/ / Language: Русский / Genre:love_detective,thriller, / Series: Кэтрин Коултер. Собрание сочинений

Необоснованные Претензии

Кэтрин Коултер

Талантливая пианистка, вдова богатейшего магната, обвиняется в убийстве мужа-старика. Неожиданный свидетель спасает ее от тюрьмы, хотя семья убитого не верит в ее невиновность. Молодая женщина становится владелицей огромного состояния и пытается занять место мужа в бизнесе. Но кто же настоящий убийца? Возможно, это именно он уже не раз покушался и на ее жизнь?

ru en Л. Желоховцева Black Jack FB Tools 2005-10-22 46CD3043-8ED7-492C-936A-CF489208370F 1.0 Коултер К. Необоснованные претензии АСТ М. 1999 5-237-04155-8 Catherine Coulter False pretences

Кэтрин КОУЛТЕР

НЕОБОСНОВАННЫЕ ПРЕТЕНЗИИ

Глава 1

Нью-Йорк

17 января 1989 года

Они совали свои микрофоны ей прямо в лицо.

— Вы полагаете, что свидетель доктора Хантера поможет снять с вас обвинение, миссис Карлтон?

— Никаких комментариев, — огрызнулся Род Сэмюэлс.

— Ну же, миссис Карлтон, вы думаете, присяжные поверят этому психоаналитику? Смешки.

— Ничего не может быть более кстати, чем удобный свидетель, ожидающий своей очереди за кулисами.

— Окружной прокурор в ярости, миссис Карлтон. И какого же вердикта вы ожидаете, мистер Сэмюэлс?

— Разумеется, “невиновна”.

Ее лицо не выражало никаких чувств, она автоматически переступала ногами, чувствуя лишь твердую руку Рода, тащившего ее к лимузину. К серебристому “роллс-ройсу” Тимоти. Он так им гордился, так гордился!

"Ты посмотри только на внутреннюю отделку, Элизабет, на это полированное красное дерево! Это что-нибудь да значит, верно? Даже наш суровый старина Дрейк одобряет”.

— Окружной прокурор прав, мистер Сэмюэлс? Вы подкупили психоаналитика?

— А что будет делать Элизабет К., если ее оправдают?! — закричал другой репортер.

— Да профукает все денежки своего почившего муженька, вот и все!

Элизабет К. Элизабет Ксавье Карлтон. Ну и пройдохи же эти репортеры! В течение последних шести месяцев она была скандально известной Элизабет К.

Рука Рода крепче сжала ее локоть, он с силой отодвинул в сторону очередного репортера. Дверца лимузина была распахнута. Дрейк стоял рядом — лицо его было холодно и похоже на маску, рот сжат в гневную тонкую линию. “На что он сердится? — подумала она вяло. — На то, что так неожиданно появился свидетель защиты? Или на бесконечную травлю масс-медиа?"

Род втолкнул ее в лимузин и быстро уселся рядом, вцепившись в ручку дверцы изнутри.

— Никаких комментариев! — прорычал он в толпу репортеров, волновавшихся рядом с машиной, как неспокойное море, в то время как другой рукой нащупывал кнопку, при помощи которой задраивались окна.

Он захлопнул дверцу, и тут же раздался громкий вопль. Дверцей защемило рукав репортера. Род чертыхнулся, открыл дверцу, высвободив рукав, потом снова ее захлопнул. Элизабет видела, как Дрейк быстро обошел машину и открыл дверцу со стороны водителя.

В ее лицо полыхнула вспышка, потом еще и еще. Она опустила голову, зрачки сузились от яркого света.

Сколько раз Род выкрикивал “никаких комментариев”?

Сколько раз ее ослепляли вспышкой? А почему бы на этот раз Роду не дать комментарий для газетчиков?

"Потому что и он тоже считает тебя виновной в убийстве Тимоти. Вот почему”.

— С вами все в порядке, Элизабет? Она кивнула, все еще молча, не поворачивая головы, чтобы взглянуть ему в лицо.

— Дело почти кончено, — сказал он, с глубоким вздохом откидываясь на подушки роскошного серого кожаного сиденья. — Пригните голову. Здесь тоже телекамеры. Скоро это кончится, Элизабет, — повторил он. — Не важно, что будет предпринимать Моретти. Ему не удастся переломить Кристиана Хантера.

Неужели и вправду все кончено? Она еще так живо видела лицо Энтони Моретти, искаженное яростью и недоверием, когда он смотрел на свидетеля защиты. Окружного прокурора Нью-Йорка захлестывали амбиции, и с самого начала он решил, что ни за что не проиграет это дело.

До тех пор, пока вдруг внезапно не появился свидетель защиты.

До тех пор, пока этот Кристиан Хантер, говоривший абсолютно спокойно и с почти вызывающей точностью и краткостью, не выставил его дураком.

— Ваше имя, сэр? — спросил Род Сэмюэлс.

— Кристиан Хантер.

— Ваше занятие, сэр?

— Я доктор.

— Доктор Хантер, где вы были вечером десятого июля сего года?

— Бродил по городу в одиночестве примерно до восьми часов.

— А после девяти часов, доктор Хантер?

— Зашел в бар “Летящая луна”, что в Гринвич-Вилледж. Оставался там до полуночи.

— Вы видели там обвиняемую?

— Да, сэр, видел. Я говорил с ней, угостил ее дайкири [1], и мы болтали до полуночи. Потом я проводил ее до такси.

— Вы встречались с обвиняемой после этого, доктор Хантер? Или, может быть, просто видели ее?

— Нет.

— Вы уверены, что обвиняемая миссис Элизабет Карлтон именно та женщина, с которой вы были в баре?

— Уверен.

— И насчет времени, когда вы ее встретили, у вас тоже нет сомнений?

— Я и в этом уверен.

— Доктор Хантер, шесть месяцев — большой срок. Как вы можете столь уверенно говорить, что встреча состоялась именно в тот вечер, десятого июля?

— Я был в восторге оттого, что встретил миссис Карлтон, — ответил Кристиан Хантер. — Я уже пять лет ее поклонник, можно сказать, фанат. Для меня это было все равно, что встретить президента.

— Благодарю вас, доктор Хантер. Свидетель в вашем распоряжении, мистер Моретти.

Энтони Моретти, не отрываясь, смотрел на человека на свидетельском месте. Сначала он взглянул на присяжных, потом демонстративно пожал плечами, давая понять, что бессмысленно задавать вопросы явно лгущему кретину. Он понимал, что ему с этим типом не справиться. Хантер производил впечатление человека, полностью владеющего собой, и вид у него был явно скучающий. Кто он, этот Хантер? Черт возьми, обвинение шаг за шагом изучает дело, а защита вдруг может выкинуть номер, вроде этого, — и все. Но он тотчас успокоился. Это фальшивка, фальшивка в чистом виде, не вызывающая сомнений. Кто-то явно подкупил этого Хантера, и он докажет это, выведет на чистую воду, и эта сука отправится в тюрьму — он сам ее туда сопроводит.

Моретти спокойно направился к свидетельскому месту, остановился, помолчав, потом посмотрел на Хантера долгим взглядом.

— Доктор Хантер, какова ваша специальность?

— Я психолог.

— Понимаю. Так вы не настоящий врач. Вы не учились на медицинском факультете?

— Нет, не учился. У меня степень доктора философии, полученная в Гарварде.

"Подлог, явный подлог, чертов фальшивый психоаналитик”.

— Понимаю. И что же вы лечите?

— Лечение зависит от того, с какими жалобами ко мне приходят. От того, кто, вернее, что, входит в мою дверь, Смех.

Моретти спокойно подождал, пока смех утихнет.

— Часто ли вам приходилось лечить лжецов, доктор Хантер? Патологических лжецов?

— Никогда, мистер Моретти, В конце концов человек не может вылечить всех своих знакомых.

Снова смех.

Ах ты скользкий, мерзкий негодяй с хорошо подвешенным языком!

— Почему вы, доктор Хантер, не явились, когда арестовали миссис Карлтон?

— Я был в Греции. Вернулся только неделю назад. И понятия не имел о том, что случилось в мое отсутствие — — Что вы делали в Греции?

— Держал за руку свою сестру, пока она рожала своего семифунтового младенца, мальчика, а потом поддерживал ее, когда она разводилась с мужем.

Смех. То, что процесс открытый, до сих пор шло Моретти на пользу, но не сейчас.

Моретти закусил губу. Он почувствовал, как воспрял духом Род Сэмюэлс, от него прямо исходило возбуждение — вот проклятый ублюдок. Среди его помощников тоже возникло некое движение, послышался шелест бумаг у него за спиной. Присяжные подались вперед, все двенадцать — олицетворенное внимание. Они боялись пропустить хоть одно слово.

Моретти спокойно изучал свои ногти. Черт, на ногте большого пальца появилась уродливая заусеница.

— Не кажется ли вам, — спросил он, поднимая голову, — что шесть месяцев — слишком длительный срок для поддержки и слишком большой перерыв в практике?

— Вы не знаете ни моей сестры, ни моей практики.

Снова смех. Судья Уотсон Олни три раза ударил молоточком, призывая к тишине, — тук-тук-тук.

— Вы не читаете газет, доктор Хантер?

— Ну, не за границей же их читать!

— Справедливо было бы предположить, что образованный человек, такой, как вы, доктор Хантер, интересуется тем, что происходит в мире. Не так ли? Вы ведь психолог, доктор Хантер. А что касается данного конкретного события, то о нем писали в газетах всего мира.

Кристиан Хантер слегка подался вперед:

— Вот почему я и вернулся, мистер Моретти. Моя сестра как-то случайно в разговоре упомянула о процессе, и я узнал на фотографии миссис Карл-тон.

— Ясно, — произнес Моретти с весьма убедительным хмыканьем. — И вы не пожелали, чтобы на вас пала ответственность за судьбу невинной женщины, если вдруг ее признают виновной. Так?

— Верно, мистер Моретти, именно так. Моретти уставился на него.

— А младенец к тому времени родился?

— Да, но развод еще не был окончательно оформлен.

Моретти выдержал паузу, весь подобрался и бросил презрительный взгляд на свидетеля, потом переключил свое внимание на присяжных, стараясь внушить им: сейчас вы увидите, как я прижму негодяя!

— Сколько вам заплатили зато, чтобы вы вернулись в Нью-Йорк, доктор Хантер?

— Возражение!

Судья Олни нахмурился.

— Вы не должны оскорблять свидетеля, мистер Моретти.

— Но, ваша честь…

— Я хотел бы ответить на вопрос, ваша честь, — сказал Кристиан Хантер.

Олни хмуро посмотрел на свидетеля. Если этот человек и подкуплен, а такую возможность Олни считал весьма правдоподобной, то держался он безукоризненно, как настоящий профессионал. Судья медленно кивнул — пусть этот тип сам сунет голову в петлю, если ему пришла такая фантазия. Моретти сейчас перегрызет ему горло.

— После того, как я закончу давать показания, ваша честь, я буду рад предъявить мистеру Моретти перечень своих ценных бумаг и дам возможность побеседовать в моими бухгалтерами. Я не испытываю нужды в деньгах. У меня их более чем достаточно для моих потребностей. Меня невозможно подкупить.

Гул голосов усилился. Олни снова застучал своим молоточком. Он был так уверен, так чертовски уверен, что эта бледная молодая женщина виновна. Но теперь…

И только тут Моретти понял, что это тот самый Хантер. Кристиан Уэстфорд Хантер, разумеется, психолог, но не обычный, а такой, которому и делать-то ничего не надо, кроме как удовлетворенно рыгать после роскошного обеда, приготовленного в самом дорогом французском ресторане самым прославленным шеф-поваром.

Черт бы его побрал! Он ненавидел таким самодовольных, лощеных, богатых ублюдков, как Хантер. Психолог, так его разэдак! Для него это просто хобби, не более. Но почему он вздумал ее спасать? Почему?

Моретти не собирался сдаваться, пока еще не собирался, вовсе нет. Если потребуется, он добьется от судьи Олни, чтобы дело отложили. Черт, ведь судья понимал, что эта сука виновна. И он спросил обманчиво невыразительным голосом:

— Как вы думаете, доктор Хантер, почему миссис Карлтон не упомянула о вашей встрече в тот вечер?

— Не имею ни малейшего представления, — сказал Хантер, бросая беглый взгляд на Элизабет. — Впрочем, она ведь даже не знала моей фамилии, я сказал ей только свое имя. Возможно, она решила, что ей никто не поверит.

— Ваша честь, — обратился к судье Моретти, — пожалуйста, объясните свидетелю, что он должен ограничиваться краткими ответами.

— Но ваш вопрос, мистер Моретти, — ответил судья Олни, — не подразумевал, что свидетель должен отвечать на него только “да” или “нет”.

— А вам известно, что миссис Карлтон вообще ни разу не упомянула, что была в этом баре? Я полагаю, мой вопрос требует только краткого ответа, только “да” или “нет”.

— Нет.

— Вы не находите это странным, доктор Хантер? Кристиан Хантер только смотрел на него во все глаза.

— Вы не находите это странным, доктор Хантер? — Моретти двинул изо всей силы кулаком по перегородке, отделявшей его от свидетельского места.

— Ну, что ж, — ответил Хантер, — как психолог, я знаю, что травма иногда полностью блокирует память, и человек совершенно не помнит, что случилось. Срабатывает своего рода защитный механизм.

— Вы хотите сказать, что память миссис Карл-тон зациклило и она забыла, что убила мужа?

— Возражаю, ваша честь! Окружной прокурор извращает слова свидетеля.

— Возражение принимается.

— Итак, доктор Хантер, обвиняемая начисто забыла о своей встрече с вами? И вы классифицируете это как случай весьма удобной для нее амнезии?

— Вполне вероятно. Вообще в тот вечер миссис Карлтон выглядела озабоченной. Конечно, она не подозревала, что я психолог и…

— Вы собирались подцепить ее? Затащить к себе в постель?

— Возражение, ваша честь!

— Возражение принимается.

— Вам не приходило в голову в течение всей прошлой недели, конечно, что она была озабочена, потому что обдумывала убийство мужа?

Кристиан Хантер улыбнулся.

— Мистер Моретти, позвольте напомнить — убийство совершили как раз в то время, когда миссис Карлтон была со мной. К тому же я не считаю, что планировать что-либо означает совершить преступление. Если бы это было так, думаю, наша судебная система перестала бы существовать.

— Но, как психолог, вы, полагаю, не можете не согласиться, что убийство ножом для колки льда, ах, простите, серебряным ножом.., можно скорее назвать делом рук женщины, а не мужчины?

— Не имел дел с убийцами, и думаю, что ваше мнение в этом вопросе гораздо более компетентно, чем мое.

— Как вы думаете, доктор Хантер, кто-нибудь из бара мог бы узнать миссис Карлтон? Ну, чтобы подкрепить.., ваш рассказ?

Кристиан Хантер пожал плечами. Это был элегантный жест, полный невыразимого презрения к Моретти. Похоже, он просто-напросто исключал его из человеческого сообщества.

— Думаю, вам следует поспрашивать, — сказал он. — Почему бы и нет. Но сомневаюсь, что это будет удачная попытка. В баре было темно, я принес напитки, мы сели за стулья с высокими спинками.

— Там было очень темно, доктор Хантер? Хантер улыбнулся.

— Там было достаточно светло, чтобы я мог разглядеть пломбу на одном из ее коренных зубов.

Моретти казалось, что он бьется головой о каменную стену. Элизабет Карлтон не вызывали в качестве свидетеля, поэтому Моретти не мог проверить сведения, представленные Хантером. Присяжные поверили Хантеру. Он читал в их лицах, как в открытой книге. Род Сэмюэлс нашел под столиком руку Элизабет и пожал ее. Она была холодна, как лед, и влажна.

Он не предупредил ее о Хантере.

Моретти сделал новую попытку:

— Вы уверены, доктор Хантер, что это была обвиняемая Элизабет Ксавье Карлтон? Вы уверены, что провели тот вечер именно с ней?

— Уверен.

— Почему? Ведь вы сами говорите, что в баре было темно? В конце концов у многих людей есть пломбы на коренных зубах.

Хантер не обнаружил ни малейших признаков замешательства, ни малейших. Его тонкое лицо оставалось бесстрастным, а когда он заговорил, то речь его звучала уверенно:

— Она красивая, привлекательная женщина, и в тусклом или в ярком свете этого нельзя не заметить.

Я был один. Мы разговорились, и я быстро понял, кто она. Вот и все.

— И почему, по-вашему, столь красивая, интересная замужняя женщина могла оказаться одна в этом баре, доктор Хантер?

— Хоть убейте — не знаю.

Ах ты чертов сукин сын из Лиги Плюща [2]! Моретти чувствовал, что под мышками у него стало влажно. Он проигрывал и ничего не мог поделать. И все же нельзя отступать.

— А вы ее не спросили?

— Нет. Мы говорили о ее музыкальной карьере. Я бывал в Карнеги-Холл [3] и слышал игру миссис Карлтон, не пропустил ни одного концерта. Она очень хорошая пианистка, и так уж случилось, что я люблю Баха.

— А вам известно, что ее мужу было шестьдесят четыре года?

— Нет. Мы говорили только о музыке. Элизабет закрыла глаза. Лимузин скользил по Сорок второй улице, лавируя в скоплении транспорта и двигаясь к пригороду. Она гадала, когда же Дрейк повернет на Ист-Сайд. Мысленным взором она видела Кристиана Хантера. Она никогда его не забудет. Высокий, стройный, с ярко-синими глазами, с лицом чувственным и интеллигентным, может быть, несколько слишком длинным и чуть свыше меры худощавым. Внешность профессора, интеллектуала английского типа, из тех, кто носит одежду из твида. Он выглядел эстетом, человеком, редко пачкающим руки делами нашего мира. Но это была только видимость, он замечал многое, может быть, даже слишком многое, и он прекрасно управлялся с Моретти.

До сегодняшнего дня она не видела его в суде. Кто он и чего хочет?

Она снова почувствовала на своей руке руку Рода. Дрейк срезал путь, проехав через парк, и пересек Пятую улицу на перекрестке с Восемьдесят четвертой. Она открыла глаза и бросила взгляд на Метрополитен-музей. Как и всегда, там толпы народа.

Когда они двигались на восток, к Мэдисону, скопление транспорта уже не было таким обильным, потом Дрейк повернул на Восемьдесят пятую. Этот район был спокойным, старым, весь в деревьях. Дрейк, мягко ведя машину, въехал на подъездную дорожку. Она подняла глаза в то время, как Дрейк помогал ей выйти из машины. Элизабет любила этот дом — все четыре его этажа. Наверху, под самой крышей, мансарда, и выглядело это настолько по-французски, что, вспоминая годы, проведенные в Париже, она не могла удержаться от улыбки. А на втором и четвертом этажах были балкончики, обнесенные узкими чугунными перилами. Снаружи дом казался даже суровым, если не считать романтической крыши с мансардой и балконов. Он прекрасно вписывался в свое окружение. И никто бы никогда не догадался, что в нем живут богатейшие люди в мире.

Она молча вошла вместе с Родом в вестибюль. Гэлэхер, привратник, посмотрел на нее и широко улыбнулся им обоим.

— Привет, Лайэм, — коротко кивнул ему Род Сэмюэлс.

— Я слышал по радио об этом свидетеле, миссис Карлтон, — весело заговорил Лайэм. — Я так рад, мэм.

— Благодарю вас, Лайэм.

Неужели только он один верил в ее невиновность?

Род проводил ее до старинного, богато украшенного лифта. Тимоти сохранил его, когда снес старый дом на Уолл-стрит, и поставил здесь. Когда они поднимались, лифт скрипел и стонал, как ему и полагалось и как хотел Тимоти. Сколько раз она видела, как он усмехался и потирал руки, когда лифт шатался и кренился между этажами.

"Когда я это слышу, Элизабет, мне кажется, что я снова десятилетний мальчик”.

— Благодарю, Род.

Он вздрогнул. Это были первые слова, сказанные ею после того, как они вышли из здания суда.

— Уже почти все кончено, Элизабет. Вы будете оправданы. Возможно, Моретти подучит отсрочку на неделю, но ему не поможет и месяц. Он не сумеет справиться с Кристианом Хантером. В этот же час на следующей неделе мы будем праздновать победу.

Элизабет сгибала и разгибала пальцы — она делала это неосознанно. Особенно, если оказывалась вдали от фортепьяно. Своего рода постоянный тренинг.

— А мы выиграем? — спросила она. Лифт замедлил движение, потом остановился. Род потянул узорную металлическую дверцу, отступил и подождал, пока она выйдет в коридор.

— Я устал, — сказал он, потирая затылок. — Как только провал Моретти станет очевидным, я просплю целую неделю.

"Как все странно”, — подумала Элизабет.

— Пожалуйста, Род, зайдите выпить. Вам ведь нравится, как Коги готовит мартини.

— Спасибо, мне это и в самом деле не помешает. На следующей неделе, Элизабет, мы будем пить шампанское.

Она не ответила. Японец, ростом на голову ниже Элизабет, ворвался в гостиную, улыбаясь во весь рот. На нем был белый пиджак и белые спортивные штаны. Усы — предмет гордости — были расчесаны и блестели.

— Добро пожаловать, миссис Элизабет, мистер Сэмюэлс. Я рад.

— Благодарю, Коги. Мистер Сэмюэлс с удовольствием выпьет ваш знаменитый мартини.

— Конечно, миссис Элизабет.

Он ловко взял ее пальто, перчатки и сумочку, потом помог раздеться Роду. Коги служил у Тимоти пятнадцать лет и теперь остался с ней. Остался с предполагаемой убийцей его господина. Он ни разу ни слова не сказал Элизабет, она же была слишком труслива, чтобы прямо спросить его, что он думает.

— Пожалуйста, садитесь, — сказал Коги. Род опустился на бледно-золотистую софу. Элизабет расхаживала по гостиной, а Сэмюэлс думал, что в этой комнате собраны произведения искусства, сделавшие бы честь музею. Фарфор, бронза, мрамор, несколько работ Родена. Пол покрывал необыкновенный персидский ковер в двадцать пять футов длиной бледно-персикового и голубого цветов. Все было очень дорогим и вместе с тем изысканным. Мало сказать, что Элизабет не любила всю эту роскошь, она ее просто игнорировала. Ее взгляд остановился на рояле “Стейнвей” в дальнем углу комнаты. Три года назад Тимоти купил его в качестве свадебного порядка. На стене рядом с роялем висело три картины Пикассо розового периода. Две из них представляли обнаженную натуру и выглядели очень эффектно на розовом и терракотовом фоне.

Элизабет подошла к роялю, забыв о присутствии Рода, забыв о кошмаре, начавшемся семь месяцев назад.

Она села, размяла пальцы и начала играть “Итальянский концерт” Баха, который начинался с фа-мажор. Музыка Баха была такой ясной и предсказуемой: каждый аккорд неминуемо требовал следующего и следующего, и мелодия лилась ровно, как плавный поток.

Она не открывала глаз, пока не перешла к другой тональности. Это она сейчас играть не могла. Медленная, полная ассоциаций, печальная музыка, от которой щемило сердце.

— Не хотите ли чего-нибудь выпить, Элизабет?

Она заморгала, оглянувшись на Рода, стоявшего у нее за спиной. О чем он думал? — пыталась догадаться Элизабет. Он казался таким спокойным, невозмутимым, так умел владеть своими чувствами, и эти всегда непроницаемые темные глаза.

— Может быть, шабли.

Краем глаза она видела Коги, уже державшего приготовленный для нее бокал вина, и улыбнулась.

— Я не забыл, как прекрасно вы играете, — сказал Род, отпивая крошечными глотками свой великолепный мартини.

Конечно, Тимоти всегда желал получить самое лучшее, и так было всегда и во всем: лучшие напитки, лучшие слуги и лучшие адвокаты. И один из них защищал его жену, обвиняемую в убийстве.

— Вы не сыграете еще, Элизабет?

— Простите, нет, я устала, — ответила она, поднялась и разгладила свою темно-синюю шерстяную юбку.

Он смотрел на нее, когда она приняла от Коги хрустальный бокал белого вина. Красивые руки с длинными и стройными пальцами и сильные, достаточно сильные, чтобы ударить серебряным ножом… Он смотрел на нее, пока она изящно пила свое вино. Если бы только Моретти знал, что Элизабет никогда не пьет ничего, кроме вина, что она никогда в жизни даже не пробовала дайкири!

Он пытался представить, о чем она думает. Он пытался представить это много раз, и не только в последние месяцы, а с того момента, как впервые увидел ее, еще до того, как она вышла замуж за Тимоти. Она всегда его избегала, всегда ускользала, устремляясь к своей музыке или погружаясь в непроницаемое молчание. Но сейчас Элизабет спросила его, и голос ее был совершенно спокоен:

— Род, кто этот Кристиан Хантер?

Он думал, что она спросит его об этом значительно раньше. Но Элизабет была не похожа на других. Вокруг нее всегда угадывалась непроницаемая стена. Спокойствие и безжалостность к другим.

Тимоти был конченым человеком с той самой минуты, как встретил ее, с той самой минуты, как услышал, как она играла эту прелюдию Шопена в Карнеги-Холл, музыку, которая потом долго преследовала его, от которой было невозможно избавиться.

Роду хотелось возненавидеть ее. Ему хотелось верить в ее виновность. Ему хотелось… Он провел свободной рукой по своим седым волосам, ероша их. Она не была богиней любви, воплощением сексуальной мечты, о нет. Бог свидетель, она не была женщиной, заманивающей мужчин в свою постель. Нет, порой даже казалось, что она не нуждается в близости с мужчинами. И рядом Тимоти, шестидесятичетырехлетний Тимоти Карлтон, источавший грубую силу и надменность. И он, Род, молодой по сравнению с Тимоти, — ему ведь всего пятьдесят один год, но Элизабет никогда и ничем не показала, что интересуется им как мужчиной. Он был для нее только другом, при этом далеко не близким другом.

Бедный старина Тимоти.

Она все-таки вышла за него замуж.

В этот момент Род осознал, что Элизабет ждет от него ответа, а он никак не мог вспомнить вопроса. Ах, да, кто такой Кристиан Хантер?

— Вы не… Разве вы не знаете, кто он? — спросил Род, внимательно наблюдая за ней.

Элизабет повернулась к окнам, долго молчала — шли минуты. Она молчала и не сделала ни одного движения — тело ее было совершенно неподвижно. Неужели такая ясная, невозмутимая женщина способна хладнокровно совершить убийство? И все же он считал ее виновной.

— Я никогда не встречала его прежде и впервые увидела только сегодня в зале суда, — ответила Элизабет, не поворачиваясь. — Но вы-то его, конечно, знаете, Род. Где вы его нашли?

— Это правда, Элизабет?

И вдруг внезапно он понял, что не хочет слышать правду. Ему хотелось продолжать защищать ее, как он делал в последние шесть месяцев. Он хотел…

— Вы должны знать, что я никогда не видел Кристиана Хантера, никогда в жизни.

При этих его словах она повернулась, пронзая его взглядом ярко-зеленых глаз, глаз артистической личности, как называл ее Тимоти, горевший любовью к этой загадочной женщине.

Род пожал плечами:

— Он нашел меня и рассказал эту историю. Я пригляделся к нему и решил, что присяжные ему поверят. Он один из тех свидетелей, которых можно было бы назвать безукоризненными. Пожалуй, я не встречал свидетеля, более внушающего доверие, чем он.

Она стояла совершенно неподвижно, не произнося ни слова.

— В чем дело? Он спас вас, Элизабет. Я не знаю… Да нет, не верно, я знаю, что, если бы Хантер не появился, присяжные сочли бы вас виновной и вы отправились бы в тюрьму на всю оставшуюся жизнь.

Она это знала. Пока шел судебный процесс, присяжные смотрели на нее с недоверием и естественной настороженностью и завистью, которую простые люди испытывают к очень богатым.

— Да, — ответила наконец Элизабет. — Он сказал Моретти, что богат. Странно, что они поверили ему, а не мне. Чего он хочет, Род?

— Не знаю. У вас большое состояние, Элизабет. — Он помолчал. — Но есть и некоторые трудности. Семья, как вам известно, собирается оспаривать завещание. Мне удалось держать их на расстоянии, потому что все мы были заняты этим процессом. Но теперь, как только присяжные вынесут вердикт о невиновности, они на вас накинутся, как стадо шакалов. Не воображайте, что их отношение к вам изменится в лучшую сторону, когда вас оправдают.

Ее рука выпустила тонкую шелковую занавеску.

— Меня это не волнует, Род, и вы это знаете. Мне всегда было на них наплевать. Он помолчал. Она внимательно изучала его.

— А что, среди этих родственников нет никого, кто был бы на моей стороне?

— Элизабет, — начал он, и его рука крепче сжала бокал с мартини. — Не надо, не говорите об этом сейчас.

Она не была ни глупой, ни слепой и все поняла правильно. Глубоко втянув воздух, произнесла:

— Итак, Род, теперь нам предстоит еще одна битва, да?

— Да, — ответил он просто. — Предстоит. Вы к ней готовы, Элизабет?

Она ответила не сразу, “Тимоти, что мне делать?

Бороться с твоей семьей? С твоими братьями? С твоими сыновьями и дочерью? С твоей матерью, наконец? О, ради Бога!"

— Где вы раздобыли этого Кристиана Хантера?

Он почувствовал, что цепенеет от ее холодного тона.

— Я же сказал вам, что он сам ко мне пришел.

— Вам бы следовало посоветоваться со мной, Род.

"Да, следовало бы, но вы-то и глазом не моргнули, ни звука не издали, пока он неспешно рассказывал всю эту историю”.

— Да, возможно, и следовало, — сказал он вслух и выпил остатки мартини. — Моретти не удастся его расколоть.

— Возможно, и нет. Но, Род, какую цену заломит Хантер? Чего он хочет?

— Не знаю, Элизабет. Честно говорю вам — не знаю.

Глава 2

Нью-Йорк

24 января 1989 года

Элизабет смотрела на черный шрифт заголовка в “Пост” и не могла от него оторваться.

"ЭЛИЗАБЕТ КАРЛТОН СПАСЕНА НЕОЖИДАННО ПОЯВИВШИМСЯ СВИДЕТЕЛЕМ”.

Род Сэмюэлс оказался прав. Моретти не удалось выбить из седла Кристиана Хантера. Напротив, доктор Хантер положил Моретти на обе лопатки, неустанно, час за часом повторяя свою историю и жестоко и грубо вышибая почву из-под ног окружного прокурора.

Она подняла глаза и посмотрела на Рода — в его темных глазах светилось торжество. Это было торжество победы над Моретти. Род невольно потирал сложенные руки. И им удалось избежать назойливого внимания масс-медиа — Лайэм Гэлэхер стоял как стрела, в особняк не проник ни один репортер.

— Этот человек — чудо. Верно? — сказал Род, принимая бокал “Вдовы Клико” из рук сияющего Коги.

— Да, — ответила Элизабет. — Я думала, Моретти убьет его — так он рассвирепел.

Род очень внимательно вглядывался в ее лицо. Лицо, на котором, как всегда, невозможно было прочитать ничего, ни намека на то, о чем она думает или чувствует. И голос тоже не выдавал ни чувств, ни мыслей.

— Присяжным понадобился всего час, чтобы вынести вердикт.

— Да, — снова откликнулась Элизабет.

— Моретти не удалось откопать ничего компрометирующего о Хантере, ничего, что пятнало бы его репутацию.

Элизабет недоумевала: когда же Хантер захочет ее видеть? Вслух она сказала:

— Вы ведь, конечно, знали, что будет. Вы были великолепны, Род. Блестящая речь. Вы когда-нибудь проигрывали дело?

Он улыбнулся:

— Да, моя бывшая жена хорошо почистила мне карманы.

— Но там не было никаких сюрпризов?

— Ни одного. Что же касается Хантера, то я хорошо отрепетировал с ним его роль. Я даже подлавливал и подкалывал его так, как это сделал бы Моретти. Оказалось, что даже бармен в Гринвич-Вилледж знает доктора Хантера как завсегдатая и не исключал возможности, что в ту ночь с ним там были вы.

— Чего он хочет. Род?

— Я уже сказал вам, Элизабет, не знаю. Он ни разу не позволил мне усомниться, что его свидетельство правдиво, что в нем полная и абсолютная правда. Господи, Элизабет, а не могло быть так, что вы полностью все забыли о той ночи, что она просто выпала у вас из памяти, включая и встречу с Хантером?

— Нет.

— Может быть, у вас возникло чувство вины, что вы были с ним, когда убили Тимоти? Шок есть шок.

— Нет, — снова устало ответила она. — Моя память совершенно ясна, я желала бы забыть, если б такое было возможно.

Она понимала, что Роду отчаянно хотелось все списать на психическую травму, временное помрачение. Неужели ему так важно считать, что она не виновна в смерти мужа?

— Все кончено, Элизабет, — сказал он, — я ведь так и говорил вам.

— Да, говорили.

Но действительно ли на этом все закончилось? На минуту она закрыла глаза, отчетливо вспоминая тот ужас, который испытала, когда вернулась домой и нашла Тимоти на полу его кабинета с ножом для колки льда в груди, рукоять из кожи торчала наружу. Такая умно придуманная и совершенно бесполезная игрушка — Тимоти любил забавные игрушки. Этим ножом никогда не пользовались, он скорее был частью интерьера, и вот им убили Тимоти. И она, конечно, попыталась выдернуть нож из его груди, но у нее это не получилось, и тогда она поняла, что муж мертв. Но его лицо, его руки все еще были теплыми…

Моретти все бил и бил в одну точку в своем последнем выступлении, когда подводил итоги дела. Мотив, возможность, ее отпечатки пальцев на серебряном ноже для колки льда и бесконечные злобные нарекания со стороны родственников Тимоти.

— Вас никогда больше не привлекут к суду за убийство Тимоти, Элизабет.

Если бы она могла засмеяться или даже заплакать, но внутри у нее была огромная бесконечная пустота. Элизабет автоматически шагнула к роялю и заиграла прелюдию Шопена, которую так любил Тимоти. Это была короткая пьеса — всего страница нот в си-минор. Барри Манилов использовал ее в качестве основы для своих популярных песен. Теперь, когда бы она это ни играла, в ее памяти всегда будут звучать слова песни.

Элизабет закончила игру — пальцы легко лежали на клавишах, но она все еще не поднимала глаз.

— Я хочу вернуться к концертной деятельности. Род молчал некоторое время.

— Не думаю, что это хорошая мысль, Элизабет. Во всяком случае, пока. Есть столько людей, которые были бы…

— Недружелюбны? Или просто злобно настроены? Вы полагаете, что родственники Тимоти могли бы устроить скандал?

— Возможно, Вероятно. Даже почти наверняка.

— Тимоти не собирался разводиться со мной, Род.

— Как утверждал Моретти? Я это знаю, Элизабет.

С минуту он помолчал, потом вытащил сигарету из своего золотого портсигара. Закурил ее, глубоко вдохнул дым и сказал своим осторожным адвокатским тоном:

— Но он встречался с другой женщиной. Она моложе вас. Думаю, лет двадцати пяти. Она тоже человек искусства — художница.

Он внимательно наблюдал за ее реакцией, но Элизабет не проявила никаких чувств, только спросила:

— Правда, Род? Вы уверены? Почему же окружной прокурор не раскопал столь пикантную подробность?

Иногда мне удается убедить Элизабет.

— Вы от нее откупились?

— Именно так. Но он действительно не собирался разводиться с вами. Она не была соперницей вам в этом смысле.

Он подождал. Неужели ей не хочется узнать имя этой женщины? Но Элизабет ни о чем не спросила, лишь спокойно произнесла:

— А вы знаете, Род, ведь то, что утверждал Моретти, — правда, Тимоти снова собирался изменить свое завещание.

— Нет, не собирался, тут вы ошибаетесь, Элизабет. Его сыновья, как вам хорошо известно, стали для него источником огромного разочарования. Брэдли — безжалостная, жестокая змея, при всем его внешнем лоске я бы не доверил ему и машину запарковать, он из тех, кто мягко стелет, но жестко спать. Что касается Трента, то этому фарисею и ханже следовало бы пойти в монахи. Конечно, это вина Тимоти и Лоретты. Они никогда не давали мальчикам свободы, излишне митинговали. Единственное, что смог себе позволить Трент, — в качестве акта неповиновения вступить в какую-то религиозную секту. Но Тимоти быстро покончил с этим. Да и с вами они вели себя крайне глупо.

Она улыбнулась ему.

— Ну уж по крайней мере в последовательности им не откажешь.

— Им не удастся опротестовать завещание. Тимоти поступил очень мудро, оставив им всем приличные суммы, не по доллару в качестве намеренного оскорбления. У вас остается основная часть состояния, включающая множество разных компаний, национальных и многонациональных, и все они объединены в конгломерат АКИ (“Аберкромби интернэшнл”). Даже несколько конгломератов, если вам угодно, под эгидой АКИ. Это огромная власть и ответственность, Элизабет.

Она повторила то, что уже несколько раз говорила ему:

— Я музыкант и ничего не понимаю в бизнесе. И, кроме того, я женщина, в деловом мире меня мгновенно уничтожат, пристукнут — я и пикнуть не успею.

— Нет, если вас будет поддерживать целая армия мужчин — специалистов. Я уже собрал их, Элизабет, и они будут защищать ваши интересы и вас самое. С момента смерти Тимоти Брэдли и его дядюшка всячески оспаривали вероятность того, что вы сумеете сохранить какую-то власть. Конечно, поводья были в руках Лоретты. С этим следует покончить, и как можно скорее.

— Не могу представить, чтобы Майклу Карлтону пришла охота влезать в дела Тимоти. Он почти так же богат, как брат.

— Можно многое сказать о Майкле, но он блестящий человек, и энергия его неисчерпаема, в нем есть эта черта Карлтонов — напористость во всем. Как ни странно, но он ведь тоже под каблуком у матери. Пока Лоретта жива, она никого не выпустит на свободу.

— Тимоти всегда говорил, что руль надо держать твердой рукой. — Она подняла руки перед собой. — Эти для такого дела не годятся. Тут и нескольких дюжин крепких рук будет мало.

— Но вам просто придется поучиться. Верно? Не можете же вы подвести АКИ или дать концерну распасться.

Она нахмурилась, видя его упорство и уверенность.

— Вы все еще считаете меня виновной. Род? Ее вопрос оказался для него неожиданностью, и выражение лица, за которым он на мгновение перестал следить, выдало его.

— Элизабет…

Она печально покачала головой:

— Я его не убивала, Род. Действительно, у меня была такая возможность, но не было мотива. Видите ли, я собиралась оставить Тимоти. Я не говорила об этом раньше, потому что.., ну, это все равно ни на что бы не повлияло, а Моретти такое просто и в голову не пришло.

Он продолжал внимательно смотреть на нее, и его густые, наполовину седые брови почти сошлись на переносице.

— Почему? — спросил он наконец.

— Я знаю, что вы не поверите, но я говорю правду. Я.., я просто не могла дольше выносить все это. Он становился странным, иногда бранился безо всякой причины. Но какая женщина ушла бы от такого богатства? Бросила бы все? Это как раз то, что вы думали, да?

Он сказал:

— Тогда кто же убил Тимоти? “Бранился? Что он сделал?"

— Не знаю, я сотни раз задавала себе этот вопрос. Да нет, тысячи.

Ему хотелось ей верить. Боже, ему так хотелось ей верить!

— Тимоти знал, что вы собирались его оставить?

— Не думаю. Все эти часы, что я бродила в ту ночь, я обдумывала свое решение, строила планы.

— Черт возьми! Вы должны были сказать мне! Она просто смотрела на него, отчужденная, далекая от него и от всех.

— Почему? Ведь вы не сказали мне о Хантере?

— У меня-то была причина. Я опасался, что вы выкинете что-нибудь непредсказуемое и поставите под угрозу исход дела.

— Не правда ли, похоже на то, как действовал Перри Мейсон [4], а, Род?

Его порадовало это неожиданное проявление чувства юмора. Сколько прошло времени с тех пор, когда он видел ее улыбку? Но действительно ли она невиновна?

Он этого не знал, благослови его Бог.

— Нет, — ответил он. — Нет, гораздо лучше. Он принял от Коги следующий бокал шампанского — уж этот вездесущий Коги, которого не оказалось рядом с его господином в ночь убийства. Правда, в этом не было ничего необычного. Комнаты слуг располагались на четвертом этаже. Никто из них ничего не слышал, даже скрипа лифта. А Гэлэхер оставил свой пост, чтобы пойти пообедать в магазин деликатесов. Он это делал долгие годы в одно и то же время. Каждый, кто понаблюдал бы за ним день-другой, мог изучить его привычки. Род покачал головой, молча разговаривая с самим собой. Теперь все это не имело значения. Она свободна.

Он проглотил свое шампанское.

— В понедельник, Элизабет, — сказал он, — в понедельник в моем офисе. Там соберется весь клан. И вы тоже, конечно, должны быть.

Она закрыла глаза, мысленно представляя все их искаженные ненавистью лица.

— У вас достаточно вместительный офис, Род? Они ведь могут прихватить пушку. Он улыбнулся.

— По совести говоря, нет. Мы будем в помещении правления директоров. Дрейк доставит вас туда. Если вокруг будут увиваться какие-нибудь репортеры, он сумеет от них отделаться. Начнем в десять утра.

Их разделила стена молчания. Он хотел сказать ей, что из кожи вон вылезет, чтобы защитить ее, когда Элизабет наконец заговорила:

— Я хочу отдать им все.

— Нет!

— Но почему. Род? Я не член семьи, они не приняли меня. Всегда ненавидели, а теперь уверены, что это я убила Тимоти.

— Не надо широких жестов, Элизабет. Даже это не спасет вас от травли прессы, от ненависти Карл-тонов и от их постоянного осуждения.

Он наблюдал за ее упражнениями для пальцев, этот бессознательный жест завораживал его, как когда-то очаровал Тимоти.

— Должно быть, кто-то из них убил Тимоти, Род. Нет никого, кроме них, у кого был мотив. Вы уверены в том, что Тимоти не сообщал никому из них о том, что изменил завещание в мою пользу?

— Возможно, вы правы, — сказал он, — но у всех у них безупречное алиби, вы ведь знаете.

"А если они кого-нибудь наняли?” Эта мысль не раз приходила ему в голову. Конечно, он не был Полом Дрейком из романов о Перри Мейсоне. Черт бы побрал их всех, дело закончено. Пусть будет все так, как хочет Элизабет.

— Да, — ответила она. — Да, я знаю. — Она попыталась ему улыбнуться, но лишь мучительная судорога исказила лицо.

— Я обо всем подумаю, Род. Увидимся в понедельник утром.

Род уже почти добрался до дома, когда вспомнил, что она так и не выпила свое шампанское.

Здание “Аберкромби-Карлтон”, шестнадцатиэтажный дом на Парк-авеню, 36, еще довоенной застройки, как нельзя лучше подходил для Лоретты Карлтон. Она улыбалась каждый раз, когда видела восемь огромных дорических колонн, доходивших до третьего этажа, и их родственниц более скромного размера и менее претенциозных между десятым и одиннадцатым этажами.

Это было так давно. Она и Тимоти сидели над чертежами, и это продолжалось до бесконечности. Как же молод он был тогда, но они прекрасно понимали друг друга. Ее детище, ее старший сын. В то время, как Джордж, шофер, помогал ей выйти из белого кадиллака Карлтонов, ее взгляд упал на закопченный фасад.

— Здание нуждается в некотором косметическом ремонте.

Джордж только кивнул, выражая согласие.

— Как и большинство из нас, — добавила Лоретта себе под нос.

Первый этаж представлял собой огромный вестибюль с шестью кабинами лифтов у задней стенки. Потолок был красиво расписан и украшен резьбой работы итальянских мастеров, наводнивших Америку в тридцатые и сороковые годы. Дом впечатлял, пожалуй, более, чем знаменитый “Вулворт”, по крайней мере по мнению Лоретты. Полы итальянского мрамора блестели, как всегда, в понедельник утром. Она поднялась на шестнадцатый этаж на своем частном лифте. Мужчины и женщины переставали работать, когда она, опираясь на руку одного из помощников Брэдли, проходила мимо, чтобы улыбнуться ей и поздороваться. Ее провели в комнату, где собралось правление директоров.

И уже сидя за столом правления, она почувствовала, что ужасно устала. Она ощущала себя усталой с того самого момента, когда присяжные приняли вердикт “невиновна”. Она хотела бы, чтобы Элизабет на всю жизнь засадили в тюрьму, но в этой радости ей было отказано. Лоретта медленно провела рукой с выступающими набухшими венами по гладкой поверхности старого стола красного дерева, того самого огромного стола, за которым всегда заседали директора, и прислушалась ко все усиливавшемуся гулу голосов своих родственников. Собственно, она не очень-то и прислушивалась, потому что все их доводы уже слышала, и всю ярость видела, и настолько была в курсе всего, что могла бы высказаться сама вместо каждого из них. Сейчас говорил Майкл, и его глубокий голос разносился по комнате. Слова звучали взвешенно и спокойно, она явственно слышала в них затаенный гнев.

Для мужчины пятидесяти шести лет он выглядел удивительно подтянутым — это результат ежедневных упражнений в гимнастическом зале. Он походил на своего отца Мэйсона Дагласа Карлтона — крепко сколоченный., с широким лицом, но красивый с этими своими бледно-голубыми глазами и мощным подбородком. Хорошие зубы, подумала Лоретта. На минуту она закрыла глаза, чтобы заглушить ноющую, ни на минуту не оставлявшую ее боль. У Тимоти, конечно, зубы были не такими хорошими, но ведь ему исполнилось уже шестьдесят четыре.

— Скоро здесь появится эта женщина, — говорил Майкл. — Не делайте ошибок — говорю для всех. Род Сэмюэлс будет продолжать защищать ее, точно так же, как и раньше, вплоть до подкупа свидетелей, но мы должны опротестовать чертово завещание.

Рэмзи Денибар, ровесник Майкла, признавал блестящие способности Рода и не сказал ничего, продолжая полировать толстые линзы очков, его тонкие губы сжались в ниточку. Лоретта знала, о чем он думал, за тридцать лет она изучила все его привычки. Он думал, что у них нет надежды опротестовать завещание.

Лоретта слабо улыбнулась: а вот было бы хорошо, если б сейчас было Рождество и все ее дети и внуки собрались в ее имении на Лонг-Айленде. И никаких забот, кроме одной: сколько эг-нога [5] выпить перед обедом.

Брэд и Трент, оба сына Тимоти, спокойно что-то обсуждали. Кэтрин, ее прекрасная внучка и единственная дочь Тимоти, в свои двадцать три года обладавшая столь же агрессивным характером, как любой из ее дядюшек и братьев, внимательно изучала свои безупречно наманикюренные ногти. “Она спасет положение, — подумала Лоретта, — она не хочет тратить свою ярость попусту — на семью”. Третий сын Лоретты, Уильям, разговаривал с Рэмзи о своем путешествии в Австралию на собственной яхте. Милый, славный Уильям, который нисколько не интересовался делами их империи, а думал только о собственных удовольствиях. Возможно, в редких случаях, он имеет на это право. Лоретта не допускала мысли о том, что родила просто ничтожную, паршивую овцу.

— Думаю, вам всем следует отправиться со мной, — говорил Уильям теперь намного громче. — Месяц вдали от нью-йоркской грязи, на свободе, среди открытого моря.

— Заткнись, Уилл, — сказал Майкл, хмуро поглядывая на брата.

— В отличие от тебя у нас у всех есть чувство ответственности. Этой женщине нельзя позволить спокойно удалиться с состоянием Карлтонов. Уильям поднял очень черную бровь.

— Эта женщина была женой Тимоти, и он никогда не рассматривал свое состояние как состояние Карлтонов. Он оставил его ей.

— И ты полагаешь, мы должны позволить ей выйти сухой из воды? Она умела влиять на него — только и всего.

— Да, дядя Майкл, — сказала Кэтрин, — а потом убила его.

Рэмзи поправил очки на своем довольно широком носу и первый раз за все время подал голос.

— Я предложил бы, — сказал он мягким, интеллигентным голосом, — чтобы вы все держали при себе свои мнения. И воздерживайтесь от оскорбительных замечаний. Это только повредит делу. Элизабет Карлтон признана невиновной, и я бы предпочел не вести дела о клевете.

Кэтрин подалась вперед, глаза ее сверкали.

— Тогда что же вы предлагаете, Рэмзи? Склонить перед ней головы и позволить действовать, как ей заблагорассудится?

— Возможно, мы сможем заключить с ней сделку, — сказал Рэмзи. — Очень много зависит от Сэмюэлса.

Он отвернулся от Кэтрин и зашелестел бумагами.

— Согласен, — сказал Уильям Карлтон, бросив на старшего брата взгляд, полный яда. — Я и говорю: живи и жить давай другим. Здесь хватит всем. Можно купить маленькую страну.

Майкл возмущенно фыркнул, лицо его покрылось пятнами. Пожалуй, он зря пользуется этой штукой для загара, кожа его казалась более старой и сухой, чем у Уильяма. Губы Майкла беззвучно шевелились, произнося неслышные ругательства, — Уильям всегда подкалывал своего старшего брата с первого дня своего существования.

Потом в эту длинную комнату вошел Род Сэмюэлс, рядом с ним шествовала Элизабет. “Да, — подумала Лоретта с неохотой и раздражением, — у этой женщины есть стиль, дело не в дорогой одежде, которую Тимоти заставлял ее покупать. Восхитительный шарф от Гермеса ярко-синего цвета контрастировал с двубортным серым шерстяным костюмом от Армани. Тонкая талия подчеркнута широким черным кожаным поясом. Лоретта изучала лицо Элизабет и отметила ее спокойную отчужденность и сдержанность, что, видимо, так привлекало Тимоти. Но Тимоти мертв. Сердце ее бешено застучало. Ей хотелось убить Элизабет. Она усилием воли заставила себя дышать медленно и глубоко.

— Итак, все в сборе, — сказал Сэмюэлс. — Рэмзи, — добавил он, кивком приветствуя своего коллегу и в силу сложившихся обстоятельств врага в течение последних двадцати лет. — Лоретта, вы прекрасно выгладите.

— Благодарю вас, — ответила старая дама.

Ее взгляд переметнулся на бледное, спокойное лицо Элизабет.

— Вас оправдали, Элизабет, — сказала она. — Теперь мы можем закончить дело о завещании. Я верю, что вы будете вести себя разумно.

Пока свекровь говорила, Элизабет не отрываясь смотрела на нее. Тимоти однажды сказал, что его мать не изменилась за последние двадцать лет. Вероятно, так оно и было. В восемьдесят три года Лоретта все еще сохраняла величественный, царственный вид, ее серебристые волосы были густыми, а кожа похожа на гладкий пергамент. И она казалась такой сильной и уверенной в себе. В ее присутствии Элизабет всегда чувствовала себя тощим, худосочным подкидышем.

"Все они, — подумала она, глядя на расположившийся вокруг стола клан, — все они очень тверды и уверены в себе, кроме, может быть, только Уильяма, которому просто плевать на все”.

— Ну, Элизабет?

Голос Лоретты был резким, но Род мягко ответил ей:

— Вы все знаете достаточно хорошо, что Тимоти оставил большую часть своей империи Элизабет Ксавье Карлтон, своей третьей жене. Но никто из вас, прошу заметить, в обиде не остался. Вы можете вступить в права наследования незамедлительно.

Брэд Карлтон, старший сын Тимоти, подался вперед на своем стуле.

— Вы шутите, Сэмюэлс! Эта.., женщина не заслуживает и десятицентовика из всего состояния! Более того, она не имеет ни малейшего представления о бизнесе и еще меньше знает об империи, которую построил отец. Она все разрушит, Бог свидетель, эта женщина…

— Да ну же, мой мальчик, — сказал мягко Уильям, не сводя глаз с племянника. — Ты, конечно, не будешь доводить свою мысль до конца.

Он посмотрел на Элизабет с мальчишеской улыбкой:

— Примите мои поздравления, дорогая. Ваши испытания наконец окончены. Трент Карлтон резко перебил:

— Дядя Уилл, тебя ничто из происходящего особенно не волнует, верно? В конце концов ты не являешься одним из прямых наследников отца. Я согласен с Брэдом. Нельзя допустить, чтобы она пустила по ветру отцовское состояние и уничтожила его детище.

— Я сомневаюсь, что и триста человек могли бы промотать состояние вашего отца за целую жизнь, — сказал Род.

— Мой дорогой мальчик, — обратился Уилл к Тренту, — твой уважаемый отец оставил мне миллион долларов, не так ли? Так что я в некотором роде тоже его наследник.

— Этот пустяк ты истратишь за полгода, — язвительно заметил Майкл. — О чем тут говорить, если речь идет о сотнях миллионов?

Лоретта слегка нахмурилась. Все они вели себя глупо, нелепо. Их высказывания — каждое в отдельности и все вместе — могли только рассердить Элизабет и укрепить ее упорство. Лоретта прочистила горло, и это простое действие заставило все лица повернуться к ней.

— Элизабет, — сказала она тихим, “благородным” голосом. — Я согласна с Уильямом. Ваши испытания окончены. Но теперь вопрос о состоянии Тимоти приобретает первостепенное значение. Мы семья, и нас беспокоит будущее холдингов Тимоти. Майкл, Брэд и Трент прекрасно знакомы с корпорациями Тимоти и их деятельностью, а вы — нет. Вы ведь не разбираетесь в бизнесе, верно?

Элизабет гадала: ждет ли Лоретта от нее ответа? Она пошла на компромисс и кивнула. Все это правда, она действительно ничего не знает о бизнесе.

— Поэтому, видите ли, — сказала Лоретта, одаривая Элизабет одной из своих редких улыбок, которая, однако, не коснулась ее глаз, — поэтому я просто предлагаю вам покинуть семью, но, конечно, не так, как вы в нее вошли. Я полагаю, что сумма, скажем, в десять миллионов долларов была бы вполне достойной компенсацией за эти три года Род Сэмюэлс рассмеялся. Даже Рэмзи Денибар казался смущенным этим намеренным оскорблением. Элизабет была уже готова сказать Лоретте, что она согласна оставить себе десять миллионов долларов, лишь бы никогда до конца своих дней не видеть никого из семьи Карлтонов, но почувствовала, как рука Рода легла под столом на ее руку. “Он тоже хорошо меня знает”, — подумала она.

— Ну, что ж, Лоретта, — сказал Род, — надеюсь, вы понимаете, что ваше предложение абсурдно и на самом деле завещание невозможно опротестовать. Однако…

Элизабет перебила его. “Сейчас или никогда”, — подумала она, чувствуя их ненависть, которая, как волны, накатывала на нее со всех сторон.

— Род, мне хотелось бы кое-что сказать. Лоретта, ваше предложение, ну.., это не то, чего я ожидала.

Она чувствовала, что говорит, как идиотка.

— По правде говоря, я не думала о том, чтобы взять десять миллионов долларов из состояния Тимоти. Собственно, я не собиралась…

Кэтрин Карлтон резко вскочила на ноги, прижимая ладони к поверхности стола.

— Ты мерзкая, злая женщина! Ты вышла за моего отца из-за его богатства, оторвала его от нас и три года вертела им, как хотела, а потом убила его, когда он понял, какая ты потаскушка! Всем известно, что ты подкупила этого типа, чтобы он свидетельствовал в твою пользу. Ты не стоишь и десятицентовика, а уж тем более состояния моего отца!

Выражение лица Элизабет не изменилось, она не сделала ни одного движения, лишь произнесла невыразительно и вяло:

— Я не убивала твоего отца, Кэтрин.

— Ты лживая шлюха! Ты даже сделала аборт, чтобы не рожать ребенка от моего отца, потому что ненавидела его, не хотела усложнять себе жизнь.

— Хватит! — твердо произнес Рэмзи Денибар. Он догадался, что собиралась предложить Элизабет, но был так потрясен ее намерением, что не успел предотвратить выходку Кэтрин, Интересно, что теперь сделает Элизабет?

Она заговорила снова, и теперь голос ее звучал гораздо тверже:

— Повторяю, Кэтрин, я не убивала твоего отца. И не убивала его ребенка. У меня был выкидыш. Ты намеренно предпочитаешь не видеть правды.

Род Сэмюэлс удивленно втянул воздух. Он почувствовал, как Элизабет высвободила руку и начала медленно приподниматься со стула. Она оглядела каждого члена семьи по очереди. Потом сказала спокойно отрешенным голосом:

— У меня нет намерения оставлять вам хоть какую-то часть состояния Тимоти. Вы жадные и ненасытные и никого не любите. Вам не удастся опротестовать завещание. Скажу откровенно, если вы только попытаетесь, я не колеблясь использую все ресурсы, все состояние Тимоти, чтобы сразиться с вами. И если у вас окажется хоть малейший шанс опротестовать завещание, вам нечего будет наследовать. Всего хорошего.

Она повернулась и медленно вышла из комнаты директората, осторожно прикрыв за собой дверь.

Элизабет пошатнулась, оказавшись за дверью. Она различала разъяренные голоса, но они были где-то далеко. Ее тошнило, казалось, ее сейчас вырвет, и она быстро огляделась, ища комнату отдыха.

— Миссис Карлтон, вы в порядке?

Элизабет услышала рядом взволнованна голос Миллисент Стейси и с трудом заставила, себя кивнуть встретившись глазами со взглядом старой женщины, в котором светилось сочувствие — Да, — ответила она, — Сейчас все в порядке.

Почему бы вам не пойти в офис мистера Карлтона, мэм? принесу стакан воды.

Элизабет последовала ее совету. Она приняла воду от миссис Стейси, бессменного секретаря Тимоти в течение двадцати двух лет, потом женщина оставив ее одну. Элизабет сидела на мягкой софе и пыталась понять, что же это она наделала.

Тридцатью минутами позже Род Сэмюэлс нашел ее там спокойно и тихо сидящей. Более всего она походила на человека, перенесшего контузию.

— Вы вели себя великолепно, Элизабет. Я горжусь вами. Тимоти тоже бы гордился.

— Я дура, — сказала Элизабет. — Вы ведь знаете, я собиралась оставить им все.

Он кивнул. Элизабет продолжала:

— Какой же я была дурой, что позволила Кэтрин разозлить себя.

— Но наконец-то плотину прорвало, да? Вы ведь не отступитесь от своего намерения?

Она смотрела на него нерешительно, и Сэмюэлс снова заговорил, и в голосе его звучал металл:

— Я думаю, что вам необходимо сейчас же составить завещание, по которому в случае вашей смерти все ваше имущество достанется разным благотворительным фондам.

Ее глаза расширились от изумления и неожиданности:

— Послушайте Род. Это же нелепо! Вы всерьез верите, что они хотят меня убить?

Он долго молчал, потом тихо произнес:

— Вы не убивали Тимоти. Но кто-то убил. Если этот “кто-то” из членов семьи, то где гарантии, что с вами не случится того же?

Она закрыла глаза. С десятого июля весь ее мир накренился и приобрел черты безумия, а сама она казалась себе абсолютно беспомощной. Но только не теперь. Она посмотрела на него, выставив вперед подбородок, и заявила:

— Составьте завещание.

— Хорошо. Можете не сомневаться, я сообщу его содержание каждому сыну, дочери, внукам и даже домашним животным. Все это какой-то бред, — сказала она, снова откидываясь на мягкую кожу софы. Она оставалась неподвижной, но, когда вновь заговорила, в голосе звучал даже намек на юмор. — Включите в завещание и себя. Род, я абсолютно не сомневаюсь, что вы не попытаетесь разделаться со мной.

— Не будьте столь уверены, — ответил адвокат. — Разве я не говорил вам, что моя бывшая жена разорила меня?

Она открыла глаза и подалась вперед.

— Вы были мне замечательным другом. Я ценю это и благодарю за то, что вы спасли мне жизнь.

Он хотел возразить, что это не он, а Кристиан Хантер и никто другой, и благодарить следует его, но лишь поднял свой кожаный кейс ручной работы и, раскрыв, вынул из него толстый пакет.

— Что это?

— Вы уезжаете, Элизабет. Внутри, в пакете, билеты в Париж. Вы там поживете три недели и постараетесь насладиться жизнью. Конечно, остановитесь в “Георге V”.

— Париж, — повторила она глупо.

— Да, пора взять себя в руки. Вам нужен отдых. Самолет вылетает завтра.

Она сжимала в руке билеты, но голос ее звучал нерешительно.

— Разве вы не говорили мне, что Майкл и сыновья Тимоти попытаются произвести подкоп под мои позиции?

— Три недели не принесут никаких изменений. Я заключил нечто вроде сделки, Элизабет. Рэмзи — не дурак.

Она в ответ только взглянула на него, продолжая ожидать разъяснений.

— Брэд пока остается главным исполнительным директором АКИ. Трент возьмет на себя управление компьютерными компаниями, расположенными в Силиконовой долине в Калифорнии. Но, Элизабет, они оба должны отчитываться перед вами. Вы их босс. Понимаете?

— Да, — ответила она, — понимаю.

— Хорошо. А теперь, моя дорогая, отправляйтесь домой и укладывайте чемодан.

Она смотрела все еще нерешительно, Род выжидал. Элизабет думала о своем учителе фортепьяно, старом Клоде Буше, о его жене Марте и ее материнской заботе. Она подумала о крышах парижских мансард, которые увидит. Элизабет улыбнулась. Ей захотелось снова увидеть Париж. Прекрасное место для… Чего? Да для того, чтобы исцелиться.

— Да, Род, благодарю вас.

Он смотрел, как она уходит: развернутые плечи, твердый шаг. Она умна, очень умна. Но сможет ли быстро научиться всему, что требуется, и понять, что на ней лежат серьезные обязательства? Сэмюэлс щелкнул замочком кейса и медленно оглядел огромный офис Тимоти. Он был готов держать пари, что она не понимает, что должна будет очень много времени проводить здесь, за этим столом, письменным столом Тимоти.

И снова задумался о том, кто же убил Тимоти. За последнюю неделю у него не осталось никаких сомнений, что это не Элизабет, теперь он верил ей безоговорочно.

Глава 3

Она улыбнулась остроте своих воспоминаний:

"Париж вызывает у меня желание, Элизабет. Подожди, пока мы доберемся до нашей ванны в отеле “Георг V”.

У нее случился выкидыш вскоре после того, как она и Тимоти в первый раз вернулись из Парижа. Она покачала головой: не надо думать об этом. В Париже был типичный для февральской погоды день: хмурый, пасмурный, с мелким моросящим дождем.

Месье Малье встретил ее, когда она проходила таможенный досмотр, показывая служащему свой документ с буквами АКИ, быстро закончил процедуру и вывел из здания аэропорта. Элизабет поблагодарила его, хотя и понятия не имела о его отношениях с Тимоти. Она решила, что он мелкая сошка из какой-нибудь дочерней французской компании.

Она не спрашивала. Ей ничего не хотелось знать, по крайней мере пока. Он проводил ее до лимузина, потом раскланялся, дав наставления шоферу.

Когда лимузин плавно свернул с Елисейских Полей на Авеню Георга V и Элизабет увидела огромный отель, маячивший слева, его башни и фасад, такие же серые, как этот день, она ощутила мгновенный покой в душе, но тут же заметила толпу фотографов и представителей прессы, рвавшихся к ее лимузину. Она услышала, как один из них выкрикнул:

— Элизабет К.! Elle est ici [6]!

Она закрыла глаза, но всего лишь на минуту, потом резко бросила шоферу:

— А ну, поезжайте! Быстро! Allez!

Он спокойно миновал отель, по пятам гнались фотографы и репортеры. Откуда они узнали? Род никогда не сказал бы им, конечно, это работа месье Малье.

— Куда желаете поехать, мадам? — спросил на прекрасном английском шофер, худощавый молодой человек с зорким и пристальным взглядом.

Ее мозг, как уже бывало в течение всех этих шести месяцев, на мгновение отключился.

— Мадам? Элизабет поморгала:

— Не можете ли вы порекомендовать мне маленький отель, скажем, на левом берегу? Маленький частный отель?

Она заметила его внимательный, оценивающий взгляд и поняла, что, вероятно, молодой человек сообщит о ее местонахождении прессе, как только высадит ее. Сколько, франков еще он получит за предоставленную информацию?

Она молчала, просто ждала ответа. Наконец он сказал:

— Авеню Боскэ. Там есть небольшой частный отель, называется “La Petite Mer”.

"Маленькое море”, — подумала она, потом сказала, четко выговаривая слова:

— Прекрасно. Можете отвезти меня туда. Там она возьмет такси.

Элизабет наконец закончила свои поиски на улице Сент-Андре-дез-Арт в очень маленьком отеле, где консьержка мадам Ле Бо казалась более заинтересованной сырой погодой, чем еще одной американской туристкой. Она подняла бровь, увидев чемоданы от Луи Вюиттона, но ничего не сказала.

— Вы остановитесь здесь одна, мадам? — просила она по-английски с сильным акцентом. Ее взгляд ясно говорил, что ей не хотелось, чтобы в этот отель потянулась череда мужчин.

— Совершенно одна, — заверила Элизабет, следуя за женщиной в лифт, столь же старый или даже старше того, что Тимоти поставил в своем доме. Ее комната на третьем этаже оказалась маленькой, чистой, а в окно видны были колпаки дымовых труб и грязные окна в доме напротив. При комнате имелась маленькая древняя ванная, которая выглядела очаровательно, но от которой явно не следовало ожидать, что краны в ней будут работать исправно. Но Элизабет было все равно. Тимоти поддразнивал ее, говоря, что она единственный известный ему человек, который испытывал страдания от нарушения часовых поясов, путешествуя на “Конкорде”. И это правда. Элизабет развесила в шкафу свою одежду, улыбнулась, взглянув на узкую кровать, и позволила себе расслабиться и лечь, накрывшись бледно-желтым шелковым покрывалом. Так она проспала до десяти вечера.

Проснувшись и решив пойти поужинать, Элизабет уже собралась взять такси и отправиться в “Ле де Маго”, но потом передумала. Нет, это одно из любимых кафе Тимоти, и там могут быть люди, которые ее узнают. Дождь прекратился, и студенту Сорбонны заполнили улицы. Многие из них шли парами, смеясь и целуясь, поедая гамбургеры из “Уимпи” на бульваре Сен-Мишель.. Ей удалось разыскать маленькое кафе возле Сены на улице Ренессанс; и из-за своего столика она могла видеть Нотр-Дам, башни которого казались прозрачными в свете прожекторов. Люди входили и выходили, она старалась их не замечать. И уже далеко за полночь вернулась в свой отель, чтобы упасть на узкую кровать, — от выпитого вина мысли немного путались.

На следующий день Элизабет послушно позвонила в Нью-Йорк Роду.

— Где вы остановились? — спрашивал он снова и снова, потому что их голоса, искаженные аппаратурой, звучали неразборчиво.

Она рассказала ему, где остановилась и почему, — и в ответ услышала сдержанный рык:

— Думаю, это все проделки Малье, уж я позабочусь о маленьком негодяе.

"Так и есть, мелкий чиновник”, — подумала Элизабет, но не почувствовала к нему ни малейшей жалости. Род не менее трех раз просил ее радоваться жизни и отдыхать, и наконец Элизабет повесила трубку. На лице ее играла легкая улыбка.

Она три дня бродила по Парижу, прежде чем позвонить Клоду и Марте. Ее пригласили обедать на следующий же день. Теперь Элизабет уже была готова повидаться с ними. У Клода были короткие пальцы, похожие на сосиски, и Элизабет всегда удивляло, что эти так неартистично выглядевшие пальцы столь искусно ласкали клавиши фортепьяно. И фигура его была короткой и приземистой, под стать пальцам. Сейчас ему было за шестьдесят, и густые волосы, составляя контраст с угольно-черными глазами, стали совершенно белыми. Его благообразный облик менялся только, когда он распекал длинную череду кретинов — так он любовно называл своих учеников, включая и Элизабет. Марта Буше, такая же круглая, как Клод, была выше и мощным сложением напоминала футболиста, как однажды заметил Тимоти. Ее отличала грубоватая манера выражаться, но глаза светились бесконечной добротой.

Дом Буше стоял возле Булонского леса, в стороне от дороги, в окружении толстых кленов. Элизабет собиралась на встречу с ними, волнуясь и моля Бога о том, чтобы они не заговорили о судебном процессе. Ее мысли снова обратились к Кристиану Хантеру: чего он все-таки добивался? Но на этот вопрос мог ответить только он сам.

Двухэтажный кирпичный домик сверкал огнями, а вокруг него было припарковано не меньше дюжины машин. “О нет”, — подумала Элизабет, но ей не удалось ускользнуть — сама Марта, одетая в черное шелковое платье, похожее на колокол, появилась в снопе света в проеме парадной двери и окликнула ее.

Элизабет расплатилась с шофером такси и через минуту оказалась прижатой к обширной груди Марты. На нее полились нежные слова на французском языке, а объятия были столь страстными, что ребра Элизабет затрещали.

— Небольшой вечер в вашу честь, — ответила Марта, похлопав ее по щеке, и втащила в дом, где она тут же попала в объятия Клода, наконец ее выпустили, и перед ее глазами предстала гостиная, полная людей.

— Не волнуйтесь, моя дорогая, — сказал Клод, заметив ее ужас. — Клянусь, что никто из них вас не побеспокоит. Если они попытаются это сделать, я переломаю их бездарные пальцы или оторву невосприимчивые к музыке уши.

Он рассмеялся, а Элизабет воочию представила эту картину.

— Но музыканты, моя дорогая, особый народ — они далеки от реального мира. Вот если вы зарубите сонату Моцарта, это другое дело!

"Зарубите! Серебряным ножом для колки льда”. Элизабет сделала усилие, чтобы не отшатнуться, потому что Клод смотрел на нее, сияя улыбкой. Она заставила себя улыбнуться в ответ, но это получилось у нее плохо. К вящему удивлению, Клод отрекомендовал ее как мадам Элизабет Ксавье, очень талантливую пианистку из Америки.

Она отметила, что многие ее узнали, и на их лицах читался интерес. Среди гостей были не только французы. Клод гордился тем, что вращался среди “кретинических” талантов, собранных со всего света. Последним ей представили американца, Элизабет поняла, что он американец, раньше, чем он открыл рот.

Ей отчаянно захотелось уйти, но Марта держала ее за руку с убийственной твердостью, и вырваться было невозможно.

— Моя дорогая Элизабет. Это Роуи Чалмерс, банкир из Бостона, поистине светский человек.

Элизабет ожидала, что сейчас же увидит на его лице насмешку и отвращение, тот жадный любопытный взгляд, к которому она все еще не научилась относиться равнодушно, но он только улыбнулся и пожал руку.

— Приятно познакомиться. — Его голос оказался глубоким и низким. — Я слышал, что вы превосходная музыкантша. И потому мне вдвойне приятно.

— Благодарю, — ответила Элизабет все еще настороженно. — Благодарю вас. Что вы здесь делаете, мистер Чалмерс? Вы тоже пианист?

Он был довольно привлекателен, но не более, а когда улыбнулся, отвечая на ее внезапный вопрос, его лицо вспыхнуло обаянием, на щеке проявилась ямочка.

— У меня только один талант, — сказал он, — восхищаться. Хотите стакан шампанского?

Она кивнула. Марта одарила ее еще одной полной сияния улыбкой и предоставила заботам соотечественника, Он принес бокал шампанского и ловко оттеснил с середины комнаты в сторону.

— Пожалуйста, называйте меня Роуи, — сказал он.

Но она не хотела называть его никак. Больше всего ей хотелось удрать.

— Красивое платье. Вы купили его здесь, в Париже?

— Нет. Живанши, как вы, должно быть, знаете, экспортирует свои товары в Нью-Йорк.

Ее бежевое кашемировое платье выглядело несколько консервативно — с высоким воротом и длинной юбкой, но источало элегантность. Тимоти всегда умел распознать элегантность, и, как всегда, именно он настоял, чтобы она его купила.

Элизабет пила маленькими глотками свое шампанское, не сводя глаз с крошечных пузырьков, поднимавшихся на поверхность.

Его низкий глубокий голос ворвался в ее мысли.

— Думаю, что Марта и Клод не сообщили вам заранее, что устраивают маленькую вечеринку в вашу честь.

— Нет, — сказала она.

— Досадное происшествие, но ведь нельзя же скрываться всю жизнь, вы должны понимать.

— Простите, мистер Чалмерс, — сказала она и сделала два шага в сторону, но его рука сомкнулась на ее запястье.

— Простите вы меня, миссис Карлтон, я не хотел вас обидеть. Я знал Тимоти и знаю, что вы его не убивали. А теперь не начать ли нам сначала?

Но Элизабет почувствовала, что сквозь нее будто пропустили электрический ток, ее покоробило от его сверхобходительности.

— А почему же, собственно, вы так уверены? Он был превосходной мишенью для алчной молодой жены, не так ли?

Он не обиделся.

— Вы ужасно травмированы, я понимаю, но скоро все забудется. Вы поиграете сегодня вечером для нас? Может быть, что-нибудь из Скарлатти?

Она сыграла три пьесы Скарлатти после холодного ужина, и от аплодисментов у нее потеплело на сердце. Роуи Чалмерс стоял возле рояля, не сводя с нее глаз. Она гадала, кто же он такой и откуда знает Клода и Тимоти. Когда она закончила играть, то почувствовала, что устала, и криво улыбнулась Клоду, ожидая его неизбежной критики. Он ее не разочаровал, доставив тем самым удовольствие большее, чем все аплодисменты этого вечера. Похоже на возвращение в прошлое, пять лет назад, когда еще не было Тимоти.

— В третьем такте ты сфальшивила, точно как какой-нибудь из моих кретинов, — сказал Клод. — У тебя неплохая техника, но ты, к сожалению, не в лучшей форме — сказывается недостаток практики, моя дорогая Элизабет. Ты придешь, и Клод снова приведет в порядок твои пальчики, сделает их гибкими, ладно?

Роуи Чалмерс тихонько сказал ей на ухо:

— По правде говоря, я подумал, что вы ошиблись в седьмом такте вон там, на второй странице. Слишком много упражнений в технике и мало изящества.

Она рассмеялась:

— Вам с Клодом следует сравнить ноты.

— По правде говоря, я растроган, хоть плачь. Это расположило ее к нему, и она спокойно произнесла:

— Благодарю, мистер Чалмерс. Она увидела, как Марта типично французским жестом машет одному из гостей.

— Приятно познакомиться, мистер Чалмерс, — сказала Элизабет и оставила его в несколько растерянной позе рядом со старым камином, сложенным из камня.

Клод как раз вызвал для нее такси, когда Роуи Чалмерс снова вырос за ее спиной:

— Я живу недалеко от вашего отеля и арендовал “Пежо”. Машина быстроходная. Я был бы счастлив отвезти вас домой.

Клод перестал набирать номер, его темные глаза обратились к лицу Элизабет. Она знала, что он добр, но не хотела иметь ничего общего ни с кем, а в особенности с американцами. Тем более с американцем, знавшим Тимоти. Она застыла в нерешительности и смотрела, как Клод мягко опускает трубку на рычаг.

— Поедешь со своим другом, а, Элизабет? Марта и я надеемся еще увидеть тебя до отъезда домой.

Элизабет все не могла ни на что решиться, и ее это страшно нервировало. За последние месяцы она как-то совсем растерялась. Чувство уверенности приходило только тогда, когда она играла — Обещаю быть во всем, как Клод, — сказал Роуи Чалмерс. — Буду бранить вашу технику, без конца критиковать ваши пассажи, если угодно, могу даже назвать вас кретинкой.

— Очень хорошо, — ответила Элизабет. Она внезапно почувствовала, что ведет себя некрасиво, грубо. Этот человек просто вежлив, не более того.

— Если хотите взять какие-нибудь ноты у Клода, я могу размахивать ими перед вашим носом и говорить, что вы недостойны полировать клавиши фортепьяно.

Теперь ее улыбка стала естественнее.

— Благодарю вас, — повторила она. “Пежо” шел легко. Элизабет откинула голову на кожаную спинку сиденья и закрыла глаза.

— Откуда вы знаете Марту и Клода? — спросила она, поворачиваясь к нему лицом.

— Я нечто вроде эмиссара патронов Клода, — ответил он. — Они не могли приехать сами и посмотреть, как идут у него дела, а также передать ему чек на солидную сумму, конечно, — Кто они? Возможно, я их знаю.

— Они пожелали остаться анонимными. С другой стороны, мне было приятно передать ему деньги, а всю славу за хороший поступок присвоить. А вы тоже патронесса? Она улыбнулась:

— Да, тоже. Уже три года.

— Я в Париже один и пробуду здесь еще недели две или чуть больше. Я разведен. Детей у меня нет. Я не насилую женщин, не издеваюсь над животными и не рыгаю после хорошего обеда. Я совершенно безобиден. Не проведете ли завтра день со мной? Мне хотелось бы промчаться по Лувру. Если ходить там медленно, то это заняло бы по крайней мере три дня.

Элизабет медленно повернула голову. Его лицо большей частью оставалось в тени. Он красив, решила она бесстрастно. Лет тридцать пять, не больше. Густые светло-каштановые волосы, хорошо и модно подстриженные, умные карие глаза. По многолетней привычке она уже успела рассмотреть его руки — крупные руки с пальцами длинными и красивой формы, ногти коротко подстрижены и отполированы. Как и ее собственные. “Почему бы и нет? — подумала она. — Побыть с кем-то, поговорить о мелочах, о какой-нибудь чепухе, о чем угодно, только не о прошлом”.

— Хорошо. — произнесла она наконец. В этот момент он повернул голову и открыто ей улыбнулся.

— Благодарю вас. Я был уверен, что услышу “нет”. Я уже начал сомневаться в своем умении обращаться с женщинами.

Она опять немного съежилась от этих слов, но улыбка была теплой и без намека на самоуверенность или самодовольство.

— Или, — подумал я, — может быть, у меня между зубами застряло немного суфле из шпината.

— Нет, ваши зубы в порядке, — сказала Элизабет. — А где можно взять в аренду роликовые коньки, чтобы промчаться по Лувру?

Элизабет проснулась с улыбкой и без чувства тяжести на сердце, которое в последние несколько месяцев стало неотъемлемой частью ее существования.

Она что-то мурлыкала себе под нос, пока умасливала кран выделить хоть немного ржавой горячей воды, затем занялась своим туалетом. Черные шерстяные свободные брюки от Лагерфельда и свитер под горло такого же цвета — пожалуй, то что надо. Элизабет уложила свои волосы в тяжелый узел и надела черную шляпу, потом длинное ярко-красное кашемировое пальто от Лагерфельда и черные перчатки. Она чувствовала себя бодрой, молодой и беззаботной. Странное, давно забытое чувство.

Роуи Чалмерс остановился в отеле “Бристоль”, и именно туда повел ее завтракать. В шерстяных свободных брюках и сером кашемировом пальто спортивного покроя он выглядел подтянутым и очень по-американски. А он, оказывается, высокий, гораздо выше, чем ей представлялось. Казалось, он почувствовал ее вновь возникшую настороженность и не старался направлять разговор в определенное русло, а рассуждал в основном о том, какой ненастный и пасмурный день.

Они наняли такси до Лувра, и Элизабет почувствовала, как ее неуверенность и робость в присутствии этого человека, знавшего Тимоти, слабеют и исчезают. Они разрабатывали план действий — Элизабет хотела увидеть “Джоконду”, а он “Крылатую победу” и, конечно, импрессионистов.

— Здесь так мало женщин, — сказала Элизабет с отсутствующим видом в то время, как они бродили по обширным залам.

— Берта Морисо и Мэри Кэссет [Морисо Берта — французская художница (1841 — 1895);

Кэссет Мэри — американская художница (1845 — 1926).], — ответил он, когда они добрались до импрессионистов. — По правде говоря, я пытаюсь купить картину Кэссет, но сомневаюсь, что мне это удастся, конечно, если не решусь ее украсть.

Она не моргая смотрела на него, уверенная, что он шутит, но Чалмерс выглядел совершенно серьезным.

— Если бы вы ее украли, тогда люди вроде меня не увидели бы ее.

— Такие люди, как вы, Элизабет, тоже могли бы украсть ее.

"Деньги Тимоти, — подумала она. — Их так много”. Она просто покачала головой.

— Мне хотелось бы посетить могилу Наполеона, — сказала Элизабет. И они отправились туда, а потом казалось вполне естественным вместе пообедать, и Роуи, как бы почувствовав ее отвращение к местам, где ее могли узнать, предложил пойти в маленький ресторанчик на Монмартре.

Элизабет любила устрицы и съела целую дюжину.

— Я выросла на Среднем Западе, — сказала она, облизывая пальцы. — Есть устрицы там почему-то считалось греховным. Меня приучил к ним Клод, когда я приехала сюда в первый раз, чтобы брать у него уроки. Теперь при виде устрицы жадность затуманивает мои глаза.

Роуи поднял взгляд от своей телятины.

— Я вырос в Бостоне, — сказал он, — и каждый раз при виде горшка техасского чили [7] жадность и слезы затуманивают мне глаза.

— Вы все еще живете в Бостоне?

— Примерно половину времени провожу там. Мои родители живут в Бостоне и делают отчаянные усилия, чтобы отвадить застройщиков от Бэк-Бей [8]. Остальное время занимаюсь делами в Нью-Йорке, там у меня квартира.

— Понимаю, — отозвалась Элизабет и оживленно заговорила о Тюильри [9].

Они договорились о том, как проведут следующий день, и он довез ее до дверей отеля. Его поцелуй был прохладным, скорее дружеским, чем любовным, и ее не мучили угрызения совести.

На следующий вечер они обедали на прогулочном пароходике, неспешно следующем по Сене.

Ночь была ясной, температура выше сорока [10], звезды ярко сверкали.

В начале февраля туристов было еще немного, но среди них она угадала нескольких, явно проводивших здесь свой медовый месяц. Пока они стояли у поручней, Роуи сжал ее руку в перчатке.

— Я, конечно, слышал о вашем отце. И сожалею, что мне не довелось послушать его игру.

— Он принадлежал к старой школе, — ответила Элизабет, изо всех сил стараясь сделать так, чтобы голос звучал ровно. — Невероятно талантливый, он был ужасно смущен и разочарован, что родился не мальчик. Ждали мальчика, но к тому времени, когда мне исполнилось три года, он уже привык, и вопрос о моей профессии был решен.

— Когда он умер?

— Семь лет назад моя мать и он погибли в автокатастрофе — на них налетел пьяный шофер.

— У вас нет ни братьев, ни сестер?

Элизабет покачала головой, и слабая улыбка тронула губы.

Они заговорили о годах, проведенных ею в Жульярде, о том времени, когда она брала уроки у Клода, но Роуи замолчал, когда речь зашла о ее браке с Тимоти.

Из его рассказов она поняла, что он тоже единственный ребенок и происходит из бостонской семьи, где деньги передавались из поколения в поколение — это были “старые” деньги.

— Собственно говоря, я занимаюсь банковским делом, делом семьи, и, по словам моей матери, это уберегает меня от неприятностей. Моя мать — горгона [11], от одного ее взгляда устрицы бы выскочили из своих раковин и помчались наутек.

В кафе недалеко от отеля Элизабет они распили бутылку Алокс-Кортона.

— Вы очень славный, — сказала она, когда наступила благоприятная пауза. Он поднял бровь.

— Я бы предпочел, чтобы в вашем тоне не было столько удивления, — и провозгласил тост за ее здоровье.

— И такой нетребовательный, — добавила она. Он рассмеялся в ответ на эту реплику.

— О, я с радостью затащил бы вас в постель, Элизабет, но в жизни есть вещи поважнее.

Она склонила голову и ничего не ответила, несколько шокированная тем, что он так, мимоходом, заговорил о сексе. Но ведь в конце концов ей двадцать восемь. Она побывала замужем.., у нее был и другой опыт. Она содрогнулась и заставила свою память умолкнуть.

— Такие, как доверие, — продолжал он, и голос его звучал серьезно. — Общие интересы, дружба.

— Странные слова в устах мужчины.

— Вовсе нет. По крайней мере я так не считаю. Чем вы займетесь, Элизабет, когда вернетесь домой?

— Я не вполне уверена. Мой.., адвокат не советует пока возвращаться к концертной деятельности.

Она замолчала, и глаза ее на мгновение потеряли живость и блеск, будто остекленели.

— Возможно, он прав. Но публика так непостоянна. Может быть, через год или чуть позже все будет иначе. И вы кое-чем обязаны этой непостоянной публике. Ваш талант не должен принадлежать вам одной, вы должны его разделить, а не скрывать.

— Благодарю вас за эти слова.

— Не стоит благодарности. А может быть, вы предпочитаете остаться здесь и еще поучиться?

— Нет. Теперь на моей ответственности империя Тимоти.

— Но ведь корпорация Тимоти — дело его семьи. Какое отношение это имеет к вам?

Он заметил, что лицо ее моментально замкнулось, а глаза затуманились, и быстро сказал:

— Прошу прощения. Я вовсе не имел намерения влезать не в свое дело и огорчать вас.

— Благодарю, — повторила она снова, и он ответил ей легким кивком головы.

На следующий день они ехали вдоль Луары и потом остановились, чтобы посмотреть Фонтенбло [12].В этот вечер Чалмерс повел ее в “Мулен-Руж” [13].

Позже она вернулась с ним в отель “Бристоль" выпить бренди, прекрасно сознавая, что делает. Когда они вошли в его роскошные апартаменты, он закрыл за собой дверь и повернулся к ней лицом.

— Вы не обязаны со мной спать, Элизабет. Она чувствовала себя до смешного сконфуженной, робкой, и ее уверенность женщины, чувствующей себя желанной, упала до нуля.

— Я считаю вас очень красивой женщиной и хочу заниматься с вами любовью, но не хочу на вас давить.

— Знаю, — ответила она, и голос ее казался слабым и будто доносился издалека.

Он не подошел ближе, а издали смотрел, как она играет браслетом на левом запястье. Браслет недорогой, хотя и старинный, вероятнее всего, она купила его где-нибудь на “блошином рынке” еще до того, как встретила Тимоти. Внезапно она сказала, запинаясь:

— Я ни с кем не спала с тех пор, как Тимоти.., задолго до того, как он умер.

Он представил ее в постели со стариком и вздрогнул. Потом произнес спокойно:

— Музыканты — странный народ, да? Они часто проводят время со своими фортепьяно или скрипками. У них нет времени для настоящих отношений. Возможно, вы, Элизабет, впервые присоединились к стаду обычных людей. Я думаю, это меняет положение вещей.

"Почему бы и нет?” — подумала Элизабет. Она в Париже, рядом с ней человек, чье общество ей приятно. Он заставил ее смеяться, заставил забыться. Кажется, он ее даже понимает, а большую часть жизни она жила в уединении — ее муштровали, ею командовали. И три года, прожитые с Тимоти, заставили еще больше замкнуться в себе.

«Да, — думала она, — я взрослая женщина и имею право делать, что хочу. Я свободна. А это означает — почувствовать снова…»

— Возможно, вы правы, — ответила Элизабет и попыталась доверчиво улыбнуться ему — усилие, достойное жалости, но он как бы и не заметил этого.

— Вы носите эти женские вещички, которые выглядят так сексуально?

— Да, — ответила она, — да, ношу.., сиреневого цвета.

— С кружевами?

— Да, с кружевами.

— Мне бы очень хотелось взглянуть на них, — сказал он и шагнул к ней.

Глава 4

— Практика ведет к совершенству, — сказал он, и в его глубоком голосе слышался смех. Он слегка прикусил мочку ее уха. — Ты хоть слышала когда-нибудь об этом или нет?

— Да, — ответила Элизабет. — Слышала, но не в этом смысле.

Она усилием воли заставила себя открыть глаза, размышляя, все ли мужчины так любят говорить о сексе. Тимоти всегда был готов поговорить, всегда казался довольным, если ему удавалось быть на высоте. Правда, она не всегда знала, что это значит для него. Она чувствовала себя сонной. Все тело было опустошено, и мускулы, о существовании которых она даже не подозревала, болели. Именно в этот момент Элизабет осознала, что ее слова его удивили, — в тусклом свете его зрачки удивленно поблескивали. Она услышала свой голос, и он показался ей невыразительным и фальшивым:

— Похоже, ты поверил словам окружного прокурора, что я переспала со всеми мужчинами Нью-Йорка.

Он улыбнулся, чувствуя облегчение: слава Богу, юмор ей не изменил.

— Ну, положим, глядя на тебя, не могу поверить, что мужчины не пытались тебя расшевелить.

Он провел рукой по ее боку и оставил ладонь покоиться у нее на бедре.

Внезапно она почувствовала, что ей хочется заплакать. Дело было не только в сексе. Дело было… Она снова закрыла глаза. Находиться так близко, совсем близко от другого существа и чувствовать, что это тебе необходимо…

— Я обидел тебя. Все мой длинный язык! Да? Она ничего не ответила.

— Прости меня, Элизабет. Ты особенная, ни на кого не похожа. Я просто воображал, что женщина твоих лет должна знать немного больше о сексе, не просто элементарные вещи.

— Я говорила тебе, что не спала ни с кем с тех пор, когда Тимоти еще был жив.

Она и до Тимоти ни с кем не спала. Но те, другие воспоминания она постаралась заглушить. Ей необходимо забыть. Рано или поздно она забудет.

Роуи пожал плечами.

— Да, говорила. Я чертов дурак. Он отодвинулся от нее и лег на спину, подложив руки под голову.

— Ты поставила меня на место, Элизабет. — сказал он через минуту, глядя в потолок. — Никогда не встречал женщины, похожей на тебя. Я попытался втиснуть тебя в понятную мне схему, но ты-то другая, ты в нее не помещаешься. Я думаю, ты вообще ни в какую схему не поместишься. Для мужчины моих лет получить такой удар по голове довольно непривычно, и это вызывает тревогу.

Она улыбнулась его словам, чувствуя, что напряжение спадает.

— Ты прошен, — сказала Элизабет, уютно свертываясь рядом с ним.

— И.., ты не хочешь еще попрактиковаться? Она не хотела, но что-то в нем было от маленького мальчика, и это вызвало в ней желание утешить его.

— Ладно, — сказала она и удивилась, увидев, как при ее словах по всему его телу пробежала дрожь.

Они пили Тэттингер и закусывали сыром “Бри”. И практиковались. Роуи казался ненасытным, и Элизабет с готовностью шла ему навстречу, наслаждаясь его близостью, ощущением, что она ему небезразлична, что для него имеет значение, что она думает и что чувствует. Однажды она сказала ему ночью в маленькой комнате отеля в Реймсе.

— У тебя красивое тело. Право же, я никогда раньше.., не понимала…

Он сказал обыденным тоном:

— Тимоти было шестьдесят четыре. Не думаю, чтобы кто-нибудь из нас был особенно хорош в этом возрасте. Он был счастливым человеком, Элизабет, надеюсь, он понимал это?

— Возможно, вначале ему было приятно со мной. Род Сэмюэлс, мой адвокат, говорил, что у него был роман с женщиной моложе меня, художницей, за несколько месяцев до его смерти.

Его руки сжали ее так сильно, что ей показалось, что у нее затрещали ребра.

Она постаралась разъяснить. В конце концов это было даже трогательно. Бедный Тимоти, не веривший, что он смертей, не хотевший смириться с тем, что ему шестьдесят четыре.

— Ей было двадцать пять, а не двадцать восемь, как мне. Я думаю, его возбуждала новизна. И уверена, что она очень талантлива. Тимоти всегда тянуло к талантливым женщинам, по-видимому, не только в области музыки.

Через минуту Роуи сказал:

— Я подумал, что окружной прокурор пустил бы слюну от такой информации.

— Мистер Моретти не знал о ее существовании, — ответила Элизабет.

— Следует благодарить Бога за хороших адвокатов.

— Да, с этим покончено. Я, вероятно, не должна была об этом упоминать. Бедный Тимоти.

— Нет, бедная Элизабет. Но теперь ты свободна. — И он начал целовать ее.

Элизабет даже не сознавала, насколько она счастлива, до тех пор пока не пришло время лететь обратно в Нью-Йорк. Они пообедали в номере Роуи в отеле “Бристоль”. Она не любила икру, но промолчала.

«Это же белужья, Элизабет! Ешь и забудь, откуда ты родом!»

— Ты очень молчалива, дорогая, — сказал он, перегибаясь через стол, чтобы дотянуться до ее руки.

— Да, — ответила она. — не хочу возвращаться.

— Надеюсь, что отчасти из-за меня, во всяком случае, льщу себя этой мыслью.

— Так и есть, Роуи.

— Для меня это тоже не шутка, Элизабет.

— Но когда мы вернемся, ты будешь очень занят. Твой бизнес, ответственность, банки в Бостоне.

— Я делю свое время между Бостоном и Нью-Йорком и в Нью-Йорке провожу половину своей жизни. На меня работают хорошие люди. Мне не приходится думать, что мои вице-президенты обкрадывают меня, пока я в Нью-Йорке.

— Или в Париже?

— Совершенно верно. Мой отец был трудоголиком Я делаю все возможное, чтобы не подражать ему.

Он взял еще немного икры, и Элизабет увидела эту черную рыбью икру у него на языке, когда он клал ее в рот.

— Я полечу в Нью-Йорк с тобой. У меня собственная квартира на Парк-авеню возле Шестьдесят седьмой улицы. Думаю, она тебе понравится.

— Да, — ответила Элизабет, — скорее всего.

— В Нью-Йорке тебя ждет много хорошего — твоя музыка, подготовка к концертной деятельности…

Она заметила его внимательный взгляд и почувствовала себя растроганной его вниманием.

— Нет, пока еще я к этому не готова. Мой адвокат прав. Если бы я снова начала заниматься концертной деятельностью, моя ужасная известность не пошла бы мне на пользу. С этим придется подождать.

— А как насчет того, чтобы с год попрактиковаться? Может быть, с Клодом. Она покачала головой:

— К сожалению, я уже взяла на себя обязательства. Я должна из кожи вылезть, но управиться с многочисленными предприятиями Тимоти.

— Да не можешь же ты думать об этом всерьез! Она склонила голову набок, на губах ее появилась легкая усмешка.

— Приходится, хотя не могу сказать, что я бы этого хотела, Роуи. Я уже говорила Роду, что музыкант не может заниматься бизнесом.

— Тогда зачем же ты взвалила все на себя? Почему не предоставить заниматься “Аберкромби-Карлтон” сыновьям Тимоти.

— Я уже была готова это сделать, — сказала она спокойно.

— Что же случилось?

Она почувствовала напряжение и неловкость при воспоминании об этой ужасной встрече в комнате директората Тимоти.

— Ты знаешь Лоретту Карлтон?

— Никогда не встречал матриарха, но, конечно, слышал. Должно быть, теперь она стара, как земная кора.

— Возможно, но соображает так же отлично, как и всегда. Откровенно говоря, я собиралась отказаться от всего.., и так бы и случилось, если б не Кэтрин.

— А что Кэтрин? Это ведь дочь Тимоти? Он заметил, что она в замешательстве, и быстро добавил:

— Еще шампанского, Элизабет? Давай оставим этот разговор.

— Нет, — возразила она, одаривая его улыбкой. — Ты очень добр, Роуи. Ты знаешь Кэтрин?

— Да встречал ее однажды. Образец испорченной маленькой богатой сучки.

Элизабет подумала, потом кивнула, соглашаясь. — Возможно, все так и есть, но у нее есть серьезные причины ненавидеть меня, и на этой встрече она высказалась без обиняков. Она так меня разозлила, что я бы взялась за любое дело, даже за космические исследования, лишь бы осадить их.

— Настолько скверно?

— Просто ужасно, — ответила она спокойно.

— Забудь о Кэтрин и предоставь заниматься делами Тренту и Брэду.

— Похоже, ты знаешь Карлтонов так же хорошо, как я.

— Карлтоны и Чалмерсы — старинные фамилии. Как обычно говорят, “старые деньги”. В прежние времена они все лето проводили в Ньюпорте, а теперь на Эгейском море и в Сен-Морисе. Брэд и я вместе учились в Гарварде.

Пару лет мы бывали в одной компании, но, поскольку он один из Карлтонов…

Роуи пожал плечами Элизабет играла хлебным шариком, потом наконец сказала:

— Я не вполне понимаю тебя, Роуи. Ты мил со той, а ведь многие из твоей среды считают меня выскочкой, алчным ничтожеством.

— Я мог бы добавить, что считаю большинство Сарлтонов совершеннейшими ублюдками.

Она уловила в его голосе правдивые нотки и расслабилась.

— Да мне плевать, если ты их как следует уделаешь. По-королевски.

— В этом нет ничего королевского.

— Я тебе помогу, Элизабет, если ты встала на этот путь.

Это было потрясающее предложение, и она понимала, что если Роуи говорит серьезно, то ему пришлось бы здорово пожертвовать своим временем.

— Благодарю, — сказала она. — Я подумаю.

Если только не завалю все дело, мне понадобится любая помощь.

— И люди, которым можно доверять.

— Да, — ответила она, улыбаясь. — Знаешь, я даже не представляю, что носят современные деловые женщины на работу.

— Несомненно, костюмы от Кристиана Диора.

Или от де ля Рента.

— Ты говоришь прямо как Тимоти. Однажды я примеряла какое-то простое платье, не от знаменитых кутюрье. Я думала, что Тимоти на месте хватит удар.

— Ты еще не научилась быть снобом, Элизабет.

Например, твои драгоценности, они ведь не от Картье или Тиффани.

С минуту она смотрела на свой ничем не украшенный третий палец. Кольцо с огромным алмазом хранилось в банке Карлтонов.

— Пойдем в постель, Элизабет.

Она легла и натянула поверх простыню. Лежала и наблюдала, как Роуи натягивает кондом. Он соблюдал эти предосторожности, не спрашивая ее, и она ценила его заботу, ведь в те мгновения, когда он просил ее быть с ним, и до того, как они легли в постель, Элизабет отчаянно размышляла, как же ей быть:

— Я уже около года не принимаю пилюль, — сказала тогда она.

— Мой дантист, а это женщина, во время работы надевает теперь перчатки и говорит своим пациенткам, чтобы они привыкали ко вкусу кондома во рту.

— Какой адрес у этой дамы?

Элизабет смотрела через столик на Рода Сэмюэлса — они сидели в ресторане “Игрушечный жираф”. Их столик стоял в тихом уголке, но хорошо просматривался из других концов зала. Род отмахнулся от официанта — глаза его обежали помещение, замечая всех, — он думал, есть ли здесь кто-нибудь, имеющий влияние и значение.

Он снова переключил внимание на Элизабет. Потом сказал нежно:

— Вы прекрасно выглядите, дорогая. И этот костюм прямо настоящий ГА, Главный Администратор.

— Это костюм от Донны Каран, Род, достаточно дорогой, чтобы Тимоти его одобрил, будь он жив, и он в самом деле очень удобный.

Она потрогала рукав из белой ткани.

— Это, как я вам сказала, кавалерийский твилл [14].

— В таком случае мой тост за армию. Он поднял свой бокал перье [15].

— Ну, так что у нас происходит?

— Все прекрасно, Элизабет. После ленча вы и я встретимся с управляющими. Брэд еще ничего не знает. Я хочу, чтобы все колесики завертелись, прежде чем он поймет, что вожжи выскользнули из его рук. Таким образом…

Род снова отсалютовал своим стаканом с перье.

— Итак, за нового ГА и за АКИ.

Элизабет усмехнулась:

— Никогда не привыкну к этим дурацким сокращениям.

— Ну уж к сокращению ГА, моя дорогая, придется привыкнуть, потому что именно так вы теперь называетесь.

Он поднес свой бокал к ее бокалу — послышался мелодичный звон.

— Еще кое-что, Элизабет. Хотя Лоретта и Майкл включены в совет директоров, у вас нет причин для беспокойства. Все остальные, фигурально выражаясь, у вас в кармане. Никакого подвоха.

С минуту она играла крошечной креветкой на своей тарелке.

— Так Карлтоны успокоились? Угомонились?

— Есть такое впечатление, но, как вы знаете, я ведь теперь с ними не в лучших отношениях. Хотя, надеюсь, мне еще доведется увидеть лицо Брэда Карлтона, когда на него двинется батальон неутомимых, которых я собрал. Их оклады, доходы и прибыль, получаемая от части акций, которыми они владеют, колоссальны, Элизабет, но они того стоят. А теперь, моя дорогая, у нас есть еще несколько минут до того, как вам придется принять свою новую роль. Расскажите-ка о Париже.

Элизабет почувствовала, что ей не хочется ничего рассказывать о Роуи Чалмерсе, пока еще не хотелось. Все это слишком ново и хрупко, ненадежно. Сегодня вечером она увидится с Роуи. Она ограничилась тем, что сказала Роду, что нашла Клода таким же, как всегда, а Париж столь же интересным, что и прежде.

— По правде говоря, он пленителен, — признала она наконец, и Роду не пришлось долго гадать, что означает ее слабая улыбка, коснувшаяся глаз и придавшая им сияние. Мужчина, решил он. Она встретила мужчину и позволила себе увлечься, устроила праздник. Ему хотелось сказать ей: “Молодец, Элизабет!” — но он промолчал и только передал официанту свою кредитную карточку, потом спросил, понизив голос:

— Есть что-нибудь от Кристиана Хантера?

— Ничего. Но ведь меня не было в стране.

— Вы дадите мне знать, Элизабет, если он попытается вступить с вами в контакт?

— Вероятно.

— Вы готовы?

Она кивнула и поднялась. Закидывая на плечо ремешок своей сумочки, Элизабет заметила за одним из столиков Кэтрин Карлтон. Напротив нее сидел мужчина, которого Элизабет никогда не видела. Женщины уставились друг на друга, и, к своему ужасу, Элизабет заметила, что Кэтрин улыбнулась и слегка махнула ей рукой.

Элизабет ощутила в своем теле дрожь страха. “Не будь дурой, — сказала она себе. — Девчонка не сможет нанести тебе удара ни сейчас, ни в будущем”.

А Род с удивлением отметил, какой она вдруг стала скованной, выходя из ресторана.

— Так это и есть женщина-дракон? — лениво спросил Чэд Уолтере. Глаза его не отрывались от фигуры Элизабет, грациозно скользившей между столиками.

— Да, — ответила Кэтрин. — Та самая маленькая потаскушка-золотоискательница, заманившая в ловушку моего отца и убившая его.

— Я бы ее оправдал, — возразил ее собеседник. — В этой леди есть шик. Я слышал, она хороший музыкант.

— Ну, уж не от меня ты об этом слышал. Я-то ведь этого не говорила?

— Да, я понимаю, Кэти, “зелен виноград”. Да брось ты все это. Давай-ка расправляйся со своим салатом и пойдем трахаться, Глаза Кэтрин засверкали:

— Прекрасно, ты, ублюдок, но только если ты будешь соображать, с кем трахаешься.

— Солнышко, я всегда узнаю по тому, как ты вопишь. Надеюсь, ты подстригла свои ноготки.

— Будь ты проклят, Уолтере. А эту шлюху, мою мачеху, забудь. Она так же холодна, как лед в твоем стакане.

— Фригидная шлюха, — сказал Чэд медленно. — Интересная мысль! Кэтрин вздохнула.

— Как странно! Я бранюсь только рядом с тобой. Пойдем, давай выбираться из этого местечка. Если друзья моей “святой” мачехи увидят меня с тобой, она может попытаться лишить меня месячного содержания, а тебе ведь это не очень понравится, верно?

— Нет, — ответил Чэд, не теряя апломба. — Конечно, мне бы это не понравилось, но ты ведь скоро получишь миллион, завещанный тебе отцом, так?

В этот момент Кэтрин больше всего на свете хотела бы отделаться от него. Но не могла, пока еще не могла.

— Да, — ответила она, — очень скоро.

Элизабет любила “Окна в мир”, ресторан, расположенный высоко, на крыше Мирового центра торговли. Ночь была ясная, уже почти наступило полнолуние, и звезды слегка затуманивал смок. А она была с Роуи, и напряжение, которое преследовало ее целый долгий день, начало спадать. Роуи заказал ей стакан шабли, а себе содовую с лимоном.

Он улыбнулся ей, и она начала рассказывать. О Бенджамине Холлимере, асе-специалисте по денежным операциям, как представил его Род, об Эдгаре Дерби, специалисте и влиятельном человеке в области компьютерных систем и связи, о Кое Сиверстоне, стратеге, способном работать сразу над шестью различными проблемами или сделками, опять же по словам Рода, об Оране Уиксе, занимающемся разработкой и проверкой деталей любой операции. Конечно, она рассказала и об Адриане Марше, молодом вундеркинде из Гарварда, который должен был стать ее правой и левой рукой одновременно. Она замолчала, когда принесли их еду, и снова ощутила прежнее напряжение.

— Ты должен мне сказать, Роуи, если я тебя утомила. Я такой новичок во всех этих делах, но джентльмены были бесконечно терпеливы со мной.

— Ты совсем меня не утомила, любовь моя. Рассказывай мне обо всем. В конце концов на что годится любовник, если с ним нельзя поговорить откровенно?

"Любовник”. Это странно, непривычно для ее ушей. Господи, ну, конечно, любовник, ведь она спит с ним. Ее первый любовник.

— О чем ты думаешь, Элизабет?

Она слегка покраснела и покачала головой, стараясь все свое внимание переключить на мясо “Веллингтон”.

Роуи заговорил:

— Так ты позаботишься о старине Брэде и его ребятах?

— Да, Род уверяет, что я сумею. Брэд еще ничего не знает, это будет для него сюрпризом. Собственно говоря, все будет обставлено так, что на следующей неделе проверят деловые издержки Брэда за последние шесть месяцев. Род убежден, как и все остальные из “Благородной шестерки”, как я их называю, что Брэд старается изо всех сил “облапошить эту шлюху”. Вот почему все делается в такой строгой тайне.

Роуи протянул руку через стол, захватил ее кисть и начал играть пальцами.

— Я желаю тебе удачи, Элизабет, и “Благородной шестерке”. Похоже, что ты поставишь старину Брэда на место, и он не сумеет пустить в ход свои ядовитые зубы.

— Я предпочла бы жить и жить давать другим, но никто Брэду не доверяет. Они не доверяют и Майклу Карлтону, младшему брату Тимоти. Он единственный по-настоящему внушает мне страх. Он такой собранный и полон энергии — Могу я чем-нибудь помочь, Элизабет? Она сжала его руку.

— Просто будь со мной, и, если захочешь дать мне совет, я вся обращусь в слух.

— Руки у тебя прекрасные. Сегодня мне доставили новый инструмент “Болдуин”. Ты мне поиграешь, когда мы будем дома?

"Дома”, — подумала она. Еще одно слово, которое казалось ей странным. Еще одна мысль, к которой надо привыкнуть, но ведь и о доме Тимоти ей было трудно думать как о своем собственном. Апартаменты Роуи занимали весь десятый этаж и были полны французскими и английскими антикварными вещами XVIII века. Элизабет все еще оставалась где-то глубоко внутри все той же буржуазкой со Среднего Запада и поэтому буквально боялась прикоснуться к чему-нибудь.

Что будет? И чего бы она хотела?

Наступила полночь, когда она начала играть. Играть на новом рояле “Болдуин” было непривычно, она чувствовала себя скованной и попыталась приручить его с помощью музыки Гершвина, потом перешла на Шопена. На ней ловко сидела одна из старых рубашек Роуи, белая оксфордская рубашка с пристегивающимися концами воротника. Очень консервативная. Ничего другого она бы не надела.

Он провел ее назад в спальню. Она уже засыпала, когда он спросил шепотом, прижавшись губами к уху:

— Моя дорогая, ты говорила о наших отношениях Роду Сэмюэлсу?

Прижавшись к его плечу, она попыталась покачать головой.

— Нет, это слишком личное. Это не относится, ну, к моим.., к делам, связывающим меня с ним.

— Хорошо, — отозвался Роуи, — я не хочу делить тебя ни с кем. Ты моя, Элизабет, ты вся принадлежишь мне.

Ей казалось, она слышала его шепот о том, что он любит ее, и уснула, полная ощущения безопасности и того, что она не одинока, а принадлежит кому-то.

Кристиан Хантер сидел за викторианским письменным столом красного дерева в своей библиотеке, держа в пальцах ручку с золотым пером и обычного размера чистый лист бумаги. Роуи Чалмерс. С ним надо что-то делать. Хантер уставился на бумагу, потом скомкал ее и бросил в корзину. Листок упал точно в центр, и он улыбнулся. В колледже он играл в баскетбол и еще не потерял хватки. Надо передвинуть корзину для бумаг подальше, может быть, поставить ее у стенной панели, чтобы можно было отрабатывать на ней броски.

Хантер нажал кнопку своей панели личной линии связи, потом набрал хорошо ему известный номер.

Ему ответил скрипучий голос.

— Говорит Хантер. Доложите мне… Мужчина говорил очень долго. Когда он закончил, Кристиан в течение нескольких минут молчал. Ноги его упирались в тумбу письменного стола.

— Прекрасно, — сказал он наконец. — Продолжайте. Я позвоню вам во вторник.

Он мягко положил трубку на затейливо украшенный рычаг и откинулся на спинку стула, сомкнув руки на затылке.

Услышав тихий стук в дверь кабинета, Хантер нахмурился, но только на минуту.

— Кристиан?

— Минутку, Сьюзен, — откликнулся он. Яркая блондинка ждала в спальне, одетая только в очень дорогое шелковое неглиже персикового цвета, которое он сам купил для нее. Блондинкой она была, разумеется, крашеной, но последнее ее ничуть не волновало, кроме того, она носила зеленые контактные линзы.

С минуту он смотрел на нее и подумал — хороша! Только вот груди слишком большие. Он подошел к стереосистеме и поставил компакт-диск. Молчание комнаты нарушил Третий Брандербургский концерт Баха в исполнении Амстердамского оркестра барокко.

Он почувствовал, что начинает возбуждаться, и поцеловал Сьюзен.

— Не можем ли мы когда-нибудь послушать что-нибудь красивое? Ну, например, “Биттлз”, Кристиан? — спросила Сьюзен, прижимаясь к нему всем телом.

— Нет, не можем. Тебе же только двадцать один, Сьюзен. “Биттлз” были задолго до того, как ты выросла.

— Ну тогда “Босса”, — сказала она, улыбаясь и чувствуя, как его пальцы скользнули по внутренней стороне бедер.

— А как насчет “Тоннеля любви”?

Его пальцы задвигались. Она достигла вершины наслаждения в то время, когда звучало аллегро третьей части.

Глава 5

Джонатан Харли чувствовал, что его головная боль усиливается: теперь у него стучало в левом виске, непроходящая боль вынудила закрыть глаза и сесть совершенно тихо и неподвижно. Он подумал было позвать миссис Максуэлл и попросить ее принести аспирин, пока не услышал пронзительный голос жены, требовательно звавший его.

Ему предстояла еще одна сцена, еще одно соревнование по крику, не сулившее выигрыша никому. “Сколько перемен, — думал он, — моя жена стала чужой, неузнаваемой и непонятной”. Ему следовало перестать думать о Роз еще три года назад, когда он узнал об итальянском жиголо [16], которого она встретила во время круиза на теплоходе. И спала с ним. И призналась ему в этом.

— Джонатан!

Он чувствовал, что глаза его покраснели, и он не мог сфокусировать взгляда. Он слышал свой голос, лишенный выражения из-за нараставшей боли.

— Сюда, Роз. — И после паузы:

— Принеси аспирин.

Она этого не сделала.

— В чем дело? — спросила Роз, входя в его кабинет. Новое вечернее платье вихрем закручивалось при ходьбе вокруг щиколоток. От сверкания алмазов у нее на шее резало глаза.

— У меня ужасная головная боль, — сказал он. Она рассмеялась.

— Предлог, пригодный для женщины, дорогой. Но я пришла не для того, чтобы справиться, не хочешь ли ты лечь в постельку. Ты еще не одет. Бенбриджи ждут нас через тридцать минут.

— Я не иду, — ответил он. — Я говорил тебе на прошлой неделе и вчера вечером, что не собираюсь идти. Там будет по меньшей мере пятьдесят человек гостей, и моего отсутствия никто не заметит. Иди, Роз, повеселись.

В эту минуту она его ненавидела, ненавидела по-настоящему. Он говорил с ней таким тоном, будто она надоевшая и бестолковая прислуга. Ему наплевать на нее.

— Там будут мои родители. На случай, если ты забыл, кто они, Джонатан, напомню, что это Пилсоны. Эндрю Пилсон с супругой. Они рассчитывают тебя увидеть — Передай им мой самый нежный привет.

— Подонок — Пожалуйста, Роз, у меня голова раскалывается. Если хочешь ругаться, то отложи на время.

— Все и всегда ждут тебя, верно? Ты знаменитый Джонатан Харли. О, да, теперь-то ты знаменит. Но если бы не мой отец…

— Роз, ты же не хочешь опоздать?

— Ты монстр, эгоистичный, гнусный монстр! Я не сомневаюсь, что, как только я окажусь за дверью, ты тут же умчишь куда-нибудь и твоя головная боль улетучится мигом, как по волшебству, а твоя маленькая потаскушка будет пускать слюни по поводу каждого сказанного тобой слова. С кем ты сейчас трахаешься, дорогой?

— Ни с кем, Роз. “И тем более с тобой, женушка”.

— Разумеется, я не ждала от тебя честного, искреннего ответа. Ты пойдешь со мной, Джонатан. Ты должен пойти. Ты не посмеешь унизить меня снова.

— А я тебя разве унижал? Вот так новость!

— Ты такой спокойный, так владеешь своими чувствами, да? Ты просто превратился в робота, и никаких чувств у тебя не осталось.

— А я-то думал, что я монстр, — ответил он и пожалел, что не промолчал. Он просто хотел остаться один на один с аспирином в пустой и тихой комнате.

— Тебе плевать на всех, так ведь? Ничего тебя не касается, кроме твоих чертовых дел. И, конечно, твоих легкодоступных, дешевых женщин.

— Конечно, мне небезразлична “Хартли электронике”. Если бы я был равнодушен к своей компании, ты не носила бы бриллиантов, Роз. У тебя не было бы горничной, кухарки, экономки и шофера. А дешевых женщин нет и в помине.

Его губы изогнулись в улыбке.

— Если бы я путался с женщинами, мне некогда было бы заниматься делами.

Она почувствовала, как в ней поднимается гнев. Невозможно одержать над ним верх, таким спокойным, так ясно выражающим свои мысли. Его невозможно загнать в угол — на все есть доводы и отговорки.

— Так ты признаешь, что у тебя были другие женщины?

— Только одна три года назад, как тебе хорошо известно. Это была маленькая и недостойная месть, признаю.

— Ты будешь вечно попрекать меня связью с Пьетро, пока меня не вырвет?

Ее голос пресекся — похоже, она сейчас зарыдает, и он молил Бога, чтобы обошлось без очередной истерики.

— Он хотел меня, он считал меня красивой и непохожей на других.

— Роз, вырвет не тебя, а меня, и Пьетро тут ни при чем. Пожалуйста, отправляйся на свою вечеринку и проводи там время, как захочешь, веселись.

Она стояла, очень тихая, глядя на картину на стене за его спиной, изображавшую коттедж в Нантакетте. Краски мягкие, а пейзаж суровый. Странно, как это художник сумел передать разницу в цвете. Рядом с картиной висела фотография — на ней были запечатлены они оба на пляже. На заднем плане коттедж. Фотография была сделана три года назад. На Джонатане выцветшие джинсы и простая белая рубашка, рукава закатаны до локтей, на ногах теннисные туфли. На ней шорты и бюстгальтер, ноги босые, а длинные светлые волосы ветер задувал в лицо. Оба они улыбались и казались абсолютно счастливыми. Но это было так давно. Он выглядит так же, подумала Роз, разглядывая мужа, сидящего за письменным столом. Черные-черные волосы, оливковая кожа и глаза, темные, как безлунная ночь, — эту чепуху она сказала ему когда-то, много лет назад. Они были парой, приковывавшей взгляды. Джонатан, высокий и поджарый, как теперь и всегда, бегун и спортсмен, и она — маленькая, светловолосая и очень белокожая. Внезапно она почувствовала, что намного старше этой улыбающейся молодой женщины на фотографии, почувствовала, что внутри у нее образовались морщины и что она ни на что не годится.

Роз произнесла медленно, глядя прямо на него:

— Если ты не пойдешь, Джонатан, я уйду.

— Хорошая мысль. Не веди машину сама, особенно если собираешься пить.

Но он знал, что она имеет в виду, и она знала, что он ее понял. Они смотрели друг на друга, не отводя взгляда, столь далекие и чуждые после восьми лет брака. Враги?

"Чужак в чужой стране? Чужак из чужой страны?” Он не мог вспомнить, как его называли когда-то. Роз больше ничего не сказала, повернулась на каблуках и вышла из кабинета, хлопнув дверью.

Джонатан не сделал ни одного движения. Конечно, ему следует развестись с ней, и так в конце концов и случится, но он старался не думать об этом даже во время их самых ожесточенных ссор. За последние три года он работал больше, чем за всю свою предыдущую жизнь в деловом мире. Стал настоящим трудоголиком. Так часто поступают трусы, а он и был трусом, трусом, страдающим от чудовищной головной боли. Он заставил себя подняться на ноги, чтобы поискать аспирин.

Около десяти часов вечера почувствовал себя по-человечески, то есть достаточно хорошо, чтобы вернуться к работе. Заняться чем угодно, только не думать о Роз и ее угрозе. Когда-то она была Рози, его Рози, нежная и сладостная. Давным-давно. Он думал о компании, о его компании электронного оборудования, которую создал он сам. Конечно, вначале ему помог отец Роз, но теперь она принадлежала ему и только ему. Ему тридцать пять. Десять лет жизни вложено в компанию. Развод вызовет трещину не только в его жизни, но и в компании. Пока он сохранял контроль над компанией, неограниченный контроль, но развод и договор о разделе имущества воспрепятствуют дальнейшему расширению, возможно, даже он окажется в опасной близости к обладанию всего лишь пятьюдесятью процентами акций. Эта мысль его ужасала, особенно теперь, когда один из его близких друзей, Питер Энкер, рассказал о слухах, которые привез его приятель из Нью-Йорка. Сведения о его компании вынюхивала “Карлтон индастриз”. АКИ, то есть “Аберкромби-Карлтон индастриз”. Этот до нелепости разветвленный конгломерат нуждался в хорошо развитой и прочной, а также доходной компании по электронике высокого класса, хорошо технически обеспеченной, чтобы продолжать развивать свою обувную промышленность, сталелитейные фабрики, отели за границей, текстильные компании, издательство и только Богу известно, что еще. Сердце его сжалось, как всегда, когда он думал об угрозе слияния. Кто, черт бы его побрал, управлял этим расползающимся в разные стороны осьминогом?

Но от совета директоров он не мог услышать ни звука, ровным счетом ничего. Он вспомнил, что молодая жена Тимоти Карлтона была обвинена в его убийстве, а потом оправдана. В связи с этой историей акции этого конгломерата опасно заколебались, и “Уолл-стрит джорнэл” без конца распространялся на эту тему, но все они не теряли спокойствия. Семья Роз владела достаточным количеством акций, чтобы там, где сочтет нужным, употребить давление, — совет директоров был всего лишь сборищем стариков, согласных на все.

"Это всего лишь слухи — не более. Я достаточно давно занимаюсь бизнесом, чтобы понимать — за этими слухами скорее всего ничего не стоит”.

Сыновья Карлтона? Это они управляют компаниями Карлтона? Или брат Тимоти, Майкл? Столь же маловероятно, как если бы во главе его империи стояли сыновья. Как имя старшего? Кажется, Брэд Карлтон, испорченный, избалованный, распущенный подонок, какого свет еще не родил. Он опасен, очень опасен.

Джонатан заставил себя успокоиться. Из верхнего ящика письменного стола вытащил желтый блокнот и начал методично записывать в него вопросы. К концу недели он получит на них ответы. Почерк его был четким, строчки ровными.

Кто в действительности управляет этим чудовищем?

Его слабости?

Джонатан сделал паузу. Он мог бы записать еще добрую сотню вопросов, требовавших ответов, но прежде ему надо узнать, кто приводит этот механизм в действие теперь, когда Тимоти умер. Обычно все сводилось к одному человеку и его искусству маневра, его владению тактикой и стратегией, к ресурсам, которыми он располагал. Но когда Джонатан начал писать снова, в его списке появились вопросы, с которыми ему предстояло столкнуться, начни он дело о разводе, и он почувствовал, как свирепая головная боль возвращается. Он почувствовал себя еще хуже, когда осознал, что теперь из его списка ушел вопрос о наследнике. Его трехмесячный сын Алекс умер в своей колыбели. Однажды утром они нашли его мертвым, хотя он и не болел. Медики назвали это “синдромом внезапной младенческой смерти”. Долгое время он не мог с этим примириться, принять необратимое, а Роз, в это время еще Рози, не желала больше иметь детей, и в то время он не мог осуждать ее. Но теперь, по прошествии пяти лет, поздно об этом думать.

Нет, он не выпустит свою компанию из-под контроля, не допустит этого несчастья. Пойдет на что угодно. На что угодно.

Брэд Карлтон восседал за письменным столом отца и мелкими глотками пил свой кофе из изящной, хрупкой фарфоровой чашки. Никто не сказал ни слова, когда он вселился в это помещение, и он намерен и далее здесь оставаться. У этой суки нет ни малейшего шанса выкурить его отсюда.

Когда его личная секретарша Нэн Бриджес позвонила ему и сказала, что его хотят повидать двое джентльменов, он ответил ей: пусть подождут. Медленно, очень медленно привел в порядок бумаги на столе, поднялся на ноги и нажал кнопку зуммера.

Брэдли улыбнулся вошедшим в его офис джентльменам и выждал с минуту, прежде чем встать.

— Мистер Карлтон, — сказал тот, что повыше. — Я Кой Сиверстон, а это Адриан Марш. Мы здесь по поручению главного администратора АКИ Элизабет Карлтон. Мы просим помощи вашего инспектора, так как собираемся немедленно приступить к проверке ваших личных деловых расходов.

Брэд кивнул мужчинам:

— Понимаю. Что-нибудь еще, джентльмены? Кой прочистил горло, и Брэд увидел, что один из его передних зубов с золотой коронкой.

— “Карлтон текстил компани”, “Бруммер-Карлтон Ламбер компани” и “Морисси-Карлтон фуд компани”.

— Короче говоря, три компании, над которыми я осуществлял автономный контроль, еще когда мой отец был жив.

— Верно.

— Полагаю, вы снеслись с президентами компаний?

— Да, сегодня утром. — Брэд только улыбнулся и махнул рукой, отсылая их.

— Ну и приступайте.

Кой посмотрел на него с удивлением и почувствовал, что Адриан тоже изумлен. Судя по тому, что они слышали о Брэде Карлтоне, он должен был начать орать и ругаться, то, что называется “качать права”.

— Очень хорошо, — сказал Кой, и они вышли.

В течение следующего часа их люди начали копаться в книгах компаний.

Три дня спустя, в четверг вечером. Род Сэмюэлс позвонил Элизабет.

— Ну, они закончили работу, — сказал он.

— И? — спросила Элизабет.

— Все шито-крыто, то есть, я хочу сказать, книги в порядке. Похоже, старина Брэд потерял кое-какие деньги, но нет следов мошенничества. Я готов поклясться…

— Вы должны быть довольны. Род. Сын, обкрадывавший отца, — едва ли вы смогли бы принять легко такое.

Род молчал, и Элизабет поднесла трубку к другому уху.

— Но я знал, Элизабет, я знал, что он берет деньги на собственные нужды. Кой сообщил мне, что Брэд был так спокоен и сдержан, будто он калифорниец, которого интересует только высота волн в океане. А Брэд вовсе не таков. Он самый несдержанный, самый эмоциональный из всех Карлтонов, если его разозлить. Тут что-то нечисто.

— Похоже, на этот раз чутье вас подвело, Род. Может быть, вы ошиблись насчет Брэда. Может быть…

— Черта с два!

С минуту она помолчала.

— И что вы собираетесь теперь делать?

— Выяснить, кто проболтался этому гаденышу.

— Ну, даже если это и так, какая теперь разница? Мне кажется, что мы теперь должны вырваться вперед, а не тратить время и силы на то, чтобы пригвоздить к позорному столбу Брэдли. Так ли он важен для компании? Кстати, я прочла те три книги по организации бизнеса, которые вы мне дали. Я их изучала до тех пор, пока у меня глаза не покраснели, и чувствую себя дура дурой, будто они написаны не по-английски, а на тарабарщине какой-то. Хотя я понимаю слова, они имеют другой смысл. Ну например: “доходы от вложений”, “соотношение между заработком и ценами”, “приток денежной массы”. Это поразительно, я никогда не слышала о Комиссии по ценным бумагам и биржам. А потом все эти правила и ограничения.

Он улыбнулся в телефонный микрофон.

— Об этом можете не беспокоиться, Элизабет. Вам и не нужно понимать все, пока еще не нужно, и долго будет не нужно. Я организовал пресс-релиз для журналистов, встречу с советом директоров, встречу с президентами компаний. Вы должны быть спокойной и очаровательной. Составители речей и докладов Тимоти — а теперь уже ваших — готовят черновики вашего выступления. Я сам буду на этих встречах, а также ваши исполнительные директора из штаб-квартиры.

"Это безумие”, — подумала Элизабет. Но теперь она уже зашла слишком далеко, чтобы сказать “нет”, даже если ей это и казалось единственно разумным. Вместо этого Элизабет заметила:

— Не понимаю, как вы сумели сохранить все это в секрете, Род?

— Карлтоны вовсе не хотели сообщать, что они уже больше не контролируют АХИ. Видите, Элизабет, они ждут, пока вы сдадитесь и признаете свое поражение.

— Что это — стратегия или тактика? — недоуменно спросила она.

— Вы изучили организационные карты?

— Да. Более или менее, — сказала она. И слава Богу, что он не видел ее гримасы.

— Ладно. Попытайтесь запомнить, какому имени соответствуют определенные функции. Хорошо? И не волнуйтесь, Элизабет.

— А Брэд там будет?

— Конечно. И Майкл тоже. Что же касается Уильяма Карлтона, то он теперь в Австралии, и лучше его не беспокоить. Ну, уж Лоретта, конечно.

Элизабет сглотнула.

— Элизабет! Пресса из-за всего этого обезумеет. Готовьтесь. Взрыв произойдет в ближайший месяц. Отклоняйте все предложения проинтервьюировать вас. Будьте тверды — вы еще не знаете, насколько настойчивыми могут быть репортеры “Форчун”. Ладно?

Что она могла сказать? Слова “никаких комментариев”, кажется, стали ее второй натурой.

— Когда предполагается первое заседание?

— Я пришлю вам нового исполнительного секретаря сегодня, и он все с вами обсудит.

— Это Адриан Марш. Верно?

— Да. Выпускник Гарвардской школы бизнеса.

Он начал заниматься вложением средств в банковское дело, а потом вошел в совет директоров АКИ пять лет назад. Женат, двое детей, умен, как черт. Как я уже сказал, он вундеркинд. Его впечатления о людях всегда поразительно верны и точны, и он знает все операции.

С минуту он помолчал. Потом произнес:

— Если вы с ним не поладите, сразу дайте знать.

— Не беспокойтесь. Я буду вести себя, как ангел.

— Еще один момент, Элизабет. Адриан лоялен. Он предан компании до мозга костей, и всех предателей мы выкорчуем своевременно.

"Предателей”, — подумала она. Точное слово — разве она не во вражеском стане?

— И вот еще что. Я сказал Адриану, что если он справится с этой задачей, то станет вице-президентом по вопросам стратегического планирования.

Адриан Марш, думала Элизабет, когда в этот же день он явился к ней домой, больше похож на громилу-телохранителя, чем на исполнительного секретаря. Крепко сколоченный, тяжелый, но не толстый, просто настолько мускулистый, что казался громоздким. У него была кожа оливкового цвета, глаза темные, а челюсть квадратная. Говорил он медленно, мягким и очень глубоким голосом, с явным акцентом. Кажется, добр, по крайней мере к ней.

— Я буду отчитываться только вам, миссис Карлтон, — сказал он, пожав ей руку и усаживаясь. — Вы можете мне доверять, хотя я понимаю, как вам трудно после всего кошмара, через который вы прошли. Я прекрасно знаю все операции. И знаю людей. Однако, если мои советы покажутся вам неприемлемыми, надо только сказать об этом. Я знаю, что мое имя “Адриан” мне не подходит. Все мои друзья зовут меня “Адман” [17]. Я буду отвечать почти за все. А теперь, если не возражаете, мне хотелось бы выпить стакан воды.

Тяжело переваливаясь, Марш медленной и размеренной походкой направился на кухню, оставив Элизабет на диване, окруженную бумагами и морем отчетов. Она улыбнулась ему вслед.

К концу двухчасовой беседы с ним, к своему удивлению, Элизабет почувствовала, что больше не волнуется. Она ощущала возбуждение и даже некоторую уверенность в себе. И позже поняла, что все это — заслуга Адриана. Он ни проявил ни снисходительности, ни желания покровительствовать или руководить ею, просто давал объяснения. Под конец Адриан сказал ей со своей медлительной улыбкой, открывавшей кривой передний зуб:

— Большая часть этих материалов, миссис Карлтон. — макулатура, подготовленная бумагомарателями, чтобы показать, что они чем-то занимаются Завтра, как я понимаю, вы придете в офис. Мой офис находится рядом с вашим. И мы изучим бумаги и посмотрим, что они собой представляют.

Она принудила его признать, что он предпочитает минеральной воде “Херши”, и оказалось, что он пьет только эти два напитка. Ни капли спиртного.

— Это давняя привычка, еще со времен колледжа, когда я играл в футбол, — признался он ей, Она наблюдала, как сокращаются мускулы на его массивной шее, когда он одним большим глотком отправил напиток себе в желудок.

— И еще одно, миссис Карлтон, — сказал он, уже стоя у двери, — ваш офис.

Она посмотрела на него, не понимая, — Я ничего не хочу там менять, — сказала Элизабет, думая, что он имеет в виду новую меблировку.

— Боюсь, вам все же придется кое-чем заняться, — сказал Адриан. — Видите ли, туда вселился Брэд Карлтон.

Она почувствовала, что желудок ее свело судорогой.

— Почему?

"Потому что он наглый тип”.

— Думаю, теперь не имеет значения, почему он гак поступил. Задача в том, чтобы именно вы, мэм, лично вы, велели ему убраться оттуда вместе со всем скарбом.

Элизабет почувствовала, что сердце ее забилось чаще. Страх — ее охватил животный страх перед возможными неприятностями, страх перед конфликтом, страх поражения — не исключено, что она будет выглядеть, как полная дура.

— Я буду с вами, миссис Карлтон. Ваша задача — просто проявить твердость, и к десяти утра он оттуда уберется.

Адриан пожал ее руку, и она ощутила его силу и надежность.

В эту ночь Элизабет спала крепко, хотя и не виделась с Роуи, он был в Бостоне и собирался вернуться в Нью-Йорк в конце недели.

— Что вам надо?

— Доброе утро, Брэдли, — сказала Элизабет, голос ее был спокоен и тверд, а на губах мерцала легкая улыбка.

Она знала, что он ненавидел, когда его называли “Брэдли”. Тимоти всегда так звал сына, если был им недоволен. Адриан стоял рядом, возвышаясь как скала, одетый в темно-синий костюм-тройку.

— Я повторяю вопрос: чего вы хотите, мэм, или мне следует назвать вас “овдовевшей экс-мачехой”?

Элизабет почувствовала первые признаки гнева, но Адриан не выказывал ни малейшего стеснения от этой сцены, казалось, он даже слегка забавляется происходящим, но одновременно уверен — не уступит. Элизабет сглотнула и произнесла:

— Это мой офис, Брэдли. Пожалуйста, вернись в свой прежний кабинет и сделай это немедленно.

— Нет.

Адриан почувствовал, что она поколебалась. И, медленно растягивая слова, так, что его вирджинское произношение стало особенно заметным, сказал:

— Я полагаю, мистер Карлтон, вы сделаете так, как того требует миссис Карлтон, в противном случае мне придется вызвать охранников, чтобы они вам помогли.

Брэд молча внимательно смотрел на него. Он, конечно, слышал об Адриане Марше как о блестящем работнике. Как же его прозвали? Ах, да, Адманом — твердым, как алмаз. Выглядит как атлет-тупица, и все же…

Брэд заставил себя улыбнуться. Медленно повернулся и плюнул на стол Тимоти, потом посмотрел Элизабет прямо в лицо, взял свой кейс и вышел, не сказав ни слова.

Элизабет трясло.

— Присядьте на минуту, мэм, — сказал Адриан. Он накрыл, как чашечкой, своей мясистой ладонью ее локоть и подвел к дивану.

— Вы вели себя великолепно. Действительно великолепно.

— Он уволил Миллисент Стейси, секретаршу Тимоти?

— Да, уволил.

— Не можете ли вы ее вернуть, Адриан?

— Конечно. Ей понадобятся еще две помощницы. Вне всякого сомнения, после ленча она уже будет здесь.

Элизабет все еще казалась бледной, и он принес ей стакан воды. Как, удивлялся он, эта хрупкая и трогательная женщина сможет руководить огромной компанией? У нее не было никаких данных, чтобы управлять АКИ со всеми его сложными ответвлениями. Хотелось защитить ее, поучить, а ведь когда ему предложили этот пост, у него возникло желание завыть. Но Адриан был неглуп и понимал, что, обладая способностями, сможет быть властью и силой, скрывающейся в тени трона. Он не обидит ее Нет, право, не обидит и не огорчит.

Он поймал себя даже на отеческих чувствах, хотя был всего на три года старше.

— Итак, — сказал он, — выпейте воды и соберитесь с силами. Сегодня у нас уйма дел.

Элизабет с трудом сдержалась, чтобы не расплакаться, когда в офис вошла Миллисент Стейси, бросила на нее нежный взгляд и по-матерински похлопала по руке, сказав, что ей не о чем беспокоиться.

Глава 6

Элизабет почувствовала, что ее напряжение рассасывается по мере того, как сильные и ловкие руки Роуи массировали ей спину.

— Лучше, солнышко?

Он приподнял ее волосы и поцеловал в затылок.

Элизабет вздохнула и повернулась.

— Немного лучше. Благодарю, Роуи. Я скучала по тебе.

— Я тоже, — ответил он и поцеловал ее в губы. Сегодня пришлось потратить много времени, прежде чем она испытала оргазм, и только потом он позволил насладиться себе.

Совершенно успокоившись и расслабившись, но испытывая в то же время странное оживление, она улыбнулась ему:

— Ты чертовски приятный мужчина, Роуи Чалмерс.

— Знаю, — отозвался он. — Ты просто полежи спокойно, Элизабет. А я позабочусь о шампанском.

Они сидели на старинной французской кровати восемнадцатого века на четырех столбиках, которая, как он утверждал, принадлежала одной из фрейлин Марии-Антуанетты. Элизабет только рассмеялась, услышав подобное, но он был совершенно серьезен и настаивал на том, что кровать и в самом деле имеет родословную. Он поставил поднос и налил ей бокал шампанского “Перье Жуэ”, своего любимого, и предложил крекер с сыром.

На ней была его пижамная куртка ярко-синего шелка, на нем штаны от этой же пижамы.

— Расскажи мне, как у тебя прошла неделя, — сказал он, продолжая держать перед ней крекер и ожидая, пока она его съест. — Я прочел все статьи об окончательном вступлении в права вдовы Тимоти Карлтона, одобренном его советом директоров, разумеется, за исключением двух старших Карлтонов. По крайней мере теперь игра пошла в открытую, и вот увидишь, они прекратят свои пакости.

— То же самое мне ежечасно говорит Адман. Одна его бровь вопросительно изогнулась, и Элизабет рассмеялась.

— Адман — это Адриан Марш, моя правая рука. Она рассказала ему о стычке с Брэдом Карлтоном, и он только посмеялся.

— Представляешь, он плюнул на письменный стол отца!

— А чего ты ожидала? Что он разберет свой лагерь, соберет манатки и гордо зашагает на запад?

— Нет, но я была так напугана. Фортепьяно никогда не подводит, не то что люди, в особенности те, кто тебя ненавидит.

— А этот Адриан Марш, ему-то можно доверять?

— Полностью. Он похож на футболиста, говорит, как евангелист с юга, обладает блестящим умом и добр.

— Расскажи мне о встрече совета директоров с дражайшей Лореттой Карлтон.

Сначала Элизабет выпила шампанское — лицо ее стало задумчивым.

— Право же, это показалось мне странным. Они все меня поддерживали — Адриан, Род, Оран, Кой, Эдгар и Бен. Я говорила тебе о Кое Сиверстоне?

Он покачал головой, но на самом деле он все знал о Кое Сиверстоне. Потрясающий противник, потрясающий союзник, человек, с радостью пользовавшийся доверием банкиров и политиков международного класса. Он был гений менеджмента и организации.

Роуи не сказал ничего, потому что все, что ему сообщила Элизабет, было ему известно.

— К сожалению, он заключил со мной краткосрочный договор, как говорит Род. Его стиль — привести все в идеальный порядок и отчалить. По словам Рода, больше всего на свете он любит, когда перед ним поставлена сложная задача и он сможет взяться за нее. Думаю, ему было достаточно взглянуть на меня, и он увидел, что перед ним стоит задача века.

Она улыбнулась.

— У него громадный золотой зуб, который ослепляет, когда он улыбается.

— Пусть тебя ничто не ослепляет, Элизабет, не допускай этого, — заметил Роуи. — Расскажи лучше о Лоретте.

— Она была царственной, как всегда, но вовсе не казалась въедливой и мерзкой. Конечно, со мной она обращается, как с насекомым, но иначе и быть не могло. Бумаги все были в порядке, и она подписала их не глядя. По крайней мере без обычных намеков на то, что я убила ее сына.

— И она, и Майкл Карлтон знали, что ничего не могут поделать, поэтому лучше принять неизбежное и сделать хорошую мину при плохой игре. Я думаю, ею владели именно такие мысли.

— Род уверен, что она что-то замышляет, — сказала Элизабет, слегка хмурясь. — А мне, знаешь, жаль ее, по крайней мере сегодня я ее пожалела. Понимаешь, все для нее обернулось трагедией.

— Прекрати, Элизабет. И кончим этот разговор, он тебя расстраивает. Что же касается старой леди, то она не привыкла проигрывать. И не поддавайся жалости, возможно. Род прав. Возможно, она что-то замышляет. Хотел бы я знать, что. Но ты хорошо отделала Брэда.

Она покачала головой.

— Тебе не наскучили мои рассказы?

— Вовсе нет, по крайней мере они мне не наскучат до тех пор, пока я не буду снова готов к бою, а уж тогда я сочиню собственные истории, в которых буду сам главным героем, разрушителем и грабителем.

— А я буду белокурой девой, которую ты похитишь и отторгнешь от ее музыкального инструмента?

— Да, и привлеку к своему инструменту.

Она все рассказывала ему о встрече, углубляясь во все мелочи, а он, да благословит его Господь, слушал, действительно слушал ее.

— Конечно, Адриан и остальные мои славные и доблестные ребята не хотят, чтобы мы обсуждали наши стратегические планы с кем-нибудь, кто предан остальным Карлтонам.

— И что же это за стратегия?

— Боже, с чего начать? Ну, сегодня я поняла разницу между объединением и приобретением и всю механику этих преобразований. От всего этого — биржи, правила — у меня, честно говоря, голова идет кругом. Мои ребята хотят приобрести “Белл-Хэйверсон”. Они говорят, что этой компанией не очень хорошо управляют и она стоит первой в списке, в их списке, я хочу сказать. Они мне сказали, что уже начали скупать акции, и что-то о том, как вести себя с Комиссией по ценным бумагам после повышения акций на четыре пункта и как изложить свои намерения комиссии. Они употребляют диковинные термины вроде “белого рыцаря” — это о тех случаях, когда компания не собирается взять на себя управление полностью, а добивается какой-то другой цели и хочет приобрести что-то…

— Да, я все знаю о “белых рыцарях” и “серых рыцарях” тоже и так далее. Она улыбнулась:

— Я все забываю, что ты сам во всем разбираешься, а для меня столько загадок.

— И твоя “благородная шестерка” считает, что “Белл-Хэйверсон” попадется на эту удочку с “белым рыцарем”?

— Нет, они, точнее, мы собираемся постараться поладить с ними по-хорошему, подкупить их, предложить всевозможные блага директорам “Белл-Хэйверсон”. Судя по всему, нужно завершить сделку с хорошо оборудованной компанией, специализировавшейся на электронике, а это как раз то, что надо.

— Да, — задумчиво произнес Роуи. — В этом действительно есть смысл. “Белл-Хэйверсон” — главная компания, получающая контракты от Министерства обороны. Да, разумный ход. И поможет АКИ проникнуть еще в одну дверь.

— Так ты одобряешь эту идею? Он улыбнулся, услышав неуверенность в ее голосе, и поцеловал в шею.

— Да, моя хорошая. А теперь, солнышко, для меня, похоже, наступил момент, когда я снова могу стать насильником и совратителем.

Элизабет понимала, что ее растущая уверенность в себе объяснялась поддержкой Рода, Адриана и Роуи.

Впервые за долгое время она чувствовала себя счастливой — она и припомнить не могла, когда была так счастлива.

Может быть, только в первый год жизни с Тимоти? Может быть. Теперь все это вспоминалось как-то неясно, казалось подернутым дымкой. Она уже начала думать о своих сторонниках, о своей группе, как о “благородной семерке”, потому что Роуи, возможно, больше других принимал участие в ней и ее делах, и с ним она чувствовала себя в безопасности. Имея таких великолепных советчиков, к которым она могла прибегнуть в любой день и час, может быть, ей удастся вернуться к музыке! И потихоньку она снова начала играть — все чаше и чаще.

Элизабет была только номинальным руководителем, и ее это ничуть не беспокоило. Она откладывала встречи с президентами и генеральными менеджерами других компаний АКИ — ей не хотелось покидать Нью-Йорк и расставаться с Роуи.

Двенадцатого апреля АКИ заявила о своих намерениях Комиссии по ценным бумагам и биржам в отношении “бескровного” взятия под контроль “Белл-Хэйверсон”. Это было нечто, что принято называть “мягким предложением”, и эта терминология вызвала у Элизабет изумление — она смеялась и качала головой.

Правда, временами ее охватывало какое-то неясное беспокойство.

Это продолжалось до тех пор, пока Адриан не вошел в офис на четырнадцатом этаже, его мускулистая шея была покрыта красными пятнами — он был разгневан.

— Прочтите, — сказал он, указывая на помеченную им колонку в “Уолл-стритджорнэл”. Элизабет прочла статью.

— Я.., я не понимаю, Адриан. Вы говорили мне, что сделка с “Белл-Хэйверсон” должна быть дружеской акцией.

— Так оно и было. По крайней мере подразумевалось именно это.

— Но они нашли “белого рыцаря”?

— Да, — ответил он с раздражением, едва не брызгая слюной. — Право же, это черт знает что, безумие какое-то! Такое впечатление, будто они.., ну ладно, черт с ним, забудем об этом!

— Так нам не видать этой компании?

— Вы что, не слушали меня, Элизабет?

Он взъерошил пальцами свои черные волосы.

— Простите. Нет, мы ее не получим. Но не стоит ломать из-за этого голову и убиваться. С этим все кончено, прежде чем началось. А хотите узнать, кто их спас?

Элизабет все еще смотрела на газету со статьей.

— Здесь что-то говорится о МАИ. Кто это?

Какая-то компания?

Адриан почувствовал, что его снова охватывает раздражение. Но ему удалось заставить себя держать чувства под контролем. Она так долго жила в мире искусства, музыки и не общалась ни с кем. Как можно было ждать, что она знает?

Адриан ответил, очень медленно выговаривая слова:

— Это ваш деверь Майкл Карлтон. Он президент МАИ. “Майкл Аберкромби индастриз”.

— Ах, девичья фамилия Лоретты, — сказала Элизабет невыразительным тоном. — Это все сделал Брэд?

— Он мог разболтать дяде, как я полагаю, но ведь он не знал, Элизабет! Откуда ему было знать? Все совершалось в строжайшем секрете.

— В таком случае один из “благородной шестерки”. Или один из адвокатов, а может быть, один из банкиров-инвесторов.

— Да, не исключено, — согласился он, опускаясь на стул, застонавший под его тяжестью. — Черт возьми! Вот уж шутка так шутка! Это могла быть и одна из секретарш, хотя Миллисент единственная посвящена во все, а у нее рот всегда на замке. Просто никто из нас не ожидал такого оборота дел. Все возможности мы обсудили и рассмотрели — вы это знаете. И вдруг, как гром с ясного неба — такое!

— И что мы будем делать теперь?

— Зализывать раны, а потом постараемся свести к минимуму возможность утечки информации, а затем обратимся к следующей в нашем списке фирме, имеющей дело с электроникой высокого класса.

— И кто же это?

— Человек по имени Джонатан Харли владеет этой фирмой. Он молодец, специалист высокого класса и с амбициями — хочет расширить дело. Наша задача будет состоять в том, чтобы купить достаточно акций, что позволит нам взять управление компанией на себя. Насколько мне известно, у него сейчас бракоразводный процесс, и жена его допекает, хочет получить максимум имущества, в том числе и акций Харли. У нее уже есть около десяти процентов, а после развода окажется больше.

— Как скоро это будет?

— Потребуется некоторое время. Бракоразводный процесс только начат. Так нам сообщил наш источник информации. Просто надо немного подождать. Когда мы сделаем ход, то все быстро придет в движение.

— И он будет.., сопротивляться?

— Это уж наверняка. И пожалуйста, Элизабет, никому ни слова. Никому, включая Коги, Гэлэхера или Дрейка.

Адриан отметил, что она подавлена и выглядит беспомощной — давно он не видел ее такой.

— Послушайте, почему бы вам на время не отключиться? Переговоры начнутся через несколько месяцев. Выбросьте это из головы и не беспокойтесь.

Элизабет охотно последовала его предложению. И отдалась своей тяге к музыке, погрузившись в XVIII век, в мелодии Баха, в музыку тех времен, когда все было проще, а о таких вещах, как “белые, черные или какие бы то ни было рыцари” и слыхом не слыхали.

У нее была ее музыка и Роуи Чалмерс, и, когда Адриан клал перед нею бумаги на подпись, она их безропотно подмахивала, а количество часов, проводимых ею в красиво обставленном уголке офиса, уменьшилось.

Она была довольна.

Элизабет теперь подумывала о браке, доме и детях.

Однажды в субботу вечером она спросила Роуи:

— Когда ты познакомишь меня со своими родителями?

С минуту он молчал, и, как ей показалось, нечто пугающее блеснуло в его глазах. Прежде чем он собрался ответить, Элизабет сказала, с трудом улыбнувшись вымученной улыбкой:

— Ладно, все в порядке, Роуи. Пока еще слишком рано. И глупо с моей стороны было начинать этот разговор. В конце концов меня оправдали, но убийца пока не найден. Это только в книгах и фильмах о Перри Мейсоне все просто.

Теперь почти каждый день она смотрела фильмы о Перри Мейсоне, которые показывали повторно в дневное время. Как в любом по-настоящему закрученном детективе, настоящий убийца обнаруживал себя лишь в последние две минуты фильма и сознавался в своем преступлении.

Но все это мало походило на подлинную жизнь.

— Подождем еще, моя дорогая, — сказал Роуи.

«Но все же его родителям следовало бы узнать, — подумала Элизабет. — Тем более что они уже не раз становились героями светской хроники»

Чтобы отвлечь внимание репортеров, Элизабет время от времени просила кого-нибудь из своей “благородной шестерки” сопровождать ее вечером поужинать в ресторане. А газеты все это преподносили по-своему, давая понять, что Элизабет Карлтон — “веселая вдова” и не теряет времени даром.

И ничего, ну совершенно ничего не было слышно о Кристиане Хантере, и от этого почему-то в глубине ее существа гнездился страх. Иногда она на целые часы забывала о его существовании, но, когда вспоминала, страх возрождался с новой силой. Она хотела бы позвонить ему, но боялась.

Жизнь продолжалась с привычной неизбежностью, мелкие неприятности мало ее трогали. До одного вечера пятницы.

Адриан и его жена Хелен пригласили ее на обед, и она приняла приглашение, потому что Роуи не было в городе. Хелен — миниатюрная живая женщина помыкала своим огромным мужем, как щенком. Она понравилась Элизабет, и ей захотелось с ней подружиться. Они отправились в “Шантерель”, маленький ресторанчик в Сохо, известный своими изысками в области французской кухни. Элизабет ела устриц с трюфелями и разговаривала с Хелен о семейной жизни Маршей и их двоих детях.

И вдруг Элизабет заметила Кэтрин, сидящую рядом с тем же мужчиной, что и в прошлый раз, много месяцев назад, когда Элизабет обедала с Родом Сэмюэлсом в “Игрушечном жирафе”. Похоже, Кэтрин и ее спутник ссорились.

— Элизабет, с вами все в порядке?

Она вздрогнула, услышав обеспокоенный голос Адриана. Оказывается, она пригнулась над своей тарелкой и даже подняла стакан с вином, чтобы скрыть лицо, обращенное к Кэтрин в профиль.

— Да, все отлично. — Элизабет попыталась улыбнуться.

— Кто-то здесь рядом вам неприятен?

"Вернее было бы сказать, вы кого-то боитесь, — подумал Адриан со всевозрастающим беспокойством. — Странно, такой маленький ресторанчик, совсем непопулярный для светской публики”.

И все же Элизабет снова покачала головой и задала Хелен какой-то вопрос о доме.

Адриан огляделся и заметил Кэтрин Карлтон. Конечно, он знал о ее существовании. Красивая, молодая, испорченная. Хотя они едва успели покончить с первым блюдом, Адриан любезно предложил:

— А почему бы нам не уйти отсюда сейчас же?

Есть одно особое местечко, и я хочу отвести туда двух таких прекрасных женщин выпить бренди.

"Он знает”, — подумала Элизабет и улыбнулась ему благодарной улыбкой. Она взяла свою сумочку и уже начала подниматься с места. Официант заметил ее движение и поспешил к их столику помочь.

Кэтрин была пьяна. И разъярена. Чэд Уолтере, подонок, требовал от нее все больше и больше денег. В противном случае он перестанет доставать для нее кокаин, которого она так отчаянно жаждала. Кокаин самого высшего качества. Других контактов у нее не было. И тут Кэтрин уголком глаза заметила официанта, а затем и Элизабет.

Почувствовав, как на нее накатывает волна головокружения, Кэтрин вскочила на ноги.

— Ты, чертова лживая сука! — Ей казалось, что она это прошептала, но услышала резкий голос Чэда:

— Заткнись, Кэти, и сядь! Боже, все пялят на тебя глаза!

Но она не послушалась. Не в ее правилах останавливаться на полдороге. Кэтрин шагнула к столику Элизабет, перед ней маячило лицо ненавистной мачехи, совершенно бледное, без кровинки, и поняла, что та все слышала.

— Да, именно так я считаю! — выкрикнула она с истерической интонацией. — Ты подкупила этого типа и вышла сухой из воды после того, как совершила убийство! Ты это сделала, я знаю, ты убила моего отца!

В ресторане воцарилась мертвая тишина. Это похоже на картину, подумала Элизабет, на живую картину. Все застыли в том положении, в каком сидели.

— Кэтрин, — сказала Элизабет не очень отчетливо. — Тебе плохо. Отправляйся домой.

— Что, дорогая мачеха? И оставить тебя в покое?

Ты и с ним тоже спишь?

Она бросила насмешливый взгляд на Адриана.

— Возможно, у вас брак втроем?

Потом она задрожала, понимая, что зашла слишком далеко, но ярость заставила ее продолжить:

— Я знаю, знаю, что ты это сделала. Я еще позабочусь о…

Адриан вскочил со стула, сгреб Кэтрин в охапку, прикрыв своей огромной ручищей ее рот, и потащил через весь ресторан к двери. Чэд Уолтере отвесил Элизабет насмешливый поклон, которого она не заметила, и важно прошествовал через ресторан вслед за Адрианом.

— Спокойно, Элизабет, не говорите ничего. Давайте уйдем отсюда.

Элизабет чувствовала руку Хелен на своем локте и следовала за ней, как несмышленое дитя. Она слышала за своей спиной нарастающий гул голосов. Ей хотелось умереть. Это никогда, никогда не прекратится. Как только они оказались на улице, она увидела сцену, достойную лучшего фильма Голливуда. Адриан тряс Кэтрин за плечи, а Чэд Уолтере просто стоял рядом с насмешливой улыбкой на губах. Группа зевак собралась, чтобы поглазеть на пикантную сцену.

Скоро появится полиция, думала Элизабет, и вездесущие журналисты и газетчики. О Боже!

Она услышала свой собственный голос, громкий и пронзительный;

— Пойдемте, Адриан. Сейчас же и поскорее. Отпустите ее.

Адриан выпустил Кэтрин и почувствовал, как ее длинные ногти прогулялись по его щеке, оставляя след.

— Ты, чертова сука, — сказал он, повернулся на каблуках и стремительно направился к Элизабет и Хелен.

— Пожалуйста, отвезите меня домой, — сказала Элизабет, сама удивляясь тому, что в ее голосе появилась извиняющаяся нотка, и сожалея об этом.

— Да, думаю, нам пора убираться отсюда, — ответил Адриан и крепко взял обеих женщин под руки.

— Как вы, Элизабет?

— Да, Хелен, — начала она, поворачиваясь к побелевшей, как мел, жене Адриана. — Мне жаль. Пожалуйста…

Хелен молчала. С ней никогда ничего подобного не случалось. Боже мой, она выросла в Форт-Уорте, в Техасе. Отец ее был профессором математики, сама она только однажды стала объектом общественного внимания, когда в средней школе ей присудили почетное звание Девушки месяца, да и то это было не во время семестра, а в августе. Она чувствовала себя странно, будто ее лишили тела, как сквозь туман до нее донесся голос Адриана, потом Элизабет.

Хелен подняла голову и посмотрела прямо в глаза Элизабет:

— Я не хочу больше вас видеть. Никогда.

— Хелен, Элизабет не виновата!

Она отмахнулась от мужа и одна пошла по улице.

Элизабет прислонилась к кирпичной стене и начала оседать. Растерянный Адриан не знал, что делать, кого из них оставить?

И начала смеяться.

— Пойдемте, Адриан, найдем такси, потом позаботитесь о Хелен.

Элизабет все еще смеялась, когда Адриан помог ей сесть в такси и назвал шоферу адрес.

— Эй, леди, с вами все в порядке?

Какой смешной акцент у шофера, видимо, он из Бронкса [18].

— Да, — ответила она. — Мне повезло. В течение следующих трех дней Элизабет не выходила из дома. Чудовищная сцена, конечно, была описана во всех газетах, но бедняжка в них не заглядывала. Коги сказал Гэлэхеру, чтобы тот оберегал ее от репортеров, а сам, включив автоответчик, просматривал всю корреспонденцию и передавал только то, что считал нужным, и только от тех людей, которым доверял.

Роуи вернулся из Сан-Франциско во вторник на следующей неделе и тотчас же пришел к Элизабет. Гэлэхер смотрел на него так, будто он был спасителем всего человечества.

Увидев Элизабет, Роуи ахнул — она выглядела так, будто прошла через муки ада и не хотела его покидать.

Держа ее в своих объятиях, он не говорил ничего. Она молчала. Ни слезинки. Роуи отослал Коги и миссис Джефферсон, горничную, и уложил Элизабет в постель. Он не занимался с ней любовью, а просто лежал рядом и нежно гладил спину. Боже, у него возникло ощущение, что она похудела фунтов на двадцать — такая тонкая и бледная, почти бескостная. У него появилось такое чувство, что он мог дотронуться до ее боли и узнать, какая она на ощупь.

Наконец он тихо произнес:

— Ладно, Элизабет, достаточно. Кэтрин — исковерканная, больная кокаинистка. Тебе надо собраться с силами и вернуться к своим делам. Сейчас мы куда-нибудь пойдем, если хочешь, поедем в Нью-Джерси или куда угодно в другое место. Но мы должны выйти из дома.

— Я хочу поехать в “Хобокен”, — сказала она, и они отправились в маленький итальянский ресторанчик, где кухня оказалась на удивление хорошей, и они назвали ресторан “Хобокенской находкой”.

Элизабет получила письмо с извинением от Хелен Марш, доставленное смущенным Адрианом.

— Скажите Хелен, чтобы она забыла об этом, — сказала Элизабет, похлопывая его по массивному плечу. — Я ее ничуть не осуждаю и понимаю, как ужасно оказаться в центре скандала.

Она судорожно и глубоко вздохнула и улыбнулась вымученной улыбкой.

— Ну, так что у нас происходит?

Джонатан Харли знал, что ему суждено потерять контрольный пакет акций; У него не хватало денег, чтобы выкупить акции и получить перевес. Свободных денег — ноль, в этом отношении он был почти банкрот. И планы расширения компании тоже оказались под угрозой — они просто не могли теперь осуществиться, все полетело вверх тормашками. Роз ушла, и Пилсоны сосредоточили на нем всю свою ярость. А ему хотелось только одного — чтобы все оставили его в покое.

Он похудел, и его секретарша Мидж, которую он называл сладкогласой Мидж, разумеется, не без сарказма, заметила:

— Вы похожи на железнодорожный путь, будто по вас уже поезд проехался. Кстати, сколько вы теперь весите?

Он не знал.

— По-моему, не больше ста семидесяти, а ведь в вас добрых шесть футов роста. Идиот! Ешьте немедленно!

И она завалила его картонками с китайской пищей. Потом поговорила с его кухаркой миссис Мэлсон, и теперь у него на столе появилось столько еды, что хватило бы на целый батальон.

Он поехал в Бостон навестить кузину и семью. Потом вернулся домой и с отчаяния нашел себе трех разных, но одинаково покладистых женщин и занимался с ними любовью последовательно из ночи в ночь, пока его чувства не притупились.

Но однажды утром он проснулся и задал себе вопрос: что, черт возьми, он такое и что за женщина рядом с ним?

Одна из этих женщин по имени Нэнси, увидев его выходящим нагишом из ванной, сказала:

— Ты красивый мужчина, Джонатан. Ты великолепный любовник, но ты себя уничтожаешь, а это зрелище не из приятных. Иди домой и, черт бы тебя побрал, соберись с силами и возьми себя в руки.

И как это ни удивительно, он так и поступил. Мидж просияла, когда однажды он пригласил ее на ленч в “Букери”.

— Это запоздалый подарок к Рождеству, босс?

— Нет, — ответил он и поднял свой стакан с вином. — Хочу предложить тост, Мидж. За Нэнси. У Мидж округлились глаза.

— Ну и ну. Кто эта Нэнси? Как ее фамилия? Джонатан только улыбнулся и покачал головой:

— Не знаю — хоть убейте. — Он сделал большой глоток, потом потер руки. — Вы принесли с собой блокнот, Мидж?

— Ради всего святого! Кажется, мы собрались пообедать.

— Ладно, давайте так и сделаем. Ешьте своих кальмаров, хотя от одного этого зрелища мне становится не по себе.

— Кстати, а вы знаете мою фамилию, босс?

Глава 7

Кристиан Хантер не сказал ни слова, он был слишком удивлен.

— Что вы сказали, миссис Хайтауэр? — выговорил он наконец, сжимая трубку с такой силой, что побелели костяшки пальцев.

— Миссис Карлтон, доктор.

Хантер перевел взгляд на свои итальянские спортивные туфли. На носке одной из них выделялось жирное черное пятно.

— Доктор Хантер? Что мне делать? Отказать? Или попросить сообщить, чего она хочет?

— Нет, я сам поговорю. А кто мой следующий пациент и когда я должен его принять?

— Миссис Пенчини, в два часа.

— Хорошо. Соедините меня с миссис Карлтон Голос миссис Хайтауэр был такой же, как всегда — невыразительный и монотонный. Она, по-видимому, не связывала имя звонившей женщины с той самой миссис Карлтон, с Элизабет К. По правде говоря, она ни разу не проявила ни малейшего интереса к его внезапному появлению на процессе, связанном с делом об убийстве, если не считать того, что произнесла, передавая ему на подпись кипу писем:

— Полагаю, вы знаете, что делаете. И это все.

— Алло, говорит доктор Хантер.

Элизабет вцепилась в телефонную трубку мертвой хваткой, с ужасом соображая, что не знает, что сказать.

— Доктор Кристиан Хантер?

— Да, миссис Карлтон, — ответил он и почувствовал, что внутри у него становится тепло от звука ее голоса, такого тихого, испуганного и неуверенного.

— Я просто не могла ждать дольше, — сказала она. — Я схожу с ума, если хотите знать правду. Мне надо узнать…

Слишком рано, подумал он. Еще пара недель, и он будет готов. Он ответил, и голос его был мягким и успокаивающим, патентованный голос профессионального психоаналитика.

— Миссис Карлтон, завтра вечером я улетаю в Вену. Когда вернусь, мы встретимся. Но не на публике, согласитесь, это было бы неразумно.

— Понимаю, — ответила Элизабет. — А как насчет моего дома, доктор Хантер?

— Ладно, ну, скажем, через две недели, если считать от пятницы?

— Да, да, прекрасно. Понимаете, я должна знать…

— Понимаю, миссис Карлтон. Встретимся в семь часов вечера. До свидания.

Итак, через две недели, думала Элизабет, все еще не спуская глаз с телефонной трубки, из которой слышались гудки. По крайней мере неведению наступит конец. Она узнает. Он ей скажет, и она узнает — святой он или грешник, Бог или дьявол. Очень медленно положила трубку на рычаг, потом нахмурилась. А что, если бы он никогда не попытался встретиться с ней? Может быть, она приводит в действие силы, которые лучше было бы оставить в покое? Не тревожить. Но ведь прошло семь месяцев. Семь месяцев полного молчания. Она знала, что заставило ее так поступить. Случайная встреча с окружным прокурором Нью-Йорка Моретти. До сих пор слова “глумление” и “глумиться” были для нее всего лишь существительным и глаголом в книге, в словаре. Но глумливая усмешка Моретти означала нечто большее. Элизабет оказалась одна-одинешенька перед витриной “Блумингдейла”.

— Итак, — сказал он, становясь рядом с ней в то время, как она внимательно рассматривала витрину с кружевным нижним бельем. — Неужели убийца гуляет на свободе среди нас?

Она похолодела, повернулась и посмотрела прямо в его кривящееся злобной усмешкой лицо.

Он махнул рукой, показывая на кружевной лифчик и штанишки.

— Чтобы соблазнить еще одного любовника, миссис Карлтон? Вам требуется подмога такого рода? Мужчины в страхе разбегаются при виде вас?

— Нет, мистер Моретти, — ответила она, — вовсе нет. Убийца моего мужа все еще на свободе, а у вас ни разу не возникло желания поймать его или ее. Вам непременно захотелось засудить меня, ведь ваши политические амбиции требовали немедленных действий, не так ли?

Жилы на его шее напряглись и рельефно выступили от ярости, но голос оставался ядовитым и обманчиво мягким:

— Я жалею, что Сэмюэлс не вызвал вас в качестве свидетеля. Я бы обломал вас в пять минут. Все увидели бы, что вы такое, несчастное, жалкое существо. Но вы богаты, очень богаты, верно? Вы можете покупать, красть, подкупать кого и где угодно.

— Вы, мистер Моретти, слепец и дурак. Она повернулась и зашагала прочь, расправив плечи и высоко подняв голову. Но внутри у нее гнездилось отчаяние.

И тогда Элизабет поняла, что позвонит Кристиану Хантеру.

— Что-нибудь не так, миссис Карлтон? Она заставила себя оторвать взгляд от телефона и улыбнуться Коги.

— Нет, ничего. “Через две недели я узнаю. Две недели”.

— Мистер Роуи приходит сегодня обедать?

— Да, Коги, придет. Вы приготовьте суси [19]. Он очень любит.

Ее жизнь была непрерывным чередованием света и тени. И неосознанно она потянулась к свету — подошла к своему роялю. В течение трех часов Элизабет играла Скарлатти, любимого композитора Роуи. Никто ее не потревожил.

На следующий день пришло письмо. Там было всего несколько аккуратно напечатанных строчек без подписи.

И у нее возникло ощущение, будто кто-то нанес ей удар в живот.

"Миссис Карлтон!

В четверг вечером приезжайте в поместье Лоретты Карлтон на Лонг-Айленде. Самым подходящим временем будет половина девятого. Не обнаружьте себя. Обойдите дом и остановитесь у окна библиотеки. Вы узнаете, каким образом концерн МАИ сумел узнать, как перекупить “Белл-Хэйверсон”, и еще много интересного. Если вы умная женщина, вы никому об этом не скажете. Ни одной живой душе”.

И все. Она смотрела на письмо, не сводя с него глаз, потом встряхнула тоненький листок бумаги. Предатель. Но она ведь уже знала, кто был предателем. Эвери Рэмсон, человек, занимавший достаточно высокое положение, помощник Коя Сивере тона. Он покончил с собой, оставив предсмертную записку, в которой написал, что безнадежно болен раком. Так обстояли дела.

Она скомкала листок и бросила его так, чтобы он ударился об стену, потом прикрыла глаза — ей не хотелось ничего видеть, но перед глазами метались картины, таящие угрозу безумные образы. “Я не могу больше”. Она схватила трубку, чтобы позвонить Адриану. Секретарша, одна из помощниц Миллисент Стейси, ответила после второго сигнала.

— Дженис? Это миссис Карлтон. Мистер Марш у себя?

— Сожалею, миссис Карлтон.., а верно, вот он. Подождите минутку.

— Элизабет? В чем дело?

Голос Адриана был таким же солидным, как он сам, таким же надежным, внушающим доверие. “Не говорите никому”.

— Элизабет? Вы слушаете?

— Мистер Адриан, — сказала она. — Как.., как вы чувствуете себя?

Последовала изумленная пауза.

— Со мной все в порядке. А в чем дело?

— Я… Право же, ничего, Адриан. Я просто сейчас подумала об Эвери Рэмсоне.

— Почему?

— Не знаю. Позорная история. Вы в курсе этой грандиозной кампании за обладание “Маккензи-Карлтон фудс”?

— Я прекрасно осведомлен. Мы потеряли свыше миллиона долларов.

— И это произошло после смерти Эвери?

— Да. Но секретность, когда речь идет о таких компаниях, ну, дело в том, Элизабет, что, в сущности говоря, речь идет о краже. Иногда такое случается, Элизабет. Право, случается. Бог с ними.

Неужели и впрямь не произошло ничего особенного? Забыть об этом?

— Элизабет, в чем дело?

Она заставила себя улыбнуться, поняла, что он не может видеть ее улыбки, и посмеялась сама над собой. От смеха ей стало легче.

— Я просто тут думала, Адриан, о всяком разном, вот и все. Вы, вероятно, очень заняты…

— Для босса я всегда свободен.

— Да, передайте мой привет Хелен.

— Вы очень добры, Элизабет, — сказал он, и она поняла, что Адриан думает о том ужасном вечере и сцене с Кэтрин.

Положив трубку, Элизабет начала скитаться по дому, потом надела темные очки и пальто. Три часа она бродила, просто бродила. “Ты бродишь точно так, как бродила в тот вечер, когда убили Тимоти”.

Ей хотелось позвонить Роуи. Она нуждалась в нем больше, чем когда бы то ни было, но он в Бостоне, и она не ждала его до пятницы. Тогда она и покажет ему письмо. “А как же насчет вечера четверга?"

Поздно вечером Роуи позвонил ей.

— Благотворительный банкет, моя радость. Надеюсь, ты еще не спала?

Она спала, но, конечно, не призналась.

— Нет, я думала о тебе. Я скучаю по тебе, Роуи.

— Не больше, чем я по тебе, Элизабет. У тебя печальный голос. В чем дело? Что-нибудь не так?

Ей хотелось рассказать ему, излить все, что накопилось, и пусть бы он с этим разбирался. Но это ее затруднение, ее проблема, и она сама должна ее решать. Несправедливо втягивать в это Роуи. Он бы рассвирепел. Возможно, нанял целую оперативную группу следить за домом Лоретты.

— Нет, все в порядке, ничего не произошло. У меня билеты на благотворительный вечер в нью-йоркскую филармонию на вечер пятницы.

— Заманчиво, если только он не затянется слишком надолго. Я скучаю по вашему телу, леди, оно мне необходимо.

Она попыталась рассмеяться:

— Я буду ждать, Роуи.

— И встретишь меня, как триумфатора?

— Все, что ты пожелаешь.

— Ты уверена, что у тебя нет неприятностей, солнышко?

— Нет, все в порядке. До встречи в пятницу вечером.

В два часа ночи она приняла две таблетки снотворного.

Было облачно, воздух казался влажным и тяжелым, насыщенным приближающимся дождем. Элизабет взяла на прокат машину, маленький темно-синий “мустанг”. Она очень надеялась, что дождя не будет. Потому что не знала, где на ветровом стекле помещаются дворники. Ей еще повезло, что она сумела включить передние фары.

На скоростном шоссе было мало машин. Дом Лоретты находился в Саутхэмптоне. В уме она перебирала воспоминания — есть ли там охранная система, кажется, только сигнализация от взломщиков, а она не собиралась вламываться в дом. Нет, она только послушает у застекленной двери библиотеки. Там нет ни собак, ни сторожей, ни ограды под напряжением. Она чувствовала себя воришкой, преступницей и могла себе представить, как бы злорадствовал Моретти, если бы ее поймали в засаде возле дома Карлтонов.

«Кто послал письмо? Почему?»

Ей казалось, что вся ее жизнь превратилась в серию нескончаемых вопросов без ответов, хотя сегодня ей, может быть, удастся узнать ответ на один вопрос.

Холодно, но под мышками выступил пот. Она и оделась, как вор, — во все черное, вплоть до туфель на низком каблуке и до волос, заплетенных в косы и спрятанных под черную лыжную шапочку.

Ей следовало попросить Адриана поехать с ней.

Она должна была умолять Роуи вернуться сейчас же домой.

Прямо перед ней уже возвышались владения Карлтонов. Дом, где родился и вырос Тимоти, стоял у Кауслип-роуд, и участок представлял собой пятнадцать акров тщательно обработанной земли с деревьями, высаженными по периметру. Элизабет остановила “мустанг” в стороне от дороги, рядом с шестифутовой каменной изгородью. Она одернула себя и тихонько рассмеялась. Музыкантша, перелезающая через дурацкую каменную стену.

Даже ее перчатки были черными. Через минуту она оказалась уже на стене и перелезла через нее. Увидела впереди окна. Просторная библиотека — место сборищ семейного клана — находилась у восточной стены дома. Ей не потребовался маленький электрический фонарик.

«Что я здесь делаю? Уж не рехнулась ли я?” Она продолжала продвигаться вперед, слегка согнувшись, по-воровски. “А что, если меня поймают?»

Она не могла об этом думать, но явственно представила газетные заголовки:

"ВДОВА КАРЛТОНА АРЕСТОВАНА ЗА ВТОРЖЕНИЕ В ЧУЖИЕ ВЛАДЕНИЯ. ОКРУЖНОЙ ПРОКУРОР САЛИВАТЕС”.

"О Боже, что я делаю? И что надеюсь услышать? Еще один предатель? Адриан? Род? О, ради Бога, нет”.

По широкой подъездной дорожке она обогнула дом. Перед крыльцом стояли четыре машины. Семейное сборище в полном составе.

Когда Элизабет наконец оказалась у окон библиотеки, она тяжело дышала, но не от напряжения, а от страха. Лоретта любила свежий воздух в любое время года. Несколько окон были открыты дюйма натри. Неужели тот, кто прислал ей письмо, знал и об этом?

Она заглянула в окно. Лоретта обновила меблировку библиотеки Карлтонов много лет назад, использовав в качестве мебели библиотеку герцога Мальборо в Бленхейме. Эта была очень длинная комната, у трех стен которой возвышались стеллажи, заполненные книгами. Деревянный пол покрыт маленькими персидскими ковриками — не менее дюжины, и все это всегда навевало на Элизабет меланхолическое настроение и даже угнетало.

Лоретта сидела в кресле с высокой спинкой, похожая на королеву Викторию, поодаль от камина. За ее спиной гордо возвышалась коллекция часов работы Фаберже. Два года назад Тимоти подарил ей на день рождения восхитительные темно-синие часы. Слева от нее стоял Майкл Карлтон. Он держался свободно и весело — на губах блуждала улыбка.

Элизабет подумала, что он стал еще худее и все такой же подтянутый. Лицо загорелое, будто он путешествовал на яхте в Австралию со своим братом Уильямом. Здесь была и Кэтрин, сидевшая на кресле-диване, смеющаяся, в малиновой шелковой пижаме. Брэд стоял, прислонившись к каминной полке, плечи опущены, он горбился, руки держал в карманах штанов. Элизабет заметила, как дворецкий Лоретты вошел в комнату и что-то тихо сказал ей. Она не могла расслышать слов.

Зачем она здесь? Чтобы услышать, что собираются предпринять Карлтоны ей на погибель?

Элизабет почувствовала, что ее охватывает оцепенение. Сердце стучало тяжело, медленно и болезненно, и от этого у нее начался приступ тошноты.

В библиотеку вошел Роуи Чалмерс своей молодцеватой походкой, которая ей так нравилась.

— Ты запоздал, дорогой, — сказала Кэтрин, взмахивая рукой. — Конечно, это не значит, что твое опоздание испортило мне удовольствие видеть личного жеребца Элизабет.

— Заткнись, Кэтрин, — бросил Майкл.

Роуи кивнул Лоретте, но не сделал попытки сесть.

Брэд отлепился от каминной полки.

— Какие новости, Чалмерс? Голос Лоретты был резким, ясным, повелительным, когда она заговорила:

— Может быть, прежде чем перейти к делу, мы проявим элементарную учтивость. Чего бы вы хотели выпить, мистер Чалмерс? Скотч? Бурбон?

— Ничего, миссис Карлтон, — ответил Роуи. Голос его звучал столь же спокойно и нормально, как если бы он разговаривал с Коги или с ней.

— Очень хорошо. Теперь, я думаю, мы можем перейти к делу. Мой внук спросил, какие новости вы нам принесли.

— Никаких, — ответил Роуи.

— Да ну же, дорогой, — вмешалась Кэтрин, сидевшая на краешке своего кресла. — Не говоришь же ты с Элизабет после секса о ее прекрасных пальчиках?

— Элизабет все больше и больше отдаляется от активного участия в делах компании.

— И все же ей должно быть кое-что известно, — заметила Лоретта. — Стратегия, например. Брэд тут нам не помощник, от него все скрывают.

— Я говорил вам о компании по скупке других фирм. Их постигла серьезная неудача, — ответил Роуи.

Майкл заметил тихо:

— Такая жалость, что старина Эвери наложил на себя руки. Из него вышел прекрасный козел отпущения.

— Вам следовало бы знать, — ответил Роуи, понизив голос, — что вы уж слишком навалились на него и подталкивали к самоубийству.

— Да ну же, мистер Чалмерс, — вступила Лоретта, и на этот раз голос ее звучал особенно властно. — Ведь вы настаивали на этой встрече, а не мы. Что же вы собирались нам сообщить?

Роуи обвел их всех глазами по очереди, на секунду задерживаясь взглядом на каждом. Ему хотелось убить их всех одного за другим. И проделать это не спеша. Он сказал:

— Я выполнил свою часть сделки. Теперь хочу выйти из игры. Мистер Карлтон, — обратился он к Майклу, наставив на него палец, — обещал мне, что это будет концом моей деятельности.

Майкл выглядел так, будто все его только забавляло.

— Право, мой дорогой мальчик, не моя вина, что ваш отец промотал деньги семьи, растранжирил их, неумело ведя дела и играя в азартные игры. Вам нужны деньги, чтобы выкупить свой драгоценный банк, а то, что мы предложили, — единственный источник в городе.

Роуи посмотрел прямо в лицо Лоретте.

— Почему вы стараетесь нанести урон корпорации своего сына? Почему хотите уничтожить то, что он построил?

Лоретта ответила очень тихо:

— Это месть, мистер Чалмерс. Я хочу, чтобы Элизабет Ксавье Карлтон знала, что ей не удастся выйти сухой из воды после того, как она убила моего сына.

— Я думаю, — снова вмешалась Кэтрин, растягивая слова, — что у нашего драгоценного жеребца бывают приступы угрызений совести. Неужели наша славная Элизабет так хороша в постели?

— Не груби, Кэтрин, — сказала Лоретта, слегка хмурясь. Кэтрин и прежде вела себя как сорванец, а не как леди, но в последние шесть месяцев или около того… Но об этом она подумает позже.

— Мистер Чалмерс будет продолжать давать нам информацию, пока мы не будем удовлетворены. На ваш личный банковский счет будет положен еще миллион долларов, как только вы узнаете, что намечается покупка еще одной компании по электронике с современной технологией.

— Ради Бога, Элизабет действительно не знает!

— А ты спроси, — посоветовал Майкл.

— Она тебе скажет, верно, Роуи? — проворковала Кэтрин, устраиваясь поудобнее и скрестив ноги. — В Париже ты быстро ее обработал, ты можешь сделать с ней все, что захочешь, если постараешься.

— Она не убивала вашего сына, миссис Карлтон.

Лоретта внимательно изучала его лицо, и черты ее не смягчились.

— Неужели моя внучка права, мистер Чалмерс? Вы, как они выражаются, попались на удочку, увлеклись этой женщиной?

Роуи не ответил.

— Она его убила, я не сомневаюсь, — заключила Лоретта. — Ни малейших сомнений. Поэтому вам лучше поостеречься.

— Ты знаешь условия, Чалмерс, — резко заметил Майкл, — не пытайся идти на попятный. Не вздумай жениться на Элизабет Карлтон. Ты знаешь, что с тобой случится, если ты попытаешься.

— Нам нужно больше информации, мистер Чалмерс, — снова заговорила Лоретта. Голос ее был спокоен.

— Система безопасности, созданная этим Адрианом Маршем, почти неопределима.

— И нам не удалось его поймать на крючок с помощью самой красивой шлюхи в Нью-Йорке, — сказал Майкл, и в голосе его слышалось искреннее удивление.

— Кто-нибудь из вас видел его жену?

— Я видела, — отозвалась Кэтрин. — Я думала, что они обе, она и Элизабет, испустят дух в этом ресторане.

— Об этом я поговорю с тобой позже, Кэтрин, — сказала Лоретта, сурово поглядывая на внучку. — Я питаю отвращение к скандалам. Кэтрин изящно пожала плечами.

— Когда я смогу выйти из дела? — спросил Роуи.

— По моим сведениям, — ответил Майкл, — а они совершенно точны и надежны, разумеется, тебе все еще требуется пять миллионов. У тебя пока есть возможность добывать сведения, Чалмерс. А теперь, я думаю, ты проведешь уик-энд с Элизабет?

Я не ошибся? Роуи кивнул. — В таком случае я предлагаю тебе расколоть ее.

Ты умеешь обращаться с женщинами, а Элизабет ничем не отличается от других. Черт возьми, уговори ее побольше вникать в дела, и, Роуи Чалмерс, разузнай о том, какую еще компанию они хотят прибрать к рукам.

Роуи посмотрел на каждого из них — взгляд его был пристальным. Пять миллионов долларов, и все будет в порядке. Он будет спасен, а отец его не будет опозорен.

— Я слышал, что груз стали был украден, потерян или задержан.

— Это все пустяки, — ответил Майкл. — От всего этого, конечно, у менеджеров могут появиться неприятности с желудком — язва, например, но для нас это мелочь.

— А также прямая прибыль сократилась, — продолжал Роуи.

— Вы нерешительны, мистер Роуи Чалмерс, — вдруг сказала Лоретта. — Вы колеблетесь. В чем дело? Пожалуйста, говорите правду.

— Элизабет меня любит. Я не могу продолжать натягивать поводья, не женясь на ней. Она хочет выйти , замуж и иметь семью, я знаю. Она хочет, чтобы я взял на себя некие обязательства.

— Того же хотел и мой сын, мистер Роуи Чалмерс, того же хотел и он. И посмотрите, к чему это привело.

— Ложь, — сказал Брэд. — Ты в этом деле мастак, Роуи Чалмерс.

Роуи повернулся на каблуках и зашагал к двери. Он слышал, как Майкл напутствовал его:

— Не забывай о пяти миллионах. Я позвоню тебе во вторник вечером. Будь дома, Роуи, и раздобудь для меня информацию. Такую, чтобы чего-то стоила, а иначе ты пожалеешь, обещаю тебе.

Начался дождь — упорный, размеренный, холодный.

Элизабет все не двигалась с места, пока не услышала, как отъехала машина Роуи, скрежеща по гравиевой дорожке.

Глава 8

— Добрый вечер, мистер Чалмерс.

— Привет, Коги. Как вы?

— Прекрасно, сэр, благодарю вас, — ответил Коги, принимая черный зонт Роуи.

— Миссис Карлтон выйдет через минутку. Выпьете, мистер Роуи?

— Да, ваш мартини, Коги.

Оставшись на минуту в одиночестве, Роуи подошел к длинному ряду окон, занимавших пространство от пола и до потолка, и засмотрелся на проливной дождь. Ему не хотелось снова выходить на улицу, особенно в такую ужасную погоду, но Элизабет так любит симфоническую музыку.

— Добрый вечер, Роуи.

Он круто обернулся — на губах его играла широкая улыбка.

— Элизабет, — сказал он и шагнул к ней.

Боже, она выглядела такой красивой в этом длинном белом атласном платье, удерживаемом на плечах только узенькими бретельками. На шее изумрудная подвеска, спускавшаяся как раз до того места, где груди ее расходились. Он почувствовал, как его дыхание участилось, и потянулся к ней.

— Ну, как Бостон?

— Грязно и жарко, почти как здесь, если не считать дождя.

— Когда ты приехал?

— Примерно час назад. Заскочил домой переодеться.

— Да, — сказала она. — Ты выглядишь очень мило в этом смокинге, Роуи. Право же, очень мило.

— Знаешь, дорогая, пожалуй, нам не стоит выходить сегодня вечером. Мне ни с кем не хочется тебя делить, особенно когда ты выглядишь так великолепно.

Она улыбнулась ему.

— Благодарю. Да и мне тоже сегодня не хочется вылезать из дома.

— Это была такая долгая неделя, — сказал он, улыбаясь ей многозначительно. — Слишком долго я был вдали от тебя.

— Коги приготовил нам один из своих особенных обедов. Думаю, ты проголодался.

— Можете в этом не сомневаться, леди. А теперь насчет еды… — Он умолк и улыбнулся ей особой, самой лучшей из своих улыбок.

— А вот твой мартини и мое белое вино. Благодарю, Коги, мистер Роуи и я пообедаем дома, скажем, через тридцать минут?

— Да, конечно, миссис Карлтон. — Коги отправился на кухню.

— За Элизабет, — сказал Роуи и звякнул своим бокалом о ее.

— Да, за тебя и за меня.

Элизабет отпила немного, продолжая наблюдать за ним, и улыбнулась нежной, задумчивой улыбкой.

— Когда же я познакомлюсь с твоей семьей, Роуи?

— Не так скоро, как мне бы хотелось, — ответил он. — Мои родители не могут примириться с этой влажностью и завтра уезжают на Бермуды.

— Понимаю. И надолго?

Он пожал плечами.

— На пару месяцев, думаю. Ты знаешь, у них дом в Гамильтоне.

— Нет, я не знала, но это не важно, верно?

— Не важно, — ответил он медленно, — думаю, это не имеет значения. Чем занималась, Элизабет?

— О, я решила немного отдохнуть от музыки. Почти весь день сегодня провела с Адрианом и другими моими рыцарями. — Она вздохнула. — Мне так не хватает Эвери. Бедняга.

— Ты уверена, что тебе хочется снова влезать во все эти дела и заниматься чепухой?

— Род и Адриан убедили меня. И конечно, нам придется кем-то заменить Эвери. Сегодня мы прикидывали кем.

— Понимаю. Собираешься предложить мне? — Продолжая говорить, он обошел рояль и потянул ее за руки. — Тогда я смог бы проводить с тобой целый день, а ты бы гоняла меня вокруг моего стола. Он поцеловал ее. Потом затих. Откинулся назад и заглянул ей в лицо.

— В чем дело, Элизабет? Что-то не так?

Она провела кончиками пальцев по его подбородку.

— Ничего, только вот одно.

— Только что?

— У меня как раз начался период… Как раз сегодня, Роуи.

Он издал стон, перешедший в смешок.

— Я все продолжаю тебе твердить, что это не имеет значения, моя маленькая пуританка. Он снова поцеловал ее.

— Ты не очень-то расположена, да?

— По правде говоря, не очень. Извини, Роуи. Он снова застонал и отступил от нее.

— Думаю, придется приберечь весь мой аппетит для обеда Коги.

— Прекрасная мысль, — заверила его Элизабет. Коги подал им салат Цезаря, за которым последовала жареная свинина с картофелем и тертым сыром и зеленым горошком.

— Думаю, я сделаю попытку переманить от тебя Коги, Элизабет. Все изысканно, как всегда.

— Да, на десерт он приготовил тарталетки с клубникой.

— Не понимаю, как тебе удается оставаться такой худой.

— Он подает такой обед, только когда у меня гости. Обычно я довольствуюсь цыплячьей грудкой, жаренной на вертеле, и горсточкой риса. И, как ты знаешь, много хожу пешком.

— Когда не играешь часами на рояле.

— Или когда, как теперь, не занимаюсь обсуждением важных деловых вопросов.

Он наколол на вилку кусочек картофеля.

— Кого ты думаешь взять на место Эвери?

— Есть один человек, в котором мы особенно заинтересованы. Его зовут Джеймс Хьюстон и, как это ни странно, но и живет он в Хьюстоне, в Техасе. Блестящий специалист в области маркетинга, и, если мы будем достаточно убедительны, держу пари, нам удастся перетащить его сюда, в Нью-Йорк.

— Никогда о нем не слышал, — сказал Роуи. — А где он работает сейчас?

— Он уже почти готов оставить свое место главы отдела по маркетингу в “Браммерсон ойл”. Хотя сейчас цены на нефть не столь низкие, как были, он все же подумывает о том, чтобы “сделать новый выбор”, как говорят деловые люди.

— С моей точки зрения, это правильное решение, — сказал Роуи и похлопал себя по плоскому животу.

— Можешь считать, что я набил брюхо до отказа. Единственное, чего бы мне хотелось, честно отработать эти калории в постели, Элизабет.

Он взял ее руку в свою и нежно сжал пальцы.

— А эти талантливые руки застрахованы?

— Да, к слову сказать, у Ллойдса. Тимоти настоял три года назад. Мне это представлялось довольно глупым, но он вел себя так, будто собирался преподнести какой-то особенный подарок.

Коги подал им кофе-экспрессо и, послушный кивку Элизабет, убрал со стола и оставил их одних. Элизабет забрала свой кофе с собой в гостиную и села на стул, а не на диван.

— Достаточно ли сносно ты себя чувствуешь, чтобы дать мне мой маленький камерный концерт?

Она кивнула.

Роуи поставил свою чашку с кофе и положил ноги на стеклянный кофейный столик.

— Сегодня ты какая-то очень тихая. Может быть, на тебя снова набросилась какая-нибудь несносная газета? А?

— По правде говоря, у меня есть для этого причины. Но дело не в прессе, а в окружном прокуроре Энтони Моретти. Я встретила его прямо перед зданием “Блумингдейла”.

Роуи подался вперед, все его тело напряглось от гнева., — И что сказал этот подонок?

— Да в общем-то ничего нового по сравнению с тем, что пространно излагал в прошлом. Что я убийца и богата и это дает мне возможность купить все, что я пожелаю. Что я была шлюхой, и мои любовники должны поостеречься в случае, если надоедят мне и я захочу от них избавиться.

— Ты знаешь, что можешь возбудить против него дело?

— Если я это сделаю, пресса просто обезумеет от радости.

Ее глаза блеснули.

— Вероятно, из-за меня забудут все политические скандалы, которые мусолят в газетах. Возможно, Роуи, и ты как мой любовник привлечешь к себе внимание.

— Прекрати, Элизабет.

— Ты прав, прекращу сию минуту.

Она вскочила на ноги и стремительно подошла к роялю. Неожиданно для него Элизабет заиграла джазовую мелодию, и это у нее получилось очень хорошо. Никогда прежде он не слышал, как она импровизирует.

Позже, когда в постели он держал ее в своих объятиях, одетую в длинную фланелевую ночную рубашку, она рассказала ему об отлично оснащенной современной техникой фирме по электронике, которую они собирались перекупить.

— Я не могу этого сделать.

— Что вы сказали, Элизабет?

Элизабет вздрогнула.

— О, ничего, Адриан. Я просто подумала вслух.

Расскажите мне об акциях Корди.

— Полный мрак, — сказал он задумчиво, откинувшись на спинку стула. — Эти акции испарились, как дым, и прошел слух, что кто-то их перекупил.

— Есть какие соображения, кто это сделал?

— Конечно. Группа Лофферсона. Она спросила очень тихо:

— А какова связь между тем, кто управляет у Лофферсона, и Майклом Карлтоном?

Он подвинул свой стул вперед с глухим стуком.

— А в чем дело, Элизабет? Вы что-то недоговариваете? Как вы об этом узнали?

— Сначала ответьте на мой вопрос, Адриан.

— Я ничего не знаю, — сказал он. — Так в чем дело? Что за секреты?..

Элизабет подняла руку. Голос ее был холоден:

— Нет, Адриан, никаких секретов. Но связь есть, я это чувствую. Пожалуйста, бросьте кого-нибудь из наших людей на этот фронт и получите для меня сведения сегодня же днем.

Он кивнул. Что-то в ней изменилось. Но что? Замкнутой и отчужденной она была всегда, но было в ее поведении и что-то новое. Ага, появилась решительность, и еще — она что-то скрывала от него. Но что, черт возьми, Элизабет могла знать о Корди? Пока она кинула только достаточно ясный намек. После короткой паузы он произнес:

— Я сообщу вам, как только что-нибудь узнаю.

— Сегодня же днем, Адман, хорошо? — ответила Элизабет, одарив его подобием улыбки, и направилась к двери офиса. Потом обернулась:

— Вы случайно не знаете о человеке, который ушел из “Браммерсон ойл”? Мистере Хьюстоне?

— Конечно, а что вас интересует?

— Выясните, кто его нанял.

Он уставился ей в спину. Сегодня Элизабет уже второй раз удивляла его. Адриан собрал на него досье. Этот человек — пустой номер. Убогое воображение — он только и может, что продавать нефть баррелями. И еще этот тип безжалостно эксплуатировал своих людей, крал их идеи и не доверял им.

В три часа Адриан и Род Сэмюэлс были впущены Лайэмом Гэлэхером в дом Карлтонов.

Элизабет, одетая в спортивное трико, делала упражнения под музыку на кассете Джейн Фонды. Когда они вошли, Элизабет улыбнулась и отерла пот со лба.

— Вижу, вы в полном составе, — сказала она, выключила магнитофон и поздоровалась с ними за руку. — Привет, Род. Я думаю, вы раздобыли информацию, которую я просила у Адриана. И этим объясняется ваш внезапный приход, но вообще-то вы могли бы позвонить.

— Нет, не мог, — медленно ответил Адриан.

— Элизабет, что, черт возьми, происходит?

— Да садитесь же. Род, Адриан. Сама она села на пол в позе лотоса.

— Пожалуйста, рассказывайте.

Адриан метнул взгляд в сторону Рода, глубоко вздохнул и сказал:

— Вы хотели знать, есть ли какая-нибудь связь между группой Лофферсона и Майклом Карлтоном. Есть. Президент совета директоров Лофферсона — личный друг Майкла. Дело в том, что Майкл помог ему выпутаться из сложной финансовой ситуации около пяти лет тому назад. Он очень многим обязан Майклу, очень многим.

— И Лофферсон собирается купить Корди, — сделала заключение Элизабет. — Пожалуйста, перейдем к другому вопросу, Адриан, — потребовала она.

Род нахмурился. Сидя на полу в розовом трико, со своими светлыми волосами, собранными сзади в конский хвост, она выглядела, как девочка-подросток, но голос ее был резким, жестким, повелительным, как и взгляд.

— Очень хорошо. Джеймса Хьюстона вчера наняла текстильная компания в Атланте. Они посулили ему все на свете — небо и землю.

— И эта текстильная компания — одна из тех, что входят в МАИ?

— Да, именно так.

Элизабет улыбнулась. Улыбка ее была не слишком любезной и приветливой.

Род, сидя на диване, подался вперед:

— Пожалуйста, Элизабет, вам что-то известно. Элизабет изменила позу и встала, охватив шею полотенцем, как петлей.

— Итак, все сходится. А теперь, джентльмены, мне хотелось бы услышать от вас совет. У нас всевозможные проблемы с отгрузкой на “Миллсон стал”. Менеджер рвет на себе волосы, а мы теряем деньги и доверие клиентов. Наймите частных детективов, Адриан. Я думаю, они живо выяснят, что наши проблемы никак не связаны ни с законом Мэрфи, ни с проделками злых духов. Карлтоны подкупают людей и вызывают хаос на наших предприятиях. Выясните, кто это делает конкретно, Адриан, и займитесь ими.

— Мне кажется, вы поставили “жучок” на телефоне Майкла Карлтона. — Адриан хотел, чтобы это прозвучало как шутка, хотя и не очень смешная, но, судя по всему, Элизабет отнеслась к его словам серьезно.

— Да, у вас все основания так считать. А пожалуй, есть смысл поставить жучок и на телефоне Брэда в его кабинете.., о, еще кое-что, Адриан, каждую неделю проверяйте — не прослушиваются ли наши телефоны.

На этот раз ее улыбка была похожа на настоящую. Она добавила:

— Я получаю дикое удовольствие, когда смотрю по телевизору программу Мак Гайвера. В этом шоу обыгрывается все, что имеет отношение к подслушивающим устройствам. Ну, так как — заметано?

— Мы ежемесячно производим проверку, Элизабет, — ответил угрюмо Адриан.

— А теперь каждую неделю, хорошо? И надеюсь, ребятам, которые производят проверку, можно доверять?

— Я.., я думаю, можно.

— Пожалуйста, проследите сами, Адриан. Она улыбнулась им обоим ослепительной улыбкой.

— Ну, теперь, кажется, все. Завтра рано утром я буду в офисе бодрая, как малиновка.

— А что происходит, Элизабет? — спросил Род, вставая.

— Пора мне отнестись к своим обязанностям всерьез. А вы так не думаете?

Больше никаких слухов. Ни одного. Джонатан Харли улыбался, когда бежал трусцой мимо дома Бетси Росс. Он был в безопасности. И его компания “Харли электронике”.

Скоро закончится бракоразводный процесс, и в том-то и состояла загвоздка. Ему нужно достаточно денег, чтобы выкупить долю акций Роз. Он ускорил свой бег. Откуда взять деньги?

Продаст ли Роз свои акции или будет держаться за них мертвой хваткой и чинить ему препятствия без конца? Она уже встречалась с другим мужчиной, богатым врачом, годившимся ей в отцы. В этом сказались ее комплексы папиной дочки. Эндрю Пилсон играл очень важную роль в ее жизни. Продолжая бежать, Джонатан пожал плечами. Теперь это его не касается. На следующей неделе он будет свободен. Наконец-то.

В последний месяц он несколько раз возвращался домой из офиса и убеждался, что дом уже больше не принадлежит ему, а становится только домом Роз. Сейчас Роз была в Италии со своим богатым врачом, и он размышлял, а не бросить ли ему все к черту и “скупить ли квартиру. Он не знал, когда она вернется, но, если вернется неожиданно и найдет его еще здесь, ей доставит удовольствие вышвырнуть бывшего муженька на улицу. Он обогнал еще одну бегунью, молодую женщину, которая одарила его своей волшебной улыбкой, когда они поравнялись.

Да, он и в самом деле свободен. Никогда прежде не думая о сексе как обычном развлечении. А теперь у него несколько очень красивых молодых женщин, благодарных ему за науку. Сегодня вечером он собирался встретиться с Синтией Макбейн, преподавательницей джазовой музыки в местном клубе. Эта изобретательная Синтия, кажется, всерьез изучила Камасутру. Очень хорошо, думал он, что она старается быть в форме, а для подобных упражнений нужны немалые сексуальные возможности и здоровье.

Джонатан замедлил свой бег, постепенно успокаиваясь и остывая. Он чувствовал себя полным энергии, полным новой жизни. Он не мог дождаться минуты, пока попадет в офис, чтобы начать донимать Мидж.

— Ну, босс, — сказала Мидж весело, когда он пружинистым шагом вошел в офис, миновав застекленные двери, — сегодня у вас полно звонков.

— Деловых или личных?

Она сообщнически улыбнулась.

— И тех, и других — всего понемногу. Вы их сортируйте, а я пока налью вам кофе.

Жизнь, думал он, поднимая телефонную трубку, чтобы поговорить со своим менеджером по вопросам производства, улучшается со сказочной скоростью.

Теперь он знал, откуда взять необходимые деньги. Это оказалось несложно.

— Не понимаю, — сказал Майкл Карлтон, и лоб его перерезала глубокая морщина. — Ничего не понимаю.

Лоретта осторожно положила свою столовую ложку и кивнула горничной Лидии, чтобы та их оставила.

— В чем дело? — спросила она.

— Речь идет о людях, которых я нанял, чтобы они занялись “Миллсон стал”. Они исчезли, растворились. От них ничего — ни звука, ни слова.

— Когда ты это обнаружил?

— Вчера днем. У меня было назначено свидание с моим доверенным лицом.

— И он не явился, да?

— Да, и не дал о себе знать ни единым словом.

— Я бы не стала пока беспокоиться по этому поводу, мой дорогой, — сказала она, снова поднося ко рту ложку. Они ели свежий черепаховый суп, ее любимый, и она не хотела портить себе удовольствие.

Майкл ненавидел черепаховый суп. Он наблюдал за матерью и играл хлебным мякишем.

— Дело не только в этом.

— О? — Ложка Лоретты замерла в воздухе между тарелкой и ртом.

— Джеймс Хьюстон, по словам моего президента по маркетингу, вовсе не так хорош, каким он представлялся раньше. Не могу поверить, чтобы люди из АКИ этого не знали. Они ведь собирались нанять его.

— Я думаю, пока еще рано судить. Должно быть, в нем что-то есть. Ребята, которые заправляют АКИ, не дураки.

— Знаю, — признал он. Теперь его мучила знакомая жгучая боль в животе. Черт бы побрал эту язву! Майкл с трудом улыбнулся.

— По крайней мере с Корди все прошло гладко — мы перекупили компанию. Должно быть, это нанесло им серьезный урон.

— Группа стратегического планирования Элизабет, должно быть, в ярости, — заметила Лоретта спокойно и взяла в руки маленький колокольчик, лежавший возле левой руки. На звонок быстро и безмолвно появилась Лидия, чтобы подать следующее блюдо.

Майкл любил бараньи отбивные, по крайней мере в том виде, как их готовил повар матери — с розмарином и капелькой чеснока.

Лоретта наблюдала, как он ест, и несколько минут молчала.

Потом сказала:

— У меня был разговор с Кэтрин. Я больше не имею над ней власти, Майкл. Теперь, когда она дорвалась до денег, завещанных ей отцом, девочка совсем отбилась от рук.

— Знаю. И знаю, кто в этом виноват. Некий Чэд Уолтере. Мне ужасно тяжело тебе говорить об этом, мама, но я слышал, что он деляга — достает и сбывает наркотики, и Кэтрин, вероятно, сидит на кокаине.

Лоретта произнесла очень медленно и четко:

— Предлагаю тебе избавиться от мистера Уолтерса, а я беру на себя Кэтрин.

Майкл почувствовал, как его желудок непроизвольно сжался, когда мать произнесла это. Ей почти восемьдесят четыре года. И все же.., все же…

— Да, мама, — сказал он, подумав, — лучше всего будет…

— Меня не интересуют детали, Майкл. Просто устрани его. Нашей семье не нужны скандалы.

— Да, мама.

— Брэдли подумывает о браке.

— И кто она? — спросил Майкл невыразительным голосом.

— Девушка, которую я одобряю, — сказала Лоретта. — Ее зовут Дженнифер Хенкл, она дочь сенатора Чарльза Хенкла от Алабамы.

— Но, ради всего святого, почему?

Лоретта, хмурясь, посмотрела на него. Майкл осекся. Как сказать матери о том, что давно уже ходят слухи, будто ее старший внук предпочитает мужчин? Иногда ему хотелось стать пастухом в Пиринеях и жить окруженным басками. Конечно, уж там он бы не заработал язвы.

— Во всяком случае, — продолжала Лоретта после минутного молчания, — Дженнифер будет здесь в следующий уик-энд и познакомится с семьей. Думаю, ты ее тоже одобришь. Очень тихая, хорошенькая, из солидной семьи.

— Ха, она случайно не музыкантша?

— Это вовсе не так забавно, Майкл.

— Нет, — ответил он со вздохом. — Думаю, вовсе не забавно.

— Тимоти всегда был очень сильной личностью, как ты знаешь.

Да, Майкл знал и, случалось, ненавидел брата за это. Он вспоминал случаи, когда Тимоти называл его слюнявым и слезливым маленьким ничтожеством. А теперь Тимоти умер.

Лоретта продолжала говорить, и голос ее теперь стал мечтательным:

— Иногда я приходила в ярость, если он со мной не соглашался, и тогда он просто улыбался своей особенной улыбкой и советовал взять в руки вязанье. Да, он был сильным человеком, мужественным сыном, опорой.

— Но у тебя остался я, мама, — сказал Майкл. Лоретта нежно похлопала его по щеке.

— Да, у меня есть ты, верно. И мы хорошо ладим, Майкл. Очень хорошо.

Когда перед уходом Майкл поцеловал ее в пергаментную щеку, он почувствовал, что между ними существуют прочные узы, может быть, союз не столь крепкий, как с Тимоти, но теперь это не имело значения. Он ощутил хрупкость ее тела, и это его напугало, но лишь на секунду, потому что Лоретта отчетливо произнесла:

— Позаботься о Чэде Уолтерсе, мой дорогой.

Глава 9

Кристиан Хантер смотрел на Лайэма Гэлэхера. Он увидел, что привратник узнал его, и кивнул:

— Миссис Карлтон ждет меня в семь.

— Да, сэр, доктор Хантер, — ответил Лайэм, — я знаю, сэр. — Он торопливо начал набирать цифры на телефонном диске:

— Коги, доктор Хантер здесь. Да, верно.

Кристиан дотронулся до золоченого листка в старинном лифте и схватился за перила, когда кабина качнулась и накренилась между этажами.

"Аффектация — всего лишь аффектация, — подумал он, — и не важно, какие формы она принимает, эта манерность”. Он улыбнулся своей мысли и сделал над собой усилие, чтобы полюбоваться замечательным сооружением.

Его приветствовал слуга-японец, весивший не более ста фунтов, даже если подошвы его туфель были из свинца. Человечек без возраста. Сколько ему? Тридцать? Сорок? Может быть, и пятьдесят. Как и привратник, он узнал Хантера, но не сразу. Кристиану показалось, что, кроме всего прочего, в выражении его лица была настороженность, некое опасение, как бы Кристиан не причинил вреда миссис Карлтон, В ответ на взгляд узких черных глаз Хантер покачал головой и поймал себя на этом.

Коги принял пальто Кристиана, кожаные перчатки и сказал только:

— Добрый вечер, доктор Хантер, сэр. Кристиан кивнул, потом поднял голову и застыл. Он не мог поверить, что наконец видит ее, находится в одной комнате с ней. Наедине или почти наедине.

— Добрый вечер, миссис Карлтон.

Он подошел к ней и взял ее руку. Не пожал, как она ожидала, а поцеловал в запястье. Прежде чем выпустить руку, вдохнул ее аромат. Элизабет смотрела на его склоненную голову и чувствовала на своей ладони его холодные пальцы. Она мягко высвободилась.

— Как Вена? “Вена?"

— О, очаровательна, как всегда.

— Не желаете ли чего-нибудь выпить, доктор Хантер?

— Пожалуйста, зовите меня Кристианом и — да, мне бы хотелось выпить бокал белого вина. Мне легко угодить — предпочитаю белое и очень сухое вино.

Элизабет едва заметно улыбнулась.

— Я тоже. Белое и сухое, именно так. Элизабет кивнула Коги и жестом указала на диван.

— У вас красивый дом, миссис Карлтон.

— Благодарю вас, — ответила она спокойно. — Как вы знаете, он принадлежит моему мужу.

Громко зазвонил телефон.

Элизабет уставилась на телефон, моля Бога, чтобы это не был Роуи. Она отказала ему сегодня в свидании, сославшись на то, что у нее назначена деловая встреча. Она слышала, как Коги взял трубку, пробормотал что-то, и на том дело кончилось.

— Может быть, вы ждали звонка?

— О, нет, вовсе не ждала. Пожалуйста, сядьте, доктор Хан… Кристиан. И называйте меня Элизабет.

Она посмотрела ему прямо в лицо и добавила:

— Раз вы спасли мою жизнь, я считаю, что называть друг друга по фамилии было бы нелепо.

— Не могу не согласиться, — ответил он, усаживаясь.

— Когда я впервые увидела вас в суде, я решила, что вы англичанин.

— Манерность, которую я так и не перерос, — понимающе кивнул он. — Моя мать была младшей дочерью английского баронета, сельского сквайра, и меня вырастили в уверенности, что английский твид носят люди изысканного вкуса, предпочитающие дорогие вещи, и что хорошо подстриженные и ухоженные усы обнаруживают интеллект большой глубины. То, что я курю трубку, конечно, показывает, что я, как и многие американцы, неравнодушен к табаку. Вы не возражаете, если я закурю?

— Конечно, нет. Мой отец курил трубку. Я люблю запах трубочного табака.

Она наблюдала, как он выполнял все стадии трубочного ритуала. Изящные, легкие движения — заметно, что этой привычке он следует давно.

— А вот и ваше вино. Благодарю, Коги.

— За вашу новую жизнь, Элизабет.

— Да, благодарю вас.

Она отпила крошечный глоток вина, думая о том, что же сказать ему. С чего начать? И чего можно от него ожидать?

— Прошло столько времени, — произнесла наконец Элизабет.

— Да, довольно много, — согласился он. — Вижу, что пресса наконец оставила вас в покое.

— В основном да. И, знаете ли, это большое облегчение.

— Я видел вас однажды в Линкольн-центре пару месяцев назад с Роуи Чалмерсом. Впечатляющий мужчина.

Он внимательно наблюдал за ней. Она побледнела, потом лицо ее приобрело холодное и замкнутое выражение.

— Вы так думаете?

— Я знаю его семью. Отец, как мне думается, недалекий человек, но мать исключительно умна и хорошо ведет дела.

Элизабет не ответила на эту реплику. Коги объявил, что обед подан, и у Элизабет возникло странное ощущение deja vu [20], когда он сел с ней за стол, — она вспомнила, что то же самое было с Роуи. Сегодня Коги приготовил изысканное блюдо из креветок в соусе провансаль, столь нежное и легкое, что оно просто таяло во рту.

— Вы психолог.

— Да. Но это что-то вроде хобби, прокурор не ошибся.

— И много у вас пациентов?

— Вероятно, с дюжину или около того. Поскольку мне не надо беспокоиться о хлебе насущном, я могу выбирать тех пациентов, которые мне более интересны.

— Понимаю.

— Например, один из них — бизнесмен средних лет, вполне удачливый, который однажды без всякой причины сорвал с себя одежду и в таком виде отправился на встречу со своим боссом, по несчастной случайности женщиной, и попытался изнасиловать ее.

Горсточка дикого риса на ее вилке так и осталась в воздухе, не донесенная до рта.

— И чт-что случилось?

Он усмехнулся, и на его левой щеке образовалась глубокая ямочка.

— Собственно говоря, женщина была крупнее его. Она дала ему оплеуху, лягнула так, что он свалился на пол, и у него начался сердечный приступ. Теперь он лечится у меня уже около трех месяцев. И совершенно не помнит об инциденте.

Рис упал с ее вилки на тарелку:

— Да вы сочинили эту историю! Он засмеялся и покачал головой.

— Нет, клянусь — чистая правда. Но я сконструировал для него особые подтяжки. Они защелкиваются сзади, на спине, и спереди их расстегнуть нельзя. Поэтому, если у него снова возникнет желание раздеться, к тому времени, когда ему удастся наконец освободиться от подтяжек, отстегнув их от штанов, желание иссякнет.

— А как его босс-леди?

— Она тоже, как я понимаю, лечится — у нее возник комплекс вины. Ведь она чуть не прикончила беднягу. Но дама не моя пациентка. Вообще этот случай в психологической практике классифицируют как “конфликт интересов”.

— Хотите еще хлеба, приготовленного Коги?

— Почему бы и нет?

"Какие красивые, изящные руки, — подумала Элизабет, наблюдая за тем, как он намазывает масло на ломтик теплого хлеба. — Руки художника с длинными узкими пальцами”.

— Вы играете на каком-нибудь инструменте? — спросила Элизабет.

— Пытался, когда был помоложе. На скрипке и фортепьяно. К сожалению, у меня таланта не больше, чем у этой солонки. Я один из ваших величайших, но неотесанных поклонников.

— Вы так и сказали в суде.

— Ну, уж это-то по крайней мере было правдой. Он говорил так, будто соглашался, что погода ужасная — ни больше, ни меньше.

— Расскажите об остальных ваших пациентах. Он так и сделал. Хотя Элизабет и слушала его с широко раскрытыми глазами, она все-таки заподозрила, что он импровизирует — и очень искусно.

— ..и, видите ли, дочь продолжала громко жаловаться, что на нее напал отчим и приставал к ней с определенными намерениями. Самое интересное, что ее отчим был импотентом уже много лет. Оказалось, что дочь пыталась таким образом защитить мать от злобных сплетен. В их загородном клубе посмеивались над ним, а мать очень переживала. Обвинив своего отчима в сексуальных домогательствах, дочь наивно пыталась доказать, что он был кое на что способен в постели.

— И что же вы предприняли на этот раз?

— В конце концов мы нашли решение. Я отыскал хирурга, способного помочь парню, и теперь, похоже, отчим и вправду охотится за девочкой.

Кристиан слышал смех Элизабет и чувствовал, как ее очарование струится как бы сквозь него, согревая. Медленно он поставил кофейную чашку.

— Полагаю, Элизабет, вы достаточно наслушались моих профессиональных историй.

— Не знаю, — ответила она, глядя ему прямо в лицо. — Согласитесь, что иногда уклончивость — необходимое условие спасения души и рассудка.

— Верно, но вы ведь хотите знать, не так ли?

— Да, хочу.

— О, да в сущности все очень просто. Я знаю, что вы не убивали своего мужа.

Слова были произнесены с такой искренностью, с такой простотой, что с минуту она могла только смотреть на него.

— Но как вы можете быть настолько уверены? Он неторопливо закурил трубку.

— Я слышал все концерты, которые вы когда-либо давали. Вы творите, интерпретируете, порождаете красоту и чувства. Вы живете своей внутренней жизнью и, будь ваша воля, так и прожили бы свою жизнь, обратив свой взор внутрь себя. Я не верю, что люди когда-нибудь имели для вас значение, что они когда-нибудь затрагивали глубинную внутреннюю сторону вашей натуры до такой степени, чтобы вызвать в вас ненависть столь сильную, чтобы это могло закончиться убийством. Вы никого не смогли бы убить — для вас это было бы бессмысленным актом. По правде говоря, я готов держать пари, что вы не смогли бы заставить себя и паука убить.

На минуту он замолчал, посасывая трубку, но не услышал ее ответ.

— Видите ли, — продолжал он мягко, — вам даже непонятна идея покушения на чужую жизнь. Она вам столь же чужда, как мне мысль о том, чтобы снять одежду и попытаться изнасиловать женщину-ассистента.

Элизабет изучала свою кофейную чашку.

— Вы заставляете меня ощущать себя каким-то бесчувственным созданием, убившим в себе человечность ради искусства, так, будто в моих генах есть нечто, сделавшее меня странной, иной, отличной от других.

— Конечно, иной. Чтобы достичь совершенства в любой области, нужна огромная концентрация внутренних сил и еще напористость. Поэтому некоторые стороны нормального человеческого развития и не могли в вас проявиться. Для них не осталось места. Я думаю, что, даже будучи подростком, вы не испытали тех ужасных судорожных порывов, которые юные девушки испытывают к противоположному полу. Она улыбнулась.

— Ну, по правде говоря, кое-что было. Однако воля моего отца была сильнее влияния гормонов. Я думаю, он убедил меня, что здоровая доза презрения — единственный достойный ответ юным искателям.

— Так вот почему вы вышли замуж за Тимоти Карлтона! Искали в нем некое подобие сильной личности отца?

Он заметил, что она отшатнулась, и быстро сказал:

— Простите. Я вовсе не собирался проявлять нескромность и излишнее любопытство. Думаю, сработала профессиональная привычка: психоаналитик всегда пытается узнать о людях как можно больше, чтобы понимать их лучше. Гены въедливости. Думаю, вы могли бы назвать их по своей доброте. Но иногда это похоже на несносное любопытство.

— Нет, все верно. Возможно, вы правы. Собственно, я никогда не пыталась проанализировать, почему я вышла замуж за Тимоти. Во всяком случае, не по молодой наивности, это уж точно, девчонкой я уже не была. Так что не в незрелости дело. Я и сейчас не могу ответить: почему? — Она опустила глаза в надежде, что он не заметит по ним, что она лжет. Никогда никому она не признается, почему вышла за Тимоти.

Кристиан спокойно набивал трубку — отец всегда называл это “ритуалом успокоения”.

— Вам это помогает собраться с мыслями?

— Что? Ах, трубка! Вероятно, да, вполне вероятно.

— Послушайте, доктор, а ведь вы не уверены, что я не убивала своего мужа. Вы произносили слова, звучащие удивительно логично, и все же это были только слова. Никто не знает, что заставляет человека совершать те или иные поступки, в том числе — насилие. На процессе говорилось, что на орудии убийства нашли отпечатки моих пальцев, и предполагалось, что у меня есть мотив.

— То есть желание стать богатой наследницей?

— Да, и, конечно, желание освободиться от омерзительного брака со стариком.

— Вы никогда бы не совершили такой глупости.

— Глупости? Вы имеете в виду отпечатки пальцев на дурацком серебряном ноже для колки льда? Или то, что у меня не было алиби на то время, когда Тимоти убили?

— Чем вы занимались в тот вечер?

— Да просто гуляла в Сентрал-парке, приглашая воришек совершить на меня нападение, но никто не покусился на мой кошелек — к счастью или к несчастью, — все зависит от того, как посмотреть.

— Я слышал, что вам следовало быть на каком-то благотворительном вечере?

Элизабет склонила голову набок.

— Да, а как вы узнали?

— Да ведь на процессе говорили об этом.

— Я многое забыла из того, что произошло. Действительно, получилось так, что я туда не пошла. Какая жалость! Окружной прокурор лишился возможности заявить, что я наняла убийцу.

— В вашем голосе все еще слышится горечь.

— А вы бы что чувствовали?

— Да, конечно, но у меня в отличие от вас главным было бы желание отомстить, расквитаться. Например, я бы постарался заткнуть грязный рот Кэтрин Карлтон. Эта молодая женщина представляет угрозу, правда, больше для себя самой, чем для других.

На минуту он замолчал.

— Я читал о вашей стычке с ней в ресторане.

— Было такое. Кэтрин — печальный случай.

— Я слышал, что она не очень разборчива по части мужчин.

— Как, ради всего святого, вам удается разузнать так много, Кристиан? Он ответил не спеша:

— Вы не читали о Чэде Уолтерсе?

— А кто это?

— Если выражаться вульгарно, то он настоящая находка для дам — жеребец, да и только, обслуживает богатых дам. Кроме того, распродает наркотики. Он мертв, предполагается, что его убили товарищи по ремеслу. Мерзкое дело.

— Человек, с которым Кэтрин была в тот вечер в ресторане?

— Да.

— И он убит.

— Не большая потеря для общества, вы не находите?

Элизабет почувствовала, как по всему ее телу от шеи до пальцев ног пробежали мурашки, и задумчиво произнесла:

— Думаю, его смерть кое-кому была выгодна.

— Его образ жизни предполагал риск.

— А у Кэтрин есть алиби?

— Конечно. Как я слышал, она отдыхала в Нассау, когда все произошло. Нечто вроде коротких каникул.

Они оба помолчали с минуту — каждый думал о своем. Наконец Кристиан сказал:

— Не сыграете для меня, Элизабет?

— Конечно, сыграю, если вы мне скажете, почему вы это сделали.

— Но я сказал.

— Нет, вы только поманили, но даже не приоткрыли завесу. Почему, Кристиан? Я должна знать.

— Я потерял все свои деньги и в ближайшие пятьдесят лет собираюсь шантажировать вас.

Она сделала попытку улыбнуться, но губы лишь сложились в болезненную гримасу.

— Ну, это я по крайней мере могла бы понять. Она все еще ждала, но больше Хантер ничего не сказал.

Элизабет поднялась и подошла к своему роялю, но не села на стул, а медленным жестом провела рукой по блестящему черному дереву, целиком поглощенная этим занятием.

— Элизабет, — услышала она голос за спиной. — Неужели вы никогда никому не доверяли беззаветно, полностью, бесповоротно?

— Да, со мной это было, но теперь уже можно сказать, что я ошиблась в этом человеке. Я была просто дурой.

Элизабет села за фортепьяно и тронула клавиши. Она заиграла “Патетическую сонату”, и комната наполнилась яростными аккордами.

Но когда она перешла ко второй части, в ее исполнении появилась другая тональность — печаль, сожаление, пронзительная тоска. Ее голова вздрагивала в такт бегающим по клавишам пальцам, а на глазах появились слезы.

Кристиан сидел, не шевелясь. Вторая часть сонаты трогала его, но он отказывался верить, что трагическая музыка сама по себе могла вызвать у Элизабет такую реакцию.

— Как насчет носового платка? — спросил он, как только прозвучал последний аккорд.

— О нет, благодарю. — Элизабет слегка засмеялась. — Я не пользуюсь косметикой, и мне не грозят подтеки от туши.

И она перешла к третьей части, отыграв ее мастерски, но уже без эмоций.

Все еще тяжело дыша, но улыбаясь Хантеру, Элизабет задумчиво произнесла:

— Когда мне было десять лет, я только начала разучивать эту сонату, повторяя ее снова и снова, а мой отец кричал на меня, что переименует эту сонату из “Патетической” в “Жалостливую”. Последующие шесть месяцев он потратил на то, чтобы объяснить мне смысл и пафос произведения, а я так по-настоящему и не поняла, зато хорошо усвоила, что означает “жалостливая”. У меня ушли годы на то, чтобы научиться играть ее без ошибок.

— А теперь, я думаю, никто бы не потребовал от вас ее понимания. Благодарю вас, Элизабет, вы доставили мне огромное удовольствие. Но уже поздно. Могу я увидеть вас в понедельник вечером? Андре Гарро играет Моцарта в Линкольн-центре. Мне было бы очень приятно разделить эту радость с вами.

— Да, — ответила она, медленно поднимаясь с места. — С удовольствием. Гарро — прекрасный исполнитель.

Адриан включил магнитофон, и Элизабет и Род услышали разговор Брэда с его дядей Майклом Карлтоном.

— Это бессмысленная затея! — сказал Брэд.

— Знаю. Похоже, что Джеймс Хьюстон — дутая фигура. Ошибка. Какая жалость, что мы не позволили нашей милой Элизабет нанять его!

— Знаешь, давай продолжим этот разговор при встрече. Телефон в офисе ненадежен. Я просто хотел ввести тебя в курс дела.

— Поговорим подробнее в четверг вечером в доме твоей бабушки. В то же время, Брэд.

— Ладно.

— Есть еще кое-что, Брэд. Девушка, на которой ты собираешься жениться… Это серьезно?

Голос Брэда зазвучал иначе — в нем чувствовались насмешка и некоторая горечь.

— Она дочь сенатора, и, по мнению бабушки, из нее выйдет плодовитая мать семейства. На свое несчастье, я встретил ее в Вашингтоне на одном политическом сборище и начал окручивать.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

— О, знаю, дядя, знаю.

Щелчок, означающий, что трубку положили. Тишина. Воцарилось длительное молчание. Род заговорил первым — на губах его играла легкая, но очень недобрая, даже жестокая улыбка.

— Интересно знать, о чем это они. Дядюшку Майкла беспокоит, что Брэд женится на дочери сенатора, а Лоретта очень довольна таким поворотом?

— Я все выясню, — небрежно бросила Элизабет.

— Как? — спросил Адриан, подаваясь вперед и складывая мощные мясистые руки.

— Поверьте, у меня есть возможности.

— И все же очевидно, что у нас происходит утечка информации, и мы должны выяснить ее источник.

— Да, — отозвался Адриан. — Взять хотя бы дело с Джеймсом Хьюстоном. Правда, на сей раз все сработало на нас.

— Я надеюсь, Брэд не подслушивает наш разговор?

— Нет, больше не подслушивает, Элизабет. Есть пословица: “Каждая гадость найдет свою пакость”, — а в данном случае на каждого “жучка” найдется другой “жучок”.

Господи, как она ненавидела все это — притворство, лицедейство, ложь. Самое трудное, вероятно, притвориться, что она испытывает оргазм. Но в последнее свидание с Роуи ей пришлось пойти на это. Она подождала, пока Роуи достигнет вершины наслаждения, заставила себя крепко прижаться к нему, поцеловать его в плечо.

"Кристиан ошибся, — думала она. — Я могла бы убить другого человека”.

— Элизабет, в чем дело? Снова притворство — улыбка.

— Ничего, Роуи. Мне приходится о многом думать — вот и все.

Он отодвинулся от нее, и все ее тело расслабилось, освободившись наконец из объятий предателя.

Потом они долго молчали.

— Что ты думаешь о Брэде Карлтоне и его романе с дочерью сенатора? — спросила она наконец.

— Вот еще, плевать мне на них!

— Нет, серьезно, Роуи, я слышала, что Брэд не очень-то рвется жениться, и Майкла Карлтона все это беспокоит.

— Не знаю, — сказал Роуи. Теперь он лежал на спине, слегка почесывая живот.

— Да ну же, ты рассказывал мне о том, как старые деньги липнут к старым деньгам и как грязное белье стирают потихоньку, вдали от глаз.

— Хочешь услышать, какая ходит молва? Хочешь услышать еще одну не очень красивую историю? Ну, что ж! Известно, что старина Брэд имеет репутацию голубого. Но я не имею ни малейшего понятия, правда это или нет.

"Все сходится, — думала Элизабет. — О да, все сходится. Но таким лакомым кусочком надо распорядиться как следует”.

— Как обстоят дела в банке, Роуи?

Он повернулся на бок, чтобы видеть ее лицо.

— Существует, живет и так далее. Я собираюсь кое-что притормозить, по правде говоря.

«Ты хочешь сказать, что получишь свои заработанные миллионы от Карлтонов и удерешь из страны?»

— Видишь, я снова несу околесицу. Он вздохнул.

— Прости меня. Я просто устал. А как твои дела?

— Забавно, что ты спросил. По правде говоря, у меня есть важные новости, которые до меня дошли только сегодня. Я должна сообщить свое решение Адриану как можно скорее. Речь идет о контракте с министерством обороны по поводу нового реактивного самолета Г-108. Хорошая мысль, тебе не кажется? Большинство моих сотрудников — “за”. И похоже, что мы изыскали доступ в министерство, заручились поддержкой влиятельных людей. Я боюсь, что без нового контракта нам пришлось бы существенно урезать производство в подразделении “Крагон-Мэтьюз”, работающем на военные нужды. А ты что думаешь?

— Сложный вопрос! Может, я поспрашиваю друзей, а потом скажу тебе их мнение?

— Хочешь сказать друзей, занимающих высокие посты, да?

— Не совсем. Просто есть среди моих знакомых кое-какие блестящие головы, которые могут проконсультировать даже без всяких уговоров и просьб, просто по дружбе.

— Ладно, я ценю твою помощь, Роуи. Сможешь сообщить мне их мнение к.., ну, скажем, к середине дня в пятницу?

Глава 10

Двумя днями позже на первой странице “Уолл-стритджорнэл” появилась статья и поползли слухи. Армия категорически отрицала все, но люди продолжали говорить, спорить и высказывать догадки Ведь как ни говори, а речь шла об очень “надежных источниках”.

Адриан был мрачнее тучи.

— Вы ведь что-то знаете, Элизабет. Не пытайтесь отрицать. Боже, это похоже на название новой японской машины Г-108? Откуда это появилось?

— Подходящее название для нового реактивного истребителя, вам не кажется? — ответила она. — И потом, вы ведь что-то упоминали о новом контракте с армией и ситуации в нашем подразделении “Крагон-Мэтьюз”, работающем на оборону.

Адриан пил маленькими глотками очень горячий и крепкий черный кофе.

— Да, но информация, поступившая из министерства, подсказывает, что лучшее, что мы можем сделать, — отказаться от заказа. Речь-то шла о ракете наземного базирования. А теперь вот взгляните.

Он ткнул пальцем в статью. Элизабет отреагировала:

— И, правда, странно? А почему вы так взволнованы, Адриан?

Адриан не успел ответить, потому что в ту же минуту сообщили о приходе Коя Сиверстона и появился он сам. Он улыбался, и улыбка у него была злорадная — Элизабет видела его большой сверкающий передний золотой зуб. В руках он держал “Уолл-стрит джорнэл”.

Кой обратился к Адриану:

— Ну и потеха! О, привет, Элизабет! — добавил он, будто опомнившись. — Конечно, это дело рук Майкла Карлтона. Чую его стиль, да и другие поймут, что он здесь замешан. Он выставил себя настоящим ослом. Согласны? Теперь ему никто не будет верить, во всяком случае, пока все не забудется.

На минуту он замолчал, сдвинув брови над очками.

— Но я уверен, что его кто-то подставил.

— Садитесь, Кой, — пригласила Элизабет.

— Да, — ответил Адриан, — я тоже так думаю. И по-моему, подставила его Элизабет, но она не хочет сказать, как ей это удалось.

— Секрет ремесла, джентльмены.

Кой с изумлением уставился на нее. Он считал ее очаровательной молодой женщиной, женщиной до мозга костей. Нет, Адриан, конечно, ошибся. Элизабет Карлтон — всего лишь имя, номинальный руководитель, не более того. Он медленно снял очки и сунул их в карман жилета, в то время как мозг его работал с обычной скоростью и методичностью. Он всегда считал себя неким Шерлоком Холмсом от большого бизнеса. Наконец Кой сказал:

— Не существует секретов ремесла, Элизабет. Теперь скажите нам, что вы знаете об этом деле, если вы действительно что-нибудь знаете.

И вдруг с ней произошло превращение — глаза вдруг стали очень холодными и жесткими, а губы плотно сжались.

Боже мой, подумал Адриан. Что здесь происходит? Он чуть не подпрыгнул, когда она сказала:

— Я вовсе не собираюсь ничего рассказывать. А теперь, прошу прощения, джентльмены…

Она вышла из офиса, оставив в комнате немую сцену. Медленно и задумчиво Адриан произнес:

— Она изменилась, и это чертовски настораживает, даже пугает.

— Чепуха, — отозвался Кой, имевший счастливую особенность: если он чего-нибудь не понимал, то этот факт, по его мнению, не имел серьезного значения.

— Миссис Карлтон просто интересничает. Ей ничего неизвестно. Ну подумай сам — откуда она могла узнать? Музыкантша, не от мира сего.

— Насколько я помню, Кой, ты ошибся 14 июня прошлого года. Возможно, и сегодня ты ошибаешься. Она меняется. Кой, меняется и учится со страшной скоростью, со скоростью, внушающей тревогу. Но, что гораздо хуже, у нее появились секреты. О, да зачем я все это тебе объясняю?

— Потому, мой дорогой мальчик, что я старше тебя, хотя и не хочу говорить, на сколько, и поэтому ты обязан проявлять ко мне особое уважение и почтительность.

— Прежде чем ты уйдешь, Кой, я хочу еще кое о чем поговорить. И рассказала мне об этом Элизабет. А уж ты можешь поступать с этими сведениями, как хочешь. По-видимому, Брэд Карлтон собирается жениться на дочери сенатора. Но ходят слухи, что Брэд — гомик.

— Возможно, бисексуал. Теперь это довольно обычное дело… — сказал Кой, не проявляя никаких чувств.

— Мне это не кажется привлекательным, но… — Он пожал плечами. — Впрочем, что с тобой говорить! Если бы ты мог трахать свою любимую собаку Бруно, то и это счел бы довольно обычным делом!

— Какой большой и умный мальчик! Небось, уже вырос из своих ботинок, да, Адман?

— Нет, все еще ношу номер двенадцать. Кой ухмыльнулся.

— А теперь, мой дорогой, я отчаливаю. Пока ты тут протираешь штаны и пытаешься сочинять сказки, я работаю.

Кой помолчал, остановившись в дверях, и сказал с полной убежденностью:

— А что касается Элизабет, ты не прав. Ничто не подтверждает, что она имеет отношение к этой “утке” на военную тему.

— Слепой идиот, — сказал Адриан себе под нос, в то время как Кой выходил из офиса.

Элизабет сидела на скамейке в Сентрал-парке, безучастная к ослепительному ковру разноцветных листьев у своих ног. Было только начало сентября, но на Восточном побережье непривычно похолодало. Правой рукой в перчатке она сжимала скомканную газету. Несколько ребятишек рядом играли в салочки — кричали, смеялись и спорили. “Совсем как взрослые, — подумала она, — если не считать того, что они играют не на интерес”.

Медленно разгладив страницу, она снова начала ее внимательно рассматривать. Фото было зернистым, под ним красовалось пояснение, заимствованное из маленькой бостонской газетенки под названием “Татлер” [21]. Листок прислали ей анонимно, точно так же, как и первую записку. Она так до сих пор и не имела никакого представления о том, кто же ее неведомый защитник — видимо, все-таки просто не хочет “светиться” из преданной ей группы людей. Кто-то, кому было известно, что она продолжает встречаться с Роуи. И этот “кто-то” хотел, чтобы она перестала с ним встречаться. От сознания того, что за ней следят, Элизабет почувствовала озноб и быстро огляделась вокруг, возможно, ожидая, что увидит кого-нибудь, притаившегося поблизости и наблюдающего за ней.

Она снова опустила глаза в газету. Несмотря на плохое качество снимка, Роуи Чалмерс выглядел красивым, обходительным, прекрасно одетым в черный смокинг, а стоявшая очень близко от него, почти прижавшаяся к нему вплотную молодая женщина была так же безукоризненно одета.

"РОУИ ЧАЛМЕРС СОПРОВОЖДАЕТ АМАНДУ МОНТГОМЕРИ НА СБОР СРЕДСТВ ДЛЯ ПАРТИИ ДЕМОКРАТОВ”. Его рука заботливо поддерживала ее под локоть, а она с обожанием смотрела на него снизу вверх. Лицо Роуи выражало гнев — вероятно, вызванный действиями фотографа и желанием защитить свою спутницу. Элизабет просто смотрела на снимок, и выражение ее лица не менялось. Наконец она сложила листок, сделав из него маленький квадрат, и опустила его в свою сумку, висевшую на плече. В этот момент она думала, что Роуи или очень глуп, или очень уверен в себе, если позволяет себе ухаживать за другой женщиной так открыто, пусть даже и в Бостоне.

Роуи находился сейчас в Нью-Йорке. Сегодня вечером она должна увидеться с ним, и увидеться непременно.

Она уже достаточно долго использовала его. Она с ним расквиталась. Теперь ей следовало позаботиться о себе самой.

Элизабет отпустила после обеда Коги. Заметив это, Роуи улыбнулся самодовольной улыбкой самца. “Именно так”, — подумала Элизабет, наблюдая за ним сквозь ресницы. Он полагает, что я жду не дождусь, когда смогу прыгнуть вместе с ним в постель.

И одарила его пленительной улыбкой, Но Роуи не спешил.

— Как насчет бренди, Элизабет?

— Отлично.

Она смотрела, как он наливает бренди из уотерфордского [22] графина в две пузатые коньячные рюмки.

— Ты прекрасна, — сказал он и поднял рюмку, чтобы чокнуться. — Боже, я так устал!

Он опустился на софу и похлопал по ней, приглашая Элизабет сесть рядом.

— Иди сюда, прелесть моя, поговорим. Как ты ладишь со своим атлетом, исполнительным помощником?

«Боже мой, да они охотятся за Адрианом?»

— Сейчас он немного сердит на меня, — сказала она, что, конечно, было правдой.

Она опустилась рядом с ним и почувствовала, как его рука легла на ее плечи, и он притянул ее ближе к себе.

— Это невозможно. Он что, идиот?

— Ну, видишь ли, я одобрила контракт, который он не одобряет. Я сочла, что это выгодное дело, а Адриан начал разглагольствовать о том и о сем, о его недостатках и о проблемах с налогами и еще о массе неприятных вещей.

— А что это за сделка?

Элизабет улыбнулась в свою рюмку, слегка накренив ее.

— Можешь мне не верить, но речь идет о Брэде Карлтоне.

Он ухмыльнулся, глядя ей в лицо:

— А что, этот малый снова тебе насолил?

— Да нет, ничего такого, с чем я не могла бы справиться.

— Я ставлю на тебя, Элизабет.

Он проглотил оставшийся бренди, откинул голову назад и закрыл глаза. Элизабет ничего не говорила, выжидая. Не меняя позы и не открывая глаз, он спросил сонным голосом:

— Хочешь мой совет, если ты в нем нуждаешься?

— Возможно, но попозже, ладно? Он приоткрыл один глаз:

— Меня это устраивает.

Роуи распрямился, встал на ноги и протянул ей руку.

— Пойдем, моя дорогая?

Элизабет позволила ему поднять себя с дивана, чувствуя, как его руки прогулялись по ее спине вниз, ладони охватили ягодицы, и он прижал ее к себе. Его дыхание участилось, когда он целовал ее. Она ответила ему поцелуем со всей сноровкой, на какую была способна и которую приобрела благодаря ему.

— Иди, Роуи. Через минуту я приду. Она снова поцеловала его, очень крепко, и позволила своим рукам скользнуть вниз, дразня, прикасаясь к его животу. Потом кончики пальцев скользнули под пояс его брюк.

Он тяжело задышал, в то время как она медленно отступила назад. Элизабет стояла спокойно, продолжая улыбаться своей обольстительной улыбкой.

— Не задерживайся особенно, — сказал он и поцеловал ее в подбородок.

— Не буду.

Пятью минутами позже она услышала его голос;

— Элизабет! Я жду, и все мое тело в твоем распоряжении.

"Действительно, — подумала она. — Так оно и есть”.

Он оставил только ночник на прикроватном столике, все остальное пространство и углы комнаты были погружены в тень. Элизабет остановилась посреди комнаты, стараясь приспособиться к тусклому освещению. Роуи, обнаженный, лежал поверх покрывала, заложив руки за голову. “Да, он готов”, — подумала Элизабет, бесстрастно оглядев все его тело.

Она села на постель рядом. Когда же Роуи попытался обнять ее, она его остановила.

— Нет, Роуи, еще не сейчас.

— В таком случае начинай ты, мне это так нравится, — сказал он, и глаза его затуманились желанием.

— О, я так и сделаю, Роуи.

Медленно она выпростала левую руку из складок своей шерстяной юбки. В руке оказался серебряный нож для колки льда, и, прежде чем незадачливый любовник смог что-либо сообразить, кончик ножа оказался у самого его горла.

— Ч-что?

— Ты начал заикаться, Роуи?

— Что ты делаешь, Элизабет? Что за глупые шутки! А ну-ка прекрати!

Она слегка надавила на нож, совсем чуть-чуть, недостаточно сильно, чтобы прорвать кожу, и, не отводя глаз, смотрела на него.

Теперь он уже не относился к этому как к забаве, в его взгляде сквозила решительность.

Тело его застыло, и все физические желания, казалось, покинули его, на лице жили одни глаза.

— Он ведь очень острый. Правда? — сказала она спокойно. — Пожалуйста, не двигайся. — Моя рука может дернуться, соскользнуть. Да, нож очень острый. Разве ты не помнишь, что меня привлекали к суду за убийство Тимоти вот таким модным и затейливым серебряным ножом для колки льда? Конечно, не этим. Думаю, окружной прокурор все еще держит тот нож у себя. Мне пришлось приказать Коги купить новый. Конечно, ему пришлось купить целый комплект — в том числе и ведерко для льда, но дело того стоило. Я хотела, чтобы нож был точно такой же. Он ведь очень острый. Верно?

— Ты не понимаешь, что делаешь, Элизабет. Иди сюда, любимая…

— Еще одно твое лживое слово, и я ударю тебя в яремную вену.

Он продолжал смотреть на нее молча и только судорожно сглотнул.

— Боже мой, за что?

— Разве ты не помнишь, что окружной прокурор был твердо убежден, что Тимоти собирался со мной развестись? И позже я узнала, что мой муж предавал меня с другой женщиной. Возможно, не с одной, но это теперь не имеет значения.

Тогда он понял, и его кадык задвигался.

— Ты видела этот нелепый снимок, да?

— Откровенно говоря, видела, но не в этом дело, Роуи. Мне начхать на твои шашни с Амандой Монтгомери. Я ничуть не расстроилась, ни на йоту.

Боже милостивый, да она оказалась ревнивицей, несмотря на то, что всегда отрицала это. Он должен успокоить ее, заставить ему поверить.

— Аманда ничего не значит для меня, Элизабет. Я просто ее сопровождал — вот и все. Между нами ничего нет.

Нож для колки льда надавил на его кожу сильнее, и глаза его потемнели от страха.

— Ты воображаешь, что я огорчилась из-за того, что увидела тебя с другой женщиной? Так ведь?

— Элизабет, поверь, у меня никого больше нет!

Я не стал бы тебе лгать. Зачем?

— Пожалуйста, не двигайся, Роуи. Моя рука вспотела. По правде говоря, я хочу тебя поблагодарить. Ты научил меня многому, очень многому.

— Что ты имеешь в виду?

Он мог бы схватить ее мертвой хваткой, у нее нет и половины его силы. Когда она слегка расслабится, он смог бы отобрать у нее нож. Боже всемогущий, какая муха ее укусила? Безумие!

— Теперь, когда я держу этот нож у твоего горла, ты все еще склонен считать, что я не убивала Тимоти?

— Конечно, не убивала!

— Готов рискнуть жизнью?

— Элизабет…

— Нет, теперь пора тебе послушать меня, Роуи.

Я действительно видела тебя на снимке с Амандой Монтгомери, как я уже сказала. Я сказала также, что это меня не волнует. И так оно и есть, я не стала бы лгать. Видишь ли, Роуи, я знаю, что ты предавал меня, и вот это действительно ранило мою душу. Ты станешь сейчас все отрицать. Не трудись. Я сама все видела и слышала.

— Не понимаю, о чем ты?

— Ты по-своему защищал меня перед Лореттой Карлтон, уверяя старую ведьму, что я не убивала Тимоти. А сейчас? Сейчас ты не переменил свое мнение? Нож для колки льда уколол горло Роуи.

— Остановись, Элизабет!

— Прости, рука соскользнула. Лучше тебе лежать спокойно, очень спокойно, Роуи. Ну, так как насчет уверенности в моей невиновности?

— Конечно, ты не убивала Тимоти. Ты не могла это сделать!

— Ты был очень убедителен, когда разговаривал с Лореттой.

— Я.., я не знаю, о чем ты…

— Так все хорошо рассчитано, так все спланировано. Наша милая Элизабет одна в Париже, самом романтическом городе в мире. Наша милая Элизабет очень чувствительна, очень ранима, она совсем одна, такая уязвимая и хрупкая. Должна признать, что Карлтоны даром время не теряли и в тебе нашли человека, прекрасно, идеально подходящего для подобного дела. Когда мы вернулись в Нью-Йорк, Роуи, я и вправду вообразила, что люблю тебя. Нет, нет, молчи! У тебя будет шанс сказать свое слово, но не сейчас… А вот когда ты заговоришь… Посмотрим. Я пришла к неизбежному выводу, что женщины превращаются в идиоток, когда они увлечены, — или хотя бы когда они получают “удовольствие”, как говорит наш друг с юга. Все их способности критически мыслить парализованы. Так как я никогда не была влюблена в Тимоти в романтическом смысле, для меня открылся абсолютно новый мир. Да и что ж тут удивительного? Ты вел себя безупречно — мой любовник, мое доверенное лицо, друг и советчик. Я верила каждому твоему слову. Ты так искренне хотел мне помочь и помогал, несмотря на то, что сам был ужасно занят… А я мечтала о детях, о доме в Коннектикуте, может быть, даже о лохматой собаке, сидящей возле моего рояля. Я думала, что наконец-то нашла человека, который любит меня ради меня самой.

На минуту она замолчала, чувствуя, что у нее перехватило горло.

— Черт возьми, мне хочется плакать! Не из-за тебя, можешь не заблуждаться, а из-за этой бедной жалкой дурочки, которой я была. Вечером в четверг несколько недель назад я стояла под окнами библиотеки и все видела и слышала, Роуи. Все.

— Тогда ты знаешь, что они меня шантажировали.

"Это правда, — думал он, наблюдая за выражением ее лица. — Или почти правда”.

— Да, шантажировали. Но я не имела ни малейшего представления о том, что ты игрок, Роуи.

— Во всем виноват мой отец, Элизабет. Он довел наши банки почти до банкротства. Я должен был что-то предпринять!

— Ну, после того, как я раскрыла твой скромный маленький план, ты получил еще три миллиона от Карлтонов.

— Только два с половиной.

— Очень сожалею, что больше поступлений не будет, Роуи. Похоже, теперь тебе придется вцепиться в какую-нибудь богатую наследницу. У Аманды есть деньги?

— Да.

— По правде говоря, я надеялась, что Лоретта и Майкл были к тебе более щедры. В конце концов качество твоей информации — на первый взгляд по крайней мере — кажется хорошим.

Он молчал, теперь начиная понимать.

— Так ты потчевала меня фальшивкой, чтобы я передавал ее им?

— Ну, конечно, именно так оно и было. Поначалу мне хотелось устроить скандал с криками и воплями, но потом меня охватило искушение приобрести волнующий опыт и использовать тебя. Например, Джеймс Хьюстон. Жалкая фигура, но все же он слегка спутал их карты. Но своим шедевром считаю компанию Корди. И, конечно, мне надо было положить конец всем махинациям Майкла с нашей сталелитейной компанией. Ну еще кое-что. Думаю, ты сможешь узнать все, если тебе интересно, что случилось с того памятного вечера.

— Я не хотел обидеть тебя, Элизабет. Пожалуйста, ты должна мне поверить. Я, право же, я.., ты дорога…

Нож для колки льда нажал сильнее на его горло.

— Не произноси таких слов, Роуи.

Ее голос задрожал. А она-то думала, что все ее чувства под контролем, что она способна держать себя в руках. Элизабет замолчала, стараясь дышать глубоко и ровно.

— Ты знаешь, Роуи, если я убила Тимоти только из-за того, что он хотел развестись со мной, то у меня гораздо больше оснований желать отправить тебя в преисподнюю.

Элизабет заметила, что у него на лбу выступил пот. Наконец он по-настоящему напуган, боится ее. Новое, неизведанное чувство, когда кто-то тебя боится.

— Нет, Элизабет, ты должна понять, почему я это делал.

— Я знаю, почему, Роуи. Тебе все еще нужны два миллиона долларов, так ведь? Сожалею, но, судя по всему, следует поскорее сделать предложение Аманде. И еще кое-что. Если ты хоть слово проронишь Карлтонам, а я все равно узнаю, я уничтожу тебя, разорю. Твои драгоценные банки перестанут существовать. Никакого принуждения, просто я уничтожу тебя и твою бесценную семейку заодно.

Ты меня понимаешь?

— Да, — сказал он, — понимаю.

Она заметила, что страх исчез из его глаз, но ей было все равно.

— Ты знаешь, Роуи, по-настоящему убийца — это ты. Ты убил Элизабет Ксавье Карлтон. Ее нет больше. А неплохая была женщина, просто одинокая, неустроенная. К тому же ей пришлось пройти через такие испытания, которые выпадают не каждому на долю. Она ведь была как глина в твоих руках — податливая, доверчивая. Интересно, не правда ли, что большинство женщин делают то, что хочет их мужчина, если, конечно, они любят его? Это удивительно, право, удивительно. И еще одно, Роуи, в будущем постарайся, чтобы наши пути не пересекались никогда. Можешь придумать любую историю для Лоретты и Майкла, и, по правде говоря, мне глубоко безразлично, как ты выпутаешься из их сети. Но запомни — моя сеть больше и смертельно опасна, гораздо опаснее, чем их. А теперь вставай — ты выглядишь очень глупо, лежа здесь и потея, как свинья.

Она очень быстро вскочила с постели и направилась к двери спальни. Потом круто обернулась, чтобы посмотреть, не собирается ли он кинуться на нее. Но он сидел на краю постели, не сводя с нее глаз, но и не двигаясь.

— Я хочу, чтобы через десять минут духу твоего не было в моем доме, — четко произнесла она и закрыла за собой дверь спальни.

Она была на грани того, чтобы убрать рояль. Ей не хотелось никаких напоминаний о прежней Элизабет. Но был Кристиан, и он приходил в восторг от ее игры, а кроме того, спас ей жизнь.

Коги преданно вытирал пыль с рояля, хотя большей частью крышка инструмента бывала опущена.

Элизабет больше не интересовалась туалетами от Армани. Она отправилась в магазин Бергдорфа и купила шесть готовых костюмов скромного и даже строгого покроя. Таков был вкус и облик новой Элизабет Карлтон.

Двумя днями позже, в среду утром, без всякого предисловия она сказала Адриану:

— Вам известно, как я старалась изучить все, что касается бизнеса, самые его основы. Но теперь я хочу полностью взять бразды правления в свои руки. Выбирайте: или вы остаетесь моим помощником, или я найду кого-нибудь еще. Я не скажу вам, почему я приняла такое решение. Достаточно того, что оно принято, и бесповоротно. Речь идет о власти, и власть эта у Элизабет Карлтон, не у Тимоти Карлтона — мир его праху — или у каких-нибудь изголодавшихся по власти фаворитов. Я хочу встретиться с остальными членами группы, и немедленно, так как есть проект, который я хотела бы начать разрабатывать, не откладывая. Не будете ли вы так любезны сообщить вашей команде, что моей первой и главной целью будет избавление от Брэда Карлтона. Я хочу встретиться с ним сегодня в три часа дня в моем кабинете, и мне нужны соображения по этому поводу. Есть вопросы, Адриан?

Он смотрел на нее во все глаза.

Больше она ничего не добавила, но терпеливо ждала. Вдруг он улыбнулся.

— У меня есть для вас пара блестящих книг, Элизабет, вы должны их прочесть. Почему бы не взглянуть на них, пока я буду знакомить остальных с вашими планами и завтрашней повесткой дня.

— Благодарю вас, Адман, — сказала она. — Давайте ваши книги.

— Ну, что же! Это начало, Элизабет.

— Знаю.

Элизабет оглядела стол и пятерых мужчин, сидевших за ним. Они все еще в состоянии шока, подумала она и подавила мрачную улыбку. Сама она села на председательское место во главе стола, на место, отмеченное знаком власти, и сказала:

— С момента смерти Тимоти каждый из вас в своей области получил огромную власть. Вы поработали очень хорошо. Каждый из вас отлично справился с меняющимися обстоятельствами. Вы мастера вводить новое, способствовать переменам, благотворным для вас самих и для АКИ. Теперь с инициативой выступлю я сама. Я полностью беру на себя управление концерном и хотела, чтобы вы услышали об этом из моих уст. Если кто-нибудь из вас считает, что работать на меня — для него проблема, пусть оставит свой пост сейчас же. Кой Сиверстон медленно сказал:

— Я бы хотел знать — почему, Элизабет. Не думаю, что я требую слишком многого. Например, вам не нравится, как мы ведем дела?

— Я уже сказала, что каждый из вас работал хорошо. А что касается “почему”, то это не ваше дело. В одном могу заверить — это не перепады настроения легкомысленной женщины. Я больше не хочу быть символом, фиктивным руководителем. Вы будете работать на меня, не вокруг меня или обходя меня стороной. Ясно всем?

Молчание.

— Понимаю, — сказала Элизабет. — Предлагаю устроить голосование. Начнем с вас, Адриан.

— Я хочу возглавлять отдел стратегического планирования АКИ, но, конечно, под вашим началом.

— Кой?

— У вас нет опыта, Элизабет. Вы женщина и музыкант.

— Все верно. И каковы ваши соображения?

— Я соглашусь, если вы готовы прислушиваться к нам, по-настоящему прислушиваться.

— Принято. Я не дура.

— Очень хорошо, — ответил Кой.

Трое остальных тоже согласились, как она и рассчитывала. Эдгар Дерби, тучный компьютерный гений, потел, будто боялся, что скоро останется без работы. Неужели Карлтоны добрались и до него? Она молча покачала головой; нет, не может быть.

— А теперь, — сказала Элизабет, — давайте подумаем, что можно сделать для того, чтобы ввести в действие мой проект. Адриан, есть у вас какие-нибудь идеи насчет того, как можно вытеснить Брэда Карлтона?

Прежде чем Адриан успел ответить, вошел Род Сэмюэлс.

— Прошу прощения за опоздание, Элизабет.

Джентльмены.

— Садитесь, Род. Мы, собственно говоря, только что начали. С настоящего момента я даю название этому проекту ВБК. Вытеснение Брэда Карлтона. Видите, я уже понимаю, как обозначать понятия с помощью сокращений. Род здесь, потому что он наш эксперт по юридическим вопросам. А теперь, Адриан, продолжайте, пожалуйста.

— ..его отчетность оказалась в полном порядке — комар носа не подточит, и вам это известно.

— Да, известно. Они оказались в порядке, потому что произошла утечка информации. Больше подобного не повторится — я ручаюсь.

— Откуда такая уверенность, Элизабет? — спросил Род. — Кто был источником утечки?

— Я не могу ответить на ваш вопрос. Могу только заверить, что не бедный Эвери. Кой давайте-ка снова неожиданно проверим отчетность Брэда.

Она смотрела, как Кой что-то писал в своей вездесущей записной книжке.

— Эдгар, ваши соображения?

Эдгару Дерби особенно нечего было сказать. Он проглотил одну из своих пилюль, понижающих давление. Бенджамин Холлимер скреб лысую голову и бормотал какие-то глупости. Он отчаянно мечтал остаться в одиночестве и подумать. Таков был его метод работы. Оран Уикс выглядел заинтересованным, но чувствовал себя не в своей тарелке в обществе этой новой Элизабет.

Наконец Элизабет повернулась к Роду Сэмюэлсу:

— Род?

— Забудьте о легальном пути, забудьте о сделках, касающихся земельных владений. Нужно взяться за него с другого конца и перегрызть ему глотку.

— Согласна, вы читаете мои мысли, — сказала Элизабет.

Видя недоуменные взгляды помощников, пояснила:

— У Брэда репутация голубого. Он собирается жениться на дочери сенатора. Ну, теперь у вас появились какие-нибудь идеи?

Адриан заметил очень тихо:

— Частный детектив, фото, возможно, давление.

— Это жесткая игра, — задумчиво произнес Кой.

— Самая жесткая, — согласилась Элизабет.

— Давайте-ка начнем действовать без промедления. А теперь перейдем к следующему пункту. Я хочу знать, по-настоящему хочу знать, все наши крупнейшие компании и познакомиться с их руководством. Я отвела себе на ознакомление шесть месяцев. Адриан составит расписание. Буду изучать каждую компанию в течение трех дней, затем мы будем наносить ее руководителям неожиданный визит.

С минуту она молчала, потом оглядела по очереди всех мужчин, сидевших за столом.

— Если, — сказала она очень спокойно, — что-либо, что мы обсуждаем в этой комнате, станет известно за ее пределами или если окажется, что для руководства какой-нибудь компанией наш визит не будет неожиданным, я уволю всех без исключения.

После того, как все остальные гуськом вышли из комнаты, Адриан и Род остались.

— И еще одно, — сказала Элизабет, — Адриан, помните ту ужасную сцену с Кэтрин Карлтон в ресторане?

— Слишком хорошо, — отозвался тот с гримасой.

— Помните человека, с которым она ужинала?

— Смутно. А что?

— ..Чэд Уолтере. Его убили. Полиция не стала докапываться до истины, так как он был торговцем наркотиками. Связан с мафией и все такое. Но я считаю, что наркотики тут ни при чем.

— Не совсем вас понимаю, — откликнулся Род, внимательно глядя на нее. — Я думаю, что один из Карлтонов, возможно, Лоретта, велел его убить. Видите ли, Кэтрин была на пороге того, чтобы оказаться в центре довольно громкого и мерзкого скандала. Вероятно, Уолтере приучил ее к кокаину. Я хочу нанять еще одного частного детектива, чтобы он проверил все мои догадки. Можете этим заняться, Род?

— Бог мой, Элизабет! Карлтоны — сборище неприятных людей, но не убийцы же они?

— Вы забываете, что кто-то убил Тимоти, — ответила она очень спокойно. — Я этого не делала. Кто тогда?

— Но, ради всего святого, он же член их семьи!

— Возможно, вы правы, я не знаю. Но если они повинны в смерти Уолтерса, такая информация даст нам больше возможностей оказывать на них давление, больше власти над ними.

С минуту она молчала, рука ее сжалась в кулак.

— Я должна узнать.

Два дня спустя на второй странице “Нью-Йорк пост” появилось сообщение о том, что полиция арестовала мелкого поставщика кокаина некоего Хуана Рамиреса по обвинению в убийстве Чэда Уолтерса. Уолтере якобы пытался прибрать к рукам бизнес Рамиреса в Атлантик-сити. Показания свидетелей представлялись убедительными.

— Проклятье, — сказала Элизабет. — Я и правда думаю, что вы не остановитесь ни перед чем, Лоретта.

Она помолчала, потом задумчиво произнесла:

— Лоретта, вы и Майкл самые удачливые люди из живущих на свете или умнее, чем я предполагала. Вероятнее последнее.

Глава 11

— Я горжусь вами, Элизабет. Вы теперь управляете собственной жизнью. За вас, моя дорогая.

Элизабет улыбнулась Кристиану Хантеру, и их бокалы с вином звякнули, соприкоснувшись друг с другом.

— Благодарю вас, Кристиан. Это были безумные три месяца. Теперь я без труда засыпаю. В ту минуту, когда моя голова касается подушки, я выключаюсь, как свет.

Кристиан бросил взгляд на газету на кофейном столике.

— “Бостон глоб”?

— Да, — ответила она и взяла в руки газету. — В ней объявление о помолвке мистера Роуи Чалмерса и мисс Аманды Монтгомери. Это его второй брак и ее третий. Я все раздумывала, послать ли подарок или письмо с соболезнованиями мисс Монтгомери. Хотя, — продолжала она, глядя куда-то в сторону, — у нее, вероятно, достаточный опыт, чтобы распознать, когда ее обманывают.

Кристиан расслышал в ее тоне только насмешку и расслабился.

— Вы удачно отделались от него, — сказал он. Она сбросила с ног туфли и положила ноги на стол, прислонившись головой к подушке софы.

— Вам что-то известно, Кристиан?

— Пока еще нет, но я терпелив. Она рассмеялась:

— Теперь наконец-то я чувствую себя достойным членом человеческого общества. Я все еще боюсь, что сделаю или скажу что-нибудь не то, что-нибудь очень глупое, но с каждым днем мой страх ослабевает.

— Только не утратьте свою человечность по дороге, Элизабет.

— Вы имеете в виду, что я могу перестать верить людям?

Тон ее был небрежным, но его чуткое ухо уловило в голосе холодную решимость.

— Вы должны не забывать, что есть люди, которым можно и следует доверять. Например, мне, Элизабет.

— Вам я верю, Кристиан. В конце концов вы ведь спасли мне жизнь. Зачем вы стали бы ее разрушать?

Он ничего на это не ответил, и она через минуту продолжила:

— Я просто поняла, что вести дела и иметь личные отношения с людьми — совершенно разные вещи.

Она не заметила выражения боли на его лице. Кристиан принялся набивать трубку.

— Я горжусь дружбой с вами, — сказала она через минуту, и по ее тону было ясно, что она его немного поддразнивает. — И вы не разыгрываете со мной психоаналитика.

— Психоанализ — самое последнее, что вам требуется, моя дорогая. Тем не менее…

— Да?

Он сделал яростную затяжку.

— Вам следует проводить больше времени со мной.

— Если я не ошибаюсь, Кристиан, мы бываем вместе по крайней мере два раза в неделю. Она вздохнула и повернулась к нему лицом.

— Разве я не говорила вам совсем недавно, как высоко ценю вас? Вам не важно, богата я или бедна. Вы просто проявляете ко мне человеческие чувства. Такой друг, как вы, — это нечто из ряда вон выходящее.

"Друг и не более того. По крайней мере пока”.

— Сыграйте для меня, Элизабет. Она пошевелила пальцами ног.

— Сколько угодно, если вы не потребуете, чтобы я снова надела туфли.

Он хотел услышать Шопена, и она начала играть именно Шопена. Для него. Для себя она никогда больше теперь не играла. Когда она наконец подняла голову, то увидела, что его глаза закрыты.

— Вы спите, Кристиан?

Он и мускулом не шевельнул.

— Нет, еще, если можно.

Из-за того, что мало практиковалась в последнее время, Элизабет почувствовала легкое покалывание в предплечьях. Нет, больше не будет этюдов Шопена. Она начала играть свою любимую тему из фильмов о Джеймсе Бонде. “Никто не делает это лучше”.

— Предполагалось, что вы хотели мне этим что-то сказать? — спросил он лениво, когда последний аккорд умолк.

— Какой вы понятливый! А теперь поздно, а у меня встреча завтра в восемь утра. Увидимся в пятницу вечером, Кристиан?

— Да, — ответил он, поднимаясь. — Я знаю одно место, куда хочу вас сводить. Чернокожий джаз-пианист так хорошо импровизирует, что его импровизации стоило бы записать.

Она смотрела, как он надевает свой пиджак из твида. Этот человек, который и теперь не перестал быть таинственным, занял определенное место в ее жизни, стал ей дорог. И главное — он не торопил, не подталкивал ее. Она подняла лицо, подставляя его Кристиану для прощального поцелуя.

Он был легким — губы едва коснулись губ.

— Доброй ночи, Элизабет.

Кристиан спустился на лифте вниз, пожелал доброй ночи Гэлэхеру, зная, что после его ухода Гэлэхер запрет дом так, что и блоха не проскочит, затем взял такси и поехал на квартиру к Сьюзен на Пятидесятую улицу. Она ждала его, как он и предполагал, как ей и следовало.

Хантера буквально трясло от желания.

— Сейчас же, — сказал он.

«Почему ты ее не заставишь делать то же самое?»

Но Сьюзен не произнесла этого вслух, а тут же повела в спальню и расстегнула “молнию” на его брюках. Сама процедура никогда не занимала у него много времени, особенно если он проводил вечер с “той”.

Потом он лежал на спине и молчал.

Сьюзен уже давным-давно научилась держать свои мысли при себе, а рот на запоре. Стакан бренди — вот что сейчас ему надо.

Что, размышляла она, есть в Элизабет Карлтон, чем не обладает она? Деньги, все дело в деньгах. Но что до этого Кристиану. Он богат, так богат, что — можно держать пари — не помнит, куда вложены его средства. Нет, в этой женщине было что-то еще, что-то особенное.

Наконец она сказала, и в голосе ее звучала неуверенность:

— Я беру уроки игры на фортепьяно. Этим она привлекла его внимание. Он потянулся за трубкой.

— О чем ты думаешь, Кристиан?

— Думаю, что ты можешь поступать, как тебе нравится, Сьюзен. Уже поздно. Благодарю тебя. Увидимся.., в пятницу, но, боюсь, это будет поздно вечером.

— Да, Кристиан, хорошо.

Она наблюдала, как он одевается и запихивает трубку в карман пальто, и ей хотелось заплакать.

Сенатор Чарльз Хенкл взял в руки запечатанный конверт, переданный ему экономкой, нетерпеливо кивнул головой. Он опаздывал на встречу, но письмо выглядело необычно. Во-первых, его доставили с посыльным, а во-вторых, на нем было написано:

"Личное и конфиденциальное”. Надпись сделана внизу конверта большими печатными буквами. Возможно, подумал он цинично, еще одно доброхотное деяние от неизвестного лица или лиц, которые, вероятнее всего, скоро объявятся, если он примет эту дань. Он подошел к письменному столу и сел. Взял свой старинный нож для вскрытия конвертов и осторожно подцепил плотную бумагу.

Внутри лежало с полдюжины фотографий размером восемь на десять. И больше ничего. Он взял одну, повернул ее лицевой стороной к себе — и застыл в неподвижности. Фотографии были глянцевые и цветные, и на них был запечатлен Брэд Карл-тон, стоящий, опираясь на ладони и колени. Другой мужчина, помоложе, трахал его — лицо выражало безумный экстаз.

Медленно, по одной, Чарльз Хенкл начал рассматривать фотографии. “Качество блестящее”, — подумал он, хотя голова его была как в тумане. Сколько деталей на этих фотографиях, сколько крупных планов! Но одна, от вида которой ему стало дурно, была особенно впечатляющей: Брэд целовал своего партнера, засунув язык ему глубоко в рот, рукой он сжимал его пенис.

Хенкл осторожно положил фотографии в конверт и запер ящик письменного стола на ключ. Он прошел из кабинета в ванную, и там его вырвало. Первой его мыслью, когда он полоскал рот, было: спала ли с ним Дженни? Боже мой, а что если у него СПИД? И ему захотелось убить Брэда Карлтона.

Он уехал из дома в Джорджтауне, не пожелав повидать жену и дочь. Подумал, может быть, стоит показать фотографии Дженни, но потом отказался от этой мысли.

Хенкл вернулся домой в полночь, прошел в кабинет и плотно закрыл за собой дверь. Потянулся к телефону. Хорошо же, маленький ублюдок, узнаем, дома ли ты и если дома, то для тебя, чертов сукин сын, будет лучше, если трубку возьмешь ты, а не другой мужчина.

Телефон прозвонил уже три раза, и Хенкл заскрежетал зубами.

— Алло, Брэд Карлтон слушает. Хенкл постарался взять себя в руки.

— Говорит Чарльз Хенкл, — сказал он. — Хочу повидаться с тобой, Брэд. Хочу, чтобы завтра ты вылетел в Вашингтон. Я встречусь с тобой в “Ля фуршетт” ровно в полдень.

— Но.., в чем дело, сэр? С Дженни все в порядке? Брэд провел рукой по волосам, стараясь собраться с мыслями. Он крепко уснул, было уже поздно, очень поздно. На другом конце провода слышалось тяжелое дыхание будущего тестя. Что, черт возьми, это могло значить? Он спросил снова, на этот раз более резким тоном:

— Сэр, с Дженни все в порядке?

— Да. Но непременно будь там, Брэд.

Джонатан Харли вышел из Первого народного банка в Филадельфии ровно в десять часов утра. На лице его сияла такая широкая улыбка, что встречные останавливались, а потом невольно улыбались в ответ.

— Десять миллионов долларов, — сказал он вслух. — Теперь я выбрался из трясины на свет Божий. Заем дали на три месяца, после чего он должен в течение месяца возвратить деньги. Времени навалом, а процентная ставка не так уж высока, не чрезмерна. Таковы были условия, зафиксированные на бумаге, на самом же деле он был на дружеской ноге со своим банкиром и в случае надобности мог получить любую отсрочку. Теперь он выкупит хороший кусок у Роз — как можно больше акций, через подставное лицо, потому что, если он заговорит с ней сам, она, возможно, плюнет ему в лицо, а дальше.., дальше у него появится возможность развивать и расширять свою компанию, как он и собирался.

— Я вижу, полный успех, — заметила Мидж при виде ослепительной улыбки на лице своего босса.

— Ты права.

— Мои поздравления.

Он кивнул и направился в кабинете видом человека, сознающего, что он хозяин положения.

— Вы это заслужили, — произнесла Мидж едва слышно. — Избавились от этой суки, своей жены, и теперь у вас достаточно денег, чтобы сделать шаг вперед.

Она улыбнулась своему текстовому процессору. Будь она лет на десять помоложе да не люби так своего мужа, тогда, возможно…

Через десять минут появился Джонатан. Его лицо было совершенно белым. Мидж вскочила на ноги.

— Что случилось?

Он молча подал ей письмо, которое она не стала вскрывать, потому что оно было помечено “ЛИЧНОЕ И КОНФИДЕНЦИАЛЬНОЕ”.

На конверте не было обратного адреса. Там стояли только имя и адрес Джонатана. Ее рука дрожала в то время, как она расправляла единственную страницу письма. Она закончила чтение и подняла глаза на своего босса. Теперь его лицо уже не было белым — оно раскраснелось от гнева, а нижняя челюсть ходила ходуном.

— Негодяи, чертовы ублюдки, — сказал он, обращаясь скорее к самому себе, чем к ней. — Это им так не пройдет.

По правде говоря, хотела поправить его Мидж, ублюдки — не вполне подходящее слово. За этим стояла женщина, очень влиятельная, очень могущественная женщина. Элизабет Ксавье Карлтон. И она хотела прибрать к рукам компанию Джонатана.

Чарльз Хенкл заказал перье. Он никогда не пил днем, но сейчас ему необходимо было выпить чего-нибудь крепкого. Взгляд не отрывался от дверей “Ля фуршетт”. Молодые люди, одетые по-деловому, входили в зал. В основном молодые правительственные чиновники. Ресторан пользовался популярностью у его приятелей, потому-то Хенкл и выбрал его.

Ровно в две минуты первого он увидел Брэда который подошел к хозяйке. Пунктуальный, сволочь.

Хенкл не встал с места. Лицо Брэда было озабоченным.

— Сэр, — сказал Брэд и протянул руку.

— Садись, Брэд, — ответил Чарльз. Брэд убрал руку и сел. Глаза его впились в лицо пожилого собеседника. Чарльз казался старше и более усталым, и Брэд видел, что глаза его смотрят напряженно. Что означала вся эта секретность и демонстрация властности?

— Вы в порядке, сэр? — спросил он, проявляя должную меру почтения.

— Нет, не в порядке, — ответил Чарльз. — И я совсем не голоден. Я пригласил тебя по единственной причине — мне не хотелось встречаться где-нибудь в парке. Предлагаю тебе заказать что-нибудь выпить, Брэд.

Брэд заказал скотч. В чем дело? При чем тут встреча в парке?

Чарльз выждал, пока Брэд не сделал добрый глоток виски из своего стакана. Потом сказал очень спокойно то, что отрепетировал заранее, чтобы не поддаться искушению и не наброситься на молодого человека:

— Ты не женишься на Дженни. Ты порвешь с ней. Я предлагаю тебе сообщить ей, что ты встретил другую женщину, что не можешь справиться со своим чувством и не хочешь, чтобы она страдала, и тому подобную чепуху.

Брэд очень аккуратно поставил свой стакан на стол.

— Но почему? Вы же знаете, что я люблю Дженни. Вы же знаете, что у меня нет другой девушки.

— Нет, да я и не думаю, что она у тебя есть, — ответил Чарльз, и в голосе его зазвучала ирония.

Брэд нахмурился, и внутри него затрепетал страх. С минуту он ничего не говорил, но мозг его лихорадочно работал, перебирая все различные объяснения. Он пристально вглядывался в ясные голубые глаза Хенкла, разглядывал его густые белые волнистые волосы и при этом цинично думал о том, что избиратели считают его воплощением государственного деятеля, честным и благородным человеком. Господи помилуй, что там стряслось со стариком и в чем его затруднение?

— Ленч, джентльмены?

Чарльз покачал головой и отмахнулся от официанта.

— Как я уже сказал, Брэд, ты порвешь с Дженни. Даю тебе три дня, чтобы ты придумал правдоподобное объяснение. Но не больше.

Этот нелепый старик диктует ему, что делать, только потому, что он большая шишка и занимает положение в правительстве? Брэд мог трижды купить и продать его со всеми потрохами!

— Нет, я этого не сделаю, — ответил он. — Как я уже сказал, я люблю вашу дочь и, должен добавить, она тоже меня любит.

— Знаю, что она тебя любит — тем хуже. Но ничего, переживет. Не вынуждай меня, Брэд, заниматься этой грязью.

— О чем вы, черт возьми, толкуете?

— Очень хорошо.

Чарльз открыл свой кейс, вытащил одну из фотографий и передал ее Брэду, положив изображением книзу.

Лицо Брэда вытянулось, было очевидно, что он в шоке. Чарльз видел, как губы его шевелятся, но он не в состоянии произнести ни слова. Чарльз перегнулся через столик и сказал очень тихо:

— А теперь ты, грязный маленький подонок, теперь ты сделаешь то, что я тебе велел.

Реакция Брэда была рефлекторной — он разорвал фотографию на мелкие кусочки.

— У меня есть еще пять, и они демонстрируют тебя за делом во всех подробностях, — сказал Чарльз.

— Как вы их раздобыли?

По тону было ясно, что он признал свое поражение и напуган, напуган до смерти. Но Чарльз не испытывал к нему ни малейшей жалости.

— Я их получил, и это все, что я намерен тебе сообщить. Еще один вопрос: ты спал с моей дочерью?

Брэду хотелось закричать в лицо старику, что он трахал Дженни добрую сотню раз, но он был не настолько глуп. Если он признается, что спал с ней, трудно сказать заранее, что выкинет Хенкл.

— Нет, — ответил он. — Я не спал с Дженни.

— Лучше бы тебе говорить правду, Карлтон. Я спрошу Дженни, а ты можешь не сомневаться, что у нее от меня нет секретов.

Брэд с трудом глотнул.

— Очень хорошо. Мы спали вместе два или три раза. Но я всегда пользовался презервативом. Клянусь!

Чарльзу хотелось убить его.

— Ты лживый маленький слизняк и заслуживаешь смерти. — Он понизил голос почти до шепота:

— Если ты не выполнишь в точности все, что я требую, эти фотографии увидят все на свете. Понимаешь?

— Да, понимаю.

— Ладно.

— Если выполню ваше требование, вы отдадите мне фотографии?

— Ах, забеспокоился? Да, я их тебе отдам. Чарльз рассмеялся.

— Видишь ли, грязный ублюдок, кто-то ведь прислал эти фотографии мне, прислал анонимно. Значит, кто-то знает о тебе все. Имеет пленку. Меня тебе нечего опасаться, если ты порвешь с моей дочерью. А теперь я ухожу. Меня от тебя тошнит.

Чарльз бросил на стол двадцатидолларовую бумажку. Передал Брэду конверт с фотографиями.

— Любуйся, — сказал он. — Возможно, это вдохновит тебя. Но помни, что имеется и второй комплект.

Брэд не знал, что ответить. Несмотря на испытанный страх, он чувствовал большое облегчение. Да что этот тип знает о жизни? Он проглотил готовые сорваться с языка гневные слова и молча смотрел, как Чарльз выходил из ресторана.

Брэд смотрел на свою бабушку, столь же гордую и царственную, как и всегда. Ему захотелось расхохотаться, но в горле застыл лишь какой-то странный клекот — он никогда не задумывался о том, что она стара. Объективно говоря, она была даже древней, чем какая-нибудь старая реликвия. Она и должна была оставаться его маленькой седовласой бабушкой, немного выжившей из ума. Боже, ну и шутка! Он уже начал было воображать, что Лоретта Карлтон вечна и всегда будет руководить ими всеми, пока они не вымрут. Он бросил взгляд на своего дядю Майкла, сидевшего рядом с Лореттой, — на лице Майкла застыло выражение не слишком сильного любопытства.

— А теперь, я полагаю, ты скажешь своему дяде и мне, что случилось? — спросила Лоретта своим спокойным, хорошо поставленным голосом благовоспитанной леди.

Брэд плотно закрыл дверь библиотеки.

— Я не женюсь на Дженни Хенкл, — заявил он. Лоретта только подняла бровь.

— Могу я спросить — почему?

На мгновение Брэд представил лицо Дженни, обескураженное, потрясенное, залитое слезами. Бедная маленькая женщина. Он осознавал, что в эту минуту она была ему дороже, чем когда бы то ни было прежде. "И она его любила, любила по-настоящему, по крайней мере так считала сама.

Он ответил:

— Дженни порвала со мной.

Майкл продолжал молча смотреть на него.

— Дерьмо, — сказал он. — Да эта девушка кого угодно убьет из-за тебя.

— Почему? — спросила Лоретта, и в голосе ее звучало умеренное любопытство, не более того.

— Она решила, что мы не подходим друг другу. В эту минуту Брэд понял, что его дядя Майкл догадывается, в чем дело. Может быть, не обо всем, не обо всей этой мерзости, но о главном. Он втянул в себя воздух и побледнел.

— Тем не менее это так, — сказал он. — Да, именно так обстоит дело.

— Вы оба нелепы до смешного, — возразила Лоретта. — Я хочу, чтобы брак состоялся. И ты на ней женишься, Брэдли, ты все уладишь. Если ты уже поговорил с Дженни, ты позвонишь ей и откажешься от своих слов, нет.., ты должен с ней повидаться и молить о прощении на коленях, если понадобится.

— Это невозможно, бабушка, — ответил Брэд, бросив отчаянный взгляд на дядю. Майкл пожал плечами.

— Она знает, — сказал он.

— Я знаю, — вмешалась Лоретта, и голос ее звучал ясно, — знаю, что у тебя злополучная.., склонность к мужчинам, Брэдли. Майкл ведь на это намекнул?

— Да, верно. Ее отец пригрозил мне разоблачением, если я не расторгну помолвку немедленно.

На мгновение Лоретта закрыла глаза. Она ощутила знакомую боль в почках, по крайней мере она считала, что это почки. На самом деле болеть могло что угодно. Какая несправедливость! Так много еще нужно сделать.., так много. В такие моменты, как сейчас, ей просто хотелось встать и уйти из комнаты и предоставить действовать Майклу. Но Майкл не Тимоти. Он станет путаться в словах, барахтаться и качаться, как плот в бурю.

— Я сама поговорю с сенатором Хенклом, — сказала она.

— Нет, бабушка, ты не можешь!

— Уверяю тебя, что могу.

— Но у него фотографии.

Ну вот, слово сказано. Теперь карты открыты.

— Покажи их мне, — скомандовала Лоретта. Майкл вскочил на ноги.

— Нет, мама, пожалуйста, не делай этого!

— Не будь дураком, Майкл. Уверяю тебя, что в мои восемьдесят четыре года я всего насмотрелась. Будь любезен, Брэдли, — фотографии!

Брэдли молча передал ей конверт. Он наблюдал, как она вынимает из него фотографии по одной. В комнате не было слышно ни звука. Майкл уронил голову на руки. Брэд прирос к месту, не спуская глаз с лица бабушки. Ему было стыдно, так стыдно, что он хотел бы задохнуться от стыда и умереть. Но ее лицо не выражало никаких чувств.

Все еще не произнося ни слова, она вложила фотографии в конверт.

— У Хенкла есть копии?

— Он сказал, что есть. И обещал вернуть их, если я расторгну помолвку с Дженни.

— Я ему верю, — сказала Лоретта. Потом задумчиво продолжала:

— А теперь, конечно, очень важно узнать, где он раздобыл фотографии.

— Не знаю. Он сказал, что их прислали ему анонимно.

— Элизабет, — прошептала она.

Майкл вздрогнул.

— Да ну, мама, право же, Элизабет тут ни при чем!

— Вы оба глупцы. Вы сбрасываете ее со счетов просто потому, что она женщина и не имеет опыта в делах. Вы так же хорошо, как и я, знаете, что она все разведала о Роуи Чалмерсе и, скажем так, нейтрализовала его. С каждой минутой она становится сильнее. Да ну же, Майкл, уж ты-то знаешь, что она взяла в свои руки бразды правления и теперь сама контролирует АКИ. И теперь это.

С минуту она созерцала конверт с фотографиями, потом положила его в выдвижной ящик стола. Заперла ящик на ключ.

— Начнем сначала, — объявила Лоретта, стараясь подавить боль. Болеутоляющие она не признавала — от них тупеешь, мозг как-то затормаживается.

— Хенкл, — сказала она. — Наш милый сенатор Хенкл.

— С этим покончено, — заметил Майкл.

— Я начинаю думать, что в Кэтрин со всей ее неуправляемостью больше дерзости и отваги, чем в тебе, Майкл, и в тебе, Брэдли. А теперь ты прежде всего должен порвать с малым, что на фотографиях. Нет, не спорь со мной, Брэдли! Порви с ним! А потом устрой свидание с Дженни.

— Но зачем, бабушка? Ты знаешь так же хорошо, как и я, что сенатор Хенкл начнет действовать.

— Фотографии, — ответила она очень тихо, — умеет делать не один-единственный фотограф. Право же, нет.

Тимоти научил ее этой простой истине много лет назад. Теперь она не могла вспомнить детали, но суть в том, что безжалостность — ключ в каждой стоящей игре.

Брэд продолжал смотреть на нее, не отрываясь и все еще не понимая. Когда же понял, то почувствовал, что сейчас его стошнит.

— Не могу, — сказал он.

— Сделаешь, как я говорю, — возразила Лоретта, в первый раз выходя из терпения.

— Ты позвонишь Дженни и скажешь, что разрыв с ней — ошибка. Убедишь ее в своей любви, отвезешь в мотель, который мы выберем заранее. Там ты основательно займешься с ней любовью. Я верю, что ты сможешь с этим блестяще справиться. Потом мы нанесем визит сенатору Хенклу. С нашими собственными фотографиями.

Прошла неделя, и в газетах не появилось ни слова о расторжении помолвки Брэдли Карлтона и Дженнифер Хенкл.

— Не понимаю, — сказала Элизабет. Род снова сидел в своем огромном кожаном кресле — лицо его было задумчивым.

— Я тоже пока еще не понимаю.

Но в тот же день, несколько позже, они поняли. Элизабет извлекла фотографии из никак не помеченного конверта. На них были Брэдли и Дженнифер Хенкл — обнаженные и в разных позах — в постели.., на полу… На крупных снимках детали производили убийственное впечатление. “Бедная девочка”, — подумала Элизабет и в эту минуту возненавидела себя за то, что затеяла всю эту историю.

Дженнифер Хенкл ни в чем не виновата. И вот теперь…

В конверт была вложена записка, в которой говорилось только: “Если вы опубликуете фотографии Брэдли Карлтона, то эти снимки будут опубликованы. Этого будет достаточно, чтобы уничтожить сенатора Хенкла и его семью”.

— Удар ниже пояса, Элизабет, — сказал Род тихо.

— Одна из каверз Лоретты, верно?

— Если вы не хотите, Элизабет, чтобы гибель Хенкла была на вашей совести…

Элизабет поднялась со стула и бессознательно разгладила свою шерстяную юбку.

— Нет, пожалуй, я не решусь зайти так далеко.

— Интересно знать, что предпримет сенатор, — сказал вслух Адриан.

На следующий день была объявлена дата свадьбы Брэдли Карлтона и Дженнифер Хенкл. Это должно было произойти ровно через месяц после свадьбы Роуи Чалмерса.

Проект Элизабет под кодовым названием ВБК — Вытеснение Брэдли Карлтона — застопорился.

— Но только до тех пор, пока мы не раскопаем что-нибудь еще, — пообещала Элизабет. — Он совершит какую-нибудь серьезную ошибку, и тогда мы нанесем удар.

Однажды вечером Кристиан никак не мог понять, что с нею. Элизабет была молчалива и погружена в себя. Он попытался поцеловать ее, впервые за все время, крепко прижимая к себе. Она ничего не сказала и никак не отреагировала.

— Мне надо кое-что сделать, Кристиан, — сказала молодая женщина, когда он наконец выпустил ее из объятий.

Кристиан выдохнул как бы про себя:

— Что-нибудь, в чем я мог бы вам помочь, Элизабет?

Ей хотелось ответить “да” и излить ему все, что накопилось в душе, но с некоторых пор она боялась откровенности. Роуи преподал ей слишком хороший урок, слишком хороший.

— Простите меня, — сказала она, пытаясь тоном смягчить смысл своих слов. — Право же, это просто глупость, Кристиан. И ничего, что касалось бы вас. Мне жаль, что я такая зануда, Она широко улыбнулась ему и обняла его.

— Вы так нужны мне, — прошептала она, приникнув к его плечу.

— Да, — ответил он, целуя ее в волосы. — Я хочу быть вам нужным.

Он гадал, думает ли она о Роуи Чалмерсе, и в негодовании кусал губы. Но не посмел спросить.

Глава 12

— Хочу знать твои планы, Кэтрин. Тебе уже двадцать четыре, ты выпускница Гарварда. Как ты собираешься распорядиться своей судьбой?

Внучка казалась исхудавшей, кожа туго обтягивала скулы, под выразительными глазами залегли темные тени, показывая, что спит неважно. Кэтрин провела две недели в частном центре реабилитации наркоманов в Вермонте, и предполагалось, что излечилась от кокаиномании. Но она все еще казалась нервной и раздражительной, вздрагивала от каждого внезапно раздавшегося звука.

Кэтрин не ответила, и Лоретта продолжала мягко:

— Я желаю тебе счастья, дорогая. Но теперь тебе следует быть сильной. Ты должна подумать и решить, чем хочешь заняться.

Кэтрин рассмеялась, но смех этот был невеселым.

— Заняться, — размышляла она вслух, глядя в сторону. — Не знаю, право, не знаю.

— Я помню, как блестяще ты училась по математике, моя дорогая. Ты была первой в классе, помнишь?

— Да. — ответила она. — Помню. Сто лет назад.

— Я даже помню те времена, когда ты собиралась стать дикой кошкой, гуляющей сама по себе.

Лоретта улыбнулась Кэтрин своей особенной улыбкой.

— Тогда тебе было пять лет, и у тебя появился первый в жизни котенок. Ты услышала, как твой отец говорил что-то о бурении нефтяных скважин и о том, что это рискованно, если не знаешь точно, где залегает нефть, а бродишь, как кошка, которая гуляет сама по себе. И ты объявила, что тоже хочешь стать дикой кошкой и гулять в обществе себе подобных, если тебе удастся найти еще таких же, как твой Марвин.

Кэтрин широко улыбнулась:

— Господи, бабушка, я много лет не вспоминала об этом! Помню только, что ты засмеялась и поцеловала меня.

Да, подумала Лоретта, теперь-то не до поцелуев и не до смеха! Жизнь так осложнилась. Вслух она тихо сказала, возвращаясь к настоящему:

— В первые три года в Гарварде ты так хорошо училась.

— Да, но только, пока…

— Пока ты не решила, что тебе пора стать взбалмошной и бесполезной богатой девицей.

Кэтрин шумно втянула воздух — ее взгляд метнулся к лицу бабушки.

— Это жестоко.

— Возможно, но такова правда. Тебе уже не пять лет, Кэтрин. Ты взрослая женщина, и пора начать себя вести, как и полагается взрослой женщине. Пора чем-нибудь заняться. Жизнь без цели не оправдывает существования, это печальное зрелище. Помнишь свою двоюродную бабушку Мэрион? Каждые пару лет она делала подтяжку лица, покупала столько одежды, что ей все время приходилось пристраивать новые гардеробные. Но цели в жизни у нее не было, Кэтрин. И она не была счастлива.

— Я так не думаю, — ответила Кэтрин. — Помню, отец говорил, что Мэрион сумасшедшая.

— Да вовсе нет. Она просто предпочла все переложить на плечи людей — мужа, а возможно, мои, все-таки я была старшей. Ах, все эти ужасные правила поведения женщин, предписывающие им, что они могут и чего не могут или не должны. Она так и не смогла перешагнуть через эти барьеры и никогда не была свободной настолько, чтобы понять, чего хочет.

Лоретта помолчала. Должно быть, она стареет — теперь все эти воспоминания будто потеряли живость, будто окаменели. Но было настоящее и Кэтрин, которой она должна помочь. Она сказала отрывисто:

— Теперь, моя дорогая, Чэд Уолтере так же мертв, как и твоя несчастная страсть к наркотикам. Пора посмотреть на вещи трезво.

Кэтрин не отвечала. Никогда не покидавшая ее постоянная боль продолжала грызть ее сердце. Она не любила Чэда, но смерть его оказалась для нее ужасным ударом. У нее возникло искушение расхохотаться, раз разговор зашел о ее злополучном пристрастии к наркотикам. Чувствовала она себя ужасно, ей необходим кокаин, она должна купить его, должна.

Наконец сказала:

— Посмотри на Дженни Хенкл, женщину восьмидесятых. Она ходила в хорошую школу, если память мне не изменяет. Но ведь предел ее мечтаний — завести детей, покупать тряпки и командовать прислугой. Конечно, как только станет одной из Карлтонов. Вот еще одна тетя Мэрион. Разве я не права?

— Не совсем. У нее нет ни особых талантов, ни желания делать что-нибудь, кроме того, что само собой разумеется. Ты представляешь себя такой же, как Дженнифер?

— Нет, Дженни такая нежная и невинная. Лоретта представила себе фотографии, запечатлевшие Брэда и Дженни, и слегка вздрогнула. По крайней мере Брэд обещал, что больше мужчин у него не будет.

Кэтрин поднялась на ноги — она не могла больше усидеть на месте. Кэтрин любила бабушку, иногда даже боялась ее, как и все остальные члены семьи, но Боже, как ей нужно было хоть сколько-нибудь кокаина! Кажется, она не способна думать больше ни о чем. Чем-нибудь заняться! О, ради всего святого!

— Я очень устала, бабушка, правда, думаю, я пойду сейчас и лягу спать.

Лоретте хотелось схватить ее и встряхнуть, сказать, что однажды она проснется и окажется, что ей восемьдесят четыре года, и она задумается, что же сталось с этими прошедшими годами. Но она проявила выдержку.

— Очень хорошо, моя дорогая. Тебе нужен сон. Поговорим завтра.

Часом позже Кэтрин ускользнула из дома и направилась в Нью-Йорк Сити. У нее снова текло из носа. Слава Богу, бабушка не заметила. Она потянулась и достала клинекс.

Руки ее крепко сжимали руль. Куда ехать? Где можно купить кокаин? Чэд всегда доставал все, что ей требовалось. И все было самого высокого качества. Но Чэд умер.

Она подавила желание заплакать. Черт возьми, она ведь не любила его. Он был преступником, и она оплачивала его счета. Но ей необходим кокаин.

Кэтрин очень медленно ехала по Бродвею — взгляд ее скользил по улице, обшаривая ее. Она сократила себе путь, свернув на Тринадцатую улицу, добралась до Пятой улицы и продолжала двигаться, направляясь к Вашингтон-сквер. Теперь она поехала еще медленнее, внимательно разглядывая людей на улицах. Ее машина, ярко-красный “порше”, притягивала взгляды мужчин, толпившихся без дела в подъездах и на углах. Кэтрин заметила высокого чернокожего человека, разговаривавшего с другим в укромном дверном проеме какого-то дома с неосвещенными окнами. Ей показалось, что один из них что-то передал другому. Сердце ее забилось быстрее. Она поехала совсем медленно. Белый мужчина кивнул, повернулся и быстро зашагал прочь. Она шмыгнула носом и крутанула руль. Чернокожий поднял голову и уставился на нее и ее машину. Она уже начала было опускать оконное стекло, но тут заметила выражение его глаз — холодных и пугающих. Он махнул ей и двинулся к ее машине. И тогда она заметила, что в тени здания стоял еще один человек. Он поднял руку, сверкнул пистолет.

— О Боже, — прошептала она.

Теперь человек оказался совсем близко и уже дотянулся до дверцы машины. Руки его ухватились за ручку дверцы. Кэтрин издала тихий крик и нажала на стартер, а потом поддала газу. Машина рванулась вперед. Кэтрин слышала несущийся вслед крик мужчины и усилием воли заставила себя выровнять автомобиль. Оглянувшись, увидела, что человек все еще стоит на улице. Он сделал непристойный жест и крикнул ей что-то вслед. Хорошо, что ветер отнес его слова в сторону. Другого человека, с пистолетом, не было видно.

Кэтрин вся дрожала. Она схватила клинекс и вытерла нос. Салфетка окрасилась красным. Бледно-красная капля упала на ее белый кашемировый свитер — кровь, смешанная со слезами. Она плакала.

Наконец она выехала на опустевшую улицу где-то в Ист-Сайде, в жилом районе. Она понятия не имела, как оказалась здесь. Прислонившись головой к рулю, Кэтрин зарыдала.

Стук в стекло так ее напугал, что она, кажется, перестала дышать. Она дернулась, из горла уже рвался крик, но тут разглядела озабоченное лицо полицейского, остановившегося рядом с ее “порше”.

Внезапно ей захотелось рассмеяться. А не рассказать л и ему, что она пыталась раздобыть кокаин, но предполагаемый продавец напугал ее? А о том, втором мужчине — с пистолетом? Сказать ли ему, что ей тошно от самой себя и что она хотела бы умереть?

— Мисс? С вами все в порядке?

Кэтрин взяла себя в руки и попыталась проглотить слезы. Полицейский был молодой — совсем юное и свежее лицо. Ничего, скоро его обтешут. Она опустила стекло.

— У меня все в порядке, благодарю. На минуту я почувствовала головокружение.

Черта с два головокружение, хотел он сказать ей, но промолчал.

— Я советую вам вернуться домой. Уже поздно, и вы, вероятно, не хотите неприятностей.

"Да уж, нравоучение короткое и бьет прямо в цель”, — подумала Кэтрин. Она ответила, что да, поедет, и поблагодарила его, и видела, как он шел обратно к своей полицейской машине. Там он остановился и подождал. Кэтрин вздохнула, включила зажигание и двинулась по улице. Ну что ж, домой так домой. Но не к бабушке, на Лонг-Айленд. Она уже почти добралась до своей квартиры, когда вдруг осознала, что Лоретта будет беспокоиться. А ей не хотелось, чтобы та знала о ее сумасшедшей поездке в Нью-Йорк. Вздохнув, Кэтрин повернула назад.

По дороге девушка проигрывала в памяти слова бабушки. Чего она хотела от жизни? Кэтрин содрогнулась. Она вовсе не хотела, чтобы из носа у нее текло и чтобы он кровоточил, пока совсем не сгниет. Она не хотела, чтобы ее гнала куда-то эта жажда, которая заставила ее мчаться в ночь сегодня. Ведь я чуть было не вышла на панель. Но взлет, но чувство полного превосходства…

Она подумала об отце, о знаменитом и бесчестном Тимоти Карлтоне. Он любил и баловал ее, пока не появилась Элизабет. И у него сразу не стало времени. Нет, нет, прочь эти мысли, слишком мучительно.

Ее бабушка была права в другом. Ей нужна цель, пора положить конец бессмысленным скитаниям и ничегонеделанию. Последняя ее мысль была об Элизабет Карлтон и о том, что, без сомнения, Элизабет убила ее отца. И тогда Кэтрин поняла, в чем ее цель.

Лоретта слышала приглушенный шум приближающейся машины и поняла, что это Кэтрин. Теперь она спала так мало, что каждая минута сна была благословением, когда он приходил. Но если Лоретта бодрствовала, она слышала каждый звук, каждый шум. Что делать с Кэтрин? Придется снова поговорить с ней.

Лоретта поднялась с постели и подошла к ряду длинных окон. Медленно отодвинула драпри и выглянула в залитый лунным светом двор. Как ни странно, она подумала о Кристиане Хантере. Как ей хотелось уничтожить его за то, что он сделал! Она пыталась до него добраться, но его капиталовложения были столь разнообразными, а холдинги такими основательными. Безупречная репутация. В первый раз Лоретта позволила себе усомниться — а что, если он не лгал, что, если он говорил на процессе правду?

Она медленно отвернулась от окон и услышала, как за ее спиной драпри мягко опустилось на место. Нет, этот человек должен был солгать. Просто не было никого другого, кто мог бы убить Тимоти. Никого, кроме Элизабет.

Тимоти.

Лоретта вздохнула, подошла к термостату на стене и включила его. В последнее время она постоянно мерзла. Ей казалось, что холод пронизывал ее до костей и заползал даже в кости. Она почувствовала, как тепло заструилось, овевая ее ноги, просачиваясь сквозь ткань ее старого и очень удобного халата. Как приятно. Она солгала Кэтрин. К сожалению, солгала. Тимоти женщины были необходимы только для секса. Будь он жив, он продолжал бы обращаться со своей юной дочерью, как с бесполезной куклой, как с красивой безделушкой, не представлявшей особой ценности, если не считать замужества, и, возможно, она ничего не смогла бы с этим поделать, ничего.

Однажды он, смеясь и обнимая ее после того, как она представила ему весьма точный анализ какой-то деловой операции, сказал:

— Черт возьми, если бы ты не была моей матерью, я немедленно женился бы на тебе. Никогда другая женщина не посмеет тебя тронуть.

И, подумать только, чего он ни сделал для Элизабет! Красивая игрушка, не более, конечно, невероятно талантливая, и в том-то и состояла ее притягательность для Тимоти. И эта бессердечная тварь окрутила его, заставила изменить завещание. А потом убила.

Теперь благословенное тепло согрело кровь, и Лоретта почувствовала, что ее охватывает сонливость. Она побрела назад, в постель, и медленно улеглась, натянув на себя толстое одеяло. Но ум ее продолжал работать, и мысли уносили назад, к одной жестокой сцене, свидетельницей которой она стала, но о которой никогда и никому не упоминала.

Тимоти, такой сильный и беспощадный, случалось, бывал низким, особенно по отношению к своей первой жене Эйлин. К нежной и слабой Эйлин. И совершенно бесхарактерной, если не бесхребетной. Он никогда и пальцем ее не тронул, пока она не родила ему двух сыновей. Но когда врачи сказали, что больше детей не будет, он ополчился на нее.

— На что ты годна, глупая корова?

Эйлин съеживалась, вздрагивала, стараясь укрыться от жалящих слов, а Лоретта, стоявшая за дверью с дюжиной красных роз в руке, как раз собиралась поставить их в вазу в коридоре.

— Боже, ты мне отвратительна, — заорал Тимоти. — Я бы убил тебя, глупая сучка, если бы мне сошло это с рук!

Нет, думала Лоретта, закрывая глаза, не буду об этом вспоминать. Но картина обступала ее помимо воли, и она слышала ужасные слова:

— Тимми, пожалуйста, я…

— Тимми! Боже, ты, тошнотворная шлюха! Ты портишь моих сыновей своим глупым сюсюканьем.

Послышался звук удара. Потом что-то похожее на хныканье и поскуливание.

— Я хочу, чтобы ты убралась отсюда. Эйлин. Я не хочу больше слышать твоего хныканья никогда! Не хочу видеть твоего лица! Никогда!

— Но, Тимм… Тимоти, я…

Снова звук удара, снова крик.

"Я должна была положить этому конец, — думала Лоретта. — Боже мой, я должна была остановить его!” Но тогда она не двинулась с места, потому что в эту минуту он закричал:

— Еще одно слово из твоей глупой пасти о моей матери и я сдеру с тебя шкуру, понятно? Ты недостойна жить с ней в одном доме.

Теперь в ней взмыла гордость, заставив ее удалиться, а розы были забыты. Ее сын, ее защитник. Он прав. Эйлин — бесполезная глупая женщина. Пусть Тимоти сам разбирается.

И он все поставил на места. Эйлин пришлось уехать в Испанию. После этого она могла видеть своих сыновей — Брэда и Трента — два раза в год. Пять лет спустя она умерла. И никто не знал — отчего.

Лоретта содрогнулась. Однажды вечером Тимоти упомянул о ее смерти между супом и вторым.

Потом появилась Шарлотта, и он женился на ней. И она родила Кэтрин. Но Шарлотта по крайней мере еще жива и жила, согласно последним данным Лоретты, в Лондоне. Она только раз получила известие от Шарлотты, после смерти Тимоти. В телеграмме было всего несколько слов: “КАКАЯ ЖАЛОСТЬ. ТОЧКА”. Лоретта ясно представляла, как глаза Шарлотты зажглись злорадным блеском.

А потом он встретил Элизабет. И она убила Тимоти.

Элизабет устала, она так устала, что все, чего ей хотелось — рухнуть в кровать и спать неделю. Поддерживаемая с флангов Адрианом и Коем, она нанесла неожиданные визиты трем крупнейшим базирующимся в Америке компаниям: текстильной компании в Атланте, компании по обработке дерева в Сиэтгле и в штаб-квартиру цепи бакалейных магазинов в Кливленде.

В своем защищенном и изолированном мирке на Парк-авеню она никогда не представляла, каковы масштабы ее власти. Теперь ей это известно. Мужчины — главы компаний узнавали ее, но не знали, как себя вести. Они оказывали ей постоянное и бесконечное внимание, но, как она скоро заметила, серьезные вопросы задавали Адриану или Кою. На заседании с президентом бакалейных магазинов Коппертона она непроизвольно хмыкнула, поняв, что это своего рода “ритуал добрых старых приятелей-мужчин”. Нелепо и смешно.

Очень скоро она заметила еще одно — на ответственных постах, дающих власть, очень мало женщин. В Атланте она встретила очень одаренную женщину, которая даже мечтать не смела о том, чтобы занять положение более высокое, чем менеджер по вопросам торговли. Элизабет улыбнулась. Она позаботится о Мелиссе Грейвз. Настанет момент, и президент компании, снисходительный идиот, вынужден будет удалиться.

Внезапно она почувствовала, что усталость прошла, и решительно направилась в свой кабинет. Да, подумала она, оглядывая его, — мое. Все следы пребывания здесь Тимоти исчезли. Она заново декорировала кабинет, и теперь он выглядел так, что сразу становилось ясно — комната принадлежит женщине. В глубине души Элизабет понимала, что каждое изменение вызвало бы отчаянное сопротивление Тимоти, даже ненависть, и он назвал бы ее бесполезной идиоткой.

Она села за красивый письменный стол Луи XVI и взяла трубку. Набрала известный только ей номер и начала диктовать.

Закончив диктовать, снова села в кресло и задумалась. Мелисса Грейвз реализует свои мечты. “И помогу ей я, женщина, обладающая властью”. Она ею обладала.

Она заснула, но мозг ее продолжал работать.

В следующую среду утром ровно в десять Элизабет восседала за круглым столом, предназначенным для конференций, в своем офисе. Кой и Адриан сидели лицом к ней. Через пятнадцать минут она зачитала свое решение.

— Послушайте, Элизабет, это несерьезно… — ошарашенно произнес Адриан.

Элизабет только терпеливо смотрела на Коя, желая выслушать мнение второго своего ведущего сотрудника.

— Да? — поощрила она его.

— Элизабет, эта женщина, как там ее? Грейвз?

Ведь у нее нет опыта, что она может видеть дальше следующего обеда для своего мужа. Ради Бога!

— Но разве она не менеджер по вопросам торговли? — спросила Элизабет, и голос ее звучал мягко.

— Да, но вдруг вот так, ни с того ни с сего, повысить ее в должности и сделать вице-президентом компании по вопросам торговли! Абсурд!

Элизабет улыбнулась ему. Бедный Кой ничего не знал! Она пригласила Мелиссу Грейвз в Нью-Йорк, та прилетела, и они встретились в частном порядке. Чего Элизабет только не наслушалась, когда женщина наконец поняла, что может ей доверять.

— Согласна, Кой…

— Ну, теперь мы можем перейти к другим вопросам. Ситуация в парижской штаб-квартире…

— Действительно, — мягко перебила его Элизабет. — Я согласна, что Мелисса Грейвз не годится в вице-президенты. Адриан, пожалуйста, просмотрите контракт с Пирсоном. Я хочу, чтобы вы расторгли его к концу месяца. Мелисса Грейвз займет его место.

Кой воззрился на нее. Рот его задергался, но он не мог произнести ни слова.

Элизабет сказала очень мягко:

— Кой, Мелисса Грейвз так талантлива, что оторопь берет. Ее затирали, потому что круговая порука “старых добрых друзей мужчин” все еще действует, особенно на юге.

— Вы не можете этого сделать!

Элизабет только улыбнулась ему, потом сказала самым милым тоном:

— Прошу прощения, Кой, но я могу поступать, как мне нравится. Вы еще не поняли?

По-видимому, нет, потому что он метнул отчаянный взгляд в сторону Адриана, ища у него поддержки.

Адриан, умудренный опытом, только пожал плечами.

— Почему бы вам не изучить ее личное дело, Кой? Думаю, вы очень удивитесь, когда ознакомитесь с ним, если у вас есть желание рассмотреть его объективно. А также стоит посмотреть, каковы результаты работы Пирсона за прошлый год. Если не ошибаюсь, именно вам принадлежат слова, что этот человек столь же способен к нововведениям, как кочан капусты. Вы сказали это Адриану, но я подслушала. Потом возвращайтесь и изложите мне ваше мнение.

Кой нерешительно поднялся на ноги. Он старался не встретиться с ней взглядом — был слишком потрясен, а возможно, и слишком сердит.

— Я прочту их личные дела, — сказал он, повернулся на каблуках и проследовал к дверям офиса.

— Просмотрите также показатели их эффективности, Кой.

Адриан только присвистнул и молчаливо остался ждать, когда Кой покинет офис.

— Кой старше, Элизабет. Видите ли, если можно так выразиться, он был изолирован от повседневной работы и ее результатов. Он не привык иметь дело с женщинами в бизнесе.

— Если не считать секретарш, приносящих ему кофе?

— Не наседайте на него так. Вы привели его в паническое состояние.

— Мне ненавистна мысль о том, что я могу его потерять, Адриан.

— Ну, не думаю, что дело дойдет до этого. А теперь, Элизабет, не угодно ли вам просмотреть личные карты состава трех компаний, которые мы навестили? Посмотрим, какое положение занимают там женщины и каковы их успехи.

Джонатан Харли уставился на своего адвоката и давнего друга Джоша Симпсона.

— Они настаивают на встрече, — сказал Харли.

— Ну, если мы послушаем, что они скажут, это нам не повредит, — отозвался Джош.

— Речь идет не о “них”, — с горечью сказал Джонатан. — Речь об этом чертовой бабе! Элизабет Карлтон. Той, что убила мужа!

— Если я правильно помню, она была оправдана примерно год назад. Джонатан фыркнул.

— Это означает, что она невиновна. Так решили двенадцать мужчин и женщин. Суд присяжных.

— Мне плевать, если бы она убила даже десятерых мужчин. Я просто не хочу, чтобы зарубили дело моей жизни.

— Но ты можешь потерять все, — сказал Джош мягко. — Ты хоть имеешь представление о богатстве и могуществе АКИ?

— Да, эта женщина, эта Карлтон, эта шлюха — какова, собственно, ее роль в концерне? Я слышал разговоры о том, что она все решает сама.

— Ты читал статью о женщине, работавшей в одной из их компаний в Атланте, которую она сделала президентом компании? Кажется, Элизабет Карлтон выкинула пинком под зад мужчину, который занимал этот пост, и посадила женщину на его место. У нее есть планы относительно женщин, которых она намерена продвинуть и в других компаниях АКИ, насколько можно судить по слухам.

— Через полгода гигант рухнет, — сказал Джонатан.

— Джонатан, тебе ведь только тридцать пять.

Ради Бога, мой мальчик, ты ведь вырос, когда женское движение развернулось вовсю. Ты учился в Йеле, где полно женщин! Ты ведь был еще на первом курсе, когда женщины впервые получили свои степени, верно? И не надо брызгать слюной, изрыгая свои неолитические воззрения. Ради Бога!

Джонатан поставил кофейную чашку. Он был так разгневан, что у него возникло желание швырнуть эту чашку и разбить ее о стену.

— Знаю, — ответил он наконец. — Я, собственно, и не придерживаюсь антифеминистских взглядов. Но чего я не могу понять — почему она прицепилась ко мне.

— Ну, тут ответ простой. Ты добился успеха. Они хотят выкупить твою компанию, но президентом оставят тебя. Если пожелаешь. В результате этой сделки ты получишь уйму денег, если, конечно, пойдешь на то, чтобы продать компанию, а в крайнем случае ты мог бы уехать в Калифорнию и основать там другую компанию, занимающуюся электроникой.

— Нет.

Джош постукивал своим карандашом по письменному столу.

— Ладно. Я бы все-таки посоветовал тебе хотя бы во время первой встречи сдерживать свои чувства. Ты знаешь так же хорошо, как и я, что непроницаемое лицо и блеф в этом случае, как и в покере, важнее, чем если бы у тебя были хорошие карты. Куш слишком значителен.

— Ты думаешь, эта женщина приедет?

— Может приехать. И лучше, Джонатан, тебе сохранять хладнокровие. Джонатан чертыхнулся.

— Пожалуйста, старина, следи за своим языком.

Глава 13

Кэтрин Карлтон нажала на кнопку звонка. Руки у нее повлажнели.

После второго звонка дверь отворилась. Ей открыла женщина много старше ее, одетая в строгое черное платье, и вопросительно посмотрела.

— Слушаю, мисс.

— Мне хотелось бы повидать мистера Чалмерса.

— Он в гимнастическом зале. — ответила миссис О'Брайен. — Когда он там занимается, то никого не принимает.

— Это очень важно, — сказала Кэтрин, вздернув подбородок. Тон у нее был самый патрицианский. — Я не хочу ждать.

И это подействовало. Миссис О'Брайен отступила.

— Вы только скажите мне, где он, и я сама доложу о себе.

Миссис О'Брайен указала направление, куда Кэтрин должна была пройти по длинному коридору в сторону от гостиной.

Кэтрин услышала, как он считает вслух, покряхтывая от напряжения. Она заглянула в небольшой гимнастический зал, столь же хорошо оборудованный, как и у ее дяди Майкла. Роуи Чалмерс лежал плашмя на спине на скамейке и поднимал тяжести. На нем не было ничего, кроме синих спортивных шорт, и Кэтрин обратила внимание на то, как хорошо он сложен.

— Мистер Чалмерс, — сказала она ясным голосом, когда он досчитал до пятидесяти.

Роуи медленно сел, пристально глядя на Кэтрин. Он потянулся за полотенцем и вытер пот с лица. Продолжая смотреть на нее, отер полотенцем грудь. Что ей понадобилось? Он получил от Карл-тонов все, что хотел.

— Ну? — сказал он холодно.

Но Кэтрин не собиралась отступать.

— Я хотела поговорить с вами, мистер Роуи Чалмерс.

— Ах, теперь я мистер Роуи Чалмерс? Как вы вежливы! Больше вы не называете меня “жеребцом” или каким-нибудь другим лестным именем из вашего отменного лексикона?

— Верно, — ответила Кэтрин спокойно.

— В таком случае говорите, зачем пришли. Я ведь не могу так просто выкинуть за дверь кого-нибудь из Карлтонов. По крайней мере в ближайшие пять минут, а у вас только это время и есть, леди.

Она продолжала стоять в дверях гимнастического зала, чувствуя неуверенность и даже страх. Но я должна узнать, продолжала она твердить про себя снова и снова.

— Могу я сесть?

— Конечно. — Он жестом указал на стул с жесткой спинкой в десяти футах от него.

Кэтрин направилась к стулу и села, плотно сжав колени и сложив руки поверх сумки на коленях.

— Ну?

Внезапно у нее вырвалось:

— Я слышала, что вы собираетесь жениться через пару недель?

Темная бровь Роуи изогнулась дугой.

— О, значит, вы умеете читать. Это удивительно. Может быть, вы все-таки действительно учились в Гарварде и заработали свой диплом, а не купили его.

Она почувствовала, как краска гнева заливает ее щеки.

— Говорят, она богатая наследница. Роуи рассмеялся:

— Если вы здесь, мисс Карлтон, ради интересов семьи, я предлагаю вам уйти сейчас же. Если вы собираетесь грозить мне или шантажировать меня потому, что я собрался жениться, валяйте. Я не могу вам помешать. Но Аманда знает все о моих отношениях с Элизабет Карлтон.

— Нет, — возразила Кэтрин. — Я здесь не ради семьи и, собственно говоря, не для того пришла, чтобы разговаривать о вашем предстоящем браке. Просто это случайно вырвалось. Простите мою бестактность.

— Так в чем же дело?

Роуи поднялся, накинул на плечи полотенце и подошел к Кэтрин.

— Я не преследую никакой тайной цели.

— Так чего же, черт возьми, вы добиваетесь?

— Вам незачем быть таким грубым!

— Грубым? Это к вам-то, одной из кровопийц Карлтонов? Ах, Господи, я, кажется, обидел “леди”.

Кэтрин с шумом вдохнула воздух, а вместе с ним и запах его тела, его пота.

— Я здесь для того, чтобы поговорить об Элизабет Карлтон.

— Вы же должны знать, что я уже не встречаюсь с ней.

— Да, знаю.

— Вы же присутствовали на этом семейном конклаве, когда я говорил им, что между нами все кончено.

— Вам известно, как она узнала о ваших отношениях с нами?

— Нет, неизвестно. И, откровенно говоря, и не хочу знать. Больше не хочу. По правде говоря, я рад, что она все узнала. Мне осточертела эта двойная жизнь.

— Но у вас же была любовная связь. Разве нет? Разве эти отношения не доставляли вам удовольствия?

— А теперь мелкие женские пакости, да? Он пожал плечами.

— Ваше смирение и медоточивость вызвали у меня оторопь. Но теперь вы стали сами собой — маленькой себялюбивой сучкой.

— Замолчите! — Кэтрин вскочила со стула. — Вы, подонок, получили от нас три миллиона долларов!

— Да, и этого оказалось недостаточно.

— Так вот почему вы женитесь на богатой наследнице?

— Вы снова правы. Ну, теперь мы покончили с нашим делом?

Кэтрин тряхнула головой. Она проиграла, потому что выбрала неверный тон, не нашла подхода. Он ненавидит ее и всю ее семью, и она не могла осуждать его за это.

— Пожалуйста, — сказала она и дотронулась рукой до его плеча. — Элизабет.

Роуи смотрел сверху вниз на белую руку с красивыми, ухоженными ногтями.

— Мне нечего сказать об Элизабет.

— Пожалуйста, только один вопрос. Он молча смотрел на нее.

— Помню, однажды в доме у бабушки вы сказали, что считаете Элизабет невиновной. Вы думали, что она не убивала моего отца. Я должна знать, мистер Роуи Чалмерс, Роуи, вы действительно верили в то, что говорили? Вы действительно верили, что она не убивала отца?

Он продолжал смотреть на нее, но лицо его ничего не выражало. Она заметила, как по его левой щеке стекает струйка пота.

— Я должна знать!

Роуи ответил очень спокойным тоном:

— Да, я так сказал. И я действительно верил в то, что говорю.

— А теперь? — Кэтрин затаила дыхание.

— Теперь, — ответил он медленно. — По правде говоря, не знаю.

— Почему?

Он рассмеялся и отошел от нее. Указывая на дверь гимнастического зала, добавил:

— Это не ваше дело, мисс Карлтон. А теперь уходите. Ваши пять минут истекли.

— Да, — ответила Кэтрин. — Я ухожу. Благодарю вас.

Роуи, не двигаясь, смотрел ей вслед. Не Замечая, что делает, слегка потирал пальцами горло.

— Новая пациентка, доктор Хантер. Мисс Сэйра Эллиотт. Она не хочет говорить мне, почему настаивает на визите к вам.

— Она здесь?

— Да, доктор.

— Ладно. Я с ней побеседую. Пусть войдет, миссис Хайтауэр. “Всего на минуту”, — решил он. Ему не нужны новые пациенты. Их проблемы надоели ему, утомили. Он откровенно скучал. Дверь отворилась, и миссис Хайтауэр пропустила стройную молодую женщину среднего роста. Тонированные очки, коротко подстриженные волосы были черными и вьющимися.

Он поднялся с места:

— Мисс Эллиотт?

— Да. — Голос у нее был тихим и звучал беспомощно.

— Пожалуйста, сядьте.

Кэтрин села в удобное коричневое кожаное кресло напротив его письменного стола.

Она внимательно разглядывала его лицо, стараясь понять, узнал ли он ее, но, похоже, что нет.

Черный парик — неплохая идея. Выглядел он достаточно профессионально, а взгляд выражал некую смесь отрешенности и участия.

— Чем могу быть вам полезен, мисс Эллиотт?

— Я принимала некоторое время кокаин, несколько месяцев, а теперь испытываю трудности — никак не могу отвыкнуть.

Голос Кристиана звучал холодно, когда он наконец заговорил:

— Я не занимаюсь распространением наркотиков, мисс Эллиотт.

— Нет, — согласилась она поспешно, приподнимаясь в кресле. — Я ищу у вас помощи. Теперь я уже некоторое время не принимаю кокаин, но у меня все-таки осталась.., как бы это выразить? Некоторая психологическая зависимость. Я назвала бы это так. Можете вы мне помочь?

Посетительница была богато одета, и речь ее свидетельствовала о том, что она из богатой семьи — тут пахло “старыми деньгами”. И большими Довольно хорошенькая, но уж слишком худа, вне всякого сомнения, следствие увлечения кокаином. Кристиан хорошо разбирался в людях и редко ошибался в их оценке. О кокаине она сказала правду. Богатая маленькая девочка, которую подцепили на кокаиновый крючок. Он ломал голову, как выкурить ее из своего кабинета.

— Послушайте, мисс Эллиотт. Сейчас у меня больше пациентов, чем требуется, — я не в силах с ними справиться. Но я могу направить вас к одному из своих коллег, очень хорошему специалисту. Я думаю… — Внезапно он замолчал, внимательно вглядываясь в ее лицо. Оно исказилось, сморщилось, и по щекам покатились слезы.

— Мисс Эллиотт, я… Да, ну же.

Он протянул ей носовой платок.

Девушка сняла очки, и он увидел, что тушь с ее ресниц потекла. В этом было что-то милое и трогательное. “Нет, — твердо сказал он себе, — тебе она не нужна. Отправь ее к Мэтьюзу”.

Кэтрин промокнула глаза и увидела, что на носовом платке расплылись черные пятна.

— Простите — сказала она. — Я отдам в стирку и возвращу.

— Уверяю вас, это совершенно не важно. Можете оставить его себе.

— На нем ваши инициалы.

— Да.

— Пожалуйста, не выгоняйте меня, доктор Хантер. Мне сказали, что вы лучший доктор в Нью-Йорке. Пожалуйста, мне нужна помощь.

Господи, ей приходилось умолять человека, вызволившего Элизабет! Кэтрин чуть не задохнулась. Милостивые небеса! Как она его ненавидела!

Кристиан откинулся на спинку стула, поигрывая карандашом и наблюдая за нею. Шмыгает носом, как ребенок. И, кажется, она моложе, чем показалось вначале. Двадцать с небольшим, да, пожалуй, так.

— У вас кровоточит полость носа, — сказал он. На мгновение ему показалось, что это ее совсем добило. Потом она осторожно поднесла к носу платок.

— Через пару месяцев кровотечения прекратятся.

По крайней мере так должно быть. Он не имел представления, насколько далеко зашла ее кокаиномания.

— Я испортила ваш платок.

— Не имеет значения. Послушайте, мисс Эллиотт, право же, я не знаю, что я мог бы для вас сделать. Ведь вы сами знаете симптомы отлучения от кокаина. У вас есть еще затруднения со сном?

Она кивнула, и он заметил, что под глазами у нее круги.

— Я не должен ничего вам прописывать, чтобы наладить сон. С этим вы должны справиться сами. В основном вы знаете, что делать, и не должны отступать от своего решения “завязать”, есть поликлинические отделения для наркоманов.

— Я знаю, что я…

— Да?

— Моего друга уби.., арестовали несколько недель за то, что он занимался распространением наркотиков. Я просто не знаю, как мне теперь быть.

Она опустила голову. Кэтрин сознавала, что чуть было все не испортила. Конечно, доктор Кристиан Хантер читал о Чэде.

"Боже мой”, — думал он, глядя на эту достойную жалости молодую женщину. Вслух же сказал обыденным тоном:

— Я так понимаю, что он снабжал вас кокаином.

Она кивнула. Кристиан вздохнул.

— Очень хорошо, мисс Эллиотт, я согласен, что вам необходим собеседник, тот, кто слушал бы вас.

Он перелистал страницы своей регистрационной книги.

— Вы можете прийти, скажем, завтра в десять утра?

— Да, — ответила Кэтрин. — Могу. — И поднялась одновременно с ним. Они пожали друг другу руки.

— Благодарю вас, доктор Хантер.

Он наблюдал за нею, пока она выходила из его кабинета. И лицо его на мгновение затуманилось. Знакомая походка, или только кажется? Невозможно, ведь он никогда в жизни не видел ее. Итак, новая пациентка. Но ей не требуется много внимания или особое лечение — просто доброжелательный разговор. Его роль будет сродни роли исповедника, но трудно представить, что она способна выстаивать часами на коленях в церкви, замаливая грехи. Ну, ничего, он оценит потраченное на нее время в чудовищную сумму. Зазвонил телефон, он поднял трубку, и сердце его забилось учащенно — Элизабет.

— Я просто хотела сказать, что сегодня вечером немного запоздаю, Кристиан.

— А что, придется задержаться на работе? Он услышал ее вздох:

— Да, большей частью мне это нравится, если, конечно, не вынуждает отказываться от других приятных занятий.

Приятных, только приятных, о любви здесь речь не шла. Ничего, он не будет ее торопить. Ее злополучные отношения с Роуи Чалмерсом и то, что из этого получилось, сделали ее особенно уязвимой и настороженной. Но она изменилась, и он не был настолько слеп, чтобы не видеть этого, хотя Элизабет и старалась скрыть от него новоявленную, а иногда и пугающую жестокость.

— В таком случае могу я заехать за вами в девять?

— Было бы прекрасно. Благодарю, Кристиан, за вашу чуткость.

— Для меня это радость, Элизабет.

Он повесил трубку. Надо позвонить Сьюзен и сказать, что он придет поздно. Он молил Бога, чтобы она не играла “Когда ты видишь звезду и загадываешь желание”. Песня в тональности фа-мажор, а Сьюзен никогда не могла этого запомнить.

Элизабет прилетела в Филадельфию рано утром в пятницу. Ее сопровождали Адриан и Кой, к прибытию личного самолета был подан черный лимузин. Она не произнесла ни слова в течение тех тридцати минут, пока они добирались до офиса Джонатана Харли в деловой части Филадельфии. В уме она перебирала все сведения, которые смогла раздобыть об этом человеке. Недавно развелся, и развод был нелегким. Вырос в бедной семье, посещал Йель, получив стипендию за успехи в спорте, женился на очень богатой светской красавице Филадельфии, дочери Эндрю Пилсона, а потом заработал миллионное состояние. Умный, безжалостный, хитрый и еще молодой — тридцать пять лет. Она видела его фотографию, на ней он выглядел крепким орешком. Возможно, такое впечатление возникало оттого, что он был таким темноволосым и смуглым. Волосы такие же черные, как оникс в ее кольце. Глядя на фотографию, она почувствовала жалость к его жене.

Элизабет не могла дождаться встречи с ним. Мидж подняла голову и посмотрела на троих посетителей, вошедших в приемную. Она с утра была на взводе, и взгляд ее немедленно обратился к женщине, выступавшей между двумя мужчинами. Элизабет Карлтон. Женщина, имевшая столько денег, что она не может себе позволить сорить ими, женщина, которая хочет уничтожить Джонатана и все, что он создал.

Ей стоило большого труда заставить себя вежливо спросить;

— Да?

— Я Элизабет Карлтон. У меня назначена встреча с мистером Харли.

Мидж заставила себя подняться со стула:

— Присядьте на минутку, я доложу. Она осторожно открыла дверь в кабинет Джонатана и скользнула внутрь, притворив за собою дверь.

— Явилась, — сообщила Мидж. — С ней двое мужчин.

Он выглядел усталым и ответил не сразу. Затем поднялся со стула и автоматически поправил галстук. У него еще хватило сил на то, чтобы криво улыбнуться Мидж.

— Пожалуйста, не плюйте на ее туфли от Гуччи. И можете впустить их.

"Она красива”, — отметил он про себя, во всем же остальном Элизабет казалась именно такой, какой он и предполагал ее увидеть — холодной, жесткой, одетой строго в светло-серый шерстяной костюм и бледно-голубую шелковую блузку. Очень сдержанная и уверенная в себе особа. Трудно поверить, что эта женщина совсем недавно выступала в концертных залах, невозможно представить ее сидящей за фортепьяно.

— Мистер Харли, — сказала Элизабет, слегка кивнув головой, прежде чем принять протянутую ей руку.

— Миссис Карлтон, — сказал он, почти тотчас же выпустив ее руку, затянутую в дорогую перчатку.

— Адриан Марш и Кой Сиверстон.

Мужчины поздоровались если и не тепло, то по крайней мере вежливо.

Джонатан указал жестом на круглый стол, предназначенный для совещаний.

— Пожалуйста, садитесь. Мидж, не принесете ли для нас кофе?

— Разумеется, — ответила Мидж.

Глаза Элизабет обратились к Мидж, и она проводила ее бессознательно оценивающим взглядом.

У секретарши умные глаза, и она очень хорошенькая, по-видимому, предана Джонатану Харли. Наконец Элизабет переключила свое внимание на Джонатана Харли. Он и Кой болтали о гольфе, а она терпеливо ждала, пока разговор мужчин не потечет в нужном направлении. Но нет, у них еще было в запасе несколько минут, чтобы обсудить неблагоприятные для “Стилеров” [23] обстоятельства в этом сезоне, а также их шансы на следующий.

Мидж вошла, держа в руках красивый серебряный поднос, уставленный тонкими фарфоровыми чашками.

Элизабет раздумывала, должна ли она разлить кофе, пока мужчины будут вести столь важные разговоры о спорте, но, к счастью, Мидж все взяла на себя и сделала это спокойно и быстро. Элизабет заметила, как исподтишка Мидж поглядывала на своего босса, и гадала, любовники они или нет. Глаза женщины светились участием и беспокойством. Элизабет поняла, что в своих оценках пользуется мерками, обычными для мужчин, и устыдилась. Возможно, Адриан тоже смотрел на нее так же — с участием и беспокойством.

Элизабет цедила мелкими глотками свой кофе, потом поставила чашку на блюдце, слегка звякнув ею, и заговорила голосом холодным и сдержанным:

— Джентльмены, может быть, начнем? Джонатан следил за меняющимся выражением ее лица, пока подавал, в свою очередь, реплику о футболе. Внезапно в нем вскипел гнев на эту женщину, которой их разговор кажется смешным, как будто они маленькие мальчики, старавшиеся изо всех сил произвести впечатление друг на друга. Черт возьми! А как еще можно поддерживать беседу, когда каждый присутствующий пытается дать оценку всем остальным? Иногда он начинал подозревать, что Бог создал спорт именно для этой цели.

Джонатан откинулся на спинку кресла, приняв самую величественную позу — ноги его оказались вытянутыми и скрещенными в щиколотках, руки сложены на груди.

— Начнем, мадам? А что именно?

Элизабет было известно, что он не хотел иметь ничего общего с АКИ, но его высокомерие вызвало у нее ответную реакцию — она почувствовала, что ее охватывает раздражение.

— Вы согласились встретиться со мной, точнее, с нами, мистер Харли. Для вас это обычное дело — назначать встречи и вести переговоры, когда вы не знаете их цели?

— Я готов предположить, мэм, что наши цели диаметрально противоположны.

— Право, мистер Харли, — быстро вмешался Кой, удивляясь неожиданной агрессивности Элизабет, — мы рады, что вы согласились нас принять. На нас произвели большое впечатление ваши успехи в ведении дел “Харли электронике”.

Джонатан тотчас же перебил его:

— Ведение дел, Сиверстон? Вы так говорите, будто я президент компании, поставленный управлять ею советом директоров. Это моя компания, и я хорошо ею управляю именно потому, что она принадлежит мне.

— Не совсем так, мистер Харли, — сказала Элизабет.

— Ах, да, я знаю, что Роз продала вам часть акций. Но этого недостаточно, мэм. Недостаточно.

Адриан попытался вмешаться в эту перепалку и подался вперед, лицо его было напряженным.

— Мистер Харли, как вы знаете, АКИ — чрезвычайно выгодная компания, получающая большие прибыли…

— Вы хотите сказать, конгломерат? Бесчисленные холдинговые компании? Она поглотила уже столько компаний — произвела “слияние” или просто приобрела, что вы даже не знаете, сколько в нее входит?

— Уверяю вас, мистер Харли, — сказала Элизабет ледяным голосом, — что мы знаем их все, и руководим ими, и оказываем поддержку каждой из этих компаний и всем вместе. АКИ — вовсе не монстр, заглатывающий все подряд и готовый слопать весь мир. Под эгидой АКИ ваша компания не только получит возможность укрупниться, но вы будете получать такие прибыли, какие вам и не снились.

— Ни в коем случае, леди, — сказал он, прежде чем успел подумать, что говорить этого не следует.

— Кроме того, — продолжала Элизабет, не обращая внимания на его реплику, — вы должны знать, что мы не отказались бы просто купить вашу компанию.

— Ни в коем случае, леди, — повторил он, на этот раз уже намеренно. Он видел, как ее губы сжались в тонкую полоску — приятное зрелище.

— Конечно, если вы не желаете просто продать свою компанию, я не сомневаюсь, что мы могли бы составить вместе с вами весьма выгодный для вас контракт. Как уже говорил мистер Марш, мы чрезвычайно высоко ценим вашу…

— Ни в коем случае, леди, — сказал он, перебивая ее. Ему понравился этот рефрен. Видно было, что это ее бесит. Он знал по опыту, что, когда люди сердятся, они совершают серьезные ошибки.

— Вы даже не хотите узнать, что мы вам предлагаем?

— Нет.

— Мистер Харли, — вмешался Кой, — если вы не желаете ее просто продать, может быть, мы могли бы убедить вас объединиться с АКИ в ваших же интересах и к вашей выгоде. Пожалуйста, разрешите мне хотя бы перечислить преимущества, которые вы получите…

Кой извлек из своего кейса записную книжку в переплете и начал перечислять выгоды в случае слияния. Он делал это очень основательно и подробно. Казалось, Джонатан Харли внимательно слушал, но лицо его оставалось похожим на бесстрастную маску, а тело было совершенно неподвижным.

Элизабет, которая не произнесла ни слова, пыталась понять, о чем он думает. Этот Харли груб, неотесан, и закален в борьбе, и питает к ней особую неприязнь. Здесь дело не только в том, что он не хочет продавать свою компанию АКИ. Вероятно, ему никогда прежде не доводилось вести дела с женщиной, и он считал, что это ниже его достоинства. “Или потому, что он считает меня убийцей”.

А возможно, и то, и другое.

Она тряхнула головой и попыталась переключить свое внимание на Коя.

Ее глаза внимательно проследовали к лицу Джонатана Харли. Можно подумать, он из камня. И уж наверняка его любимая тактика — запугивание. Ей приходилось встречать нескольких подобных ему дельцов высокого ранга, пользовавшихся своими крупными габаритами для этой цели. Они вели себя по отношению к ней с рассчитанной снисходительностью, которая раздражала ее до скрежета зубовного.

Теперь Элизабет уже не знала, что для нее предпочтительно — откровенная грубость или снисходительность.

Кой умолк. Джонатан Харли все еще не произносил ни слова. Адриан тотчас же попытался заполнить паузу, но Харли перебил его:

— Мне хотелось бы выпить еще кофе. От всех этих разговоров у меня появилась жажда. Мэм?

Элизабет, не отводя глаз, смотрела на протянутую им кофейную чашку. Серебряный поднос находился довольно далеко от него, и он, видимо, хотел, чтобы она налила ему кофе! Она собралась с силами, чтобы не плеснуть ему кофе прямо в физиономию.

— Адриан, — обратилась она вежливо, — Кой, может быть, вы двое оставите нас на минутку наедине?

Адриан метнул в ее сторону беспокойный взгляд, но Кой только кивнул, затем оба вышли из офиса.

Элизабет выждала, пока они закроют за собой дверь.

— Я не служанка, мистер Харли, — сказала она. Он ответил, нарочито нажимая на слова:

— Но ведь вы женщина. Разве не так?

Он наблюдал за ней и видел, как ее глаза сузились от гнева. Он выиграл несколько очков, но был недоволен избранной тактикой. И все же, как он догадался, — вот где верный способ добиться, чтобы эта стерва утратила хладнокровие, чтобы выбить почву у нее из-под ног.

— Я предлагаю вам, мистер Харли, позвонить и вызвать вашу личную прислугу, если хотите еще кофе.

— Мидж — не прислуга, кем бы вы ее ни считали.

Она его все-таки осадила, хоть немного. Его голос был резким, холодным, но выражение лица все еще оставалось бесстрастным.

— Пожалуй, вы правы. У нее незаурядный талант, если она остается при таком хозяине на подобных ролях.

— Послушайте, леди…

— Меня зовут Элизабет Карлтон.

— Да, знаю. Элизабет К.

Она вздрогнула, услышав ужасное прозвище, ярлык, приклеенный ей прессой. От него не укрылась ее реакция. Джонатан снова откинулся в кресле, теперь уже полностью чувствуя себя хозяином положения. Ей хотелось прикрикнуть на него, но она понимала, что не должна так поступать, и спокойно произнесла:

— Вы всегда прибегаете к подобному способу третирования, если имеете дело с женщинами, мистер Харли?

— Я не веду дел с женщинами, — сказал он, и в его голосе прочитывалось явное презрение.

— Понимаю. Им нет места в мире бизнеса.

— В самую точку, леди… Миссис Карлтон. Как я понимаю, вы даже не знали, что делать с чековой книжкой до безвременной кончины вашего супруга.

На ее месте он убил бы любого за такую реплику. Он ждал ее реакции.

— Его убили, мистер Харли, и сарказм в данном случае неуместен. Я считаю ваше поведение совершенно неподобающим.

— Черта с два. Теперь вы вышли на первые роли, играете по-крупному. И привыкли к этому. Элизабет откликнулась очень тихо:

— Мистер Харли, вы и представления не имеете, о чем говорите, вы не знаете, что такое играть по-крупному. Ваша компания всего лишь золотая рыбка в аквариуме, а АКИ можно сравнить с океаном.

— Ничего себе сравненьице, — сказал Джонатан.

— Ваш лексикон пригоден только для уличного сброда!

— Уверен, вам и худшее доводилось слышать во время судебного процесса.

Она сделала резкое движение назад, и он увидел безмерную боль в ее глазах. Впервые Харли почувствовал в ней живое человеческое существо, и это вызвало у него беспокойство. Он не должен проявлять человеческую слабость. Поэтому Джонатан сказал с рассчитанной жестокостью:

— Я так понимаю, вы часто встречаетесь с доктором Кристианом Хантером — теперь, когда прошло столько времени с окончания процесса, это, разумеется, безопасно.

— Вы ничего не знаете, мистер Харли. Ему было неприятно слышать дрожь в ее голосе, но он должен разить быстро и насмерть. Болевая точка нащупана, теперь нужно использовать свое преимущество.

— Конечно, — продолжал он невозмутимо, — никому не разгадать, как вы ухитрились подкупить этого известного миллионера-доктора. Обещали стать его любовницей? Похоже, именно так и было. Полагаю, что в постели вы великолепны, мэм, потому что он пошел на огромный риск, чтобы спасти вашу шкуру.

На минуту Элизабет прикрыла глаза. Ну что ж, все верно, она вышла в первую лигу, где игра шла по-крупному и была жестокой, но впервые жестокость проявляла не она и игра велась не по ее правилам. Черт бы его побрал! Ничтожество!

Он продолжал что-то говорить — насмешливо и глумливо, но не повышая тона.

— Конечно, вам пришлось изрядно подождать. Я прав?

Он подался вперед:

— Если мне не изменяет память, с Роуи Чалмерсом вы прыгнули в постель немедленно. Должно быть, от брака со стариком, длившегося три года, вы озверели, мадам, и вам было уже невтерпеж. Не могли больше ждать, да, миссис Карлтон?

«Я не должна выслушивать все это. Я не должна позволять ему оскорблять меня!»

— Мистер Харли, — сказала она, и, слава Богу, голос ее звучал тихо и ровно. — Я здесь для того, чтобы заниматься делами, а не выслушивать глупые и бессмысленные оскорбления. Давайте перейдем к делу — я готова заплатить вам двести миллионов за вашу компанию.

— Ни в коем случае, леди…

— Этот ваш рефрен становится столь же утомительным, как и ваша брань, мистер Харли.

— Вы правы, — сказал он, улыбаясь холодной, жесткой улыбкой. — К тому же я выражаюсь неточно. Давайте попытаюсь еще раз: ни в коем случае, сука.

Элизабет медленно поднялась со стула, подалась вперед, прижав кулаки к столу.

— Я уничтожу вас, мистер Харли. Я получу вашу компанию и лично прослежу за тем, чтобы вы оказались в канаве без копейки.

Он не двинулся с места, но улыбка его сделалась еще шире.

— Так вы и меня собираетесь убить, мэм? Она не могла совладать с собой. Подняв свою чашку с кофе, Элизабет швырнула ее в него. “К несчастью, — думала она, глядя, как черная жижа течет по его шее и отворотам костюма, — этого недостаточно”.

Он спокойно взял салфетку и начал вытираться ею.

— Это одна из причин, почему я не веду дел с женщинами, — сказал он, не удостоив ее взглядом. — Они так эмоциональны, совершенно не владеют своими чувствами.

— Вы бы и дьявола вывели из терпения!

— Вы-то имели дело с дьяволом, — сказал он, поднимая глаза от своей салфетки, — поэтому, думаю, вам лучше знать. Что, мэм, не можете найти еще одного подходящего предмета, чтобы бросить в меня? Прекрасно, а теперь могу я проводить вас до двери?

Как ни странно, именно сейчас Элизабет осознала, что она сделала и как умело он обошел ее. Она даже улыбнулась ему на прощание, повергнув в изумление, и произнесла очень тихо:

— Нет, мистер Харли, не надо меня провожать. Я знаю дорогу. И, думаю, что, когда я обновлю обстановку в вашем офисе, кофейные пятна на ковре сохраню на память.

Она взяла свою сумочку и направилась к двери. Уже повернувшись, бросила:

— Я еще увижу вас разоренным, мистер Харли. Как вы точно изволили заметить, идет игра по-крупному. Всего хорошего. Возможно, сегодня последний хороший день в вашей жизни.

— Сомневаюсь, — крикнул он ей вдогонку, — в эту игру могут играть двое, но я не уверен, что в нее можно играть с женщиной!

Глава 14

Элизабет не произнесла ни слова — только кивнула Адриану и Кою. И они в молчании покинули офис.

Когда они сели в лимузин, Адриан прочистил горло, собираясь заговорить.

— Поедем домой, — сказала Элизабет, опережая его. Голос ее звучал сухо и напряженно.

— Да, — отозвался Кой, — думаю, лучше уехать. Часом позже Элизабет смотрела, как внизу под ними исчезает Филадельфия.

— Элизабет.

Отстегнув пристяжной ремень, она повернулась к Адриану.

— Вы не хотите нам сказать, чем все кончилось?

— Мистер Харли ведет жесткую игру и при этом рисуется.

— О, — выдохнул Кой.

— Вам не следовало высылать нас из комнаты, — сказал Адриан.

— У меня такое ощущение, что на мистера Харли повлиять было невозможно. А теперь, джентльмены, как нам завладеть его компанией и в придачу разорить? Ваши предложения? Адриан задумчиво отозвался:

— Он владеет пятьюдесятью процентами акций и может делать со своим советом директоров, что ему заблагорассудится. Не важно, сколько акций мы перекупим, — это ничего не изменит. Мы можем насильственно ввести в его совет директоров кого-то еще, доставить ему тем самым некоторые неприятности, и только.

Элизабет впала в глубокую задумчивость. Наконец, когда самолет подлетал к Нью-Йорку, она сказала:

— Я хочу, чтобы вы сделали обстоятельный анализ всех финансовых операций мистера Харли. Как вы оба внушили мне, нужен рычаг, чтобы воздействовать на него. Найдите этот рычаг.

— Элизабет, — сказал Кой, подаваясь вперед, — почему бы нам не забыть этого придурка и его чертову компанию? Есть ведь и другие, пусть не такие прибыльные, не такие стабильные, но не все ли равно? Мы можем внедрить там свое руководство и решить все проблемы. Компания Харли — малютка. Она не так уж важна для нас.

"Золотая рыбка”.

— Нет, — возразила Элизабет. — Я хочу компанию Харли и никакую другую. Кой и Адриан переглянулись.

Кэтрин не обратила внимания на пресловутую кушетку в плюшевом кабинете Кристиана Хантера.

Она села на коричневый, обитый кожей стул лицом к нему, сидевшему за письменным столом.

— Мисс Эллиотт, — сказал он. — Как вы себя чувствуете сегодня утром? — Он слегка подался вперед — теперь все его профессиональное внимание было сосредоточено на ней. Он вовсе не был глупым, но ей лгать не было никакого смысла.

— Ужасно, — ответила Кэтрин.

— Прошлой ночью вы плохо спали?

Она кивнула.

— Расскажите мне о человеке, которого арестовали, о человеке, с которым вы были близки. “Итак, можно сказать большую часть правды, но не все”.

— Имя его не имеет значения. Я так понимаю, что он очень недавно начал заниматься распространением наркотиков и, собственно говоря, использовал меня. Я оплачивала счета, а он добывал мне первоклассный кокаин.

Кристиан заметил, что из носа у нее течет.

— И как вы к этому относитесь? К тому, что он вас использовал?

Кэтрин помолчала, чувствуя, что ее омыла волна обиды и смущения.

— Сначала для меня это не имело значения.

— У вас есть фотография этого человека?

— О да, есть. — Кэтрин покопалась в сумочке и вытащила маленькую фотографию Чэда. Его снимки никогда не появлялись в газете. Она передала фото Хантеру.

«Жеребец, — подумал Кристиан, молчаливо разглядывая фотографию. — Надменный, привыкший жить на дармовщину жеребец!»

— Ваша семья знает о нем, мисс Эллиотт?

— Нет, не думаю, а впрочем, не уверена. Кристиан сразу понял, что она лжет. Но виду не подал. Пройдет немало времени, пока она начнет ему доверять. Он все еще не был уверен, хочет ли предоставить ей это время. Кристиан вернул снимок, но она покачала головой. Он вопросительно поднял бровь, а она в ответ показала на корзину для бумаг. Кристиан медленно разорвал снимок на куски и бросил их в корзину.

— Хорошее начало. А теперь давайте поговорим о вашей семье, мисс Эллиотт. Расскажите мне о своем отце.

— Он умер.

— Понимаю. Как давно?

— Давно. Снова ложь.

— А ваша мать?

— Живет в Лондоне. По крайней мере это последнее, что я о ней слышала.

— Вы не близки с матерью?

— Нет. Мой отец развелся с ней, хорошо заплатив. Поэтому она и оставила меня ему.

— Значит, деньги принадлежат родственникам со стороны отца, так?

— Да.

— Вы принимали кокаин до того, как познакомились со своим приятелем?

— Нет.

— А почему вы выбрали его? Вы, красивая молодая женщина. Почему, понимая, а похоже, что вы понимаете, понимая, что представляет собой этот человек, вы связались с ним?

"Хороший вопрос, — подумала Кэтрин. — Слишком хороший”. Она честно размышляла около минуты.

— Мне было скучно, и я хотела, чтобы мой оте.., я хотела испытать новые ощущения.

Она пыталась не выказать досады за то, что снова чуть не проговорилась. Кажется, доктор Хантер ничего не заметил. Он перестал задавать вопросы о ее приятеле и перешел к детству. На эти вопросы отвечать было трудно, и она не заметила, что Кристиан Хантер деловито собирает информацию, которую она невольно и бессознательно сообщала ему.

Казалось, он не преследовал определенной цели, и пятьдесят минут прошли быстро, для Кэтрин слишком быстро. Поднявшись и пожимая ему на прощание руку, Кэтрин поняла, что хочет снова его видеть, и как можно скорее. Она ужасалась самой себе. Ведь именно этот человек вызволил Элизабет. Человек, который по неизвестной причине спас убийцу ее отца.

— Как насчет следующего вторника, мисс Эллиотт?

— Да, да, прекрасно, — ответила Кэтрин. Вторник… Тогда она сможет и сама задавать вопросы и кое-что узнает. Она выведет его на чистую воду! Она справится.

Кристиан" наблюдал за ней, когда она выходила из комнаты, и снова нахмурился. В манерах, жестах и походке было все-таки что-то знакомое. Он гордился своей памятью, своим умением схватывать мелочи, ускользавшие от других.

Эти пятьдесят минут оказались интересными, как только он понял, что видит ее сквозь нагроможденную ложь. Он потянулся за блокнотом и начал писать.

Лоретта изучала лицо своей внучки. Теперь девушка казалась не такой нервной, менее осунувшейся. Лоретта знала, что у Кэтрин появилась новая цель в жизни, болезненная цель.

Лоретта приступила сразу к делу, без предисловия:

— Зачем ты бываешь у доктора Кристиана Хантера?

У Кэтрин отвисла челюсть:

— К-как ты об этом узнала?

— Я беспокоилась за тебя, моя дорогая, и…

— Ага! Ты беспокоилась, что я попытаюсь раздобыть кокаин, да? Боже мой, ты наняла ищеек? Лоретта осталась невозмутимой.

— Верно. Но это сделано для твоего блага. А теперь скажи мне, зачем ты посещаешь Кристиана Хантера, да еще ходишь к нему в черном парике?

Кэтрин вздернула подбородок.

— Мне требовалась профессиональная помощь, а он лучший доктор в городе.

— Ты ужасная лгунья, моя дорогая. Оставь, Кэтрин. Держись подальше от этого человека. Он неглуп. И ничего тебе не откроет. Но ты, конечно, и сама это уже поняла?

Кэтрин поднялась со стула и направилась к камину. Мягкое тепло овевало ее лицо и вызывало краску на щеках. Снаружи было тридцать градусов [24], и небо было пасмурным — вот-вот пойдет снег. Кэтрин наклонилась и подбросила дров в камин.

— Кэтрин?

Кэтрин поднялась, отряхнула пыль с ладоней, потом медленно повернулась лицом к бабушке.

— Я узнаю у него правду, бабушка. Может быть, он неглуп, но ведь и я не дура.

— Тебе, конечно, известно, что теперь он встречается с Элизабет?

— Я читаю страницу, посвященную светской жизни.

— В этом-то все и дело. Он влюблен в нее, и вот почему он лгал на суде и свидетельствовал в ее пользу.

— Тогда, значит, он дурак, — сказала Кэтрин, и голос ее сорвался до визга.

— Тише, моя дорогая… Ах, вот Дженнифер и Брэд. Заходите. Сейчас будем пить чай.

В обществе матриарха семьи Карлтонов, как и ее отец называл миссис Карлтон, Дженнифер чувствовала себя смущенной и почти лишалась дара речи. И все-таки она подошла к ней и запечатлела поцелуй на пергаментной щеке старой леди.

— Ты выглядишь прелестно, Дженнифер. Тебе не скучно с моим внуком? Он умеет тебя развлечь?

— О да, умеет, — выпалила Дженнифер. Краснея, она кинула взгляд на Брэда.

— Привет, брат, — сказала Кэтрин.

— Привет, Кэтрин.

— Как твой отец, Дженни? — спросила Кэтрин, чтобы хоть чем-нибудь заполнить паузу.

Глаза Брэда обратилась к лицу бабушки, но ее выражение оставалось по-прежнему благожелательным и ни один мускул не дрогнул.

— У него все прекрасно, прекрасно. Он, знаете ли, очень занят.

— Сенатор Хенкл.., очень умный человек, — подала реплику Лоретта.

Если Дженни и заметила неуместность замечания миссис Карлтон, то не показала вида. По правде говоря, она изо всех сил старалась понравиться этой внушавшей благоговейный страх старой леди. Ее рука скользнула в руку Брэда, и она почувствовала облегчение, когда жених сжал ее пальцы.

— Дженни и я уходим к Нельсонам, — сказал Брэд с плохо замаскированной скукой.

— Мы можем и не пойти, Брэд, — сказала Дженни робко, и Кэтрин испытала желание презрительно фыркнуть. “Ну что за слюнтяйка и плакса! Брэд уже прибрал ее к рукам…"

— Нет, Дженни, мы должны пойти.

— Как хочешь, Брэд, — сказала она, и ее сияющие глаза задержались на его лице.

"Боже, ну и мерзость!” — думала Кэтрин. Брэд и Дженни ушли, и она снова осталась наедине с бабушкой.

— Дженнифер — прекрасное дополнение к нашей семье, — заметила Лоретта благодушно.

— Она слабовольная зануда!

Лоретта мгновенно представила фотографии Дженни и Брэда в постели, потом неосознанно тряхнула головой, чтобы отогнать эти образы.

— И тем не менее она прекрасно подходит Брэду. А теперь, моя дорогая, вернемся к нашему разговору. Я хочу, чтобы ты прекратила свои визиты к Кристиану Хантеру.

— И за мной будут продолжать следить, если я их не прекращу?

— Да, — ответила Лоретта, — я позабочусь об этом.

Кэтрин смотрела на нее некоторое время, потом покачала головой.

— Надеюсь, ты не слишком много платишь своим детективам, бабушка. Я буду продолжать ходить на прием к Кристиану Хантеру.

— Ты дура, Кэтрин. А что, по-твоему, случится, когда он выяснит, кто ты на самом деле? А это случится, моя дорогая. Право же, случится.

Кэтрин пожала плечами.

— Если он даже и узнает, какая разница? Ну, выкинет меня из своего кабинета!

— Может быть, я сама позвоню ему. Расскажу о его пациентке. Полагаю, это положит конец истории.

Кэтрин сердито стиснула зубы. До того, как она успела что-нибудь вымолвить, Лоретта заговорила снова:

— Моя дорогая, ты очень упряма. И похоже, унаследовала это от меня.

Кэтрин поняла, что ей протягивают оливковую ветвь мира и сказала:

— Очень хорошо, бабушка. Обещаю подумать.

— Ну, Элизабет, вот вам и рычаг.

Она только что вошла в офис Адриана и мгновенно остановилась.

— Так скоро, Адриан?

— Оказалось совсем нетрудно раздобыть сведения. Харли в банке получил ссуду в десять миллионов долларов. Совсем недавно. Это заем на три месяца, по истечении которых банк может потребовать погашения в тридцатидневный срок, но есть все основания считать, что срок займа могут продлить, на сколько потребуется.

Она ощутила дрожь триумфа.

— Великолепно!

— Он хочет использовать эти деньги, чтобы приобрести еще акции и довести свой контрольный пакет до шестидесяти процентов, остальное истратит на расширение дела.

— Мы должны перекупить право на этот заем, Адриан!

— А здесь-то как раз и загвоздка. Банкир — его давний личный друг.

— Я полагаю, — медленно сказала Элизабет, — что деньги имеют тенденцию нейтрализовать дружбу. Что мы можем предложить этому банкиру-другу?

— Не знаю. Бен Холлимер все знает о банковском деле и банках. Я должен обсудить это с ним.

— Сделайте это, Адриан, — сказала она, одаривая его ослепительной улыбкой.

Собственно говоря, не кто иной, как Кристиан Хантер, подсказал ей, как действовать, в тот вечер, когда они сидели в маленьком баре возле Линкольн-центра. Она задала ему вопрос, представив это так, будто он был всего лишь гипотетическим.

Но Кристиана невозможно обвести вокруг пальца. “По крайней мере она начала мне по-настоящему доверять”, — подумал он.

— Итак, Элизабет, надо только подцепить на крючок председателя совета директоров банка “Филадельфия”. Вы ведь сказали “Филадельфия”, да? Вы можете включить его в совет директоров АКИ, если банк достаточно крупный. Конечно, бывает, что интересы вступают в противоречие, однако он может убедить совет согласиться продать этой заем за выгодную для них цену, так, чтобы они получили ощутимую прибыль. Такое случается нечасто, но цель банков состоит вовсе не в том, чтобы оказывать людям помощь, Элизабет. Они, как и все остальные, преследуют иную цель — делать деньги.

Элизабет была так возбуждена, что не могла уснуть. Она припоминала все грубости и оскорбления, брошенные ей в лицо Джонатаном Харли. Все. Теперь-то он узнает, что она и впрямь барракуда.

— Элизабет, — сказал ей на следующее утро по телефону Кристиан. — Я понимаю, что вопрос, который вы мне задали, носил, так сказать, академический интерес. И все же банк “Филадельфия”, оказывается, Первый народный банк, а председатель совета директоров — Рори Кокс, алчный старый сквалыга, а его сын, как выяснилось, женат на моей кузине. А кроме того, — продолжал он размеренно, — я волею случая один из членов совета директоров.

Она не могла поверить своим ушам.

— Кристиан, благодарю вас, я не…

— Хотите, чтобы я еще что-нибудь сделал, Элизабет?

Она отчаянно размышляла — Роуи, его ложь, а она ведь тоже доверилась ему. Не попадется ли опять на эту удочку. Но Кристиан другой. Если уж кто-нибудь кого-нибудь использовал, то в данном случае все наоборот — она использовала его. Нет, подозрения нелепы. Если бы он был таким, как Роуи, то завалил бы сделку.

— Я подумаю, Кристиан.

— Хорошо, — ответил он непринужденно. — Только дайте мне знать. А пока я попробую все разузнать об этом банке.

— Благодарю, Кристиан. Право же, я ценю вашу дружбу. Вы мне очень дороги.

От этих вежливо произнесенных слов он дернулся. Кристиан совсем не хотел, чтобы она видела в нем только друга. Время, подумал он снова, просто потребуется время. Но сдерживать себя становилось все труднее.

Утром во вторник Джонатан Харли встретился со своим другом в его стерильно чистом офисе в Первом народном банке.

— Что там такое заварилось, Дел? К чему такая спешка?

Дерберт старался не встречаться с ним взглядом.

— Речь идет о твоем займе, Джонатан.

— А в чем дело? У меня ведь еще в запасе месяц до начала новых переговоров. Вероятно, я попрошу отсрочку еще на шесть месяцев.

Делберт Фразьер чувствовал себя чертовски скверно. Он не знал, кому не угодил Джонатан, у кого из-за него поднялась шерсть дыбом, но, вне всякого сомнения, обладатель этой шерсти очень влиятелен, и тут он ничего не мог поделать. Он не знал, что придумать, чтобы смягчить удар, поэтому просто сказал:

— Банк продал твой заем.

Джонатан притих. Потом сказал, уставившись бессмысленным взглядом в мраморное пресс-папье на письменном столе Дела:

— Ты не можешь так говорить.

— Боюсь, что ничего другого я сказать не могу. Конечно, условия займа остаются теми же, но что касается переговоров о продлении…

Он пожал плечами.

"Но я не стал бы на это рассчитывать, приятель”.

— Кто? — спросил Джонатан, хотя он уже знал. Боже, он знал. А ведь прошло меньше недели. Игра по-крупному! Игра в высшей лиге! Черт бы ее побрал! Внезапно в его сознании всплыло кофейное пятно на ковре в офисе. Ему хотелось убить Элизабет Карлтон.

— Право же, в этом что-то мистическое, — сказал Дел, слегка хмурясь. — Сначала на нас изо всех сил надавили, а потом выяснилось, что заем купила некая Элизабет Карлтон. Послушай, Джонатан, я бы тебя предупредил, но до сегодняшнего утра я и сам ничего не знал. Сегодня утром сам старик Кокс вызвал меня.

— Знаю, — ответил Джонатан. Он с трудом заставил себя улыбнуться старому другу. — Знаю.

— Если я могу что-нибудь сделать, Джонатан… В его мозгу будто возникла пустота, где не было ничего, ни одной мысли.

— Есть и еще банки. Возможно, тебе удастся сделать другой заем и выплатить деньги этой женщине Карлтон, когда наступит время платить.

— Да, это возможно. Но ведь она узнает, кто ссудил мне деньги, и перекупит следующий заем тоже. И все же надо что-нибудь придумать!

— Что собираешься предпринять? Джонатан поднялся с мягкого, слегка потрескавшегося кожаного стула.

— Поеду в Нью-Йорк, — сказал он. Джонатан ушел из банка, вернулся домой и переоделся в спортивный костюм. Он бегал до полного изнеможения. В свой офис вернулся в час дня.

— Я должна сделать — что? Испуганный голос Мидж вызвал у него улыбку. Он повторил:

— Позвоните Элизабет Карлтон. Договоритесь, чтобы она приняла меня как можно скорее.

Миллисент Стейси просунула голову в офис Элизабет.

— Один только вопрос, Элизабет. Хотите видеть завтра Джонатана Харли из Филадельфии?

Элизабет до сих пор не сознавала, как она ждала, чтобы он связался с ней. Значит, узнал только что. Он был не из тех, кто часами обдумывает ситуацию.

— Нет, миссис Стейси, только не завтра. Я приму его в пятницу, здесь, ну, скажем, в десять утра.

"Пусть этот хам попотеет”, — думала она, разламывая свой карандаш надвое. Она вынудит его поработать мозгами.

— Она вас не примет до пятницы, босс, — сказала Мидж.

В течение нескольких минут Джонатан не произносил ни слова.

— Что ж, я отплачу ей той же монетой, — сказал он наконец. — Все в порядке, Мидж. Пожалуйста, закажите мне билет.

— Итак, — сказала Элизабет Кристиану. Она сидела с ногами на софе лицом к нему. — Расскажите о ваших новых пациентах. Есть что-нибудь ужасное? Или что-нибудь захватывающее?

— По правде говоря, нет. У меня появилась новая пациентка — молодая женщина, сидевшая на наркотиках, но ничего “захватывающего”. Если она меня чем-то заинтересовала, то тем, что постоянно лжет, поэтому я и велел ей прийти еще раз.

— Зачем ей лгать? Мне это кажет