/ / Language: Русский / Genre:love_detective

Возвращение к жизни

Кэтрин Куксон

Талантливая молодая писательница, англичанка Пруденс, потрясенная предательством любимого человека, заболевает нервным расстройством. Врачи советуют ей развеяться в глухом уединенном месте, вдали от цивилизации, вдали от родного города Истборна. Вместе со своей энергичной умной и доброй тетушкой Мэгги она находит поистине райский уголок земли в старинном графстве Роджерс-Кросс. Обе леди — юная и пожилая, поселились в имении Лаутербек, принадлежавшем белокурому синеглазому гиганту, Дэви Маквею. Нетронутая первозданная природа, безмятежный покой, уединенность от суетного мира оказались обманчивыми. Пруденс попадает в дьявольскую круговерть событий, становится их невольной участницей. Шаг за шагом, с помощью хитроумной тетушки Мэгги, словно сошедшей со страниц романов Агаты Кристи, Пруденс подбирается к загадке драмы, разыгравшейся в Роджерс-Кроссе. Чужая боль и страдания (главным образом мужественного Дэви Маквея) заглушают собственные переживания Пруденс. И она, и Дэви Маквей побеждают чувство Страха — наваждения, которое терзало обоих. Пруденс вновь обретает веру в жизнь и любовь.

Катрин Маршант

Возвращение к жизни

Глава 1

— Меня сейчас опять вырвет!

— Господи, тетя Мэгги!

— Но я не могу справиться с дурнотой! Мне противно не меньше, чем тебе. Останови машину!

— Неужели я такая бесчувственная ледышка! Потерпите немного; мне надо выбрать подходящее место для парковки.

Когда я увидела, что тетя судорожно прижала ладони ко рту, я не стала ждать, а сразу затормозила, выскочила из машины и еле успела поддержать бедняжку, пока ее рвало в кювет.

Распрямившись и вытерев рот, тетя прошептала:

— Извини меня.

— О боже, тетя Мэгги, вам не из-за чего извиняться. Пойдемте. — Я бережно повела ослабевшую женщину к машине.

— Ну и дела! Какой стыд, родная. Мне казалось, что это я должна за тобой ухаживать.

— Мне только пойдет на пользу иногда о ком-нибудь позаботиться.

— Может быть, но я не хочу использовать свой недуг в эгоистических целях.

Хотя тетя от слабости и опиралась на крыло автомобиля, она бросила на меня взгляд, исполненный озорства, которое почти всегда излучали ее глаза.

— Хорошо бы выпить содовой, тогда сразу полегчает. Если я не совсем потеряла способность ориентироваться, то где-то неподалеку должна быть деревня. Мы пересекли реку Идеи, проехали Эплби, Колби и Стрикленд. Прежде чем мы попадем в Бремптон, на пути возникнет небольшой поселок, кажется, Борнкут.

— Я же предлагала остановиться в Эплби и там перекусить, а вы заупрямились.

Тетя виновато опустила голову и для вящей устойчивости прислонилась к автомобилю. Я прошла несколько шагов вдоль обочины и залюбовалась грядами покрытых зеленью холмов, спускавшихся в долину. За долиной холмы снова карабкались вверх, а по их склонам струились ручьи и речушки, круто обрывавшиеся водопадами. Передо мной простиралось незнакомое графство Камберленд. Эта земля была прекрасна, но производила впечатление дикой и заброшенной. Впрочем, именно такой она и была нужна мне — нетронутой и безлюдной. По этой причине я и предложила тете сделать в Эплби остановку и подкрепиться. Но тетя Мэгги, погруженная, как обычно, в размышления, заявила, что не голодна и все, чего она хочет, — это добраться до поместья.

Мы выехали из Истборна в пять утра. Перед отъездом, обойдя весь дом и проверив, заперты ли окна и двери многочисленных комнат, тетя остановилась в холле и, ласково погладив меня по щеке, сказала:

— Сегодня вечером ты заснешь без таблеток, я тебе обещаю. — Желая рассмешить меня, она, явно бравируя, добавила: — К черту таблетки и сентиментальные обещания! Не хочешь ли полакомиться перед отъездом?

Если бы я не потеряла способности радоваться, то рассмеялась бы от души. Но теперь я смогла лишь слабо улыбнуться, и мы укатили.

— Какая захватывающая красота! Не так ли?

Я не ожидала, что тетя стоит рядом.

— Вам уже лучше?

— Немного. До следующего раза.

— Это из-за внезапной жары, — предположила я.

Тетя Мэгги оттянула воротничок блузки.

— Градусов тридцать. И это в конце августа, — негодовала она. — Такое пекло лишь в одном хорошо — оно не может долго продолжаться. Но взгляни вокруг.

Перед нами расстилалась сказочная картина нетронутой роскошной Природы. Нерукотворное чудо. Казалось бы, все подавленные чувства должны были ожить во мне: волнение от соприкосновения с Прекрасным, радость от одной только мысли, что я целых три месяца проживу в этом зеленом раю, среди холмов, рек и озер. Но в моей душе и в сердце все было сковано холодом и неодолимым страхом… Страхом, который заставлял меня жить с опущенной головой.

— Вспомни, — журила меня тетя Мэгги, — давно ли ты боялась отрастить второй подбородок? Не хандри! Подними выше свою очаровательную головку!

Смогу ли я снова стать той Пруденс, которая когда-то боялась второго подбородка, той изящной утонченной Пру, которая умудрялась сидеть на стуле выпрямившись, и никогда не класть ногу на ногу? Говорили же, и не так давно, что Пруденс Дадли не только умна, но сложена как древнегреческая богиня; что небеса наградили ее необыкновенным лицом, не просто красивым, а необыкновенным. Существовал один человек, заметивший, что мое лицо кощунственно называть просто красивым. Он утверждал, что бывает очарование и миловидность, бывает застенчивая классическая красота, но превыше всего вдохновенная утонченность…

— Успокойся, ты просто устала, моя дорогая девочка.

Ладони тети Мэгги лежали на моих руках и осторожно отрывали их от лацканов моего костюма, освобождая один палец за другим. Ее строгий голос заклинал:

— Пру, ты просто устала. Больше ничего. Не думай ни о чем плохом. У тебя были плохие времена. Но запомни: все в этом мире проходит…

Я вновь сидела за рулем автомобиля. Омерзительная дрожь прекратилась. Однако пот все еще струился по лицу, и как сквозь сон я услышала свой жалобный голос:

— Мне надо принять таблетки.

— Но у нас нет воды.

— Я проглочу их без воды.

— Не делай этого, дорогая. Я, кажется, вспомнила дорогу. Поезжай вперед, а потом сверни налево. Я уверена, Борнкут совсем рядом и там непременно есть кафе или что-то в этом роде. Может быть, там мы утолим жажду. Не будет содовой, так хотя бы чай.

Как только я завела машину, мои руки снова начали трястись, но я, как молитву, повторяла слова тети Мэгги:

— Все пройдет.

Через несколько минут мы уже были на проселочной дороге и, проехав полмили, оказались в деревне. К моему ужасу, здесь творилось нечто невообразимое. Большинство деревень, через которые мы проезжали, были тихими, почти безлюдными заводями. А в Борнкуте в самое жаркое время суток — полдень — все бурлило. Вдоль низкой гранитной стены, окаймлявшей полыхающее яркими цветами кладбище, выстроилось Не меньше дюжины видавших виды автомобилей. А на могильных плитах и среди густой травы расположились группы людей — смеющихся, ликующих, нарядных. Толпа подгулявших селян заполонила всю главную улицу.

Мы не промолвили ни слова. Тетя Мэгги даже не соблаговолила заметить:

— Это свадьба.

Когда мы проехали «проспект» и попали на маленькую площадь, в центре которой стоял каменный крест, она сказала:

— Кажется, здесь. Посмотри, там, где написано «Мороженое», мы сможем что-нибудь выпить.

Я сразу увидела, что в магазине продавалось все, даже керосин, но не было ни единой души. Тетя Мэгги постучала по прилавку. Ответа не последовало. Она крикнула:

— Есть здесь кто-нибудь? Снова молчание.

— Держу пари, они ушли на свадьбу.

Сняв с перевернутого ящика из-под лимонада корзину с бакалейными товарами и поставив ее на пол, тетя Мэгги села на ящик и, показав на бочонок с маслом, распорядилась:

— Садись сюда и будем ждать. По крайней мере, здесь прохладно.

Я не хотела садиться. Я мечтала уйти прочь от всего, особенно из этой деревни, от этой шумной гульбы. Я ощущала верные симптомы надвигавшегося приступа и знала, к чему это приведет. Сердце начнет замирать, затем учащенно забьется. Потом задрожат руки и ноги, и все завершится жутким предчувствием приближающейся смерти. Но может быть, именно этого я и хотела — умереть? Да, но только не скоропостижно и не в столь юном возрасте. Все мои доктора в один голос твердили: надо бороться, преодолевать любой ценой страх смерти; иначе это наваждение сломит меня.

— Я не знала! Я не знала, что вы ждете в магазине. Понимаете, у нас свадьба. Я была на заднем дворе, смотрела через ограду. Оттуда хорошо видно дорожку к церкви.

Низкорослая худая женщина с жидкими прямыми волосами и блестящими бусинками маленьких глаз смотрела то на меня, то на тетю Мэгги. Ее пристальный взгляд остановился на мне, и она запричитала. В ее прерывающемся голосе слышалось искреннее сострадание:

— Вы хотите чего-нибудь выпить? Вам необходимо прохладительное. Вы очень бледны, словно больничная марля. Все из-за этой тропической жары. Вы когда-нибудь наблюдали что-нибудь подобное? Ведь сентябрь на носу. Но для свадьбы, может, лучшего и не надо?

— У вас есть содовая вода?

— Содовая? — испуганно переспросила коротышка тетю Мэгги. — Именно ее-то у нас и нет. Почти все, что Бог послал на эту землю, у нас есть, — она развела свои короткие ручки, — но содовой — ни капли. Нужны сифоны. Я говорила об этом Тэлботу. А он спросил: «Кто же это, интересно, заплатит четыре шиллинга за сифон?» Но ведь деньги надо платить только первый раз, а потом вы будете заправлять сифон по существу бесплатно. А он даже слышать не хочет. В общем, содовой воды у нас нет. Зато есть лимонад, посмотрите, — показала она на ряд красочных бутылок. — Не хотите?

— Да, я бы выпила любой из вашей коллекции, — пошутила тетя Мэгги.

— А вы, мисс? — Глазки-бусинки воззрились на меня.

— Я бы хотела чашечку чая.

— Ой! — Словно заводные, глазки беспомощно забегали. Коротышка дала нам понять, что приготовление чая сопряжено с непреодолимыми трудностями. Я поняла, что горячий чай, как и злосчастная содовая, недосягаем.

— Не стоит беспокоиться, я возьму бутылку лимонада.

— Поймите, дело не в том, что я не могу вам подать чай. Если бы Тэлбот был здесь, я бы все мигом приготовила; и я приготовлю, если вы настаиваете. Но мне так хочется посмотреть свадьбу, а я не могу бросить магазин, даже ненадолго. Если все-таки вы хотите, я поставлю чайник и через несколько минут вернусь.

— Успокойтесь, я выпью лимонада.

— Это правда?! — Хозяйка магазинчика, казалось, не верила своему счастью.

В этот момент дверь лавки внезапно распахнулась. Появилась новая посетительница. Судя по тяжелому дыханию и пунцовой физиономии, незнакомка была сильно разгневана.

— Она на полу, с другой стороны. — Коротышка заметалась, схватила корзину и сунула ее разозленной толстухе. — Леди захотелось посидеть… Она уже приехала?

Отдышавшись, толстуха ответила:

— Нет, еще не приехала. Я бежала всю дорогу.

Корзина и круглое багровое лицо мгновенно исчезли, а коротышка обратилась к тете Мэгги:

— Это Элис Миэли. Она всю жизнь трудится на семью Маквеев, как до нее работали и ее мать и отец. Свадьба тоже связана с Маквеями, хотя и не совсем. Мисс Дорис из Слейтеров. Она и маленькая Дженни — дети младшей сестры старого Маквея. Они живут у Маквеев после смерти их матери. А мисс Дорис сегодня выходит замуж. — Коротышка вдруг запнулась и, по-детски шлепая губами, воскликнула: — Ой! Я не дала стаканы.

Когда она бросилась за стаканами, тетя Мэгги состроила комичную гримаску.

— Принесла! Будьте осторожны, лимонад газированный, может вылиться на платье… Вы не из этих мест? — спросила хозяйка, наклоняя бутылку над стаканом.

— Нет. Я здесь первый раз.

— Я так и думала, а вот вы наверняка отсюда, — сказала она, глянув на тетю Мэгги. — Что-то есть в вашем голосе знакомое, вы говорите как в нашей местности.

— Вы угадали, миссис Тэлбот. Я родилась в этих местах в Ивенвуде, неподалеку от Окленда.

— Так вы знаете Маквеев? Вы приехали на свадьбу?

Лимонадная пена полилась на мой серый шерстяной костюм. Я мягко отвела руку хлопотуньи в сторону и взяла стакан с лимонадом.

— Нет, я не знаю Маквеев. Окленд ведь расположен несколько в стороне от Борнкута, — возразила тетя Мэгги.

— Уверяю вас, я все прекрасно понимаю. — Маленькая женщина начинала сердиться. — Но ведь Маквеев знают почти все. Если вы когда-нибудь жили в этом графстве, то вы не могли не слышать о сумасшедших Маквеях. Конечно, фамилию прославили старый мушкетер Маквей и его отец. Братья, которые обитают в имении, не такие беспокойные, хотя мистер Дэви тоже сумасшедший. Каждый в графстве знает Маквеев.

— Прошло более тридцати лет с тех пор, как я последний раз посещала родные места. Вы должны простить меня. — В голосе тети Мэгги появились саркастические нотки.

Это был опасный сигнал, и я предпочла поскорее удалиться. У моей добрейшей тетушки язык иногда бывал острее рапиры. Я не хотела обижать это несуразное существо, как, впрочем, и никого другого. Какая-то часть моего «я» всегда ждала чуда, избавившего бы человечество от незаслуженных обид и оскорблений.

— Сколько я вам должна?

— Одну минуту, бутылки вы не забираете… — Глазки-пуговки перепрыгивали с одной бутылки на другую. — Одиннадцать пенсов бутылка. Вы не выпили и половины, но это не моя вина. Значит, так. Одиннадцать пенсов.

Мы уже выходили из дверей, когда миссис Тэлбот, чуть не наступая мне на пятки, спросила:

— Вы, мисс, собираетесь здесь остановиться или только проездом?

Я не успела и рта открыть, как тетя Мэгги поспешила ответить:

— Мы здесь проездом.

Когда автомобиль тронулся, тетя Мэгги не вытерпела:

— Болтливая сорока! Такое впечатление, что в этих захудалых деревнях их нарочно разводят.

— Надо было спросить у нее дорогу.

— Что же ты не спросила? Держу пари, она знает здесь каждый камень. Посмотри-ка, впереди останавливается машина. Похоже, это такси. Я спрошу у них.

Мы снова остановились. Тетя Мэгги высунулась из окна и, обращаясь к мужчине, выходящему из величественного довоенного «бентли», крикнула:

— Вы не подскажете нам дорогу к усадьбе Лаутербек в Роджерс-Кросс?

Джентльмен направился к тете. Он был высок, худощав, с седыми усами и мрачным лицом.

— Вы приехали на свадьбу?

Хотя я видела только затылок тети Мэгги, но знала: в этот момент она закрыла глаза.

— Мы — не — едем — на — свадьбу, — ответила она, делая ударение на каждом слове. — Мы хотели бы только узнать дорогу в Лаутербек, если вы не возражаете.

— Я — не — возражаю, — медленно произнес он, словно подражая чопорной манере изъясняться, свойственной пожилой леди.

В былые времена, когда я была здорова, меня рассмешил бы этот светский диалог.

— Вам надо обогнуть этот каменный крест и ехать до развилки трех дорог. Если хотите добраться побыстрее, то поезжайте налево по склону лощины. Дорога крутая и узкая, но приведет вас прямо к усадьбе. А если вы не торопитесь, тогда лучше ехать по средней дороге. Хотя она пролегает по самому солнцепеку, и на подъемах машина будет глохнуть, зато у этого шоссе хорошее покрытие и ровно через пять миль перед вами возникнет поместье Лаутербек. У вас есть ко мне еще какие-нибудь вопросы?

Тетя Мэгги откинулась на сиденье, не отрывая глаз от сухопарого незнакомца.

— Благодарю вас. Вы были очень любезны. Теперь мы с легкостью доберемся в Роджерс-Кросс.

— Мадам, я тоже очень рад.

Боже мой! Если бы я только могла так же беззаботно смеяться, как раньше. Объезжая каменный крест, я посмотрела направо. Высокий мужчина стоял перед магазином рядом с его маленькой хозяйкой, внимательно наблюдавшей за нами.

— Это Тэлбот, даю голову на отсечение, — ликовала тетя Мэгги. Ее охватил безудержный смех.

— Тетя Мэгги, хватит, — не выдержала я.

— Девочка моя, хватит, — обронила тетя, подражая моему тону. — Итак, мы знаем, как ехать — или пять миль до цели нашего путешествия, или вниз по узкой лощине, прямо к воротам усадьбы. Какую дорогу выберем? Решать будешь ты.

Я поехала по узкой лощине. Вряд ли ее можно было назвать лощиной. На самом деле это был глубокий овраг. По его уступам лесенкой сбегали огромные деревья. Их могучие кроны смыкались друг с другом, словно гигантским зонтиком прикрывая дорогу от палящего солнца.

— Какая прелесть! — восхищалась тетя.

Я же только успевала крутить руль, следя за прихотливыми изгибами серпантина. Я все время держала ногу на педали тормоза, так как дорога круто шла вниз. На третьем повороте нога инстинктивно нажала на тормоз: навстречу мне со скоростью, немыслимой для такого крутого подъема, мчался большой черный автомобиль. Это был старый «ровер».

Не отпуская педали, я вытянула рычаг ручного тормоза и заглушила двигатель. Мои глаза, не отрываясь, смотрели вниз через два лобовых стекла на огромное перекошенное лицо. Автомобили чудом не столкнулись, остановившись в миллиметре друг от друга. Я сидела за рулем и не шевелилась. Только глаза следили за каждым движением водителя «ровера»: вот он рынком открыл дверцу, сделал несколько шагов к моей машине, вскоре его лицо просунулось в окно и наклонилось надо мной.

Его внешний облик показался мне весьма странным. Когда я смотрела через стекло вниз, то подумала, что вижу седовласого старика. Сейчас передо мной стоял мужчина лет тридцати пяти, не больше. Его волосы так выгорели, что казались белыми, как у альбиноса. Их белесый цвет не гармонировал с краснокирпичным оттенком его кожи, выдубленной дождями и солнцем.

— Какого черта вы делаете на этой дороге?

Мой ответ был настолько банален, что лишь потом, когда снова вспоминала все подробности этого конфликта, я поняла природу своего огреха. Это был откровенный штамп, я же всегда избегала любых стереотипов в своих книгах и нещадно критиковала коллег, заметив нечто подобное в их сочинениях.

— Вы понимаете, кому вы это говорите? — кипятилась я. — У нас свободная страна. Во всяком случае, мне так кажется.

Гнев мужчины рос, словно тесто на дрожжах. Зрачки его темно-синих глаз расширились, дыхание прервалось, пока, наконец, он не процедил:

— Соблаговолите повнимательнее посмотреть в мою машину. — Он резко выбросил руку в сторону «ровера». — Вы увидите, если, конечно, ваше зрение столь же хорошо, как и ваше водительское мастерство, что в салоне сидит невеста. Кроме того, как вы, наверное, догадываетесь, она едет на собственную свадьбу, точнее говоря, ехала. Из-за вас, мисс, невеста опаздывает под венец.

Я собиралась ответить грубияну, что не могу дать задний ход по такому крутому подъему, но тетя Мэгги, как всегда, опередила меня, язвительно заметив:

— Если вы так торопитесь, то нечего стоять здесь и зря терять время. Вам надо спуститься вниз и уступить дамам дорогу. Мы не можем ехать назад по этим колдобинам.

Светловолосый монстр едва не задохнулся от ярости, но, сдержав гнев, спокойно промолвил:

— Мадам, еще два автомобиля поднимаются по этой дороге, и они наверняка уже где-то рядом.

— Прекрасно! — Тетя Мэгги сделала особое ударение на этом слове, с которого она обычно начинала свои нравоучительные монологи. — Прекрасно! Им тоже придется вернуться назад, и чем быстрее вы сделаете то же самое, тем больше вероятность, что ваш кортеж вообще попадет сегодня в церковь.

— Дэви!

Из открытого окна «ровера» показалась женская ручка, махавшая нашему обидчику. Невеста, видимо, не рискнула высунуть в окно голову, чтобы не испортить прическу. Я смотрела на нее через лобовые стекла: меня переполняло злорадное чувство. Чем дольше я ее задержу, тем больше получу удовольствия.

«Нет, нет! Не делай этого», — подсказал внутренний голос.

Я посмотрела на обладателя «ровера» и миролюбиво сказала:

— Я не смогу проехать задним ходом по такой извилистой дороге, она слишком крутая. Как далеко надо спускаться, чтобы разъехаться?

Странно, но я смотрела не в синие глаза незнакомца, а на его рот — он был слишком изящен для такого крупного лица. Глядя на красиво очерченные, чувственные губы, я вновь ощутила прилив неукротимой ненависти к сильному полу. Все мужчины жестоки. Я ненавидела всех мужчин, всех, всех, всех! Воспоминания недавнего прошлого бешено закружились в голове.

«Неправда, — произнес внутренний голос. — Ты ненавидишь только одного».

«Нет, двух», — чуть было не крикнула я. В это мгновение я ненавидела это загорелое лицо, эти темно-синие глаза и белесую густую шевелюру.

Пристальный взгляд яснее слов выражал мои нелицеприятные чувства, участник этой безмолвной дуэли тоже смотрел мне в глаза; я бы не удивилась, если бы его рука поднялась и ударила меня. Но, подобно разъяренному льву, в один прыжок он вернулся за руль своего автомобиля.

С завидной шоферской сноровкой он повел свой огромный лимузин назад по оврагу. Как только я последовала за ним, до меня донеслось предостережение тети Мэгги:

— Осторожно! Будь умницей, спускайся потихоньку.

Если бы она знала, как меня одолевало страстное желание нажать на газ и смести этого надменного мужлана с дороги!

На какое-то время черный автомобиль скрылся за очередным поворотом, и, когда мы его увидели снова, он был неподвижен. Сверху были видны еще две автомашины, стоявшие ниже. Владелец «ровера» бежал к ним и выкрикивал какие-то распоряжения. Звук его голоса долетал и до меня, но я не обращала на него внимания, потому что пристально смотрела через лобовое стекло на невесту, а она разглядывала меня с переднего сиденья «ровера».

Меня раздражала неуместная восторженность тети Мэгги, ее восклицания: «Надо же, а она красивая! Как жаль, что именно с ней случилась вся эта неразбериха»!

Подтянув ручной тормоз, я собралась выйти из машины. Тетя Мэгги взяла меня за руку и встревожено попросила:

— Не надо, Пру.

Я мягко высвободила руку и оказалась на дороге. Тетя старалась урезонить меня:

— Не делай этого, дорогая!

Невзирая на мольбы почтенной прозорливицы, я приблизилась к окну «ровера», из которого на меня смотрело милое лицо девушки. Я не представляла, с чего начать разговор и что вообще толкнуло меня на этот неосознанный шаг; но я удивила саму себя, когда вдруг принесла извинения ни в чем не повинной невесте и сказала:

— Мне жаль, что все это случилось.

— Ну что вы, не расстраивайтесь, все будет хорошо!

Счастливая улыбка девушки причиняла мне боль. Ее доброжелательность почему-то задела мое самолюбие. Я бы чувствовала себя гораздо лучше, если бы она, как и ее спутник, пришла в ярость. Невеста обезоруживала своей трогательной, детской доверчивостью.

— Джимми будет терпеливо ждать. Он уже ждет несколько лет. Не расстраивайтесь. Задержка — это не ваша вина. Я всегда говорила, что у подъема следовало поставить предупреждающий знак.

— Нам посоветовали ехать по этой дороге.

— Посоветовали? — удивилась она. — Кто же это сделал?

— Какой-то пожилой джентльмен в деревне.

— Интересно, кто бы это мог быть?

Я была поражена великодушием девушки. Она ехала на собственную свадьбу, а ее юное симпатичное лицо исказилось от негодования: кто же мог посоветовать мне ехать им навстречу?

Увидев, что водитель «ровера» бежит по колее вверх, я еще раз извинилась:

— Мне очень жаль, — и поспешила к своей машине. Я не успела взяться за руль, как надо мной опять появилось огромное лицо, и я услышала властный низкий голос:

— В полумиле вниз по дороге есть что-то наподобие площадки для разъезда. Она на боковом склоне. Посмотрим, как вы справитесь с этой вообще-то простой задачей.

«Ровер» опять двигался назад, но уже не столь быстро: его ограничивала черепашья скорость спускающихся перед ним машин. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем мы достигли так называемой площадки. То, что это была она, я смогла определить только по выразительной жестикуляции водителя «ровера».

— Ты не сможешь туда подняться, — заволновалась тетя Мэгги. — Мы неминуемо перевернемся.

Я остановила машину. И правда, уклон был слишком крут. По крайней мере, для моего легкого автомобильчика. Машина типа стоявшего передо мной старого «ровера» могла легко подняться и свободно удержаться на этом чертовом склоне.

Я живо представила себе, как мы переворачиваемся и стремительно летим вниз. Высунувшись в окно, я крикнула самовлюбленному «Дэви» — так назвала его девушка:

— Слишком круто!

Из великолепного «ровера» раздался знакомый голос:

— Туда можно заехать. Оставайтесь на месте, я сейчас покажу, как это делается, мисс!

Я следила, как «ровер» взобрался на склон и словно завис в воздухе.

— Ты никогда не сможешь осуществить такой головокружительный кульбит. Даже не пытайся! — запротестовала тетя Мэгги.

— Я не позволю, чтобы этот большеголовый циклоп взял надо мной верх!

Меня охватил азарт. Как только черный «ровер» спустился на дорогу, я включила первую передачу и медленно, очень медленно взобралась на подъем.

— О боже! Мы перевернемся! Мы точно перевернемся!

— Тетя Мэгги, умоляю, помолчите.

К моему удивлению, тетушка умолкла. Когда из-за резкого наклона машины она схватилась за ручку, чтобы удержать равновесие, я приказала:

— Не двигайтесь.

В ответ раздался глубокий вздох, растворившийся в реве автомобилей, проезжавших друг за другом мимо нас на полной скорости. Вскоре мы остались одни на шоссе.

Только сейчас я обнаружила: дорога здесь не защищена деревьями, и мы стоим под палящим солнцем. Чуть-чуть отпустив тормоз, я осторожно съехала со склона на дорогу.

— Слава богу!

Хотя тетя Мэгги повторяет выражение «слава богу!» по нескольку раз за день, оно всегда приходится к месту. Всегда! Сейчас эти святые слова повторила бы и я.

— Девочка моя, ты все исполнила прекрасно. По-моему, никто другой не смог бы удержаться на этом дьявольском склоне и не перевернуться. Говорят, что любой урок идет на пользу, но без этого я бы вполне обошлась. А что ты скажешь, моя умница?

— Я лучше бы сказала этому самонадеянному мужлану все, что о нем думаю.

* * *

Хотя я никогда сознательно не хотела обидеть кого-нибудь словом или поступком, но, по-видимому, у меня не хватало самообладания. Это была одна из причин, почему я убежала от людей. Я знала, что еще не готова для жизни в современном обществе. В обществе, в котором нельзя говорить искренне, где опасно высказывать сокровенные потаенные мысли, не подвергнув их жестокой самоцензуре из-за боязни смутить или ранить душу ближнего. Да, я была чужой в мире изысканной сладкой лжи; а мне хотелось говорить только правду, какой бы горькой она ни была. Люди, добивающиеся истины, вроде меня, становятся неудобными для окружающих, которые исповедуют страусиную модель поведения.

Доктора уверяли меня, что состояние внутреннего мятежа вполне естественно для впечатлительной тонкой натуры. Большую часть детства и юности я страдала из-за лжи. Я была воспитана во лжи; до сих пор слышу голос матери: «Скажи папочке, что я пошла к Хью». Мне было восемь лет, когда я узнала, что Хью — это мужчина. Мне было двенадцать, когда мне стало известно, что отец ездил на континент не только по делам, но и для услаждения плоти. И, тем не менее, супруги продолжали вести себя как добропорядочная семейная пара.

Я не могу поверить, что мне едва исполнилось четырнадцать, когда закончился этот фарс, в который втянули и ребенка, изображая благополучную семью. Когда я говорю «фарс закончился», то имею в виду лишь себя, а не моих родителей.

Моя мать говорила: «Дорогая, тебе это понравится. Джой очень милый. Он молодой, веселый, и у него такая славная яхта. Тебе обязательно понравится».

Мне не нравилось, и я возненавидела Джоя.

Впоследствии, когда я училась в пансионе, то проводила каникулы у каждого из родителей поочередно и никогда не могла решить, что ненавидела больше: руки Джоя, ищущие мою талию, или отцовские холостяцкие квартиры, разбросанные чуть ли не по всем странам Европы — Франции, Испании, Италии. В каждом из этих «уголков любви» была своя «экономка», которая, впрочем, ничего не делала. «Экономки» отличались друг от друга, но всех их объединяло нечто общее: пышная грудь и ненависть ко мне Это чувство было взаимным.

Мне исполнилось семнадцать, когда мать порвала с Джоем и сказала, что я должна оставить пансион и жить вместе с ней. Она высокопарно провозгласила: «жить только друг для друга». И я ей поверила! Я не возражала против того, чтобы поступить в университет. Однако готовилась к этому без воодушевления. Я знала, кем хотела стать. Я мечтала стать писательницей. И у меня не было уверенности, что еще три или четыре года учебы разовьют мои творческие способности.

Мы с матерью жили «только друг для друга» шесть недель, пока на сцене не появился Ральф. Ему был тридцать один год — на четыре года меньше, чем матери. Я была стремительно выпровожена к отцу.

Меня посадили в спальный вагон первого класса, снабдили шоколадными конфетами, журналами и, словно старушку, пледом. Торжественно вручили дорогой прощальный подарок — жемчужное ожерелье в три нитки. Стоя рядом с Ральфом на перроне, мамочка усердно махала мне рукой. Ее глаза были полны фальшивых слез. Могу поклясться, что в ее носовом платке был пузырек с глицерином.

Новый любовник помог ей безболезненно избавиться от родной дочери.

Однако мое путешествие оказалось весьма продолжительным. Я вышла на ближайшей станции, сдала в камеру хранения свой новый желтый кожаный чемодан и отправилась на автовокзал. Час спустя я была уже в Истборне и сидела на кухне у тети Мэгги. Ее руки обнимали меня, а слезы — искренние теплые слезы — смешивались с моими, когда она прижимала меня к себе, нашептывая, словно обиженному ребенку:

— Не расстраивайся, моя маленькая. Не плачь, не надо. Ты останешься у меня. Пусть только осмелятся тебя забрать: им небо покажется с овчинку.

Они осмелились… Мать нагрянула в маленький домик тети Мэгги, оскорбила свою старшую сестру, назвав ее вредной и назойливой старой девой.

Забрала ли горюющая мать меня домой?

Даже не подумала.

Она написала отцу, что необходимо предпринять какие-то меры. Но ничего родители так и не сделали, и это было самым болезненным, еще более разрушительным, чем их бесстыжая ложь в течение многих лет. Любовь и доброта тетушки Мэгги не могли избавить меня от унизительного ощущения, что я брошена и отвергнута теми, кто дал мне жизнь…

Мне было восемнадцать, когда я впервые тяжело заболела; но никто из родителей не приехал. Отец в это время был в Австралии. Он прислал денег, чтобы купить дорогой подарок. Он известил, что постоянно держит связь с лечащим врачом и что мне следует куда-нибудь поехать и развеяться. Мать проводила во Франции затянувшийся медовый месяц. Конечно, она тоже поддерживала связь с моим врачом, а ее совет был разительно похож на «заботливые» предначертания отца — я должна уехать из Истборна и побольше развлекаться. Вернувшись, она поручила Ральфу познакомить меня с несколькими симпатичными молодыми людьми. С моей внешностью я вполне могла позволить себе быть разборчивой. Но пока я должна встать с постели, гулять и не печалиться. По мнению матери, лучшего лекарства от «нервов» не существует.

Ни мой лечащий врач, ни тетя Мэгги не называли мою болезнь просто «шалостью» нервов. Врач сказал, что это был один из видов глубокого нервного истощения. Я была так слаба, что не могла поднять руку или ногу. Пластом лежала в кровати, разглядывая через окно деревья на противоположной стороне улицы, сквозь которые виднелись печные трубы старого опустевшего дома. Странно, но пустующий дом разбудил мою фантазию, оживил изверившуюся душу. Я обнаружила, что могу населять гулкие комнаты людьми и писать о них рассказы.

Я написала несколько новелл о заброшенном особняке. Его обитатели жили крепкой, дружной и счастливой семьей. В один из чудесных дней мои мечты обернулись реальностью. В доме поселились люди. Мне казалось, что я их создала силою своего воображения. Это была счастливая семья. Я познакомилась с благополучным семейством. Увы, это знакомство разрушило мою жизнь…

Как говорится в Библии: «И их второе состояние было хуже первого». То же самое можно было сказать и обо мне…

* * *

— Никогда не видела ничего подобного! — Я не совсем поняла, что так поразило тетю Мэгги.

Пожилой мужчина в деревне сказал: «Этот путь приведет вас прямо к дверям особняка». Именно так и произошло. Дорожка, по которой мы ехали, расширилась и превратилась в некое подобие подъездной аллеи, пролегавшей вокруг зеленой лужайки, и нашему взгляду открылся дом — почти точная копия того, о котором я вспоминала. К парадному входу вели четыре ступени — в том доме их было шесть. С каждой стороны крыльца располагалось по два сводчатых окна. Над ними — еще шесть высоких окон, опоясывающих фасад. Тот дом украшали небольшие металлические балкончики — здесь их не было; но зато, точно так же, как и там, почти вся боковая стена особняка была закрыта теплицей до половины первого этажа.

— Вот мы и прибыли! Здесь подозрительно тихо. — В голосе неунывающей леди не было особой радости.

Мы посмотрели друг на друга. Одна и та же мысль промелькнула в наших глазах. Мы находились в самой низине долины. Кажется, это был тупик: других сооружений нигде не проглядывалось. Вне всяких сомнений, свадебный кортеж выехал именно отсюда. Тетя Мэгги задумалась:

— Похоже, это не Лаутербек! Женщина из магазина сказала, что их фамилия, кажется, Маквей. Я говорю о людях, собравшихся на свадьбу.

— Нет, Слейтер. Я помню. Она сказала, что фамилия невесты — Слейтер.

— Ну хорошо, Слейтер или Маквей, все равно ничего общего с фамилией Клеверли. Ведь в письме было ясно начертано: «мисс Флора Клеверли».

Тетя Мэгги торопливо открыла сумочку, порылась в ней и достала последнее письмо из своей переписки с владелицей снятого нами коттеджа. Постучав пальчиком по факсимиле, она повторила:

— Флора Клеверли!

— Пусть будет Клеверли. В любом случае надо кого-нибудь найти и разузнать дорогу. Вслепую ехать невозможно.

Мы вылезли из машины и поднялись по ступенькам к парадному входу. Через открытую настежь дверь мы увидели холл, стены которого были обшиты панелями, и лестницу. На полированном столе возвышались два витых подсвечника, а между ними красовалась ваза с розами. Вокруг потертого ковра на полу было много пыльных следов от обуви, но я сразу заметила, что паркет был тщательно натерт. Я всегда улавливала малейшие подробности с первого взгляда. Должно быть, наблюдательность является одним из главных условий писательского ремесла. Мне хватило беглого взгляда на интерьер дома, чтобы понять, сколь бедны его обитатели.

После того как я в третий раз позвонила в колокольчик, тетя Мэгги предложила:

— Давай обойдем вокруг.

Мы спустились вниз и пошли вдоль фасада дома, но, не пройдя и нескольких шагов, остановились. Наши взгляды привлек хорошо видный через окно, накрытый белой скатертью длинный стол, приготовленный для свадебного пира. Но тетю Мэгги обуревали сомнения.

— Я ничего не понимаю. Ясно одно, что это не то поместье, которое мы ищем.

Теперь мы двинулись вдоль боковой стены дома. К этой стене примыкал внутренний двор, причем двор совершенно необычный, так как одной из его стен была высокая скала. Во время нашей поездки мы часто проезжали мимо выходивших на поверхность скальных пород, и в этом не было ничего противоестественного, ведь они были частью Природы — холмов и гор. Но увидеть скалу вблизи дома, посреди зеленой долины, окруженной густым лесом, казалось весьма странным. Была какая-то уродливая дисгармония между голой скалой и стоявшим рядом с ней домом. Создавалось впечатление, что скалу в этом зеленом уголке водрузил какой-то Геркулес уже после того, как был построен дом.

— Есть здесь кто-нибудь? — громко крикнула тетя Мэгги. — Отзовитесь! — Так и не дождавшись ответа, она не растерялась.

— Уверена, здесь кто-нибудь должен быть. Не могли же они уехать и все оставить открытым, полагаясь лишь на милость Провидения.

Мой дорогой следопыт, тетушка обнаружила в скале распахнутую настежь дверь. Я в это время рассматривала другую часть дома, в которой, по моим понятиям, размещалась кухня.

— Иди сюда быстрее! — раздался возбужденный голос моей спутницы.

До чего странно было видеть обычный дверной проем в этом диком необработанном камне, подумала я. Остановившись рядом с тетей, которая жестом показывала на что-то, белевшее в сумрачной пустоте за дверью, я поняла, чем было вызвано удивление обычно невозмутимой мисс Мэгги.

— Они выращивают грибы. Посмотри на эти ящики. Должно быть, там внутри пещера. Но запах! И все равно это производит сильное впечатление.

— Да, конечно, но давайте все-таки попробуем кого-нибудь найти.

Меня не интересовали ни грибы, ни пещера. Я почувствовала неимоверную усталость. Ведь мне пришлось провести за рулем четыре часа. Более того, я почти ничего не ела со вчерашнего вечера.

Я сказала тете Мэгги, пытавшейся закрыть дверь в пещеру:

— Я бы не стала ее закрывать. Думаю, что дверь сознательно оставили распахнутой.

Мне пришлось вспомнить эти слова несколько позже.

— Чудеса да и только, — недоумевала тетя Мэгги. — Если это Лаутербек, то где же обитает Клеверли? Вне всякого сомнения, невеста живет здесь; но если это так — дом принадлежит Маквеям.

— Но в этом случае…

— Тсс! Посмотри-ка туда.

Еле сдерживая негодование, я обернулась и увидела: рядом с домом стояла юная девушка, наблюдавшая за нами сквозь полуопущенные веки; ей можно было дать от четырнадцати до восемнадцати лет.

— Добрый день! — воскликнула тетя Мэгги.

Мы направились к незнакомке. Как только я взглянула на поразительное создание, тотчас ощутила легкую дрожь. Но это была не дрожь отвращения, а необъяснимо тревожное предчувствие, которое зарождалось глубоко в подсознании, когда я сталкивалась с явлением противоестественным.

Девушка, возникшая перед нами, была необычным существом. Меня поразила красота этого создания — изящного, хрупкого, какого-то неземного. Широко открытые глаза напоминали глаза пугливой антилопы. Ее лицо, чуть тронутое загаром, было сама гармония. Казалось, его изваял гениальный скульптор. Резко изогнутые яркие губы, словно цветок, выделялись на матовой коже. Однако кричащим диссонансом явилось ее недоразвитое, изнеможенное тело, лишенное форм, как у малолетнего дитя.

— Добрый день, дорогая. — Голос тети Мэгги был мягок и нежен, словно она обращалась к ребенку и боялась его напугать. — Мы ищем дом Лаутербек в Роджерс-Кросс. Ты не сможешь нам помочь?

Девушка молча показала на дом, рядом с которым мы стояли. Из ее руки выскользнула и упала на землю книга. Я увидела, что это было сочинение Беатрис Поттер. Ничего удивительного в этом не было, ведь мы находились на родине писательницы, но все-таки представлялось странным, что девушка читала детскую книжку. А впрочем, почему бы и нет? Я ведь и сама до сих пор время от времени перечитываю истории про Винни-Пуха. Девушка быстро подняла книгу с земли и прижала ее к груди обеими руками, словно она была частью ее существа.

— Так, значит, это Лаутербек?

Губы загадочной незнакомки слегка приоткрылись, и она сказала:

— Да.

Если бы возраст девушки пришлось определять по голосу, то я бы дала ей от силы шесть или семь лет.

— Здесь живет кто-нибудь по фамилии Клеверли? — тихо спросила я.

Последовало односложное:

— Да.

Ее ответ меня озадачил.

Если здесь обосновалась семья Клеверли, то что делали в том же доме Слейтеры и Маквеи? Возможно, жили все вместе. Если это так, то все становилось ясным. Я не собиралась проводить свой отдых рядом с джентльменом из «ровера», пусть даже и в коттедже. Нам придется поискать другое прибежище, несмотря на то что мы уже заплатили крупную сумму за аренду коттеджа.

— Меня зовут мисс Фуллер, а это моя племянница, мисс Дадли. Мы сняли коттедж неподалеку отсюда, он принадлежит…

— Коттедж? Я знаю — кому…

Девушка приветливо улыбнулась и стремглав бросилась к автомобилю, открыла заднюю дверь и через секунду скрылась в салоне.

Мы словно приросли к земле.

— Ну и дела! — обронила в смятении тетя Мэгги.

Не промолвив больше ни слова, мы пошли к машине и заняли свои места на передних сиденьях. Из-за того, что наш багаж занимал почти весь салон, девушка кое-как примостилась на краешке. Тетя Мэгги спросила:

— Ты покажешь нам дорогу?

— Да, поезжайте вокруг стены.

— Какой стены, дорогая?

— Стены дома, какой же еще, — рассмеявшись, ответила она. Ее гортанный смех прозвучал жутковато.

— А нельзя ли объяснить толковее? — Тетя Мэгги была явно раздражена.

Я завела машину и медленно съехала на дорожку, пролегавшую вдоль боковой стены дома. Затем повернула к задней стене особняка. Вдоль всей ее длины располагалась широкая терраса, заставленная шезлонгами и разномастными столами. С террасы в дом вели две широкие двери, застекленные сверху до самого пола. Они были распахнуты настежь.

— Ты уверена, что мы едем правильно? — переспросила я.

— Да, — ответила девушка.

Мы благополучно миновали террасу, розарий и огород.

— Все в порядке. Здесь уже раньше проезжали машины, — успокоилась наконец тетя Мэгги, показав на обкатанную дорогу. Повернувшись к девушке, она спросила:

— Как далеко отсюда находится коттедж?

— За Мал-Водой.

Я поняла, что слово «мал» означает «малая».

Если бы не боязнь обидеть девушку-ребенка, тетя Мэгги непременно бы заметила: «Мне это еще ни о чем не говорит». Но она лишь мило улыбнулась.

— О боже! Посмотри, какая прелесть! — простонала очарованная окрестностями Роджерс-Кросса тетя Мэгги.

Дорога словно вырвалась на простор. Мы ехали по склону высокого холма, и открывавшаяся нашим взорам картина завораживала: внизу, окруженная зеленым маревом, расстилалась зеркальная, сверкающая гладь озера.

Тетя Мэгги нетерпеливо спросила:

— Это… та самая вода?

— Нет, это Большая Вода.

— Какая абракадабра! — ворчала мисс Фуллер. — Большая Вода, Малая Вода… Режет ухо, словно мы попали в индейскую резервацию.

Я вела машину осторожно, так как между краем дороги и обрывистым склоном холма было ничтожное расстояние.

— Не приведи господь оказаться на этой дороге ночью… — Тетя Мэгги заметно испугалась.

Мысленно согласившись с ней, я ругала себя за то, что поехала к злосчастному коттеджу на машине. Надо было сначала пройти этот путь пешком, невзирая ни на что! Описав крутую дугу, дорога начала резко спускаться вниз. Из-под обжигающих лучей солнца мы попали в тенистую прохладу маленькой рощицы. Однако через несколько минут снова оказались на солнцепеке. Я притормозила. Медленно въехала на небольшую площадку для стоянки машин. Посмотрев на открывшуюся передо мной красоту, я поняла, что если Природа может исцелять душевные раны, то мне скоро станет легче. Справа от нас сверкало прозрачное озеро, окаймленное с одной стороны рощицей, через которую мы только что проехали. С другой стороны озера поднимался холм, усеянный яркими пятнами стелющегося вереска. С трудом оторвав взгляд от воды, я увидела «наш» коттедж.

— Боже мой! Как он прекрасен! — прошептала потрясенная тетя Мэгги.

Слово «прекрасен» не могло выразить прелесть сказочного коттеджа. Построенный в два этажа из гранитных плит, он казался розовым в эти полуденные часы. Роскошные клематисы ковром покрывали стену, оттеняя редкий цвет гранита. Перед дверью находились разделенные кустами вереска аккуратно вымощенные площадки. И прямо от них простиралась зеленая лужайка, плавно опускавшаяся к озеру. Самая изысканная ограда, декоративные экзотические цветы, даже просто кресло нарушили бы гармонию. Озеро и коттедж слились в одно целое, и я могла жить в этом средоточии прекрасного целых три месяца.

О существовании гиганта с выгоревшими волосами я совсем забыла.

— Восхитительно! — повторила тетя Мэгги, медленно направляясь к коттеджу вслед за молчаливой девушкой. Я все еще сидела в машине, но расслышала слова тетушки: «Она не преувеличивала, это действительно прибежище тишины».

Да, именно так говорилось в письме: «прибежище тишины». За этими словами следовало: «Я уверена, что пребывание здесь пойдет вашей племяннице на пользу. Это место просто творит чудеса с нездоровыми людьми». Воскрешая в памяти эти строчки, я разозлилась. Неужели кто-то посмел жить в коттедже до меня!

Выйдя из машины, я наблюдала, как тетя Мэгги и девушка скрылись в дверном проеме розового домика. Но я не спешила. Меня вдруг начало раздражать присутствие тети Мэгги. Страстно захотелось пожить здесь одной, чтобы кроме меня, коттеджа и озера здесь ничего и никого бы не существовало. Я снова посмотрела на волшебное озеро. Узкая кромка воды у берега была открыта солнечным лучам; она искрилась и вспыхивала, словно на нее сыпался бриллиантовый дождь. Отражающийся от зеркальной глади свет был так ярок, что я зажмурила глаза.

— Пру!

Тетя Мэгги из окна подзывала меня к себе. Поднявшись на порог, я остановилась. Ничего из того, что я увидела, меня не удивило. Казалось, я заранее представляла, как здесь будет все обставлено. Я не увидела ни кресел-качалок, ни ситца, ни веселеньких цветастых подушек. В длинной низкой комнате, в которую я вошла, не было ничего напоминающего о присутствии женщины.

Мое внимание привлек камин. Он представлял собой большое отверстие в стене и был выложен из такого же грубо обработанного розоватого гранита, как и наружные стены коттеджа. Незатейливая кованая решетка была прикреплена к боковым стенкам двумя металлическими скобами. Напротив камина стояла обтянутая коричневой кожей длинная приземистая тахта с подушками точно такого же цвета. Почти во всю длину комнаты простирался массивный обеденный стол, явно ручной работы, сделанный мастерски. Одна из стен была до половины обшита деревянными панелями, а над ними висела полка, на которой стояли три деревянные фигурки: лошадь, лиса и собака. Фигурка собаки была точной копией Лабрадора. Чувствуя, что тетя Мэгги, так же, как и девушка, внимательно наблюдает за мной, я посмотрела направо: в середине голой каменной стены была еще одна дверь, за которой находилась кухня, а по обе стороны от главного входа располагались два высоких окна. Их подоконники были одинаковой толщины со стенами.

— Нравится?

Вопрос тети Мэгги застал меня врасплох.

— Нравится? — повторила я ее слова и, помолчав, ответила: — Не просто нравится, он… — Я чуть было не сказала «он изумителен, он божественен», но вовремя остановилась, чтобы избежать банальностей. Я часто досадовала на себя за нежелание подбирать точные емкие слова для выражения своих чувств и мыслей; а ведь этот коттедж, этот дом, эта обстановка заслуживали тонких, далеких от тривиальности определений.

— А где же лестница? — обратилась хозяйственная тетя Мэгги к девушке.

Вздрогнув, девушка метнулась в сторону кухонной двери. Мы с тетей Мэгги пошли вслед за ней.

Убранство кухни состояло из газовой плиты и неглубокой каменной раковины, над которой была подвешена газовая колонка. С одной стороны от раковины стоял небольшой столик, а с другой — сушка для посуды. За ними была видна дверь, ведущая в кладовую. В стене, расположенной напротив плиты и раковины, была еще одна дверь — очевидно, черный ход. Рядом с ней почти вертикально поднималась лестница. Один только вид крутизны ступеней лишил тетю Мэгги дара речи. Обычно словоохотливая леди смогла лишь издать звук, напоминающий нечто среднее между «ах» и тяжелым вздохом. Однако, будучи тетушкой Мэгги, она все-таки улыбнулась, хотя и вымученно.

— Попробуем подняться? — спросила она.

— Я пойду первой. — Мне показалось это смелым поступком.

Но проворная девушка опередила меня, взбираясь по ступеням простейшим детским способом — на четвереньках.

Я считала ниже своего достоинства следовать ее примеру. Но, добравшись до двенадцатой ступени с риском сломать себе шею, я обратилась к испытанному приему детей. Наверху не было никакой лестничной площадки, поэтому, шагнув с последней ступени прямо в комнату, я поспешила помочь тете Мэгги.

Но моя помощь была высокомерно отвергнута, причем не руками — их тетя Мэгги использовала так же, как и я, — а словами:

— Не стоит дрожать надо мной. Я поднимусь сама.

Я никогда не относила тетю Мэгги к пожилым людям. Иногда она производила впечатление тридцатилетней, по крайней мере, своим жизнерадостным мироощущением, и в любом случае не выглядела больше, чем на пятьдесят — внешне. Но сейчас, когда тетушка с трудом карабкалась по изуверским ступеням, я вспомнила, что ей уже шестьдесят пять. Видимо, она прочитала мои мысли и немного расстроилась. Но когда тетя Мэгги распрямилась, ее дыхание было ровным, и сама она казалась совершенно спокойной.

Мы отошли в сторону от неогороженного лестничного пролета, словно боялись потерять равновесие; и только очутившись в безопасности, начали осматривать комнату. Первое, что привлекло мое внимание, — очень низкий потолок. Высокому человеку пришлось бы все время пригибать голову. Мой рост составлял пять футов семь дюймов, и я чувствовала, что мои волосы почти касаются потолка. В комнате было только одно небольшое окно. Под окном примостилась односпальная деревянная кровать, покрытая тонким клетчатым пледом. В ногах кровати около стены возвышался комод, на котором стояло небольшое зеркало. У противоположной стены располагался продолговатый дубовый гардероб.

Низкая дубовая дверь вела еще в одну комету. Девушка и в нее вбежала первой. Когда мы вошли туда вслед за ней, я увидела точно такую же картину: односпальную кровать, комод, зеркало, гардероб и ничего похожего на умывальник. Меня же весьма занимал вопрос о существовании ванной комнаты. Но особенно меня волновало — есть ли в доме встроенный туалет? Когда мы спустимся вниз, возможно, и получим ответ на этот вопрос, но сейчас мое внимание привлекла приставная лестница, прислоненная к стене и ведущая в люк на потолке. Опустив глаза, я увидела, что на меня пристально смотрит девушка. Я поняла, что она хочет что-то сказать мне.

— Там моя комната, — промолвила она, показав наверх.

— Твоя? Ты здесь спишь?

Она отрицательно покачала головой:

— Только играю. Там, наверху, мои игрушки. А сплю я у бабушки.

Сопровождаемые девушкой, мы спустились на первый этаж. Мне кажется, что спускаться по крутым ступеням было еще тяжелее, чем подниматься наверх. Сжав зубы, я шла лицом вперед, а тетя Мэгги благоразумно предпочла тот же первобытный способ, не чинясь, используя руки и ноги.

Стоя на кухне и отряхивая пыльные ладони, тетя Мэгги заметила:

— Здесь обязательно должен быть рукомойник или что-нибудь более серьезное — ванная или душ.

В ответ девушка, словно малый ребенок, звонко рассмеялась и, открыв дверь черного хода, показала на стенку. Там на огромном гвозде висела длинная оцинкованная ванна.

Спустя мгновение девушка уже мчалась по вымощенной дорожке к разросшимся кустам, среди которых возвышалось одинокое сооружение, чем-то напоминавшее сторожевую будку.

Озорные огоньки так и вспыхивали в глазах тети Мэгги.

— Говорят, что в ноябре в этих местах уже все замерзает! — многозначительно изрекла почтенная леди.

— Нам не обязательно оставаться здесь так долго.

Я с грустью вспомнила прекрасно оборудованные ванную и туалет в нашем доме в Истборне. Но тетя Мэгги прервала мои ностальгические воспоминания мудрым афоризмом: «Впрочем, каждому дню своя забота…» С этим я мысленно согласилась. В конце концов, неужели большая и светлая ванная — самое важное в жизни? Я настолько слилась с красотой этих благословенных мест, что скажи тетя Мэгги что-нибудь уничижительное о розовом коттедже, я бы восприняла это как личное оскорбление.

Я прошла на кухню и открыла дверь в кладовую. Здесь было сумрачно и прохладно. По стенам разместились сделанные много лет назад полки, на одной из которых было несколько банок консервов и довольно большое количество чистых фляг с завинчивающимися крышками, а мраморной доске стояли две бутылки молока, лежала буханка подрумяненного хлеба, а рядом — кусок масла.

Тетя Мэгги, увидев хлеб и масло, воскликнула:

— Прекрасно! На первое время мы обеспечены. Как давно я не видела такого масла. Ну что же, мы, пожалуй, обрели надежный кров, дорогая.

Мы собрались уходить, как вдруг влетевшая словно ураган в кладовую девушка чуть не сбила нас с ног. Подскочив к мраморной доске, она схватила две фарфоровые кружки и крепко прижала их к груди, так же, как недавно оброненную детскую книжку. Сердито посмотрев на меня, девушка заявила:

— Моя и Дэви.

Я сразу вспомнила руку невесты, машущую из окна автомобиля, возглас «Дэви!»; это ненавистное имя, которое было неотделимо для меня от фамилии Маквей. Не требовалось больших усилий, чтобы вспомнить, где и почему к этому имени присоединился нелестный эпитет: сумасшедший. Но что общего могло быть между безумным Дэви Маквеем и нашим очаровательным коттеджем? Смутная догадка забрезжила в моем сознании, но в это время замершая у кухонного стола и все еще прижимавшая к себе кружки девушка вздрогнула и стала чутко прислушиваться. Ее поза была столь напряженной, что и я, и тетя Мэгги притаились и тоже прислушались. Ни единого звука не доносилось до нас, тем не менее, девушка птицей перелетела за порог и застыла в ожидании. Затем раздался какой-то звук, и девушка стрелой помчалась в сторону рощи. Когда я подошла к двери, ее розовое платье мелькало среди деревьев.

— Это был свист.

— Да, но только очень далеко отсюда, — ответила я тете Мэгги.

— Тебе не кажется, что свистели из того дома?

— Нет. — Таинственный звук был очень высок и тонок и напоминал свирель. — Однажды я видела в Испании пастуха, игравшего на свирели, и она звучала так же нежно.

Тетя Мэгги насторожилась.

Я сказала, что «видела» пастуха, но на самом деле он находился за несколько миль от меня, где-то среди холмов. Выйдя из дома, я пошла к машине и вдруг почувствовала, что мне стыдно. Я вспоминала об Испании, пастухе и не упомянула имени человека, сказавшего мне, что свирель, которую я слышала, звучала далеко в горах. А ведь образ этого человека жил в моем сознании, воздействуя на мою истерзанную страхом душу. Я остановилась и, обернувшись, посмотрела на коттедж. Похоже, этот волшебный дом начал меня исцелять, и его гармония постепенно проникала в мое тело.

Я стала быстро разгружать машину, перетаскивая в дом самые тяжелые вещи, чтобы облегчить хлопоты тети Мэгги, которая, без сомнения, за мной украдкой следила. Но это не имело никакого значения. Пусть убедится, что ее Пру становится лучше. Мне не терпелось поскорее обосноваться в коттедже.

Глава 2

Было семь часов вечера. Тетя Мэгги и я сидели в изрядно потрепанных шезлонгах около коттеджа. За последние пятнадцать минут мы не произнесли ни слова, пока тетя Мэгги не повторила свою угрозу:

— Ты не представляешь, с каким удовольствием я сейчас высказала бы им все, что о них думаю.

— Я бы не возражала. Ведь им наверняка известно, что мы здесь. Не думаю, что девушка ничего не сказала владельцам поместья. В любом случае, Роджерс-Кросс — единственное место, куда ведет эта дорога, поэтому они должны были догадаться, что сюда спускались именно мы.

— Если все так, как ты говоришь, тогда почему сюда никто не едет? Дурные манеры, должна заметить.

— На свадьбе всегда… — нерешительно начала я и затем продолжила уже более уверенно: — Всегда слишком много хлопот и суеты — ты же знаешь, как это бывает. — Я смотрела на темнеющую гладь озера, не сомневаясь, что глаза тети Мэгги внимательно следят за мной.

После короткой паузы тетя Мэгги спросила:

— Тебе не кажется странным, что на кровати кто-то спал? Как заботливые хозяева, они должны были сменить белье после съехавших жильцов. И потом, застилать кровать спальным мешком, разве это допустимо?!

Мисс Фуллер была права. Под клетчатым пледом лежало на первый взгляд обычное постельное белье, но на самом деле это был спальный мешок, сделанный из трех мешков одинаковой формы, вложенных один в другой. Внутренний и внешний мешки были сшиты из простыней, а находящийся между ними — из старого пухового одеяла. Меня отнюдь не радовала перспектива ежевечернего залезания в этот лабиринт.

В дальней комнате, предназначавшейся для тети Мэгги, под таким же клетчатым пледом на кровати лежали две подушки и три шерстяных одеяла — простыней не было вообще. Правда, тетушка сказала, что отсутствие простыней вряд ли обеспокоит ее этой ночью: после столь утомительного путешествия она могла бы уснуть и на траве.

Мы привезли с собой много консервов, так как в письме мисс Клеверли указывалось: коттедж расположен вдали от больших дорог. Достав купленную по дороге зелень и банку консервированного языка, взяв в кладовой хлеб и масло, мы с аппетитом поужинали.

После того как помыли посуду, мы развеселились. Тетя Мэгги так потешалась над оцинкованной ванной, уморительно изображая, как она будет залезать в нее, вылезать обратно, как поскользнется на мыльной пене, что я от всей души рассмеялась.

За всплеском веселья наступила умиротворенная тишина. Тетя Мэгги обняла меня и, прижимая к себе, ласково сказала:

— Я собираюсь здесь отлично провести время.

В действительности ее слова содержали более глубокий смысл: в этом заповедном месте я восстановлю духовное и физическое здоровье и, возможно, обрету былую уверенность в себе, чтобы комфортно чувствовать себя в мире.

Из-за родителей и связанных с ними горьких детских воспоминаний я все время жила с тяжким чувством недоверия к окружающим. За свою сознательную жизнь я лишь год просуществовала с верой в людей. Разрушение этой хрупкой веры оказалось более пагубным для меня, чем ложь и вероломство моих родителей. Но среди этой первозданной красоты мне не хотелось ни о чем плохом думать. Пусть прошлое уйдет в небытие!

Я посмотрела на озеро и увидела ласточку, стрелой взмывшую над озером и словно купавшуюся в предзакатных лучах солнца. Ее стремительный полет отзывался в моем сознании музыкой.

— Вероятно, они будут танцевать на лужайке перед домом, — сказала тетя Мэгги. — И если это продлится до полуночи, то они не заставят меня бодрствовать. Как только дотронусь головой до подушки, я тут же засну.

— Скоро стемнеет. Попробую зажечь лампу.

— Ну что же, идея прекрасная, Пру.

Мы убрали шезлонги и вошли в дом. Лампа из розового фарфора стояла в гостиной. Она выглядела старинной, но зажечь ее можно было только от газового баллона. Из-за неимоверно сложной конструкции лампу нельзя было переносить с места на место. Не обладая хорошим зрением, вряд ли можно было читать, расположившись рядом с камином. Я сомневалась, сможет ли тетя Мэгги наслаждаться увлекательным романом где-либо еще, кроме как под лампой. Но она же сказала, что сейчас единственное ее желание — донести голову до подушки.

Держа зажженную спичку в руке, я приблизила лицо к стеклу лампы и уже собиралась повернуть краник, как вдруг парадная дверь распахнулась. От сильного испуга я покачнулась и чуть было не перевернула все хитроумное устройство.

— Какого черта?!

Передо мной стоял великан с выгоревшими волосами. Он и на дороге производил впечатление чего-то подавляюще-огромного, сродни окружающим нас холмам и горам. Но сейчас его облик особенно поражал. Дэви — а это был он — напоминал мне героя древнегреческих мифов: его гигантский рост, крупная голова с копной светлых волос — все казалось противоестественно большим, как в увеличительном стекле. В нем было нечто общее с массивными гранитными валунами, из которых был построен коттедж. Но розоватые стены коттеджа излучали тепло, а Дэви — нет. Его лицо не искажал гнев, как на дороге, сейчас оно выражало неподдельное изумление.

— Опять вы! — Интонация не отличалась любезностью.

— Да, опять мы! — Я была настроена воинственно.

— Что вы здесь делаете? — Гигант приблизился ко мне.

Я засомневалась: а вдруг мы поселились не в том коттедже? Мой голос дрогнул, когда я спросила:

— Ведь это Лаутербек, не так ли?

— Да, это Лаутербек.

— Роджерс-Кросс?

— Опять верно, Роджерс-Кросс.

— Здесь есть поблизости еще какой-нибудь коттедж?

— Ни здесь, ни поблизости, мисс.

— Отлично, значит, именно этот коттедж мы сняли на три месяца.

— Вы? — Он поморщился. — Мы ожидали мисс Фуллер и… и, я догадываюсь, ее молодую племянницу — но не раньше понедельника.

— Мисс Фуллер перед вами. — Тетя Мэгги неторопливо вышла из кухни. — Я послала мисс Клеверли телеграмму, в которой сообщила, что мы приезжаем сегодня, а не в понедельник. Мисс Клеверли также предварительно меня известила, что к нашему приезду все будет готово в любое время.

— Мы не получали вашей телеграммы, если только она не… — он запнулся, — …не затерялась среди свадебных поздравлений.

— Как бы то ни было, телеграмму я посылала и мы уже в Роджерс-Кросс.

— Да, я вижу, и это чертовски некстати. Мой брат спал здесь ночью — дом полон гостей.

— Тогда, если не возражаете, придется разрешить брату спать в вашей комнате. — Тетя Мэгги являла собой образец светскости.

— Это не так просто, мадам.

— Мисс.

— Прекрасно, мисс.

Он сердито воззрился на пожилую надменную леди.

— Понимаете, я сплю здесь большую часть года. Когда коттедж не сдается, я живу в нем.

— Мисс Клеверли должна была объяснить эти тонкости в своем письме.

— Зачем? Я всегда немедленно удаляюсь накануне приезда гостей.

Я наблюдала, как маленькая тетя Мэгги и светловолосый великан, словно перед поединком, приглядывались друг к другу. Наконец тетя Мэгги, переходя на старомодный, чопорный язык, заметила:

— Я не знаю, с кем имею честь разговаривать.

Когда верзила засмеялся, я готова была ударить его по круто изогнутым губам — так сильно я была возмущена поведением невежды.

— Вы имеете честь, мисс… — он сделал ударение на слове «мисс», — … разговаривать с Дэвидом Бернардом Майклом Маквеем.

— Благодарю вас. — Казалось, что тетя Мэгги смутилась. Указав на меня изящным жестом, представила: — Это моя племянница, миссис Лей…

Я интуитивно зажмурилась, когда тетя Мэгги скоропалительно изменила мое имя на «мисс Пруденс Дадли».

Открыв глаза, я увидела, что нахал пристально разглядывал мое лицо. Я не ожидала от него дежурных слов типа «очень приятно» или «рад познакомиться с вами»; а он их и не произнес.

Вместо этого рявкнул:

— Какого дьявола вы спускались по оврагу?

Мой подбородок задрожал от негодования, но я взяла себя в руки и спокойно ответила:

— Нам посоветовали ехать этой дорогой.

Пока Маквей собирался вступить со мной в дискуссию, тетя Мэгги решила дать бой наглецу.

— Почему вы постоянно делаете вид, что удивлены нашим появлением? Вы должны были догадаться, кто мы такие, еще днем. Эта дорога ведет только к тому особняку. — Она выбросила остренький пальчик в направлении большого дома.

— Здесь вы ошибаетесь, мисс. Есть ответвление направо, примерно за четверть мили до нашего дома. Эта ветка соединяется с главной дорогой через холмы. Если бы вы поехали через холмы, то как раз по этому ответвлению и попали бы в Роджерс-Кросс.

— Ну хорошо, мы не поехали, мы приехали — хватит об этом. Я не собираюсь обсуждать наш приезд с кем-либо, кроме мисс Клеверли.

— Правда?

— Чистая правда! Я договорилась об аренде коттеджа с мисс Клеверли и в дальнейшем буду вести дела только с ней… Может быть, вы меня немного просветите… — тетя Мэгги снова перешла на светский тон: — …какое отношение к сдаче коттеджа имеете вы?

— Я? — Он указал на свою грудь, где под белой рубашкой вздувались крепкие мышцы. — Ах, я? Так уж получилось: я владелец этого поместья.

У меня пересохло в горле. Тетя Мэгги с трудом перевела дыхание. Я была в отчаянии; в моем сознании звучало — нет, нет! Казалось, прошла вечность, прежде чем я услышала, как тетя Мэгги в растерянности спросила:

— А кто же тогда мисс Клеверли?

— Это слишком долго объяснять. — Мистер Маквей сардонически усмехнулся. — Мисс Клеверли — домоправительница. Она выполняет обязанности экономки, советника и… всего не перечислишь.

Я почувствовала, как мое лицо стало пунцовым. Мне снова захотелось поднять руку и наотмашь ударить по яркому рту, хладнокровно изрекавшему эти мерзкие слова. В моей памяти всплыла одна из квартир отца и его очередная любовница — последняя из тех, кого я видела. А перед глазами возникла спина Маквея, направлявшегося к выходу.

Перед тем как уйти, он небрежно обронил:

— Заберу свою постель, если вы не возражаете.

Тетя Мэгги прошептала:

— Не обращай на него особого внимания. Мы не будем часто его видеть; без особой необходимости, конечно. Но если тебе станет невмоготу, мы найдем что-нибудь более подходящее для спокойного отдыха.

Да, нам определенно следовало бы поискать другое место, так как меня воротило от этого мужлана. Я не могла и нескольких минут находиться рядом с Дэвидом Бернардом Майклом Маквеем. У меня тут же появлялось желание ударить его. Это было жуткое ощущение. За всю свою жизнь мне пришлось только однажды ударить человека, после чего я попала в клинику и чуть не лишилась рассудка.

— Всегда есть ложка дегтя в бочке меда, девочка моя.

Голос тети Мэгги был печальным, и это отрезвило меня. Я обязана позаботиться о тете. Она терпеливо сносила все тяготы длительной езды под палящим солнцем. Она не унывала ни при каких обстоятельствах. Я взяла тетю за руку и напомнила ей поговорку, которую она часто повторяла мне, когда я была маленькой:

«Большие шары громче лопаются».

«Шар» появился в кухонной двери.

— Две кружки, стоявшие в кладовке, где они?

— Их забрала девушка, — ответила я.

— Девушка? — Маквей вошел в комнату. Под мышкой он держал свернутый спальный мешок. — Вы говорите о Франни?

— Я не знаю ее имени, но кружку забрала она.

— Тогда все хорошо.

Маквей стоял спиной к входной двери. Его темно-синие глаза сквозь прищуренные веки словно ощупали меня с ног до головы.

Раздался его насмешливый низкий голос:

— Думаю, со временем все утрясется. Спите спокойно. Я постелил чистое белье. — Он шлепнул по солидному мешку под мышкой. — Если понадобится еще белье — возьмете на чердаке. Спокойной ночи.

Никто из нас не ответил. Только после того, к я увидела в окно, что его огромный силуэт растворился среди деревьев, я вернулась к тете Мэгги.

Она не проронила ни звука. Ее молчание меня расстроило.

— Пойдемте спать, родная, — сказала я, положив руку на плечо усталой спутницы.

Тетушка пристально посмотрела на меня.

— Итак, мисс Клеверли — экономка. Прекрасно! Судя по ее письму, ей столько же лет, сколько и мне. Забавно, но первое впечатление всегда обманчиво.

— Не думаю, чтобы у вас могло создаться радужное впечатление об этом чудовище! Зажечь лампу?

— Нет, не беспокойся. Если мы хорошо выспимся, завтра все покажется иным и мы снова начнем радоваться жизни, ведь это так? — Тетушка ласково похлопала меня по руке, все еще лежавшей на ее плече, и трогательно-нежно прижалась к ней щекой. В моей жизни бывали моменты, когда я понимала, что чувства радости и благодарности еще не умерли во мне. Теперь я твердо знала, что бесконечно люблю добрую, самоотверженную тетю Мэгги.

Кровать располагалась так, что если сесть, прислонившись к спинке, то из окна можно было видеть озеро и возвышающиеся за холмов величественные гряды гор. Я могла отчетливо различать малейшие штрихи дивного пейзажа, так как все вокруг было залито серебристым лунным светом.

Было около одиннадцати вечера, и я лежала в постели, предвидя бессонную ночь, но на душе было спокойно — впервые за последнее время.

Когда я только легла в кровать, в голову полезли мысли о нашем «господине». В нем было что-то необычное, таинственное; но сам факт, что Дэви Маквей — этот дикарь — является владельцем коттеджа, вызывал дикое раздражение. Продолжая любоваться озером, освещенным голубыми лучами, я забылась.

В памяти стало возникать недавнее прошлое. Я вспомнила роковое время, когда познакомилась с обитателями бывшего «пустого дома».

Я уже говорила, что в доме поселилась семья. Их дочь училась в колледже. Когда она вернулась домой и услышала, что в комнате, которую видела из окна своей спальни, лежит больная девушка, она меня навестила. С этого момента началась наша дружба с Алисой Хорнбрук.

Алиса была из тех, кого называют интеллектуалами. В свои двадцать три года она уже имела Ученую степень в области филологии и получила первую учительскую должность в Истборне. Узнав, что я пишу рассказы, она попросила их почитать, вероятно, просто из вежливости или Чтобы доставить немного радости больной. Но мои литературные опыты ей понравились, и похвала Алисы подействовала лучше любых лекарств.

«Ты обязана писать. Это твое призвание».

Казалось, что высокий чистый голос Алисы в эти секунды раздался над озером. Где-то вдали ухала сова. И я снова услышала: «Ты обязана писать книги, ты обязана».

Вдохновленная подругой, я сочинила большой роман, который Алиса, увы, раскритиковала.

— Я бы переписала его заново, — безжалостно вынесла она свой вердикт. — Будет лучше, если ты уберешь пласты доморощенной философии и неоправданно резкие пассажи. Иронии и сарказма в романе с избытком, чтобы принести ему успех у определенной читательской аудитории.

Я сделала так, как она советовала, и в один прекрасный день получила письмо от издателя, в котором он сообщал, что с удовольствием, опубликует мою рукопись, и просил меня приехать для личной беседы. В этот день я почувствовала, что исцелилась, и встала с постели.

С высоты сегодняшнего дня я вижу, что мой успех был на одном уровне с успехом Франсуазы Саган. Критики восхищались моей молодостью, восхваляя меня за глубокое знание жизни, профессионализм, остроту изложения, постижение сложнейшей коллизии во взаимоотношениях Мужчины и Женщины. Я поняла природу извечного любовного треугольника, природу адюльтера. Но это знание было дано мне судьбой. Разве я не знала почти все об этом треугольнике? Разве я не в нем была воспитана и не питалась родительской ложью с раннего детства? Персонажи моей книги были всего лишь слегка замаскированными слепками с отца и матери, вместе со вторым и третьим мужьями с одной стороны и многочисленными любовницами — с другой. Я написала три книги в течение неполных двух лет и добилась своего — стала знаменитой. Книги пользовались огромным спросом, особенно в Америке, и у меня навсегда отпала необходимость в деньгах. Впрочем, доходы, богатство никогда меня не волновали. Я знала, что если завтра останусь без единого гроша, то не расстроюсь, и это чистая правда.

Алиса Хорнбрук и я дружили пять лет. Она тоже называла мою тетушку «тетей Мэгги». А я, обращаясь к ее родителям, говорила: «тетя Энн» или «дядя Дик». Между нами сложились близкие, почти родственные отношения. Однажды к ним приехал погостить дядя Алисы. Он был молод: самый младший брат ее матери. Его звали Ян Лейси, и наша первая же встреча изменила мою жизнь. Нельзя сказать, что я полюбила его с первого взгляда, нет! Его обаяние проникало в мое сердце медленно, постепенно превращаясь в любовь. Тем не менее, с первого же момента нашего знакомства я была им очарована; своим шармом, изысканностью он вызывал искреннюю симпатию — возможно, из-за его какой-то трогательной детской слабости. Он был настолько беспомощен, что нуждался во мне, в моем сильном характере.

Между мною и Яном возникла еще одна связующая нить — мы оба писали книги. Единственное различие было в том, что мои книги публиковались, а его — нет. Когда я говорю о беспомощности Яна, то имею в виду его неспособность зарабатывать на жизнь, его профессиональную слабость. Ян нуждался в поддержке, в наставнике, и я, хотя была на девять лет моложе его, чувствовала себя старшей. Мне казалось, что только я одна его понимала или смогла бы понять. И все же он полонил меня.

В первый год нашего знакомства Ян ненадолго приезжал погостить к своей сестре миссис Хорнбрук. Но эти несколько дней он почти все время проводил со мной в доме у тети Мэгги. Когда он приезжал, моя работа страдала. Как-то само собой подразумевалось, что я все должна отложить ради чтения или рецензирования его рукописей. Ян, казалось, прислушивался к советам более опытного и, что греха таить, одаренного писателя.

Но я ошиблась: Яну были неведомы муки слова, поиска увлекательного и достоверного сюжета. Он был многословен, любил «красивость» слога, мог часами сидеть со словарем, выискивая причудливый и пышный эпитет. Однако бездарность Яна не повлияла на мою любовь.

Однажды Алиса пришла мне сообщить о своем желании выйти замуж за школьного учителя.

Для меня эта новость прозвучала как гром среди ясного неба. Я была уверена, что моя ученая подруга не интересуется мужчинами. В ней не было и грана женственности, и она ни разу со мной не говорила на интимные темы. Именно в этот вечер она, посмотрев мне в глаза, спросила:

— Надеюсь, ты не строишь серьезных планов связать свою судьбу с Яном?

— А что, есть причины, которые могут помешать нашему браку?

— Нет, только, пожалуй, отсутствие целеустремленности. Он так и не смог найти своего места в жизни. Я бы сказала, что мой дядя не состоялся как личность. Ян в семье рос младшим ребенком, и моя бабушка очень баловала его. После ее смерти, его воспитанием занимались четыре старших сестры, а сейчас пестовать его придется жене. Тебе следует серьезно об этом подумать. И, между прочим, не трать свое драгоценное время на графоманство Яна. Он никогда не создаст ничего талантливого, и эта ущербность грозит превратиться в дьявольскую зависть к чужому успеху.

— Ты, видимо, испытываешь огромную любовь к своему дяде! — Мне было горько слышать правду о Яне.

— Просто я очень люблю тебя, и не хотелось бы снова увидеть тебя больной. — Алиса была искренна.

— Это все, что тебя смущает в моем будущем муже?

Алиса замешкалась; голос ее дрогнул, когда она произнесла:

— Да. Наверное, это все.

Много месяцев спустя, воскрешая в памяти этот разговор, я поняла, что Алиса оказалась права во всем.

Но первое чувство словно ослепило меня. Тетя Мэгги, равно как и Алиса, предостерегала от поспешного шага, но все тщетно. Я решила на время оставить Истборн — и уединиться. После долгих раздумий я твердо решила выйти замуж за Яна — если он сделает мне предложение, — несмотря на все его слабости. Мой отец был олицетворением энергии и целеустремленности, однако его брак с моей матерью оказался такой пародией и обернулся драмой для родной дочери. Супруги не нуждались друг в друге. Яну же я была необходима.

Однако время шло, а Ян даже не заикался о женитьбе. Ожидание становилось невыносимым испытанием. В один из вечеров я сказала Яну, что собираюсь в путешествие за границу вместе с тетей Мэгги и, возможно, на два месяца или более. После этого известия с ним чуть не случилась истерика: я не должна оставлять его. Он так нуждается во мне, и как он просуществует, если я уеду? Ни разу в жизни я еще не чувствовала себя такой счастливой. Я успокоила Яна заверив, что никогда не оставлю его — мы моли бы пожениться и путешествовать вместе. Тетя Мэгги нас поймет.

Впоследствии именно Ян нанес один из сокрушительных ударов по моему самолюбию, когда цинично заметил, что никогда не говорил мне о женитьбе, а я сама сделала ему предложение. И видит Бог, это была правда.

Мы поженились осенью и провели медовый месяц в Испании. Это тогда я и слышала тонкий посвист свирели. Вернувшись в Англию, мы по просьбе тети Мэгги остались жить у нее. Она сказала, что без нас ей будет слишком одиноко. Сейчас я уверена, что это было ложью во спасение — тетя Мэгги чувствовала надвигавшуюся беду.

Катастрофа разразилась в начале следующего года, когда я получила письмо из Уэльса. Некая женщина увидела в старом журнале фотографию мужчины, садившегося в самолет вместе с известной писательницей Пруденс Дадли. В надписи под фотографией утверждалось, что мужчина был мужем Пруденс Дадли. И теперь женщина хотела знать, не закралась ли здесь какая-то ошибка: она не сомневалась, что изображенный на фотографии мужчина — ее законный муж и, кроме того, отец двоих детей, одному было три года, а другому — семь. Супруг бросил ее три года назад.

В моей памяти воскресла позорная сцена: я била мужчину, набросившись на него, подобно разъяренной пантере. Мною владело одно желание: убить предателя и лжеца. Ян ничего не отрицал, сознавшись, что «незнакомка» написала правду. Услышав смертный приговор из уст любимого человека, я на время лишилась рассудка.

Я порвала отношения с семейством Хорнбрук навсегда.

Когда дело было передано в суд, наш развод приобрел характер скандальной сенсации. Я чувствовала себя бесконечно униженной и, если бы не тетя Мэгги, могла покончить с собой. Но моя жизнь была и без того в смертельной опасности из-за тяжелых преждевременных родов.

С того момента, как я узнала, что не была законной женой Яна, во мне росла неприязнь к находившемуся в моем чреве ребенку, и, когда три месяца спустя он появился на свет мертвым, я почувствовала облегчение. Но это было иллюзией: меня терзало глубокое чувство вины — я убила дитя своим нежеланием дать ему жизнь.

После гибели ребенка я пребывала в невменяемом состоянии в течение долгих недель. Это опять были те самые «нервы», которые уже один раз чуть не погубили меня. Снова я пыталась бежать от самой себя. И только любовь и забота тети Мэгги спасли меня. В Роджерс-Кросс я поняла, что снова стала самой собой. Я смотрела на серебристую рябь озера, чувствуя, что свободна. Я могла делать все, что мне хотелось, ехать и жить там, где мне нравилось, я снова могла писать книги. Размышляя о любимом деле, опять вспомнила Яна. Последними его словами, обращенными ко мне, были: «Не имеет значения, что думаешь ты. Я люблю тебя и, самое главное, нуждаюсь в тебе».

В любовь этого человека я не верила; да он от природы был лишен этого чудесного дара, но что Ян нуждался во мне, я не сомневалась. Ведь он был писателем, не умевшим писать, или писал только ради собственного удовольствия подбирать малоизвестные, диковинные, но мертвые, неживые слова. У него появилось изобилие времени, чтобы составлять словесную мозаику, правда, в неподходящем месте — тюрьме.

Тюрьма! Я посмотрела на расстилавшийся передо мной лунный пейзаж и — впервые с момента вынесения Яну приговора о шестимесячном тюремном заключении — поняла всю дикость его наказания. Причиной его преступления была слабость духа. Он нарушил закон из-за своей слабохарактерности. Возможно, в эти минуты, заточенный в тюремной камере, он так же, как и я, лежал на кровати, размышляя о случившемся. Помимо воли мой внутренний голос произнес: «Бедный Ян». Но я твердо знала одно: проживи я еще сто лет, никогда не захочу хотя бы раз взглянуть на человека, который столь мерзко играл роль моего мужа.

Я заставила себя больше ни о чем не думать, заснуть не смогла и продолжала сквозь окно любоваться моим озером. Какие милые имена озер: Малая Вода и Большая Вода — так их называла девушка. Интересно, а другое озеро тоже расположено в Роджерс-Кросс? Воображение перенесло меня в большой дом, откуда еще недавно доносились музыка и шум свадебного веселья или, как сказала бы тетя Мэгги, свадебного торжества. Возможно, гости еще не разъехались и празднество продолжалось.

До меня донесся веселый смех. Я села на кровати повыше, чтобы мне была хорошо видна роща. Луна светила почти прямо над ней, однако опушка скрывалась в глубокой тени, отбрасываемой высокими деревьями. Я рассмотрела силуэты нескольких человек, выбежавших из тени деревьев. Они оживленно разговаривали и смеялись. Один из них, несший в руке что-то наподобие корзины, подбежал к берегу озера и, бросив свою ношу на землю, начал как безумный скакать около нее.

Кто-то из гостей крикнул:

— Посмотрите, что вытворяет Алекс!

В это время «прыгунчик» подхватил одну из женщин и в безумном ритме закружился с ней по траве. Когда он наконец остановился, его партнерша свалилась с ног и лежа хохотала от восторга. Тот, кого называли Алексом, крикнул:

— Питер, давай-ка джигу!

Один из подвыпившей компании заиграл на аккордеоне. Зазвучала зажигательная мелодия шотландского танца. Началось дикое веселье.

— Это уже слишком — вышло далеко за рамки приличия! — Тетя Мэгги негодовала. — Ты спала?

— Как убитая, — соврала я. — Но их крики чуть не испугали меня до смерти. Почтенные гости пьяны в стельку.

— Хотела бы я посмотреть на этого надутого индюка Маквея. Я бы ему показала, где раки зимуют. Ты только посмотри! — Тетя Мэгги взобралась на мою постель. — Это настоящий сатанинский шабаш! Двое безумцев пляшут прямо в воде. Они, конечно, могут танцевать, где им нравится, но не имеют никакого права беситься вблизи нашего коттеджа!

Возмущенная мисс Фуллер собралась приструнить пьяных гостей. Но мой отчаянный возглас: «Мег! Тетя Мэгги, не надо!» — охладил ее.

— Оставьте их в покое, — сказала я. — В таком состоянии они могут сделать все, что угодно: вломиться к нам…

Я продолжала смотреть в окно и увидела: на краю рощицы стоял высокий, стройный молодой мужчина. Его волосы казались иссиня-черными, а лицо — совершенно белым. Незнакомец еле сдерживал улыбку.

Неожиданно из глубокой тени на опушке возник мистер Дэвид Бернард Майкл Маквей собственной персоной. Я заметила, как он схватил темноволосого мужчину за руку и жестом показал на пьяных. Темноволосый вырвался и, по-видимому, что-то резко возразил.

Я узнала разгневанный голос Маквея: «Я тебе говорил, чтобы они держались отсюда подальше?» Ответа темноволосого гостя я не разобрала, но интонация была весьма раздраженной. Одну фразу я все-таки расслышала.

— Попробуй объяснить что-нибудь Алексу, когда он пьян как сапожник.

— Во-первых, этой безмозглой компании бесполезно что-либо объяснять. Кроме того, ты прекрасно знаешь — я не переношу пьяных оргий!

— Ты против любого веселья, старина. Всю жизнь ты борешься с праздниками.

— Послушай, Рой! Я не хочу причинять тебе сегодня никаких неприятностей. Пусть свадьба закончится мирно. Но мое терпение иссякло.

— Не такому бунтарю, как ты, говорить о мире!

— Хорошо! — сказал Маквей. — Если ты хочешь вернуться к старому спору — ну что ж, не возражаю, но сначала я выгоню отсюда всю эту безобразную компанию.

Я увидела, что Маквей направился к человеку с аккордеоном, его голова при лунном свете казалась белой как иней. Музыка резко оборвалась, но танцоры, все еще крича и смеясь, продолжали выделывать свои антраша. Вдруг они остановились и замолчали, как бы повинуясь невидимому дирижеру.

На мгновение стало тихо, но верховодивший пьяной камарильей Алекс закричал:

— Дэви, не мешай нам и убирайся отсюда! Продолжайте, танцуйте снова! Музыка! — И он опять начал приплясывать, взвизгивая и отвратительно кривляясь.

— Алекс, замолчи! — приказал Маквей.

— Ну что ты за кисейная барышня, Дэви Маквей! Сегодня же свадебная ночь, — не унимался расходившийся Алекс.

— Я тебе сказал…

Мне не удалось толком расслышать слов, но я поняла, что речь шла о нас: Маквей отчитывал буяна.

— Ты же сам утверждал, — оправдывался «весельчак», — что они редкие зануды, не помнишь? «Пруденс [1] по имени и пруденс по натуре». Будь я проклят, если я вру, мальчик Дэви. Сегодня свадебная ночь и никто не должен спать, кроме новобрачных.

Скабрезная острота Алекса вызвала взрыв хохота.

Я собиралась прикрыть окно, как новый пассаж нахала привлек мое внимание.

— Почему ты разыгрываешь из себя трогательно-заботливого хозяина, если раньше говорил, что они обе словно вылезли из сундука с нафталином, особенно пожилая особа, вещающая как сама королева Виктория? А-а?

— Алекс, не кричи!

— Послушай, Дэви, прекрати меня учить! Я не мальчик! Ты же знаешь — со мной шутки плохи! — Алекс откровенно угрожал, но потом повеселел. — Эй! Давайте споем песню… песню о Пруденс. Как там она начинается?

О, Пру, дорогая! Возьми этот перстень,
Носи не на пальце, храни возле сердца…

Голос Алекса разнесся над озером, я вдруг увидела, как белоголовая фигура рванулась вперед. Несколько пар рук остановили разъяренного Маквея.

Алекс начал пятиться к воде, ерничая и продолжая орать свой экспромт:

Скажи мне хоть слово, прекрасная Пру,
Не то этой ночью я с горя умру.

Тетя Мэгги и я с любопытством наблюдали за баталией, разыгравшейся на берегу озера. Постепенно гуляки разошлись. Маквей остался наедине с удалым куплетистом.

Когда раздался удар, я закрыла глаза ладонями, но все же успела заметить: ноги Алекса взлетели высоко над землей, и послышался всплеск потревоженной воды. Через несколько секунд я открыла глаза и с опаской взглянула на берег: было тихо и пустынно. Может быть, мне пригрезился этот кошмар? Но рядом сидел живой свидетель — испуганная и дрожащая тетя Мэгги.

На зеленой опушке не осталось ни души, за исключением двух призрачных фигур; поддерживая мокрое, облезлое существо, они быстро скрылись во тьме рощи. И если бы я не знала, что эти «призраки» были двумя собутыльниками, помогавшими пьяному крикуну, которого ударил Маквей, я вполне могла бы принять их тени за покачивание деревьев.

— Мой боже! Смотреть на столь безобразные сцены в мои-то годы! — сокрушалась тетя Мэгги. — Какое унижение!

Я ничего не ответила. Добрейшая мисс Фуллер ласково похлопала меня по руке, желая приободрить свою любимицу.

— Не обращай внимания на мерзкие куплеты этого пьяницы, моя дорогая девочка! И это… — она широко развела ладони, — …и это называется «прибежищем тишины». Придется подождать, пока я не увижу нашу «благодетельницу» мисс Клеверли.

— Когда вы ее увидите, можете ей сразу сказать: мы уезжаем.

— Да, конечно, я так и сделаю. Вокруг столько прекрасных мест. В конце сезона люди будут рады сдать нам любой коттедж. На хорошее всегда найдется лучшее. Ну а сейчас, как ты думаешь, сможем мы заснуть после этой свистопляски?

— Надо постараться. Иначе утром будем совершенно разбитыми, а ведь нам, по всей видимости, предстоит еще одна длительная поездка.

— Спокойной ночи, девочка.

— Доброй ночи, тетя Мэгги.

Я проспала до самого утра, ни разу не проснувшись. А разбудил меня не столько аппетитный запах поджаривающегося бекона, сколько появившаяся рядом с кроватью и ласково теребившая меня тетя Мэгги.

— Внизу кто-то ходит, родная, и потом, ты чувствуешь запах?

Я ничего со сна не понимала.

— Я думаю, что это искупительная жертва могущественного владельца поместья, — прошептала озадаченная тетушка.

— Вы считаете, что он готовит завтрак? — тихо ответила я, сделав ударение на слове «он».

— А кто же еще? Ведь мы не привезли с собой бекона. Наверное, не очень удобно высказывать свои претензии человеку в момент, когда он подает вам полную тарелку яичницы с беконом?

Я свесила ноги с кровати, нащупала шлепанцы, набросила халат. Застегнув молнию до самой шеи, я заявила:

— Вы же знаете, я никогда плотно не завтракаю.

Несмотря на всю акробатическую сложность спуска с голгофы, называемой лестницей, я смело шагала лицом вперед, так как не собиралась давать мистеру Маквею повод для насмешки, представ перед ним пикантной частью своего тела.

Сойдя с последней ступеньки и осмотревшись, я увидела стоявшую на плите сковородку и два прекрасно сервированных для завтрака подноса на столике у плиты. С надменно поднятым подбородком и негнущейся спиной я вошла в гостиную и… перестала вообще что-либо понимать, потому что увидела не Дэви Маквея, готового снова бросить мне перчатку, а незнакомую женщину. Ей было уже за шестьдесят; наверное, столько же, сколько и тете Мэгги. Стройная, среднего роста, с пышными рыжеватыми волосами без единой серебряной нити. Однако ее лицо было все изборождено тонкой сетью морщин.

Я чувствовала, что она давно знала о моем присутствии, прежде чем повернуться ко мне и заговорить.

— Как славно! Вы уже проснулись. — В учтивом голосе слышалась фальшь. — Вы можете еще полежать, ведь у вас вчера была такая длинная дорога. Вы уж меня простите за то, что коттедж не был готов к вашему приезду. Досадно очень, но я не получила вашу телеграмму — она терялась среди свадебных поздравлений, а половину из них так и не прочитали. Я совершенно закрутилась, понимаете?

У пожилой дамы был миндалевидный разрез глаз, и, вероятно, когда-то они были красивы, а теперь она широко раскрывала их каждый раз, когда произносила: «Понимаете?»

— Ничего не убрано, грязь как в свинарнике. Дэви — вы знаете Дэви? — он здесь иногда ночует, и вы же представляете, чего можно ожидать от этих мужчин. Вы понимаете? — Ее глаза опять широко открылись. — Поверьте, я ничего не знала — я говорю о том, что не знала о вашем приезде до тех пор, пока они не приволокли в дом Алекса Брэдли и все не выяснилось. Они мне сказали, что скрыли безобразия, творившиеся на берегу, боясь меня расстроить. Это я бы расстроилась? Как будто я не справилась бы с подгулявшими гостями! А вот и вы, доброе утро!

Она смотрела мимо меня на тетю Мэгги. Словно испорченный патефон, рыжеволосая женщина продолжала трещать:

— Вы мисс Фуллер? А это ваша племянница. Я уже извинилась перед ней. Мне так неудобно, но в дальнейшем все будет тихо и спокойно, тихо как в могиле, так, по-моему, говорят. Здесь больше ничего подобного не случится. Весь переполох и неурядицы — только из-за свадьбы. Понимаете?

Я отодвинулась в сторону, чтобы пропустить мисс Клеверли в кухню. Мы переглянулись с тетей Мэгги, подумав об одном и том же: какие бы обязанности ни исполняла мисс Флора Клеверли у Дэвида Бернарда Майкла Маквея, она не могла быть его любовницей.

— Ваш завтрак готов. Вы можете позавтракать на лужайке перед домом. Сегодня тепло, и вас никто не побеспокоит. — Экономка погрозила нам пальцем. — Я вам это обещаю. На завтрак яичница с беконом и тосты с грибами. Еще я принесла две бутылки молока. Молоко у нас свое. Мы держим семь коров, овец, кур и несколько свиней, но главное увлечение мистера Маквея — выращивание грибов. Понимаете?

— Вы очень любезны. Но зачем так беспокоиться, мисс Клеверли. — Тетя пыталась охладить пыл ее гостеприимства.

— Никакого беспокойства. Для меня это только удовольствие.

Разговаривая, рыжая особа бесшумно летала по кухне, то заваривая чай, то перевертывая тосты. Она действовала с точностью часового механизма и, казалось, черпала энергию из скрытого неиссякаемого источника. Это поражало с первого взгляда.

— Мы… — тетя Мэгги запнулась, — …мне не совсем ясно, кто есть кто в этом доме. Насколько я понимаю, владелец поместья — мистер Маквей.

— Да, да. Конечно. Тот, кого вы встретили, — это Дэви. Он старший. Дэви владеет Лаутербеком, а тем, что осталось от его когда-то богатых земель — сейчас это не более пятидесяти акров. Вы не поверите, раньше поместье измерялось в тысячах акров. Да… — она покачала головой, — когда-то Лаутербек был великолепен. Тем не менее, мы благодарим Бога и за то, что осталось. Мы просто обязаны Его благодарить.

— Кто-нибудь еще из Маквеев живет здесь? — поинтересовалась тетя Мэгги.

— Есть еще Рой, он на три года моложе Дэви. Рой — чудесный молодой человек. Это все, что осталось от семьи Маквеев. Но с нами живет еще юная Дженни. Это ее сестра Дорис вчера вышла замуж. Они двоюродные сестры Дэви и Роя.

— Вы тоже их родственница?

Неугомонные руки Флоры Клеверли словно застыли. Она удивленно посмотрела на них, прежде чем ответить тете Мэгги.

— Нет. Это покажется странным, но я не родственница. Хотя всю свою жизнь прожила вместе с ними. Я воспитывала обоих мальчиков, после того как их мать умерла, и я всегда вела хозяйство в доме. Когда Дэви отсутствовал, я управляла всем поместьем, и дела шли так же, как обычно. Я веду это большое хозяйство — я имею в виду дом — уже тридцать два года. Но я вела его и раньше, потому что миссис Маквей никогда не отличалась крепким здоровьем. Ну хватит, я слишком разболталась. Вам пора идти завтракать. Я принесла вам хороший кусок баранины и овощи для обеда. — Она показала пальцем на кладовую. — И если захотите, мы будем рады встретиться с вами во время чая. Мы приготовили уйму вкусных вещей, — похвасталась экономка. — А вообще вы можете уединиться и видеть нас, только когда того пожелаете. Но если что-нибудь понадобится, вам стоит только попросить, у нас наверняка все это есть. Я всегда держу много припасов. Вот и готово!

Одев рукавичку, она ловко выхватила из духовки одну за другой две горячие тарелки и поставила их на наши подносы. Мы с тетей Мэгги взяли их и пошли вслед за мисс Клеверли в гостиную.

— Может быть, разместимся около крыльца? — предложила я тете Мэгги.

— Да, это было бы прелестно.

Мисс Клеверли угодливо вынесла столик и два кресла к небольшому крылечку.

— Отлично. Здесь вам будет очень удобно. Не забывайте, что я вам сказала — вы вольны делать все, как вам нравится.

Я спросила у мисс Клеверли:

— Кто эта девушка, которую мы здесь видели вчера?

— Вы имеете в виду Франни? Она живет за холмом вместе с бабушкой. Их дом у дороги в Брукфилд. Но она всегда крутится здесь, еще с того времени, когда была совсем ребенком. Мы не смогли бы избавиться от нее, даже если бы очень этого захотели. Мальчики в некоторой степени удочерили ее, понимаете? Без них девчонка стала бы совсем слабоумной.

— Сколько ей лет? — Тетя Мэгги не без грусти задала этот вопрос.

— Скоро будет шестнадцать. Жалко бедняжку, правда?

— Она всегда была в таком состоянии? — Участь Франни вызывала у меня сострадание.

— Нет, что вы. Это случилось на Большой Воде. Есть еще другое озеро, понимаете? Они все находились в лодке, — продолжала мисс Клеверли свой рассказ, — ее отец, мать и она. Супруги ссорились — я имею в виду отца с матерью, — и он, возможно, пошел прямо по дну лодки, чтобы ударить жену — отец Франни был очень ревнивым, — и лодка перевернулась. Их тела так и не нашли — «другое» озеро в средней части очень глубокое, — а девочку обнаружили вечером того же дня в зарослях камыша. Франни лежала лицом вверх, и сначала все подумали, что она мертва; а девочка просто была без сознания, должно быть, с того момента, как упала в воду, и это ее спасло. Когда же она очнулась — благодаря богу, — она уже была не в себе, как сейчас. Она так и осталась ребенком, хотя ей уже шестнадцать лет. Так жаль бедняжку, правда?

Мы с тетей Мэгги грустно опустили головы. Девочку было очень жалко.

— А сейчас ешьте свой завтрак. Я жду вас к чаю.

Распорядившись, мисс Клеверли исчезла.

В моем пансионе была воспитательница, говорившая в подобной казарменной манере. «Ешьте свой завтрак, стригите свои ногти, убирайте свою комнату». Я как будто снова почувствовала себя сиротой.

Тетя Мэгги, наколов на вилку кусочек бекона, философски заметила:

— Без разнообразия жизнь была бы невыносимо пресной.

Глава 3

День обещал быть прелестным. Солнце припекало, но мягче, чем вчера; его лучи не обжигали. Я решила позагорать, лежа на зеленом пригорке вблизи озера. Тетя Мэгги удобно расположилась в шезлонге. Я попробовала искупаться, но, к своему разочарованию, обнаружила, что вода оказалась просто ледяной.

Все дышало покоем и умиротворением. Тетя Мэгги блаженствовала, но я, определенно, нет. Меня раздражала мысль о предстоящем визите в дом Маквеев. Если бы можно было послать записку и отменить наш визит! Как же мне не хотелось выслушивать извинения за вчерашнюю ночь. Гнусные куплеты Алекса до сих пор звучали в моих ушах. Хорошо бы здесь полилась Франни. И тут до меня долетел голос Тети Мэгги:

— Тсс!

Я посмотрела на тетю Мэгги, которая показала на рощу. Моя защитница, прижав палец к губам, прошептала:

— Кто-то идет!..

— Надеюсь, вас не потревожил?

Приятный голос вторгся в наше уединение. Молодой человек стоял в нескольких шагах от тетушкиного шезлонга. Я уже видела его прошлой ночью, когда он горячо спорил с Дэви Маквеем.

— Нет, нет. Ни в малейшей степени, — поспешила ответить тетя Мэгги.

— Я… я Рой Маквей. Я пришел, чтобы проводить вас.

Молодой человек пристально смотрел на меня; его глаза точно так же, как и глаза брата вчера вечером, ощупали меня с ног до головы. Но взгляд юноши не был дерзким, а выражал скорее мужское любопытство и, да простит мне Бог нескромность, невольное восхищение Па мне был красивый, ярких, броских тонов купальник — оранжево-желтые цветы на белом фоне.

— Это моя племянница, мисс Дадли, — представила тетя Мэгги.

— Очень приятно.

Мы учтиво кивнули друг другу.

— Я на минуту оставлю вас.

— Не торопитесь, у нас много времени.

Открытая улыбка Роя мне понравилась. Но ответной улыбкой я юношу не удостоила. Я вернулась в коттедж, где переоделась простое белое льняное платье. Расчесывая волосы, с огорчением заметила: среди темно-каштановых прядей поблескивают седые нити. Подкрасив губы, я завершила туалет. На мое счастье, природа одарила меня бархатистой матовой кожей, почти не требовавшей косметики.

Когда я появилась на газоне перед коттеджем, глаза молодого человека восхищенно загорелись.

— Очень приятно, что в коттедже снова кто-то живет. — Рой был искренне рад.

— Вы часто его сдаете? — Тетя Мэгги оказалась тонким дипломатом.

— Нет. И не надолго, — улыбнулся Рой. — Два или три раза в год, на неделю или чуть больше. Мало кого прельщает такая глушь.

— Нам по душе уединенность Роджерс-Кросс, — сказала тетя Мэгги и, повернувшись ко мне, спросила: — Ты находишь, мне следует переодеться?

— Все выглядит вполне достойно, — ответила я.

— Если это только ради нас, то не стоит беспокоиться о парадной одежде, — улыбнулся он. — Подождите, вы еще не видели обстановки вашего дома. Могу вас уверить, она далеко не изысканна.

— Прекрасно! — Тетя Мэгги направилась к роще.

Рои шел рядом со мной. Вскоре я поняла, что он и не думал нарушить мое душевное равновесие. Рой не вспоминал о случившемся прошлой ночью, оставив неприятную беседу, по-видимому, для своего брата.

* * *

«Обстановка», как ее назвал Рой, была скромной и довольно уютной, но во всем чувствовалась бедность, неухоженность. Занавески, обивка на креслах и диванные подушки выглядели так, словно их не обновляли уже много лет. Комната, в которой мы сидели, несомненно была гостиной. Лучшим ее украшением служили два антикварных небольших стола. В горке из темного дерева пестрели старинные фарфоровые сервизы. Довершал убранство гостиной массивный гарнитур старомодной мягкой мебели, обитой красной выгоревшей ворсистой тканью.

За чайным столом главенствовала Флора Клеверли. Ее руки мелькали над большим серебряным подносом с тонким узором, который говорил о том, что поднос сделан в Шеффилде. На подносе красовался чайный сервиз, выполненный в том же стиле и до блеска начищенный. По правую руку от мисс Клеверли стояли две пирожницы и небольшой столик с разнообразными закусками. Помимо экономки, Роя Маквея и в комнате находилась только еще одна персона — Дженни Слейтер.

Дженни было десять лет, и ее лицо им почти такое же выражение, как и лицо ее сестры, когда та днем раньше смотрела на меня из окна автомобиля. Но эта девочка, почти ребенок, казалась ровесницей Франни. Застолье бедняжке Дженни было не в радость. Ее шпыняла неугомонная домоправительница. Только и слышалось: «Дженни, подай мисс Дадли сэндвичи. Дженни, передай сахар мисс Фуллер. Сделай то. Сделай это. Посмотри туда. Посмотри сюда».

Не переставая распоряжаться, эта деятельная особа вела беседу, задавала множество вопросов. Она напоминала компьютер последней модели. Наконец Флора обратилась ко мне:

— А чем занимаетесь вы? Я имею в виду вашу профессию.

Я не собиралась говорить правды болтливой экономке — зная, чем может это обернуться в таких Богом забытых местах. Тебе сразу же выложат стопку покрытых пылью рукописей и предложат их прочитать. «Разумеется, когда у вас выпадет свободная минутка». Но гордившаяся мною тетя Мэгги забежала вперед:

— Моя племянница — известная писательница Пруденс Дадли.

Так и сказала: «известная писательница». Я густо покраснела. Слава богу, что Флора Клеверли никогда о писательнице Пруденс Дадли не слышала, а вот Рою Маквею это имя оказалось знакомо.

— Господи! Я же помню, что видел вашу фотографию, но где?! — Рой задумался.

— Дэви сочиняет стихи. Очень смешные, — раздался нежный голосок Дженни. Но бесцеремонная Флора сразу же осадила девочку.

— Дженни, замолчи! Вот, передай мисс Дадли пирожное. Кто бы мог подумать, что вы — писательница.

Мисс Клеверли не смотрела на меня — все ее внимание было поглощено чайным подносом, тем не менее, она продолжала свой монолог:

— Для нас это большая честь. В Роджерс-Кросс еще ни разу не останавливались писатели. Художник — жил, нет, два художника. Был и певец. Мы точно знали, что он певец. Он упражнялся утром, вечером и днем. Привез даже с собой фортепьяно. В общем, как обращаться с певцами, мы усвоили, но писатели, да к тому же знаменитые, у нас еще никогда не жили. Ну и дела!

В этот момент открылась дверь, и в комнату вошел Дэви Маквей, одетый в белую рубашку и бриджи для верховой езды. Однако он счел нужным переобуться: на его ногах болтались старые красные шлепанцы. Манжеты и воротничок рубашки были тщательно застегнуты. Я помню, что обратила на это внимание из-за контраста: рубашка Роя была с короткими рукавами и глубоким вырезом апаш. Один из мужчин выглядел свободным, другой — словно закованный в броню. Сегодня Рой говорил со своим братом спокойно, будто между ними и не возникало ничего похожего на ссору.

— Дэви, ты представляешь! Это мисс Пруденс Дадли — писательница.

— Да, я знаю. — Голос Дэви Маквея звучал уверенно. Гигант приветливо смотрел на меня. В его лице сейчас не было никакой агрессивности.

— Откуда ты можешь знать? Это какая-то ошибка! — Руки мисс Клеверли прекратили свое «вечное движение», ее глаза изумленно остановились на лице Дэвида Маквея.

— Я знаю, потому что читаю время от времени. Как бы это вас ни удивляло, Флора… — Сарказм снова появился в его голосе. — …В коттедже нельзя не читать. Я думаю, мисс Дадли… — он взглянул на меня, — …еще сделает это открытие. — Немного помолчав, Дэвид заметил: — Между прочим, мне так и не удалось прочитать вашу вторую книгу, а первую и третью я читал. Третья мне понравилась больше. В ней меньше жестокости и больше сострадания, если вы позволите так выразиться.

Я и раньше замечала, что люди, сделав даже небольшое замечание, обычно добавляют: «если вы мне позволите так выразиться». Тем не менее, я знала, что сделанное им наблюдение было правдой. К тому времени, когда я написала третью книгу, моя душа несколько смягчилась, оттаяла. Я также знала, что была польщена и удивлена тем, что этот вызывающий у меня внутренний протест человек читал мои книги.

— Я все равно не верю: ты не мог знать, что мисс Дадли писательница, — упрямо твердила Флора Клеверли.

Все посмотрели на экономку с недоумением.

— Если ты знал о мисс Дадли, то почему же ничего не сказал?

Атмосфера в комнате сразу накалилась. Само известие, что я оказалась довольно известной писательницей, в данный момент не имело значения. Существенным было только единственное: Дэви Маквей не посвятил Флору Клеверли в подробности моей биографии.

— А перевернул в коттедже все вверх дном ты тоже для того, чтобы лучше встретить знаменитость? Я уверена, что мисс Дадли была разочарована таким, с позволения сказать, приемом! Разве я не права?

Дэви Маквей пристально смотрел на меня с заоблачной высоты своего роста. Я в полном смятении пролепетала:

— Я нисколько не разочаровалась, мистер Маквей. Коттедж такой славный. Даже беспорядок не может испортить его, поверьте!

— Теперь вы удовлетворены? — Дэви перевел ироничный взгляд на мисс Клеверли.

Я заметила, что она налила ему чашку чая, но не передала. Дэви, ни слова не сказав, сам взял чай со столика, наложил полную тарелку сэндвичей и опустился в кресло по правую руку от тети Мэгги вблизи камина. Отсюда он мог спокойно смотреть на меня.

Рой Маквей сел на диван рядом со мной.

— Я всегда хотел написать книгу, — признался Рой — и тем самым подтвердил мое впечатление о своей ординарности.

Тетя Мэгги пыталась завязать светскую беседу с Дэви Маквеем.

— Я слышала, вы занимаетесь выращиванием грибов.

В ответ прозвучало неожиданное: «О боже, опять!»

Старший Маквей с негодованием смотрел на младшего, а Рой, мертвенно-бледный, отвечал ему полным гнева взглядом, но вспыхнувший было огонь быстро погас. Дэвид Маквей, обернувшись к тете Мэгги, охотно рассказывал:

— Да, мы выращиваем грибы. Именно они приносят нам доход, во всяком случае, должны приносить. — Он сделал паузу, прежде чем спросить: — Мисс Фуллер, вы, случайно, не заглядывали вчера в пещеру, когда осматривали внутренний двор? — Его вопрос было учтиво-многозначителен.

Тетя Мэгги растерянно взглянула на меня.

— Да, заглянули. Мы искали кого-нибудь, кто мог бы объяснить нам дорогу.

— И вы забыли закрыть дверь? — Дэвид улыбался.

Ответила ему я, довольно холодно: разговор принимал странный оборот некоего расследования:

— Нет, мы не закрыли эту дверь не потому, что забыли. Мы специально оставили ее открытой, так как она была уже распахнута кем-то.

Глаза Дэви смотрели прямо в мои зрачки.

— Не беспокойтесь, я вам верю.

— Весьма польщена.

— Чтоб она провалилась, эта дверь. Тебе она все время мерещится, — зло проворчала мисс Клеверли, наливая воду в серебряный чайник.

— Ошибаетесь, Флора! Я не подвержен галлюцинациям! Прежде чем сесть вчера в машину, я проверил эту дверь, и убедился, что она плотно закрыта, а когда вернулся, нашел ее распахнутой настежь. Я разрешил вынести печку из пещеры. — Маквей обратился к тете Мэгги, глядя в ее смущенное лицо. — Если бы погода вдруг изменилась, и пошел дождь, то температура в пещере могла бы резко понизиться. И каких-то нескольких градусов вполне могло хватить, чтобы свести на нет шестимесячную работу. Эта катастрофа грозила бы мне окончательным разорением. — Он горько усмехнулся. — Никогда не связывайтесь с выращиванием грибов, мисс Фуллер, если только вы не очень богаты. Это опасное увлечение.

— Вы уже пробовали что-нибудь написать? — спросила я у Роя Маквея.

Мне хотелось разрядить обстановку в гостиной, отвлечь внимание Роя от брата, на которого младший Маквей продолжал вызывающе смотреть. Услышав мой вопрос, Рой повернулся в мою сторону, и я увидела промелькнувшую в его взгляде неприязнь. Закусив зубами нижнюю губу, он отрицательно покачал головой.

— Нет. Пока нет, — ответил он голосом обиженного ребенка.

— Тебе не из-за чего расстраиваться, Рой. Если ты хочешь написать книгу, ты ее напишешь. Ты сможешь все, к чему лежит твоя душа. — Флора Клеверли обратилась ко мне, словно к профессиональному арбитру: — Мисс Дадли, разве я не права?

— Бесспорно. Если человек стремится к цели, я уверена, он добьется желаемого.

Я не была в этом уверена. Я всего лишь говорила слова, которые от меня хотели услышать. В сегодняшней беседе был какой-то неуловимый подтекст, ускользающий от меня. Мирное чаепитие незаметно превратилось в поле битвы, хотя, вероятно, поединок завязался задолго до нашего появления в этом доме. У меня уже сложилось впечатление, что вспыхнувший на наших глазах конфликт является продолжением длительного противостояния несовместимых друг с другом сил. Я поняла, что Флора Клеверли любит одного из братьев и ненавидит другого. И этот другой был Дэвид Маквей.

Обменявшись с тетей Мэгги многозначительными взглядами, мы уже были готовы подняться из-за стола, но вдруг кто-то постучал по стеклу большой двустворчатой двери, открытой из гостиной на террасу. В ее проеме стояла Франни. Я увидела, как Дэви Маквей рванулся к девушке, но у застекленной двери, словно из-под земли, возникла Флора.

— Франни, пойди во двор и там поиграй. Будь умницей. — Экономка, словно скала, преграждала дорогу хрупкому, нежному существу.

— Оставь ее в покое, — властно произнес Дэви Маквей.

Он оттеснил Флору Клеверли, наклонился к растерявшейся девушке и ласково с ней заговорил. Я еще ни разу не слышала в его голосе такой трепетной нежности.

— Где ты была? Мы не видели тебя несколько дней… Что случилось с твоей ручкой?

Дэви Маквей, приподняв руку Франни. что-то внимательно рассматривал. Затем тщательно осмотрел и другую ее руку.

— Кто посмел это сделать?! — прогремел Маквей.

Он бережно ощупал пальцами рассеченную бровь Франни.

— Не трогай ее. Бабушке пришлось ее наказать. — Флора Клеверли безмятежно сидела за столом, отпивая чай маленькими глотками.

— Девица совершенно отбилась от рук, — пожаловалась экономка тете Мэгги. — Она становится просто невыносимой. Ее престарелая бабушка вынуждена прибегать к розгам. Это единственный способ, которым эту безумную можно утихомирить.

Маквей ласково обнял дрожащую униженную Франни.

— Когда-нибудь я заставлю старую перечницу попробовать ее собственное лекарство, — пригрозил он, усаживая Франни на деревянную скамеечку рядом с камином.

— Это не бабушка, — быстро сказала девушка.

— Как? — воскликнул Маквей, изумленно глядя на поникшую головку девушки-ребенка. — Так кто же осмелился?!

Франни молча смотрела в черную пустоту камина.

— Эта притворщица накличет на себя беду, — злобно пророчествовала Флора Клеверли.

Дэви Маквей окинул доморощенную Кассандру взглядом, полным ненависти.

На какой-то миг светловолосый гигант показался мне добрым волшебником. Но мое предубеждение против Дэви Маквея было настолько сильным, что светлое чувство быстро угасло.

Наступившую было тишину взорвали душераздирающие рыдания Франни. Дженни опустилась на колени перед девушкой, приговаривая: «Франни, не плачь. Мы все любим тебя!»

Флора Клеверли бессмысленно заметалась по комнате, гремя посудой. Рой Маквей понурил голову, закусив губу. Я давно обратила внимание на этот характерный для него жест. Дэви Маквей выбежал на террасу, крикнув:

— Франни! Франни, иди сюда!

Девушка покорно встала и, роняя крупные, как жемчужинки, слезы, вышла из гостиной. Дэви Маквей взял ее за руку, и они направились по дороге к нашему коттеджу.

Рой Маквей, сказав: «Прошу меня извинить», вежливо поклонился тете Мэгги и поспешно вышел из гостиной в холл.

Флора Клеверли, уродливо осклабившись, сочла нужным объясниться:

— Я не думаю, что мне следует извиняться. Нет ничего противоестественного в том, что при более близком знакомстве вы узнаете не только хорошее, но и не совсем приятное. Мы не лучше, но и не хуже других семей.

— Не оправдывайтесь, мисс, в этом нет необходимости. — Тетя Мэгги держалась надменно.

— Я и не оправдываюсь, мисс Фуллер, а просто рассуждаю. Но вы со временем во всем разберетесь. Это была бы сказочная семья, если бы она состояла только из святых, и в ней не оказалось бы ни единого мошенника. Ведь это так? — улыбнулась Флора Клеверли, лукаво взглянув на меня.

— Не спорю, — вновь ответила тетя Мэгги.

— Я испекла утром пирог. Думаю, он вам понравится. Если вы подождете, я его мигом принесу.

Даже если бы мы и не согласились, она все равно бы ничего не услышала, так как исчезла из комнаты с быстротой испуганной лани. Оставшись без опеки Флоры Клеверли, мы с тетей Мэгги молча воззрились друг на друга, а на нас пристально смотрела маленькая Дженни.

— Дэви — хороший, — убежденно сказала девочка.

В ее голосе прозвучал вызов, словно она думала, что мы винили в случившемся только Дэви Маквея.

— Все шишки валятся на его голову. Всегда.

Мы удивились, услышав столь взрослые рассуждения от десятилетнего ребенка.

Я не сразу нашлась с ответом, и, как обычно, меня выручила тетя Мэгги.

— Тебе очень нравится мистер Маквей? — спросила она у девочки.

— Да, очень. И мне, и Дорис. Сказав это, Дженни выбежала из комнаты.

Спустя несколько минут в гостиной появилась Флора Клеверли с пирогом в руках и вручила его тете Мэгги. Я обрадовалась, что не мне: у меня было искушение отказаться даже попробовать это произведение кулинарного искусства противной экономки.

Мы молча обогнули холм, направляясь к нашему коттеджу. Боясь, что Флора Клеверли подслушает нас, мы заговорили, отойдя далеко от большого дома.

— Складывается впечатление, что младшая часть подданных верна своему господину, — заметила проницательная тетя Мэгги.

— Он нуждается в поддержке, — ответила я, — ведь Флора Клеверли ненавидит его.

— Я бы сказала иначе: они оба исполнены ненависти друг к другу. Тебе не кажется, дорогая, в Роджерс-Кросс происходит подозрительно много необъяснимых пока вещей? Будь я писательницей, как ты, я бы себе сказала: «Подумай, ведь это завязка для интересного романа».

Возможно, тетушка и права, подумала я. И правда, передо мной было все необходимое для сюжета хорошего увлекательного детектива. Особенно накаленная обстановка, на фоне которой стремительно разворачивались захватывающие воображение романтические события. Обитатели дома Лаутербек неумолимо двигались к яростному столкновению противоречивых интересов и неминуемой драматической развязке. И я была уверена, что для почти неразрешимого конфликта у обеих противоборствующих сторон имелись серьезные причины. Но как раскручивать сюжет без любовной интриги? А в этом мрачном доме, насколько я могла судить, не было ничего похожего на любовь.

Но разве я не была писательницей? Разве я не смогла бы придумать историю любви? Но если бы я ее сочинила, финал такой истории был бы трагичным. А кого же мне сделать героем — человеком, испытавшим глубокое чувство, потерпевшим полное крушение? Дэви Маквея? «О нет, только не его!» — подсказывал недремлющий внутренний голос. Но почему бы и нет? У него были все качества, необходимые герою-любовнику — сильному, целеустремленному, пылкому влюбленному. Я замерла на краю холма.

— Что-то случилось? — встревожилась тетя Мэгги.

Я молча качнула головой. Я отвергала и гнала от себя саму мысль о том, чтобы сделать старшего Маквея героем одной из моих будущих книг. Роя — возможно, но Дэвида Бернарда Майкла Маквея — никогда!

Но самое непостижимое: никто так и не сказал нам ни единого слова извинения за вчерашнюю ночь — никто и ничего.

Глава 4

Я начала писать роман, и его героем, вопреки всем клятвам, стал Дэви Маквей. Господи, но что же сломило мою волю? Ответ оказался прост — сама личность владельца поместья Лаутербек…

На следующий день после того воскресного чаепития мы с тетей Мэгги поехали в Борнкут, чтобы пополнить съестные припасы. А так как в Борнкуте был единственный магазин, то мы вновь встретились с его хозяйкой — миссис Тэлбот и даже с самим мистером Тэлботом. Они оба стояли за прилавком. Когда мы вошли, супружеская чета несказанно удивилась.

— Я думала, что вы не знаете Маквеев, — простодушно заметила миссис Тэлбот.

— Во время предыдущего визита я ничего не знала об этой достойной фамилии, — холодно ответила я.

— Но вы же ехали в коттедж и собирались там жить.

— Мы вели переговоры с мисс Клеверли. Надеюсь, это уточнение внесет ясность и разрешит ваше недоумение? — Тетя Мэгги воспользовалась своим испытанным оружием — тонкой иронией.

— Я ведь говорил тебе, что они наверняка договаривались с мисс Клеверли, — вмешался в разговор Тэлбот. — Мадам, — обратился он к тете Мэгги, — произошло недоразумение. Прошу извинить нас. Чем могу быть полезен?

Мы заранее составили внушительный список необходимых покупок, и я протянула его Тэлботу. Я и моя дорогая спутница произвели впечатление солидных клиентов.

— Занимайтесь своими делами. Я все подберу сам, — воодушевился мистер Тэлбот.

Пожилой джентльмен обслуживал нас с глубокой почтительностью и рвением, словно коронованных особ, приговаривая, что готов оказать любую помощь столь очаровательным леди.

— Видите ли, ма-ам, магазин для меня не главное дело в жизни. — Обращение «ма-ам», выполняло роль обоих слов: «мисс» и «мадам». — Я немного занимаюсь извозом, хотя этим особенно не заработаешь. Разве только на свадьбах или вечером после танцев в Пенрите. Потом я иногда работаю водопроводчиком, мастером по отделке домов. Помимо всего прочего я еще копаю могилы в трех ближайших деревнях. А в свободное время помогаю Дэви — большому Дэви. Он настоящий мужчина, скажу я вам.

Закрывая багажник автомобиля, Тэлбот просто ошеломил меня, спросив:

— А что вы думаете о большом Дэви?

Тетя Мэгги, мой ангел-хранитель, боясь, что я с излишней откровенностью выскажусь о владельце поместья Лаутербек, с быстротой молнии задала встречный вопрос:

— Скажите, а чем вы занимаетесь в доме мистера Маквея?

— Ну, у него там много работы. Она связана главным образом с разведением грибов; но выращивать грибы без удобрений невозможно. Самый дешевый способ получить хорошие удобрения — завести лошадей. Вот Дэви в прошлом году и купил трех лошадок. Две из них — старые тяжеловозы. Чем крупнее лошадь и чем больше трудится, тем больше от нее «этого»… — Тэлбот смутился. — В общем, у работающих лошадей «это» получается лучше — они едят больше. Понимаете? Все вполне естественно.

Я быстро скрылась в машине, не в силах удержать смех. Тетя Мэгги уселась рядом со мной, но я не отважилась даже посмотреть в ее сторону. Лисья физиономия Тэлбота глубоко просунулась в открытое окно автомобиля.

— Вам понравилась Флора Клеверли? — раздался свистящий шепот.

— В каком смысле, сэр?

— Ваше впечатление о Флоре Клеверли?

— Мое впечатление? — Я умоляюще взглянула на тетю Мэгги, но она явно не была расположена помочь мне. — Я бы сказала, что она весьма рачительная хозяйка.

— А я бы сказал, что она редкая любительница поживиться за чужой счет. — Любопытный нос Тэлбота почти прикасался к моему, и мне некуда было подвинуться от этого длинного и унылого лица. — Вы знаете, что мы с ней чуть не стали родственниками?

— Вы???

— Да, я. За ней ухаживал мой брат. Он был садовником у старых Маквеев — в те времена, когда у них еще была земля для такой роскоши. Вы, наверное, понимаете, о чем я говорю? А потом он взял и удрал в Америку.

Я кивнула головой.

— Прошло уже три года, как он умер. И знаете что? Этот наивный человек все оставил ей.

— И много он ей оставил? — полюбопытствовала тетя Мэгги.

— Две тысячи семьсот пятьдесят фунтов. Я оспорил его завещание, но дело проиграл, так как на самом деле мы были только сводные братьями, и он с малых лет заботился о себе сам. Да, Флора сорвала изрядный куш. И вы думаете, что неблагодарная каналья вложила хоть что пенни в поместье или помогла Дэви? Гроша медного не истратила. Но зато щедро бросает деньги на всякую ерунду молодому Рою. Да, конечно, Рой — ее любимчик и самый бессовестный попрошайка отсюда и до… — после небольшой паузы Тэлботу удалось найти подходящее сравнение, — …до самого Коккермута. Вам следует помнить об этом, ма-ам, если этот бездельник попросит у вас взаймы. Вы будете не единственными, кому Дэви придется возвращать деньги перед отъездом.

— Неужели Рой Маквей оказался таким ничтожным?

— Именно так. — Длинный нос Тэлбота двигался вверх-вниз, словно что-то вынюхивая. — Вы вериге в дурной глаз? — вдруг спросил наш собеседник.

— Дурной глаз? Я… я не знаю.

— Значит, не верите, а зря, мисс Дадли. Дэви кто-то сглазил. Даю вам голову на отсечение.

Тэлбот немного подался назад из окна машины. Обращаясь к нам обеим, он сказал несколько высокомерным тоном:

— Вы, надеюсь, не сочтете меня пустым болтуном? В любом случае, раз вы собираетесь жить здесь довольно долго, я подумал: будет лучше, если я вам раскрою глаза на некоторые странные обстоятельства, имеющие место во взаимоотношениях обитателей поместья. Дамы иногда приукрашивают жизнь — из-за своей природной доверчивости.

Тэлбот снова глубоко просунулся в окно машины и, обращаясь только к тете Мэгги, изрек:

— Надеюсь, вы понимаете, ма-ам, что с первым встречным я не был бы столь откровенен; но меня искренне беспокоит происходящее в Лаутербеке.

— Да, да, мы ценим вашу откровенность, — ответила тетя Мэгги. Убедившись, что почтенная леди осознала всю важность поведанного им, Тэлбот убрал свое туловище из машины. Мы поняли: милостивое разрешение двинуться в путь нами получено.

На ближайшей тихой улочке мы от души расхохотались. Я забыла, когда еще я так беззаботно смеялась. Но, несмотря на наш добродушный смех, я знала, что мы увезли из магазина Тэлбота нечто большее, чем просто продукты, и встретили надежного человека, который мог стать настоящим другом для тех, кто пришелся ему по душе.

Мы не сразу возвратились в коттедж, а совершили небольшое турне по живописным уголкам графства. Начали с любимого Тэлботом Коккермута, затем проехали в Мэрипорт, оттуда по кругу: в Дервентуотер, Кеглвик и Алсуотер и только после этого путешествия вернулись домой. Теперь я уже называла коттедж нашим домом.

Поездка была не из легких, однако увлекательной. Мы попали в коттедж около пяти часов вечера, изрядно уставшие.

Больше часа мы отдыхали, не в силах подняться наверх, чтобы сменить платья. Когда же я наконец поднялась в мансарду, то услышала странный звук, похожий на чьи-то сдавленные рыдания. Они доносились с чердака. Не долго думая, я приставила лестницу к стене и открыла люк на чердак. На голом полу ничком лежала Франни. Она приподняла головку, и я заметила промелькнувшее в ее глазах разочарование. Я села на пол рядом с девушкой.

— Что случилось, дорогая? — спросила я как можно ласковее.

Она отвернулась от меня и закрыла мокрое слез лицо руками.

— Не надо так отчаиваться, моя милая! Это опасно. — Я положила руку на плечо девушки, но Франни, словно капризный ребенок, попыталась ее стряхнуть.

— Пойдем, — уговаривала я бедняжку. — Ты хочешь попить?

Франни молчала, не двигаясь с места.

— Вставай и перестань плакать! — Ее рыдания причиняли боль, и мне хотелось обнять ее худенькое тельце, успокоить, приголубить. Но в кой-то миг произошло неожиданное: она оказалась в моих объятиях. Это случилось из-за одной оброненной мной фразы:

«Пожалуйста, вставай, пойдем со мной в дом». — Вот что я сказала девушке.

Услышав мои слова, она бросилась мне на шею, обвив ее руками и уткнувшись лицом в грудь словно напуганный ребенок, обретший покой в объятиях матери.

— Ну, хватит, хватит. Не плачь больше, не надо. Что случилось? Ты готова мне все рассказать? — как могла успокаивала я ее.

В этот момент снизу донесся голос тети Мэгги. Я попросила ее подняться наверх и подойти к приставной лестнице. Все еще обнимая девушку, свесив голову в отверстие люка, я сказала:

— Это Франни. Она чем-то очень расстроена. Вы не могли бы привести кого-нибудь из братьев?

Услышав мою просьбу, девушка сильнее прижалась ко мне, а я, глядя на удивленное лицо тети Мэгги, уточнила:

— Было бы лучше, если бы вы нашли его.

Не знаю, понимала ли Франни, кого я имею в виду, но она не шелохнулась, замерев в моих объятиях.

Поглаживая Франни по шелковистым волосам в ожидании тети Мэгги, я исподволь осматривала чердак, где была впервые.

Как и говорил Дэви Маквей, на чердаке находилось много чистого белья и других постельных принадлежностей. Ими была занята добрая половина чердака. Остальное пространство заполонили беспорядочно разбросанные книги мягкие игрушки, среди которых обращали особое внимание панда и большой медвежонок длинными висячими ушами. Интересно, что ни одной куклы среди игрушек не было. Свет попадал в эту обитель только через крошечное слепое оконце.

Прошло немало времени, прежде чем я услышала скрип ступенек под чьими-то быстро поднимающимися по лестнице тяжелыми шагами. У меня затекли и болели нога от неудобной позы.

Голова Дэви Маквея показалась в люке, и через мгновение он очутился около нас.

Не дотрагиваясь до Франни, он ласково спросил:

— Что случилось?

Я ожидала, что девушка бросится к Дэвиду, но она оставалась неподвижной.

— Франни… Франни, ну-ка, посмотри на меня. — Дэвид настолько низко склонился к ней, что его лицо оказалось в опасной близости от моего. Глаза Дэвида были опущены, и я отметила его тяжелые веки, окаймленные короткой щеточкой густых темных ресниц.

Я невольно смутилась. Кроме того, дала о себе знать затекшая нога. Пытаясь изменить позу, я громко застонала. Ресницы Дэвида удивленно взметнулись, и его темно-синие глаза утонули в моих.

— Я… у меня онемела нога.

Дэвид наклонился надо мной, чтобы вызволить из моих объятий Франни; в тот момент, когда он осторожно подводил ладони под ее голову, его пальцы прикоснулись к укромной ямочке между шеей и моей грудью.

Инстинктивно я отпрянула. На мгновенье его глаза снова встретились с моими.

— Простите, это вышло случайно, — прошептал Дэви Маквей.

Я сама чуть было не сказала: «Извините». Франни по-прежнему крепко обнимала меня, и я была не в силах разомкнуть кольцо ее рук. Дэвид силой оторвал Франни от меня и, взяв ее за узенькие плечи, повернул лицом к себе.

Девушка не сопротивлялась. Она больше не плакала, но ее голова оставалась поникшей, словно под тяжестью неизбывного горя.

— Что случилось? Объясни мне. Тебя наказала бабушка?

— Нет, Дэви.

— Тебя оскорбили?

Она качнула головой.

— Ты опять что-нибудь разбила?

— Нет, Дэви.

Он поднял глаза и снова пристально посмотрел на меня. Взглянув на печальную Франни. он улыбнулся. Такой улыбки я у него еще не видела. Она преобразила весь облик Дэвида Маквея: исчез кривящий губы сарказм, злобный блеск глаз — его суровое лицо на этот раз светилось добротой.

Приподняв округлый детский подбородок Франни, он шутливо скомандовал:

— Ну-ка, поднимем нашу головку. Мы просто немного приуныли. Что надо повторять, когда у нас такое настроение? — Дэвид поднял ее подбородок повыше. — Скажи, что следует говорить, когда взгрустнется? — Немного подождав, он медленно подсказал: — Никогда — не — падай — духом. Давай-ка повтори вслед за мной!

Франни подняла глаза, но на ее бледном лице не было и тени улыбки; она послушно повторила:

— Никогда… не… падай… духом.

— Где эта книга? — с грацией огромного медведя Дэви начал рыться в груде книг и игрушек; когда же увидел то, что искал — большую книгу в красном переплете, — он бросился к Франни и, сев рядом с девушкой, предложил:

— Давай почитаем ее — прямо вслух. — Проведя пальцем по знакомым строчкам, Дэвид Маквей произнес: «Обещай не падать духом». — Продолжай теперь ты.

Франни покорилась:

— Обещай не падать духом…

— И продолжила, немного запинаясь:

Обещай смотреть на листья,
Обещай, обещай.
Обещай смотреть на море…

Она внезапно умолкла и, повернувшись к Дэвиду, подняла на него свои страдальческие глаза, в которых снова появились слезы:

— Я не могу, Дэви. Не могу. — В ее голосе звучало отчаяние.

Положив книгу на пол почти рядом с моими коленями, Дэвид взял личико Франни в свои большие ладони и озабоченно спросил:

— Что случилось, Франни? Кто-то тебя сильно напугал. Скажи мне, кто?

Девушка, сверкнув глазами, упрямо покачала головой.

— Тебе лучше самой мне обо всем рассказать, — в его интонации появилась настойчивость, — потому что я так или иначе все выясню. Ведь я всегда обо всем узнаю. Правда?

Франни, уловив «угрозу», как подкошенная упала на грудь Дэви, спрятав лицо в полах его расстегнутой куртки.

Дэвид спросил меня:

— Она давно здесь?

— Я не знаю. Нас почти весь день не было дома.

— Вставай, мы уходим отсюда! — Он хотел подняться с пола, но плачущая девушка еще крепче прижалась к его груди. — Все, Франни. Хватит! Я отведу тебя домой. — Голос прозвучал строго. Дэвид, словно рассерженный отец, долго терпевший капризы своего ребенка, обхватил Франни за талию своей огромной рукой и понес к приставной лестнице.

Держа девушку под мышкой, как будто она была туго свернутым спальным мешком. Маквей спустился в комнату и поставил Франни на ноги.

— Вы спускаетесь? — спросил он меня.

— Я сама, спасибо.

— Тогда до свидания, мисс.

Я снова села на пол и взяла книгу в красном переплете. Спору нет, Франни была странным созданием, но то же самое можно сказать и о Дэвиде. «Обещай не падать духом». Я внимательно рассмотрела книгу. Она состояла из сшитых листов плотной бумаги явно ручной выделки, и на каждой ее странице красивым витиеватым почерком было написано стихотворение. С моей точки зрения, эти дилетантские вирши нельзя было отнести к поэзии. На первой странице книги стояла дата: 24 января 1919 года, сопровождаемая многозначительной фразой: «Сегодня возвратился домой с желанием жить».

Ниже на этой же странице были начертаны слова, вроде своеобразного девиза: «Никогда не падай духом». На следующей странице помещались стихи, которые Дэви Маквей предлагал повторить девушке. Я прочитала их полностью.

Обещай не падать духом

Обещай смотреть на листья,
Обещай, обещай,
Обещай смотреть на море,
Обещай, обещай.
Ну а днем взгляни на небо
И опять повторяй:
«Никогда не падать духом».
Обещай, обещай.
А если вдруг у тебя не будет дерева,
Моря или солнечного света,
Что ты должна мне обещать?
Заглянуть в свою душу и отыскать там искру,
Из которой вырастет дерево,
Появятся море и свет.
Поэтому всегда повторяй:
«Никогда не падать духом»,
Обещай, обещай.

Доморощенные стихи были сентиментальны, но таили в себе какое-то согревающее душу очарование. Я перелистала страницы. Сборник состоял из стихов, представлявших собой рифмованные философские размышления. Меня заинтересовало, кто сочинил эти опусы, однако имени автора не значилось ни в конце, ни в начале книги. Возможно, «поэтом-философом» был отец Дэвида?

Кроме разбросанных по полу, на чердаке были и другие фолианты. В одном из углов лежало довольно много книг по искусству, среди которых я увидела руководства по изготовлению гравюр, эстампов и художественной обработке дерева. Но больше всего мое внимание привлек листок бумаги, засунутый между двумя стопками книг, на котором выделялась лаконична надпись: «Не трогать!»

Я понимала, что запрет был обращен только к Франни и не относился к обитателям коттеджа. Этот листок приоткрыл мне характер взаимоотношений между Маквеем и Франни. Дэви был убежден: девушка не нарушит его запрет, даже если останется на чердаке одна.

Тетя Мэгги снова позвала меня из кухни; я спустилась с чердака в спальню, а затем на первый этаж. Вместо ожидаемого вопроса «Чем она так была расстроена?» я услышала:

— Мне эта женщина совсем не нравится!

— Мисс Клеверли?

— Она самая.

Тетя Мэгги направилась в гостиную. Расположившись в кресле, мой дорогой психолог поведал мне свои наблюдения:

— Я неслась в большой дом сломя голову; первой, кого я увидела, была Флора Клеверли. Она сидела, болтая с младшим — с Роем. Эти двое — закадычные друзья. Мое неожиданное появление разрушило идиллию. Ты не поверишь, но лицо Флоры позеленело от злости. Младшенький сидел за столом, а она ласково обнимала его за плечи. Когда я ее окликнула, они оба так испугались, что она, не владея собой, рявкнула на меня: «Как вы здесь очутились?» Я ей все объяснила, Флора, немного успокоившись, сказала: «Эта девица становится вносимой. Придется просить бабушку, чтобы держала свою безумную внучку дома. Рой, сходи, пожалуйста, посмотри, что там с ней еще случилось». Пру, ты хоть что-нибудь понимаешь? — тетя Мэгги была вне себя.

Я покачала головой.

— Между этими двумя что-то есть. Рой называет ее «тетя Флора». «Я не могу этого сделать, тетя Флора», — сказал он ей. — «Мне надо скоро уезжать. Я должен подменить Фенвика. Я говорил тебе». — Ты знала, что младший брат — всего лишь механик в гараже?

— Понятия не имела.

— Это Флора его туда определила. Видимо, он спешил на работу. Они говорили о бизнесе, но, судя по грязному комбинезону, Рой большую часть времени валяется под машинами.

— Тетя Мэгги, в наше время автомобильный сервис — прибыльное занятие.

— Прибыльное, но только в больших городах, а не в такой глухомани.

— Может быть, их гараж расположен около шоссе.

— Не отрицаю. Но бесцеремонная экономка предложила, чтобы я пошла в сарай — так они называют пещеру, — в котором, возможно, находится Дэви Маквей, и позвала его. Тебе стало понятнее?

Я опять покачала головой.

— Когда я вошла внутрь, Дэвид чуть не взбесился. Он там раскладывал обогревательные трубы — от старой печки, и когда я толкнула дверь, то одна из этих труб, должно быть, сдвинулась с места. Маквей сразу успокоился, увидев, что это была не ты, а я. — Тетя Мэгги лукаво улыбнулась. — А когда я рассказала ему о рыдающей Франни, он пулей вылетел из пещеры.

Тетя Мэгги прищурилась и решительно заявила:

— Знаешь, Пру, мне очень не нравится все, что происходит в «святом» семействе. И чем меньше мы позволим себе общаться с этими людьми, тем спокойнее будет наша жизнь. По крайней мере, мне гак кажется. А что скажешь ты?

— Мне пока ничего не понятно. Я уверена только в одном, что из всей этой компании я бы меньше всех хотела видеть Дэви Маквея.

К вечеру погода совсем испортилась, а вскоре разразилась ужасная гроза. Оглушительные раскаты грома заставляли нас с тетей Мэгги крепко прижиматься друг к другу. Мы наблюдали вспышки молний над холмом за озером, и одна из них, казалось, угодила в самую макушку. В ту же секунду небо над нами словно взорвалось от последовавшею за ослепительной молнией грохота. Небесный громовержец был явно рассержен.

Из-за резкого похолодания мы раньше легли в теплые постели. Я бы с удовольствием растопила камин. У задней стенки коттеджа была сложена довольно большая поленница. Но не было ни щепок, ни стружек, чтобы развести огонь.

На следующее утро, несмотря на барабанивший дождь, я пошла в дом за холмом, чтобы расспросить, как отапливается коттедж. Мне очень не хотелось к ним идти — я их просто боялась и с большой радостью предоставила бы эту миссию тете Мэгги. Но к моему разочарованию, она осталась в постели, сославшись на легкую простуду.

Надеясь встретить кого-нибудь во внутреннем дворике, я направилась прямо туда, однако там не было ни души. Поэтому я пошла через двор к владениям Флоры — кухне, но, не доходя до двери, остановилась, услышав стрекот мисс Клеверли.

— Откуда я знаю, что он решил продать землю кому-то. Тебе бы самому следовало почаще бывать дома, а не сидеть в своей норе, подобно кроту.

Последовала пауза. Затем раздался низкий гортанный голос Дэви Маквея:

— Флора Клеверли, если вы еще хоть раз осмелитесь сказать мне что-либо подобное, я вас вышвырну отсюда, как шелудивого пса. Я предупреждаю вас. У меня не осталось ни капли уважения ни к вам, ни к вашим прошлым заслугам.

— Смотри не лопни! Нечего разыгрывать передо мной благородное негодование: сразу же разоришься, если я уйду отсюда, и ты это знаешь, недотепа! Кто еще согласится работать столько лет забесплатно, как я? А добывать продукты и кормить столько ртов? Сам прекрасно понимаешь, что без меня ты никто. Ведь тебя руки-крюки, из них все валится.

— Да, потому что вы этого хотите. Вы думаете, я не знаю, кто оставил открытой дверь в пещеру? И ведь это уже третий случай с момента закладки грибницы.

— Я тебе говорила, что даже не дотрагивалась до этой поганой двери. Ее открыли наши дамочки, когда вынюхивали здесь, разыскивая коттедж.

— Я больше верю им, а не вам, Флора. Но не в этом главное. Я хочу знать, почему Алекс Брэдли решил продать этот кусок земли и коттедж? Старуха живет в нем с детства. И что теперь будет с ней и Франни?

— Уволь меня от расспросов. Я ничего не знаю. Если ты о них так печешься, то сам и узнавай. Какое я к ним имею отношение? Мне вообще непонятно, почему ты беспокоишься о старухе и полоумной девчонке? Может быть, это ты ударял за ее мамочкой? Будет забавно, если я угадала.

В ужасе от этой перебранки я попятилась назад. И когда очутилась у входа во дворик, снова услышала голос Маквея:

— Странно, что вы раньше до этого не додумались! — в ярости кричал Дэви.

Почти бегом я обогнула угол дома, но услышала тяжелые шаги по камням внутреннего дворика, приближавшиеся ко мне. Я встретилась лицом к лицу с Дэви Маквеем.

Обычно смуглое лицо Маквея-старшего было серым. Его щеки впали, как у старика. Хотя он смотрел прямо на меня, я была уверена, что он ничего не видел. Когда я заговорила, чтобы избавиться от охватившего меня смятения, он, казалось, с трудом различал мои слова.

— …моя тетя лежит в постели с простудой, и мы бы хотели разжечь камин, если это возможно, — лепетала я.

— Камин? Да, конечно. — Он потряс головой, словно отгоняя острую боль. К моему глубокому удивлению, он начал извиняться: — Мне очень жаль, что я забыл о таком важном деле. Без камина вам не обойтись, я обычно тщательно слежу, чтобы были заготовлены дрова перед приездом гостей, вне зависимости от времени года. По вечерам всегда холодно. Я попрошу Тэлбота все подготовить — он скоро должен явиться. Но кроме камина… можно еще использовать обогреватель.

Для меня была столь неожиданной его заботливость, что я почувствовала себя виноватой.

— Мне очень неловко, сэр, я причиняю вам столько хлопот.

Я ожидала услышать в ответ на мои неуместные извинения что-нибудь вроде: «Мне это не составит особого труда».

Но сказал он непредвиденное.

— Должен признаться, мисс, коттедж не был подготовлен к вашему приезду, — заметил он по дороге к пещере, — хотя мы были обязаны это сделать. Но я думаю, что вы должны понять: мы не успели привести в порядок коттедж из-за свадьбы. — Открыв дверь в пещеру и пропуская меня вперед, добавил: — Свадьбы ведь играют не каждый день?

Я почувствовала внутреннюю неловкость. Может быть, он намекал на меня? Если ему известно, что я и Пруденс Дадли — это одно лицо, то, вполне возможно, подробности моей биографии он узнал из сенсационных репортажей газет о судебном процессе и крахе моего брака. Мы находились в глубине пещеры: зрелище, представшее передо мной, отвлекло от неприятных мыслей; далеко в глубину простиралась широкая длинная грядка, покрытая похожей на подтаявший иней серой массой.

— Это и есть грибница? — удивилась я.

— Да. Это мицелий. Он в прекрасном состоянии. Его уже можно закрывать питательной смесью, и трибы пойдут в рост.

— Как интересно! И вы сможете получить приличный доход от продажи грибов?

На самом деле меня не интересовали ни грибы, ни доходы. Я была подавлена самой атмосферой мрачною подземелья.

— Да, я смогу на них заработать… Если мне не помешают, — обронил он после небольшой паузы.

Дэви Маквей с какой-то обреченностью опустил голову и пошел по дорожке между грядками. Мне не оставалось ничего другого, как следовать за ним. Тусклый свет электрической лампочки, освещавший нам дорогу, становился все незаметнее, и я уже с трудом могла различать двигавшуюся впереди спину Маквея. В конце дорожки перед нами выросла глухая стена пещеры. И хотя он не сказал «Сезам, откройся», а всего лишь протянул руку, словно в сказке, бесшумно открылась дверь, и мы попали в новую пещеру, более прохладную и лучше освещенную. Вскоре я обнаружила, что свет и воздух проникали сюда из двух источников: через еще одну (открытую вдалеке от нас) дверь и через находившееся прямо над моей головой отверстие, уходившее вглубь скалы и похожее на туннель.

Я смотрела в потолок, пытаясь скрыть наслаждение, с которым я вдыхала свежий воздух, проникавший сквозь отверстие. И тут я услышала слова Маквея:

— Я его обязательно перекрою, как только у меня найдется свободное время. Оттуда зимой дует холодный ветер, а грибам он вреден. Вот почему надо тщательно закрывать двери, иначе здесь ужасный сквозняк, пагубный для моей подземной плантации.

— Пещера — гигантская. Никогда бы и подумала, что внутри скалы может оказаться много пустого пространства.

— Она пока еще полностью не освоена. Я использую ее как хранилище. Но когда-нибудь… — И он поднял кулак, словно давая клятву.

— А с чего следует начинать, если хочешь заняться таким бизнесом? — спросила я Маквея, забыв про свою неприязнь к шагавшему передо мной человеку. Наверное, во мне заговорила писательская привычка собирать любопытные сведения в самых разных областях жизни.

— Идете в школу и учитесь.

— Школу? — В моем сознании понятие «учеба» ассоциировалось с несколько другими науками.

Дэви остановился и повернулся ко мне.

— В переносном смысле. Если вы хотите заниматься грибами по-настоящему, то вам придется очень много чего узнать, причем гораздо больше, чем люди обычно думают. Но каким образом вы это сможете сделать, я вам не скажу. — Он перешагнул через высокий порог дверного проема и показал на открытый загон для лошадей, внутри которого красовалась огромная куча преющего навоза. — Подготовительный этап, — буркнул Дэви. — Сейчас все настолько цивилизованно, что я иногда удивляюсь, как вообще могли расти трибы в те времена, когда природу еще не изучали в исследовательских лабораториях. Это самая противная часть работы. Приходится перелопачивать столько литературы, что иногда тошнит только от одного ее вида.

— Вы давно занимаетесь выращиванием грибов?

— Три года. Но в прошлом году чуть не бросил, когда урожай полностью погиб. Вообще, если повезет, то урожай можно получить два раза в год. Но когда случается беда, которая настигла меня, очень трудно начинать все с самого начала.

— Да, это так, — согласилась я. На мгновение наши взгляды встретились, но я тут же отвернулась от Дэви Маквея и посмотрела на окружавшие двор постройки. С одной из сторон двор был загорожен конюшней, с другой — коровником. За открытым загоном я увидела множество небольших черных клеток, в которых обычно в деревнях держат кур.

Не скрывая своего удивления, я заметила:

— Трудно поверить, что все это находится за пещерой, вернее за холмом.

— Да, это все удивляет.

Я подняла глаза на покрытый валунами склон холма.

— Точно так же бывает в бассейне, — заметила я, — изнутри он всегда кажется гораздо большим, чем снаружи.

— Так и есть. По этому холму ничего нельзя сказать о размерах пещер. Они тянутся на многие мили. В некоторых я даже сам не бывал — слишком велик, чтобы пролезть в них по узким лабиринтам.

— Это правда? — Мне становилось по-настоящему интересно. — А как обнаружили эти катакомбы?

— Обнаружили? Вообще-то, насколько я понимаю, они всегда здесь были. Еще мой прадед частенько прятал в одной из дальних пещер свои запасы виски от налоговой инспекции, когда ему приходилось самому его гнать из всякой ерунды, растущей на окрестных холмах. Эти дошлые ребята несколько раз пытались что-нибудь найти в пещерах, но все заканчивалось плачевно. Они боялись заблудиться в лабиринте и возвращались ни с чем. О борьбе моего хитроумного прадеда с блюстителями закона можно было бы написать захватывающий детективный роман.

Он улыбался мне мягкой ироничной улыбкой; его грудной голос звучал ласково. Дэви Маквей выглядел милым и приятным человеком. Меня озарила фантастическая мысль: пройдя через пещеру, он очистился от «скверны»: бесцеремонности, резкости и грубости.

Маквей гладил прижавшуюся к его ногам шотландскую овчарку. А в дальнем конце двора я увидела двух огромных лошадей с мохнатой шерстью на ногах: они стояли за воротами и смотрели на нас, положив головы на верхнюю перекладину ворот. «Тяжеловозы Тэлбота», — вспомнила я.

Дождь прекратился. Хотя солнце еще не проглянуло, но все кругом словно само светилось. Я кожей ощущала этот незримый волшебный свет. Точно так же я ощущала, что именно в этом уголке имения Лаутербек мужчина по имени Дэвид Бернард Майкл Маквей чувствовал себя легко и непринужденно. Я довольно ясно представляла его работающим здесь, вдали от своих домочадцев, или мирно отдыхающим в коттедже. Но я страшилась изменить свое предубежденное мнение об этом загадочном человеке.

— Вам кто-нибудь помогает? — спросила я.

— Время от времени. Иногда на несколько часов приходит из деревни Тэлбот, но главная помощница — это Дженни. Она на редкость умело справляется с животными. Но с сегодняшнего дня девочка в школе. Немного помогает ее сестра Дорис, которая в субботу вышла замуж, у нее тоже золотые руки. Порою помогает Рой. Мы не унываем. — Он расправил плечи. — Все, что нужно, делаем. — И снова мне показалось, что он больше убеждал самого себя в удачном ведении дел. Я совершенно не разбиралась в сельском хозяйстве, но была бы просто глупа, если бы не сообразила: для одного человека в поместье слишком много работы, даже при известной помощи окружающих.

Словно читая мои мысли, Дэви сказал:

— Конечно, для одного дел многовато, но для двоих было бы мало.

— Ваш брат работает на стороне?

— Да, он занимается автомобилями. Ему нравятся железки, а все это, — Дэви показал рукой скотный двор, — Рой терпеть не может. — Он резко изменил тему нашей беседы, отрывисто бросив: — Я дам вам печь и керосин.

Когда Дэви Маквей вышел из сарая, держа в одной руке печку, а в другой — канистру с керосином, мне стало не по себе.

— Я за один раз не унесу. Мне придется прийти еще раз.

— Не беспокойтесь. Я отнесу все сам. Здесь идти-то всего несколько минут. Пойдемте.

Он снова оказался прав — через несколько минут я увидела коттедж, но не с фасада. Дэви Маквей провел меня через густые заросли кустарника узкой, еле заметной тропинкой, известной, по-видимому, только ему. Спустя мгновение мы уже были в гостиной. Дэви Маквей не ограничился тем, что притащил печь и канистру; он залил в бачок печки топливо и разжег ее.

— Теперь порядок! — Маквей дождался, пока печка не загудела, постепенно раскаляясь докрасна. — Скоро будет тепло. Надеюсь, днем у вас появятся и дрова. Кстати… Вы не против, если Франни будет иногда приходить на чердак? Это единственное место, где она чувствует себя… — я подумала, что Дэви скажет «в безопасности», но он сказал: — …как дома. Она играет наверху с раннего детства. У нее временами бывает тоскливое настроение, и она любит побыть одна.

Я медлила с ответом: в памяти сразу же всплыли нелестные сентенции Флоры Клеверли из ее разговора с Дэви Маквеем, относившиеся к девушке и ее бабушке.

Секундной заминки оказалось достаточно, чтобы этот гордый и вместе с тем ранимый человек все понял:

— Простите, мне не следовало обращаться к вам с такой просьбой.

— Нет, нет! Вы можете сказать Франни — пусть приходит, когда ей захочется. Она не помешает нам. Никогда.

— Вы в этом уверены?

— Совершенно.

Но я не была совершенно уверена. Я не решалась признаться даже самой себе. Мне не хотелось, чтобы кто-нибудь посторонний появлялся в коттедже; особенно психически ущербная Франни. Я боялась, что ее присутствие нарушит мое хрупкое душевное равновесие. А ведь смысл поездки в Роджерс-Кросс только в том и заключался, чтобы обрести душевный покой и уверенность в этом мире. «Ты — эгоистка», — прозвучал внутренний голос.

— Спасибо. Если вам что-нибудь понадобится — скажите мне, — и он исчез.

Я вернулась в гостиную, размышляя над злой отповедью Флоры Клеверли: «Если ты так о ней печешься, то ты и узнавай. Какое я к ним имею отношение? Мне вообще непонятно, почему ты так о них беспокоишься. Может быть, это ударял за ее мамочкой? Будет забавно, если угадала».

Глава 5

Мы прожили в коттедже уже более трех недель, и я чувствовала себя намного лучше. У меня не было ни нервных припадков, безотчетного страха, необъяснимой тревоги, ни внезапных приступов тошноты. Весь этот кошмар остался в прошлом.

Я постепенно узнавала все больше и больше о биографии и судьбах обитателей Лаутербека. Меня удивило, что Флора Клеверли родилась в нашем коттедже. Ее отец был управляющим поместья. А сама она выросла бок о бок с отцом Дэви Маквея — Джоном Маквеем и вела хозяйство в большом доме еще задолго до женитьбы Джона.

Беседуя иногда с Роем, я поняла, что в своем интеллектуальном развитии он далеко уступал старшему брату. Скептическое отношение Дэви к творческим прожектам Роя было справедливым. Дженни оказалась прелестным ребенком, но я ее редко видела. Маленькая труженица все свободное время проводила, ухаживая за животными, которых очень любила.

Отношение Дэви Маквея к моей персоне круто изменилось. Не скрою, это, пожалуй, самое приятное событие в моей «новой жизни». Он стал обходительным, на редкость вежливым, если не ласковым в обращении со мной. А тем временем я узнала, каким деспотичным, необузданным, даже жестоким бывал владелец Лаутербека. Случайно я услышала его отповедь Алексу Брэдли во дворе фермы. Это произошло спустя неделю после того, как Маквей провел меня через пещеры и показал самую короткую дорогу к нашему коттеджу. По этой дороге я теперь всегда ходила на ферму за молоком. В то утро я почти выбралась из густых зарослей, как вдруг до меня отчетливо донесся разъяренный вопль Дэви Маквея.

— Даже не думай об этом! — кричал он. — Я тебе не позволю. За этим поступком явно еще что-то стоит.

— За этим не стоит ничего, кроме желания распахать свою собственную землю.

Я вряд ли узнала бы голос Алекса Брэдли, который слышала всего один раз свадебной ночью, наблюдая за безумными плясками на берегу озера, но мне был хорошо виден профиль этого человека и его трясущийся подбородок.

— Ты не сможешь распахать эти несчастные двадцать ярдов под коттеджем — там же сплошной камень. Если тебе так уж приспичило, то распаши все вокруг коттеджа, оставь только проход к дороге.

— Я снесу коттедж.

— Клянусь, ты этого не сделаешь!

— Ты, что ли, помешаешь?

— Да, я. Даю слово, Брэдли! А мое слово еще что-нибудь да значит в этих краях.

— Ты что, пытаешься меня запутать? Да у тебя давно уже все валится из рук. На тебя люди смотрят как на чудака. Предупреждаю, я сейчас не пьян, так что забудь о своих кулаках. Кроме того, за нами из машины наблюдает Кисси. Ты же не хочешь, чтобы Кисси заметила, что ты ударил первым? Ты ведь никогда не был громилой до того, как Кисси от тебя ушла ко мне, а потом молодая Дорис — к Джимми. Для тебя измена обеих женщин явилась еще одним ударом, постыдным унижением, не так ли?

— Убирайся!

— Иду, иду! Но хочу тебя еще раз предупредить. Не суй свой длинный нос куда не следует. Даже сама Мэг Эбмл и та не хочет, чтобы ты в это вмешивался. Она твердо решила переехать вместе с Франни к своему брату в Дорсет.

— Ты лжешь!

— Пойдем и спросим у нее?

— Вон отсюда!

Я выжидала некоторое время, пока не услышала шум отъезжающей машины, но побоялась встретиться с грозным Маквеем. Дэви Маквей не сдвинулся с места. В самом выражении его лица было что-то, предостерегавшее меня не покидать своего убежища. Хотя по каким-то необъяснимым причинам мне хотелось подойти к этому человеку. Я решила вернуться домой, но в это мгновение увидела, как Маквей шагнул к стоявшей неподалеку поленнице и в ярости начал рубить дрова, высоко поднимая топор, который, рассекая воздух, впивался в ни в чем не повинное полено.

Дикий порыв Маквея был столь устрашающим, что я, боясь закричать, инстинктивно зажала ладонями рот и в ужасе бросилась по узкой тропинке к коттеджу. Я мчалась, не останавливаясь, пока наконец не очутилась в гостиной.

Сидевшая перед камином тетя Мэгги испуганно посмотрела на меня.

— Что-то случилось? — растревожилась она.

— Ничего страшного. — Подойдя к потрескивающем в камине поленьям, я протянула руки к огню.

— Ты вся дрожишь. — Ладонь тети Мэгги легла на мое плечо. — Так что же все-таки произошло?

— Не со мной. Не тревожьтесь. Все из-за… — Я села на тахту и пересказала тете безобразную сцену, свидетелем которой только что была: — …Из-за той ярости, с которой он колол дрова, словно он разрубал на куски самого Алекса Брэдли. И не только его.

Никогда еще не видела человека в такой ярости. Я вспомнила свой мятеж, вызванный предательством Яна. Но мое оскорбленное чувство собственного достоинства нельзя был сравнить со вселенским гневом Дэви Маквея. Его гнев, казалось, был обращен против всех и вся — исключая больную Франни и маленькую трудягу Дженни.

Тетя Мэгги, глядя в огонь, мерно покачивалась. Эти покачивания говорили о ее крайне тревожном возбужденном состоянии.

— Не расстраивайтесь. Со мной все хорошо, хотя я и перепугалась. Знаете, ведь я бежала не от разъяренного Маквея, я убегала от себя. Если бы я осталась, то подошла бы к нему, но я чувствовала, что этого делать не следует… — Мой голос пресекся.

Тетя Мэгги оторвала взгляд от огня:

— Выслушай меня внимательно. События развиваются совсем не так, как я думала. Может, уедем, а? Мы даже можем им полностью заплатить. С ними творится нечто странное, во всяком случае, с большинством из них. Ты согласна со мной, родная?

Я задумалась. Мы легко могли бы оплатить остаток трехмесячной аренды, сложить вещи и сразу же уехать. Кроме одежды, у нас с собой ничего не было. Однако где бы мы ни оказались сегодня вечером, я была уверена: сразу начала бы мечтать о возвращении в розовый коттедж и думать о драматических взаимоотношениях Дэви Маквея с обитателями Лаутербека.

Теперь в огонь смотрела я и очень медленно, словно озвучивая потаенные мысли, говорила:

— Доктора объясняли мне, что я должна побороть в себе ощущение безысходности — болезненное чувство, которое годами угнетает меня и из-за которого жизнь обходит меня стороной. Чувство, которое не позволило бы мне даже уйти в мир иной. Еще они говорили, что если я хочу победить в этой тяжкой битве с самой собой, то я должна действовать, интересоваться окружающим миром, преодолевая апатию любой ценой; тогда со временем вымышленная жизнь начнет принимать все более реальные очертания. Тетя Мэгги, вы же знаете, как долго и тщетно я пыталась это делать; и только здесь, в этом далеком от суеты месте, иллюзорная жизнь начинает сливаться с реальной. У меня появился интерес, хотя и не совсем обычный, но интерес к людям, живущим в этом доме. Я не могу объяснить его природу; могу только сказать, что, наверное, во мне опять просыпается писатель. Мне очень хочется остаться здесь и распутать этот дьявольский клубок характеров и темпераментов. Вы же знаете, я могу только скрупулезно анализировать. К сожалению, даром ясновидения небеса меня не одарили.

Ласково похлопывая меня по ладони, тетя Мэгги сказала:

— Я услышала отрадную новость, и если Лаутербек и его обитатели оказывают на тебя столь целебное воздействие, то мы не только проживем в коттедже три месяца, но и снимем его на следующие три года.

Наши дни в Роджерс-Кросс текли размеренно, но однажды наступило незабвенное утро, положившее начало новой жизни. Этим утром я поняла, что у меня складывается сюжет нового романа, в основе которого лежит история дома Лаутербек и судьбы его обитателей.

Весь вечер я провела в смутном предчувствии надвигающихся значительных событий. С этим же чувством ожидания я легла спать. Так бывало часто, когда у меня рождался новый замысел. Я провалилась в тревожный сон и проснулась на заре, когда первые робкие лучи солнца озарили гладь озера. Я подняла раму и высунулась из окна. Воздух был очень свежим, но не холодным. День обещал выдаться погожим, как это бывает в сентябре.

Раньше, когда я просыпалась слишком рано и передо мной не возникала столь завораживающая картина, я уходила в глухой мир своих переживаний, постепенно заполнявших мою душу. Но с тех пор как я поселилась в коттедже, вблизи озера, мои мысли стремились вырваться за пределы этих стен точно так же, как этого желало и все мое существо. Мне очень захотелось прогуляться около озера.

Посмотрев на будильник, я увидела, что было только половина шестого. Если бы я сейчас встала, я разбудила бы тетю Мэгги. Но желание выйти из коттеджа было сильнее любых резонных доводов. На мне была короткая ночная рубашка. Прямо поверх нее я натянула юбку и два свитера. Надев шлепанцы, я потихоньку прокралась к лестнице и спустилась вниз. На кухне сменила обувь и, пройдя в гостиную, осторожно открыла входную дверь.

Розоватая полоса на небе расширилась. Казалось, свет постепенно сдвигает ночной покров с деревьев, и они вырастают одно за другим над покрытой капельками росы травой. Медленно, словно в забытьи, я спустилась к озеру. Над ним стелилась плотная пелена тумана. Я испытывала несколько жутковатое, но вместе с тем прекрасное ощущение. Холм за озером был окрашен в бледные розовато-лиловые тона. Он выглядел очень высоким и далеким. У меня появилось непреодолимое желание взобраться на него. Хотя я частенько обходила пешком вокруг этого зеленого холма, но еще ни разу не была на его вершине. И вот сейчас я собиралась это сделать.

Когда я шла по покрытой туманом траве, я испытывала чувство, которое нельзя было назвать просто радостью. Я знала, что такое радость, но сейчас происходило нечто другое. Было ли это удовольствием? Нет! Я бы назвала это чувство языческим опьянением красотой, божественным экстазом. Хотелось бегать, прыгать и кружиться в этом сизом тумане, как делают иногда маленькие дети. Я и ощущала себя маленьким резвящимся ребенком. «Если тебе хочется побежать, сделай это», — раздался мой внутренний голос.

Я бежала сквозь туман до тех пор, пока не достигла подножия холма и не начала на него взбираться; вместе со мной поднималось солнце. Когда, запыхавшись и посмеиваясь над собой, я добралась до вершины, то замерла в его лучах: они, казалось, проникали сквозь тело и согревали мое сердце. Я не чувствовала ничего подобного за все прожитые годы. В этот момент я знала, что снова начинаю жить, и понимала эту вновь обретенную жизнь как никогда ранее глубоко. Я знала, что как бы ни сложилась моя судьба в будущем, я сама буду управлять ею. Все беды, случившиеся со мной в прошлом, принесли отец, мать и Ян. Сейчас никто из них мне не был опасен.

Почему минуты светлого озарения быстро истекают? Возможно, они даются нам, чтобы укрепить в сознании ощущение силы, побеждающей страх. Я черпала силу духа из самой природы. Мне вдруг захотелось широко раскинуть руки и взмыть и синее небо, словно вольная птица. Весь мир принадлежал мне. Я купалась в солнечных лучах, отражавшихся от зеркальной поверхности Большой Воды — другого озера, которое я раньше видела только издалека.

Вдоль его берега протянулась длинная полоса высоких деревьев, отделявших озеро от широкого поля, часть которого была видна из окна моей спальни.

Мне не терпелось побывать на берегу озера, и я побежала вниз по склону холма. Тумана на склоне не было, и, только когда я спустилась в долину, он снова окутал мои ноги. На середине поля возникла преграда. Это была стена, сложенная из плотно прилегавших друг к другу камней. Множество таких стенок разделяли здешние поля на участки, но эта возвышалась над остальными.

Когда я залезла на стену, схватившись руками за острые выступы верхних камней, чтобы потом подтянуть тело, я представила себе могучих белокурых великанов, выворачивавших эти огромные валуны, тащивших их по склону и затем водружавших на вершину, не пользуясь никакими механизмами, кроме мускулистых рук. Эти люди происходили из родов, которым приходилось бороться и защищать свою землю от воинственных шотландских племен, и я не сомневалась, что строители этой стены были олицетворением силы и мужества.

Размышляя о живших в далеком прошлом крепких и отважных мужчинах, я почему-то вспомнила не Дэви Маквея, а Тэлбота. Я вспомнила тот день, когда он принес в коттедж дрова. Почтенный коммерсант вошел в гостиную с такой огромной вязанкой в руках, что я не удержалась, сказав: она слишком большая и тяжелая для него. Тэлбот насмешливо улыбнулся. Сидя на кухне за чашечкой кофе, он потчевал меня историями о славных победах и приключениях обитателей графства Камберленд. Но когда Тэлбот увлекся романтическими любовными историями виднейших представительниц прекрасного пола, я удалилась. Повествования о романтической любви раздражали меня…

Я уже очутилась за стеной, но обнаружила, что идти здесь надо осторожнее, так как дважды чуть было не подвернула ногу, споткнувшись о выступающие из земли камни. Словно по мановению волшебной палочки, туман исчез, я вошла в окаймлявшую берег озера рощицу. Пройдя ее насквозь, увидела перед собой далеко простиравшуюся водную гладь. Это озеро было во много раз больше озерца вблизи нашего коттеджа.

Я была раздосадована. В большом озере не было очарования нашей Мал-Воды. В самом пейзаже было что-то унылое, отталкивающее. На берегу валялась перевернутая лодка. Она выглядела старой и заброшенной. Я подумала, что, Может быть, это и есть та самая лодка, которая перевернулась и погребла родителей Франни.

Несмотря на то, что солнечные лучи освещали озеро, от него веяло холодом. Я не могла заявить себя двинуться дальше. Но я приказала себе: «Не глупи. Обойди вокруг него. Это всего лишь озеро». Я не сделала и шага. Села на низкий валун у опушки рощицы. Охватившее меня утром дивное ощущение счастья покинуло не только мою душу, но и тело. Я почувствовала себя усталой и с ужасом уловила симптомы возвращающейся депрессии. Но почему, господи? Я была крайне впечатлительной: меня волновали не только судьбы людей, но и животных, лесов, полей, рек — флоры и фауны, живой Природы. Возможно, это угрюмое коварное озеро увлекло на дно не одну прекрасную молодую жизнь?! Может быть, поэтому от озера исходили токи враждебности? Я не знала.

Я уже подумывала о возвращении домой. Меня остановило какое-то движение среди деревьев. Повернув голову, я застыла: к узкой полоске пляжа спускался Дэви Маквей. Подойдя к берегу, он бросил на песок халат. И лишь в это мгновение я осознала: светловолосый гигант был обнажен. Я увидела, что руки и ноги Маквея, словно заплатами, были покрыты лоскутами бледно-розовой кожи, соединявшимися между собой многочисленными рубцами и шрамами. Шрамы вспухали и шевелились, словно змеи, при каждом его движении. Полная сострадания, я шептала: «О боже! О боже!..»

Теперь я поняла, почему Дэви всегда ходил в рубашке с длинными рукавами и застегивал наглухо воротничок. Но если все его тело было изуродовано шрамами, то как уцелело лицо? Как-то я заметила на его шее шрам, тянущийся из-под воротника рубашки к уху, и подумала, что это, должно быть, след полученного им на войне ранения. Очень много мужчин имеют подобные отметины былых сражений. Однако этот человек носил больше, чем просто отметину, он носил вместе с собой свое обгоревшее тело. «Как мало люди знают друг о друге», — прозвучало в моем потрясенном сознании. Я ненавидела Маквея или, точнее говоря, раньше ненавидела. Я считала его высокомерным, дерзким человеком, а он под забралом мужской бравады скрывал свое искалеченное, покрытое чудовищными шрамами тело.

Сейчас для меня было главным только одно — уйти незаметно. Если Дэви Маквей увидит меня здесь, он все поймет и встречи со мной станут для него невыносимыми.

К несчастью, я, зацепившись ногой за валун, Не смогла удержать равновесия и упала на бок. Локоть и запястье правой руки пронзила острая боль; но я лежала на ней, не пытаясь подняться. Медленно повернув голову, я посмотрела на стоявшего лицом ко мне Дэви Маквея. Расстояние между нами не изменилось, но казалось, что до меня долетает его дыхание.

Сквозь полуприкрытые веки я увидела, что он шел не ко мне, а в сторону деревьев. Я пыталась подняться, но, когда оперлась на руку, ее пронзила невыносимая боль и я опять упала на бок.

Через некоторое время, помогая себе здоровой рукой, я все-таки села, прислонившись спиной к валуну и крепко зажав пальцами поврежденное запястье. Я сидела, не шевелясь, и ждала… Маквея. Две или три минуты спустя я увидела, что он идет в мою сторону в плотно запахнутом халате. Я сидела, опустив глаза.

— Какая встреча, мисс!

Слова приветствия прозвучали глухо, но дружелюбно.

Я подняла глаза и пролепетала, заикаясь:

— Я… я пришла сюда посмотреть рассвет и вовсе н-не собиралась…

— Вам не нужно извиняться. Я помню, вы говорили мне однажды, что мы живем в свободной стране. Чего вы так смертельно испугались, отважная путешественница?

— Я не… я не испугана.

— Вы боитесь всего и вся. — Он отвернулся от меня и посмотрел на воду.

Этот непостижимый человек возмущал тем, что без всяких усилий обезоруживал меня, не оставляя шанса на победу.

Продолжая задумчиво смотреть на воду, Маквей сказал:

— Вы боитесь. Но… не Дэвида Маквея. Ведь вы горды тем, что видите меня насквозь, не так ли? Нет, вы боитесь не меня, вы боитесь чего-то другого… Не вставайте. — Он повернулся и сделал предостерегающий жест ладонью. — Я могу немного посидеть с вами. У меня, по крайней мере, еще полчаса в запасе до начала трудового дня. Вы повредили руку?

Маквей опустился рядом на один из валунов. Его босые ноги выглядывали из-под халата. Я поймала себя на том, что смотрю на его ступни. На них не было шрамов; они имели довольно правильную форму, хотя и были несколько широковатыми.

— Я, наверное, растянула связки на запястье, — сказала я отрешенно.

— Разрешите, я посмотрю.

Когда его пальцы осторожно прикоснулись к моему запястью, я почувствовала сладостную дрожь — чувство, казалось, забытое навсегда.

И Дэви это понял: его пальцы на мгновение замерли, и под его тяжелым взглядом я подняла свои глаза. Несколько секунд мы сидели молча, глядя друг на друга. Он тихо спросил:

— Что с вами происходит? Вы не должны быть рабой обстоятельств, подавляющих все ваше существо. Надо бороться!

— Я пытаюсь, — прошептала я.

— Это из-за развода?

Я сжалась в комок и не могла произнести ни слова. Бережно ощупывая пальцами мою кисть, Маквей продолжал спокойно говорить со мной, опытный врач с трудным пациентом.

— То, что произошло с вами, может случиться с каждым. Люди и обстоятельства настигают нас и загоняют в угол, издеваются; но человеку дается всего лишь одна жизнь, чтобы преодолеть препятствия… — Пальцы Дэви Маквея отпустили мою руку. — Переломов нет. Когда вернетесь домой, сделайте тугую повязку.

Поставив диагноз, он оперся спиной о валун, подтянув колено и обхватив его переплетенными пальцами. Мы сидели молча, задумчиво глядя перед собой. Мне казалось, что тишина заполняла воздух, проникала в каждую пору моего тела, успокаивая растревоженную изболевшуюся душу.

Это предрассветное туманное утро на берегу таинственного озера останется со мной на всю жизнь — до самой смерти. Постепенно окружавшая меня тишина приобрела новые оттенки: ее заполняла личность Дэви Маквея, и она приоткрылась мне. И тогда я испытала необычное ощущение: в сознании зрела уверенность, что меня и этого человека, доставившего столько огорчений своей грубостью, иронией, сарказмом, что-то объединяет. Казалось, в наших мыслях главенствует одно и то же пока непостижимое чувство.

Я пришла в себя от шороха покачнувшейся травинки. Но мне почудилось, что раздался оглушительный звук, словно со дна морских глубин взвился гигантский смерч. В этот момент заговорил Маквей:

— Когда со мной это произошло, — он показал грудь, потом бедро, — я думал, что обречен. Я хотел скорее умереть. Когда случается непоправимое, единственное желание — подчиниться судьбе или року… — Он замолчал; я тихо спросила:

— Трагедия случилась на войне?

— Вроде этого. Но без всякой романтики. — Его губы искривились в усмешке. — Не было ни бравого командира, которого бы я прикрыл грудью, ни высоких наград. Всего лишь охваченный огнем бензовоз, перевернувшийся на крутом склоне. Меня нашли с торчавшей из окна головой — дверь заклинило. Толстые ботинки сохранили мои ступни, но они бы мне не понадобились, если бы я еще мгновение оставался в кабине.

— Где же это произошло?

— В Корее. Серьезные боевые действия уже не велись. Подобные случаи бывают редко, да и то только с теми людьми, кому испытания на роду написаны.

— Я вам искренне сочувствую.

Говоря банальные слова, я смотрела на траву, но заметила, что его больно задело мое «соболезнование».

— Послушайте, мисс Гуманность! Поймите — я не нуждаюсь ни в вашей, ни в чьей-либо жалости. — Прежний сарказм и гордость душили Маквея.

Ироничный голос живо напомнил мне нашу первую встречу на кругом вираже. Я вскочила на ноги, словно ошпаренная. Дэви Маквей уже стоял передо мной, и мы смотрели друг на друга, будто дуэлянты.

— Я вас и не жалею. Не думаю, что простой смертный отважился бы жалеть вас!

Смысл моей отповеди несколько отличался от ее истинного содержания. Я хотела сказать, что такой большой и сильный мужчина, как он, не может вызывать жалость; его могучий облик просто несовместим с этим унизительным понятием. К моему удивлению, я увидела в глазах Маквея глубоко затаенную душевную боль. Его нижняя губа дрогнула, а упрямый подбородок словно окаменел.

— Золотые слова, мисс. Ну, мне пора идти работать. До свидания.

— Всего доброго, сэр.

И мы разошлись в разные стороны…

Утро потеряло всю свою первозданную прелесть. Хотя туман и рассеялся, заметно похолодало. Я прошла через рощицу и уже приближалась к сложенной из валунов стене, как меня охватило знакомое чувство тревоги; мне захотелось бежать домой — к тете Мэгги, под защиту ее любви и здравого смысла. Я хотела стать частицей ее гармоничного существа, которому не ведом болезненный страх…

Если бы я оказалась в будущем и меня спросили, почему я так спешила домой, то вспомнила бы еще об одном человеке — Дэви Маквее. В молчаливом уединении на берегу озера меня пронзило чувство общности с ним. Нас объединял Страх, только природа его была разная. Я боялась людей, способных предать. Но какой страх терзал душу Маквея — я еще не понимала. Знала только одно: этот страх изуродовал его жизнь.

Когда я обошла вокруг подножия холма и увидела тетю Мэгги, стоявшую в домашнем халатике у двери коттеджа, я бросилась к ней — как ребенок под крыло своей матери.

И она, как все матери на земле, встретила меня вопросом, полным тревоги:

— Где это тебя носит в такую рань? Я вся изволновалась.

— Мне не спалось. Я ходила смотреть восход солнца. А почему вы не спите?! — Чувство страха улетучилось в одно мгновение, я была в безопасности. — Ведь вы никогда так рано не встаете.

— У меня болит зуб.

— Тетя Мэгги, не притворяйтесь!

— Ты мне это уже говорила, когда я чуточку занемогла. Так вот, я не собиралась болеть тогда и мне совсем не нравится зубная боль сейчас, — трогательно-серьезно отчитала меня добрейшая тетя Мэгги.

Мне почему-то хотелось смеяться. Но я сдержалась, боясь предстать черствой и бездушной.

— Ладно, вырывайте зуб без всякого сожаления. Чем меньше останется зубов, тем меньше вероятность, что они когда-нибудь заболят. — Я хотела рассмешить тетушку.

Оставив без ответа мою шутку, проницательная леди смекнула, что со мной что-то произошло.

— Ты бледна и выглядишь усталой. Наверное, ты совсем не спала? Тебе не холодно? Ты вся дрожишь.

— Немного замерзла. С удовольствием выпила бы чая.

— Он давно готов.

Через несколько минут, у камина, в котором весело плясали язычки пламени, мы уже сидели рядом, наслаждаясь божественным напитком.

— Сегодня начинаю писать книгу. Я уже придумала название. Она будет называться «Закованный в панцирь», — порадовала я свою любимую тетушку приятной новостью.

Глава 6

Моя новая книга оказывала на меня особое влияние. Хотя я несколько видоизменила персонажей и облик поместья Лаутербек, глубинная суть жизни его обитателей проступала в каждой написанной строчке. Но больше всего меня тревожило другое. Я поняла: мне придется в состав действующих лиц романа ввести и себя. Против воли я оказалась втянутой в водоворот драматических событий. С героями предыдущих книг меня связывало многое, но я играла в них роль чувствительной, болезненной и беззащитной героини.

Однако с первых же страниц нового романа возникал образ самовлюбленной и эгоцентричной особы, производившей не лучшее впечатление.

Мой автопортрет мне не нравился. Но я не могла ни заменить, ни убрать эту героиню из сюжета книги, так как она органично вписывалась в драму семьи Маквеев. Я понимала, что судьбы главных персонажей должны были мою героиню заставить меньше думать о себе. Однако, следуя законам творчества, пришлось «обогатить» ее характер некоторыми несвойственными мне самой чертами. Такое «насилие» над прототипом происходит часто, когда герои книги начинают жить по своим законам, диктуя поведение автору. Я хотела сделать свою героиню сердечной и отзывчивой, какой ощущала себя. Она мне виделась чутким человеком, к которому со своими бедами обращаются люди, и, несмотря на свою молодость, походила душевной красотой на тетю Мэгги. Мне хотелось, чтобы моей героине было присуще чувство сострадания и жертвенности. Но в моем благородном замысле не хватало каких-то важных психологических звеньев.

Однажды, в минуту отчаяния, я вбежала к тете Мэгги с покаянием. Возможно, причина всех несчастии скрывалась во мне: отец и мать меня бросили, Ян оказался двоеженцем. Я никогда не забуду его обличения: «Вспомни хорошенько, я ведь никогда тебе не предлагал выйти за меня замуж. Ты сама сделала мне предложение».

Утешая меня, тетя Мэгги сказала исцеляющие слова: «Это не твоя вина. Ты добрая и славная девушка с горячим любящим сердцем. Те, кто не может разглядеть этого за твоей сдержанностью, Господом лишены способности глубоко чувствовать». Тетя Мэгги, словно опытный психолог, назвала мои истинные, лучшие черты. Теперь же я хотела, чтобы эти свойства характера проявились и в судьбе моей героини, но они ни в какую не оживали под моим пером.

Меня так захватил роман, что в последующие недели я видела Дэви Маквея всего дважды, да и то издалека. В хорошую погоду тетя Мэгги совершала свой ежедневный «молочный» поход в дом за холмом и по возвращении высказывалась не очень лестно о Флоре Клеверли.

В одно из таких «молочных» посещений до Маквеев тетушка, вернувшись в коттедж, разразилась гневной тирадой.

— Эта наглая особа все больше и больше распускается. Уверена, в семье назревает бунт. Правда, следует отдать должное ее пчелиному трудолюбию: она всех обстирывает, у нее на лужайке натянуто восемь веревок, и они до отказа заполнены бельем. Чтобы одолеть такую прорву работы, надо вставать ни свет ни заря. Когда я пришла, была только половина одиннадцатого, а она уже вовсю колотилась на кухне у плиты.

— Должно быть, не так уж Флора преувеличивает, утверждая, что многочисленному семейству пришлось бы без нее туго, — великодушно заметила я. А потом рассказала тете Мэгги о нечаянно подслушанной перепалке между Флорой Клеверли и Дэви Маквеем…

Прошло несколько дней. Я сидела утром за рукописью, когда в гостиную вошла тетя Мэгги, взволнованно прошептав:

— Он принес дрова сам. Может, пригласить его на чашечку кофе?

Моим первым импульсивным побуждением было решительное: «нет». Но, подумав, я трусливо возложила ответственность за приглашение на тетю Мэгги.

— Вам и вправду хочется его пригласить?

— Вообще-то мне безразлично. Хотя, возможно, и хочется. Например, для того, чтобы доказать насмешнику: я не всю свою жизнь провела при дворе королевы Виктории! — Леди овладело азартное настроение.

Тетя Мэгги выглядела сейчас поразительно молодо. Улыбаясь, она вернулась на кухню. Я использовала обеденный стол в качестве письменного, и едва я успела подняться, как в комнату вошел Дэви Маквей. Я не ожидала его так быстро увидеть: можно было подумать, что он стоял за дверью. Потом раздался звонкий голос тети Мэгги, возвещавший, что она скоро принесет кофе.

— Я вам не помешаю? — спросил Маквей.

— Нет. Нисколько. — Я сгребла в кучу исписанные листы. — С удовольствием прервусь. Милости просим.

Он приблизился к разожженному камину. На этот раз Маквей вел себя иначе, чем в тот первый вечер, когда он по-хозяйски вторгся в гостиную через парадный вход. Было заметно, что он несколько смущен, если не сказать — застенчив.

— Вы пишете новую книгу? — Он застыл на ковре перед камином, ожидая, пока я сяду.

— Да, пытаюсь. Творческий процесс требует повседневного труда. Я, словно музыкант, должна постоянно тренироваться.

— Думаю, что это правило относится и к любому настоящему делу, не говоря о призвании. — Он опустился в большое кожаное кресло с высокой спинкой, и, хотя оно было частью гарнитура, я сразу поняла — это было «его кресло».

— Вам нравится в Лаутербеке? — неожиданно спросил Маквей.

— Да, очень.

— И не кажется, что в поместье слишком пустынно?

— Ничуть. Я… мы любим уединение.

— Вы не возражаете, если я закурю? — Сделав несколько глубоких затяжек, он сказал о причине своего визита: — Я хотел поговорить о Франни. Вы, наверное, удивлены, что после моей просьбы разрешить девушке иногда отдохнуть на чердаке она так ни разу и не появилась?

— Мы не раз об этом думали. Надеюсь, с ней все в порядке?

— Боюсь, что нет. Последнее время она почти не бывает около большого дома. Я вчера ходил к ее бабушке: она сказала, что у Франни обычная хандра. Я взял со старухи честное слово, что она сегодня же утром отведет ее к врачу. Бабушка Франни косная и недалекая особа. Не спорю, такой ее сделала жизнь, но девочке от этого не легче.

Я ничего не ответила: мрачный диагноз злобной Флоры Клеверли всплыл в моей памяти.

Какое-то время мы сидели молча. Нарушил тишину Маквей.

— Надвигаются холода, — сказал он. — Вы не представляете, как угнетает непогода: ранние сумерки, затяжные дожди.

— Я не боюсь холодов.

— Не думаю, что вы хорошо знакомы с капризами погоды в графстве Камберленд. Уже в начале декабря бывают дни, когда дорога, соединяющая коттедж с домом, — сплошной каток. Впрочем, вы к тому времени уже уедете. — В голосе Маквея послышалась грусть.

— По всей видимости, да.

Он внезапно поднялся и посмотрел через окно на озеро.

— Я давно хотел извиниться перед вами за тот свадебный день. Не за дорожный конфликт, нет. Происшедшее на шоссе еще как-то можно объяснить, по крайней мере, с точки зрения шоферской этики. Я говорю о другом: о вечере, когда здесь появилась эта буйная компания и Алекс Брэдли… — сделав паузу, он признался: — Все дело в том, что я был так же пьян, как и все остальные, а в этом состоянии меня толкает бес сочинять банальнейшие стихи. Если выпью, я могу подобрать рифму к любой строчке, но стоит мне попытаться сочинить хоть что-нибудь, когда трезв, я наталкиваюсь словно на какую-то непреодолимую преграду: ничего путного не получается.

Я понимала, как ему неприятно вспоминать о драке на берегу озера, и постаралась окончить этот разговор.

— Не стоит больше извиняться. Я уже давно забыла о том вечере. Расскажите мне лучше о своих стихах.

— Стихи — слишком громко. Их, наверное, следует называть рифмованной прозой. Мой отец тоже имел склонность к сочинительству. Он исписывал целые тетради сентиментальными четверостишиями в духе Эллы Викокс, но, если бы вы хоть раз его увидели, вы бы никогда не поверили, что он способен «творить». Отец много пил и был жестким, тяжелым в общении человеком, но тем не менее… — Маквей опустил голову и крепко сжал свою трубку, — …внушал к себе уважение и любовь.

— Он давно умер?

— Когда мне исполнилось четырнадцать лет… Мать умерла, когда я был трехлетним ребенком.

«А потом в доме стала заправлять Флора Клеверли, — подумала я. — И он ненавидит каждый день ее господства».

В гостиной появилась тетя Мэгги. Наш гость поспешил к ней и, взяв поднос, опустил его на угол стола, подальше от моей рукописи.

— Мистер Маквей, я давно хочу спросить. Вы сами сделали все это? — Тетя Мэгги показала на стол и красовавшиеся на длинной полке искусно вырезанные фигурки животных.

— Сам. — Он светло улыбнулся. — Когда я был помоложе, часто баловался разными поделками.

— Они очень милые. Ну а стол — просто королевский. Вы сейчас не увлекаетесь этим искусством?

— Сейчас нет. Не хватает времени. — Дэвид смотрел на резную фигурку лошади, и его обычно суровое лицо смягчилось. — Я проводил здесь целые дни, вырезая полюбившихся зверюшек: меня всегда тянуло к работе с деревом. Но теперь… — он запнулся, — …не до этих забав. — Дэви улыбнулся и, приняв из рук тети Мэгги протянутую ему чашку, учтиво сказал: — Благодарю вас.

Усевшись в «свое» кресло, он воскликнул:

— Совсем вылетело из головы! Я принес вам корреспонденцию. — Маквей вынул из кармана пиджака два письма и протянул мне.

Взяв письма, я по штемпелю и машинописи адреса сразу поняла, что одно из них — от издателя. Второй конверт был подписан от руки, и я узнала почерк Алисы. Ее письмо было отправлено на адрес моего литагента. Мы с тетей Мэгги решили, что будет спокойнее, если мы не оставим Алисе свой новый адрес.

Пока тетя Мэгги беседовала с Дэви Маквеем, с успехом доказывая ему, что ее еще рано списывать в общество ветхозаветных дам, я вскрыла письмо Алисы. Поскольку Алиса была связующим звеном между настоящим и моим трагическим прошлым, мне не терпелось быстрее прочитать ее послание, несмотря на риск испытать новую боль.

В начале письма Алиса сетовала, что, придя навестить нас, обнаружила в доме лишь миссис Бриди, которая ничего толком не знала. Алиса писала, что она даже не знала, что мы уехали из Истборна.

Но когда я прочитала следующие строки, мое сердце тревожно забилось.

Главное, из-за чего я пишу тебе письмо, Пру: хочу тебя предупредить. Может быть, в этом и нет необходимости, но, как говорится, береженого Бог бережет. Дело в том, что Ян вышел из тюрьмы. Ему смягчили приговор, и он сразу же явился к моей матери, надеясь увидеть и тебя в доме напротив. Отец, насколько я понимаю, велел ему убираться вон.

Затем Ян пришел ко мне, в полной уверенности, что я знаю, где вы сейчас находитесь. Он не мог поверить, что ты не оставила мне адреса, и пригрозил, что все равно тебя разыщет. Еще он собирается развестись с женой и вернуться к тебе, Пру. Он думает, что как только получит развод, то сразу его жизнь войдет в нормальное русло. Я пыталась разубедить самоуверенного Яна, но с ним говорить бесполезно.

Думаю, тебе надо быть осторожной, где бы ты ни находилась. Я слишком хорошо знаю Яна и уверена, что он сделает все возможное и невозможное, чтобы тебя разыскать. Вряд ли стоит тебе напоминать, каким неразборчивым в средствах он может быть, когда очень сильно чего-то возжелает. Сейчас, я уверена, он больше всего хочет найти тебя, потому что, насколько вообще он способен любить, настолько бывший «супруг», полагаю, тебя любит.

У него есть ориентиры, чтоб хотя бы приблизительно узнать ваше местонахождение. Он знает, что вы на севере и снимаете там коттедж. Само собой разумеется, он настойчиво расспрашивал миссис Приди, и, если она знает больше, чем говорит, я уверена, он все из нее вытрясет. Он предполагает, что тетя Мэгги наверняка увезла тебя в свои родные места или их окрестности. Он сказал мне; что у нее, как и у всех северян, есть одна слабость — любовь к родным истокам. Не принимай все это слишком близко к сердцу, но все же я считаю своим долгом тебя предупредить.

«Не принимай все слишком близко к сердцу». Мое сердце уже готово было выскочить из груди, и душу снова заполонил страх. Опять тело охватила противная болезненная дрожь. Я еле разбирала слова, произносимые тетей Мэгги; в глазах появились темные пятна, постепенно сливавшиеся в одно большое черное пятно. Я что-то сказала, что именно — не знаю. Затем почувствовала руку тети Мэгги, крепко сжимавшую мое поврежденное запястье. Она сжимала его так сильно, что я вздрогнула от боли. Голос тети Мэгги звучал очень громко и, казалось, раздавался со всех сторон:

— Пру! Сейчас же прекрати! Возьми себя в руки. Вставай, все будет хорошо. Ну что с тобой, Пру?

Никогда еще я не теряла сознания. Мои прежние недуги не сопровождались обмороками. Иногда мне даже хотелось этого, хотя бы для того, чтобы погрузиться в полное забвение. На этот раз, вместо привычного ощущения побега прочь от людей, я услышала свой взбунтовавшийся голос: «Я не хочу его видеть! Не хочу! Нет!» Затем наступила тишина.

Мне казалось, что я продираюсь через плотные слои обволакивающей меня черной ваты, рву ее пальцами, ногтями, пытаясь вдохнуть свежий воздух. Наконец я очнулась и открыла глаза. Надо мной склонилось встревоженное лицо тети Мэгги. Она прижимала к моим губам стакан с водой. Я почувствовала тепло и поняла, что лежу на коврике рядом с камином.

— С тобой ничего страшного не произошло, моя девочка. Расстраиваться просто не из-за чего, — успокаивала тетя Мэгги.

Что меня так расстроило? Я будто лишилась памяти, пока моя бесценная тетушка не промолвила:

— Ты не будешь встречаться ни с кем из тех незваных гостей, кого не захочешь видеть. Никто не попадет в коттедж, минуя мистера Маквея и его дом. Мистер Маквей, ведь это правда?

Словно от сильного удара, я рванулась вперед. Я начисто забыла о присутствии Дэви Маквея, и, когда его ладони, лежавшие во время обморока на моих плечах, придержали меня, я осознала: он сидел на полу около меня, а моя голова лежала у него на коленях.

— Все будет гак, как сказала ваша тетя. Никто без вашего согласия не переступит порог коттеджа. Я обещаю вам.

Голос Маквея звучал умиротворяюще ласково, словно он разговаривал с испуганной, дорогой ему Франни. Я хотела подняться, но сил не было. И тут — я чуть опять не потеряла сознания — одна рука Маквея бережно подхватила меня за плечи, другая — под колени; Маквей, словно пушинку, нес меня на тахту.

Когда он, улыбаясь, опустил свою ношу, раздался голос тети Мэгги:

— Пойду принесу плед.

Я хотела сомкнуть тяжелые веки, но не сделала этого. Я увидела прямо перед собой его лицо и глаза, мерцавшие из-под коротких густых ресниц загадочным синевато-зеленым светом, проникавшим в глубину моей ожившей души.

Уложив меня, Дэви Маквей взял мои ладони в свои теплые надежные руки и проникновенно сказал:

— Ради бога, не бойтесь. Для меня невыносимо видеть страх в ваших глазах. Не бойтесь.

Глядя в сине-зеленый омут, я пыталась спросить: «Почему я? Почему только я не должна бояться?» Но не смогла разомкнуть губ. Даже исходивший из его глаз свет не поборол болезненной усталости. Мои веки сомкнулись, и его лицо исчезло, как исчез и весь мир. Я снова замыкалась в своем одиноком «я». Мое тело казалось обессиленным, сознание — опустошенным, и я боялась, что если позволю себе погружаться дальше в обволакивающую пустоту, я вернусь состояние жестокой апатии.

Я почувствовала ласковые руки тети Мэгги, подворачивавшие края пледа под мои плечи и услышала, как она произнесла голосом прорицательницы:

— Сейчас ты поспишь, а когда проснешься, все будет хорошо. Ты меня слышишь? Пру, ты слышишь меня? Все будет по-прежнему.

— Да, тетя Мэгги.

Спустя какое-то время, я начала различать в комнате тихие шорохи. Я была удивлена тем, что я слышу их и что не заснула. Небытие на этот раз отступило. Мое сознание было ясным. И я подумала: «А что он может тебе сделать? Даже если бы появился прямо сейчас, какое бы это имело значение? Ян не в силах заставить тебя жить с ним. И пока мы в Роджерс-Кросс, ему придется столкнуться с Дэви Маквеем».

Казалось, мои мысли прочитал и Дэви Маквей:

— Как выглядит этот парень? — услышала я его голос.

— Высокий, худой, — прошептала тетя Мэгги. — Примерно вашего возраста. Обаятельный, на первый взгляд — безобидный.

— Да, похоже, я знаю этот тип людей. Болтуны: язык их от всего спасает.

— Я бы не сказала, что этого краснобая спас язык. Ею посадили на шесть месяцев. Но срок включения, возможно, уменьшили.

Наступила тишина, и я подумала, что Маквей ушел.

— Почему обманывают самых милых, очаровательных и доверчивых женщин? — спросил Маквей.

— Боюсь, что не сумею ответить, — призналась тетя Мэгги.

В искреннем признании несокрушимой леди не было ничего общего с чопорностью, принятой при дворе королевы Виктории. Туман рассеялся. С радостью я обнаружила отсутствие каких бы то ни было признаков нервного приступа. Мне не придется больше сражаться с дрожью в руках и ногах, изгонять мерзкое ощущение страха из своего сознания. Письмо Алисы увлекло меня в пучину, но я, подобно опытному ныряльщику, умело отталкивавшемуся ото дна, поднялась на поверхность так же быстро, как и погрузилась. Меня опьяняло волшебное ощущение свободы. Я хотела встать, заговорить…

Было далеко за полдень, когда я открыла глаза. Я крепко, без сновидений, проспала целых четыре часа.

* * *

Вечером в коттедж пришла Дженни. Она принесла большую бутылку молока, дюжину яиц и баночку сливок.

— Мы тронуты вашей заботой, — сказала девочке тетя Мэгги. — Обязательно поблагодари от меня мисс Клеверли.

— Это все прислал Дэви.

— Как приятно! Поблагодари тогда мистера Маквея.

Я сидела около камина. Дженни обратилась ко мне:

— Вам уже лучше?

— Да, спасибо.

— Дэви говорит, что вы простудились. — Она подошла поближе и остановилась рядом со мной. Дженни не была похожа на современных детей. Она подкупала своей доверчивостью и доброжелательностью.

— Хорошо, что еще не хлюпает в носу. Когда я простужаюсь, у меня течет в два ручья, — простодушно призналась Дженни.

— Это чудесно, когда в носу не хлюпает, — улыбнулась я. Мне была приятна деликатность Дэви Маквея. придумавшего столь убедительную легенду.

Дженни присела на краешек кресла и огляделась вокруг.

— Так странно, когда здесь кто-то живет, — серьезно заметила она. — Мне всегда кажется, что это дом только Дэви.

— Скоро он получит коттедж в свое распоряжение — зимой.

— Да… Простите, я не хотела вас обидеть, мисс.

— Не огорчайся, Дженни. Я прекрасно поняла, что ты хотела сказать.

— Завтра приезжает Дорис.

— Вот как! Возвращается из свадебного путешествия?

— Они вернулись уже около двух недель назад. Они живут неподалеку, рядом с Гексхэмом: у Джимми там ферма — не очень большая, но работы много.

— Ты дружишь со своей сестрой? — осведомилась тетя Мэгги, расположившаяся на тахте.

— Ага. Мы с ней — не разлей вода.

Почтенная леди от души рассмеялась.

— А тебе нравится муж Дорис?

— Это кто? Джимми, что ли? Вообще-то он ничего, но слишком старый.

— Старый?!

Воскликнули мы с тетей в один голос. Обе думали, что в памятный субботний день молодая невеста ехала к такому же молодому жениху. Потом я вспомнила слова Дорис: «Джимми будет ждать. Он ждет уже несколько лет».

— Я хотела сказать, старый для Дорис. Он старше, чем Дэви, — объяснила Дженни.

— Неужели? — Тетя Мэгги прикинулась удивленной.

— Да, старше. Если уж Дорис согласилась выйти замуж за человека такого преклонного возраста, лучше бы она вышла за Дэви. Дэви ей нравился, но он уехал в Австралию. Его не было всего один год, но, когда он вернулся, Джимми уже перешел ему дорогу: тетя Флора была за Джимми.

— Мистер Маквей уезжал в Австралию? — Это показалось тете Мэгги невероятным, словно он побывал на луне.

— Да. Но он там еле вытерпел, потому что, по-моему, он совсем не хотел туда ехать. Тетя Флора сказала, что с хозяйством она справится сама, но у нее не получилось. Тэлбот написал Дэви и все рассказал. — Дженни, видимо, а рада, что Дэвид Маквей так быстро вернулся.

— Тэлбот?! — Мэгги насторожилась. — Кажется, дорогая, ты не очень любишь мисс Клеверли?

— Тетя Мэгги! — укоризненно воскликнула я. Властным жестом тетушка отмахнулась от меня словно от назойливой мухи.

— Извините… — Дженни бесхитростно смотрела на тетю Мэгги. — Ведь вы ей ничего не скажете?

Вопрос девочки был скорее похож на утверждение: «Ведь вы ей ничего не скажете!»

— Не скажу, — заверила ребенка тетя Мэгги. — Не скажу никогда, ничего и ни о чем.

Я мысленно принесла извинения знатокам английскою языка за исковерканную тетей цитату.

— Хорошо. Я ее правда не люблю. Она все делает только для Роя. Ей больше никто не нужен. Она хочет, чтобы Рой стал хозяином помелья вместо Дэви. Полому Дэви и уезжал, он хотел дать ему шанс — я имею в виду Роя. Но из этого ничего не вышло… Тетя Флора всегда сует Дэви палки в колеса. — Девочка тяжело вздохнула.

Со свойственной детям легкостью она быстро сменила неприятную тему:

— Вы пишете романы? — спросила меня Дженни.

— Да. Я писательница.

— Дэви говорит, что вы умная.

Я не успела что-либо ответить, ибо Дженни поспешила сообщить:

— Вордсворт родился рядом с нами — в Коккермуте. Он писал стихи. Вы были в Коккермуте?

— Да, мы заезжали туда недавно.

— Дэви говорит, что все хорошие писатели — из Камберленда. Вы знаете, что он еще говорит?

Я покачала головой.

— Если даже они родились не здесь, то приезжают сюда умирать. Еще Джон Пил жил здесь — в Калдбеке. Это недалеко от нас.

— Ты хорошо знаешь графство Камберленд, — похвалила девочку тетя Мэгги. — Надеюсь, ты сама начнешь писать книги, когда вырастешь.

— Если бы я умела, я бы написала о тете Флоре. — Дженни усмехнулась. — Тэлбот говорит, что у нее была неразделенная любовь.

— В самом деле? Как интересно.

Воодушевленность тети Мэгги поощряла Дженни продолжить свои «новеллы» из жизни обитателей поместья Лаутербек. Я поняла, мои стремления унять исследовательский пыл мисс Фуллер напрасны.

— Итак, Тэлбот говорит, что у мисс Клеверли была неразделенная любовь. Продолжай, дорогая.

— Хорошо. Понимаете, она родилась здесь, в коттедже. — Дженни показала глазами на потолок. — А через два года в большом доме родился отец Дэви. Тэлбот говорит, что тетя Флора была так влюблена в Джона Маквея, что даже не обращала внимания на мою маму.

Мне не нравилось, когда дети говорили об интимных отношениях взрослых, и я была раздосадована поведением тети Мэгги, поощрявшей, на мой взгляд, предосудительную беседу. Но подробности биографии семейства Маквеев, бесхитростно поведанные девочкой, были весьма интересны. Поэтому я не стала возражать, когда она продолжила свой рассказ.

— Тэлбот говорил мне, что они ладили только в детстве, но, когда Джон Маквей вернулся домой после колледжа, он даже не взглянул ни разу в ее сторону, хотя и держался с ней исключительно вежливо. Тэлбот говорит, что она никогда не простит отцу Дэви женитьбы на другой женщине и что Джон все равно бы, даже за целый век, не женился бы на Флоре Клевер, потому что женщины к нему так и липли, такой он был красивый и статный.

Дженни передохнула, и они с тетей Мэгги понимающе улыбнулись друг другу, словно заговорщики, что свидетельствовало о царящем между ними полном взаимопонимании.

Тетя Мэгги задала девочке весьма «профессиональный» вопрос:

— Если бы тебе пришлось написать роман об этой романтической истории, в нем был бы счастливый конец?

— Только для Дэви. И больше ни для кого другого. Ой, еще для Франни. Но только не для ее бабушки. Мне она тоже не нравится. Она собиралась в базарный день отвести Франни к врачу, но девушку не смогли найти. Поэтому бабушка попросила Тэлбота оставить у доктора Бини записку. Тэлбот все сделал, но, когда доктор приехал, Франни снова куда-то спряталась. После этого бабушка заперла ее наверху. Тогда Франни вылезла через окошко и спустилась вниз по водосточной трубе. Там не очень высоко, она бы даже сильно не ушиблась, если бы упала… Вам нравится Дэви?

Я поблагодарила судьбу за то, что этот коварный вопрос не был задан мне. Дженни доверительно задала его тете Мэгги, приблизив к ней свою милую мордашку.

Пожилая дама — я это отметила с чувством невольного злорадства — пришла в легкое замешательство. На мгновение она метнула умоляющий взгляд на меня, но быстро нашлась:

— Да, Дженни. Мне Дэви очень нравится. Только запомни, — она подняла палец и шутливо погрозила девочке, — сначала я была настроена критически, но со временем мое мнение о мистере Маквее изменилось.

— Он никому сначала не нравится, но все потом меняют свое мнение. За исключением тети Флоры и мистера Брэдли. Алекс Брэдли и Дэви друг друга не выносят. Все из-за того, что Дэви одно время ухаживал за миссис Брэдли. Это было очень давно, еще до его службы в армии, однако когда он вернулся, то было уже поздно — она вышла замуж за мистера Брэдли.

Слава богу, что у тети Мэгги хватило такта не выяснять дальнейшее развитие событий. Мы выразительно посмотрели друг на друга; затем она подошла к буфету и достала коробочку конфет.

— Дженни, хочешь ореховую ириску?

— Хочу, спасибо.

Какое-то время Дженни молчала, наслаждаясь любимым лакомством. Вспомнив, что ей нужно помогать по хозяйству Дэви Маквею, она попрощалась с нами. Меня же Дженни спросила, понравилась ли она мне и можно ли ей прийти снова? Несколько странным было услышать довольно щекотливый вопрос от ребенка, который мне казался застенчивым.

Когда мы остались одни, я с осуждением посмотрела на тетушку:

— Вы любопытная старая инквизиторша, мисс Фуллер!

Тетя Мэгги, удобно устроившись на тахте со своим вязанием, возразила:

— Любопытная, но не старая. И потом, — она взглянула на меня, и в ее глазах вспыхнули озорные огоньки, — ты получила бесценные подробности биографии обитателей Лаутербека и вполне могла бы сказать мне спасибо… Итак, наша мисс Флора Клеверли собиралась стать госпожой и повелительницей поместья! Ошеломляюще! Она метила высоко, ничего не скажешь. Но все равно остается загадкой, почему она любит одного из братьев и ненавидит другого? У них обоих один и тот же отец.

— Если вы проявите немного терпения, то, несомненно, выясните все… — На слове «вы» я сделала ударение.

— Несомненно! — с глубоким церемонным поклоном ответствовала тетя Мэгги.

Мы рассмеялись и полюбовно закончили пикировку.

Я рано легла спать, размышляя о судьбе владельца поместья Лаутербек. Раздумья о злоключениях Дэви Маквея затмили мои личные треволнения. Пока сон не овладел мною, я пыталась представить, каково же было ему, вернувшись с войны, чуть заживо не сгорев, узнать, что его возлюбленная вышла замуж за другого. Как жестоко обошлась судьба с синеглазым великаном! Последнее время я думала о нем без внутреннего содрогания и все реже и реже называла его полным именем.

Мое отношение к Дэви Маквею еще сильнее смягчилось по прошествии нескольких дней. В моих глазах он был защитником от Яна. «Ему придется сначала иметь дело с Дэви Маквеем», — сказала тетя Мэгги, и я теперь думала точно так же. Хотя страх перед возможной новой встречей с Яном жил во мне, как и память о его предательстве и желании отомстить вероломному лжецу.

Но я надеялась, что, встретившись с Яном, не потеряю самообладания и не допущу нервного срыва. Это было моей клятвой.

Пятого ноября, когда я узнала, насколько мы с Дэви Маквеем похожи друг на друга, он стал для меня большим, чем только надежным защитником от посягательств Яна.

У меня было несколько подготовленных к отправке писем и список для Тэлбота, любезно согласившегося захватывать с собой необходимые нам продукты во время деловых визитов на ферму Дэви Маквея. Утро выдалось на редкость душным и тревожным. Небо затянуло тяжелыми свинцовыми тучами, предвещавшими сильную грозу.

Я медленно шла по дороге вокруг холма. Пересекая огород, я посмотрела на дом и увидела на фоне пасмурного неба могучую фигуру Дэви Маквея, чинившего под самой крышей водосточный желоб.

Флора Клеверли командовала на кухне; там же была и Дженни. Девочка сидела за столом и чистила картошку. Услышав, что я вошла, она подняла головку и хитро улыбнулась: дескать, мы с вами посвящены в нечто такое, о чем Флора Клеверли и не помышляет.

Сама мисс Клеверли, увидев меня, процедила уничижительно: «А, это вы, здравствуйте».

Поздоровавшись с «приветливой» домоправительницей, я спросила Дженни:

— Ты сегодня не пошла в школу, почему? Или у вас в день Гая Фокса [2] отменяют занятия?

Дженни не успела ответить, так как вмешалась вездесущая Флора Клеверли.

— Нет, не отменяют. Дженни с субботы немного простужена. Она уверяет, что плохо себя чувствует. Хотя, я уверена, к вечернему празднеству она сразу же выздоровеет. Лентяям всегда становится лучше, когда можно порезвиться, — сказала она, продолжая выгружать продукты из большого картонного ящика.

— Вы устраиваете вечером фейерверк? — Я смотрела на Дженни.

— Не здесь. Наверху, у Смитов. Мэри и Чарли делают большое чучело, а мы все приносим хлопушки. Вы любите фейерверки? — спросила она, как обычно, без всякой паузы.

— Я, кажется, ни разу их и не видела.

— Вы многое потеряли, — снова вторглась в разговор Флора Клеверли. — Хотя… — Она замолчала, пока ее пальцы ощупывали разрисованную яркими картинками коробку, которую экономка только что достала из ящика. Взглянув на нее, она ностальгически промолвила: — Когда я была девочкой, то обожала фейерверки. Сказочное зрелище. Чем громче взрыв, тем больше удовольствия я получала. — Флора Клеверли подтолкнула коробку к девочке, заметив: — Вот они. Можешь взять свои хлопушки.

— Спасибо, тетя Флора.

Во дворе что-то с треском ударилось о землю. Мы с тревожным недоумением оглянулись. Флора Клеверли злорадно прошипела:

— Уронил еще один лист шифера. Скоро, чувствую, все перебьет.

Вспоминая этот день, я убедилась, как велика и неистребима была ненависть загадочной женщины к владельцу Лаутербека. Ей было приятно, что Дэви Маквей уронил лист шифера (но это было не гак!). Появилась упоительная возможность унизить незадачливого мастера в глазах домочадцев. Флора Клеверли обладала дьявольским чутьем, когда речь шла об уничижении ближнею. Но даром предвидения небеса, к счастью, ее обделили.

Домоправительница, держа руку на коробке с хлопушками, напомнила Дженни:

— Пойди хлопни одну во дворе.

— Сейчас? — Картофелина из рук Дженни упала обратно в воду.

— Конечно. Мисс Дадли и я хоть немного развлечемся. Думаю, вряд ли мы пойдем на праздник вечером. — Она повернулась ко мне со своей непроницаемой улыбкой. Затем, порывшись в коробке, экономка вытащила большую пороховую петарду.

— Ой, только не такую. — Дженни отпрянула. — Она взрывается.

— Ну и что, может, мы хотим услышать, как она взорвется. Их здесь четыре штуки. Тэлбот, похоже, постарался на славу.

— Тетя Флора! Я не могу взорвать петарду. Дайте мне лучше хлопушку или шутиху.

— Не будь трусихой. Тебе надо только поджечь ее и бросить… Ладно, если ты не хочешь повеселить нас, мне придется сделать это самой. Где спички?

Дженни сияла от предвкушения зрелища. Но как только девочка вышла во двор, выражение ее лица преобразилось. Дэви Маквей стоял на самом верху лестницы, закручивая болт в угловой кронштейн, откинув голову назад и вытянув над собой руки. То ли присутствие внизу зевак, то ли яркий огонь спички, озаривший сумрак этого утра, заставили его обернуться в нашу сторону. Я увидела, как его глаза с ужасом остановились на Флоре Клеверли. Он замер, распластавшись на лестнице, в причудливой неестественной позе, словно циркач перед смертельно опасным трюком; его рот открылся в безмолвном крике, а руки взметнулись высоко вверх. Но прежде, чем он начал в панике спускаться с лестницы, Флора Клеверли подожгла и бросила петарду.

Маквей уже был где-то на шестой или седьмой снизу перекладине, когда петарда, упавшая вблизи лестницы, взорвалась с оглушительным треском. Казалось, что взрыв оторвал тело Маквея от опоры и подбросил его в воздух. Силач держался на ногах, но его, словно пьяного, шатало из стороны в сторону.

Из моей груди вырвался отчаянный крик. Я стояла, закрыв от ужаса лицо ладонями. Не сомневалась: взорвись петарда чуть раньше, например, когда Дэви был на самом верху лестницы, он неминуемо бы сорвался. Его поведение было таким, словно взорвалась не петарда, а артиллерийский снаряд. Корея и горящий бензовоз возникли в памяти Маквея.

Я бросилась к нему: он стоял, зажмурив глаза и все еще шатаясь, но Дженни опередила меня.

— Дэви! Дэви! Ну Дэви, пожалуйста! Это всего лишь большая хлопушка. Дэви!

Маквей, не обращая внимания на ребенка, ринулся к Флоре Клеверли. Он напоминал гигантского разъяренного медведя. Нашкодившая экономка в страхе попятилась назад и вжалась в гранитную стену дома.

— Мистер Маквей! Нет! Мистер Маквей! Не надо! — раздался мой пронзительный вопль.

Подойдя к дрожащей Флоре, он по капле выдавил через плотно сжатые зубы:

— Вы! Вы дьявольская тварь! Ведьма! — Маквей схватил ее за горло.

Очнувшись, Флора Клеверли как дикий зверь набросилась на Маквея, царапаясь и нанося удары ногами, норовя попасть в самое уязвимое место. В ту же секунду мы с Дженни повисли на его руках, умоляя: «Прекратите! Нет!» Но я не сомневалась: наши жалкие попытки остановить его были бы столь же тщетными, сколь тщетными могли быть усилия мухи укротить ослепленного гневом слона. Разжав клещи рук Дэви Маквея, я огляделась вокруг, надеясь отыскать во дворе хоть что-то, способное охладить ярость светловолосого гиганта. Рядом с железной бочкой, стоявшей под водосточной трубой, я увидела большую деревянную бадью, до краев заполненную водой. Тетя Мэгги однажды выплеснула мне в лицо стакан воды, чтобы предотвратить истерику. Вспомнив это, я подняла бадью, которую при других обстоятельствах, наверное, даже не оторвала бы от земли, и опрокинула ее на голову Дэви Маквея.

В это же мгновение обессиленная Флора Клеверли привалилась к стене и медленно сползла вниз.

Следующий акт этой трагедии напоминал замедленную съемку. Я увидела, как Дэви Маквей стряхивает воду с одежды, поднимает волосы: сначала над глазами, потом, откинув голову, приглаживает их. Его размеренные движения были как у робота. Маквей напоминал человека, вернувшегося из потустороннего кошмара. Люди, окружившие его, казались Дэви бесплотными призраками, населявшими ад, где он побывал. Стараясь держаться прямо, владелец Лаутербека двинулся к двери, ведущей в пещеру. Вслед за ним семенила преданная маленькая Дженни.

И только после того как дверь захлопнулась, я, трепеща, взглянула на Флору Клеверли. Она стояла на четвереньках, пытаясь подняться с земли. Я помогла ей, привела на кухню и усадила в кресло.

— Вам что-нибудь дать? Может быть, немного бренди?

Флора Клеверли судорожно массировала горло. Ее морщинистая кожа была грязно-серого цвета. Мучительно пытаясь проглотить слюну, она жестом показала на стенной шкафчик, простонав:

— Мои пилюли…

Я залезла на табуретку, чтобы дотянуться до аптечки. В ней находилось множество небольших пузырьков, заполненных таблетками разного цвета. Взяв наугад несколько пузырьков, я протянула их пострадавшей. Она выбрала тот, в котором были светлые круглые пилюли; Флора приняла две, запив принесенной мною водой.

— Приготовить вам чай?

Флора Клеверли прошептала, преодолевая горловые спазмы:

— Он уже приготовлен — стоит на полке, в камине.

Жеманно отпивая чай маленькими глоточками, она вынесла приговор Маквею-старшему:

— Он сумасшедший! Я смогу засадить его. Подальше отсюда. Вы были свидетелем того, как этот безумец едва не задушил меня.

Я резко отпрянула назад, но Флора будто пригвоздила меня к земле силою своего змеиного, полного ненависти взгляда.

— Попытки избавиться от меня случались и раньше; но теперь существует живой свидетель и явные следы преступления, — она осторожно дотронулась до своей шеи, — хотя я и поцарапала его мерзкую физиономию. — Ее губы искривились в мстительной усмешке. — Я его предупреждала. Теперь я выполню свое обещание: вызову доктора Кемпа, чтобы он обследовал меня и написал заключение.

Когда она снова указала на свою шею, я, тщательно выговаривая каждое слово, возразила:

— Мисс Клеверли, смею напомнить — вы первая подожгли и бросили петарду. Если бы Дэви Маквей находился под самой крышей, я уверена, он все равно спрыгнул бы вниз. И… и вполне мог бы свернуть себе шею. Он бросился на вас в состоянии аффекта.

— А… так вы с ним заодно! — Флора открыто угрожала мне. — Поддались чарам этого жеребца!

— Мисс Клеверли! Не забывайтесь!

— О, мисс Дадли! Надеюсь, когда Маквей сбросит маску, ваши глаза откроются.

— Мисс Клеверли, я не нуждаюсь в том, чтобы кто-то открывал мне глаза. И хорошенько запомните, какие бы дрязги ни происходили между вами и мистером Маквеем, они меня не касаются. Более того, мы не планируем здесь надолго задерживаться. Срок нашей аренды истекает. Возможно, это и к лучшему.

— Да, мисс Дадли, вы правы. Я не контролирую себя. Простите, — Флора Клеверли по сути указала мне на дверь, — но мне уже лучше. Спасибо.

Не сказав ни слова, я вышла из кухни и помчалась домой. Заказ для Тэлбота и письма так и остались лежать в моем кармане.

Войдя в коттедж, я попросила тетю Мэгги:

— Налейте мне, пожалуйста, чего-нибудь выпить, хорошо бы бренди с содовой.

— Бренди с содовой? — Тетя Мэгги прищурилась, подозревая недоброе. — Что случилось, Пру?

— Сначала дайте бренди. Потом я все расскажу.

Проглотив залпом большую порцию напитка, я, переведя дыхание, выпалила:

— Дэви Маквей боится громких звуков и еще чуть он не задушил мисс Клеверли.

— Боже праведный! Надеюсь, это все? — Моя покровительница испугалась. — Девочка моя, ты вся мокрая! — всполошилась тетя, дотронувшись до моего плеча.

— Да. Мне пришлось опрокинуть на него бадью с водой.

— Ты… Бадью?! — Крепко прижав ладони к побледневшим щекам, тетушка изумленно повторила: — Ты — опрокинула — бадью!

Когда наконец бренди подействовал, и я немного успокоилась, то подробно рассказала обо всем тете Мэгги.

— Думаю, день нашего отъезда не будет самым печальным в моей жизни.

— Ты уверена, дорогая?

А я-то ожидала, что тетя Мэгги согласится со мной и скажет что-нибудь вроде: «И в моей тоже». Но она, усевшись поудобнее и протянув руки к огню, продолжила:

— Понимаешь, меня беспокоит судьба бедняги Маквея.

— Но ведь он мог до смерти задушить ее!

— Нормальный человек не способен на преступление, если только он не доведен до крайности. Мне эта женщина не понравилась с самого начала, и мое представление об этой скользкой особе ухудшается после каждой встречи. А из того, что ты рассказала, непреложно следует, что она намеренно бросила петарду.

— Я тоже уверена, что Флора Клеверли это сделала умышленно.

— Ну а тогда эта жаба получила по заслугам. Она, по всей видимости, знала, какое роковое воздействие окажет на Дэви звук взорвавшейся петарды. Поверь мне, она отвратительная злобная ведьма.

Я растерянно металась по комнате.

— Пойди переоденься, не хватало еще подцепить простуду, — распорядилась заботливая тетя Мэгги.

— Мне придется вернуться в большой дом. Я не отправила письма и не передала заказ.

Тетя Мэгги посмотрела в окно:

— Похоже, собирается гроза. Вряд ли ты захочешь вести машину в грозу. — Она знала, что я не люблю находиться за рулем не только в грозу, но и во время дождя.

— Я вовсе не собираюсь ехать на машине. Мы вполне обойдемся теми продуктами, которые остались в кладовой. Но я должна отправить свои письма. Я брошу их в почтовый ящик на столбе у перекрестка. Если потороплюсь, я успею до того, как разразится гроза.

— Сначала пойди и переоденься. — Тетушка была настойчива.

— Но платье не очень мокрое — меня только обрызгало. Ничего со мной не сделается: я скоро вернусь.

— Ты просту…

— Тетя Мэгги! Я не малое дитя.

Схватив дождевик, я выскочила на улицу и, пройдя через кустарник, вышла в открытое поле. Воздух был недвижим, а облака висели так низко, что мне вспомнилась любимая сказка о детях, спешивших к королю: они хотели рассказать ему про небо, собиравшееся упасть на землю. Я же наблюдала похожую картину: свинцовое небо, казалось, лежало на верхушке холма.

Я падала от усталости; по лицу стекали ручейки пота; на середине пути раздались первые удары грома. Когда я преодолела подъем и до перекрестка трех дорог уже было рукой подать, я поняла: вряд ли вернусь домой до начала дождя.

Не успела я опустить письма, как ярчайшая вспышка молнии над голыми верхушками скалистых холмов ослепила меня. Небо словно раскололось надвое. Я со всех ног бросилась бежать домой.

Обвальный дождь припустился также внезапно, как гром и молния. Потоки воды обрушились на меня, я сбилась с дороги и мчалась вниз, под уклон, удаляясь от коттеджа.

Я продиралась через заросли ежевики. Огромные деревья закрывали ветвями дорогу, извивавшуюся по руслу узкого оврага. Между деревьями теснились густые кусты. Я вспомнила эти места и подумала, что здесь безопаснее, чем в открытом поле. На счастье, припомнила, что неподалеку на крутом склоне был вход в нору, похожую на небольшую пещеру.

Я обнаружила ее в одну из своих прогулок, наблюдая за Дэви Маквеем, скакавшим по склону на лошади. Помню, как он свистнул и на его свист откуда-то выбежала собака. Казалось, она появилась из преисподней.

Проливной дождь пригибал меня к земле. Я уже не бежала, а ползла; можно сказать, что спасительную нору я отыскала случайно, на ощупь. Зайдя внутрь, я без сил привалилась к стенке и зажмурилась. Отдышавшись, я выпрямилась и откинула назад голову. Когда же я открыла глаза, то увидела… Дэви Маквея.

Он сидел на земле почти рядом со мной, его локти лежали на высоко поднятых коленях, а руки, точно плети, свисали между ними. Крупное лицо Маквея было повернуто в мою сторону, и на нем выделялись алые царапины, следы острых ногтей Флоры Клеверли.

Нора! Прозвучали слова Флоры Клеверли: «Похоже, ты опять сидел в своей норе». Теперь мне стал понятен их смысл. Нора — его прибежище, где он скрывался в тяжкие минуты жизни. Сюда он забился и после унизительной утренней сцены. При виде страдающего Маквея мое сердце сжалось; я чуть было не сказала банальное: «Какая ужасная гроза», но, взглянув на его лицо, освещенное синью широко открытых глаз, полных печали и боли, я не смогла вымолвить ни слона.

Я так и стояла, прижавшись спиной к стене, а Дэви сидел в той же позе с высоко поднятыми коленями. Издалека доносилось шуршание дождя. Так же, как и в то утро на берегу «другого» озера, тишина окутывала нас. В ту первую тишину я задала себе вопрос. Сейчас я получила на него ответ.

Этот человек был окружен страхом, словно коконом. Он не боялся людей, как я; его страх был всеобъемлющим. Я вспомнила одну женщину. Эта несчастная боялась луны; ей также казалось, что, если сделает хотя бы один шаг вперед, она, словно по глобусу, скатится по поверхности земного шара в преисподнюю. Это был страх перед несовершенством мироздания. Нечто подобное испытывал и Дэви Маквей. Главным в его кошмаре был страх перед звуками, напоминающими взрыв («бензовоз»).

Окружавшую нас тишину уничтожил чудовищной силы удар грома. Он прогремел прямо над нами и, казалось, вдребезги разнес холм. Передо мной, как в калейдоскопе, предстала гамма переживаний Дэви Маквея. Его лицо исказила гримаса ужаса, затем он вжал голову в колени и закрыл ее руками. Мой внутренний голос протестовал: «Нет! Нет! Так нельзя!» Было нечто унизительно-жалкое в том, что мужчина-атлет, гигант боится шума хлопушек, боится грома.

«Не волнуйся, ему придется сначала иметь дело с Дэви Маквеем», — вспомнились слова тети Мэгги. Они тогда воскресили во мне чувство душевного спокойствия. Но сейчас, устрашающий аккомпанемент громовых раскатов, голова Дэви Маквея опускалась все ниже и ниже, а во мне нарастало не только чувство жалости и сострадания, но и благоговейного восторга. Этот человек затаил свой страх, точно боевую пулю, которую нельзя извлечь. Окружающие же его люди наблюдали недюжинную силу и бесстрашие Дэви Маквея. Мало кто догадывался, что под непроницаемой маской отважного рыцаря скрывалась уязвимая нежная душа, боявшаяся таинственных, невидимых природных сил.

Я не заметила, как опустилась на колени перед Дэви Маквеем и обняла за плечи. Его куртка после моего душа была еще влажной.

Мы оба смутились. Ощущение близости подействовало на обоих, точно электрический разряд. Наступила тишина, не было слышно даже шума моросившего дождя. Я почувствовала, как содрогнулось могучее тело, и сняла руки с литых плеч Дэви. Он откинулся спиной к стене пещеры; его била дрожь…

— Т-теперь вы знаете все, — заикаясь, прошептал он.

— Что я знаю? Только то, что вы боитесь шума? — дипломатично спросила я.

— Д-да. Я мужчина, который боится шума.

— Я сама боюсь очень многого.

— Для ж-женщины это естественно.

— Вы не единственный человек, страдающий, казалось бы, от пустяка — Я почти повторила Дэви его же слова, сказанные им в коттедже, когда он пытался утешить меня.

— Согласен, но от этого мне не легче.

— Я имела в виду… — Теперь уже я говорила запинаясь. — Вам нечего стыдиться… Дэви, поверьте мне!

— Возможно… Но ведь я крепкий — физически крепкий мужчина. Недоброжелатели говорят, что мои «страхи» — блажь, дурная привычка, от которой я просто не желаю избавиться.

Я села рядом с Дэви; наши тела почти касались друг друга.

— Когда это началось? — спросила я. — До того как… вас ранило? — Я не смогла произнести слова «вы горели».

— Все случилось одновременно. Бензовоз попал под перекрестный огонь. Был бы я в нормальном состоянии, вряд ли звук разрывов подействовал бы на меня так сокрушительно. Но в момент возгорания, думаю, на мне оставалось слишком мало кожи… Я чуть не сошел с ума от адского грохота и пламени, объявших меня.

Я закрыла глаза. Передо мной, как наяву, предстала жуткая картина: светловолосая голова Дэви, беспомощно торчавшая из окна пылающей кабины бензовоза и рвущиеся вокруг артиллерийские снаряды. Почему люди обречены на страдания и муки?! Когда раны Дэви зажили, казалось, уйдет в прошлое и пережитый им кошмар. Но судьба распорядилась жестоко: в сознании Маквея на всю жизнь укоренился ужас перед звуками, похожими на взрыв.

— Мой страх имеет другую природу: я боюсь людей. Но совсем не потому, что они способны причинить мне страдания. Меня страшит другое, то, чего они не способны для меня сделать. — Дэви ловил каждое мое слово. — Никто из близких не одарил меня прекрасным чувством защищенности… — Я не смела произнести — «любви». — Знаете, в Истборне есть улица, типичная трущоба, которая, однако, словно магнитом притягивала меня к себе. Игравшие на грязных тротуарах дети казались счастливыми, а девушки, несмотря на дешевую одежду и косметику, выглядели так, словно весь мир лежал у их ног. Я этот феномен объясняю тем, что большинство из них жили в сплоченных семьях. Конечно, среди жителей этой улицы были и темные личности: пьяницы, драчуны, Воришки. Все это я хорошо знала, но тем не менее завидовала открытости и сердечности обитателей трущобы.

Если бы кто-нибудь сказал мне три месяца назад, что я первая обниму за плечи мужчину, я восприняла бы это за оскорбительный бред. Поднявшись с земли, я протянула Дэви ладони. Его руки оставались неподвижными: он только поднял на меня удивленные глаза. Я увидела, как напряглось его лицо, словно он пытался что-то сказать, а слова застревали в его горле.

Осмелев, я наклонилась и, убрав его послушные руки с колен, ласково сказала:

— Пойдемте. Тетя Мэгги приготовит нам кофе. — Можно было подумать, что моя покровительница принадлежит ему так же, как и мне.

Мы не отпускали ладони друг друга. Я не чувствовала ни малейшего смущения; больше того — меня заполняла чистая, светлая радость. Я ощущала биение сердца Дэви, передававшееся через тепло его руки. Мы замерли, соединенные не только ладонями и взглядами, но и нашей общей слабостью — Маквей и я были единым целым из-за познанного нами обоими чувства страха.

Осторожно высвободив свои ладони из его рук, я вышла на воздух. Дождя не было. Горизонт прояснился, и я разглядела сизый дымок из каменной трубы коттеджа, поднимавшийся над зарослями кустарника. Взглянув на Дэви, я попыталась улыбнуться, но не смогла: его мужественное загорелое лицо неузнаваемо преобразилось: стало отрешенным, мертвенно-бледным. Я медленно двинулась вперед, вслед за мной последовал Дэви, и так, шаг за шагом, мы спускались по мокрому склону холма, шли по сырому полю, пока не достигли дверей коттеджа. И никто из нас за всю дорогу не произнес ни слова.

Тетя Мэгги в ожидании стояла на пороге. Она была взволнована, однако скрыла свое изумление, когда я внезапно появилась в сопровождении Дэви Маквея.

Как только я приблизилась к тете Мэгги, она, пощупав у меня на груди платье, встревожилась.

— Ты вся промокла. Сейчас же переоденься! Где ты была? Я чуть с ума не сошла из-за того, что ты блуждаешь где-то во время этого светопреставления. Такого чудовищного грома я не упомню. — Голос ее пресекся. Должно быть, она сообразила, глядя на изможденное страдальческое лицо Дэви, что дальнейшие причитания неуместны, и беззаботно защебетала: — Я только что сварила кофе. Думаю, мы его будем пить с коньяком. Ты, девочка, наконец поднимись наверх и переоденься. — Она слегка подтолкнула меня к лестнице. — Мистер Маквей, надеюсь, вы снимите свою куртку? Проходите в гостиную и устраивайтесь поудобнее.

Едва я успела сбросить с себя мокрую одежду, как вдруг услышала тихий шепот. Тетя Мэгги, стоя на верхней ступеньке, поманила меня к себе.

— Что случилось? — встревожено и очень тихо спросила она.

— Я потом все расскажу, — пообещала я.

— Он похож на покойника.

— Будьте с ним, бога ради, полюбезнее.

Сказав это, я почувствовала, как горячая краска заливает мое лицо.

Брови тети Мэгги насмешливо изогнулись.

— Сделаю все, на что я только способна, — прошелестела она.

Когда я вошла в гостиную, Дэви Маквей, уже без куртки, сидел около камина. Вскочив при моем появлении, он смотрел на меня, не отрывая глаз, и не спускал их с моего лица, пока не ушел к себе.

Наверху я переоделась в эффектное золотисто-лимонное платье, перевязанное алым поясом. Я знала, что туалет мне очень идет. Я давно уже его не надевала — с той самой поры, когда забеременела. Почему я взяла его с собой, не знаю, возможно, лишь потому, что платье было немнущимся. Но могу поклясться — я не собиралась в нем обольщать мужчин.

Тетя Мэгги также смотрела на меня. Я боялась, что эксцентричная леди съязвит, заметив, что ее племянница принарядилась. Она не смолчала, но безобидная реплика не спугнула моего душевного равновесия.

— Так-то оно лучше, — сказала тетушка. — Наконец у тебя хватило здравого смысла выбрать из своего гардероба нечто женственное. — Мистер Маквей, позвольте предложить еще чашку кофе. Как в песне поется: «Еще хоть капельку, еще чуть-чуть».

Процитированная — как всегда, неточно — тетей строчка популярного старого шлягера сразу же разрядила натянутую обстановку; а все мы в этом особенно нуждались.

На лице Маквея появилась слабая улыбка.

— Вы очень внимательны, мисс Фуллер. Я не способен отказать вам.

Я попросила тетю Мэгги быть полюбезнее с Дэви, и она творила чудеса гостеприимства, занимая нескончаемой беседой дорогого гостя.

Надев еще влажную куртку, наш лендлорд перед уходом с грустью заметил:

— Ваше пребывание здесь подходит к концу. — Маквей пристально смотрел на нас обеих.

— Да… Время не остановишь, — философски ответила тетя Мэгги.

— Вы будете сожалеть об отъезде? — вырвалось у Дэви.

Тетя Мэгги, глядя в синие глаза Дэви Маквея, запинаясь, произнесла.

— Думаю, что да. Будем. — Потом добавила уже более решительно: — Да, конечно, нам не хочется уезжать. Правда, дорогая? — Старушка подняла на меня свои ясные глаза. Я просила ее быть с Дэви помягче, и она честно претворяла мое желание в жизнь — ее святая ложь выглядела на редкость правдоподобно. Когда я перевела свой взгляд на Дэви Маквея, то поняла: он этого ждал. Интересно, собиралась ли я тоже лгать?

— Мне очень жаль расставаться с уютом коттеджа и красотой здешних мест. Впервые за долгие, долгие годы я почувствовала себя счастливой.

В комнате стало тихо. Лишь трещали поленья в камине. Я посмотрела на огонь и убедилась: в моих словах не было и капли лжи.

— Мне надо идти. Было очень приятно посидеть вот так, по-домашнему, вместе с вами. — Дэви обращался к тете Мэгги.

— Но вы и раньше отдыхали здесь, я говорю о коттедже, — хитро прищурившись, возразил мой дипломат.

— Не так, как сейчас — в одиночестве и молча. Обычно я здесь веду свою бухгалтерию и составляю планы на будущее. И часто от усталости засыпаю прямо за столом и просыпаюсь уже в середине ночи, когда погаснет огонь в камине.

— Это так похоже на мужчин! — воскликнула тетя Мэгги, все еще играя роль светской дамы. Улыбнувшись, она направилась к двери.

Я осталась в гостиной, наедине с Дэви. Меня страшила неизбежность интимного разговора. Я интуитивно чувствовала, что слова могут все испортить, — и молчала. Казалось, Дэви понимал меня…

Уже около двери Маквей, посмотрев мне в глаза, тихо произнес:

— Спасибо.

Одно единственное слово разорвало густую паутину недосказанности, относившуюся к трагическим событиям сегодняшнего дня. Меня благодарили за нравственную помощь, оказанную ему в трудную минуту.

Я молчала… Дэви Маквей попрощался с тетей и ушел. Когда тетя Мэгги села в свое кресло, я все еще продолжала стоять, опираясь на каминную доску и пристально вглядываясь в огонь.

— Ну а теперь, может, ты все-таки объяснишь мне, что все это означает?

Я чувствовала, что тете очень хотелось услышать подробный рассказ о метаморфозе, произошедшей в наших взаимоотношениях с Маквеем. Но вместо связного повествования я задала мудрой леди вопрос:

— Разве возможно, чтобы сущность человека столь резко отличалась от его облика?

— Хм… — Тетя Мэгги взяла свое бесконечное вязание. — Ты же писательница, тебе бы следовало разгадать сей психологический казус. — Ее брови лукаво изогнулись. — Но разве все мы не ходим в масках? Мы обязаны это делать. Если бы посторонние знали, что иногда творится у нас в душе, мы бы сгорели со стыда. Мы порою вынуждены выстраивать вокруг себя барьеры, иными словами это называется «защитной реакцией». И я должна тебе сказать, что именно это и сделал Маквей: он был вынужден окружить себя непроницаемой броней, если, конечно, ты в нем не ошибаешься. Ну а теперь расскажи мне все-таки, что произошло.

Броня? Да, тетя права. «Закованный в панцирь». Заголовок моего романа приобретал все более глубокий смысл. Я глядела на тетю Мэгги. Несмотря на быстро мелькавшие в ее руках спицы, она была похожа на воплощенное ожидание. Но у меня не было точных слов, чтобы объяснить нечто прекрасное, произошедшее между мной и Дэви Маквеем во время бури.

— Он не любит грозу, — всего лишь сказала я.

— Не любит?.. — Тетя Мэгги пристально посмотрела мне в глаза.

Она ждала дальнейших объяснений, и, когда их не последовало, я увидела, что ее глаза медленно суживаются: это был верный признак работы ее интеллекта. Я почувствовала, что снова покраснела.

Тетя Мэгги имела сверхъестественную способность угадывать мои мысли. Казалось, что у нее был ключик, открывавший глубины моего подсознания; и сейчас, под ее испытующим взглядом, мне захотелось взбунтоваться: «И даже близко нет ничего похожего! Этого просто не может быть. Как вы могли такое подумать. Я ненавижу всех мужчин до единого! Если бы даже у меня и возникла симпатия к одному из них, то только не к такому монстру, как Дэви Маквей. Тетя Мэгги, вы сами должны это прекрасно понимать».

Тем не менее я не произнесла ни единого слова протеста. Я подошла к столу, села и начала писать новую главу…

Глава 7

Я и тетя Мэгги пили чай, сидя у камина. Раздался стук в дверь, и мы удивленно переглянулись, гак как звука приближающихся шагов, обычно хорошо различаемых на гулких плитах каменной дорожки, не было слышно. Я поспешила открыть.

Передо мной стояла Франни. Девушка разительно изменилась. Она улыбалась. Всего лишь уголками рта, но улыбалась. Когда она заговорила, я была приятно удивлена: ее речь стала другой: не только тембр голоса, нет! Произнесенная ею фраза была внятна и вполне грамотна.

— Вы разрешите мне взять несколько книг? — спросила она. Хотя ее манера говорить все еще оставалась по-детски инфантильной — перемены к лучшему были очевидны. Раньше девушка бы сказала примерно так: «Хочу взять книжки».

— Конечно! Входи, Франни. Мы как раз пьем чай. Тебе налить чашечку?

— Да, спасибо.

Когда она застенчиво остановилась в дверном проеме, это была уже прежняя Франни: неловкая, стеснительная. Я взяла ее за руку и подвела к камину.

— Это ты, Франни! Здравствуй. Проходи, садись. Ты не замерзла? — засуетилась тетя Мэгги.

— Ни капельки. Я бежала.

— Мы так давно тебя не видели. Где ты была?

Вопрос тети Мэгги, казалось, смутил Франни. Она сразу как-то сникла, а ее головка печально опустилась.

— Не расстраивайся, милая. Вот твой чай. Ты что предпочитаешь, сэндвич или пирожное?

Вместо ответа Франни подняла на меня глаза и тихо промолвила:

— Доктор сказал, что я порядочная девушка и ругать меня не за что.

Хотя я и не совсем поняла, о чем шла речь, но снова с радостью отметила правильно выстроенную фразу.

— Доктор?! Франни, ты была у врача из-за простуды?

— Нет. Я не очень хорошо себя чувствовала.

— Возьми, пожалуйста, пирожное. — Я протянула Франни тарелку с большим куском бисквита, покрытого сахарной глазурью. Как только девушка отведала лакомство, ее глаза повеселели.

— Очень вкусное пирожное. Бабушка брала меня с собой в Пенрит, мы тоже ели пирожные.

— Вы ездили в Пенрит?

Я была удивлена неожиданной поездкой Франни к врачу, продолжая, однако, свои психологические наблюдения. С робкой души этой девушки-ребенка явно свалилась какая-то тяжесть, угнетавшая ее последнее время. Интересно, что же так тревожило Франни?

— Бабушка купила мне ириски.

«Бабушка! — подумала я — Это бедное существо избавилось от страха перед бабушкой. Вот что произошло — у нее пропал страх! Какие чудесные метаморфозы происходят с человеком, когда он избавляется от этого унизительного чувства. Франни словно подменили: она выглядела вполне нормальной юной девушкой. Но почему бабушка вдруг захотела показать ее врачу? Потому что у Франни была депрессия? Или она заподозрила какую-то опасную болезнь? А может быть, бабушка решила, что Франни беременна?»

Мысли тети Мэгги, возможно, совпадали с моими:

— Твои уродливые синяки прошли. Отчего они у тебя появились? Ты упала?

Я знала, что хотела выведать прозорливая тетя Мэгги. Мне тоже было важно узнать происхождение и их таинственных синяков. Голова Франни склонялась все ниже и ниже.

— Тебя кто-нибудь побил? Неужели бабушка? — продолжала следствие мисс Фуллер.

Девушка с неожиданной горячностью вступилась за свою бабушку:

— Нет! Это не она! Я ничего не разбивала, бабушка бьет меня только тогда, когда я что-нибудь расколочу. Это сделал мистер…

Имя негодяя чуть было не сорвалось с ее языка. Ужаснувшись, девушка так вздрогнула, что на ковер упало недоеденное пирожное.

— Ой! Что я наделала!

— Не расстраивайся, Франни. Ничего страшного не случилось. У меня порой тоже все валится из рук, — сказала я, на коленях подбирая с ковра кусочки пирожного. — Не огорчайся, возьми себе еще одно.

Франни благодарно улыбнулась мне. И вдруг в моей памяти всплыл случайно подслушанный мною у фермы разговор между Дэви Маквеем и Алексом Брэдли: речь шла о домике, в котором жили Франни и ее бабушка. Дэви Маквей спросил: «Почему ты требуешь выселить их?» Меня словно озарило, и я поняла, что Алекс Брэдли хотел избавиться не от пожилой женщины, а от ее внучки.

Я ласково взяла холодные ладони Франни в свои руки и, глядя ей в глаза, спросила:

— Это сделал мистер Брэдли? Я права?

Ее тоненькие, как у ребенка, пальцы выскользнули из моих сомкнутых рук; глаза расширились; из груди вырвался безмолвный крик.

— Не бойся, детка. Все будет хорошо. — Тетя Мэгги словно заклинала насмерть испуганную девушку.

— Нет! Дэви… Дэви убьет его. Нет! Это страшная тайна! — истерично закричала Франни.

— Будь по-твоему. Ничего не говори, только успокойся. — Я погладила ее по руке. Дэви ничего не узнает об этом.

Франни с мольбой посмотрела на меня и повторила:

— Дэви ничего не узнает!

— Ни слова. Знать будем только мы втроем.

Девушка, доверившись мне, с усилием выдала:

— Мистер… Брэдли… был пьяный.

* * *

«Ничего себе оправданьице», — с отвращением подумала я и пожалела, что Алекса Брэдли нет сейчас в этой комнате. Я бы высказала ему все, что я думаю о его мерзкой душонке. Может быть, и не только высказала. Окажись он в эти минуты здесь, я не ограничилась бы словами… Тетя Мэгги как-то сказала, что свадебная ночь была похожа на сатанинский шабаш, дьявольское наваждение. Она была права. Но теперь я не сомневалась, что пьяный Алекс в поисках острых ощущений встретил эту несчастную девушку, сознание которой все еще блуждало в закоулках детства, а нежное тело наливалось соками расцветающей юности.

Той ночью Алекс Брэдли увидел во Франни прекрасную добычу для удовлетворения своей грязной неутолимой похоти. У меня не оставалось и тени сомнений, что развратник пытался изнасиловать беззащитную Франни, которая прибежала ночью, чтобы посмотреть танцы.

По всей видимости, бабушка вовремя заподозрила неладное. Подозрения, вероятно, усилились, когда Франни хотела увильнуть от визита к врачу, но скорее всего девушка боялась не за себя. Она страшилась даже мысли о том, что Дэви Маквей узнает, кто был ее обидчиком. В глубине души Франни, видимо, решила: сохраняя тайну, она тем самым оберегает Дэви Маквея. Вспоминая столкновение мужчин на дворе фермы, я сама допускала, что, знай Дэви Маквей всю правду о случившемся, он мог бы убить Алекса Брэдли. Хотя, думается, он смутно догадывался о возможном преступлении пьяного распутника. И эта благородная девушка, несмотря на свою недоразвитость, упорно скрывала истину из-за своей любви к владельцу Лаутербека.

Но почему она так любила Дэви Маквея?

И тут в моем сознании снова прозвучал подлый вопрос Флоры Клеверли: «Может быть, это ты ударял за ее мамочкой?» Меня охватило ревнивое чувство. Я начала пристрастно изучать черты лица Франни, пытаясь обнаружить хоть малейшее сходство с Маквеем, но так и не смогла найти ничего общего. Тем не менее их внешняя «непохожесть» еще не доказывала отсутствия кровных уз между ней и человеком, которого она так беззаветно любила.

* * *

«Только не говорите Дэви».

Я так глубоко задумалась, что на мгновение отрешилась от всего: слова Франни вернули меня на землю.

— Да, да, конечно. Мы ничего ему не скажем, тебе не следует беспокоиться, — заверила я девушку.

— Вы разрешите мне сейчас забрать мои книги? — голосок Франни звучал умиротворенно.

— Да, пожалуйста. Дорогу ты знаешь сама.

Поднявшись с кресла, она побежала к выходу, но, прежде чем уйти, радостно сказала:

— Бабушка говорит, что я могу держать свои книги дома.

Мы с тетей Мэгги, шутя, отвесили Франни глубокий старомодный поклон.

— Похоже, в душе у бабушки произошли достойные уважения перемены, — чопорно изрекла тетя Мэгги.

— Возможно.

— Как ты думаешь почему?

— А как думает умнейшая из женщин? — польстила я тетушке.

— Мне кажется, видавшая виды бабушка подозревала, что бедная девушка беременна. Но, свозив ее на обследование, она убедилась в непорочности Франни, и сердце жестокой старухи смягчилось.

— Уверена, что невинность девушки лишь счастливая случайность. Алекс Брэдли вряд ли угомонился и способен осуществить свой подлый замысел, когда вернется. Ведь он все еще в отпуске? Это животное непременно напьется до потери разума, поверьте мне! И что будет тогда? — Я встревожено смотрела на тетю Мэгги.

— В любом случае мы должны все сохранить в тайне от Дэви Маквея.

— У нас нет другого выхода.

— Но кому-то мы все равно должны рассказать о существующей угрозе, чтобы защитить Франни. Может быть, Рою?

Я ответила не сразу. Подумав, отвергла предложение тети Мэгги.

— Нет. Этот легкомысленный человек не способен сохранить тайну.

— Наверное, ты права… Нашла! — Тетя Мэгги гордо вскинула голову. — Тэлбот! Если кто и сможет облегчить тяжкую жизнь Маквея, так это наш узколицый друг. Нам важно рассказать ему о чуть не свершившейся трагедии. А уж Тэлбот найдет способ предупредить Алекса Брэдли, что его подвиги известны и что вместо попытки избавиться от бабушки и Франни ему хорошо бы самому исчезнуть.

— Может быть, вы составите и несколько писем, дражайшая леди? — съехидничала я.

— Если понадобится, составлю, — в тон мне ответила тетя Мэгги, и мы учтиво улыбнулись друг другу.

Подняв затем глаза вверх, к чердаку, откуда доносились шаги Франни, я заметила:

— Вы обратили внимание, как она изменилась?

— Я сейчас об этом и думала. Она кажется более разумной и какой-то повзрослевшей.

— Похоже, ее сознание несколько просветлилось.

— Видимо, это следствие шока. Кто знает, может быть, той ночью Алекс Брэдли, помимо воли, пробил брешь в затуманенном сознании Франни, заставив девушку сопротивляться его домогательствам. Как говорится, нет худа без добра. Но, честно говоря, это такая тонкая материя, что мы вполне можем ошибиться.

— Я согласна с вами. Но все же хотелось бы оказаться «ясновидящими». Все же, я уверена, девушка изменилась к лучшему.

Через несколько минут мы получили еще одно подтверждение разительных сдвигов в сознании и поведении Франни. Спустившись в кухню с книжками в руках, она сказала:

— Я взяла книги про Бемби. Дэви говорит, что, когда я вырасту, я буду работать на ферме.

Мы проводили ее до дверей, и, прежде чем скрыться среди деревьев, она приветливо помахала нам.

«Когда она вырастет», — тетя Мэгги покорила слова Франни. — У меня такое ощущение, что она уже начала взрослеть. Может быть, и ошибаюсь, но мы уже не увидим здоровой и, надеюсь, счастливой Франни.

Тетя Мэгги печально вздохнула и вернулась в гостиную. Мне тоже взгрустнулось.

Однако на следующий день мы отправились не в Борнкут, а в противоположную сторону.

Прежде чем явиться к мудрецу Тэлботу с трудной дипломатической миссией, мы решили немного развеяться: проделать небольшое турне с заездом на побережье. Маршрут пролегал через Пенрит в Карлайл, оттуда вел в Силлот, и, наконец, в Мэрипорт, а может быть, и дальше; все зависело от времени и капризов погоды. Когда мы обогнули холм и начали подниматься вверх, тетя Мэгги, любуясь зеленой долиной, призналась:

— Ты знаешь, я буду сильно скучать по этой застенчивой трогательной красоте. Когда люди слышат о Вестморленде, они думают прежде всего о модных Алсуотере и Дервентуотере, а ведь есть и другие очаровательные уголки, такие, как этот. Только они лежат вдали от заезженных дорог. Иногда с радостью представляешь себя живущей в прошлом: без радио и телевидения, самолетов и моторов.

— Моторы я в обиду не дам: тут вы не правы. Вряд ли мы смогли бы собраться на побережье, если бы не существовало автомобилей, достопочтенная тетушка.

— Хорошо. Моторы мы пощадим.

Я видела отражение тети Мэгги в ветровом стекле. Она кивнула мне в знак согласия, затем продолжила:

— Не будь у нас автомобиля, вряд ли мы собрались бы посетить еще одно местечко или, во всяком случае, проехать через него — я говорю о дворе «большого дома». Не было ни единого случая, чтобы при нашем появлении у двери или у окна не стояла бы Флора Клеверли — «недремлющее око». Эта женщина, словно незримый дух, витала по всем закоулкам дома Маквеев.

Мы еще ни разу не проехали мимо резиденции Лаутербек, не заметив Флору Клеверли, условно несущую вечную стражу.

Но на этот раз нас ждал приятный сюрприз. Подъезжая к дому, мы не обнаружили Флоры е Клеверли! Увы, наша радость была преждевременной: раздался гаденький смешок, и Флора Клеверли собственной персоной возникла в проеме кухонной двери. Она так и бросилась к автомобилю.

Я затормозила.

— Вы не очень спешите? — задыхаясь, спросила она.

— Нет.

— Зайдите, пожалуйста, в дом на минутку. — Домоправительницу что-то очень встревожило, или, напротив, она подстроила какую-нибудь каверзу.

Поставив машину на ручной тормоз, я шепотом спросила тетю Мэгги:

— Вы пойдете?

— Нет, посижу здесь. А ты узнай, что этой пройдохе нужно от нас.

Когда я вылезла из машины, Флора Клеверли ждала у кухонной двери. Опередив меня, она прошла в дом, откуда донеслись ее слова:

— Один человек очень хочет поговорить с вами.

Я в нерешительности остановилась на пороге.

— Входите, пожалуйста! — Флора была на удивление любезна.

С трудом передвигая ноги, я прошла в кухню. Меня томило предчувствие надвигающейся беды. Сердце, казалось, вот-вот остановится. В горле все пересохло; окаменевшее тело мне не повиновалось, словно я превратилась в соляной столп. Я боялась поднять глаза, зная, кого сейчас увижу перед собой.

Он стоял в конце длинного стола. Высокий, стройный, завораживающе обаятельный. Тюрьма не оставила на молодом красивом лице Яна ни единого следа. Его глаза выражали смирение и нежность. Пока я набралась сил и вдохнула толику воздуха в мои, сжатые точно клещами, легкие, Флора Клеверли без умолку говорила, но я не понимала ни единого слова. Наконец сквозь трескотню экономки, я разобрала несколько любопытных фраз.

— Рози Тэлбот сообщила, что к ним приходил мужчина, называвший ваше имя, и что этот человек остановился на ночлег в гостинице. Тогда я отправилась в отель и нашла его. Я думала, вы будете рады… — Экономка не могла скрыть злорадного чувства.

Ян приблизился, и в этот момент я издала пронзительный вопль. Мне казалось, что я лечу в пропасть, к истокам моей жизненной трагедии. Тело охватила отвратительная дрожь; я громко звала на помощь: «Тетя Мэгги! Тетя I Мэгги!»

В моем сознании промелькнуло: «Если я выздоровела за последние три месяца, то не должна была впадать в истерику, увидев это ничтожество; Яна и мужчиной-то нельзя было назвать, скорее недоразумением, ошибкой Природы».

Я уже стыдилась своего малодушия, извинительного разве избалованному ребенку.

Заговорил Ян; его быстрая, безукоризненно правильная речь коробила меня:

— При чем здесь тетя Мэгги? Я приехал объясниться с тобой и проделал утомительный долгий путь. Я тебя разыскиваю больше месяца. Если бы ты для меня ничего не значила, вряд ли я стал бы добиваться этой встречи. Тебе надо самой разобраться во всем и серьезно подумать.

Я думала: мысленно приказывала себе унять предательскую дрожь: «Прекрати! Сейчас же прекрати! Держи себя в руках. Покажи ему, что ты сильнее!»

Сзади меня послышались чьи-то быстрые шаги. Они принадлежали тете Мэгги и кому-то еще. Они огибали меня с двух сторон.

Через секунду тетя Мэгги оказалась рядом со мной и презрительно смотрела на моего бывшего мужа.

— Так это ты? Чего же ты хочешь? — бесстрастно спросила мисс Фуллер.

— Я хочу поговорить со своей женой.

Меня словно обожгло языком пламени от этих слов.

— Ты прекрасно знаешь, что она тебе не жена, — хладнокровно возразила тетя Мэгги. — Твоя законная жена в Уэльсе, воспитывает твоих детей, и там твое место, рядом с ними.

— У меня только одна жена — Пру. И она это знает. — Ян пристально смотрел на меня. — Скоро я получу развод. Хотя развод для меня не имеет никакого значения. Мне нужна только Пру.

— Согласна, нужна; да и кто бы в этом сомневался. Ты ведь никогда не зарабатывал себе на жизнь сам. И ты еще имеешь наглость заявлять свои претензии Пруденс? — негодовала тетя Мэгги.

— Как вы здесь очутились? — раздался повелительный голос Дэви Маквея. Он стоял так близко, что я ощущала тепло, исходившее от его могучего тела.

Ян, помолчав, ответил:

— Меня привела сюда эта леди. — Он показал своей изящной ладонью на Флору Клеверли.

— Так это вы! Разве я вас не предупреждал? Опять плетете интриги…

— Мистер Маквей, ничего страшного не произошло. Когда-нибудь это все равно должно было случиться. Чем раньше, тем лучше. — Я говорила бесстрастно-спокойно.

— Не понимаю, из-за чего вся эта паника, если он ваш муж? — вмешалась домоправительница.

— Мисс Клеверли, этот человек — двоеженец и предатель. — Я смерила гадкую женщину надменно-презрительным взглядом. — Когда этот лжец предложил мне руку и сердце, у него уже была жена и двое детей.

— За свой грех я заплатил сполна: провел четыре месяца в тюрьме, неужели ты до сих пор этою не понимаешь, Пру?

Я все понимала, но ни сострадания, ни жалости к Яну не испытывала.

— Я не думаю, что прошу слишком многого. Давай поговорим с тобой наедине, — взмолился Ян.

— Вот тут ты как раз и ошибаешься, — перебила его тетя Мэгги. — То, что ты просишь, — не слишком, а чересчур много по отношению к такому негодяю, как ты.

Бледное лицо Яна искривила уродливая гримаса.

— Держите свое мнение при себе, мадам, — высокомерно произнес он. — Вы виноваты в случившемся больше других. Все эти годы вы только и делали, что ахали да охали вокруг Пру. Если вам так нравится опекать молоденьких девушек, следовало бы самой давно выйти замуж.

Мне пришлось чуть ли не повиснуть на Дэви Маквее, чтобы в ярости он не бросился на Яна, позволившего себе оскорбить тетю Мэгги.

— Убирайтесь отсюда! — прогремел Дэви.

Ян посмотрел в разгневанное лицо Маквея и недоуменно спросил:

— Вы-то кто такой?

— Простите, но я хозяин этого дома. Вам все понятно?

Ян был обескуражен.

— Я все-таки хочу с тобой поговорить, Пру, — настаивал он, еле сдерживая негодование.

Я почувствовала, что тетя Мэгги и Маквей готовы были выставить незваного гостя. Желая предотвратить скандал, я согласилась поговорить с Яном.

— Хорошо. Если для тебя это столь важно, давай побеседуем. Пойдем только на улицу.

— Пру! Ты в своем уме?!

— Тетя Мэгги, не беспокойтесь. Все будет в порядке.

Мой взгляд на одно мгновение пересекся со взглядом Дэви Маквея, говорившим: «Позвольте мне разрешить эту дилемму». Мысленно я отвечала ему: «Если вы этого хотите, да».

Но внутренний голос, более мудрый, предостерегал: «Становись на собственные ноги. Если ты не сделаешь этого шага сейчас, то не сделаешь никогда. Твоя личная жизнь не имеет отношения ни к Маквею, ни даже к тете Мэгги. Ты обязана сама доказать человеку, игравшему роль твоего мужа, что он больше ничего для тебя не значит. От твоей решимости и силы духа зависит будущее. Если ты уступишь Яну хоть на йоту, это явится твоим поражением. Этот паук вновь обретет власть над тобой. Он будет возвращаться снова и снова, пока не уничтожит тебя. Вне зависимости от того, что ты чувствуешь, внешне ты обязана казаться спокойной и убедить эгоиста в том, что он тебе глубоко безразличен. Его влиянию на тебя пришел конец…»

Я выбежала во двор. Ян шел рядом и смотрел на меня. Подойдя к автомобилю, я повернулась к бывшему супругу. Мы стояли чуть ли не вплотную друг к другу, и где-то глубоко внутри моего существа появилось жуткое ощущение — предвестник нервного приступа.

Глаза Яна жадно впились в мое лицо. Он долго молчал.

— Наконец-то, Пру! — выдохнул проникновенно Ян.

Он обладал удивительной способностью превращать мое имя в своего рода ласку. На меня это раньше действовало умиротворяюще; но сейчас предчувствие неотвратимой беды только усилилось.

— Какое счастье, что я нашел тебя! — воскликнул он несколько театрально.

— Ты зря потратил свое драгоценное время. Пойми раз и навсегда, Ян, тебе не о чем со мной говорить. Я — свободна! Ты ничего не сможешь мне сделать. Ни-че-го… — слышишь? Ты бессилен заставить меня снова жить с тобой.

— Мне кажется, что я смогу убедить тебя изменить свое решение. Дай мне шанс, Пру, — настаивал самонадеянный Ян.

Я слегка наклонилась к нему и сухо произнесла:

— Мне хочется, чтобы ты хорошенько запомнил то, что я тебе сейчас скажу. Запомнил на всю жизнь — это избавит тебя в будущем от многих неприятностей. Так вот, слушай внимательно. Меня тошнит, — я повторяю, — тошнит только от одной мысли, что ты когда-нибудь дотронешься до меня. Ты хоть это в состоянии понять? Где твое мужское самолюбие, черт возьми!

Вот когда я почувствовала, что смертельно уязвила Яна. Когда я увидела, как ею изящно очерченные губы вытянулись в прямую, точно лезвие бритвы, линию, я испытала чувство победы. Наконец я разрушила его неколебимую уверенность в своих чарах и нанесла удар по его тщеславию и обманчивому шарму истинного джентльмена. Более того, я сорвала покров с якобы непобедимого мужчины-обольстителя, кем он, в сущности, и был: самовлюбленным обольстителем наивных и доверчивых женщин.

— Тетя Мэгги неплохо над тобой поработала. Это она поставила тебя на ноги. — Яна душила откровенная злость поверженного.

— Никакой «работы», как ты ее называешь, тетя Мэгги со мной не проводила.

— Ну если не она, так кто-то другой. Шесть месяцев назад ты бы уже валялась в истерике и тряслась, словно желе на блюдечке, или полезла бы драться как безумная. — Он не знал, как больнее уколоть меня.

Ян, злорадствуя, напоминал мне о страшном вечере, когда я, как раненая тигрица, готова была разорвать его в клочья.

— Не думаю, что твоя подозрительная уравновешенность возникла под целительным влиянием свежею воздуха Вестморленда. Не замешан ли в чудесном излечении этот средневековый дикарь? — Ян кивнул головой в сторону дома.

«Спокойно! — прозвучал мой спасительный внутренний голос. — Не дергайся и не пытайся все отрицать. Не задирай подбородок и не напрягай спину — он интуитивно все поймет». И холодно ответила:

— Пережитого мною за последнее время вполне хватит и на ближайшее будущее. У меня нет ни малейшего желания угодить в новую ловушку.

— Благими намерениями… Хотя этот громила не в твоем вкусе. Никогда не поверил бы, что тебя прельстила груда безмозглых мышц.

На сей раз меня задели его оскорбительные слова о Дэви Маквее, которою при всем желании нельзя было назвать глупцом. Но все тот же голос снова предупредил: «Спокойно. Сохрани маску».

— Еще я хочу тебе сказать, Ян: если ты хоть раз попытаешься встретиться со мной или будешь каким-либо изуверским образом докучать мне, я поставлю в известность своего адвоката и попрошу передать дело в суд.

Ян вздрогнул, словно от удара хлыстом. Он не забыл еще пребывание в тюрьме и боялся снова попасть за решетку. Ян откинул назад голову, его плечи судорожно передернулись. Я знала: это верные признаки трусости;

— Мисс Клеверли доставила тебя сюда, может, она и проводит тебя обратно в деревню. Счастливого пути, сэр, — съязвила я.

Мертвенно-бледное лицо Яна выделялось на фоне его темных волос. Стиснув зубы, он процедил:

— Ты покатилась по проторенной дорожке. Раньше ты выгодно отличалась в ряду многих женщин… Теперь же стала такой же злобной стервой, как и все остальные.

Я промолчала. Равнодушно взглянув на Яна, я пошла прочь. Но я не была уверена, что Ян не догонит меня, чтобы вылить еще ушат грязи на мою бедную голову…

Когда я приблизилась к двери кухни, Ян все еще стоял, пристально наблюдая за мной. Как только я переступила порог, то почувствовала себя в безопасности. Тетя Мэгги так и не сдвинулась с места, Дэви Маквей стоял у окна. По-видимому, он все это время следил за нами. Флоры Клеверли в кухне не было.

— Мы можем ехать, — обратилась я к тете Мэгги.

Ничего не ответив, тетя вышла во двор. Выйдя вслед за ней, я не обнаружила там Яна; но была уверена, что он спрятался где-то поблизости и следит за мной. Я также знала, что и Дэви Маквей смотрел на меня, пока я шла к машине.

Сев за руль, я сказала тете Мэгги:

— Я не смогу сейчас вести машину.

— Сможешь, девочка. Возьми себя в руки, ведь ты выиграла бой!

— Тетя Мэгги, я не хочу рисковать. Меня всю трясет.

— Разве? По-моему, это тебе только кажется, дорогая.

Положив руки на руль, я посмотрела через лобовое стекло. Никаких признаков дрожи не было. Я победила! Включив передачу, я сняла машину с ручного тормоза и уверенно выехала со двора.

На перекрестке трех дорог я остановилась и твердо сказала:

— Не поеду в Борнкут. Вряд ли я смогу разговаривать с Тэлботом.

— Нет — так нет. Я все понимаю. Поедем прямо в Пенрит. А с Тэлботом мы побеседуем завтра. Спешить особенно некуда.

Въехав в Пенрит, я решила остановиться и чего-нибудь попить. Тетя Мэгги оказалась более расточительной, предложив не ограничиваться напитками, а заодно и перекусить.

Мне не хотелось есть, но я заставила себя позавтракать. Покончив с едой, я спросила тетю Мэгги:

— Вы не будете возражать, если мы не поедем сегодня на побережье?

— Ничуть. — Тетя Мэгги крепко сжала мое запястье. — Ты все делала правильно, моя умница. Теперь ты навсегда освободилась от любых поползновений этого трусливого, никчемного сластолюбца.

Сердечность тети Мэгги до глубины души тронула меня. К тому же душевные силы были на исходе. Мне захотелось уронить голову на руки и разрыдаться.

Она, должно быть, почувствовала мое состояние:

— Береги себя, Пру! Он не достоин и кончиков твоих ногтей, не то что слез. Пойми, все осталось в прошлом. Не спорю, ты можешь его неожиданно встретить; жизнь кишит случайностями. Но теперь Ян лишь жалкая тень, призрак При встрече с ним ни один волосок не дрогнет на твоей голове. Главное же — моя Пру выдержала испытание на зрелость, душевную стойкость!

Как всегда, она была права. Я ждала эту встречу и с честью выдержала испытание, ниспосланное судьбой.

— Поедемте домой! — Мне захотелось в наш розовый коттедж.

— Ты не хочешь посмотреть город?! — удивилась любознательная путешественница.

— Не хочу. Как-нибудь в другой раз. У нас впереди почти целая неделя.

— Всего четыре дня, — возразила тетя Мэгги.

— За четыре дня мы еще многое успеем сделать, не горюйте!

Миновав перекресток, я уже собиралась вырулить вниз и начать спуск ко дну оврага, как тетя Мэгги воскликнула:

— Притормози на секунду. Ты видишь, кто там идет? — Она показала на дорогу, ведущую в Ворнкут.

Остановив машину, я увидела вдалеке покачивавшуюся мужскую фигуру. Приглядевшись, я узнала Роя Маквея.

— Он пьян, — заявила тетушка.

— Да, трезвым его вряд ли назовешь!

— Боже праведный! — всплеснула руками сердобольная леди. — Он же сейчас свалится в канаву.

Когда я дала задний ход, тетя Мэгги взволновалась.

— Что ты делаешь?

— Собираюсь его подобрать.

— Не думаю, что пьяница оценит твое великодушие. Зря стараешься.

Да, подумала я, Дэви Маквей не стал бы благодарить ни одну женщину, увидевшую его в положении риз, да еще предложившую ему помощь, но ведь Рой — это не Дэви.

Когда мы приблизились к боровшемуся с земным притяжением Рою, я остановила машину и, опустив стекло, крикнула:

— Мистер Маквей! Добрый день!

— А-а. Здравствуйте. Эт-то вы. — Спотыкаясь, Рой подошел к автомобилю и всей тяжестью навалился на стекло водительской кабины. — Д-доб-рый день, — обратился он к тете Мэгги.

— Вас подвезти?

— Даю г-голову на отсечение — с-сегодня праздник. — Язык не повиновался его обладателю. — Ув-волили. В-выгнали с работы. Все в-ве-селятся и ликуют. — Но Рой явно не веселился, хотя и был пьян в стельку.

Выйдя из машины, я помогла ему забраться в салон. Не переставая тупо ухмыляться, он плюхнулся на сиденье.

Я развернулась и, подъехав к оврагу, начала осторожно спускаться вниз по узкой и крутой колее. Сквозь невнятное бормотание я могла разобрать только несколько фраз захмелевшего джентльмена.

— Счастливые в-вы! Уез-зжаете из этой богом з-забытой дыры. Д-деньги есть — п-путе-шествуй! С-счастливые. — Рой словно завидовал нам.

Когда я въехала во двор «большого дома», там не было ни души; но, как только заглушила двигатель, поняла: кухня не пустовала; оттуда доносились громкие раздраженные голоса. Когда же их услышал одурманенный возлияниями Рой, он воспрянул духом. Завалившись на бок, Рой возликовал:

— Приехали! Приехали! Вот мы и дома! — вопил он.

Но Рой, казалось, не собирался выходить из автомобиля; я открыла заднюю дверь и протянула ему руку. Все еще хохоча, он вывалился из машины, и, если бы я его не подхватила, он вряд ли удержался бы на ногах. Я многозначительно взглянула на тетю Мэгги. Она вышла из машины и взяла Роя под руку.

— Стойте тверже, — приказала она. — Теперь шагайте. Вот так. — Тетя направила нашего героя к кухонной двери.

Когда мы подошли поближе, я узнала разгневанный голос Дэви Маквея. Рой крепко держался за нас. Так как втроем протиснуться через довольно узкий дверной проем мы не смогли, тетя Мэгги отпустила руку Роя и он, споткнувшись о порог, ввалился внутрь вместе со мной. Наше появление удивило всех: не только Флору Клеверли и Дэви Маквея, но и Франни; в ее затравленном взгляде опять царил страх. Она стояла, уткнувшись в бок Дэви Маквея, но, увидев нас, подняла свои заплаканные глаза, с трудом сдерживая рыдания. На какое-то мгновение стало тихо. Я провела Роя к большому креслу.

Рухнув в него, он тем не менее не отпускал моей руки.

— Ах ты лоботряс, пьяница несчастный, — тишину нарушила брань Флоры Клеверли.

— Оставьте его в покое, вы! Не лезьте не в свое дело. Я вас предупреждаю, оставьте в покое брата навсегда! Теперь о Франни. Если вы хоть раз еще поднимете на нее руку, я вас вышвырну отсюда без всякого сожаления, как сорную траву! — Дэви Маквей не шутил, он готов был исполнить свою угрозу.

— А я тебя предупреждаю, — прошипела Флора Клеверли, — если ты не хочешь, чтобы ей попадало, держи ее подальше от Лаутербека.

— Она будет здесь жить ровно столько, сколько захочу я. Не забывай, чертовка, кто хозяин поместья! — Голос старшего Маквея звучал властно и надменно.

— Значит, это безобразие продолжится?! Ну что же, я вижу, мы добрались до главного.

Дэви и экономка вели себя так, будто на кухне никого больше не было.

— Я и раньше догадывалась. Как говорится; правда давно стучалась в дверь, — со змеиной улыбкой продолжала обличать Флора Клеверли. — Эта полоумная имеет право жить здесь, не так ли? Ведь это ты обрюхатил ее мамочку, а? И это ты был загадочным любовником, которого так долго и безуспешно разыскивал Билл Тэррент. Он выбил у Минни все печенки, добиваясь от нее правды, точнее, твоего имени.

— Замолчите! Закройте немедленно свою грязную пасть!

— Замолчать? Мне? Нет, не выйдет. Ты заставил меня открыть ее и теперь не заткнешь, как бы ни старался, насильник!

— Тетя Фло-ра! — Протянутая над столом дрожащая рука почти протрезвевшего Роя Маквея пыталась дотянуться до взбешенной женщины. — Флора! Это н-не он!

— Ведь именно поэтому Кисеи Брэдли отвергла тебя, — не унималась дьяволица. — Она знала, что ты крутил с Минни Эмбл, вернее, с Минни Тэррент, так как дитя появилось вовремя, еще до твоего ухода в армию. Скажи, что это не так, если, конечно, сможешь. Она твоя…

Домоправительница показывала на плачущую Франни, которая все еще обнимала Дэви Маквея. Дэви смотрел на Флору Клеверли с нескрываемым отвращением и намеревался дать отпор клеветнице, но его опередил Рой. Он поднялся с кресла и приблизился к Флоре Клеверли. Рой грубо развернул ее к себе лицом и сказал:

— Это ложь. Оставьте Дэви. Брат ни в чем не Виновен.

— Оставайся там, где сидел, — рявкнула экономка.

Флора с силой оттолкнула Роя: сейчас ей было не до него. Ее сжигала слепая утробная ненависть к Дэви Маквею. Но признание Роя прозвучало словно выстрел, и мисс Клеверли замерла.

Голова Роя поникла, ион прошептал:

— Она моя.

— Уйди отсюда, брат. Нельзя же быть таким наивным глупцом. — Дэви Маквей был подавлен признанием Роя.

Подняв глаза, Рой посмотрел на статную фигуру брата и, тщательно выговаривая слова, обреченно произнес:

— Пришло время, Дэви. Я больше не могу носить в себе эту тайну. Когда-то я должен все рассказать и покаяться. — Рой повернулся вполоборота к Флоре Клеверли и, словно произнося клятву, промолвил: — Отец Франни — я. Теперь вы знаете истину.

Тетя Мэгги стояла рядом, касаясь меня плечом. Дэви Маквей прижимал к себе Франни. Ее головка была низко опущена, а глаза — закрыты. Рой Маквей опирался рукой о стол и покачивался, пытаясь сохранить равновесие.

Флора Клеверли, как разъяренная фурия, подлетела к Рою. Ухватившись за воротник его куртки, она одним рывком, словно перед ней был не человек, а тряпичная кукла, поставила Роя прямо и, вперившись в его бледно-серое лицо, завопила:

— Это неправда! Рой, поклянись, что это неправда.

Флора Клеверли продолжала терзать Роя. Казалось чудом, чтобы хрупкая женщина могла расправляться со взрослым мужчиной, как с малым ребенком. Хотя Рой и уступал в силе Дэвиду, но был человеком крепкого телосложения.

— Скажи мне, что она — его! Скажи мне! — билась в истерике Флора Клеверли.

— Она моя, Флора. Это правда.

— Нет! Нет! — Она держала Роя за куртку и, мотая головой, как огородное пугало на ветру, твердила: — Нет! Это невозможно! Ты тогда был еще мальчиком.

— Мне было шестнадцать. Шестнадцать, Флора!

— Шестнадцать! — Она, словно перышко, опрокинула Роя на стол. Отчаяние и злоба придавали ей гигантские силы. — Шестнадцать! — вопила она. — Ты не мог этого сделать, неправда! Я тебе не верю!

— А какое отношение имеет к вам интимная жизнь брата? Вы-то здесь при чем?

Дэви Маквей мягко отстранил от себя Франни.

— При чем тут вы? — грозно повторил он, вплотную приблизившись к Флоре. — За исключением трех последних лет, вам платили только как экономке — старшей над слугами в этом Доме. Но вы, похоже, забыли свое место, потому что с самого начала мы простодушно предоставили вам слишком много власти. А Франни здесь своя. Она родная для нас обоих. Рой — ее отец, а я — ее дядя.

Флора Клеверли, окончательно растерявшись, спросила:

— Дядя?

Затем, пытаясь убедить себя, что это не сон, не кошмар, она вновь переспросила:

— Дядя?

Она выпрямилась и, словно пораженная какой-то страшной догадкой, закрыла руками лицо.

— Дядя! — раздалось ее недоуменное восклицание.

Полубезумным взглядом Флора Клеверли окинула Франни:

— Выходит, что я ее бабушка!

Это открытие подействовало на нее как удар тока.

— Вы слышали? Я ее бабушка! Нет! Это неправда! Нет! Нет! Я этого не переживу, — завизжала экономка и вдруг, обессиленная, умолкла.

В комнате стихло: все молча смотрели на искаженную физиономию Флоры. Приблизившись к Рою на расстояние вытянутой руки, она остановилась и, глядя ему в лицо, вскрикнула:

— Ты что, до сих пор ничего не понял, пьяный болван?

Рой сокрушенно покачал головой. Он походил на человека, оглушенного солидной дозой наркотика. Помолчав, он ответил:

— Нет, Флора.

— Не «Флора», а «мама». Я твоя мать!

— О господи! — простонал бедняга.

— Не верь ей! — Жесткий и решительный голос Дэви Маквея, казалось, отрезвил Роя. — Не верь ей, — повторил Дэви. — Ей хочется прибрать тебя к рукам. Она все выдумала.

— Выдумала? Ты уверен?! Да, мне много чего пришлось выдумать в свое время, но только не это. Твой отец заставлял меня сочинять легенды. Когда мы болтались с ним по окрестным озерам, он научил меня всему, что я знаю.

— Лжете, Флора. Вы принимаете желаемое за действительное. — Старший брат пытался опровергнуть версию экономки.

— Ты ничего об этом не знаешь, Дэви Маквей. Он бы женился на мне, если бы не твой дед. Я могла бы быть и твоей матерью.

— Боже упаси!!

Зубы Флоры Клеверли крепко сжались, но она продолжила свою страшную исповедь:

— Ты говоришь «Боже упаси!» Ну что же, позволь и мне сказать: я оказалась бы лучшей матерью, чем родившая тебя женщина, потому что она была недоразумением, жалкой размазней. Когда я его вынашивала, — Флора показала большим пальцем на Роя, — я сказала глупышке, что это проделки твоего отца, и она мне поверила. Она знала, что он бегал на сторону, но никогда не обращала внимания на его блудливость. В это время она сама была беременна и взяла меня с собой в Испанию — в тот самый дом на побережье, где проводила свой медовый месяц. Она там и осталась, не позволив распутнику быть рядом с ней. Твой отец заставил меня страдать, но я с Божьей помощью ему отомстила. Мои и твоей матери роды разделило всего три дня. Ее ребенок через несколько дней умер, и она умерла вместе с ним. Я сказала, что мой ребенок — это ее, вот он. — Флора еще раз показала на Роя. — Это было нетрудно: старая акушерка и пьяный врач не понимали по-английски и дюжины слов.

— Вы — исчадие ада! — воскликнул Дэви. — Придушил бы вас без всякого сожаления. А что касается моего отца, то он бы и смотреть в вашу сторону не стал, и вы это прекрасно знаете.

— А что можешь знать обо всем этом ты? — Она свирепо смотрела на разъяренного Дэви. — Ты в это время еще пешком под стол ходил, а родной отец норовил спихнуть сыночка к твоей бабке.

— Да, я, может быть, не знаю всех подробностей своего рождения и раннего детства. Но есть и тот, кто знает — Тэлбот. Он знает всю вашу подноготную, Флора Клеверли. И знает, что думал мой отец о вас. Возможно, у него и были любовницы, но будь я трижды проклят — вы не были одной из них. Он ненавидел вас, мадам. Он терпел вас только потому, что вы вели хозяйство в доме и… — Дэви посмотрел на Роя, — …и присматривали за ним. И только из-за Роя и того хорошего, что вы для него сделали, я был вынужден терпеть вас все эти годы, но теперь, слава богу, кошмар закончился. Соблаговолите подняться наверх, соберите все, что принадлежит лично вам, а затем убирайтесь из этого дома. — Отповедь Маквея-старшего прозвучала как приговор.

Я заметила, что морщины на костлявом лице Флоры Клеверли задвигались, как иногда колышется зыбучий песок под ветром; на мгновение у меня сжалось сердце. Но мое сострадание сразу же улетучилось при виде хищного оскала, перекосившего лицо и рот женщины; она походила на готовую к броску пантеру, подкараулившую свою жертву.

— Ты убираешь последнюю подпорку, на которой хоть как-то держался этот дом, — угрожала взбесившаяся экономка. — Все, к чему бы ты ни прикоснулся ранее, развалилось и превратилось в труху — я тому свидетель! И теперь ты больше никогда не выкарабкаешься. Твоя земля продана, дом — заложен, а сам ты не способен заработать и пенни. Ну что же, я уйду, но, в отличие от тебя, у меня есть деньги. Я обоснуюсь неподалеку и понаслаждаюсь тем, как ты обанкротишься и погибнешь.

Дэви Маквей отлично владел собой. Он ничего не ответил на оскорбительные выпады Флоры Клеверли. Тем временем новоявленная мать, взглянув с выражением собственника на Роя, бросила ему:

— Пойдем отсюда!

Рой покачал головой и зажмурил глаза. Вдруг он повернулся и посмотрел на человека, которого всегда считал своим братом. Дэви Маквей также взглянул на Роя, и я увидела, сколько тепла и нежности было в этом взгляде. Дэви искренне сопереживал трагедии младшего брата. Не надо было быть психологом, чтобы заметить: Дэви Маквей относился к Рою с некоторой долей снисходительного презрения; но сейчас он смотрел на него с тоскливым отчаянием, словно исчезновение кровных уз лишило его неотъемлемой частицы души. То же чувствовал и Рой.

Когда Флора Клеверли произнесла его имя, окончательно протрезвевший, хотя и ошеломленный Рой отчетливо произнес:

— Я не могу уйти с вами.

— Рой! — приказывала Флора.

— Бесполезно! Повторяю, я не могу уйти с вами.

— Я твоя мать, неблагодарный!

— Но я не виноват в случившемся. Меня… Я никогда не смогу принять вас как… свою родную мать.

— Боже! Я любила тебя как сына!

Голова Роя упала на грудь.

— Куда же ты приткнешься, безвольный пьянчужка? Ты же не сможешь остаться в поместье. Тебе здесь ничего не принадлежит. — «Матушка» перешла в наступление.

— Вы в этом уверены? — Рой поднял глаза и страхом взглянул на Флору Клеверли.

— У меня нет и тени сомнения. Как ты думать, почему братец Тэлбота, Чарли, оставил мне деньги, а? Он смылся отсюда, чтобы не держать ответ за свой грех. Твоим отцом был Чарли Тэлбот. У тебя с Дэви Маквеем нет ни капли общей крови. Ты здесь никто, посторонний, так что пойдем отсюда, — закончила свою злобную тираду Флора.

— Рой, этот дом останется твоим так долго, как ты этого захочешь. Мы выросли как братья, и мы ими останемся до конца наших дней. Таковы мое желание и воля, что бы ни утверждала эта человеконенавистница.

Великодушие, доброта и благородство Дэви Маквея вызвали во мне щемящее чувство нежности. Тетя Мэгги, растроганная так же, как и я, все крепче и крепче сжимала мою руку. Рой и Дэви смотрели в глаза друг другу, пока не раздался истошный крик мисс Клеверли:

— Ты! Недотепа! — брызгая слюной, вопила она. — Неужели ты не видишь: Маквей притворился благодетелем, чтобы насолить мне. Он облапошит тебя как несмышленого юнца. И что ты получишь, прихлебатель? Ничего, кроме унижения, работы и засохшего куска хлеба. Видит бог, я тебя не обманываю. Когда я перестану готовить в этом проклятом доме, ты будешь есть одни сухари. Нельзя же быть таким наивным, сынок.

— Дело не в этом, Фло… — Рой замешкался, словно ее имя застряло у него в горле: — …Флора. Если я даже не останусь здесь, я не смогу жить вместе с вами. Мне тяжело признаваться в этом, потому что я понимаю, что вы… — он отвел глаза в сторону, — …всегда ко мне хорошо относились. Тем не менее, я обязан сказать правду. Я думаю, что был бы сейчас другим, вполне порядочным человеком, если бы… не испытывал ваше влияние.

— Ты… ты неблагодарная свинья!

— Может быть. Я заслужил ваше презрение.

— Тебя убить мало. И это после всего, что я пережила, что для тебя сделала — услышать от тебя слова отречения, отречения от родной матери! Да еще узнать, что ты все эти годы обманывал меня. — Ее крик перерос в звериный вой. — И думать, что эта… эта… — Флора метнула испепеляющий взгляд на Франни, сжавшуюся в комок, — …может предъявить мне родственные права!

То, что произошло потом, заняло считанные секунды и повергло всех в состояние шока. Флора Клеверли, изловчившись, ощупью нашла в сушке кухонный нож с длинным и острые лезвием; вложив всю свою ярость в бросок, она метнула нож в сторону кухонного шкафа. Я онемела от ужаса; тетя Мэгги отчаянно вскрикнула. Нож был нацелен в застывшую у шкафа Франни, но он вонзился в руку Дэви Маквея, которой он загородил девушку от смертельного удара.

Когда я увидела подрагивающую ручку ножа и показавшуюся из раны кровь, у меня возникло неистовое желание бежать сломя голову, прочь от всей этой ярости и ненависти.

— Вы сумасшедшая! Убирайтесь отсюда! Вы овеем обезумели. Вон! — Моя дорогая тетя Мэгги сохранила присутствие духа.

Она стояла бок о бок с Дэви Маквеем. Я тоже оказалась рядом с отважным рыцарем графства Камберленд. Вряд ли когда-нибудь вспомню, как я преодолела несколько шагов, разделявших нас.

Дэви Маквей не проронил ни слова.

Приняв на себя удар, он стоял неподвижно. Его лицо было белее снега, и я увидела, как задрожала его правая рука, когда он потянулся к рукоятке ножа. Молниеносным движением Дэви выдернул лезвие, и в ту же секунду кровь хлынула из раны, окрасив в алый цвет белоснежную рубашку.

Первой из свидетелей кровавой драмы пришла в себя тетя Мэгги. Она усадила Дэви в кресло и быстро разорвала несколько полотенец на узкие полосы. Повернувшись к Рою, который еле держался на ногах от страха за дочь и Дэви, тетушка свирепо скомандовала:

— Быстро к телефону! Вызовите доктора.

— Может, не стоит. Ничего страшного. Кость, кажется, не задета, — храбрился раненый.

Не обращая никакого внимания на Дэви Маквея, тетя Мэгги повторила свой приказ:

— Делайте, что я говорю, Рой. Сейчас же вызовите доктора… Ну, а что касается вас… — Крепко перетягивая полотенцем предплечье Дэви Маквея, она повернулась к Флоре Клеверли, но той и след простыл. Соединяющая кухню с холлом дверь была распахнута; мы услышали, как громко хлопнула другая дверь на втором этаже.

— В доме есть что-нибудь из спиртного? — обратилась к Маквею тетя Мэгги, пытавшаяся остановить кровь, обильно льющуюся из глубокого разреза.

— В баре, в гостиной.

Я быстро выбежала из кухни в гостиную, разыскала начатую бутылку виски. Налив приличную дозу, я протянула стакан Маквею. Он взял его, не посмотрев на меня и не сказав ни слова. Дэви залпом выпил крепкое виски, слегка передернулся и, закрыв глаза, отдал стакан мне.

— Доктор сказал, что будет через пятнадцать минут, — доложил Рой.

Я даже не заметила, когда Рой очутился рядом со мной.

Он смотрел на Дэви с искренним состраданием:

— Дэви, я так сожалею.

— Нам всем бы пришлось сожалеть гораздо больше, если бы нож убийцы попал в цель, — прошептал старший Маквей.

Мужчины снова посмотрели в глаза друг другу, и мне стало не по себе, когда я осознала: не помешай Флоре Клеверли вытянутая рука Дэви, она могла бы всадить нож до отказа в тоненькую нежную шею Франни. Девушка в оцепенении стояла на том же самом месте, у шкафа.

Я подошла к Франни и, положив руку ей на плечо, ласково сказала:

— Не бойся, дорогая. Больше тебя никто не обидит. Все будет хорошо.

Франни вскрикнула и обвила меня своими слабыми руками.

Дэви Маквей посмотрел на нас и спросил:

— Вы не присмотрите за ней, хотя бы какое-то время?

Все что я сделала — молча наклонила голову. Я понимала, что он подразумевал, говоря «какое-то время». Флора Клеверли могла попытаться еще раз совершить то, что сорвалось у нее сегодня.

Рой подтащил кресло вплотную к Дэви Маквею и сел; их колени почти касались друг друга.

— Дэви, я очень переживаю, но скажи, ради Бога, ты знал обо всем — я имею в виду о нас?

— Забудь об этом. Ты ни в чем не виноват.

— Ну а все-таки ты знал?

— Нет. Мне ничего не было известно. Я никогда не сомневался в том… что мы братья… Я продолжаю так думать и сейчас. Мы с тобой родные братья, Рой, и останемся ими навсегда.

— Спасибо тебе, ты — Человек.

Воцарилась странная тишина, нарушаемая лишь треском рвущихся полотенец, которые тетя Мэгги энергично готовила для перевязки. Погрустневший Рой признался:

— Я потерял работу, меня уволили. Но, сдается, все к лучшему. Уеду и где-нибудь устроюсь. И я буду… помогать ей. Она моя дочь, и я обязан о ней заботиться.

— Сейчас неподходящее время для твоего отъезда. Ты сам понимаешь, что без руки я, как говорится, без рук. Похоже, мне придется на несколько дней отойти от дел.

— Дэви, я не брошу тебя в беде. Пробуду в поместье столько, сколько понадобится. Я просто подумал: вдруг ты захочешь избавиться от меня.

— Франни нуждается в поддержке. У нас есть коттедж — мы потом обо всем потолкуем.

— Спасибо тебе, Дэви. Спасибо, ты — Человек. Я не знаю, что я могу еще сказать — только спасибо. — Рой низко склонил голову.

— Сейчас для тебя самое лучшее — это хорошо выспаться, — отрывисто произнес Дэви Маквей.

— Нет, Дэви. Я трезв. За свою жизнь я никогда не был таким трезвым, как сейчас. — Рой протянул руку и сказал: — Пойдем, Франни.

Девушка робко приблизилась к Рою, ухватись за его руку, и они направились к выходу, же на пороге Рой поделился с нами своими намерениями:

— Я пойду с дочерью домой и поговорю с бабушкой. Я все ей расскажу, а потом мы с Франни вернемся — хорошо?

— Да, пожалуйста. Но будь готов к тому, что старухе может не понравиться новость: она теряет свой капитал, — предостерег брата Дэви.

— Не опускайте руку, держите ее повыше. — Тетя Мэгги была строга. — Как ваше самочувствие? — спросила она уже другим, мягким голосом.

— Я себя чувствую прекрасно.

— По вашему виду этого не скажешь. Скорей бы появился доктор.

— Вряд ли он вас поблагодарит за то, что его побеспокоили из-за пустячной царапины.

— Ну, это мы еще посмотрим.

Подняв на меня свои синие глаза, Маквей, словно бы извиняясь, тихо сказал:

— Не думаю, что до вашего отъезда произойдет что-нибудь подобное этой омерзительной выходке мисс Клеверли.

— Я бы за это не поручилась. — Тетя Мэгги не была столь оптимистична.

— Вы правы. Ручаться ни за что нельзя, — Огласился Дэви с моей здравомыслящей спутницей.

Послышался шорох подъезжающего автомобиля, и через несколько секунд в кухню вошел доктор, весьма солидный джентльмен, отличающийся непринужденностью и простотой манер.

— Привет, Дэви, что случилось? Тебя лягнул один из твоих любимых шотландских пони?

Маквей промолчал. После того как доктор размотал «бинты», он перестал шутить и попросил тетю Мэгги открыть его саквояж. Затем начал быстро и умело сшивать края раны.

Это зрелище оказалось для моих нервов тяжким испытанием. От одного только вида иголки все внутри похолодело; я подошла к окну в надежде обрести самообладание.

— Сейчас забинтуем, и все будет в порядке, — удовлетворенно произнес доктор. — Ну, а теперь, может быть, ты поведаешь, что все-таки произошло? — спросил он Дэви и, не дожидаясь ответа, заметил: — Я бы сказал, что тебе еще крупно повезло. Миллиметр в сторону — и была бы задета артерия, а не дай бог — нерв.

— Я поранился случайно.

— То, что ты ранен, я сам сообразил. Меня интересует главное: как это произошло, если, конечно, мой вопрос не бестактен.

Доктор, подойдя к раковине, тщательно мыл руки. Маквей так ничего и не ответил, вместо него это сделала решительная тетя Мэгги. Тяжело вздохнув, она промолвила:

— В мистера Маквея метнули нож.

— Вот оно что!! — Седая голова доктора мгновенно обернулась к тете Мэгги. Он пристально посмотрел на мисс Фуллер, ожидая более подробных объяснений.

— Я не собираюсь лезть в чужие дела, — продолжила почтенная леди, произнеся дежурную фразу, к которой прибегают, собираясь сделать как раз обратное, — но пока вы здесь, я думаю, вам следует навестить мисс Клеверли и дать ей успокаивающее.

— Так это она? Ну и ну… — Доктор изумленно покачал головой. — Вот так Флора… А что касается успокаивающих, — он вновь обратился тете Мэгги, — то Флора Клеверли живет на них уже много лет. Сначала стимуляторы, затем успокаивающие, и так каждый день. Однако транквилизаторы оказались бессильными перед агрессивностью и злобой.

Закончив беседу с тетей Мэгги, доктор подошел к Дэви.

— Что ты собираешься делать с этой метательницей ножей?

— Ничего.

— Да! От нее всего можно было ожидать. Она явно искала повод, чтобы разрядиться. Годами копила в себе ненависть… А где она сейчас?

— Наверху, — ответила тетя Мэгги.

— Пойду поговорю с ней, хотя и противно.

— Не тратьте зря время, доктор. Флора собирает свои вещички, и чем скорее она уберется из дома, тем лучше будет для всех. — На этот раз Маквей не смолчал.

— Тем не менее я нахожу, что мне необходимо с ней поговорить, если ты не возражаешь. Я думаю, будет надежнее, если я спокойно объясню: больше ей не сойдут с рук ее бесчинства; иначе она рискует угодить за решетку. Я умею с ней обращаться; мне приходилось укрощать эту мегеру и раньше.

Когда доктор вышел, Маквей как-то особенно проникновенно сказал тете Мэгги:

— Спасибо вам. Вы очень много для меня сделали.

— Господь с вами, так уж получилось, что мы здесь оказались… — заскромничала тетя. — Теперь мы оставим вас на время, но я скоро вернусь.

Я отметила, что добрая волшебница не сказала: «мы скоро вернемся». Прежде чем выйти вслед за ней, я посмотрела на Дэви Маквея:

— С вами ничего не случится? — тихо спросила я.

— Уверен, что нет, — так же тихо ответил он. — Мы скоро увидимся. — Его слова прозвучали как обещание чего-то важного для нас обоих.

Я направилась к машине. По дороге домой мы не проронили ни слова, но, как только вошли в коттедж, тетю словно прорвало:

— Да, я много повидала на своем веку, но такого кошмара, как сегодня, — никогда. Флора Клеверли — мать Роя! Эта женщина, похоже, сам дьявол в юбке. А Рой — отец Франни! До сих пор не могу поверить! Если бы им оказался сам Маквей, я бы это еще, как говорится, проглотила. Но Рой в роли любовника замужней женщины, да еще в сопливом возрасте — это слишком! В нем нет ни привлекательности, ни внутренней силы, не то, что в Дэви Маквее. Уж очень он мягкотелый, этот сердцеед. Ни капельки не похож на свою воинственную интриганку мать. По-видимому, он пошел в своего трусливого и блудливого отца, который вовремя удрал от новорожденного и жил вдали, ни о чем не заботясь. Когда начинаешь размышлять, то становится ясно, насколько был прав и благороден Маквей, когда предложил Рою остаться в поместье навсегда.

Щебет тети Мэгги начинал раздражать. Мне хотелось побыть одной и все обдумать. Но более всего меня удивил собственный цинизм, с которым я ответила тете, восхищавшейся благородством Маквея.

— Дэви совсем не так бескорыстен: ему было выгодно, чтобы Рой остался. Он же сказал, что с одной рукой ничего не сможет делать по хозяйству. Эти чертовы грибницы надо ворочать обеими руками, вот он и предложил брату остаться.

Я не посмела поднять глаз, произнося эти кощунственные слова.

— Что с тобой? — встревожилась тетя Мэгги. — Ты сильно расстроилась?

— Нет, нисколько. — Опустившись в кресло рядом с камином, я тут же опровергла собственные слова: — Да, я расстроилась, и очень сильно.

Тетя Мэгги поняла: во мне разыгрался дух противоречия.

— Вполне естественно, что драма в Роджерс-Кросс выбила тебя из колеи, милочка. Чем быстрее мы сложим вещи и уедем отсюда, тем лучше ты себя будешь чувствовать. Осталось потерпеть всего полтора дня! — Мой дорогой стратег сделал хитрый ход.

— Эта гиена могла убить девочку, — сказала я, помолчав.

— Она могла убить и Маквея. Разве ты не слышала, что говорил доктор? Хотя, думаю, для такого гиганта, как Дэви Маквей, потребовалось бы нечто более серьезное, чем кухонный нож. Меня очень беспокоит, как он справится с навалившимися на него делами. Хорошо, что Рой будет ему помогать, да и Тэлбот непременно приедет посмотреть, все ли делается как надо, и, при необходимости, постарается помочь. Больше всего сложностей будет с домашним хозяйством, лошадьми и прочей живностью. Дженни не осилит прорву забот по дому — эта махина не для десятилетней девочки. Тем более что она ходит в школу. Надеюсь, что Маквею удастся найти в Борнкуте какую-нибудь порядочную добрую женщину на должность экономки. Тогда многое разрешится само собой. — Тетя Мэгги вдруг спохватилась: — Прости, родная, что-то я разболталась. Пойду приготовлю чай.

Ну и денек! Случилось все, что только могло бы случиться. Хотя нет, не все. Ведь нож мог попасть Дэви Маквею не в руку, а прямо в грудь. Что было бы тогда? А если бы он умер? Я бы этого не пережила. Сейчас я была искренна перед собой.

И все же в моей душе происходила борьба. Холодный рассудочный внутренний голос, как змей-искуситель, нашептывал: «Его всего лишь ранили в руку. Рана не опасная, и она зашита. Пройдет несколько дней, и Дэви сможет пользоваться своей рукой. Поэтому сейчас же прекрати нытье…»

Сказать себе «прекрати» было легко, но перестать думать о Дэви Маквее было выше моих сил. Меня донимала одна и та же мысль: «Ну почему все так беспросветно? Что же теперь делать?» И я сама себе ответила: «Собирай вещи и уезжай немедленно. Тебя здесь ничто не задерживает».

Но что-то все-таки задерживало. Вернее, кто-то. Этим кто-то была тетя Мэгги. Я не могла постигнуть скрытых пружин ее противоречивого поведения: не понимала, как эта умудренная жизнью, хитроумная леди относится к Дэви Маквею. То она, не жалея красок, расписывала достоинства владельца Лаутербека, то заклинала: «чем быстрее мы уедем, тем будет лучше». Но если бы я ей предложила: «Собирайтесь, мы уезжаем отсюда», она наверняка бы ответила: «И не подумаю! Неужели ты не понимаешь: покинуть Дэви Маквея в беде — постыдно! Мы же не крысы, бегущие с тонущего корабля».

Тетя Мэгги вошла в комнату, держа в руках поднос с чаем, продолжая говорить, словно наша беседа — а точнее ее монолог — ни на секунду не прерывалась.

— …Я думаю, что при первой же возможности Маквей займется домом: из него получится респектабельный особняк, стоит вложить хотя бы немного денег.

— Вряд ли у Маквея найдутся средства, — возразила я.

— Не знаю, не знаю. Он говорил мне однажды, что изрядно продвинулся в своем грибном бизнесе и что разведение грибов — прибыльное занятие.

— Однажды…

Тетя Мэгги резко прервала меня.

— Ради всего святого, не уподобляйся злобствующей Флоре Клеверли! Поверь в него хоть немного. Дай ему шанс проявить себя.

— Хорошо, тетя Мэгги, постараюсь поверить в необыкновенные возможности этого супермена. Не надо только кричать на меня.

Я чувствовала, что вот-вот расплачусь.

— Прости меня, пожалуйста. Я, кажется, не желая того, обидела тебя. Остался всего лишь день, и мы уедем. Давай-ка пить чай и забудем об этой истории, как о дурном сне.

* * *

Забыть эту историю нам оказалось не суждено.

Смеркалось, когда в дверь кто-то постучал. Я быстро поднялась из-за стола, где я пыталась поколдовать над рукописью, и открыла дверь. Передо мной стояла Дженни.

— Привет! — прозвенел ее голосок.

— Здравствуй, Дженни, милости просим.

— Нет, я не могу задерживаться. Меня послал к вам Дэви. Он просил передать, — он говорит, чтобы вы сегодня вечером не приходили.

— Не приходили?! — Мне показалось, что я ослышалась.

— Ага, — она кивнула головой. — Он так и сказал. Флора… Тетя Флора уезжает утром. Она заказала фургон и собирается забрать столики из гостиной и много других вещей. Тетя Флора говорит, что они ее.

— Они и в самом деле принадлежат ей? — раздался голос вездесущей тетушки.

— Я не знаю, но Дэви говорит, что она может взять все, что ей нравится.

— Он делает глупости! Эта злодейка не заслуживает такого доброго отношения.

Дженни смутилась, грустно заметив:

— Он плохо выглядит. Тэлбот говорит, что ему надо лежать в постели.

— Тэлбот пришел?! — У меня отлегло от сердца.

— Да, они с Роем работают. — Дженни улыбнулась. — Рой так вкалывает.

— Я рада этому. А где Франни?

— Она сейчас у своей бабушки, но скоро переедет к нам. Рой сказал, что перевезет ее завтра, после того, как… как все будет прибрано. Мне надо идти: я им помогаю. Пока.

— До свидания, Дженни.

Когда девчушка ушла, тетя Мэгги занервничала.

— Он с ума сошел — разве можно разрешить этой дьяволице оставаться на ночь. Она способна поджечь дом или убить его.

— Тетя Мэгги! Побойтесь бога!

— Я пошутила, Пру, успокойся. Правда, обидно, что он просил нас не приходить. Я уже собиралась исчезнуть ненадолго, чтобы приготовить им поесть.

— Вы, тетушка?

Она посмотрела на меня ясными, как у ребенка, глазами:

— Да, собиралась, а что в этом дурного? Все было так, как я и представляла. Предугадать действия тети Мэгги в ближайшую минуту было просто невозможным. Когда мы расставались перед сном, она поцеловала меня в щеку, но в ее поцелуе не хватало привычной теплоты.

Я лежала в кровати и смотрела на озеро. Луна сияла в полнеба, но иногда ее голубой диск закрывали медленно плывущие огромные облака. В какое-то мгновение я подумала, будет ли Рой Маквей, поселившись в коттедже, смотреть на залитое лунным светом озеро. Мне в это не верилось. Я легко представляла себе сидящего здесь в задумчивости Дэви Маквея, но не Роя. Я даже могла поместить в коттедж Франни, вглядывавшуюся в мерцающий за окном лунный свет, хотя она и не в состоянии постичь всю его волшебную красоту. Внезапно меня охватила щемящая тоска. Я собиралась отсюда уезжать, а ведь именно в Роджерс-Кросс у меня появилось чувство защищенности. За какие-то недели эта прекрасная земля дала мне душевные силы победить в единоборстве с Яном. Его власти надо мной пришел конец. Я знала: он больше никогда не сумеет сломить мою волю.

Господи! Что я за несчастный, вечно терзаемый противоречиями человек! Дух противоречия, живший во мне, не дремал. Наряду с предотъездной грустью во мне росло сожаление: «Зачем мы оказались в поместье Маквея?» То, что сейчас происходило в моем сердце, способно в корне изменить мое будущее. Меня изнуряла постоянная борьба с самой собой — я победила свои нервы, победила страх. Но хватит ли у меня воли противостоять новому, куда более сильному чувству? Я даже не смела назвать это чувство, вспомнив свой недавний горький опыт. И почему, боже, разжег это пламя синеглазый, белокурый Дэви Маквей?!

Постепенно я погружаюсь в сон. Луна светила мне прямо в лицо, и я вспомнила давнее поверье: каждый, кто спит с лунным светом на лице, проснется утром безумцем. Но древнее поверье не испугало меня.

Мои веки смыкались, когда сквозь туман я увидела силуэт человека, шедшего от озера к коттеджу. На темном фоне его могучей высокой фигуры резко выделялась белая перевязь. Я пыталась не думать о Дэви: напрасно — и во сне я грезила о встрече с Маквеем.

Словно наяву, я видела, как встала в кровати на колени, резким движением распахнула окно и позвала Дэви. Он приблизился и протянул руки ко мне. Никакой перевязи на нем уже не было. Я перешагнула через подоконник и спрыгнула вниз. Подобно Сивилле, изображенной Микеланджело на потолке Сикстинской капеллы, я парила над Маквеем, пока он не подхватил меня и не прижал к себе. Я смеялась от счастья в его объятиях: мне чудилось, что смех длится целую вечность… Откуда-то издалека донесся голос тети Мэгги:

— Проснись, Пру! Проснись!

Я открыла глаза и увидела, что она стояла рядом со мной, повторяя:

— Проснись, Пру! Тебе приснилось. Проснись!

Я в недоумении смотрела на тетю Мэгги до тех пор, пока не вспомнила свой романтический сон. Испугав и себя, и тетю Мэгги, я горько разрыдалась. Улегшись рядом со мной на узкой кровати, тетя Мэгги крепко меня обняла, приговаривая:

— Ну, будет, будет, успокойся.

Ни она не спрашивала, что я увидела во сне, ни я ей ничего не рассказала, и мы лежали обнявшись, пока не заснули.

Утром мы проснулись очень рано, и, когда я подняла голову, тетя Мэгги чуть не вскрикнула от боли в затекшем предплечье: я проспала на ее руке почти всю ночь.

* * *

Время близилось к одиннадцати часам. Я уже прогулялась, не сделав и шага в сторону его дома. Мы выпили кофе, и какое-то время я провела над рукописью романа, пытаясь выжать из себя хотя бы одну новую строчку. Не знаю почему, но что-то внутри меня сломалось. Все мои герои словно топтались на месте, драматический сюжет не развивался, утратив напряженный ритм. Странно, но я не использовала в романе даже полные страстей трагические события, разыгравшиеся в поместье Лаутербек.

Я сидела, тупо уставившись в недописанную страницу, когда прозвучал бодрый голос тети Мэгги.

— Пойду немного развеюсь, погреюсь на солнышке, пока оно не скрылось.

Чуть спустя она вошла в гостиную, уже в пальто и с шарфом на голове. Я еле удержалась, чтобы не сказать ей: «Не вздумай даже приближаться к дому», хотя была убеждена: тетя Мэгги не пойдет туда, не получив приглашения Дэви Маквея.

— Я ненадолго. — Кивнув мне, она удалилась.

Оставшись наедине с неоконченной рукописью, я спрашивала себя, каким бы мне хотелось видеть развитие романа между главными героями? Какой будет финал? Обычно я — автор — определяла их дальнейшую судьбу, но сейчас герои вышли из подчинения. Раньше мне удавалось создавать убедительные характеры своих персонажей; они оживали под моим пером. Но теперь я была не властна над ними. Я встала из-за стола и подошла к камину.

Я догадывалась, как надо было бы поступить с непокорными, а сделать этого не могла. Но почему? Все из-за того, что, прикасаясь к жизням героев, я ощущала себя их неотъемлемой частью. Я никогда не сталкивалась с подобными коллизиями, сочиняя свои прошлые книги. Этот роман оказался исключением. Прочитав его, критики, наверное, скажут, что мое перо лишилось былой остроты и бойкости. Кому-то это понравится, кому-то — нет; но что между читателями произойдет раскол, я не сомневалась. Сев у камина, я окинула взглядом ставшую родной комнату.

Будет ли Дэви приходить сюда зимними вечерами и коротать их в обществе Роя? Увлечется ли снова резьбой? Вряд ли. Скорее всего, он углубится в повседневную прозу, скрупулезно просчитывая все возможные варианты развития своего бизнеса. Меня совсем не интересовали его грибы, но я живо представляла себе Дэви, разгуливающего в пещере — его грибном царстве — или готовящего «золотую грядку», как он однажды иронически назвал огромную кучу навоза, сложенную под навесом.

Когда часы на камине пробили двенадцать, я отвлеклась от своих мыслей и посмотрела в окно. Солнце уже спряталось, и небо было затянуто тяжелыми дождевыми тучами; я с тревогой подумала: если тетя Мэгги не вернется в ближайшие минуты, она угодит под настоящий ливень.

В половине первого дождь лил вовсю, а тети все еще не было. Выйдя на порог, я внимательно огляделась по сторонам. Я не знала, по какой дороге она ушла и с какой стороны вернется. Тетя Мэгги могла пойти вокруг холма к дальнему озеру или по дороге, ведущей к перекрестку. Единственно, куда она не посмела бы отправиться, уверяла я себя, так это в «большой дом». Неожиданно раздался звук треснувшей под ногой ветки, и я сразу же догадалась: «Она все-таки туда ходила», и мысленно воскликнула: «Ах, ты!..»

Из рощи вышла совсем не тетя Мэгги, а Дэви Маквей. Увидев меня, он замешкался, затем уверенно зашагал к коттеджу. И пока он приближался, я пыталась воскресить в памяти свой ночной сон. В этом сне было нечто пророческое: в нем главное место занимал Дэви; во сне я была счастлива и смеялась, а проснувшись — плакала. Но это были светлые слезы… С наступлением утра мои ночные грезы улетучились.

— Добрый день. — Дэви стоял рядом и смотрел на меня с заоблачной высоты своего гигантского роста.

— Здравствуйте. Как вы себя чувствуете? Поправляется ли ваша рука?

— Все хорошо. Еще два или три дня — и она будет как новая.

— Проходите, пожалуйста, в комнату.

Я прошла в гостиную. Дэви последовал за мной, плотно закрыв парадную дверь. Подойдя к камину и поворошив поленья, я заметила:

— Тети Мэгги нет дома, она отправилась гулять. Боюсь, любительница свежего воздуха изрядно промокнет под дождем. Это ее я выглядывала на крыльце.

Дэви молчал. Обернувшись, я увидела, что он очутился почти рядом. Я зачем-то опять пошевелила поленья и, поставив кочергу в корзину, вежливо предложила:

— Присаживайтесь, пожалуйста. — Моя учтивость отдавала слащавостью.

Снова — молчание. Когда я вновь обернулась, Дэви стоял прямо передо мной. Он напряженно всматривался в мое лицо, а я — в его. Почему я находила его лицо крупным и грубоватым? Обращенные на меня синие глаза были лучистыми, губы — нежными и по-детски припухлыми. А белокурые густые волосы, подобно магниту, притягивало к себе мои ладони: мне так и хотелось запустить пальцы в эту шелковистую, отливающую золотом копну… Крепко сжав руку в кулак, я почувствовала, как все мое существо захлестнула горячая волна страсти.

Я ли это? Неужели мне одного жестокого урока мало? Разве я раньше не испытывала нечто подобное? Нет, неправда. Я еще никогда не ощущала даже ничего похожего. Мое увлечение красавцем Яном было рассудочным, оно не затрагивало моего женского естества. Мое же чувство к Дэви Маквею рождалось из сердца, из его самых заповедных глубин.

— Нам надо серьезно поговорить, — сказал Дэви.

— О чем? — замирая, спросила я.

— Я не очень красноречив, так уж простите.

— Слушаю вас, Дэви Маквей.

— Я хочу задать вам всего один вопрос. Только, пожалуйста, ответьте: да или нет.

Мои глаза закрывались, сердце билось все сильнее, и мне казалось, что оно с каждым ударом медленно поднималось вверх, затрудняя дыхание. Черты лица Дэви становились расплывчатыми, как будто их покрывала воздушная дымка. Она чем-то напоминала сизый туман, расстилавшийся по траве в то раннее, предрассветное утро, когда неведомая сила повлекла меня за холм к большому озеру.

— Вы выйдете за меня?

Что он сказал? Выйду ли я за него? Не: «Я люблю тебя, моя прелесть», как твердил бы Ян, «я хочу тебя, я нуждаюсь в тебе, я не могу жить без тебя» и прочие, ставшие стереотипными, фразы. Ничего похожего, только — «Вы выйдете за меня?» В интонации Дэви прозвучало великое смирение, отозвавшееся сладкой болью в моей душе. Куда исчез дерзкий мужлан, который готов был отшвырнуть меня с дороги в ту памятную субботу. Дэви преобразился. Под невидимым жестким панцирем скрывался застенчивый, нежный, робеющий передо мной человек. Мужчина, познавший, что такое страх смерти, чуть заживо не сгоревший, покорно ждал моего ответа. Ждал, как приговора. Не сон ли это?!

В смятении я лишилась дара речи, земля уходила из-под ног. Покачнувшись, я очутилась в объятиях Дэви Маквея.

Мы стояли, обнявшись, блаженно растворяясь друг в друге. Дэви с каким-то благоговением повернул к себе мое лицо. Перед тем как поцеловаться, мы посмотрели друг другу в глаза — и это был прекрасный, незабываемый миг признания. Наш поцелуй не был ни долгим, ни страстным. Он был несказанно нежным, трепетным, обещающим взаимную любовь, преданность. Этот поцелуй соединил наши жизни…

Я смотрела ему в глаза и вдруг почувствовала внутреннюю дрожь. Но она была предвестницей не страха, а смеха; и я всеми силами пыталась сдержать столь неуместный в такой лирический интимный момент смех. Но это рвалось наружу. Счастье! Я снова вернулась в свой сон, в руки Маквея, в которых я заливалась счастливым смехом. Я заметила на его лице недоумение, и во взгляде мелькнуло что-то похожее на ужас, как если бы я разыгрывала перед ним фарс. Смех во мне тут же погас; возник эпилог моего вещего сна: я безутешно рыдала, сидя с ним на тахте и уткнувшись головой в его плечо; а Дэви успокаивал меня, как если бы рядом с ним очутилась плачущая Франни — девушка-ребенок.

— Не плачь, милая. Не плачь, не надо. Ты же моя любимая. Все будет хорошо. Тебе нечего бояться. Ты просто не разобралась еще в своих чувствах. Я не требую от тебя окончательного ответа. Я верю — любовь придет. Я тебе обещаю… Только… только не плачь больше никогда.

— Да, Дэви, сейчас. Все будет хорошо, правда? Ведь мы созданы друг для друга. У нас все получится. Не может не получиться, правда? Я… я просто испугалась.

Дэви приподнял мой подбородок и, глядя мне в глаза, прошептал:

— Слова любви ты скажешь сама, Пру.

Он впервые назвал меня по имени.

— Клянусь тебе, — торжественно произнес Дэви, — теперь я твердо знаю: существует сила, которая поможет мне преодолеть любые препятствия. В жизни не так уж много истин, в которых люди уверены. Одна из них — смерть. Другая истина — я говорю о себе, Дэви Маквее — это любовь к тебе. Она у меня здесь.

Дэви взял мою руку и приложил ее к своей широкой груди, опаленной огнем чудовищной войны. Мы снова окунулись в таинственную глубину наших влюбленных глаз, и его теплые губы приникли к моим.

— Дэви! Дэви, не надо! — Я суеверно боялась своего счастья.

Сдерживая слезы радости, я заставила себя спуститься с небес на землю, заметив:

— Что о нас подумает тетя Мэгги? Она может появиться дома в любую минуту.

Не выпуская меня из объятий, Дэви ответил:

— Вряд ли она здесь скоро появится.

— Что… что ты этим хочешь сказать?

— Ничего. Только то, что в ближайшее время добрейшая леди — а может быть, фея? — здесь не появится. Она готовит обед. Хотя к этому времени он, наверное, готов. — Дэви хитро прищурился.

— Тетя Мэгги — готовит обед?

— Да. — Он смотрел мне в глаза, лукаво улыбаясь. — Тетя Мэгги пришла к нам в половине двенадцатого. Она появилась сразу же, как только Флора Клеверли, усевшись в фургон со всеми пожитками, выехала со двора. Я думаю, что мисс Фуллер наблюдала за ее сборами и ждала где-то поблизости, пока фурия не покинет пределы Лаутербека.

— Тетя Мэгги! Обманщица! — Я захлебнулась от возмущения.

— Да, тетя Мэгги. — Дэви смеялся от души. — Она замечательная женщина — тетя Мэгги. Энергичная мисс уже придумала, как переоборудовать кухню. Там будет стоять новая плита, а вместо всех этих уродливых шкафчиков — кухонный гарнитур. В доме появится новая мебель, и я думаю, что ты обрадуешься, узнав, что у нас везде будет проведена вода и оборудована ванная комната.

В изумлении я крепко прижала ладонь к губам и качала головой из стороны в сторону, не находя слов.

— Твоя, или, вернее, наша тетя Мэгги — необыкновенная Женщина. Мисс уверяет меня, что, если бы вчерашняя драма и не разразилась и Флора Клеверли не разоблачила себя, она все равно бы не уехала из Роджерс-Кросс. — Дэви с гордостью обвел глазами гостиную.

— Не уехала бы?! — Я закусила губу. — Ничего, дайте мне только с ней встретиться!

— Тогда нам лучше идти. Обед ждет нас; тетя Мэгги огорчится: приготовленные ею блюда могут остынуть, пока мы медлим.

Дэви подал мне руку и открыл дверь.

— Да, я совсем забыл, в нашей семье есть еще одно прибавление — миссис Бриди, которая, по словам тети Мэгги, управляется получше моих тяжеловозов. — Синие глаза смеялись.

— Милый Дэви! Я сочувствую тебе. Мисс Фуллер оказалась талантливым режиссером.

Я снова очутилась в объятиях Маквея.

— Я нуждаюсь в твоем сочувствии, дорогая. Лаутербек воскрес: появилась неподражаемая тетя Мэгги, добрая и рачительная домоправительница, и… — он сделал паузу, — …очаровательная жена. Я с благодарной радостью проведу остаток своих дней, наслаждаясь твоей нежностью, доверием и сочувствием.

«Ты же говорил, что не любишь, когда тебе выражают сочувствие».

«Впрочем, я сама не люблю — никого — кроме вас, мистер Дэвид Бернард Майкл Маквей. Ты помнишь мгновение, когда я вошла через эту дверь и первый раз увидела тебя?»

Я откинула назад голову и рассмеялась молодым звонким смехом. А помнила ли я? Дэвид Бернард Майкл Маквей. Мой Дэвид Бернард Майкл Маквей. Я подняла руки и с наслаждением запустила пальцы в его отливающие золотом волосы.

— Дэви! Дэви, не надо!

Мы крупно рисковали, заставляя тетю Мэгги ждать нас…

Катрин Маршант (Кэтрин Куксон)

Кэтрин Куксон — самая читаемая писательница Великобритании, ее книги разошлись тиражом более 130 миллионов экземпляров.

Семь романов опубликованы под псевдонимом Катрин Маршант, один из которых вы держите в руках.

Кэтрин Куксон (девичья фамилия Мак-Маллен) родилась 20 июня 1906 г. в Тайн-Доке, небольшой деревушке на Северо-Востоке Англии. В тех местах в дальнейшем и разворачивается действие многих ее романов. В 1940 году вышла замуж за Томаса Куксона. Литературный дар обнаружился у Кэтрин Куксон уже в зрелом возрасте, а первый роман, «Кейт Хэнниган», был опубликован лишь в 1950 г. С тех пор писательница опубликовала свыше 70 романов, в том числе более десятка книг для детей. Произведения писательницы реалистичны, образы глубоко психологичны. Если в ряде произведений Куксон герои заняты решением социальных проблем, то все-таки большинство романов посвящены Ее Величеству — Любви.

Кэтрин Куксон часто называют «поразительной писательницей». Уже свыше 40 лет она не перестает удивлять бесчисленных поклонников своего таланта свежестью выдумки, богатством образов, увлекательностью сюжета и сочностью языка. Блестящая литературная карьера Куксон нашла отражение в нескольких престижных премиях, писательница является кавалером ордена Британской империи. Проживает вместе с мужем Томом в Ньюкасле-на-Тайне, увлекается живописью и садоводством.