще у вас? Попозже я просмотрю его, а потом вы покажете мне хозяйственные помещения.

Экономка кивнула, чем-то похожая на внушительный трехпалубник, севший на мель. Фрэнсис подалась вперед, упираясь локтями в стол красного дерева, за которым не так давно скучал ее муж.

— Надеюсь, миссис Дженкинс, мы с вами сработаемся. Вам было нелегко управляться здесь в одиночку, без хозяйки. Полный дом мужчин — это испытание, с которым справится не каждая экономка.

Миссис Дженкинс была далеко не глупа. Она оценила мягкость Фрэнсис, но сразу вспомнила посуду с отбитыми краями, просвечивающие от длительного употребления простыни, изъеденные молью портьеры в Малиновой комнате — все то, что давно нуждалось в обновлении.

— Уж эти мужчины, с ними собьешься с ног, — проворчала она, отводя взгляд.

В глубине души она была не очень-то довольна происходящей переменой. Подумать только, ей читала нотацию шотландская дикарка… хотя, возможно, вовсе и не дикарка.

— А собаки! — продолжала она, оживляясь. — Собаки совсем с ума сведут!

— Какие еще собаки?

— Охотничьи собаки прежнего владельца, сэра Невила. Его светлость граф Ротрмор — новый граф Ротрмор, я имею в виду — обычно держит их в доме, но теперь, уж не знаю почему…

— Кажется, я понимаю. Впредь по комнатам Десборо-Холла не будут носиться животные, место которых на псарне.

Экономка с трудом собралась с мыслями. Все менялось с такой непостижимой быстротой!

Последующая экскурсия по особняку явилась для Фрэнсис источником нескончаемых сюрпризов. Когда миссис Дженкинс вела ее по восточному крылу вдоль длинного ряда фамильных портретов, ей бросилось в глаза изображение молодой женщины, выглядевшей точной копией Хока. Фрэнсис остановилась перед портретом, не в силах отвести от него глаз.

— Это леди Беатриса, — пояснила экономка. — старшая сестра его светлости.

Как странно, что муж никогда не упоминал о старшей сестре, подумала Фрэнсис. Миссис Дженкинс она сказала:

— Расскажите мне о ней. Рано или поздно мне ведь придется с ней встретиться, не так ли?

Экономка поджала губы, но лояльность к хозяевам взяла верх.

— Вы, конечно, знаете, что старшим из детей был Невил, которому, если бы он не утонул, исполнился бы тридцать один год. Леди Беатрисе двадцать восемь, а его светлости почти двадцать семь. Леди Беатриса всегда отличалась живым характером и в девятнадцать лет вышла замуж за человека старше, чем ее отец, лорда Дансмора. Маркиз, разумеется, был против этого брака.

— Довольно странный выбор, — заметила Фрэнсис, которой пришло в голову, что ее золовка происходила вовсе не из обнищавшей семьи, чтобы охотиться за приданым.

— Я точно не знаю. Возможно, она надеялась в скором времени овдоветь и распоряжаться своей судьбой, как найдет нужным. Лорд Дансмор был человек богатый.

— Он еще жив?

— Нет, он умер два года назад. Леди Беатриса сейчас живет в Лондоне. Она обручена теперь с виконтом Чалмерсом, приятным молодым джентльменом.

Поразмыслив, Фрэнсис перестала удивляться тому, что Хок не упомянул о сестре. Он не посвятил ее в какие бы то ни было подробности насчет своей семьи. Она решила, что вряд ли когда-нибудь увидит Беатрису, поскольку Хок не собирался вывозить ее в Лондон, где она путалась бы у него под ногами.

— Вперед, миссис Дженкинс! — поощрила она, стараясь улыбаться так же широко, как и раньше.

Позже, угощая Отиса чаем в своей крохотной гостиной, экономка жаловалась ему:

— Это какой-то вихрь, смерч, ураган! А как она изменилась, Джеймс! Уж и не знаю, как я не перекрестилась, увидев ее за столом его светлости.

— А мне она сказала, что ей не нравится, как одеты лакеи, — признался дворецкий, несколько оттаяв после этой исповеди. — Она, видите ли, изучила герб и щит Ротрморов и считает, что цвета для ливрей выбраны неверно!

Миссис Дженкинс ахнула, схватившись за грудь, словно ей пересказали чье-то богохульство.

— Страшно подумать, что скажет его светлость, когда вернется. Он может даже не узнать ее!

Старые приятели продолжали пить чай в молчании, вспоминая времена, которые устраивали обоих и которые вот-вот должны были кануть в Лету.

— Добавить молока, Джеймс? Я вот что тебе скажу: ее нужно раз и навсегда поставить на место. Его светлость даже не попрощался с ней, когда уезжал, и это о чем-нибудь да говорит. Все это очень и очень странно. Ее внешность — я имею в виду, ее прежняя внешность… Подозрительно, верно я говорю?

— Как бы ни относился к ней граф и в каком бы виде она ни являлась, она есть и будет нашей хозяйкой. Я думаю, Агата, она только что поняла это. И виноват в этой перемене маркиз.

— Оказывается, она умеет читать! — воскликнула экономка таким голосом, словно обличала Фрэнсис во всех смертных грехах.

— Вот и хорошо, — мирно ответил Отис, прихлебывая чай. — Еще немного молока, Агата!

— Сегодня ей прислали из Йорка целый ворох нарядов: платьев, белья, несколько амазонок. Агнес как открыла рот, так до сих пор не может закрыть. Что скажет его светлость по поводу всех этих трат?

— Эти покупки — всего лишь самое необходимое, если учесть приданое хозяйки.

— Боже мой! — ахнула миссис Дженкинс, взгляд которой упал на часы. — Вот-вот прибудет леди Буршье! Ее

Новоявленная светлость потребовала сервировать чай раньше обычного.

Глубоко посаженные глаза дворецкого, обведенные ревматической краснотой, странно сверкнули.

— Насколько мне известно, мистер Карутерс должен присоединиться к дамам за столом. Хозяйка распорядилась пользоваться только малой столовой.

— Скандал! Настоящий скандал!

Леди Алисия, красивая брюнетка, шесть лет назад влюбилась в Филипа Хоксбери во время его короткого армейского отпуска. Тогда его рука была на перевязи и выглядел он в высшей степени романтично. Он пробыл в своем лондонском доме недолго, успев подлечиться и вволю пофлиртовать с Алисией, а потом вернулся в армию. Вскоре после этого Алисия встретила Джона Буршье, друга ее детства, с которым не виделась два последних года, и влюбилась в него куда сильнее, чем в Хока. Любовь оказалась взаимной и увенчалась браком, и теперь только редкие сожаления о красавце Филипе Хоксбери порой посещали благонравную леди Алисию Буршье.

Сидя за чаем в малой столовой Десборо-Холла, она разглядывала сквозь ресницы ту, которую ее бывший возлюбленный выбрал себе в жены. В день их знакомства Алисии было от души жаль молодую жену. Теперь ей было жаль Хока.

— После чая вы непременно должны посмотреть мой новый гардероб, — говорила Фрэнсис. — Если бы вы знали, как я благодарна вам за советы! Хм… надо будет сказать миссис Дженкинс, чтобы впредь подавали чай покрепче.

— Я не знаю, что и думать, — вдруг сказала Алисия.

— Ничего страшного. Честно говоря, мне не хотелось бы вдаваться в подробности. Скажите лучше, нравится ли вам мой туалет?

— Вы в нем восхитительны, — призналась Алисия.

Она нисколько не кривила душой. На Фрэнсис было воздушное платье из прозрачного муслина на лимонно-желтом шелковом чехле. Корсаж и кромка подола были отделаны тройным радом тончайшего кружева. Туалет был достаточно закрытым, однако корсаж был выполнен так умело, что не только не скрывал приятную полноту груди, но даже подчеркивал ее.

Фрэнсис выглядела элегантно от макушки до пят. К цвету ее искусно уложенных волос трудно было по добрать правильный эпитет: каштановые? рыжие? русые с рыжим отливом? Так или иначе, они были роскошны.

Фрэнсис была моложе Алисии на три года, но до сих пор разница в годах не была помехой для будущей дружбы. Алисия чувствовала себя обязанной стать подругой Фрэнсис — ради Филипа. Что с того, что она шотландка? Что с того, что она жена Филипа? Однако как же она ухитрилась толкнуть его на такой шаг, как женитьба? И почему она себя уродовала до самого последнего времени?

Алисия решила, что время прольет свет на эту загадку.

— Есть какие-нибудь известия от Филипа? — спросила она оживленно.

— Никаких, — ответила Фрэнсис с таким видом, словно это ее совершенно не заботило.

— Но он в Лондоне уже две недели! Что за дела удерживают его там?

Легкая улыбка коснулась выразительного рта Фрэнсис.

— Я полагаю, он там кружится в вихре удовольствий.

— На вашем месте я не смотрела бы на это сквозь пальцы.

— Но вы не на моем месте, Алисия, — ответила Фрэнсис очень мягко. — А вот и мой свекор! И Маркус с ним! Присоединяйтесь к нам, джентльмены.

Несколько минут за столом царило обычное в таких случаях оживление.

— Только что пришло письмо от твоего отца, — сказал маркиз, протягивая Фрэнсис довольно непрезентабельный, мятый конверт.

— Благодарю вас, милорд. Вот ваш чай. Маркус, вы любите чай с молоком или без?

— С молоком, миледи.

Управляющий до сих пор не оправился от шока, вызванного превращением хозяйки из лягушки в принцессу (кажется, есть такая сказка, подумал он виновато, благодаря Бога за то, что людям не дано читать чужие мысли). С самой первой встречи хозяйка была к нему очень добра и внимательно прислушивалась к каждому его совету. Маркус не знал, как понимать случившееся, но готов был поручиться, что все идет только к лучшему.

— Я прочту письмо немного позже, — сказала Фрэнсис, заметив, что маркиз поглядывает на конверт. — Там, должно быть, сплошное вранье и соленые шуточки, а на закуску совет напропалую кокетничать с вами.

— Твое платье прелестно, — заметил маркиз, очень довольный ее ласковой подначкой. — Оно тебе очень к лицу.

— Вы очень добры, — кротко ответила Фрэнсис, в глазах которой так и плясали чертики. — На днях я видела в галерее портрет леди Беатрисы. Она мила, не правда ли?

Маркиз помолчал, потом неопределенно пожал плечами, понимая, что ему не удастся легко отделаться от Фрэнсис.

— Я не видела Беатрису Бог знает сколько лет, — вступила в разговор Алисия. — Надеюсь, милорд, она находится в добром здравии? Вы знаете, Фрэнсис, она недавно обручилась с Эдмондом Лэйси, о котором отзываются как об очень обаятельном джентльмене. Кстати, покойный Невил дружил с ним. Он содержит неплохой племенной завод и скаковые конюшни. Насколько я помню, это где-то в Девоншире?

— Так мне говорили, — сухо ответил маркиз. Фрэнсис заметила, что такой поворот разговора вызвал у свекра едва скрытое неудовольствие. Разумеется, она не до конца понимала, чем Беатриса так досадила отцу, но сочла за лучшее сменить тему.

— Мне хочется знать, как в Йоркшире поддерживают отношения с соседями. Думаю, я готова к визитам.

— Конечно, готовы, — сказала Алисия, — только нужно заказать для вас визитные карточки. Я рекомендую обратиться к мистеру Крокеру, в Йорке. Карточки его работы достаточно просты и при этом элегантны.

— Удачное сочетание, — вставила Фрэнсис, думая: ну уж нет! Время простоты для нее миновало раз и навсегда, наступило время элегантности.

— А я между тем пущу слух, что вы начинаете принимать. Визитные карточки как раз подоспеют к тому времени, как вы станете выезжать сами, а пока можно обойтись и без них.

— Это мне известно. Я не была воспитана в полном неведении относительно хороших манер.

— Я вовсе не имела этого в виду!

Фрэнсис лукаво улыбнулась смущенной Алисии. К тому времени, когда гостья собралась домой, погода испортилась и начало накрапывать.

— Может быть, останетесь на ужин? — предложила Фрэнсис. — Я пошлю лакея предупредить Джона.

Та отказалась. Вместо того чтобы вернуться в гостиную, Фрэнсис разыскала дворецкого.

— Отис, завтра с утра я собираюсь в Йорк и прошу вас сопровождать меня. Вы поможете мне выбрать новую ливрею для лакеев Десборо-Холла.

На мгновение тот потерял дар речи. Ему еще никогда не делали столь лестного предложения! Его бесстрастное лицо ненадолго выказало непривычную живость.

— Я польщен вашим предложением, миледи, и охотно принимаю его.

Отис даже не заметил, как его точка зрения на происходящее в Десборо-Холле изменилась коренным образом.

— Да-да, — хвастался он позже миссис Дженкинс, — ее светлость попросила меня сопровождать ее. Как по-твоему, Агата, что за материю лучше выбрать для ливреи? Шерсть или сукно? Пожалуй, и то, и другое сразу. Ее светлость не поскупится, так как дело идет о престиже Десборо-Холла. Хотелось бы знать, какие цвета впредь будут на наших людях? Малиновое с голубым кажется мне наиболее элегант-

Ным.

Эти рассуждения повергли экономку в бездну ревности, где она и пребывала, пока Фрэнсис не спросила у нее совета насчет выбора постельного белья.

— Нам придется обновить большую часть льняных простыней, не так ли, миссис Дженкинс? До сих пор ваша сверхъестественная аккуратность помогала экономить деньги, но рано или поздно настает время раскошелиться. Ваш опыт и ваше чутье помогут мне произвести необходимые перемены.

Миссис Дженкинс так приосанилась, что, казалось, сразу подросла на пару дюймов.

— Ах да, насчет тарелок, которыми пользуются слуги, — они в прискорбном состоянии. Мы с вами подберем новый сервиз, достаточно крепкий, чтобы сохраниться надолго, но в то же время приятный для глаза.

«А завтра я доберусь до тебя, Маркус Карутерс», — думала Фрэнсис, едва прислушиваясь к взволнованным восклицаниям экономки. Подумать только, эта затя-

Нутая в черный шелк гроза горничных улыбалась ей! Улыбалась в первый, но, разумеется, не в последний раз.

Пусть будут женщины, вино,

Сегодня, как вчера,

Псалмы (хоть это и грешно!)

Отложим до утра.

Лорд Байрон

Хок улыбнулся леди Констанс, теснее прижимая ее к себе и увлекая в танце вдоль бальной залы. Он успел забыть, как она красива, как соблазнительно округлы ее груди, как бы случайно касающиеся его груди, как изящны ее пальцы, лежащие на его плече.

Он сожалел о том, что она дуется на него, но не винил ее за это.

— Мне придется серьезно поговорить с вами, милорд, — сказала леди Констанс прерывающимся голосом.

— О чем угодно, миледи. Я весь к вашим услугам.

— Весь? Я так не думаю. Кстати, милорд, как случилось, что вы в Лондоне без жены?

— В мои услуги не входит распространение сведений о самом себе. Еще какие-нибудь вопросы, Констанс?

— Если вы будете держать в секрете все сведения, к тем странным слухам, что уже ходят по Лондону, прибавятся новые.

— Слухами земля полнится — слышали такую пословицу? Должно быть, сплетни обо мне не из числа самых пикантных.

— Напротив. Салли Джерси находит, что сплетни о вас как раз и есть самые пикантные.

— Ей скоро надоест их пересказывать, — протянул Хок лениво, в лучшей манере Лайонела Эштона.

Подбородок Констанс слегка задрожал, как бы от обиды (ужимка, отточенная перед зеркалом до блеска).

Однако, милорд, я думала… я надеялась… Хок, разве между нами не было чего-то большего, чем обычная любезность, чего-то…

— Увы, — заметил Хок, — танец кончился. Не выпить ли нам по бокалу шампанского, Конни? Женатый старик вроде меня вдвойне наслаждается обществом красивой женщины.

Констанс издала такой глубокий вздох, что ее грудь обольстительно приподнялась над корсажем и тем привлекла внимание Хока. Она знала, что он по-прежнему находит ее желанной. Тогда чего ради этот нелепый брак? И почему он оставил молодую жену в Йоркшире?

Лайонел заметил, что они пьют шампанское в укромном уголке за громадной вазой с цветами, и подошел составить им компанию.

— Что за давка! — усмехнулся он, обводя рукой бальную залу леди Беллингем. — К вашим услугам, леди Констанс, но не к твоим, дружище Хок.

Констанс прикинула, не заняться ли лордом Сен-Левеном. Это был ее второй сезон, и родители уже начинали думать, что она прилагает недостаточно усилий для ловли мужа. Окинув Лайонела оценивающим взглядом, она нашла, что молодой человек вполне достоин чести, которой она могла его удостоить, и уже собралась озарить его ослепительнейшей из своих улыбок, как вдруг услышала очередную реплику из беседы, к которой до этого едва прислушивалась.

— Мне кажется, Хок, Фрэнсис нашла бы этот бал вполне современным. Скажи, ей нравится новый танец, который так шокирует ханжей, — вальс?

Значит, молодую жену зовут Фрэнсис, сообразила Констанс, немедленно обратившись в слух. Должно быть, лорд Сен-Левен уже был ей представлен!

— Не имею ни малейшего представления, — ответил Хок, незаметно для нее двигая бровью, чтобы заставить Лайонела замолчать.

К его облегчению, подошел лорд Беллами, которому был обещан следующий танец Констанс.

— Разряженная пустышка! — бросил Лайонел, когда те присоединились к танцующим.

— Ради Бога, спрячь свой идиотский монокль! Когда он торчит у тебя в глазу, ты становишься чем-то похож на Фрэнсис в очках.

— Уже скучаешь по жене, не так ли, дружище? А всего-

То прошло два дня, вернее, две ночи — что гораздо важнее — с тех пор, как мы прибыли в Лондон.

— Я скажу тебе, по кому скучаю, — усмехнулся Хок. — По моей Амалии. Надеюсь, ты не будешь возражать, если я оставлю тебя веселиться до упаду, а сам отправлюсь на Кар-сон-стрит? В отличие от некоторых Амалия всегда встречает меня с готовностью.

— С готовностью… — повторил Лайонел и насмешливо приподнял уголки губ. — Как, однако, странно ты изъясняешься! Что ж, дружище, иди и вкушай радости рая.

Именно этим Хок и собирался заняться. Дом на Карсон-стрит, который Амалия выбрала и обставила по своему вкусу, Хок охотно оплатил и впоследствии продолжал содержать за свой счет. Ему открыла Мари, миниатюрная горничная-француженка, в которой дерзость пикантно сочеталась с умением подольститься.

— Ах, monseigneur, мадам просто заждалась вас!

Хок почувствовал первый прилив возбуждения, еще поднимаясь по лестнице к спальне любовницы.

Амалия нежилась в постели, покрытой стеганым розовым покрывалом с бесчисленными оборками. Раскрытая книга, которую она перечитывала не в первый раз, покоилась у нее на коленях. Когда шаги Хока приблизились к двери спальни, она поспешно сунула тонкий томик под подушку.

Она не скрывала от себя того, как сильно по нему скучает. Когда Хок в спешке покинул Лондон, направляясь в отцовское поместье, он был так рассеян и встревожен, что Амалия предположила худшее. Газет, печатавших некрологи, она не читала, находя английскую прессу скучной, и теперь обдумывала, как бы потактичнее расспросить Хока об умирающем отце.

Хок вошел. Высокий и статный, он казался особенно мужественным в изящной спальне Амалии. У нее буквально закружилась голова от его пленительной властности.

— Mon faucon!

Амалия спрыгнула с кровати и тотчас оказалась в объятиях, крепких до сладостной боли. Она едва доставала Хоку до подбородка.

Я никогда не привыкну к тому, как звучит слово «ястреб» по-французски, — заметил тот, скользя ладонями по спине и бедрам любовницы.

Запах розового масла смешался с запахом ее кожи, и эта упоительная смесь сводила его с ума. Амалия ласковой кошкой прильнула к нему, брюки Хока натянулись до отказа.

— Чувствуешь, как я хочу тебя?

— Такое трудно не почувствовать, — засмеялась Амалия, приподнимаясь на цыпочки, чтобы дотянуться до губ Хока.

— А ты? Ты хочешь меня?

— Что за нелепый вопрос, mon faucon!

Его руки скользнули под пеньюар, предпочитая получить более конкретный ответ, — и, конечно же, она была горячей, влажной, готовой ко всему, что могла изобрести его фантазия!

— Вот это мне нравится…

— Неужели ты ожидал чего-то иного? Это странно!

Не отвечая, Хок подхватил ее и понес к кровати. Ему пришло в голову, что Фрэнсис после долгой разлуки будет все такой же замороженной в его руках, все такой же сухой и неживой между ног.

Раздевшись, он так быстро нырнул в постель, что Амалия даже не успела полюбоваться его великолепным телом.

— Я думал, что не доживу до этой минуты, — невнятно шептал он несколькими мгновениями позже, прижимая лицо к грудям любовницы.

— Я тоже скучала по тебе, — призналась та, мягко прижимаясь, точно вплавляясь в него своим изнеженным телом.

— Боюсь, я не смогу сейчас заниматься ласками! — Он сжал зубы, с усилием сдерживаясь.

— Думай о себе. Мне ты еще успеешь доставить удовольствие.

Амалия не была возбуждена столь же сильно, но она ахнула от удовольствия и качнулась навстречу, ощущая внутри знакомое чувство сладостной наполненности. Хок сделал несколько самозабвенных, глубочайших толчков, повинуясь страстным движениям ее ладоней. Напряжение было почти болезненным, и он перестал сдерживаться, испытав наконец подлинный оргазм. Ничего не чувствуя, кроме мощных, обессиливающих содроганий, не слыша собственных стонов и едва ли что-то сознавая, он в конце концов рухнул, уткнувшись лицом в подушку чуть выше плеча любовницы.

— Даю тебе тридцать минут на то, чтобы вернуться к жизни, — прошептала Амалия, поглаживая его влажные волосы с ласково-снисходительной улыбкой. — А потом, топ faucon, ты снова станешь моим любовником.

— Но не мужем, — буркнул Хок, на мгновение охваченный непрошеным чувством вины.

— Ты это о чем?

— Так, ни о чем.

— А как здоровье твоего отца?

— Мой отец живее всех живых и скорее всего переживет нас с тобой.

— Я рада.

Через несколько секунд Хок спал, по-прежнему лежа ничком поверх Амалии. Он нисколько не мешал ей, несмотря на солидную тяжесть его расслабленного тела. Она поглаживала спину любовника рассеянными движениями и размышляла.

Давний знакомый, разбогатевший фермер из-под Гренобля, на днях приезжал в Лондон специально затем, чтобы сделать ей предложение. Как кстати это случилось! Амалии пора было вернуться на родину и начать наконец жизнь добропорядочной матери семейства и хозяйки дома. Она скопила достаточно денег, чтобы без ущерба для хозяйства покупать все книги, о которых мечтала. Молодость не могла длиться вечно. Пора было подумать о муже и детях.

И все же решиться на переезд было нелегко. Роль фермерской жены не включала в себя наслаждение роскошью, к которой с легкой руки Хока Амалия успела привыкнуть. Она знала: то, что Роберт мог дать ей в постели, не имеет отношения к тем изощренным ласкам, которые она делила с любовником.

Больше всего Амалия жаждала респектабельности. Никто из ее гренобльских знакомых не подозревал, что в Лондоне она жила на содержании у богатого джентльмена, и Роберт Гравиньи должен был остаться в неведении на этот счет…

Когда спустя два часа Хок наконец проснулся, он с удивлением понял, что так и пролежал все это время на Амалии.

— Почему же ты не разбудила меня? — спросил он сконфуженно.

— Потому что я тоже уснула, — солгала та, целуя его в подбородок.

На самом же деле она успела дочитать томик Дидро. От длительной неудобной позы все ее тело затекло.

Хок поднялся и хорошенько потянулся. Это зрелище заставило Амалию позабыть и про Роберта Гравиньи, и даже про респектабельность.

— Ты потрясающе смотришься! Невозможно оторвать

Глаз.

— Для начала я вымоюсь, а потом займусь тобой. Обещаю, что буду ублажать тебя до тех пор, пока ты не будешь в полном изнеможении.

— Посмотрим, посмотрим… — промурлыкала Амалия, предвкушая грядущие удовольствия.

Хок любил дарить женщинам наслаждение. Ничто не радовало его сильнее, чем сладостные стоны женщины, которую он ласкал. Чувствуя, как содрогается ее тело, он испытывал едва ли не большее удовлетворение, чем во время оргазма. Но на этот раз, покрывая поцелуями живот Амалии и спускаясь по нему все ниже, он с горечью подумал: такое можно делать с любовницей, но не с женой. Только когда он коснулся тела Амалии языком и она выгнулась дугой с нежным криком, он забыл о Фрэнсис, по крайней мере на время.

Долгих усилий от него не потребовалось. Некоторое время он с довольной улыбкой смотрел на запрокинутое лицо любовницы и прислушивался к ее судорожному, постепенно стихающему дыханию, потом приподнял ее бедра и вошел внутрь. Как хорошо, как легко было с ней в постели! Хок подумил, что не скоро насытится Амалией после угнетающих ночей с Фрэнсис.

В два часа ночи они сидели в мешанине смятых простыней и подкреплялись рулетиками с чаем, даже не потрудившись одеться

— Я женился, — вдруг сказал Хок.

Амалия, сидевшая напротив него по-турецки,уронила свой рулетик между скрещенных ног. Она подумала, что ослышалась или, может быть, не правильно поняла сказанное, несмотря на го что давно говорила по-английски свободно.

— Я женат, — повторил Хок, видя ее недоумение.

— Я не уверена, что понимаю тебя, — сказала Амалия

Медленно, не отрывая от него живых темных глаз. — Женат… это так интересно… и так необычно.

Она не устроила сцену и не разразилась слезами, и Хок, не удержавшись, начал рассказывать все с самого начала. Амалия внимательно слушала, изредка вставляя тактичные реплики. Ее большие ласковые глаза светились любопытством. Высказавшись, Хок почувствовал, что совершенно опустошен.

— Так ты оставил новобрачную в Йоркшире?. Он кивнул.

— Она полюбит тебя со временем, mon faucon. Женщины могут, конечно, сопротивляться тебе, но ни одна не устоит слишком долго.

— Да она ненавидит землю, по которой я хожу! Ей противен мой вид, не то что мои прикосновения!

— Рано или поздно она испытает с тобой наслаждение и в эту минуту станет твоей, n'est-ce pas? Ты не какое-нибудь, грубое животное, а превосходный любовник.

Это было очень странно: разговаривать с любовницей о жене, — но остановить поток признаний было уже невозможно.

— Джентльмен по-разному обращается с женой и любовницей, Амалия. Вижу, для тебя это новость.

— По-разному? Как странно.

— Вовсе не странно. Настоящие леди, которых мы берем в жены, не способны… словом, они не нуждаются в плотских удовольствиях. И можешь мне поверить, я отнесся к этому с пониманием.

— То есть ты даже не попробовал доставить ей наслаждение? — спросила Амалия, не веря своим ушам.

— Я даже не знаю, как она выглядит без одежды, — признался Хок, невольно содрогаясь. — Я ни разу не коснулся ее выше талии. Поверь мне, между джентльменом и его женой все совсем по-другому.

Амалия, умолкла, обдумывая услышанное. Заметив, что Хок не отрывает взгляда от ее грудей, она лениво, по-кошачьи, потянулась, соблазнительно изогнувшись. Она отмахнулась от легкого жжения внутри, означавшего, что на сегодня удовольствий достаточно. Ничего, скоро у нее всего будет в меру, а пока можно позволить себе излишества.

— Иди ко мне, — позвала она негромко.

Небо над Лондоном уже светлело, когда Хок наконец покинул Карсон-стрит.

Глава 13

Она платит ему той же монетой.

Джонатан Свифт

Маркус Карутерс уставился на Фрэнсис с открытым ртом, тем самым живо напомнив ей о первоначальной реакции миссис Дженкинс

— Но, миледи, я… э-э… я не думаю, что… нет, это совершенно невозможно… его светлость…

Фрэнсис почувствовала, что не может справиться с искушением.

— Я, например, родилась и выросла в Шотландии, но все же умею изъясняться членораздельно. — Это прозвучало необидно, как мягкое поддразнивание.

Управляющий несколько раз безмолвно раскрыл и закрыл рот, словно выброшенная на берег рыба, потом промокнул лоб белоснежным носовым платком. По-видимому, он был все еще не готов к членораздельной речи.

— Выслушайте меня, Маркус. Оба мы без году неделя в Десборо-Холле. Не нужно вести себя так, словно небо только что упало на землю. Все, что я сделала, — это поставила вас в известность о затратах, которые намерена совершить в ближайшее время. Даже если это не только затраты на гардероб и хозяйственные нужды, ничего страшного в этом нет. Мой муж, как нам известно, находится в Лондоне, но вне зависимости от этого его не волнует состояние дел в Десборо-Холле.

— До того, как его светлость отбыл в столицу, мы провели вместе много часов, — ответил управляющий не без вызова, но при этом подумал: его светлости и правда глубоко плевать на поместье.

— Я знаю, что вы привыкли обсуждать дела с моим мужем, но теперь его нет здесь. Какие указания он оставил вам, уезжая?

— Он… э-э… он велел мне продолжать. — Продолжать? Что продолжать?

— Продолжать заниматься хозяйством в его теперешнем виде.

— Этого недостаточно, Маркус, — с силой сказала Фрэнсис, наклоняясь вперед и упирая ладони в стол — поза, постепенно входившая в привычку. — Я намерена взять на себя заботу о племенном заводе и скаковых конюшнях. Из разговора с маркизом я узнала о прежнем величии Десборо. И Невил, брат его светлости, прилагал усилия к тому, чтобы сохранить эту благородную традицию, но после его смерти все пошло из рук вон плохо. Это недопустимо! Я не позволю, чтобы традиция племенного коневодства прервалась.

Помедлив, чтобы собраться с мыслями, Фрэнсис посмотрела в смущенное лицо управляющего.

— Но ведь вы… э-э… вы леди!

— Спасибо, что напомнили мне об этом, Маркус, однако вернемся к племенному заводу. По выгонам бродят чистокровные трех-и четырехлетки, которые тем только и заняты, что поглощают фураж, тем самым объедая Десборо-Холл. А ведь, будучи натренированными для скачек, они могли бы приносить доход, и немалый. Мальчишки-конюхи от нечего делать носятся на них верхом! На чистокровных рысаках, мыслимое ли дело! Кроме того, я видела в стойлах арабских и берберийских жеребцов, великолепных производителей с безупречной родословной, которые могли бы принести нам большие деньги, если бы их использовали на племя.

— Все это мне известно, — вздохнул Маркус Карутерс, — да и его светлость прекрасно об этом знает.

— Что же он намерен делать?

— Он… э-э… он не интересуется племенным заводом.

— Вот как! Что ж, зато я и вы очень даже интересуемся им. Для начала нужно будет уговорить вернуться мистера Бел-виса. Маркиз заверил меня, что тренерский опыт Белвиса не имеет себе равных в Англии, кроме того, мистер Белвис знает все о лошадях Десборо-Холла.

— Все это так, миледи, но я должен сообщить вам кое-что важное. Его светлость упоминал, что собирается продать всех лошадей Десборо-Холла: рысаков, племенных жеребцов, включая арабских и берберийских, и даже призовых кобыл. Вы знаете, ни одна из них так и не была покрыта.

— Что?! — вырвалось у Фрэнсис. — Он намерен разрушить вековую традицию только потому, что не хочет обременять себя ответственностью? Да его за это убить

Мало!

— Его светлость еще не решил… он просто обдумывал

Такую возможность…

Фрэнсис вышла из-за стола и начала вышагивать по комнате. Маркус следил за ее широким шагом, в котором не было и следа женского жеманства, с растущим настороженным интересом.

— Думаю, настало время посоветоваться с маркизом насчет нашего финансового положения, — сказала она, останавливаясь. — Для того чтобы вернуть конюшни в прежнее состояние, понадобится немало денег, и я не возьму на себя смелость принять такое решение в одиночку.

— Конечно, нет, миледи! Его светлость считает, что…

— К черту его светлость!

Фрэнсис схватилась за ближайший шнурок и яростно рванула его несколько раз подряд. Почти сразу на пороге появился Отис, словно некий вездесущий джинн, до этого паривший поблизости в ожидании вызова.

— Его светлость маркиз у себя?

— Я тотчас пошлю узнать, где находится его светлость, — ответил дворецкий, созерцая пылающее лицо хозяйки и втайне изнемогая от любопытства.

Минут через десять маркиз, недавно пробудившийся после освежающего послеобеденного сна, вошел в кабинет своей обычной бодрой походкой.

— Какая муха укусила на этот раз мое беспокойное литя? — спросил он благодушно.

— Не муха, милорд, отнюдь не муха! Знаете ли вы, что Хок намерен продать оптом всех лошадей Десборо-Холла?

— Будь я проклят! — вскричал маркиз.

— Будь проклят кое-кто другой! Однако, милорд, я просила вас прийти сюда вовсе не поэтому. У меня возникла

Идея…

— Одну минуточку, Фрэнсис, я только налью себе бренди. Не присоединитесь ли ко мне, Карутерс?

— Налейте и мне, — потребовала Фрэнсис. — Из нас троих мне особенно нужно подкрепить свои силы, потому что именно я собираюсь взвалить на себя ответственность за конюшни Десборо-Холла!

Мир в основном состоит из

Дураков и мошенников;

Джордж Вильерс

Эдмонд Лэйси, виконт Чалмерс, совершенно спокойно выдержал взрыв негодования леди Дансмор, с которой был обручен вот уже несколько месяцев.

— Я не хочу ничего слышать! — продолжала Беатриса, щеки которой, известные своей мраморной белизной, в этот момент пылали от негодования. — Можешь мне поверить, Эдмонд, это какая-то ловкая махинация моего невозможного отца! Разве ты не говорил, что мой дорогой братец сейчас в Лондоне, и притом без своей благоверной?

— Говорил, — согласился виконт, который до этого благоразумно не произнес ни слова. — Замечу также, что он здесь ни в чем себе не отказывает.

— То есть он проводит время у любовницы? У этой Амалии?

— Именно так, насколько мне известно.

— Мог бы заехать ко мне из вежливости, если не из родственных чувств!

Эдмонд только пожал плечами, вертя на бархатной ленточке свой лорнет.

— Хотелось бы мне знать, что говорит по этому поводу Констанс.

— Я бы сказал… я бы сказал, она немного расстроена. Как раз вчера я встретил Констанс в парке прогуливающейся с ее мерзким пекинесом и ее рохлей служанкой. Она была очень красноречива, выражая неодобрение поведению твоего ветреного брата.

Беатриса терпеть не могла Констанс, старшую дочь графа Ламли, считая ее ужасной занудой (во всяком случае, в женской компании). Все же она предпочла бы такую родственницу никому не известной провинциалке, на которой — Бог знает почему — вдруг женился Хок. Беатриса уже не раз задавалась вопросом, имеет ли молодая жена какое-либо влияние на брата, и если имеет, то как это отразится на Десборо-Холле.

Поразмыслив, она пришла к выводу, что некстати совершившийся брак был делом рук маркиза. Это сразу объясняло присутствие Хока в Лондоне без жены. Бегство, вот как это называлось. Должно быть, ее брат не мог без содрогания смотреть на свою половину!

— После возвращения Хока ты заводил с ним разговор насчет лошадей Десборо-Холла?

— Я джентльмен, дорогая, а не купец, — заметил виконт и улыбнулся, когда Беатриса покраснела от досады. — Всему свое время. Если начать давить на Хока, он может всерьез заупрямиться.

— Если бы только, ах, если бы только я родилась мужчиной! Тогда и племенной завод, и конюшни были бы моими по праву. Это несправедливо, Эдмонд! Хоку наплевать и на то, и на другое, в то время как я сгораю от желания обладать всем сразу!

— Однако, дорогая, если бы ты родилась мужчиной, мы не могли бы обручиться.

Беатриса приостановилась, но лишь ненадолго.

— Ах это! — И она сделала изящный пренебрежительный жест белоснежной ручкой, не принимая в расчет того, что будуший муж может оскорбиться. — Одним словом, если мой дорогой братец согласится на сделку, я не постою за ценой.

— Не сомневаюсь в этом, дорогая.

— Дело в том, что Хок никогда не знал ничего, кроме армии, и когда армейская дисциплина потеряла над ним власть, он опьянел от свободы, бросившись во все тяжкие. Пару месяцев назад он признался мне, что титул и состояние Невила скорее обременяют его, чем радуют. Ты не знаешь, он много проигрывает?

— Беатриса, твой брат не настолько глуп. И даже если бы он был глупцом, ему пришлось бы здорово потрудиться, чтобы проиграться вчистую. Я не думаю, что он прикрывает завод из-за нужды в деньгах.

Беатриса впала в долгое раздумье. Эдмонд не мешал ей, исподтишка наблюдая за сменой выражений на ее лице, полностью замкнутом на людях. Вот сидит зеленоглазая колдунья, думал он, которую будет интересно подчинить себе после венчания. Эдмонд не имел ни малейшего желания исповедоваться невесте в том, что ему нечем платить за лошадей Хока, если тот согласится их продать. Он рассчитывал поправить дела приданым Беатрисы и ничуть этим не смущался: в конце концов они оба получили бы то, что хотели. Ласковая усмешка заискрилась в его янтарных глазах.

Эдмонд не любил свою будущую жену, что не мешало ему желать ее, и он собирался в самом скором времени уложить ее в постель. То, что она была вдовой, только упрощало дело. Ее почтенный супруг скорее всего не слишком усердствовал по ночам. Внешне Беатриса была очень хороша — копия своего брата, только более женственная и изящная. Ее волосы были цвета воронова крыла, а глаза напоминали оттенком густую и темную зелень дождливого лета. Высокая, с тяжелой грудью, она едва начинала набирать вес и должна была еще долгое время оставаться физически привлекательной.

Эдмонд быстро пришел к выводу, что брат и сестра не особенно привязаны друг к другу. Если так, не было ничего странного в том, что Беатриса помогала ему фактически обобрать Хока, вместо того чтобы этому противиться. Виконт очень рассчитывал на невежественность будущего шурина в вопросах племенного коневодства.

— Почему бы тебе не пригласить брата на обед, Беатриса? Я тоже буду здесь и найду подходящий предлог, чтобы повернуть разговор на интересующую нас тему.

— Превосходная мысль! — загорелась Беатриса. — Только разыскивать Хока придется тебе.

— Не ехать же мне с визитом к его любовнице, — сухо заметил Эдмонд. — Это был бы поступок дурного тона.

— Не думаю, что Хок заточил себя в стенах ее дома.

Эдмонд ограничился улыбкой, потом поднес к губам ладонь Беатрисы и коснулся ее легчайшим, щекочущим поцелуем. Пульс на ее запястье тотчас забился быстрее, и на груди под тончайшим муслином обрисовались бугорки сосков.

— Всему свое время, — повторил он и вышел, не оборачиваясь.

Да-да, она колдунья, думал Эдмонд, спускаясь по лестнице, а колдунья в постели — это сокровище.

Несколько часов прошло в поисках Хока, и в конце концов удача улыбнулась виконту: он заметил своего будущего шурина в читальном зале игорного дома, где тот сидел в окружении завсегдатаев, каждый из которых был старше него минимум на два поколения.

В помещении царила полнейшая тишина, нарушаемая только случайным шелестом переворачиваемой газетной страницы. Это неестественное безмолвие произвело на Эдмонда угнетающее впечатление, и он поспешил привлечь внимание Хока, коснувшись его плеча.

— Неважные дела, — сообщил тот, поздоровавшись и указывая на статью в «Газетт», посвященную военным действиям. — Что ты здесь делаешь, Эдмонд? Как здоровье Беатрисы?

— Она находится в добром здравии. Я здесь по ее поручению. Как насчет того, чтобы отужинать с нами сегодня в Дансмор-Хаусе?

На бесстрастном лице Хока ничто не отразилось, но он подумал: «Еще один допрос насчет моего брака!» Впрочем, он достаточно долго откладывал визит к сестре и сейчас почувствовал себя неловко. Несмотря на то, что Беатриса удивительно походила на него внешне, Хок никогда не чувствовал особенного тепла по отношению к ней. Они почти не общались, когда были подростками, а когда их дедушка умер и семья маркиза перебралась в «Чендоз», они и вовсе встречались от случая к случаю (Хок тогда находился в Сэндхерсте).

— Я с удовольствием отужинаю с вами обоими, Эдмонд, — спохватился он, сообразив, что так и не ответил на приглашение.

Они дружески поболтали о войнах вообще и текущей войне в частности, и Хок сам не заметил, как поддался обаянию будущего шурина и нашел, что тот на редкость эрудирован. Это не какой-нибудь пустоголовый аристократ, который только и умеет что молоть светскую чушь, думал он восхищенно.

— Вам не нужно беспокоиться о том, что Беатриса устроит допрос насчет вашей женитьбы, — сказал Эдмонд, уже собираясь уходить. — Я убедил ее, что это ее совершенно не касается. И меня тоже, разумеется.

— Должен заметить, что вы не робкого десятка, — усмехнулся Хок. — Я слышал разговоры о том, что смерть лорда Дансмора — единственный поступок, который он совершил по собственной воле.

— Говорить такое о сестре! — Эдмонд всплеснул руками в преувеличенном негодовании. — У нее всего лишь пылкий темперамент. Уж не думаете ли вы, что мне уготована безвременная смерть?

Хок расхохотался и был немедленно призван к порядку раздраженным хмыканьем, раздавшимся со всех сторон сразу: подобные вольности не поощрялись в здешнем читальном зале. Эдмонд Лэйси направился к выходу. Хок проводил его взглядом, размышляя о том, что вот-вот обретет очередного незаурядного друга. Виконт Чалмерс показался ему превосходным образчиком современного джентльмена: ничего помпезного, никакого бессмысленного следования моде, никакой изнеженности. Эдмонда Лэйси невозможно было представить себе унизанным перстнями и увешанным цепочками, как это было принято среди светских щеголей. Хок, цинично усмехнувшись, сказал себе, что этот человек, без сомнения, создан для того, чтобы поставить Беатрису на место.

Бог знает почему ему вдруг вспомнилась Фрэнсис, и чем больше он старался выбросить ее из головы, тем настойчивее и живее становились воспоминания. Выйдя из игорного дома, Хок праздно пошел вниз по улице, ведущей к Темзе, спрашивая себя, уехал отец из Десборо-Холла или до сих пор обретался там. Последнее казалось более вероятным: кто-то же должен был держать в руках прислугу, время от времени напоминая лакеям и горничным, что невзрачное создание, тенью скользящее по коридорам, — их новая хозяйка. Возможно, если достаточно долго кудахтать над Фрэнсис, она расхрабрится настолько, что купит себе пару новых платьев. Возможно, она даже перестанет забиваться в углы при первом же шорохе или стуке. Может быть, написать ей письмо? Пожалуй, это не повредит.

Постояв немного на мосту, Хок вернулся на Портланд-сквер в свой лондонский дом. За исключением Граньона, там почти не было слуг, но это не имело значения, поскольку Хок там никогда не ужинал.

Мажордом Роланд был даже старше Отиса из Десборо-Холла, а величественный Шипп из «Чендоза» выглядел бы рядом с ним резвым и неуклюжим щенком. Единственной обязанностью, с которой он теперь удовлетворительно справлялся, было отпирание дверей на стук. Все остальные обязанности ложились на Граньона. Поэтому, когда Хок распорядился подать ему в библиотеку бумагу и чернила, все это принес камердинер.

Как Роланд? — спросил Хок, благодушно усмехаясь.

— Прилег отдохнуть после того, как впустил вас.

— Бедняге давно пора на заслуженный отдых, но у старика нет ни одного родственника, который мог бы о нем позаботиться. Он пережил их всех — уму непостижимо! Я слышал от отца, что он был в семье последним — девятым — ребенком.

— Долгожитель! — заметил Граньон с уважением. — А кому это вы затеяли писать? Неужто леди Фрэнсис?

Это была фамильярность ординарца, прошедшего со своим командиром огонь и воду и давным-давно уяснившего, за что ему могут снять голову с плеч, а за что — нет.

— Ты угадал, — ответил Хок, обмакивая перо в чернила. — Сегодня вечером я обедаю с моей сестрой и виконтом Чалмер-сом. Подбери мне что-нибудь из одежды, приличествующее случаю.

— Само собой, милорд. Кстати! Передайте леди Фрэнсис мои… э-э… наилучшие пожелания.

— Распоясавшийся болван!

— Шедевр портновского искусства! — воскликнул камердинер вечером, оглядывая стоящего перед зеркалом Хока.

— Что ты сказал?

— Я слышал, как такое говорили о вашем прошлом костюме. Этот, пожалуй, будет пошикарнее.

— Какая ерунда! Я вовсе не собираюсь становиться щеголем. Шедевр, скажите на милость! Бьюсь об заклад, ты понятия не имеешь, что это значит.

— Это значит, милорд, что у вас хороший портной. Ну и, конечно, что у вас в этом наряде элегантный вид. Что такое элегантный, я тоже знаю.

Хок ограничился ехидным смешком, принял плащ, перчатки и трость и вышел раньше, чем прозвучала очередная реплика камердинера.

До Гросвенор-сквер было недалеко, и он предпочел нанять кеб. В дверях Дансмор-Хауса его встретила сияющая Беатриса, переполненная восторгом по поводу встречи с ненаглядным братом. Хок стоически выдержал горячий сестринский поцелуй в щеку и осторожные объятия — чтобы не смахнуть пудру с плеч на его одежду. Эдмонд, разведя руками за спиной своей невесты, стушевался, предоставив ей свободно изливать родственные чувства.

Ужин состоял из великолепно приготовленных блюд французской кухни: телятины в восхитительном винном соусе, дичи, фаршированной виноградом, жареных каштанов, сладкого риса и мяса ягненка, настолько нежного, что оно буквально таяло во рту.

— Думаю, настало время наведаться в клуб, попробовать тамошних кулинарных новинок. Завтра с утра мы этим займемся, — сказал слегка осоловевший Хок, удовлетворенно откидываясь на стуле.

— Согласен.

Эдмонд кивнул Беатрисе, и та без единого слова протеста направилась к двери.

— Я присоединюсь к вам, джентльмены, когда вы сполна насладитесь своим портвейном.

— Поздравляю, укротитель пантер, — засмеялся Хок, когда дверь за Беатрисой закрылась.

— Думаю, мы с ней уживемся к обоюдному удовольствию. После того как обряд венчания будет совершен, в душе вашего отца наконец воцарится мир.

Хок вспомнил, что новость про обручение Беатрисы вызвала у маркиза пренебрежительное «пфф!» — обычную реакцию, когда дело касалось непокорной дочери. Потом, однако, он пробормотал сквозь зубы:

— Надеюсь, девчонка наконец обзаведется детьми. Единственное, что меня тревожит: виконт Чалмерс был закадычным другом Невила.

Хок нахмурился тогда — нахмурился и теперь, вспоминая это замечание. Довольно странно было слышать подобное от отца, даже если тот не благоволил к своему старшему сыну. Он решил пропустить слова Эдмонда мимо ушей и вместо ответа широко улыбнулся.

— Однако, виконт, я отдаю должное силе вашей воли Беатриса не задала ни единого вопроса по поводу моего злополучного брака.

Злополучного? Эдмонд отметил эпитет, но никак его не прокомментировал. Он налил Хоку еще порцию превосходного портвейна, поудобнее устроился на стуле и сказал, как бы обращаясь к самому себе:

Какая все-таки незадача случилась с одним из призовых рысаков лорда Эгремона…

Хоку было совершенно все равно, что случилось с любым из рысаков в мире, но он изобразил вежливый интерес.

— Лошадь по имени Сокол охромела во время тренировки, буквально накануне скачек в Ньюмаркете. Поговаривают, что тренер, допустивший это безобразие, сбежал на континент.

— Какая низость! — рассеянно вставил Хок.

— Я только хотел показать вам на этом примере, что нет в мире совершенства. Чтобы преуспеть в качестве владельца скаковых лошадей, нужно отказаться от всего остального, буквально жить скачками, тренировками, лошадьми. Взгляните на герцога Портленда или на герцога Ричмонда — именно так они и поступают, и поэтому им сопутствует удача. Невил тоже был фанатиком скачек. Лошади, лошади, лошади! Только ими он жил, ими дышал, только они снились ему по ночам. Все остальное казалось ему не заслуживающим внимания.

К досаде Эдмонда, Хок отреагировал на это вовсе не так, как тому хотелось бы.

— Я понятия не имел об этом… впрочем, вы знали брата гораздо лучше, чем я. За последние шесть-семь лет я почти не встречался с ним. Что, ему везло на скачках в Ньюмаркете и Эскоте?

Эдмонд чуть было не обмолвился, что для этого у Невила были недостаточно хорошие скаковые лошади, но прикусил язык, понимая, что этим только навредит себе: зачем бы тогда ему так суетиться, чтобы выкупить племенной завод Десборо-Холла?

— О да, — солгал он, — ему невероятно везло!

— Насколько я понял, вы тоже помешаны на скаковых лошадях?

— Как раз поэтому я и намерен скрестить ваших лошадей с моими, — оживился Эдмонд, лихорадочно подыскивая правильную линию разговора. — Я бы даже сказал, это моя честолюбивая мечта. К счастью, ваша сестра не уступит мне в пристрастии к скачкам. Она надеется в один прекрасный день таким образом прославить свое имя.

— Ах вот как!

Неожиданно для себя Хок понял, что уже не так настроен на продажу лошадей, как пару месяцев назад. Теперь он перешел в разряд женатых мужчин, а женатые мужчины рано или поздно становятся отцами семейства. Что сказал бы его сын или (что даже лучше!) сыновья, узнав, что отец оставил их без такой существенной части наследства, как племенной завод? Такой ход мысли не доставил Хоку удовольствия, особенно в данный момент. Он симпатизировал виконту Чалмерсу и вовсе не хотел его разочаровывать и потому ответил как мог уклончиво:

— Я еще не пришел к решению по поводу продажи. По правде сказать, мне было не до этого. Моя жизнь слишком круто изменилась за последние месяцы, и я отложил все дела на потом. Впрочем, вас вряд ли интересуют эти подробности, главное в том, что мы вернемся к этому вопросу несколько позже. Может быть, попросим Беатрису сыграть нам на рояле?

Появившаяся сестра бросила на своего жениха вопросительный взгляд, который не укрылся от внимания Хока и насторожил его, поэтому он лишь вполуха слушал ее виртуозную игру. В какой-то момент, вспомнив Фрэнсис и ее дребезжащие аккорды, он содрогнулся всем телом.

— Он само совершенство, не правда ли, Белвис?

— Пожалуй, можно так сказать, миледи. — Тренер похлопал Летуна Дэви по крутому боку, наблюдая за восторженным блеском в глазах Фрэнсис. — Свыше пяти футов в холке и настоящей гнедой масти! Чистокровные жеребцы почти всегда гнедые, скорее светлого оттенка, чем темного, а уж серого или вороного рысака, считай, и не встретишь. Гляньте-ка на изгиб его шеи, на узкую морду — в нем течет арабская кровь, в нашем Летуне Дэви! А что до белой звездочки у него на лбу и его белых носочков, то такое встречается один раз на… на… я даже не знаю на сколько!

— А какой породы были его родители?

— Как странно, что вы спросили об этом. — Тренер потер подбородок, заросший колючей щетиной. — Летун Дэви был привезен в Десборо-Холл четыре года назад, и в пути его сопроводительные бумаги затерялись. Однако он чистых кровей, это видно и невооруженным глазом.

Белвис умолчал о том, что жеребец не был внесен ни в одну из племенных книг — должно быть, из-за забывчивости его светлости Невила. Фрэнсис достала морковку и начала скармливать ее жеребцу, наслаждаясь ощущением его теплого дыхания на ладони.

Почему же вы не потребовали, чтобы прежний владелец выправил новые бумаги на Летуна Дэви?

— Потому что он к тому времени уехал в Индию. Его светлость граф Невил говорил, что там он вскоре и умер.

Фрэнсис вытерла руку о старую шерстяную юбку, которую хранила специально для посещения конюшен.

— Так вы вернетесь в Десборо-Холл, Белвис?

— Я уже не так молод, как прежде, — уклончиво ответил тот.

— Мы все не молодеем, однако с годами опыт и мастерство только крепнут.

— В этом вы правы.

Он колеблется, подумала Фрэнсис и уже собралась усилить напор, когда старый тренер сказал:

— Я оставил Десборо-Холл потому, что его светлости наплевать на племенной завод. Он даже грозился продать всех лошадей скопом!

— Он этого не сделает, — перебила Фрэнсис, незаметно скрестив пальцы на каждой руке.

— Вам не занимать присутствия духа, миледи, и все же…

— Я прошу вас, Белвис, вернитесь!

Фрэнсис внимательно оглядела старика. На вид ему можно было дать лет шестьдесят — возможно, и больше, — но он выглядел на редкость крепким и здоровым. Его лицо, продубленное всеми ветрами, было сплошь покрыто глубокими морщинами. Блекло-голубые глаза казались выцветшими от блеска солнечных лучей. Фигура благодаря постоянной физической тренировке оставалась прямой и жилистой, без единой унции жира. Несмотря на невысокий рост, Белвис был невероятно силен. Но самое главное, лошади хорошо его знали и доверяли ему. Фрэнсис вспомнила, что отец называл таких людей конюхами от Бога. И подумала, что сама не уступит в этом старому тренеру. Она вызывающе выставила подбородок вперед.

— Я буду платить вам три сотни фунтов в год, — заявила она, набрав побольше воздуха, чтобы голос ненароком не дрогнул.

Белвис крякнул, потом зашелся в долгом приступе смеха, который перешел в кашель и завершился слезами.

— Томми сказал, что вы залечили ушиб на ноге Прыгуна, — сказал он, отдышавшись и вытирая глаза рукавом. — Он больше не хромает?

— Нисколько. И ничего смешного в этом нет. С детства я училась заботиться о лошадях, лечить их,

Готовить для них лекарства. Мне даже приходилось принимать телят и жеребят. Что касается Прыгуна, я просто наложила ему мазь, чтобы снять отек, и сделала тугую повязку.

— Странное увлечение для настоящей леди…

— Я выросла в Шотландии, Белвис, — возразила Фрэнсис, сузив серые глаза. — Мне не очень улыбается жизнь изнеженного существа, которое выхаживают в вате!

— Понимаю, понимаю!

— А то, чем я занимаюсь, вовсе не увлечение. Не занятие от скуки.

— Я же сказал, что понимаю вас, миледи, — Белвис снова поскреб подбородок, — но и вы постарайтесь меня понять. Дело не в том, что мне не хочется возвращаться в Десборо-Холл, просто окончательное решение по любому поводу здесь принимает его светлость. Все здесь Принадлежит ему, миледи,

— Его светлости здесь нет, Белвис.

— Это так, но…

— И он вряд ли вернется в течение ближайшего полугодия.

— А когда все-таки вернется, у вас уже будет готов для него сюрприз?

— О да! — воскликнула Фрэнсис, лицо которой озарилось лукавой улыбкой. — У меня будет готов такой сюрприз,

Что его светлость не устоит на ногах!

— Но что, если он оформит продажу еще до своего возвращения?

Улыбка Фрэнсис померкла. Она помолчала, перебирая возможные решения этой проблемы.

— Что ж, в таком случае я немедленно отправлю его светлости письмо.

«Я буду умолять его, буду хоть в ногах у него валяться!» В этот момент Летун Дэви ткнулся теплой мордой в шею Белвиса. Старый тренер ласково потрепал лошадь по шее.

— Ладно, я останусь… по крайней мере до тех пор, пока все не выяснится.

— Вот и чудесно!

Фрэнсис с улыбкой пожала старому тренеру руку, но позже, в кабинете управляющего, она мрачно уставилась на чистый лист бумаги, разложенный на столе.

Чтоб вас разразило, ваша светлость! — прошипела она, с силой макая перо в чернила.

Глава 14

Там был весь свет и его жена.

Джонатан Свифт

Хок постучал по листку кончиками длинных пальцев. Меньше всего ему хотелось вспоминать о присутствии Фрэнсис на этом свете, и надо же такому случиться — она прислала письмо. И какое письмо!

Все это очень странно, думал Хок, разглядывая изящный почерк жены. С каких это пор она проявляет такой горячий интерес к племенному заводу? Она же ни черта не понимает в скаковых лошадях (во всяком случае, как ему казалось, не должна была понимать).

После долгих раздумий Хок вложил письмо в конверт, усмехаясь с видом человека, который находит в ситуации извращенное удовольствие. Конверт он небрежно засунул в ящик стола, приняв наконец решение, чего ему до сих пор сделать не удавалось. Он твердо решил не продавать ничего. Разумеется, не ради того, чтобы уважить просьбу Фрэнсис, просто на этот раз (возможно, в первый и последний) их желания совпали.

Однако какой неожиданной выглядела подобная вспышка сильных чувств в таком жалком, забитом создании… Хок заметил, что озадаченно качает головой. Он просто не мог представить ее рядом с нервной, напряженной как струна скаковой лошадью. Да она бы бросилась со всех ног в первый попавшийся угол из страха получить удар копытом или хороший укус! Могло ли это быть, что вся затея была делом рук отца? Подумав так, Хок махнул рукой. Насколько он знал маркиза, тот вряд ли опустился бы до такой нелепой интриги.

Некоторое время Хок размышлял, ответить ли ему Фрэнсис, заверив ее в том, что вовсе не намерен продавать ни племенных жеребцов, ни скаковых лошадей, но он слишком хорошо помнил ее холодность и намеренную грубость по отношению к нему, данному ей Богом мужу. Это воспоминание вновь распалило его злость, и Хок решил: пусть она помучается от неопределенности!

Этим вечером он снова был в гостях — на одном из бес численных балов лондонского сезона. И танцевал с Констан и другими молодыми леди, а в промежутках бессовестно флиртовал с хозяйкой дома, Аврелией Маркдам. В одиннадцат часов он решил, что с него довольно, и покинул шумное сборище. Идея пойти в игорный дом не показалась ему особен но привлекательной. Амалия, вот кто был ему нужен!

Его любовница восседала в любимом кресле, придвину том поближе к камину в ее уютной гостиной. Она была по гружена в вольтеровского «Кандида», но, услышав громкий стук дверного молоточка, засмеялась от радостного предчувствия. «В такой час это может быть только Хок!» — подумала она, поспешно пряча книгу под одной из подушечек.

Поскольку Мари уже улеглась, Амалия сама спустилась открыть дверь.

— Bonsoir, mon faucon! — воскликнула она со счастливой улыбкой, протягивая руки навстречу Хоку.

— Твой жеребчик ржет от нетерпения! — сообщил тот вместо приветствия и принялся пощипывать губами изящное ушко Амалии.

— Очень, очень похоже на правду, — согласилась она. любовно поглаживая внушительную выпуклость на брюкам любовника.

Однако он был женатым жеребчиком, и Амалия нашла, что это ее все сильнее беспокоит. Странно, но светские условности стали что-то значить для нее в последнее время.

Хок действительно изнемогал от нетерпения, но, будучи умелым любовником, позаботился о том, чтобы Амалия первой испытала оргазм.

— Ты еще и опытный жеребчик… — прошептала она больше для себя, чем для него.

Хок учащенно дышал, зарывшись лицом в подушку, его сильная смуглая спина влажно блестела, затем он перевернулся и, заложив руки за голову, уставился в пространство.

— Что-то расстроило тебя?

Хок вздрогнул, открыл было рот — но только отрицательно покачал головой.

— Перестань, топ cher, — настаивала Амалия, в своем разнеженном состоянии несколько утратив контроль за тем, что говорит. — Ты же знаешь, что Корнель был прав в своем знаменитом высказывании: «Поделись своими горестями — и они утратят над тобой власть».

— Корнель? — воскликнул Хок, вне себя от изумления. Он вгляделся в лицо своей любовницы и заметил, что

Она покраснела. Покраснела, подумать только! Он легко провел пальцем по ее полным губам и поддразнил:

— А я и не знал, что ты так начитанна! Синий чулок, синий чулок!

— Я не синий чулок, — возразила Амалия, хмурясь, — но и не невежественная личность.

Хок был поражен еще раз, ничуть не слабее, чем до этого. Личность! Он всегда был очень привязан к Амалии. Хорошенькая, живая и веселая, она охотно шла навстречу каждому желанию, стоило только его высказать, не старалась вытянуть из него побольше денег, была нежна и покорна. Только однажды — в самый первый раз — она симулировала оргазм, но, поняв, что он считает это унизительным для себя, никогда не повторяла этой оплошности. И все же… все же она была для него только любовницей — никак не личностью.

— И вот еще что, — продолжала между тем Амалия, решив, что Хок молчит потому, что втайне посмеивается над ней. — «Возделывай свой собственный сад», — говорил Вольтер. По-моему, только так и рассуждает человек благородный. А вы, милорд, бросили свой сад на произвол судьбы… где-то на севере страны.

— Что на тебя нашло? Я поверить не могу, что слышу такое: любовница покровительствует жене!

Амалия не откликнулась на шутку, продолжая хмуриться.

— Так я побит каким-то французским старцем? — Хок вздохнул, ероша свои густые иссиня-черные волосы. — Послушай, давай забудем про мою жену, просто забудем — и все. Сейчас неподходящий момент, чтобы напоминать мне о ней.

Его зеленые глаза призывно блеснули, и Амалия заволновалась вопреки своей воле и только что провозглашенным принципам.

— Будь по-твоему. — И она прижалась к его груди, с удовольствием ощущая, как жесткие завитки волос трутся о нежную кожу ее грудей.

На этот раз Хок не намерен был спешить. Он хотел эту женщину, свою любовницу… женщину, а не личность. Поглаживания по животу сменились более интимными ласками. У него ловкие пальцы, подумала Амалия, расслабляясь. Но когда мгновение наслаждения приблизилось, она неожиданно для себя произнесла вполголоса:

— Вот то, чем тебе следовало бы заняться с женой… Хок оцепенел от неожиданности. Ему показалось, что

Его язык, которым он только что так умело ласкал любовницу, превратился в кусок сырого теста.

— Да я не целовал ее даже в губы! — крикнул он, поднимая голову от влажных завитков внизу живота Амалии. — Я уже говорил, что жену не ласкают, тем более так! Знаешь, что бы с ней было? В лучшем случае она бы хлопнулась в обморок, а в худшем — забилась бы в истерике, обвиняя меня в том, что я оскорбил ее деликатные чувства.

— Ерунда! Вы, мужчины, ничего не понимаете в женщинах. Скажи, твоя жена физически устроена как-то иначе, чем я?

— Понятия не имею, как она устроена, — ответил Хок раздраженно. — Я не видел.

— Выходит, ты основываешь свои доводы на общепринятых представлениях, не подкрепленных опытом? Итак, леди по рождению и воспитанию противна сама мысль о совокуплении?

— Твой английский совершенствуется с поразительной быстротой, — съязвил Хок, буквально источая сарказм (к этому моменту его мужское желание постигла безвременная — и, похоже, окончательная — смерть).

— Я уже говорила: я не совсем невежественна. Однако, mon faucon, мне странно находить в тебе явные признаки глупости.

— По-твоему, я был глуп, когда обращался с женой с уважением, которого она заслуживает…

— Это я уже слышала, — отмахнулась Амалия. — Как раз это я и нахожу глупым. Ты вовсе не урод и как любовник, очевидно, выше среднего. А раз ты способен доставлять женщинам удовольствие, то просто обязан включить в их число свою жену.

Из нас двоих урод — это она. Она…

— Толстуха?

— Напротив, она стройна, с хорошей фигурой, но ее очки, прическа и этот мерзкий чепец!..

— Так вот почему ты отказываешься ласкать ее, как ласкаешь меня! Вот почему ты так ухватился за идиотскую идею о том, что джентльмен должен ограждать жену от своих вожделений! Это нелепо, mon cher!

— Прекрати начитывать мне морали, Амалия, а то и сама не заметишь, как станешь похожей на своего Вольтера!

— Но ты ведь понимаешь, что очки можно снять? И одежду, кстати, тоже.

— А прическа? Она похожа на престарелую монахиню в своем безобразном чепце.

— О, как ты глуп! Ты ведь даже не знаешь, каковы ее волосы на самом деле. А чепцы не прибиваются к черепу

Гвоздями.

— Однажды мне захотелось посмотреть на ее груди… — задумчиво сказал Хок неожиданно для себя — и сразу опомнился. — Видишь, что ты наделала? Замолчи, ради Бога! Сад, который я предпочитаю возделывать, здесь, передо мной.

Он накрыл ладонью треугольник волос внизу живота Амалии, между ее чудесных бедер. Они вновь занялись любовью и оба достигли оргазма, но от нее не укрылось, что внимание Хока так и осталось рассеянным.

Любовница, обучающая молодого мужа, как вести себя с женой, думала Амалия. Ей хотелось смеяться, но она знала, что это обидит Хока. Жаль! Она не прочь была порой посмеяться в постели. Жаль, что мужчины — такие обидчивые создания. Ко всему прочему она чувствовала, что высказалась не до конца.

— Хок! — окликнула она, надеясь, что тот еще не спит. — Ты не можешь и впредь обращаться с женой, как будто она…

— Я уже сказал, что не желаю обсуждать этот вопрос, — рассердился он. — Мои чувства к жене взаимны: она терпеть меня не может. Даже если я заставлю себя приблизиться к ней для ласк, она не позволит мне коснуться ее.

— Все это отговорки, mon cher. У тебя достаточно шарма, чтобы очаровать кого угодно! Даже толстяк регент и тот пляшет под твою дудку. А его секретарь-иезуит! Не ты ли говорил мне, что он улыбнулся твоей шутке — должно быть, впервые в жизни? Так почему бы тебе не обрушить на жену всю

Мощь обаяния? Или ты предпочитаешь прожить жизнь рядом с женщиной, которая тебя терпеть не может?

— Хватит! — рявкнул Хок, соскакивая с кровати. — Твое дело — следить за тем, чтобы я получал достаточно удовольствия в постели! А ты ведешь себя как патронесса какого-нибудь исправительного заведения! Что за бес в тебя вселился, Амалия?

Он навис над ней — массивный и смуглый, вызывающе красивый. Амалия лениво приподнялась на локте, потянув на себя легкое покрывало.

— Я как раз и пытаюсь сделать тебя счастливым, — ответила она.

Некоторое время Хок молча смотрел на нее, не зная, что сказать на это. Он вдруг почувствовал себя бесконечно усталым от споров с ней.

— Пожалуй, я пойду.

Амалия не удерживала его, только молча следила за тем, как он одевается. В отблесках огня, догоравшего в камине, тело Хока казалось золотым, по нему скользили быстрые тени, неожиданно освещая то плечо, то изгиб бедра и вновь погружая в полумрак. Это было волнующее и до сладкой боли красивое зрелище. Амалия тихонько вздохнула, но так и не произнесла ни слова. Хок тоже молчал, не глядя на нее. Полностью одетый, он подошел к кровати и поцеловал ее в лоб.

— Ты очень хороший человек, Хок, — сказала Амалия.

— Благодарю, — откликнулся он безжизненным голосом. — Надеюсь, мы скоро снова увидимся. Доброй ночи!

Она ответила «доброй ночи» уже в спину Хоку. Шаги прозвучали вдоль коридора, послышались торопливые прыжки по лестнице через две ступеньки сразу, хлопнула входная дверь.

Жизнь — непростая штука, подумала Амалия, сладко засыпая.

На другой день Хок шел по Сент-Джеймс-стрит, рассеянно кивая попадающимся навстречу знакомым, но в беседу вступал лишь в том случае, когда молчание могли счесть оскорблением.

Он чувствовал себя не в своей тарелке — странное состояние, непривычное и неприятное. Поэтому, заметив Констанс, махавшую ему из приближающегося ландо, он скривился в раздраженной гримасе. В этот день ее привлекательность стала казаться ему искусственной (еще одна неожидан ная деталь), и он как никогда был уверен, что не женился бы на этой женщине, даже если бы отец не взвалил на его плечи последствия своей идиотской клятвы. Впрочем, Констанс невозможно было отказать в умении виртуозно