/ / Language: Русский / Genre:adv_history / Series: Секретный фарватер

Архив Шамбала

Константин Гурьев

Известный журналист Игорь Корсаков, выполняя рядовую просьбу своего коллеги, оказывается втянутым в череду странных событий. Еще в 1920-х годах прошлого века началась борьба спецслужб за обладание некими таинственными приемами воздействия на подсознание человека. Корсакову рассказывают и о загадочных засекреченных исследованиях, проводившихся в 1930-е годы. В основе этих исследований будто бы лежали некие древние рукописи, доставленные из легендарной Шамбалы, страны прародителей человечества. Корсаков узнает, что в погоне за этими рукописями вели беспощадную борьбу советские спецслужбы, поддерживавшие то одного, то другого государственного деятеля. А знания, содержащиеся в этих рукописях, связаны со многими политическими событиями того времени. Папка, в которой хранились документы, доставленные из Азии, получила название «Архив "Шамбала”»…

Архив «Шамбала»

Константин Гурьев

1. Санкт-Петербург. Пятница

Последние метры поезд преодолевал медленно, почти вкрадчиво, но в этом движении ощущалась непоколебимая уверенность, что все произойдет именно так, как следует: состав замрет возле перрона в тот самый момент, когда на табло возникнут цифры «07:55», и на мгновение воцарится величественная пауза.

Все-таки «Красная стрела», она и есть «Красная стрела». Это вам не «Сапсан», поездка на котором напоминала Корсакову секс во время обеденного перерыва: вроде все хорошо, а настоящего удовольствия нет. Есть ощущение суетности, которое потом никуда не денешь. Хотя, конечно, все, что угодно, — за ваши деньги.

Корсаков вспомнил свою первую поездку в Питер: тогда еще, в конце семидесятых, — Ленинград.

Билеты в ту пору были настоящим советским дефицитом. В кассах ему предложили на выбор два варианта — на восемь вечера или на полвторого ночи. Корсаков быстро посчитал: если выезжать в восемь, то в Питер приедешь часов в пять утра. Представив себя выходящим из поезда в мрачное и дождливое питерское утро, Игорь выбрал позднее отправление.

В ожидании Корсаков слонялся по ночному Ленинградскому вокзалу и видел, как к этой самой «Красной стреле» деловито двигались серьезные люди, конечно, едущие по важным делам. Мимо Корсакова прошли тогда знаменитый хоккеист Борис Михайлов, известный киноартист Донатас Банионис и певица Людмила Сенчина. До этого момента каждого из них Корсаков лицезрел только по телику, и «Стрела» казалась ему поездом для избранных.

Ну, вот, теперь среди «избранных» оказался и сам Корсаков. В общем, «Красная стрела» круче «Сапсана».

Он неспешно шествовал к зданию вокзала, когда ему в спину уткнулось что-то твердое, и нарочито хриплый голос посоветовал:

— Руки вверх и без глупостей!

— Шутник, блин, — отказался от игры Корсаков.

— А что, прикольно, — улыбнулся, протягивая руку, Глеб Маслов. — Здорово, Корсаков!

Игорь познакомился с ним недавно, летом, но случай, сведший их, стал своеобразным испытанием.

Корсаков шел тогда по пятам тех, кто хотел довести до конца «заговор Ягоды» — дело, которое началось еще в двадцатые годы, многим не давало покоя до сей поры, о чем и было рассказано в романе Константина Гурьева «Без сроков давности». (Хотя раз уж речь зашла о заговоре, то в нашей истории — это явление почти обыденное).

Ну, в общем, дело вышло напряженным, отчасти рискованным, а в таких случаях характер и суть людей, с которыми сталкиваешься, открываются сразу, без обиняков и домыслов.

С тех пор по малейшему поводу Маслов зазывал его в Питер, и Корсаков понимал, что тому просто хочется узнать о деле, которое их познакомило, больше, чем сообщалось в прессе. Корсаков каждый раз обещал навестить, обещал, но… То одно, то — другое. И вот, когда Глеб снова пригласил, Игорь дал себе слово, что приедет непременно.

В общем, здравствуй, Питер!

— Здорово, Маслов, — ответил Корсаков, пожимая руку в ответ. — Ну, какие планы?

— Планы у нас громадные! Но сначала, раз уж тебе есть чем заняться, встречаемся с Лесей!

— С какой Лесей?

— Здрасьте, — остановился Маслов. — А кто мне звонил, просил?

— Ах вот ты о чем, — понял Корсаков. — Так ты уже нашел?

— Абжаишь, нашальник, — подражая азиатскому произношению, сокрушенно покачал головой Маслов. — Конечно, нашел.

— Ну, молодец, — похвалил Корсаков и сразу же поправился: — Ну, я, конечно, не из-за этого приехал, но ты — молодец!

Дело, вообще-то, в самом деле было маловажным. Просто вчера к Игорю обратился его коллега, Роман Горош-ников.

После того как Корсаков провел два громких расследования, статус его в журналистском сообществе изменился. Во-первых, теперь он стал желанным гостем во многих высоких кабинетах, но пользовался этим очень аккуратно, даже осторожно. Во-вторых, теперь уже Игорь сам выбирал темы, а главный редактор соглашался, зная, что одно только имя Корсакова уже придает публикациям особую привлекательность.

Поэтому Игорь вполне мог появляться в редакции не каждый день, что он, собственно, и делал. Однако его самого тянуло в «родной дом», где царила атмосфера интеллектуального и информационного беспредела. Все знали всё, и на любой вопрос можно было сразу получить самый полный ответ.

В тот день Корсаков пришел в редакцию ближе к полудню, чтобы закончить мелкие делишки, которые всегда накапливаются: вроде ерунда, а висит она где-то в подсознании и точит мозги непрерывно. Все, конечно, не переделаешь, что-нибудь новое сразу набежит, но хоть постараться-то надо.

Встретили его радостно, впрочем, и без фанатизма. Кто-то пожимал руку, а кое-кто просто кивал издалека, мол, вижу — рад — дела. Несколько раз звонили на номер, по которому Корсакова поймать было весьма трудно. В общем, все как обычно.

В комнатку, которую занимал Корсаков, забегали покурить или попить кофе, короче — потрещать. Там постепенно собралась компания, взявшаяся за изучение российского футбола и его шансов в восемнадцатом году. Когда расходились, задержался Роман Горошников.

— Игорь Викторович я слышал, вы в Питер собрались.

— Точно.

— Можно к вам с просьбой обратиться? Вы не очень заняты будете?

— Да, я, Рома, отдыхать еду, чем же я буду занят? Что тебе привезти?

— Да ничего не надо. Тут дело другое. Вот у меня ксерокопия, — Горошников протянул Игорю пластиковую папочку, — статьи, вышедшей в Питере, в какой-то нерегулярной газетке, которая то появляется, то исчезает. Но это неважно. Важно то, что в статье упоминается некто профессор Росохватский. Он у меня в досье по психологической войне давно числится, а узнать о нем я ничего не могу. Прямо фантом какой-то.

— Так, так, — подбодрил Корсаков. — От меня-то ты чего хочешь?

Горошников вздохнул, собираясь с духом, и выпалил:

— Материалы по этой газете и по Росохватскому, а?

Это «а» прозвучало так по-детски, что Корсаков улыбнулся и, не выдержав, пообещал:

— Я тебе еще конфету привезу. Вкусную.

— Нет, серьезно, Игорь Викторович, у меня информации много, а хребта нет. По-всякому получается, что Ро-сохватский таким хребтом и был. Значит, и восстанавливать все надо только вокруг него, правильно?

— Правильно, — тоном мэтра согласился Игорь. — Только ты учти, я совершенно не в теме, так что пользы от меня будет мало.

— А я вам объективку составлю? — с готовностью предложил Роман.

Корсакову нравились люди, знающие, чего хотят, и он согласился:

— Ну, хорошо. Давай твою шпаргалку, сделаю, что могу.

Про себя Игорь подумал: это поможет ему встряхнуться, выйти из оцепенения, в котором он находился уже не первую неделю. Пожалуй, впервые за последние два года Корсаков ничего не хотел делать, устал от всего, чем занимался, и силы тратил только на то, чтобы поддерживать свое реноме человека, занятого важными делами. Что-то произошло с ним после истории с «заговором Ягоды», занозой засело в нем и не отпускало. В конце концов, чем черт не шутит, пока Бог спит!

Ну, и позвонил он Маслову, попросил найти эту газетку — «летучего голландца». Честно говоря, почти забыл об этом, а Маслов — помнил. Помнил и, мало того, сделал, о чем сейчас и сообщал.

— Молодец, ой, молодец, — заключил Корсаков.

— Паренек твой прав: газета какая-то мутная. То ли уфолога, то ли еще кто ее поддерживает. Пишут обо всякой галиматье типа Дракулы или инопланетян, но все это связывают, конечно, с КГБ, ЦРУ и секретными лабораториями.

— Так что, она растворилась, что ли?

— Кто?

— Ну, газета, газета!

— Погоди, Игорь. Ты ведь о газете-то говорил только, так сказать, в комплексе! Я-то понял так, что главное для тебя — статья и автор?

— Ну, да.

— Так, я тебе его и нашел.

— Кого?

— Да, блин, автора, автора!

Маслов остановился, повернулся к Корсакову лицом:

— Игорь, ты в порядке? Выспался? Поехали ко мне, приведешь себя в порядок.

— Ты не волнуйся, я в порядке, — успокоил Корсаков.

— Неважно. Автор этот придет на встречу только к полудню. Я и не предполагал, что ты с утра захочешь в работу впрячься. Тем более сам говорил: отдохнуть приедешь.

— С тобой отдохнешь, — буркнул Игорь, но тут же сообразил, что упрек его совершенно необоснован, хамский какой-то упрек, и поспешил сгладить ситуацию. — Кофе-то сваришь?

Пока он приводил себя в порядок после ночи в поезде — пусть даже в «Красной стреле» — Маслов рассказывал о предстоящей встрече.

О газете в самом деле слышно мало, но имя автора известно лучше. Леся Нымме. Украинка, работала несколько лет в Эстонии, вышла там замуж за местного, потом приехала в Питер. Особыми талантами не отличалась, но темой мистики и всем, что с ней связано, владела хорошо, умело выстраивала свои статьи, понимая, что их читателям не требуются ни доказательства, ни логика. Им нужны все новые и новые загадки, которые странным образом преобразуют вопросы в ответы, а хаос в знания.

— В общем, каждый зарабатывает, как может, — подвел итоги Маслов.

Встретились с Лесей в полдень в небольшом кафе на Чкаловской.

Она оказалась самоуверенной девицей, высокой, стройной, симпатичной и на удивление контактной. Во всяком случае, пока Маслов представлял Корсакова и расспрашивал о газете, Леся была улыбчива и словоохотлива. Правда, на вопросы об интересующей статье отвечала как-то вскользь, все так же сопровождая свои слова улыбкой. Иногда — многозначительной…

Наконец Маслов не выдержал:

— Леся, мы ведь просто хотим знать, где ты нашла этого Росохватского?

Тут Леся пошла в наступление сама:

— Вы все вокруг да около, и ничего конкретного! Честное слово, как менты. Я вам должна, что ли?

— Ну, что ты нервничаешь? — Корсаков положил ладонь на руку девушке. — Нам нужна информация, которая, возможно, у тебя есть, и ничего больше. Мы спросили. Ты вправе ответить нам хоть отказом, хоть согласием. Вправе поставить и свои условия. Нормальное сотрудничество: каждый отдает то, что важно другим, получая то, что важно самому, верно?

Леся молча отхлебнула остывший кофе. Корсаков забрал у нее чашку и принес новую, с горячим.

— Дело-то простое, — продолжил он. — Что тебя пугает?

Леся наслаждалась кофе и молчала.

Маслову это, кажется, надоело:

— Ну, давай так, ты продолжаешь пить кофе и безмолвствовать, а мы с Игорем Викторовичем уходим, а?

— Но учти, — продолжил он после паузы. — Если я так легко нашел тебя, значит, у меня есть кое-какие возможности. А ты меня выставила дураком.

— Никем я вас не выставляла, — скороговоркой парировала Леся. — С чего вы взяли?

— Ну, как же! Сама посуди, — степенно начал рассуждать Маслов. — Ты согласилась на эту встречу, я Игоря Викторовича вытащил из Москвы!

При этих словах Глеб устремил палец в потолок, но было ясно, что он взывает к высшим силам.

— Он приехал сюда, бросив все дела, и что? Сидим тут и слушаем твое молчание?

Пауза, нависшая после этой вспышки, видимо, напугала Лесю Нымме сильнее, чем все слова, произнесенные ранее. Она сжала ладошки и спросила:

— Но все это между нами?

— Ну а куда? — не дал Корсакову и рта раскрыть Маслов. — В палату по информационным спорам, что ли?

— В общем, слушайте, — решилась Леся. — В Питер меня вытащил один мужчина. Ну, можно сказать, старичок. Я тогда только вышла замуж, приехала в Таллинн, стала работать в газете. Так получилось, что место нашлось только в одной русскоязычной газете, и писать для них надо было на темы всякой эзотерики, астрологии, ну, и тому подобное. А я этим давно интересовалась и многое знала. В общем, мои статьи стали печатать довольно часто — пошла я, что называется, в гору. Тут как раз устраивают в Таллинне какое-то сборище всех подобных специалистов, и меня, естественно, редактор туда отправляет.

И я, конечно, хочу набрать материалов как можно больше, чтобы на них потом долго и с толком сидеть, понимаете? Хожу там, знакомлюсь, беру интервью… Вдруг меня зовут к организатору всей этой бодяги. Подхожу. Он так любезно со мной общается и знакомит с каким-то старичком лет семидесяти. Ну, я возражать не стала, хотя не понимала, на кой тот мне сдался. Но если самый главный эстонский спец его так ценит, значит, и мне что-нибудь перепадет. Ну а когда все началось, у меня буквально глаза на лоб: этот старичок там вроде самого главного авторитета оказался. Все его слушают, спрашивают, хотят поговорить, в общем, он в центре внимания. После банкета поехали к нему в гостиницу.

Леся достала сигарету, закурила:

— Ну а мне жалко, что ли? Пощекотались немного, — она ухмыльнулась. — Потом он, как все вы, стал рассказывать, какая у него жизнь трудная была, как его не признавали, ну, все, как всегда. В общем, я решила, что больше с ним ни-ни. Но через пару недель он звонит, хотя я ему номер телефона не давала. Я, мол, в Таллинне, давай пообедаем. После обеда снова к нему… Потом он и говорит: хочу дать тебе материал для публикации, а то ты, вроде как выдыхаешься. А я, честно говоря, уже еле-еле темы находила. Все ведь надо привязывать к местным событиям, но Эстония же маленькая, что там интересного?! В общем, я согласилась. После этого он еще пару раз приезжал, а потом я сама стала к нему ездить за информацией. Верите — нет, но библиотека у него оказалась восхитительная, это уж точно. Я у него иногда на ночь оставалась только для того, чтобы почитать, не смейтесь! Ну а потом он предложил создать эту газету и денег дал, и инфой продолжал снабжать… А потом он умер, и почти все закончилось. Вот так.

Леся замолчала, уставившись в одну точку где-то посредине столика. Потом подвела итог:

— В общем, без него дело встало.

И снова умолкла.

Маслов встрепенулся первым:

— Так ты боишься, что, узнав о роли этого твоего старичка, все будут к тебе относиться как к пустомеле?

Леся сжалась, словно от удара.

Корсаков вмешался:

— Слова подбирай!

— Да, я же в смысле нелепости таких ожиданий, — попробовал защититься Маслов. — Всем помогают, и в этом нет ничего плохого. Вот, что я хотел сказать.

— И сказал, — признал Корсаков.

— Да, я и сама понимаю, — оживилась Леся.

— Ну, а к нашему-то вопросу это какое отношение имеет? Почему после его смерти все разом рухнуло? — гнул свою линию Маслов.

Леся снова помолчала и вдруг разговорилась:

— В общем, мне ведь после его смерти досталась квартира со всеми документами. Много книг, журналов со всего света и, главное, старинные рукописи. Он сам ими занимался, но в последние два-три месяца стал мне кое-что рассказывать. Это были рукописи из Тибета, как он говорил. Однажды он заявил, что на «тибетской теме» я смогу жить припеваючи дет десять, не меньше. Что у него есть свои разработки и заготовки, которые он мне отдаст. О его смерти я узнала по телику, полетела к нему, стала по пути звонить в милицию, в больницу, ну, всюду, где хоть что-нибудь можно было разузнать. Все, как сговорились: а вы ему кто? Родственница? Нет — тогда в порядке общей очереди. Прибежала, там какие-то люди. Я, конечно, уже заведенная, стала кричать, вызвала милицию. Просила: опечатайте все, а я привезу документы, подтверждающие мои права. Милиция, правда, пошла навстречу: всех выгнала. Поехали ко мне, посмотрели документы и — обратно. А там — уже печать на двери, и по квартире ветер гуляет. Почти все бумаги пропали и многие книги. Я, конечно, в крик, но…

Она снова закурила, несмотря на возмущенные взгляды других посетителей, и почти сразу же затушила сигарету.

— Ну, раз все пропало, газета тоже зависла. Пришлось собирать, как говорится, с миру по нитке.

— А с моим-то интересом что? — не выдержал Корсаков.

— Ну, можно сказать, тот материал заказной, — призналась Леся.

— А подробнее?

— А что, я там наврала? Кого-то подставила? — забеспокоилась Леся.

— По порядку, — попросил Корсаков. — Кто заказчик?

— Немец какой-то.

— Что значит «какой-то»? Ты его не знаешь?

— Нет.

— А как же взяла?

— Друг дал.

— Друг твой?

— Ну, да. Друг в смысле… — замялась Леся.

— Понятно, понятно, — поторопил ее Маслов. — А он кто, твой друг?

— Аспирант.

— Где учится?

— Он не учится, он аспирант, — запальчиво возразила Леся.

— Ну, хорошо, хорошо, — согласился Корсаков. — Ты у него в аспирантуре-то была?

— В самой аспирантуре не была, — призналась Леся. — Но находится она в ПУНКе.

— Это что такое? — удивился Корсаков.

— Это Петродворцовый учебно-научный комплекс. Короче, Питерский университет, — пояснил Маслов. — В Петергофе: и физики, и математики, и биологи там.

— Ну, а твой друг чем занимается?

— Астрофизик… кажется.

— А как с ним повидаться?

— Он сейчас в экспедиции.

— Где?

Леся задумалась.

— Не знаю. Сказал, приеду — позвоню.

— А что за экспедиция?

— Что-то связанное с Белым морем, — наморщила лоб Леся.

— Может, изучают северное сияние? — предположил Маслов.

— Может.

Корсаков кивнул и продолжил:

— Так. Ну, значит, статью написал твой друг?

— Нет. Статью написал его друг, кажется, немец.

— Почему тебе так кажется? — скривился Маслов.

— Саша познакомил нас на какой-то презентации, немецкой. Ну, я и решила, что немец. А это так важно?

— Пожалуй, неважно, — согласился Корсаков. — И что дальше?

— Саша перед отъездом предупредил, что пришлет статью друга. Он, мол, обещал, что ее у нас опубликуют. Тебе, сказал, мол, нетрудно, а тому приятно будет.

— Кто статью привез? — поинтересовался Маслов.

Леся посмотрела на него удивленно.

— Кто ее привозить будет? По мылу пришла. По электронной почте, то есть: письмо с прикрепленной статьей. Он просил посмотреть и, если надо, отредактировать.

— А как платил за редактирование?

— О деньгах речи не было. Саша сказал, что тот его потом пригласит на стажировку в свой институт, вроде как на полный пансион.

— Прислал статью и все? — не отступал Корсаков. Что-то в этой истории Игорю не нравилось, что-то было не так. Понять бы еще — что?

— А чего немец хотел-то от публикации? — выпытывал он.

— Ну, мол, если будут отклики, то просил ему отправлять, — с готовностью отвечала Леся.

— Куда?

— Так на его же мыло.

— И что, были отклики?

— Было немного, но какая-то фигня неинтересная.

— Ты ему отправила?

— Мне-то это зачем? Просто переадресовывала.

— И не знаешь, что у него получилось?

— Нет. А зачем? Он мне никаких гонораров не обещал. Сказал Саше, что еще мы можем к нему в Германию приехать на отдых.

— Адрес-то оставил?

— Адрес у Саши.

— Точно?

— Ну, наверное.

Леся явно не понимала, что так заинтересовало Корсакова.

— Да, вот какое-то письмо еще пришло пару дней назад, не успела пока отправить, — вдруг вспомнила она.

— Что-то ты не торопишься, — улыбнулся Маслов. — Ну, а черновики, материалы, в общем, то, что немец прислал, у тебя сохранилось?

— Нет. Он сразу предупредил, что это только для меня. Чтобы я прочитала и уничтожила.

— И ты уничтожила?

И тут Леся замялась.

— Ерунда какая-то с ними приключилась. Я их не могу найти.

— Это как?

— Ну, вот так, не могу и все. Вроде их никогда и не было.

— Они у тебя на компе были? — вмешался Маслов и после кивка Леси уточнил:

— А какие-нибудь чудачества у твоего компьютера появились с той поры?

— Нет. Хотя в нашей локальной сети какой-то вирус нашли. Потом долго все восстанавливали и перенастраивали.

— Давно?

— Месяца два назад.

Маслов хотел еще о чем-то спросить, но Корсаков видел, что толку от Леси больше не будет. Оставалось узнать последнее.

— Насколько я помню, в статье не только упоминается Росохватский и его опыты, но и что-то говорится о восточных свитках, не так ли?

— Ну, да. Но в статье имелось всего несколько фраз, остальное я уж сама добавила.

— Где брала материалы?

Леся посмотрела с удивлением:

— Я же говорила, что мы все это разбирали, изучали. Я многое помню.

— Кстати, — вдруг сообразил Корсаков. — Ты ведь так и не назвала имени своего старичка.

— Правда? Звали его Зацепин. Савва Никифорович Зацепин.

На прощанье Маслов все-таки спросил, глядя в глаза Лесе:

— Ну, а по честности: ты бабки от немца получала?

— От немца — нет. Саша мне дал тысячу евро.

— И все?

— Ага.

Маслов скептически хмыкнул:

— Прогадала ты, подруга.

2. Санкт-Петербург. Пятница

Маслов свернул с шоссе и припарковался возле вычурного здания из красного кирпича.

— Пошли, прогуляемся, — предложил он. — Ты, вообще, в Петергофе бывал?

— Конечно, — почти обиделся Корсаков.

— А я тут жил, — похвастался Маслов. — До двенадцати лет, а потом мы переехали в Питер, в Купчино. Петродворец в ту пору тоже считался Питером, но все-таки не то… Пошли в нижний парк.

Парк поражал малолюдностью: не сезон, не выходной. Только небольшие кучки туристов бодро топали за экскурсоводом, прислушиваясь к его голосу и послушно поводя головами по сторонам.

Маслов шагал уверенно, и видно было, что эти аллеи давно и хорошо знакомы ему.

— Ты помнишь «Агонию» Элема Климова? — спросил он, внезапно повернувшись к Игорю.

— Это фильм про заговор против Распутина?

— Ну, да. Там есть эпизод, который снимали тут, возле Монплезира, помнишь?

— Нет, — признался Корсаков.

— Вокруг зима, на льду Финского залива девицы на коньках катаются. Государь цветы на берегу малюет, а рядом председатель Думы Родзянко уговаривает его прогнать Распутина, который-де его, императора Николая, компрометирует.

Они шли вдоль залива, и Корсаков удивлялся кружеву льда у кромки берега. Присыпанный снегом, волнистый край повторял очертания волн, которые принесли его сюда, к бывшему императорскому дворцу.

— Вообще, странные отношения в России связывают власть и человека, — продолжил Маслов уже на выходе из нижнего парка. — Вроде мы эту власть сами создаем и должны бы укреплять ее мощь, ожидая от нее защиты, но все время ею же и недовольны. А она, эта власть, будто бы избранная и нам служащая, делает все, чтобы нас же и ослабить. Для чего? Чтобы проще было управлять? Чтобы мы не трепыхались и не мешали ей жить по своим законам?

— Ты чего разошелся? — улыбнулся Корсаков. — Власть, как и жена, иногда вызывают раздражение. Это неизбежно. Что касается «проще управлять», то как ты можешь себе представить коллективное управление, например рейсовым автобусом?

— Да при чем тут автобус? — удивился Маслов. — Впрочем, у рейсового автобуса есть маршрут, по которому водитель обязан следовать. А мы часто и не знаем, чего ждать от власти!

Голос Маслова звучал тревожно, нервно, потом смолк. До машины шли в молчании.

Сев в автомобиль, Глеб повернулся к Игорю и наконец улыбнулся:

— Моя страна все-таки!

Едва отъехали, Маслов проговорил, глядя на дорогу:

— При этой девице я не стал говорить, но я ее Зацепина хорошо знал.

— Да ты что? — резко повернулся к нему Игорь.

— Не суетись, расскажу.

Маслов закурил.

— Когда ты говорил о публикации, то фамилий не называл. Поэтому я ни о чем подобном и подумать не мог. Ну, а когда начался разговор, я уже не стал прерывать. Мало ли что!

— Ну, правильно, — согласился Корсаков. — Знание лишним не бывает.

— Теперь о Зацепине. Человек этот в самом деле был авторитетом мирового уровня, но только в сфере очень ограниченной. Зацепин Савва Никифорович являлся крупнейшим специалистом в области прикладной психологии.

— Ну-ка, ну-ка. Это что значит?

— Он разрабатывал редкие методики, например, переговоров с террористами или молниеносного запоминания любых текстов и черт знает чего еще. Точно теперь уже не установить.

— Почему?

— Во-первых, потому, что он умер, во-вторых, потому что это — тайна за семью печатями. Ну, а в-третьих, потому, что легенд о подобном примерно столько же, сколько и правды, и разобраться что где — невозможно.

— Засекречен он был, типа?

— Типа… — усмехнулся Маслов. — Сам он слыл человеком совершенно открытым. Леся правду сказала: до самой смерти романы с девицами крутил. Обаятельный мужик, честное слово. Поверь, я часто ловил себя на мысли, как хочется ему душу открыть, — усмехнулся Маслов. — Так вот, он мотался по всему белу свету, но о том, чем конкретно занимался, мало кто знал.

— Ну, вот, ты, например, знал.

— Нет, Игорь. Я обо всем узнал только после его смерти. Думаю, между прочим, что я из числа очень немногих, кто удостоится. Сталкивался же я с ним по поводу парап-сихологических штучек, которыми тогда интересовался. Познакомил нас кто-то из моих университетских однокашников. Какое-никакое занятие для видимости у Зацепина должно же было быть, вот он и увлекся парапсихологией. А этой ерундой во времена социализма занимались не только «там», но и у нас. Слышал, например, про опыты Розы Кулешовой?

— Нет, — поразмыслив, признался Корсаков.

— Появилась сия дама в шестидесятых годах, заявила, что обладает сверхъестественными способностями. Пригласили ее, в конце концов, в некую лабораторию, стали проверять и пришли в священный ужас. Представь себе, водителю автомобиля надевают на голову колпак из плотного полотна, не пропускающего свет, а сзади него садится эта самая Роза. Кладет руку ему на плечи и молчит. Рядом с ними, конечно, ученые, за всем пристально следящие, не дающие даме и слова сказать. Ну, и поехали…

— Не понял, — перебил Корсаков. — А колпак?

— В этом и фокус, — улыбнулся Маслов. — Водитель так и ехал, не видя ничего.

— Да как же он ухитрялся?!

— Роза утверждала, будто бы передавала всю информацию только через пальцы, прикасаясь к водителю. Ну, раз проехали, второй, третий. Аварии нет, все выше ожиданий! Ученые в восторге: такие возможности открываются! Ну, по поводу «феномена Кулешовой» собрали какую-то там комиссию, чуть ли не правительственную, поставили вопрос о финансировании и прочих радостях жизни. Уже почти все решено было, а тут Зацепин и говорит: дайте-ка мне ее обследовать еще разок. Ну, на, обследуй на здоровье.

На следующее утро Зацепин сел с этой Розой вдвоем. Поговорили они, после чего дама поднимается и заявляет: пошутила я, мол, никаких особых дарований у меня и нет! Ученые, конечно, ее увещевают: дескать, голубушка, как же, мы же все видели своими глазами, а вы отрекаетесь. Но и Роза уперлась: ни в какую не хочет продолжать эту волынку.

— Так что случилось-то? — не выдержал Корсаков.

— Ничего особенного. Зацепин с ней обменялся общими фразами, а потом и говорит: я-то сюда приехал свой новый прибор испытать, и вы мне больше всех подходите. Сейчас я вам датчики прикреплю, и снова поедем, как в тот раз, согласны? Согласна, отвечает Роза, а что за датчики-то? Да, ерунда, отвечает Зацепин, они просто будут фиксировать всю информацию, которую вы передаете. Это, понимаете ли, для развития науки и техники. Ну, в общем, наплел с три короба. А потом добавил: если сейчас не расскажете мне откровенно, как вы все это устроили и кто вам помогал, то опыты начнутся, обман вскроется, и вас будут судить за расходование народных денег.

Маслов не выдержал, расхохотался.

— Представляешь, как тетку развел?

— Думаешь, у нее никаких способностей не было?

— Кто ж знает… — посерьезнел Маслов. — Важно, что он моментально нашел механизмы такого воздействия, что Роза сразу во всем ему подчинилась.

— Пожалуй, — согласился Корсаков.

— Ну, в общем, непростой человек был Савва Никифорович Зацепин. Говорили, будто отец его из дворян, уехал с родителями еще до Первой мировой в Европу, учился там, получил блестящее образование, а в начале двадцатых вернулся в Советскую Россию. Стал преподавать в университете. Принес, так сказать, на алтарь советской науки свои знания и знакомства. Подробностей не знает никто, но, видимо, власть оказалась им довольна. Вернули ему их квартиру на Большой Морской, из девяти комнат. А родовой дворец где-то в районе Гатчины отдали как бы под лабораторию, хотя на самом-то деле лабораторию разместили в одной половине здания, а во второй жила семья из трех человек. Кстати, и с упомянутым Росохватским отец Зацепина, видимо, тоже был знаком на ниве, так сказать, науки. Ну, и Савва пошел по стопам отца. Его в конце тридцатых отправили в Европу учиться, но, сам понимаешь, времена для обучения наступили нелучшие. Тем не менее тот успел знакомствами обзавестись и в науке слегка проявиться. Отец его, между прочим, погиб в годы войны, тут, в Ленинграде. Обстоятельства смерти какие-то загадочные, хотя, повторюсь, время само по себе было непростое. В общем, в конце шестидесятых пришло-таки его, Зацепина, время.

Маслов снова закурил.

— Что ты знаешь о майских событиях шестьдесят восьмого в Париже?

— Это ты про студенческие бунты?

— Ну, это мягко сказано. Между прочим, этим студентам удалось отправить в отставку не абы кого, а самого де Голля, освободителя Парижа от нацистов и создателя Пятой республики! Это тебе не фунт изюма.

— А Зацепин тут при чем?

— Тут, честно говоря, уже моя версия, — признался Маслов. — Может, он там был в это время, может, позднее узнал подробности — не знаю. Но стал он изучать с того времени восточную философию и всякие… фокусы.

— Какие?

— Вот, этого я и не знаю. Говорю же, засекреченный был мужик. Но одно я тебе могу сказать точно: насчет свитков и старинных рукописей эта Леся что-то выдумывает.

— Почему ты так решил?

— Я у него был в гостях несколько раз и никаких свитков не видел. Книг — море, а рукописей — извини…

— Ну а, может?.. — начал Корсаков, но не договорил.

— Не может! — радостно перебил его Глеб. — Мы уже приехали. Смотри, как нас ждут.

В самом деле — ждали. И продолжать разговор в обществе таких приятных женщин было бы бестактностью, решил Игорь.

Возвращались уже под утро. Маслов притормозил возле дома, где жила Марина, девушка, с которой Корсаков во время «шашлыков» общался непрестанно, и сказал приятелю:

— Отсыпайся, а утром я тебе позвоню.

— Каким «утром»? — капризно возразила Марина. — Уже утро, и мы спать хотим, и спать будем долго, правда, Игорек?

— Правда, правда, — не возражал Корсаков.

— Ну, ладно, убедили. Созвонимся, — попрощался Маслов.

Позвонил, правда, ближе к обеду, потому как чувствовал: время уже не ждет!

— Игорь, я подъеду через час, приводи себя в порядок.

Когда встретились, тоже не медлил:

— В продолжение наших вчерашних дел. Мы сейчас поедем к человеку, который тебя, да заодно и меня, просветит насчет «тибетских свитков» и всего, что может к ним относиться. Вообще-то, он всю свою жизнь был библиографом, то есть составлял каталоги, заполнял карточки и тому подобное. Но это — внешнее. Как говорится, не место красит человека, а человек — место. По сути же, человек этот — гений систематизации. Много рассказывать о нем не буду, сам увидишь. Но один штрих интересен уже сейчас. Он поможет оценить его вес в обществе. Дело в том, что курит библиограф «Беломор» фабрики Урицкого. Курит всю жизнь, с пятнадцати лет. Когда все в стране уже захирело и распродавалось направо и налево, пропал и его любимый «Беломор», конечно. Тогда этот человек выглянул на несколько минут из скорлупки, в которой живет всю жизнь, и сообщил о своей беде. Ему привезли четыре ящика этих самых папирос. Откопали на каких-то сверхсекретных складах и привезли, спросили достаточно ли. Он помолчал пару минут, считая, и ответил, что этого ему хватит лет на двадцать, а проживет он меньше. Значит, больше беспокоиться не о чем.

Маслов улыбнулся и продолжил:

— К нему обращаются самые разные организации и частные лица, уголовники, олигархи, чиновники из аппарата губернаторов и Администрации Президента. Утверждают, будто все они договорились, как говорится, артельно, и гарантируют ему полную неприкосновенность. Авторитет непререкаемый! Ты у него поинтересуйся «тибетскими рукописями», как договорились. Просто задай вопрос и потом сиди молча. Он сам все расскажет. Все, что сочтет нужным. Вопросы задавай любые, но лучше, если повторять не станешь. Не дави на него, он легко может рассердиться. Если не захочет отвечать — не ответит, а мне потом с ним еще работать и работать.

3. Санкт-Петербург. Суббота

Выглядел «непререкаемый авторитет» более чем скромно: клетчатая рубашка, знавшая лучшие времена, жилет, подбитый кроликом — в общем, выглядел не грозно, а скорее как-то… ожидающе.

Жил он в скромной квартире, состоявшей, казалось, в основном из книжных шкафов и стеллажей. Гостей встретил в тесноватой прихожей, поздоровался, представился Корсакову: «Гридас. Леонид Иович», — и пригласил в кабинет, просторный и удобный.

Усадил в кресла, попросил Юленьку, милую девушку, прибежавшую на зов, приготовить кофе, предложил курить и сам тотчас «перекусил» «беломорину», глубоко и с видимым удовольствием затянувшись едким дымом.

Пока готовили и подавали кофе, Гридас молчал, слушая Корсакова. Дождавшись паузы, положил папиросу в пепельницу и сказал:

— Понял вас, голубчик. Значит так.

Он помолчал несколько секунд, будто собираясь с мыслями, и начал.

— Тут необходимо уточнить. Вы ведете речь о тридцатых годах, а в те времена тибетских рукописей в России было много. Даже очень. Судя по тому, что вы рассказали, а еще больше по тому, как вы это рассказали, вас интересуют… — Гридас снова на мгновение замолчал, будто что-то обдумывая. — Ну, да, конечно… Вы что, гоняетесь за «золотом КПСС»? Или вы — историк НКВД и спецслужб?

Голос Гридаса задребезжал, и Корсаков не сразу понял, что хозяин смеется.

— Ну, да ладно, — дело ваше. Сейчас, извините, всяк по-своему с ума сходит. А что касается вашего интереса, то с «тибетскими рукописями» было так: они поступали в Россию по каналам НКВД, которые курировали, сражаясь друг с другом, Глеб Бокий и Яков Блюмкин. Сложилось даже мнение, что, Блюмкин, дескать, троцкист, а Бокий — против Троцкого. Ходил упорный слух, будто бы Бокий вообще исполнял совершенно секретное поручение самого Ленина и никому другому не подчинялся. Так это было на самом деле или нет, вообще-то говоря, неважно. Важно другое. По моим оценкам, в самом деле, подавляющая доля всех этих древностей привезена экспедициями Блюмкина или Бокия. Тут еще надо сказать, что экспедиции, которые контролировал Блюмкин, пришли в Тибет гораздо позднее тех, которые отправлял Бокий. Многие считают, что у Бокия было чуть ли не какое-то небесное знамение, но, по-моему, дело в другом. Бокий просто-напросто шел по пути, который ему был указан.

— Указан? Кем? — перебил Корсаков, запоздало вспомнив о предостережении Маслова, и Маслов сокрушенно закатил глаза.

Однако Гридас ответил спокойно:

— Это и меня в свое время заинтересовало. Кто же, думаю, мог бы в восемнадцатом году командовать Глебом, которого уже побаивались!

— В восемнадцатом, вы не ошибаетесь? — снова сорвался Корсаков.

И снова Гридас отреагировал скорее в полемическом запале, чем в обиде.

— Мне, сынок, ошибаться как-то уже не с руки.

И Корсаков «сынка» пропустил, будто слышал это слово в свой адрес ежедневно. Впрочем, Гридас этого и не заметил. Он продолжал:

— В конце девятнадцатого и в начале двадцатого века всякая мистика, включая то, что связано с Востоком вообще и с Тибетом в частности, становилась модной в России, особенно в Петербурге. Сюда буквально валом валили всякие «целители», «шаманы», «монахи» и «странники». Они наводнили Россию, предлагая разные снадобья, амулеты, заклинания и все такое, что приносит деньги и уважение. Постепенно эти люди стали приобретать некоторое влияние, которое не всегда было публичным. Что вам известно об отречении Николая?

— Ну, отрекся и отрекся.

— Отрекся он под очень сильным давлением, в котором объединились совершенно различные силы. К нему в Ставку приехала мощная делегация самых заметных политиков тогдашней России. Да и генералитет не поддержал государя. Но это — позже, так сказать, последствия. А началось все с того, что в самом конце февраля в Питере начались перебои с хлебом. Не просто с «хлебом», а с хлебом высокого качества, с тем, который первый встречный покупать не сможет, потому как дорого.

— Ну, и что?

— А то, что в очередях, которые и стали искорками, приведшими к революционному взрыву, агенты охранки и полиции замечали людей, тесно связанных именно с «тибетскими» кружками.

— «Желтая угроза»? Месть за Порт-Артур? — саркастически ухмыльнулся Корсаков.

— Нет, — покачал пальцем Гридас. — Почти во всех донесениях агенты отмечали ненормальное состояние этих людей, неадекватность их реакций. Агенты были людьми малограмотными, но наблюдательными, и то, что видели, они отразили точно и объяснили так, как могли: наркотическим дурманом. Правда, тогда эти наблюдения оказались бесполезными. Значительно позднее к ним вернулись и отметили, что наркотическое опьянение протекает несколько иначе. И только после этого предположили невероятное. Понимаете, о чем я?

Мурашки пробежали по затылку Корсакова, прошмыгнули по голове и исчезли, оставив после себя холодок на коже.

— Вы хотите сказать?..

— Ну, смелее, смелее.

— Но это же нелепица!

— А вы не спешите с выводами, — посоветовал библиограф. — Теперь о другом. Как же связан Бокий с этими «ненормальными» февраля семнадцатого года, верно? — задал Гридас риторический вопрос и продолжил, не дожидаясь ответа: — Дело начинает раскрываться, если поинтересоваться: а откуда у Бокия вообще эта тяга к Тибету?

Хозяин сделал паузу, нарочито долго разминая потухшую папиросу и раскуривая ее заново, потом обвел взглядом обоих гостей и возвестил:

— А ответ-то прост! Его можно найти в любой серьезной энциклопедии. И называется ответ «Бокий»…

Гридас снова замолчал, потом продолжил торжественным голосом:

— Бокий Борис Иванович!

— Борис?

— Именно! Борис Бокий — старший брат Глеба, профессор Горного института. Он тоже был связан с социал-демократами, но, конечно, не так открыто и прочно, как младший брат. Зато в ученых кругах имел большое число знакомых и приятелей. Среди его знакомцев числился известнейший по всему дореволюционному Петербургу Туман Цыбикжапов — «целитель» и, таким образом, соперник знаменитому в ту пору на весь Питер и всю, пожалуй, Россию, Петру Бадмаеву. На самом-то деле имя у Бадмаева было бурятское — Жамсаран, но отчего-то он всюду представлялся Петром Александровичем. Бадмаев, доложу я вам, человек самого туманного значения. Многое, что о нем рассказывали в те времена, истине не соответствовало. До сих пор так и не понятно, как он сумел добиться такого положения в столице Российской империи. До революций к Бадмаеву на прием рвались все, а попадали немногие: только по рекомендации, платя большие деньги. Зато уж и помощь от него получали такую, что нигде больше не сыскать. Сам Бадмаев никакой рекламы себе не делал, зато пациенты разносили славу о нем повсюду! И, опять-таки, никакой таинственностью он сам себя вроде и не окружал. Напротив, всегда и всюду открыто заявлял, что использует методы лечения и рецепты, которые будто бы в Тибете понемногу знает всякий. Его же, Бадмаева, дескать, заслуга в том только, что он это все собрал, систематизировал и обратил на пользу людям. Ну и себе, конечно. Был он вхож в высшие сферы, даже родственники императора у него то ли лечились, то ли… что другое.

— Что «другое»? — насторожился Корсаков.

— Да разное говорили. Например, что «доктор» Бадмаев, диплома которого никто не видывал, среди разных трав и настоев держит и такие, которые вводят человека в некое состояние чудесной душевной легкости. Соблазнительно, конечно, считать, что это были какие-то наркотические вещества, но доказательств нет, а впечатления людей… Сами понимаете. Впрочем, я отвлекся. Так вот. Бадмаев свои приемы и рецепты держал в секрете и всякой конкуренции боялся пуще огня! И, узнав о появлении в столице Российской империи своего земляка, этого самого Цыбикжапова, испугался. В чем там было дело — неизвестно, но только обратился Бадмаев прямо к министру внутренних дел. А министр в ту пору как раз очень нуждался в дружбе Бадмаева. Дело в том, что среди пациентов «доктора» был и «старец» Григорий Распутин. А министр как верный слуга престола прилагал все силы, чтобы Гришку из столицы убрать, потому как «истинно русские» считали: он царскую семью компрометирует. Ну и, кажется, министр с Бадмаевым договорились: министр «убирает» из Питера Цыбикжапова, а Бадмаев что-то такое делает с Распутиным, от чего тот становится неопасен, понимаете? Ну, между собой они-то договорились, а дело все равно не вышло: не смогли этого самого Цыбикжапова найти и выслать. Сказывали, будто помогали ему многие люди, но пуще других, большевики. Уж непонятно почему. И оказался, дескать, этот самый Цы-бикжапов с тех пор крепко связан с красными. Возникает вопрос: почему и зачем? А если не упускать из виду его последующую дружбу с Бокием-младшим, то появляется и еще один вопрос: как удалось так взлететь Глебу Бокию? Его карьера начинается в апреле семнадцатого, когда он становится секретарем Петроградской большевистской организации. А что у нас такого важного случилось в апреле семнадцатого? — обратился Гридас к своим гостям.

Корсаков задумался, а Маслов отреагировал сразу же:

— Ленин приехал!

— Точно! — почти радостно согласился Гридас. — Прибыл на Финляндский вокзал знаменитый, упоминаемый всеми, «пломбированный вагон» с большевиками. Сразу же по прибытии Ленин выступает со своей знаменитой речью и становится политическим лидером России. Люди моментально пошли за ним, и, естественно, Ленину, который в России не бывал уже давно, требовались верные исполнители его воли — собственные большевистские «нойоны», то есть исполнители вроде тех, что были у других властителей, таких как Чингисхан. «Нойонов» Ленин отбирает сам, в их число попадает и Глеб Бокий. Позже он среди прочих и Октябрьскую революцию организовывает. Молодой человек сразу после Октября становится одним из создателей ВЧК — то есть спецслужбы победивших большевиков. А в то время, как вы понимаете, такая служба была поважнее многих вещей. Очень многих! Реальная власть большевиков слаба, поддержка минимальна, внешнее давление усиливается со всех сторон. Да еще напирают те, кто помогал большевикам бороться против Временного правительства. И всем надо дать отпор! А кто будет противостоять? В общем, нужны были там люди воистину железные и, как сказали бы сейчас, «успешные».

— Ну, и как же Бокий попал в ВЧК? — поинтересовался Корсаков.

Гридас хитро усмехнулся:

— А что же вы не спрашиваете, как юный Бокий вообще попал в число «нойонов»?

Что-то щелкнуло в голове у Корсакова. Что-то с чем-то разъединилось, сложилось иначе, и он спросил:

— Это было связано с событиями февраля семнадцатого?

Гридас выстрелил в него острым взглядом, похвалил:

— Точно! Что означает, что Ленин хорошо владел информацией, «готовил вопрос», выражаясь современно. Хотя в те времена многие не таясь говорили, что именно «тибетцы» организовали февральскую кутерьму, которая и привела к отречению Николая. Но Ленин не столько вознаграждал Их за содеянное, сколько выдавал авансы на будущее.

— Как так? — снова не выдержал Корсаков.

— Ну это же очевидно! Если «тибетцы» сумели создать бунт на ровном месте, то в условиях безвластия они смогут свершить все, что только возможно помыслить.

— В том числе и свержение большевиков? — догадался Корсаков.

— Их, собственно говоря, и свергать-то даже не потребовалось бы. Можно было бы просто заменить. И все. А они выстояли и победили, и укрепились.

— Благодаря Бокию?

— Во всяком случае, видимо, так считал Ленин.

Ну вот, именно Бокий назначен был руководителем совершенно особого отдела ВЧК, который подчинялся непосредственно партийному руководству. Фактически Бокий отчитывался только перед Лениным. Видимо, Ленин Бокию и поручил сотрудничество с «тибетцами», чтобы успешнее развивалась мировая революция. И уже после этого, в силу своих полномочий, Бокий получил возможность беспрепятственного доступа ко всем местам, где могло бы быть обнаружено хоть что-то, имеющее отношение к тайнам Тибета. Видимо, Бокий, собрав всех, кто хоть что-то в этом понимал, проворно составил такой план, который сделал его незаменимой фигурой! Фигурой, которую нельзя исключить ни при каких условиях, понимаете? Собственно, так и получилось. Его убрали только в тридцать седьмом, но — сразу!

Гридас снова закурил, помолчал, размышляя о чем-то. А, может, и не размышлял, а просто молчал.

— Во всяком случае, насколько известно мне, вопрос о «тибетцах» и экспедициях во время допросов ему ни разу не задали. Да его, собственно, и не допрашивали. Глеба очень боялись. Наверное, арестованного Бокия боялись даже больше, чем Бокия на свободе и во главе НКВД.

— Почему? — удивился Корсаков.

— Потому что всех пугала его «Черная книга», о которой уже тогда ходили легенды!

— Что это за «Черная книга»?

— Ну, вообще-то, что-то вроде легенды, хотя… Составлял ее будто бы товарищ Бокий по указанию лично товарища Ленина. Глеб Иванович фиксировал собственноручно там все, что могло бы пригодиться в борьбе за власть. Слова, фразы, оценки, неосторожно оброненные не в том месте, не в том окружении. Ведь иная фраза, вовремя переданная, страшнее тюрьмы или лагеря. И будто бы Глеб собрал такие досье, что всякого мог от политической жизни отставить. Говорили даже, кое-кого ему и удалось отстранить. Так что Бо-кия стали побаиваться, раз он самому Ленину докладывает о разных «нарушениях». Ну а Глеб, не будь дураком, сумел выстроить такую систему сдерживания и противовесов, что тронуть его казалось немыслимым. Каждый старался Бокия поддерживать, чтобы «Книга» была у него в руках и никому другому достаться не могла. А с другой стороны, ясно: любой хотел бы эту книгу заполучить в полное свое распоряжение и с ее помощью взять в руки всю полноту власти. Ленин, как известно, вскоре после Гражданской войны заболел и от всех дел отошел, а Глеб Иванович остался и работу эту продолжал. О том, какие сведения содержатся в этой книге, ншсго толком не знал. Все боялись, что эта книга появится на свет божий. Туг ведь главным было то, кто и как ее прочитает. Вспомните скандалы эпохи перестройки, когда обнародование каких-нибудь документов тридцатых годов откликалось грандиозными последствиями! Так это — спустя десятилетия! А если бы тогда, в конце тридцатых, началась новая война всех против всех? Никто бы и не поручился, что все эти НКВД или Рабоче-крестьянская Красная Армия останутся едины и поддержат Сталина. Короче говоря, «Книги» боялись все, поэтому, видимо, и скорейший расстрел Бокия всех устраивал, ну а тибетские его дела были совершенно неактуальны. Вот так!

Гридас не спеша вытащил новую папиросу, размял ее, закурил.

— В общем, — продолжил он наконец, — получалось так: с одной стороны, тибетские рукописи собирал Бо-кий — враг народа, с другой — Блюмкин, троцкист, значит, тоже — враг народа. Ну, а со свитками оставалось неясным, что делать. И свитки эти решили убрать куда-нибудь в укромное место. И тут выяснилось, что Бокий давным-давно рукописи-то все куда-то сам спрятал.

— И, естественно, спрятал так, что найти невозможно? — перебил Корсаков.

— Да их и искать-то особенно оказалось некому.

— Значит, свитки так и не нашли? — настойчиво попытался уточнить Корсаков.

— Перед тем как искать, надо бы точно знать, а были ли они хоть когда-нибудь собраны все вместе, — заметил Гридас.

— Вы о чем?

— А вот о чем. У Бокия и Блюмкина подходы в отыскании рукописей резко различались. Люди Бокия отыскивали и отбирали те из них, на которые их, так сказать, ориентировали. Не забывайте о Цыбикжапове! Людям Бокия называли возможное местонахождение, описывали примерный внешний вид, ну и иную, так сказать, атрибутику. Чтобы человек мог, найдя свиток, точно знать: тот это или не тот. Забирать или не надо. А люди Блюмкина собирали все подряд, без разбору.

— И что?

— Рукопись рукописи — рознь. И свои секреты монахи держали в тайне даже от собратьев низшего уровня, не говоря уже о чужестранцах, вроде тех, кого туда посылали чекисты. Значит, не все бумаги могли содержать важную информацию, понимаете? Кроме того, нет никакой уверенности, что в самом учении, изложенном в этих манускриптах, не было противоречий. И, наконец, рукописи надо было прочесть, то есть, расшифровать, перевести с тибетского на русский, и понять специфические термины и понятия. Значит, скорее всего, и рукописи, и, что важнее, переводы, вообще могли находиться у самых разных людей.

— Их приходилось разыскивать как бы заново?

— Пришлось бы. Именно в сослагательном наклонении. Во всяком случае, достоверной информации о том, что такие поиски велись, у меня нет.

— Ну, а тому, кто захотел бы этим заняться сегодня, что бы вы посоветовали? — подал голос и Маслов, молчавший до того.

— Посоветовал поискать бы, как говорится, «широкой сетью» в Ярославле.

— Почему именно там?

— В Ярославле исчезли следы того самого Цыбюсжа-пова, о котором я рассказывал. Исчезли как-то странно. Говорили, будто и его, и его «тибетцев» ликвидировали по заданию Бокия, но за это я уже поручиться никак не могу. Между прочим — если уж мы все о слухах да о сплетнях — то ли Цыбикжапов, то ли «тибетцы» каким-то образом были связаны с убийством Кирова.

— Кирова?

— Да, да, именно. Да, вы и сами слышали, как там много непонятного и необъяснимого.

Корсаков не знал, что и сказать, а тут еще влез Маслов:

— Вы сказали, Леонид Иович, что пациенты Бадмаева употребляли наркотики…

— Нет, — перебил Гридас. — Такого я не говорил. Я повторял слухи. А утверждать на самом деле — увольте. Меня потом его потомки и последователи по судам затаскают.

— Хорошо, принимаем уточнение. Так вот, скажите, а не могло ли это быть какое-то воздействие иного типа?

— Это еще какого? — удивился Гридас.

— Что-то вроде гипноза, например.

— Хм… Ну, исключать, наверное, нельзя. Может, и такое он практиковал. Это ведь все тогда модно было.

— И последнее, — пообещал Корсаков. — Вы сказали, что документы могут оказаться у самых разных людей. А какая-нибудь связующая нить есть? Как бы можно их объединить?

— Объединяющая идея? Вряд ли, вряд ли…

Гридас потянулся к папиросе и недовольно заворчал:

— Вечно она не следит. Глеб, голубчик, позовите-ка эту бандитку.

Маслов поднялся, пересек комнату и выглянул за дверь.

За эти секунды Гридас успел произнести несколько слов: фамилию и номер телефона.

Вернувшийся Маслов внимательно оглядел обоих, нутром чувствуя какую-то тайну, но не сказал ни слова.

— Ну, задержал я вас, молодые люди, — запричитал Гридас. — Вы уж меня, старика, извините. Нечасто интересные собеседники-то встречаются.

В прихожей, прощаясь, он задержал руку Корсакова, посмотрел на Маслова:

— Вы-то меня и так найдете, а для вас — вот.

И он протянул Корсакову небольшой кусочек плотной бумаги, который при наличии фантазии можно было бы называть «визитной карточкой».

На том и расстались.

4. 2011, январь

Расшифровка телефонного разговора, состоявшегося 5 января сего года между фигурантом «Ласковый» и неустановленным абонентом.

«Ласковый»: Алло.

Неустановленный абонент: Это я.

Л: Да, я понял. Что случилось?

НА: Помните, я называл Гридаса?

Л: Этого «неприкасаемого»? Помню, и что?

НА: Надо его потрошить всерьез. Он темнит.

Л: Вы же сами говорили, что…

НА: Говорил, говорил, что теперь поминать? Вы тоже много чего говорили. В общем, чем скорее, тем лучше.

Л: Думаете, заговорит?

НА: Не уверен.

Л: Тогда — какой смысл?

НА: Зачем мне вас пугать? У него сегодня был этот… Помните, летом влез по следам «заговора Ягоды»? Тот, который Решетникову морду набил (смешок в трубке).

Л: (после паузы): Корсаков?!

НА: Да! Корсаков!

Л: Ему-то там чего надо?

НА: Сами не догадываетесь?

Л: Источник?

НА: Еще какой! Такое впечатление, что он даже адреса и пароли знает (смешок).

Л: Откуда такая информация?

НА: У меня там свой человек есть. Информация точная и в проверке не нуждается.

Л: Ну, и вы уверены, что надо… решать?.. А если?..

НА: А если не с нами, то ни с кем.

Л: Так серьезно?

НА: Не то слово, поверьте! Если они от него узнают что-либо, то мы их уже никак не опередим.

Л: Ну, это мы еще посмотрим.

НА (после паузы): Если они успеют раньше, то у нас будет так много свободного времени, что мы с ума сойдем. Правда, в это время делать мы все будем только с разрешения конвоя. И это в лучшем случае! Вы меня поняли?

Л: А вы меня не пугайте.

НА: Не говорите глупостей… Я слишком умен, чтобы пугать… Вы меня поняли. Действуйте!

5. Москва. 1925 год

«Мерзавец! Ничтожество! Интриган! Изворотливый негодяй! Прячется за чужими спинами, подталкивает этих дурачков, а они и рады кинуть свой ничтожный камушек! Тупицы! Они думают, что таким образом смогут победить его? Его, которого носит на руках вся армия? А вот, дулю с маслом!..»

Он оборвал себя. Знал: нельзя давать волю эмоциям. Глупо разрешать врагам видеть то, что происходит в твоей душе. Враги всегда начеку, они только и ждут, чтобы уничтожить настоящего Вождя Революции!

Придумали уже сказочку, будто это Ленин разрабатывал план и руководил всем петроградским восстанием! А Ленин в те решающие дни прятался на своих «явках» и трепетал от страха. Знал, рыжий, ох, знал, что с ним сделают, если найдут.

Нет, надо было тогда подсказать кому следует, и все закончилось бы давным-давно! И никакого Ленина! А сразу после свержения власти буржуазии в России можно было ринуться на Запад, в Европу, и не мешкая разжигать Великое Пламя мировой революции!

А сейчас он не только не Отец Революции и не Вождь, он — тот, кого они смеют учить?!

И эта «выдающаяся посредственность» с незаконченным семинаристским образованием — туда же!

«Стоп!» — еще раз приказал он себе. Еще несколько шагов — а там и кабинет, где можно остаться одному и дать волю чувствам. Он успокоился, даже улыбнулся какой-то секретарше, попавшейся навстречу. Даже оглянулся, скользнув взглядом по колышущемуся заду. А как еще прикажете отвлекаться от забот?

В приемной распорядился принести чай, извинился перед ожидавшими: «Товарищи, простите, придется еще подождать. Срочно надо подготовить записку для товарища Сталина Иосифа Виссарионовича, для «генерального секретаря».

Не всякий понял бы его сарказм. Но те, кому надо — поймут. Поймут и передадут «своим». И — отлично! Чем больше слухов, сплетен и анекдотов — тем лучше. Сталин никогда не отличался юмором, значит, будет злиться и проигрывать эту битву интеллектов.

Товарищи понимающе закивали головами. Кто-то, вскочив, обратился к секретарю: посмотрите, товарищ, когда у Льва Давидовича появится время? Деловито глядел на секретаря, на хозяина же кабинета и внимания не обращал. Дескать, вы, товарищ Троцкий, на нас время свое не тратьте понапрасну. Мы и с секретарем все устроим. А вы работайте на благо нашей Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков).

Троцкий тоже подыграл: едва заметно кивнул в знак одобрения.

В кабинете он подошел к окну и зажмурился. Солнце уже ушло чуть в сторону и теперь отражалось от снега, лежавшего на крышах соседних зданий.

Теперь можно расслабиться на несколько секунд. Расслабиться, но не расклеиться. Он отвлекся, вспомнив соблазнительную картинку, которая только что явилась ему в коридоре. Одетая женщина, конечно, возбуждает воображение, но ему-то не пятнадцать лет! Его чувственность находится под надежным контролем и оживает только с разрешения. Надо бы позвонить той, из аппарата Коминтерна. Зоечке, кажется.

От этого намерения мысль перетекла к воспоминаниям. Несколько мгновений мелькало в воображении молодое, холеное и гибкое тело — и напряжение ушло. Ах, как много значит Женщина в Революции!

Так. Ну, и что же теперь?

Он мысленно вернулся к неприятным событиям, произошедшим несколько минут назад. Очень неприятным, очень! Если «они» смогут принять такое решение и провести его в жизнь, то у него и вовсе не останется никаких рычагов! Надо же, до чего додумались! Убрать его из Реввоенсовета Республики! Это не его уберут из РВС, а РВС лишат отца и создателя! Посмотрим, куда их заведут сталинские дружки вроде Ворошилова! Посмотрим, посмотрим…

Только, собственно, куда и откуда будем смотреть?.. Жесткая и беспощадная правда всплыла сама собой, и ничем ее не опровергнешь. Если эти негодяи сделают, как хотят, то у него и в самом деле не останется рычагов влияния. Никаких!

Придут новые начальники, напишут новые инструкции, всюду расставят новых людей, и он, товарищ Троцкий, останется только на портретах!

Надо что-то делать, что-то делать, что-то!..

А что?

Так, спокойно, спокойно. Есть аппарат Коминтерна. Там еще силен ленинский дух. То есть мы все «это» и станем называть «ленинским духом». Уж с ним-то Сталину не совладать! Ленина помнят и партия, и армия, и «народ». Вот и надо во всем и всегда начинать с фразы «как сказал Ленин». Ну-ка, кто станет спорить с товарищем Лениным?

Нет, поправил себя Лев Давидович, не «как сказал Ленин», а «как сказал великий Ленин». Уж Сталину и его шпане никогда не стать великими. Вот так-то, пожалуй, будет неплохо, а?

Так. Аппарат Коминтерна — пожалуй, немало. Верные солдаты Коминтерна разбросаны по всему миру и самоотверженно делают свое великое дело. И будут его делать, несмотря ни на что. Потому что обязаны: так сказал товарищ Троцкий!

Ну а потом, когда и самого товарища Троцкого попрут?

Мысли опять забегали, тесня друг друга. А ведь пока еще он — главное лицо Реввоенсовета. И военная разведка подчиняется ему! Тоже — верные солдаты. Надо срочно сделать перестановки… Нет! Нельзя! Исключено! Когда его «уберут», то же самое сделают и с теми, кто будет им поднят по службе. Значит, надо что-то придумывать.

Он сел за стол и по какой-то странной прихоти подумал о Блюмкине.

Троцкий питал к нему симпатию. Знал о нем все, до самого сокровенного, потому, наверное, и симпатизировал. Понимал, что в любой момент может его смахнуть, как таракана со столд. И Яша это тоже понимал. Вот и повод для симпатий. Хотя бы демонстративных.

Троцкий часто задумывался о нем. Очаровательный, интересный человек — Яков Блюмкин. Бесстрашный и наивный одновременно. Поначалу, познакомившись с ним, Троцкий был немного разочарован. Он ждал открытого напора, ярости, непримиримости, а перед ним стоял высокий, чуть-чуть нескладный парень с грустными еврейскими глазами и таким же взглядом. На вопросы отвечал после небольшого раздумья, казалось, взвешивая слова.

На ум Троцкому пришло странное сравнение. Он почему-то подумал, что, например, слава Шаляпина или, например, Собинова, принадлежит им по странной прихоти природы. Голос пришел к певцам еще в материнской утробе и зависел от странной игры и сочетания генов предков. А теперь именно голос — то, что сами они не создавали, прославляет их, выделяя из огромных масс людей.

Впрочем, нет, наверное, я неправ, поправил себя Троцкий. Голос и слух есть у большинства. Просто кто-то на них не обращает внимания, занимается чем-либо другим, растрачивая талант. А единицы, такие как Шаляпин, все силы отдают своему дару — они им правильно распорядились.

Так и Яков Блюмкин. Талант безудержной смелости и везения получен им от рождения, в чем личной заслуги Якова нет. Но он правильно это использует, за что тоже будет отмечен.

Сейчас, пожалуй, подумал Троцкий, Блюмкин сможет принести наибольшую пользу. Его надо правильно сориентировать, и тогда Яша пробьет любую стену. Тем более, ту, что еще только собираются возвести эти дурачки!.. Прав Ленин: промедление смерти подобно!

Блюмкин явился сразу, будто только того и ждал. Разговор с ним следовало выстроить так, чтобы он сам пришел к тем мыслям, к которым следовало прийти.

Троцкий — один из немногих, кто знал: недавно Яков возвратился из «загранкомандировки». Он с ответственным заданием выезжал в Германию.

В свое время, навязав Советской России пошлый Брестский мир, Германия загубила развитие всемирной революции. Теперь же она должна была подарить ей свежее дыхание, стать площадкой, откуда революция отправится в свой победоносный путь! И Яков Блюмкин направлялся в Германию именно с этой целью.

На него возлагались огромные надежды: если бы все зависело только от него одного, революция захлестнула бы не только Германию, но и всю Европу! Но в дело вмешались трусы, которые начали тянуть время рассуждениями о ненужных жертвах, о том, что простые обыватели не должны наказываться только за то, что они — обыватели.

Что за глупость? «Обывательство» — один из самых тяжких грехов перед лицом мировой революции. Обыватели только и ждут, чтобы им все принесли готовеньким, а потом за обеденными столами поспорить: можно ли строить новую жизнь на костях врагов! И что же с ними делать? Перевоспитывать? Ждать, пока они поймут и примут дух революции?

К сожалению, глупость и обывательство в Германии временно победили. Они, а не мировая революция, которой Германия, конечно, была беременна. Блюмкин и должен был стать ее акушером. Но не смог, и винить его в том бессмысленно.

Бессмысленно, с точки зрения здравого смысла. Сейчас же примитивный «здравый смысл» должен уступить место «кличу победы»: так надо!

Так и сделаем!

— Ну, что, Яков, как удалось выбраться из Германии? — начал Троцкий, едва поздоровавшись.

Слово «выбраться» он приготовил специально, проверял. Если обидится и начнет обороняться — значит, не так уж и подавлен. Ну а если станет виниться — значит, уже готов.

— Удалось.

В голосе Блюмкина сквозила горечь солдата, вынужденного отступить, вместо того чтобы погибнуть на поле боя. Ну и отлично!

— Да вы не расстраивайтесь, не расстраивайтесь. Революция — это ведь не гуляния со сладкими барышнями, а свидание с очень жестокой дамой, если угодно! Она не ждет, пока ее полюбят, а выбирает сама, и выбирает искусно. Если она, эта опытная стерва, отказывает вам сегодня, надо попытаться завтра, послезавтра, еще через какое-то время. Атаковать, а не скисать. Согласны?

Ага! Зацепило! Значит, понял так, как надо: его вины в поражении товарищ Троцкий не находит!

Вперед, товарищ Троцкий!

— Вы-то, Яков, солдат революции, вам и следует честно делать свое, солдатское дело, согласны?

И снова Блюмкин кивнул, уже энергично. Понял, что в него продолжают верить!

— Хуже, когда мы, вожди, начинаем терять веру, так как это тоже отступление. Разница только в том, что честные солдаты отступают из-за наших просчетов, а мы, плохие командиры, из-за своей нерешительности, если не сказать больше.

Троцкий помолчал, демонстрируя внутреннюю борьбу, потом скользнул взглядом по Блюмкину: дескать, можно ли доверять? Показал, что верит и продолжил:

— Если не сказать: из-за трусости, из-за забвения идеалов революции.

Он еще помолчал, чтобы туповатый Яша все успел усвоить — и забил последний гвоздь:

— Я ведь только со своими близкими товарищами так моху говорить.

— Так трудно? — выразил свое полное понимание Блюмкин.

Снова глубокомысленное молчание Вождя. Обозначение глубокого раздумья. И вновь — решимость быть откровенным.

— Многие наши товарищи считают, что после смерти Ильича они смогут его заменить. А этого быть просто не может. Потому что он — гений Революции. Признаюсь, Яков, мы с ним часто спорили, иногда даже до ругани доходили. Нас многое связывало, я понимал его лучше многих, кто сегодня кричит о верности ему. Ильича не надо «трактовать» и «развивать». Его надо «претворять в жизнь», вы-то понимаете?

Теперь уже в кивке Блюмкина мерещился блеск рубящих сабель лихой кавалерийской атаки! Готов товарищ!

— Знаете, кто сотворил наш Октябрь? — Троцкий провоцировал снова.

Если начнет выгадывать, кого назвать первым… Но Яша уже шел нужным путем.

— Товарищ Ленин и вы, Лев Давидович!

— А… Ленин или я, я или Ленин — неважно, несущественно, — Троцкий лениво отмахнулся. — Эти пустые споры оставим потомкам. Скажу честно, Яша, подготовить и провести восстание в Петрограде смог бы в Октябре семнадцатого и простой честный революционер. Такой, например, как вы!

Очаровательный румянец залил все лицо Якова Блюмкина. Он мог бы сделать Революцию?!

— Да-да, — подтвердил Лев Давидович. — Все дело в том, что нам, старым партийцам, удалось главное: поднять людей и освободить их разум от пустых ожиданий.

Он еще раз посмотрел на Блюмкина, будто взвешивал меру доверия, и тот даже подался к нему всем телом: не предам, Лев Давидович, никогда не предам!

— Вам я могу сказать, Яков. Но, как говорится, не для третьих ушей. В свое время Владимир Ильич сильно огорчился, когда эсеры первыми взяли себе прекрасный девиз «В борьбе обретешь ты право свое!». Понимаете мысль Ильича?

— Конечно, Лев Давидович!

— Ну, и прекрасно. А еще Ленин и Революция учат нас, что выводы надо извлекать из каждого поражения. Какие уроки следует извлечь из поражения в Германии?

Блюмкин задумался. Думал он энергично, и Троцкий понял: ответ у него уже есть. Значит, все идет так, как задумано.

— Не надо, Яков, не сейчас. Не следует, чтобы все видели, как много времени вы у меня проводите. Тем более, теперь, когда я впадаю в немилость у нынешних «руководителей».

Слово «руководителей» дышало таким сарказмом, что у Блюмкина глаза на лоб полезли. Но он взял себя в руки и, похоже, даже проглотил недоумение «вас, создателя Революции?!» — в общем, сдержался.

— Давайте продолжим через пару дней. Сейчас я очень занят. А вы на досуге подумайте, каким образом вам создать такую же гвардию, какую сотворили мы с Ильичом в Петрограде в семнадцатом. Хорошо?

…Встретившись в следующий раз, вождь начал с воспоминаний о том, как «Ильич» отлично организовал подготовку кадров путем партийных школ. Правда, Троцкий предупредил, что деньгами партия тогда была довольно обеспечена, а сейчас, если подобное проделать, придется изворачиваться.

И тут Блюмкин удивил.

— Вы в прошлый раз, Лев Давидович, упоминали эсеров с их лозунгом, и вот что я подумал. Все-таки как ни крути, а роль личности еще никто не отменял, правда?

Он покраснел, и Троцкий понял: вспомнил убийство Мирбаха и сейчас винит себя в бахвальстве. А это недопустимо! Нельзя позволять Якову заниматься самоедством, надо поднимать его мнение о себе всеми способами.

— Вы, Яков, не забывайте, что героев всегда меньше, чем трусливых обывателей. Будь у меня несколько таких людей, как вы, я бы уже давно начал мировую революцию!

Странное дело. Человеку лгут в глаза, а он слушает со смущенным выражением лица, веря и наслаждаясь. Ну, как не пользоваться таким!

— Нет, Лев Давидович, я как раз и говорю о том, что людей можно готовить по-разному.

Помолчал несколько секунд и заговорил!

Слушая долгий, не всегда связный рассказ Блюмкина, Троцкий первые минуты раздумывал: способен ли Яков на такое вранье? Нет, это выше его интеллекта, значит, придумать это Блюмкин не мог. И заучить с чьих-то слов — тоже! Значит — правда? Слишком невероятно для правды!

Выслушав до конца, он решил не оскорблять недоверием, но и не поощрять подобные «сказки». Надумал немного «поучить»:

— Вы от кого эту историю слышали, Яков?

Глаза его смотрели спокойно, но он знал: люди, пытавшиеся его обмануть, цепенели под этим взглядом.

Блюмкин и бровью не повел, ответил, напомнив, что называл имена в самом начале рассказа.

— Постойте, Яков, — будто просыпаясь, выпрямился Троцкий и снова навалился грудью на стол. — Вы хотите сказать, все эти так называемые чудеса возможны на самом деле?

— Нет, Лев Давидович. Я не хочу сказать, что они возможны. Я сказал: есть те, кто их видел. Если вы не верите мне, можете сами встретиться с этими людьми,

— Ну, во-первых, Яков, если бы я вам не верил, я бы с вами не разговаривал так.

Троцкий взглядом впился собеседнику между глаз, в самую переносицу, покрытую густо сросшимися бровями. Но Блюмкин сидел, все так же, не шелохнувшись. Значит, не врет. Это хорошо. Надо использовать и эту возможность.

— Во-вторых, ни с кем встречаться, чтобы вас проверить, я не буду. Просто опасаюсь, что вы, как, впрочем, и я — человек от науки далекий. Могли что-то не так понять, что-то напутать, уж извините. И, следовательно, в-третьих, поручаю вам вот что: выяснить все подобные «чудеса» и дать мне подробный отчет. Вам это сделать проще. Тем более, если вы, как говорите, знакомы с… как его?..

— Варченко![1]

— Да, вот именно.

Блюмкин ушел, а Троцкий еще раз прокрутил в голове услышанный рассказ. Итак, если верить всему, что Яков тут наговорил, то надо заделаться мистиком, а, как известно, мистики не способны к достижению результата. Им больше нравится само движение, бесцельное и бесконечное.

Вообще-то, рассказ Блюмкина вполне достоверен в том смысле, что Яков, действительно, побывал во многих местах, о которых говорил. Он в самом деле был одним из организаторов коммунистической партии Ирана, отправлял революционно настроенных молодых евреев в Палестину. Везде работа велась для достижения одной, главной цели: ослабление позиций английского империализма, угнетающего людей по всему миру. Эти англичане еще смеют хвалиться тем, что «над Британской империей не заходит солнце». Ничего, дайте срок: зайдет. Еще взовьется революционное красное знамя над их Вестминстером или, как его там, Тауэром!

Вполне возможно, что именно в этих поездках Блюмкин и наслушался всяких историй. Хотя, конечно, лично он, Лев Троцкий, во всю эту ахинею не верит. Впрочем, какое это имеет значение? Что, свергнув царя или временное правительство, большевики в самом деле изменят жизнь по сути? Конечно, нет. Всегда будет существовать и неравенство, и несправедливость, и все, что инкриминировали прежней власти. Обвиняли же ее только для того, чтобы эту самую «власть» отнять у «них» и забрать «себе». А как только отняли — обо всем позабыли. Обо всех обещаниях. И принялись эту власть делить.

Ну, что же… Он, в принципе, не против. Но при одном условии, каковое и стало нарушаться: «они» собрались отнять власть у него!

Блюмкин объявился только через месяц. Позвонил, объяснил, что пришлось много работать, просил извинить. Лев Давидович вежливо соглашался, но голос у него звенел льдом — и Яша встревожился. Ничего, пусть поволнуется. Пусть знает, что таких «орлов», как он — легионы!

Правда, когда Блюмкин пришел и положил на стол свой отчет, когда Троцкий лениво полистал его и просмотрел страницы по диагонали, когда ударили по глазам слова, складывающиеся в идеи — все отошло на второй план!

«Не может быть!» — говорили разум, знания, весь опыт.

«Может! Есть!» — кричали слова, расположенные на бумаге.

Он читал торопливо, проглатывая листы так жадно, как не читал, наверное, никогда…

Наконец Троцкий оторвался от доклада. В пепельнице перед Яковом лежало три окурка.

— И вы можете продемонстрировать все это?

— Я уже говорил, что видел эти опыты много лет назад. Ну а теперь, выполняя ваше задание, Лев Давидович, я снова повидался с тем человеком. И он снова мне показал возможности, открывающиеся перед человечеством на этом пути. Правда…

Блюмкин пошарил глазами по стенам, вопросительно глянул на хозяина кабинета. Тот ухмыльнулся и отрицательно покачал головой.

— Правда, теперь этот человек работает под контролем ГПУ.

— ГПУ? Им-то там что нужно?

— Более конкретно, он работает на отдел Бокия.

— Глеба?

— Да, Глеба. Тот ведь и сам, как вы, наверное, слышали, увлекается мистикой и убедил Дзержинского, что есть иные пути воздействия на человеческое сознание и подсознание. Мне удалось даже узнать, что в Тибет уже подготовлена экспедиция.

— В Тибет? Это еще зачем?

— Дело в том, что именно в районе Тибета, по расчетам специалистов, находится страна под названием Шамбала — страна чудес и древних знаний. Говорят даже, будто христианство извратило подлинную историю человечества.

— Исказило? — саркастически улыбнулся Троцкий.

— Да, — серьезно, без тени улыбки подтвердил Блюмкин. — Сторонники Шамбалы утверждают, что Всемирный потоп загнал людей не на Арарат на ковчеге, а именно в Тибет. И там они жили, спасаясь от потопа, довольно долго, спустя тысячелетия двинувшись во все стороны света, заново заселяя Землю.

— Это что же значит? Наши талмудисты и каббалисты врут, заявляя, что все пошло от евреев? — хитро сощурился хозяші кабинета.

— Выходит так, — немного растерянно согласился Блюмкин. — Но я ведь не о том.

У Яши имелись свои резоны. Начать с того, что туповатым бандитом он никогда не был. Просто образ, который эксплуатировали его завистники и недоброжелатели, пригодился и ему самому: в него можно спрятаться при необходимости быстро, не сходя с места.

Он часто вспоминал, как сделал такое открытие. Произошло это через несколько часов после того, как Яша совершил славнейшее дело своей революционной жизни: убил германского посла Мирбаха. Путь спорят, кто произвел меткие выстрелы, пусть доказывают что угодно, это неважно. В веках останется только его фамилия, фамилия и имя Янкеля Гершелевича Блюмкина. Кто там был вторым? Вы сможете назвать фамилию, господа потомки? Вот, то-то и оно!

Впрочем, память памятью, а жизнь развивается по своим законам. Тогда, после того как удалось унести ноги из германского посольства, после того как провалилось восстание левых эсеров, в победе которых он не сомневался, ему пришлось туго! Ох, как туго! И спасла его фраза, случайно брошенная одним из тех, что видели его: «Посмотрите на этого сумасшедшего!».

Сумасшедший? А почему бы и нет? И Яков моментально врос в эту. маску. Врос и прожил в ней год. Впрочем, наверное, он ее больше и не снимал никогда. Иногда ему даже казалось, маска была на его лице всегда. Просто он ее раньше не замечал. А теперь — заметил, и она ему полюбилась.

Так вот, теперь Яков Блюмкин жил другой идеей. Идея пришла и овладела им точно так же, как он приходил и овладевал женщинами, запавшими ему в сердце!

В 1920 году Яша Блюмкин был направлен в Иран с ответственным заданием: связаться с революционными группами, раздуть пламя мировой революции! Именно там, в Иране, произошла встреча, которая фактически родила в нем нового человека.

Несмотря на истинно еврейское происхождение, внешне Яков скорее походил на молдаванина или румына. Иногда его принимали за хохла. А оказавшись в Иране, он уже не удивлялся, когда его признавали то персом, то айсором. Впрочем, называли и евреем, но это уже стояло как бы в едином ряду ошибок.

Однажды его сопровождающий, местный «мастер на все руки» хитрый Шукур, познакомил его с человеком высокого положения, с которым им вместе пришлось пробираться из одного городка в другой три дня, хотя расстояние было невелико. Но на всем пути их подстерегали опасности: в стране шла необъявленная война, вроде нашей Гражданской, когда любой мог объявить себя «батькой» и, собрав желающих, отхватить кусок пирога, невзирая на то, кому пирог принадлежал.

Понимая, что в таком путешествии верить можно только себе самому, а жизнь зависит от тех, кто рядом, Блюмкин все больше помалкивал. Он вообще предпочитал выдавать себя за странствующего монаха-дервиша.

А попутчик не умолкал! На все у него имелась своя точка зрения, которая, конечно, была единственно правильной. На возражения он отвечал высокомерным смехом и обрушивался на глупость собеседника всей силой своего сарказма!

С подобным Яков привык иметь дело: люди предпочитают считать дураками других, не возлагая на себя труда понять их. А издевка — лучший путь сделать собеседника глупцом, не тратя сил на возражения.

Но новый знакомец перешагнул все допустимые Блюмкиным границы, во время одного из привалов хвастливо заявив:

— Закончится мое путешествие, и большевикам настанет конец!

Он долго и хвастливо рассказывал о важности своей миссии, сколь угодна она Аллаху, как расцветет Азия с его помощью, а особенно, какой станет жизнь в Палестине:

— Мы искореним даже воспоминания о евреях и о том, что они там когда-то жили. Эта земля создана для мусульман и им должна принадлежать!

Возражать и спорить было бессмысленно, но Яков вспомнил десятки юношей и девушек, в том числе еврейских, лично знакомых ему, переселившихся в Палестину по зову сердца и по велению ВКП(б).

Палестина, мандат на управление которой, по условиям Парижской мирной конференции, был отдан Англии, пока считалась новой частью Британской империи. Англичане и не собирались передавать управление этими землями тем, кто на них издавна жил. Напротив, они поощряли вражду племен, раздувая старые обиды и подталкивая к новым распрям. В этих столкновениях надменные британцы играли роль мудрых арбитров.

Искони евреев в Палестине имелось немного. Были это в основном религиозные фанатики, на кого в серьезном деле опереться-то нельзя. Во-первых, потому, что они, как всякие фанатики, не шли на компромисс, без чего политика невозможна в принципе. Во-вторых, они совершенно не умели и не хотели работать, чтобы прокормить хотя бы себя. А кто будет кормить их беременных женщин? И как создать самостоятельное еврейское государство, без детей и молодежи?!

Вот так и выяснилось, что из Советской России молодые люди должны отправиться в Палестину, готовя почву для нового посева мировой революции. Как и писал об этом, впрочем, товарищ Карл Маркс.

Получалось, что дело мировой революции требует помогать тем немногочисленным юным бойцам, которые отправились на фронт трудной и опасной борьбы с мусульманским экспансионизмом. Ну, а раз так, значит, надо дать им новое оружие, тайное и оттого особенно мощное!

Конечно, товарищу Троцкому об этом пока говорить не следует. Почему — Блюмкин не смог бы объяснить.

Сам же себе он пообещал сделать Троцкому приятный сюрприз. Потому и выполнял он полученное от него задание с особой страстностью! Потому и не договаривал многое: хотел увидеть, как засияют радостью глаза Великого Льва, когда узнает он о своей новой и верной Гвардии!

Ну, а товарищ Троцкий узрел в этих маловразумительных пока историях свою выгоду. Он уже видел, как несколько десятков лично преданных ему «альбатросов мировой революции» реют по континентам, будоража то одну, то другую страну свежим боевым ветром!

Так Яков Блюмкин и проложил путь в Тибет. Правда, первым он на этом пути не оказался — и развернулась нешуточная борьба между соратниками и по ВКП(б), и по О ГПУ, и по Коминтерну, и вообще по борьбе за всеобщее счастье!

6. Санкт-Петербург. Воскресенье

Проснулся Корсаков будто от толчка, быстро сел на кровати. Не сразу понял, где находится, осмотрелся. В темноте все было неразличимо и зыбко, но, ощутив под рукой мягкий женский зад, он вспомнил, что рядом спит та самая Марина, с которой его познакомил Маслов.

Вспомнил, что вчера они снова «зажигали», отмечая год Кота второй день подряд. «Вот, уж, напрасно», — подумал Игорь. Но, не ощутив никаких признаков «бодуна», взял свои слова обратно. В конце концов, смена занятия — тоже отдых.

Присмотревшись, он увидел свет, пробивающийся через плотные портьеры, глянул на часы — пол-одиннадцатого! Во дела! Пора вставать, конечно, но что потом? Корсаков не любил ночевать в чужих постелях и редко делал исключения, а Питер оказался именно таким.

«Ладно, уймись», — посоветовал он самому себе и, натянув джинсы и рубашку, отправился на кухню курить. Не успел он сделать и пару затяжек, как зазвонил мобильный и на дисплее высветилось «Маслов».

— Привет, — поздоровался Корсаков.

— Привет, ты в каком состоянии?

— В состоянии слабого стояния, — попытался плоской шуткой отогнать какое-то недовольство собой Корсаков, но цели не достиг.

— Собирайся, я минут через двадцать буду у подъезда, перезвоню, — распорядился Маслов.

— Так сурово?

— Давай, давай, — окончательно аргументировал Маслов, и в трубке застучал^ короткие гудки.

В машине он молчал, сосредоточенно глядя на дорогу. Потом припарковался, закурил и повернулся к Корсакову:

— У тебя все нормально?

— В каком смысле?

— Ну, вообще…

— Валера, не тяни. Что случилось?

Маслов несколько раз затянулся, пыхая дымом из ноздрей, отчего в салоне сразу зависла сизая пелена.

— Ты чего? — встревожился Корсаков.

— Сегодня ночью убит Гридас.

— Что? — не поверил своим ушам Корсаков.

— Да, да, — голос у Маслова был все такой же тихий, даже боязливый. — Говорят, просто истерзан, будто его пытали. Под вечер ему кто-то позвонил. Юля считает, знакомый.

— Какой знакомый, какая Юля?

Маслов сильно растер лицо ладонями, помолчал, снова закурил.

— Ничего не соображаю, — пояснил он. — Утром мне позвонил мой старый товарищ, следователь городской прокуратуры. Его подняли еще раньше, почти ночью. Районка выехала на убийство, и ему позвонило руководство, попросило прибыть туда. Ну, а там… Я уже там побывал. В квартиру, конечно, не пустили, но поговорить удалось.

— Почему тебе-то позвонили? — не понимал Корсаков.

Маслов посмотрел на него все такими же невидящими глазами, помолчал, соображая. Потом продолжил:

— Ты спросил, кто такая Юля? Юля — это девушка, которую мы вчера у Гридаса видели, помнишь? Она у него вроде помощницы по хозяйству. Так вот, перед самым ее уходом и раздался тот звонок. Гридас сам взял трубку, потому что Юля уже стояла в дверях. О чем говорили, она не знает: Гридас ее проводил и дверь за ней закрыл, но вроде речь шла о встрече, и встрече немедленной, понимаешь? Кто этот «знакомый», который позвонил Гридасу вечером, — неизвестно. Как его разыскать? Стали изучать на телефоне Гридаса все входящие и исходящие. Ну, этот товарищ, увидев мой номер, решил позвонить. После обеда еду к ним, в прокуратуру, хочешь со мной?

Маслов передавал этот рассказ, а глаза его все время изучающе и так неприятно скользили по лицу Корсакова, будто Маслов обыскивал его, стараясь уловить реакции.

Хорошего во всем этом имелось мало. Конечно, они навещали Гридаса вдвоем, конечно, Юля видела, как они уходили, но сейчас попасть под подписку о невыезде Корсакову никак не улыбалось. Значит, надо как-то аккуратно выпутываться из этой непонятной ситуации, и Игорь, помолчав, заявил:

— Жаль, конечно. Хороший дед, знающий. Но тут уж ничего не поделать. Может быть, и надо встретиться с этим твоим товарищем из прокуратуры, дать показания. В конце концов, мы ведь были в числе последних, кто видел Гридаса.

Или Корсакову показалось, или в самом деле в глазах Маслова промелькнула злая растерянность. И ответил тот нарочито лениво:

— Да, я уже все ему рассказал и обещал после обеда заехать, подписать протокол, — и повторил: — Значит, поедем вместе?

После такого ответа в планах Игоря уже отпало «ехать вместе». Сейчас в нем просыпалось то, что казалось давно и прочно забытым, придавленным толщей лет. Все происходящее он воспринимал не умом, а интуитивно. Когда-то его интуиции завидовали многие. В те времена он ее искренне благодарил: если бы не она, благоверная, кто знает, что сейчас было бы с Корсаковым!

Сейчас интуиция нашептывала ему, что надо как можно быстрее избавиться от товарища. Что-то исходило от него. Не угроза, нет. Скорее беспокойство, неопределенность.

Странно все складывалось с ним. Мелкая, в сущности, просьба найти автора статьи получила серьезное продолжение. За встречей, которую он организовал, последовала трагедия. И, между прочим, эта самая Марина практически контролировала Корсакова все время, когда рядом не было Маслова. Может, такое стечение обстоятельств — мелочи, но оставить их без внимания рискованно. Подсознание и само еще не разобралось, что происходит — дурное или хорошее — но сидеть и ждать сейчас становилось опасным.

И Корсаков решился, сказав задумчиво:

— А что мне тут делать, собственно говоря?

— Да, пожалуй, — Маслов вздохнул, казалось, с облегчением. — И еще, имей в виду, что его убили после разговора с нами. Если эти два события свяжут, нам с тобой мало не покажется, поверь! Так что — на вокзал?

Им повезло: поезд отправлялся через полтора часа. Взяв билет, они отправились перекусить и вернулись за несколько минут до отправления.

Корсаков, отдав билет проводнице, протянул руку Маслову, и тот, подойдя вплотную, негромко проговорил:

— Помнишь, я говорил, что Гридасу как человеку, знания которого нужны всем, безопасность гарантировали на самом высоком уровне?

— Помню. Я и сам голову ломаю, кто же мог такие гарантии нарушить? Его ведь сейчас точно так же, все вместе, и искать будут? — сказал Корсаков.

— «Его»? Или «их»? — Маслов явно нервничал. — Видимо, от Гридаса получили ответ на такой вопрос, который сделал тех, кто его задавал, неуязвимыми! Никому теперь не придет в голову с этими людьми связываться!

Он помолчал немного и, когда проводница слегка подтолкнула Корсакова — входите, уже вот-вот отправление — спросил:

— Игорь, он не сообщил тебе чего-либо особенного?

— Да, ты с ума сошел? — взвился Корсаков. — Мы же вместе были?

— Ну, мало ли что. Я же выходил на пару минут, — Глеб слегка смутился, а тут и проводница грозно встала в дверях вагона.

— С начальством спорить опасно, — усмехнулся Корсаков, помахал рукой и, не отрывая глаз от лица товарища, шагнул в тамбур.

Теперь он быстро шел по вагону, думая только об одном: успеть!

Вытащил из бокового кармана сумки давно приготовленный универсальный ключ, каким пользуются проводники, пробежал в тамбур следующего вагона и открыл дверь, выходящую на другую сторону поезда.

Ему повезло: на соседнем пути стояла электричка, и он успел проскользнуть в нее до того, как поезд отошел, открывая обзор. Теперь Маслов его не увидит (конечно, если он остался наблюдать).

Вскочив в электричку, Корсаков осмотрел перрон, с которого только что вошел в вагон. Маслов по-прежнему стоял на месте и глядел вслед ушедшему составу. Потом вытащил из кармана сотовый телефон и заговорил резко, помогая себе взмахами руки.

Двигаясь с трубкой возле уха к концу перрона, Глеб оказался около крепкого парня лет двадцати пяти, наголо бритого, но сохранившего усы и бородку. Маслов продолжая говорить, остановился. Было ясно, что парень ждет его.

«Отсюда, с расстояния, разговор не услышать», — безнадежно констатировал Корсаков и уже хотел было отой-ти от окна, когда увидел, как к этой паре подошла… Юля. Та самая, которая вчера помогала в квартире Гридаса и от которой милиция и прокуратура получили информацию обо всем, что предшествовало убийству. Вот те раз!

Дождавшись, пока все трое уйдут, Корсаков выскочил из электрички. Посидев возле здания вокзала полчаса, он двинулся на привокзальную площадь. Дойдя до ближайшего таксофона, набрал номер, названный Гридасом, представился и услышал в ответ:

— Вы и есть тот московский журналист, охотник за сенсациями? Гридас мне вчера звонил. Когда удобно повидаться?

Жил Льгов неподалеку от киностудии «Ленфильм», но, встречая гостя, шутливо отрекомендовался:

— Владимир Льгов, известный писатель, сосед Петропавловки.

Внешне он напоминал великого француза — генерала Шарля де Голля: высок, жилист, бодр, и даже звук «р» у него мягко грассировал! Видимо, писатель еще не знал об убийстве, потому как вел себя совершенно естественно, спокойно, с юмором — и Корсаков сдержал себя, прикрывшись пошлой фразой про дело, которое прежде всего. (Успел даже подумать: если бы не стечение обстоятельств, мог бы и сам еще не знать о Гридасе.) Ну и, потом, честно говоря, Игорь был уверен, что после грустной вести беседа прекратится, а узнать он хотел многое.

В небольшой квартирке Льгова восхищал идеальный порядок, удивительный для одинокого пожилого мужчины: все аккуратно расставлено по столам и полкам, никакой пыли и грязи. Только рабочий стол являл собой островок творческого бедлама в этом царстве порядка.

Дав гостю пройти от дверей по коридорчику, хозяин спросил:

— На кухню желаете или в комнату?

— А какая разница? — шутливо спросил Корсаков.

— Да никакой, просто если будем пить кофе в комнате, то больше суеты, — усмехнулся Льгов. — Впрочем, время обеденное, может, хотите чего-нибудь посущественнее?

— Спасибо, сыт, — ответил Игорь, хотя следовало бы признаться, что кусок в горло ему не влезет.

— Тогда на кухню, — последовало приглашение.

Пока наслаждались ликером, а хозяин вдумчиво и церемонно варил кофе, пока пили его не спеша, Льгов внимательно слушал. Корсаков, поясняя свой интерес, еще раз проверял правильность конструкции, которая сложилась в его представлении к этому времени.

— Да. Ну, что я могу вам сказать, Игорь Викторович? Вы, конечно, обратились по адресу! Вот уже лет сорок я во всем мире известен как разоблачитель так называемой «парапсихологии».

На лице Льгова появилась гримаса, которая выражала крайнюю степень презрения, дополняя саркастические интонации речи.

— Вся эта возня с Тибетом, чакрами и тому подобной ерундой вносит такую сумятицу в мозги, что страшно становится. Поэтому помогу чем смогу. Вас я выслушал, пафос понял, — он вскинул ладонь. — А как у нас со временем?

— Время есть, — успокоил его Корсаков. — Так что, Владимир Евгеньевич, я в вашем распоряжении.

— Так вот, о рукописях, свитках и тому подобном. Начну издалека, чтобы вырос фундамент для понимания. Вы, конечно, слышали о недавнем скандале с воровством экспонатов из Эрмитажа. Свалили все, как говорится, на «крайних», кричат на всех углах, что решили проблему. А на самом деле?! Полная ерунда! Вы помните, много лет назад из «Салтыковки» тоже пропали еврейские манускрипты?

Конечно, Корсаков помнил! Не помнить такое невозможно. В декабре 1994 года в Санкт-Петербурге задержали несколько человек, попавшихся на краже из знаменитой библиотеки имени М.Е. Салтыкова-Щедрина — одной из лучших российских библиотек. Скандал разразился грандиозный! Книги, редчайшие рукописи с вековой историей, оказывается, выносили из библиотеки пачками! Расхищали, без преувеличения, национальное достояние! И что? А практически ничего! Нашли единиц — тех, которых было удобно показать миру как виновных во всем, и спустили дело на тормозах.

Льгов между тем продолжал:

— Зачем я об этом напоминаю? Затем, чтобы вы поняли: что бы ни говорили в разных там учреждениях и хранилищах, а точного учета подобных ценностей у нас нет. Даже если вам предъявят какую-нибудь картотеку — она ничего не значит! Это и к вопросу о тибетских манускриптах в официальных хранилищах относится. Теперь — о частных.

Льгов отпил из стакана воды.

— Начну издалека, раз есть время. Рукописи, свитки, копии и все прочее, что может вас вдохновить, стали поступать в Россию давно, хотя были скорее такими же атрибутами, как магниты для холодильников, которые сегодня привозят все туристы.

— Но рукописи всегда соприкасались с вопросами о власти, — вмешался Корсаков.

— Судя по рассказу о событиях семнадцатого года, вы хорошо ориентируетесь.

Так вот, Бокий, как вы сами сказали, заинтересовался Востоком с подачи «тибетцев».

Сам Глеб был человеком своеобразным. Жадным в жизни, в чувствах, в ощущениях, в знаниях — во всем. Но самой сильной его страстью была все-таки власть. Не простая, открытая, всем очевидная. А власть тайная, особая, управляющая той, видимой. Понимаете?

— И для достижения ее Бокию требовались сокровенные знания, заключенные в тибетских рукописях?

Льгов помолчал, взвешивая что-то, потом, тщательно подбирая слова, ответил:

— Если бы такая власть открывалась всем, кто умеет читать, то мир давно рухнул бы от избытка властителей. То, что изложено в рукописи, пусть даже самой древней, самой редкой, уже известно людям. Не одному человеку, а многим. Известно и перестает быть сокровенным знанием, превращаясь в знание обыденное.

— Погодите, Владимир Евгеньевич, погодите. Мы говорили о тибетских свитках, — напомнил Корсаков. — И за них боролись, не выбирая средств в этой борьбе, чекисты! Чекисты, а не школьники или студенты! А вы мне сейчас хотите сказать, что все, имевшие отношение к свиткам, получили знания, позволяющие управлять людьми? Да ведь это просто смешно! Если бы хоть кто-то смог получить эти знания, то их давно бы уже применили.

— А вы невнимательны и торопливы, Игорь: получив достаточно информации, спешите сделать вывод, основанный только на поверхностных, самых заметных фактах, не стараясь заглянуть внутрь!

— И что бы я увидел там внутри?

— Так вот, говорили, будто Бокий в конце двадцатых серьезно поругался со своим учителем и наставником — Цыбикжаповым. Что-то между ними произошло такое, что позднее онй друг друга возненавидели. Цыбикжапов, якобы, скрывался, опасаясь мести Бокия, но в то же время часто появлялся в обществе с рассказами о Тибете и его медицине, то есть жил нормальной жизнью. А потом спустя несколько лет исчез. И теперь уже на самом деле, внезапно и навсегда.

— Извините, откуда у вас эта информация? — перебил Корсаков. — Не то, что я вам не доверяю, но эти вещи явно не публиковались в газете «Ленинградская правда».

— Странно, — ответил Льгов. — Мне показалось, вы умеете слушать.

— Еще раз прошу простить, но и меня поймите.

— Да, понимаю я, понимаю, — с досадой проговорил Льгов. — Если вы ждете, что я выложу сейчас заверенные у нотариуса протоколы допросов или что-то в этом роде, то вы ошибаетесь. Нет их у меня. Я готов рассказывать, а уж искать подтверждения — ваша забота. Договорились?

— Хорошо, — согласился Корсаков, понимая, что другого выхода у него сейчас нет.

— А информацией я располагаю по одной простой причине: много лет назад ко мне обращались почти с такими же вопросами, и я провел свое небольшое расследование. Тогда еще были живы многие, кто знал об этом не понаслышке. И «Ленинградскую правду», как вы пошутили, мне читать не надобно было.

— Вы встречались с теми, кто в двадцатые годы имел отношение ко всей этой истории?

— Не только в двадцатые. И в тридцатые, и особенно в пятидесятые.

— А в пятидесятые-то чего? Ни Бокия, ни Блюмкина уже не было, документы — неизвестно где. Кто и за что мог бороться?

— Конечно, главных участников уже не было в живых. Но работали-то они не в пустоте, рядом с ними всегда были люди, которые видели, помнили, понимали. Кое-кого из них расстреляли вместе с Блюмкиным и Бокием. А кое-кто угодил в лагеря. Вот они, выйдя на свободу, и могли заняться поисками.

Именно в тот момент Игорю вдруг пришло в голову, что Льгов по возрасту вполне мог бы оказаться одним из коллег Александра Сергеевича Зеленина, с которым судьба его столкнула в деле о «внуке последнего российского императора», да и потом сводила. Впрочем, Льгов мог быть близок Зеленину не только по возрасту, но и по роду занятий. Игорь хотел спросить об этом, но не решился: обидится хозяин еще и замолчит.

А Льгов продолжал:

— Впрочем, эти люди и их поиски для вас, видимо, важны только одним. Все, что найдено Бокием и Блюмкиным и все, что обрабатывали в лабораториях — все распалось не менее чем на четыре части. Даже много лет спустя участники тех событий, не ведая подробностей, знали, что всегда кто-нибудь успевал изъять и перепрятать документы, пока их руководителя не успели выпотрошить.

— И не искали?

— Искали, искали и до сих пор, видимо, ищут, — признал Льгов. — Я уверен в этом потому, что моя первая жена — внучка профессора Росохватского.

— А при чем тут Росохватский? — невольно переспросил удивленный Корсаков.

— Гордей Андреянович Росохватский возглавил все исследования после ареста Варченко!

Уточнить, кто такой Варченко, Корсаков не решился, а хозяин продолжал:

— Профессор был еще жив, когда мы с его внучкой начали встречаться. По субботам в их хлебосольной семье собирались дружные компании, а по воскресеньям вообще только свои. Вот и я стал захаживать. Росохватскому, видимо, было со мной интересно, потому что часто к себе в кабинет приглашал и угощал кофе с ликером. Ну и, конечно, нескончаемыми разговорами. Так мы с ним и вышли на мою уже тогда любимую тему об аномальных явлениях. Тут-то он и открылся мне во всей красе. То есть это я тогда так думал, что он мне весь раскрылся. Потом-то понял, что, по существу, я ничего от него и не узнал. Но общее направление, имена, представление о важнейших событиях получил. Архива, как такового, у Росохватского не имелось. Это я знаю точно. Все бумаги у него изымали много раз и по линии Академии наук, и по линии спецпро-ектов КГБ, и просто так. Придут серьезные дядьки, поговорят с ним и уносят документы — боялись, что сболтнет лишнее, видимо. Да он и сам мне признавался, что иногда опасается что-нибудь ляпнуть. Такие вот дела.

— Так, значит, не все закончилось в тридцатые? — спросил Корсаков.

Льгов помолчал, потом ответил, будто подводя итог беседе:

— Думаю, такие дела никогда не заканчиваются, потому что у них нет окончания, как у жизни. Уходят одни, приходят другие, и все продолжается.

Уже в прихожей, провожая Корсакова, писатель добавил:

— Кстати, Игорь, я вот что вспомнил: был тут какой-то странный парень, который по всему Питеру прославился своими талантами то ли гипнотизера, то ли мистификатора, и был тесно связан с бандитами. Так вот, он тоже как-то интересовался тибетскими рукописями.

— Как его зовут?

— Не помню. Надо уточнить у ребят. Я вам перезвоню сразу же, как узнаю, хорошо? А вы пока будьте осторожны.

7. Санкт-Петербург. Воскресенье

Серьезный человек никому ничего не доказывает: основательность его проявляется сама по себе, просто и естественно, и оттого — красиво.

Вот и Тимур Нурисламович Азизов вроде никак не демонстрировал свою важность, но она сквозила во всем и ощущалась в каждом его слове и жесте.

— Вы согласны, Игорь? — спросил Азизов, едва приподняв бровь, и стало ясно: ответ он ожидает положительный, потому что ради отрицательного ответа вообще бы ни слова не произнес — не такой человек.

Еще недавно, в начале обеда, Азизов называл Корсакова Игорем Викторовичем, но потом, по ходу беседы, «Викторович» куда-то подевался, но грубости не прибавилось, скорее появилась некая условность нашего времени, и Корсаков предпочел не обращать на нее внимания. Он ждал, когда будет сказано то, ради чего все начиналось.

Они были знакомы чуть более двух часов, а этого мало, чтобы делать серьезные выводы.

Тимура Азизова часто поминали СМИ, и настоящий профессионал, каким был Корсаков, знал о нем достаточно много, но знать «в принципе», слегка отстраненно — это одно, а вот так беседовать за одним столом в ресторане, неспешно и с наслаждением, согласитесь — другое. Тем более что была эта встреча совершенно неожиданна.

Выйдя от Льгова, Корсаков шел по Каменноостровскому проспекту в сторону Невы. Между прочим, именно Ка-менноостровский, будучи еще Кировским, много лет назад заставил Игоря всерьез задуматься об истории России.

Все, что он знал о ней прежде, сводилось к набору общих фраз, спешно произносимых школьными учителями и университетскими преподавателями, которые повествовали о тяжелом положении трудящихся и легких барышах буржуев, а это было крайне неинтересно.

Потом пришли иные времена, стали говорить о том, что в тяжелое-то положение попадали исключительно лентяи и пьяницы, которым, в сущности, так и надо. Получалось, в свете новых идей, будто эти самые пьяницы и лентяи вкупе с туповатыми правителями и создавали проблемы трудолюбивой и богобоязненной буржуазии, годами радеющей о судьбах страны.

Корсакова не устраивал ни тот, ни другой расклад, но найти свой ответ не хватало ни знаний, ни времени, и, слыша все те же расхожие фразы, он все больше приходил к выводу: историю все пишут так, как заблагорассудится.

Тем неожиданнее стал для него момент, когда, миновав небольшой «пятачок» по пути от метро, он вышел на Кировский проспект, тогда в первый раз увиденный. Какой-то мощью повеяло от первого же дома, едва Корсаков повернул за угол, и мощь эта чудным образом сгустилась, будто собравшись в единый миг со всего устремленного в неведомую даль проспекта!

Несколько минут стоял тогда Корсаков неподвижно, не замечая ни толчков, ни ворчанья проскальзывающих мимо ленинградцев.

Оцепенение тогда сошло на нет, но надолго остались восхищение и вопрос «что же это вы, господа буржуи? Так больше не можете»?

Он и сейчас шел неспешно, снова и снова ощущая все ту же мощь, идущую от зданий и стараясь не вспоминать разговор со Льговым. Этот разговор, да и вообще все произошедшее с Корсаковым за последние двое суток, надо было хорошенько обмозговать. И, кстати, надо подумать о возвращении в Москву, потому что наивность Маслова не безгранична, если вообще существует. Скоро ему захочется проверить, где находится и о чем думает его «друг» Игорь.

Корсаков поворачивал к станции метро, когда мобила заверещала и заговорила голосом Ромы Горошникова:

— Игорь Викторович, я неожиданно оказался в Питере, вот и звоню. Хочу снять с вас, как говорится, чужую ношу.

— Тебя-то что сюда принесло? — Корсаков старался держать интонацию покровительственную, но теплую.

— Давайте не по телефону, — предложил Горошников. — У вас на обед много планов? Есть новая информация. — И, не дожидаясь ответа, добавил: — Я тут не один, и это перспективно.

Человека, который вместе с Горошниковым ждал его в ресторане неподалеку от «Гостиного двора», Корсаков узнал сразу: Тимур Азизов, создатель и единовластный хозяин концерна «Евразийские проекты».

Азизов вошел в бизнес-элиту постсоветского пространства сразу же после дефолта 1998-го. Вошел без стрельбы и фанфар. Барабанным боем ему стали сухие строчки в колонках деловых новостей, где все чаще звучала фамилия Тимура.

Он не любил авансцену, и чаще находился в закулисье. От его имени порой выступали красивые и умные женщины, обозначенные как «аналитики», но было ясно, что они всего-навсего облекают в удобную форму мысли самого бизнесмена, и только его. Мысли сегодняшние, поверхностные. Мысли завтрашнего дня он не открывал, видимо, никому.

Тем не менее концерн его рос, и влияние Азизова вместе с ним тоже. Говорили, что он редко бывает в высоких кабинетах, предпочитая общение неформальное, и что чаще власть имущие приезжали к нему «в гости», где и достигались некие соглашения.

Горошникова Азизов отправил прочь сразу же, едва тот представил их друг другу. Обедали вдвоем.

Поначалу Тимура интересовали те самые дела, которые и сделали Корсакова известным. Беседа шла легко. Азизов умел задавать вопросы, выслушивать ответы и понимать суть. Игорю всегда нравились такие собеседники.

Переход к настоящему разговору начался, когда подали десерт. Откинувшись на спинку стула, Азизов сменил тему.

— Скажите, Игорь Викторович, вы смогли бы в себе самом отделить исследователя от писателя, творца?

— Писатель — это и есть творец, извините мою нескромность, — ухмыльнулся Корсаков. — Сам выбирает тему, сам расставляет акценты, сам называет героев, сам описывает. Все сам.

— Я неточно выразил мысль, — признался Азизов и сложил руки одна на другую, как учат в первом классе. — Когда мне нужно решить задачу, выходящую за пределы моего знания и опыта, я предпочитаю обращаться к профессионалам. Им я называю условия задачи и выслушиваю пути решения. Нужны деньги или иная помощь — пожалуйста! Только назовите! Но!

Азизов немного приподнял ладонь над столом.

— Но, приняв условия профессионала, я получаю безусловное право на получение того, что мне нужно. Мы все обговариваем на берегу, и профессионал вправе сказать «да» или «нет». Это — его право. Если «нет» — вежливо прощаемся без обид и претензий. Если «да» — возникают взаимные обязательства.

Азизов мягко положил ладонь обратно, но Корсакову это напомнило удар судейского молотка после вынесения приговора.

— Так вот, — продолжил собеседник. — У меня возникла проблема, и я попросил своих сотрудников поискать варианты решений. Ваша фамилия оказалась в списке среди других, но получилось так, что с вами я беседую в первую очередь. Не стану лукавить, у меня не было предпочтений до нашей встречи, но сейчас вижу: вы мне подходите. Чтобы было проще принять решение, я повторю, почему обращаюсь именно к профессионалу. Во-первых, потому что он — знаток. Во-вторых, ему будет проще войти в профессиональное сообщество в любой точке Земли, а корпоративная среда оказывает содействие и помощь неформально и реально. В-третьих, я обращаюсь к профессионалу именно потому, что эта работа — его естественное состояние и никто не будет удивлен.

— То есть?

— Ну представьте, я бы обратился к какому-нибудь… следователю на пенсии, например. Люди сразу же подумают, что речь идет о некоем преступлении, начнутся ненужные разговоры, мешающие делу, понимаете?

Именно в этот момент он изогнул бровь и задал тот самый вопрос:

— Вы согласны, Игорь?

Корсаков молча кивнул.

— Хорошо. Я, изволите ли видеть, азиат. И по воспитанию, и по мироощущению. Советская власть сделала для нас много хорошего, но и плохого немало, надо признать. Хотя ничего нового большевики не придумали. Они, по существу, продолжили еще начатое при Романовых: то есть подтягивание азиатов к Европе. Вам известно, например, что уже после революции все, позднее названное республиками Средней Азии и Казахстаном, поначалу составляло единую Туркменскую республику? И основное внимание там уделялось, естественно, «туркменскому пролетариату». Ошибка в том, что азиатов, конечно, можно воспринимать единой массой, но это такая же глупость, как считать единородцами, например, украинца и голландца. А что? И те, и другие — европейцы, не так ли? Но от такого «единения» все в Европе пришли бы в ужас. А нас, азиатов, можно объединить в кучу, которую проще воспринимать в форме отклонения с непонятными признаками от нормы! Проще, конечно, называть нас всех, например, «узкоглазыми», но любой вьетнамец или китаец в сравнении со славянином после обильного возлияния, выглядит как человек с широко распахнутыми глазами», — улыбнулся Азизов.

Он помолчал несколько секунд, будто еще раз обдумывая то, что хочет сказать, потом продолжил:

— У нас, в отличие от европейцев, история меньше основывается на документах. В этом смысле мы, конечно, другие. Где кочевникам хранить свои архивы? В монастырях? А как тогда их защищать? Постоянно таскать с собой?

Он снова усмехнулся.

— В общем, для нас, азиатов, более важна история семьи, чем история государства. Особенно, когда речь идет о государстве, которое еще не сформировалось, в котором даже система власти не осмыслена, и потому не может быть выстроена. Ну, не буду загружать теориями, перехожу к практике. Так уж получилось, что в моей семье соединились два разных народа. Я — узбек, жена — бурятка. С одной стороны, оба — азиаты, с другой стороны — многое в наших родах различается. Сейчас обстоятельства сложились так, что нам, я имею в виду и родителей, и других родственников, включая тех, кто давно умер, хотелось бы создать некую историю наших семей в качестве основы истории наших народов. Кое-что уже есть, в обеих семьях уже занимались этим и раньше, но сейчас нужно все свести воедино. И мы выбрали человека, который способен сделать то, о чем я сказал.

Азизов замолчал, раскуривая сигару, и Корсаков вклинился в монолог:

— Если есть такой человек, зачем вам я?

— Я не случайно спрашивал, можете ли вы отделить в себе исследователя от автора? У нас имеются некоторые документы, так сказать, стартовый капитал, и нужно провести исследование. Однако результаты вы сможете опубликовать только частями и только с моего разрешения. Все остальное войдет в диссертационную работу моей жены.

Азизов, глубоко затянулся сигарой, потом надолго задержал дым во рту, прикрыв глаза, будто выпадая из беседы. Заговорил снова он все так же легко, без нажима:

— Перед тем как сформулировать свое предложение, я хочу понять, до какой степени мы можем стать единомышленниками?

После этого добавил:

— Конечно, ваши изыскания наделали много шума, принесли известность, но честно признайтесь: насколько лучше стала ваша жизнь? Ваша обыденная личная жизнь, стала приятнее, удобнее, легче? Думаю — нет, — ответил Азизов сам себе и тут же энергично кивнул головой. — Это я не вопрос задаю, а скорее излагаю то, что нас должно объединить.

Он отхлебнул кофе:

— Вопрос, который задал Роман, о Росохватским, связан с моими интересами. Многое, что может пролить свет на историю наших — моего и жены — родов, возможно, находится в архивах Росохватского, точнее, его наследников или последователей. И еще одно: коли вы соглашаетесь, то всяческую помощь, содействие и, не дай бог, конечно, защиту я гарантирую.

«Вот, насчет защиты — неплохо», — отметил про себя Игорь, вспомнив сцену на вокзале. Вряд ли у Азизова не имеется своей собственной службы безопасности.

Ну, и вообще, такая сделка сама по себе не пахнет ничем дурным. Это ведь не «заказуха», когда журналист, получив материалы, пишет, опираясь только на них, не задумываясь об истине и справедливости. И, в конце концов, если он, Корсаков вернет материалы, не использовав, то о его роли в истории будет почти неизвестно. Мало ли…

— Совсем забыл, — перебил течение его мыслей Тимур. — Публикации наши будут организованы так, будто вы берете интервью у исследователя, занятого проблемами нашего региона — у автора будущей диссертации. Такой вот своего рода промоушен, а оплата — «все включено», понимаете?

«Ну, до кучи», — подумал Корсаков, продолжая молчать.

— Игорь, — продолжил Азизов. — Вы должны знать, что мои помощники нашли несколько кандидатур для этой работы, но я выбрал вас. Вы — мой «номер первый»! Я уже сформулировал материальные условия, которые хочу предложить, но если попросите больше — заплачу!

Азизов хотел добавить еще что-то, но заверещал его мобильник.

— Да… Да, дорогая… Не очень. Я как раз занят твоим делом. Да. Мы? — тут он посмотрел на Корсакова. — Скорее договорились.

Взяв салфетку, он написал несколько цифр и показал их Корсакову. Увидев такое, возражать стало и сложно, и глупо. Игорь кивнул.

— Да, милая, мы договорились… Ах, так… Вот за это я тебя и люблю, — улыбнулся он, поднимая взгляд куда-то над левым плечом Корсакова.

Тимур выключил телефон, выражение его лица стало меняться, губы расплылись в улыбке, и глаза засияли. Он поднялся, оправляя пиджак:

— Игорь Викторович, позвольте познакомить вас с моей супругой.

Корсаков разворачивался, поднимаясь, и едва не столкнулся лицом к лицу с женщиной, подошедшей к столу.

Неловкость положения позволила ему скрыть свое удивление: перед ним стояла Ойлун Гомбоева, повзрослевшая лет на пятнадцать. Вот уж, воистину, неисповедимы пути господни…

8. 2011, январь

Расшифровка телефонных разговоров, состоявшихся сего года между абонентом «Юля» и двумя временно неустановленными абонентами.

21:34–21:39

Юля: Алло!

Неустановленный абонент: Алло.

Ю: Это Юля.

НА: Не узнал, богатой будешь.

Ю: Потом посмеешься. Корсаков в городе!

НА: Что ты говоришь?!

Ю: Что слышал.

НА: Как в городе? Какой Корсаков?

Ю: Возьми себя в руки! Не сходи с ума.

НА: Маслов же говорил, что посадил его в поезд и дождался отправления.

Ю: С Масловым потом разбираться будем. Мне он уже у Гридаса не понравился…

НА (перебивая): Ты не могла ошибиться?

Ю (раздраженно): Не могла. Погоди, я сейчас тебе скину фото. (После паузы.) — Получил?

НА: Я же его в лицо не знаю, это вы с ним разобраться не можете!

Ю: Уймись и передай фото другим. Они сейчас в кабаке, но уже готовятся уходить. Видимо, на машине. Я постараюсь за ними присмотреть. Мы сейчас в районе Апраксина двора. Срочно выясни, кто есть из ребят на авто в направлениях возможного следования, ясно?

НА: Ну а откуда я знаю, куда вы поедете?

Ю: Куда поеду я, ты знаешь!

НА: Откуда я знаю?

Ю: Я поеду за ними, придурок! Понял?

НА: Если ты будешь меня оскорблять, я вынужден буду…

Ю: Да пошел ты! Делай, что сказано! Как узнаешь, кто есть поблизости…

НА: Повторяю, я вынужден буду…

Ю: Нет, блин! Это я доложу! Наш разговор я зафиксировала, и руководство спросит у тебя, какого черта ты спорил, вместо того чтобы делать!

НА (после паузы): Я свяжусь с вами, как только появится такая…

Ю: Работай, негр, работай, солнце еще высоко!..

22:23–22:25

НА-1: Это я, у меня экстренное сообщение!

НА-2: Я слушаю.

НА-1: Оказывается, Корсаков в городе. (Пауза.) Сейчас мы его контролируем. Алло… Вы меня слышите?

НА-2: Слышу, слышу. Только что-то долго ты готовился доложить.

НА-1: Мы выясняли и анализировали ситуацию…

НА-2: Ну, и что выяснили?

НА-1: Они заехали на территорию аэропорта. У них какой-то пропуск.

НА-2: К какому рейсу?

НА-1 (после паузы): Мы же не можем туда проехать.

НА-2 (после паузы): А узнать, какие рейсы готовятся к вылету, вы можете?

НА-1: Хорошо, сейчас съездим в справочное.

НА-2: Не надо. Возвращайтесь. Все равно от вас толку…

22:27–22:31

НА-2: Юля, тебе придется смотаться в Пулково и выяснить, что там делает Корсаков.

Юля: Он не один там «делает».

НА-2: Не понял.

Юля: Он там был с Азизовым.

НА-2: Ты уверена?

Юля: Я видела запись в журнале.

НА-2: Не фальшивка?

Юля: Кого им обманывать? Меня? Смазливую сучку? Много чести.

НА-2: И куда они летят?

Юля: Пытаюсь выяснить, но у них свой собственный борт. Могут изменить планы в любой момент.

Юля (после паузы): Сейчас записано, будто в Мурманск.

НА-2: Ладно, приезжай, будем думать.

9. Санкт-Петербург. Воскресенье

Приход Ойлун и ее представление Корсакову было ознаменовано появлением на столе шампанского, фруктов и цветов, которые Азизов искренне, без рисовки, преподнес жене.

Пока все трое не спеша опустошали по первому бокалу — «за знакомство» — Азизов пересказал супруге недавно состоявшийся разговор, апеллируя то к Игорю, то к Ойлун, и вскоре беседа стала общей.

Попросив принести кофе и счет, Азизов подвел итоги неожиданным предложением:

— Игорь, а что, если вы сейчас полетите с нами? Мы на два-три дня вырвались на Алтай. Природа там восхитительная, нетронутая, места дикие, непорочные! Нам там очень нравится. Тем более мой деловой партнер пригласил, можно сказать, на новоселье: он там себе домик построил.

И, протянув бокал с шампанским, легко притронулся к бокалу Корсакова:

— Ну, едем?

А перед тем как сделать глоток, продолжил:

— По пути Ойлун расскажет нам много интересного, поверьте.

Выходя из-за стола, дружески потрепал Корсакова по плечу:

— Люблю людей, которые не теряют времени.

Самолетик, оказавшийся внутри уменьшенной копией султанского дворца, быстро разбежался и моментально поднялся на нужную высоту.

Азизов, зажав нос, продул уши, отчего из глаз у него выступили слезы.

— Видите, на какие жертвы приходится идти ради дела, — ухмыльнулся он Корсакову и повернулся к жене. — Милая, аудитория в твоем распоряжении, тем более что Игорю надо получить от тебя максимально полную информацию.

Ойлун по-деловому, без жеманства, села напротив Корсакова, рядом с мужем, открыла портфель, поставленный у ножки кресла, но содержимое его не выложила на стол.

— Начну с того, что мы в самом деле очень хотим заложить основу, которая в будущем станет фундаментом новой концепции для сплочения России. (Говоря «Россия», Игорь Викторович, я имею в виду скорее ее понимание столетней давности, то есть начала двадцатого века.)

Корсаков открыл было рот для вопроса, но Ойлун отрицательно помотала головой, будто предупреждая: ни слова! И сама пояснила:

— Можно сказать, я веду речь о Российской империи Романовых, но прошу меня не перебивать.

Корсаков кивнул, молча и согласно, заметив, с каким удовольствием дрогнули губы Азизова.

— Так вот, — продолжила Ойлун. — Многие проблемы, которые тревожат нас сегодня и, возможно, станут угрозой завтра, имеют свое происхождение в далеком прошлом, когда соотношение сил и идей было иным. Россия русичей и немцев завоевывала новые земли в Азии и была убеждена, что несет туда прогресс. Не стану сейчас спорить, хотя тезис противоречив по сути своей.

Корсаков снова обозначил беспокойство, шевельнув пальцами рук, лежавших на столе, но Ойлун так же, без слов, еще раз попросила не перебивать.

— Споры, хотим мы или нет, отнимают время и силы, ибо имеют свойство уводить в стороны, расширяться и втягивать все новых и новых людей, отвлекая их от насущных дел. К тому же сегодня уже невозможно вернуться «назад», чтобы «исправить» ошибки столетней давности. Гораздо выгоднее разработать систему мер, которые позволят нам предотвратить повторение неверных шагов и избежать их последствий.

Перед этим Ойлун сделала какой-то знак, и на столе появились пластиковые бутылки с минералкой.

Выпив воды, она продолжила:

— Все вопросы методики я готова обсудить, но сейчас хотела бы точнее изложить суть проблемы. Тимур уже сказал, что мы хотим проследить процесс возникновения и развития семейных идеологий наших родов, понимаете?

— Не совсем, — признался Корсаков.

— Ага, — кивнула Ойлун, будто предвидела непонимание. — Каждая семья, хотим мы или нет, живет в соответствии со своей идеологией, ну, или, если хотите, семейной философией. Это и вопросы приоритетов, и отношение мужа и жены к детям. Это, в конце концов, вопросы структуры семьи. Кто является истинным главой: муж или жена? Сколько мы ни говорили о национальных обычаях, в каждом роду происходит по-разному их воплощение, согласитесь. Так вот, наши семьи в итоге многовекового развития создали нас: меня и Тимура, как бы высокопарно это ни звучало!

Голос Ойлун сделался гуще, ниже, выразительнее.

— Мы хотим проследить, как именно проходили в наших семьях все те процессы, о которых я сказала. Когда мне пришло в голову заняться этими изысканиями, выяснилось, что в каждой семье есть огромное количество не только легенд, передаваемых изустно, но и разного рода документы, которые хранят уникальные подробности. Я много лет потратила на то, чтобы их собрать и хотя бы просто прочитать. Поверьте, это — огромный объем, а собрано еще отнюдь не все, что можно бы найти.

Корсаков уже в середине фразы приподнял ладонь, призывая к паузе, и все-таки вклинился, едва она началась:

— Ойлун, я слабо представляю свою роль в сборе или изучении тех документов, о которых идет речь. Во-первых, есть этические нормы, и я рискую их нарушить самим фактом причастности.

При этих словах Ойлун и Азизов, сидевшие рядом, переглянулись.

— Во-вторых, я не знаю многого, что следует знать и об истории ваших семей, и об истории регионов их проживания.

Внезапно Азизов засмеялся радостно и заразительно, а Ойлун ухмыльнулась и досадливо мотнула головой.

— Я тебя предупреждал, — отсмеявшись, заявил жене Азизов. — Принципы первичны и всегда повелевают.

Он повернулся к Корсакову:

— Я-то знал, что вы не возьметесь за переработку. Как там у классика? «Поэзия — та же добыча радия… Изводишь единого слова ради тысячи тонн словесной руды!» Вы не хотите заниматься текучкой, и это правильно, — он повернулся к жене с назиданием. — Там, где достаточно счетовода, не нужен опытный финансист, дорогая! Я поддерживаю Игоря.

Тимур отхлебнул воды и предложил жене:

— Продолжай.

Та достала из портфеля пластиковую папочку, положила себе на колени.

— Собственно, я и не возражала тебе, если ты помнишь, — заметила она мужу. — Просто, когда впервые обсуждаешь с человеком важное дело, надо же открыть ему все возможности, не так ли?

На этих словах она повернулась к Корсакову.

— Вы правы: изучать все, что касается истории наших семей, вам не нужно. В конце концов, там есть такое, чему не следует стать известным за пределами узкого круга посвященных. Есть и многое, что вам неизвестно, но очень важно, и пустоты будут заметны. Супруг рассказал вам о том, как мы хотели бы разделить задачи? Вы, используя свои знания и умения, будете продвигаться в направлении, определенном нами. Цель тоже будем указывать мы, поскольку она вытекает из общего замысла.

Она замолчала, будто обдумывая будущую речь, потом продолжила:

— Начну с того, что мне известно давно и прочно. Основатели рода Гомбоевых вышли из Тибета или Гималаев. Точный ответ теряется в толще веков. В местах, считающихся родовыми, Гомбоевы поселились не позднее середины семнадцатого века и с тех пор в основном проживают именно там. Документально (я имею в виду письменные свидетельства, но не официальные справки) известно, что в начале девятнадцатого века Гомбоевы уже были родом шаманов, — улыбнулась Ойлун.

Улыбка у нее была все такой же, как и прежде, всесильной и поглощающей.

— Известно также, что у Гомбоевых имелись, выражаясь современным языком, конкуренты, настойчиво пытавшиеся отнять у них место шамана, но тем не хватало связей и поддержки других семей, что было у нас.

Ойлун не скрывала гордости.

— Постепенно авторитет Гомбоевых только усиливался, ибо мы сумели убедить соседей в необходимости делиться с нами своими знаниями. Мы стали брать, как сказали бы сейчас, «для прохождения практики», детей из других семей. Нам стали отдавать старинные свитки, которые не смогли прочесть или понять. Все шло хорошо до того времени, пока в середине тридцатых не началась борьба с «мракобесием». Подробности до сих пор неизвестны, хотя я знаю точно, что в расправах принимали участие не только чекисты, но и представители других семей — такие же тибетцы.

Неожиданно Ойлун достала сигарету и закурила. По лицу Азизова пробежала тревога, но он промолчал. Только положил руку на ладонь жене.

Сделав несколько затяжек, Ойлун затушила сигарету и продолжила:

— Убитых не вернуть, и мной руководит не месть. Во время этих расправ были изъяты древние книги, частью — наши, гомбоевские, частью — отданные нам другими семьями. Вот, видите, — Ойлун снова наклонилась к портфелю, — это все, что осталось у нас.

Она положила перед Корсаковым небольшую, сантиметров десять-двенадцать, полоску темно-желтой, местами потрескавшейся тонко выделанной кожи.

— Это… — женщина вдруг резко встала и вышла из салона.

Нависшую паузу прервал Тимур:

— С этим кусочком старинного манускрипта Ойлун выросла. Он был ее самой любимой игрушкой, с которой она засыпала и просыпалась, делилась тревогами и мечтами, и он до сих пор всегда при ней неотлучно.

«Что-то раньше я этого не заметил», — хотел возразить Корсаков, но сам себя оборвал: мужьям точно не все надо знать!

— Что касается Ойлун, — продолжил Азизов. — Я не случайно ухватился за этого самого Росохватского. Дело в том, что, насколько нам известно, все документы, отнятые у Гомбоевых, были переданы именно профессору Росох-ватскому. Он проводил какие-то сверхсекретные исследования, которые до сих пор под грифом и не подлежат разглашению, или как там у них принято говорить. Поверьте, я предлагал достойные деньги серьезным людям — ни один не смог ничего сделать. Вот такие дела.

— Не совсем понимаю, в чем же тогда мое преимущество, если многие, как вы выразились, серьезные люди, уже оказались бессильны.

Тимур расслабленно раскинулся в кресле.

— Рано или поздно вы бы об этом спросили, — признал он. — Ваш вопрос закономерен, но опасения необоснованны, поверьте. Я откровенно, отчасти цинично изложил причины, по которым обратился к вам, и вынужден повторить: ваша сила — в профессиональных навыках!

Азизов хотел добавить еще что-то, но вернулась Ойлун, и муж сменил тему:

— Как ты?

Женщина мягко качнула головой — мол, «все в порядке» — и подсела к столу.

— Простите, но для меня все это очень важно, и я не могу сдержаться. В конце концов, тут присутствует журналист, но, надеюсь, нет папарацци, — улыбнулась она, снова и снова возвращая Корсакова в далекое прошлое. — О чем вы тут без меня болтали?

— Я уточнил задание, которое мы намерены поручить Игорю Викторовичу, — четко ответил Азизов, а Корсаков кивнул, соглашаясь.

— Ну, значит, остались сугубо технические вопросы, — констатировала Ойлун, и Игорю показалось, что ей сразу стало легче.

Между тем она снова поднялась и вышла из салона.

— Игорь, давайте перейдем к текучке, — подобрался в кресле Азизов. — Начнем вот с чего: мы не хотим с самого начала «замыливать» ваш взгляд своими измышлениями. Первая задача, которую я намерен на вас возложить, состоит в следующем. Нам удалось найти в Казани человека, который занимается всевозможными древностями и продал нам кое-какие рукописи. Он сделал это, можно сказать, заочно, но готов поделиться информацией об этих свитках при личной встрече. Если согласны, через час мы приземлимся в Казани. Вас встретят и разместят так, чтобы вы могли заниматься только тем, чем сочтете нужным. Я не тороплю, у вас на размышления есть… — Азизов посмотрел на часы, — минут десять. Кстати, чтобы мысль работала продуктивно, вот. — Он повернул к Корсакову дисплей своего телефона, на котором светились цифры в несколько раз большие, чем гонорары за обе книги, сделавшие Корсакова знаменитым.

— Повторяю, — Азизов скинул цифры. — Я всего-навсего справедливо оплачиваю труд, рассчитывая на такое же отношение с вашей стороны.

Увидев, что Корсаков что-то хочет произнести, Тимур попросил:

— Не надо ничего объяснять. Мы с вами мыслим схожими категориями.

…В Казани, едва открылась дверь самолета, в салон, внося морозный воздух, вошел мужчина лет сорока, чуть выше среднего роста, плотный, собранный.

Вошел и вытянулся метрах в трех от Тимура.

— Знакомьтесь, Игорь, это — Борис Суровикин, начальник моей службы безопасности. Вас я ему не представляю: он готовил все материалы по вам.

Корсаков и Суровикин пожали друг другу руки, и Азизов заключил:

— В общем, Игорь, вы знаете, что и как нужно делать, а Борис знает, как вам помогать и содействовать.

Он пожал руки обоим:

— Жду вестей. Удачи!

10. Казань. Понедельник

Встреча была назначена на обед. Место встречи — квартира антиквара. Дома любой человек чувствует себя увереннее. Зная это, можно получить серьезное психологическое преимущество.

Уже в прихожей угадывалось обиталище любителя старины и изысканности. Мебель, начиная с вешалки и обувного ящика, солидная. На стенах картины, на полу ковры. Обедали в столовой, и посуда соответствовала обстановке. Ели неспешно, обсуждая питерскую погоду и трудности хоккейного «Ак Барса», но времени на обед ушло не много.

Антиквар, Георгий Тарасович Сутормин, был ровесником Корсакова, хотя по телефону показался человеком пожилым. Видимо, виной ошибочному представлению было курение, сделавшее его голос хриплым и каким-то вибрирующим.

Жену, видимо, он давно выдрессировал: та все делала сноровисто, как официантка известного своими традициями ресторана.

Пообедав, отправились в кабинет. Там хозяин усадил гостя поближе к балкону и предложил сигару.

— Теперь можно и о делах. Вас, как я понял, интересует подлинность предложенных бумаг?

— Это важно, но нас интересует и их происхождение.

— Ну, да, ну, да, — согласился Сутормин. — Тут, конечно, целый комплекс вопросов. Вы сами-то хорошо просмотрели бумаги?

— Нет. Я видел их мельком. Что толку осматривать, не зная о них ничего?

— Ага, — то ли соглашаясь с Корсаковым, то ли подтверждая, что ответ услышан и понят, кивнул Сутормин. — Ну, значит, ничего толком и не знаете. В общем, так… Бумаги эти ко мне попали случайно. Позвонили из нашего музея, зная, что я увлекаюсь письменными раритетами, сказали, что пришел какой-то алкаш, предлагает бумаги. Довольно старые, и, кажется, среди них — некие восточные рукописи. Музей от покупки намеревался отказаться. Во-первых, она непонятна. Во-вторых, надо заплатить большие, по меркам музея, деньги. И, в-третьих, продавец — бомж. Ну, не бомж, так алкаш, это точно. Воняло, правда, от него какой-то, извините, помойкой, а поведение выдавало человека будто бы воспитанного. В общем, посмотрел я бумаги и обмер: среди них — два свитка явно тибетского происхождения. Ну, увел я этого бомжа от греха подальше, расспросил, чтобы потом с милицией дел не иметь. Вижу, все вроде бы нормально. Рассчитался я с ним, приехал домой, сел изучать и вскоре понял, что это — часть архива какой-то экспедиции.

— Почему вы так подумали?

— Да, сейчас и сами увидите, — Сутормин взял со стола простую картонную папку, раскрыл ее. — Я продал свитки. На них всегда спрос: их модно вывешивать в кабинетах хозяев или, например, в гостиных, для форса, а остальные бумаги всей этой публике неинтересны. Вот, например, два листка. Тут часть отчета одного из участников этой экспедиции. Первой страницы нет, и имя того, кому отчет адресован, мне установить не удалось. Вот еще два листка с точно теми же характеристиками: масса интересных подробностей, но опять неизвестен адресат. Подпись в обоих случаях одна и та же, но кто этот человек — непонятно. В общем, тут много еще интересного.

Сутормин легко поднялся из кресла, взял со стола хьюмидор, предложил сигару Корсакову, потом, не спеша, выбрал и сам. После того как сигары были раскурены, продолжил:

— Так вот, о бумагах. Я их показал тем, кого сам считал экспертами: людям, никак друг с другом не связанным, и мне, конечно, стало приятно, когда их мнение во многом совпало с моим.

— И каково, так сказать, экспертное мнение?

— Не «так сказать», а в самом деле — экспертное заключение, если угодно, — поправил Сутормин, но поправил автоматически, без обид, и сразу же продолжил. — Скорее всего это — часть документов, которые были вывезены одной из экспедиций, организованных в двадцатые-тридцатые годы. Тогда ведь советская власть усиленно двигалась на Восток, в Азию. Туда отправлялись и по воле ЧК и ее наследниц, и по зову пламенного революционного сердца, так сказать.

— А смысл? — поинтересовался Корсаков.

— Смыслов много. Во-первых, в отличие от Востока, Запад, то есть Европа, свои двери держали крепко запертыми. Во-вторых, я думаю, что большевики, подобно Наполеону, намеревались подорвать мощь Британской империи, лишив ее азиатских владений. Индии, например. Вот и ехали на Восток коммунистические миссионеры.

— Неужели так серьезно? — усмехнулся Корсаков.

— А вы не смейтесь. Это сегодня все стало таким смешным. А каково было большевикам не видеть своих товарищей по борьбе с мировым империализмом?

Сутормин подошел к книжному шкафу, взял какую-то книжку, полистал и открыл на нужной странице:

— Вот, извольте, цитирую статью одного из лидеров бунтующей Индии, требующей свободы: «Советская революция продвинула вперед человеческое общество и зажгла яркое пламя, которое невозможно потушить. Она заложила фундамент новой цивилизации, к которой может двигаться мир». Обратите внимание, какие мысли, какие сравнения! Это писал, между прочим, Джавахарлал Неру.

— Ну, и что из этого следует?

— А то и следует, что в первые послереволюционные годы большевики были светочем для всех, кто стремился к свободе, к преобразованиям. И большевиков встречали как избавителей, как вождей и пророков. И старались им помогать, чем только можно.

— В том числе и рукописями?

— В том числе, я думаю. Хотя, возможно, для кого-то рукописи обладали невероятной ценностью. Вы что-нибудь слышали об организации под названием «Единое трудовое братство»?

Корсаков ответил уклончиво (не мог же он рассказывать о папках, виденных им совсем недавно, летом, когда так трудно пришлось распутывать дело о «заговоре Ягоды»):

— Приходилось.

— Вот как? — удивился Сутормин. — Между прочим, вы — первый, от кого я слышу такой ответ.

— Честно говоря, это следы некоторого интереса. Правда, я данной организации коснулся по другому поводу.

Сутормин реагировал хорошо, адекватно и уточнил:

— Видимо, речь шла о репрессиях в НКВД?

— Да. Но, повторяю, только слышал, ничего более, — решил не отвлекать собеседника своим знанием Корсаков.

— Так вот, — почти продолжил Сутормин. — Организацию создали в Питере в середине двадцатых годов. Поначалу она была просто сообществом ученых, верящих в некие неведомые силы, которые можно изучать и подчинять человеку. Одним из основных регионов, интересовавших этих людей, стала территория в районе горных массивов

Памира. Там будто бы хранится вся мудрость веков, которая теперь, после победы большевиков, воистину может служить благу человечества! Через некоторое время идеи эти заинтересовали и ЧК, которая старалась держать под контролем любые проблески интеллекта. Создателя «Братства», профессора Варченко, пригласили в Москву, на Лубянку, где он обо всем и рассказал. И сразу же его идеями увлекся, так сказать, в практической плоскости Глеб Бо-кий. Мало того, что он был одним из создателей ВЧК, так он еще умудрился получить задание лично от Ленина.

— И что же за задание? — поинтересовался Корсаков, которого уже не удивляло, когда каждый, кто пояснял о «тибетских рукописях», так или иначе касался Бокия и Блюмкина.

— Единого и точного ответа на этот вопрос все еще нет и вряд ли появится, — ответил Сутормин мимоходом и пояснил. — Не забывайте, что ВЧК, так или иначе — спецслужба, то есть структура закрытая! Официальная версия заключается в том, что Бокий был гениальным шифровальщиком, если можно так выразиться. И задача перед ним ставилась простая: знать все о замыслах врагов Советской власти и скрывать все тайны самой этой власти.

— И что же заинтересовало Бокия в этом «Братстве»?

— Как чекиста его могли заинтересовать новые пути борьбы за власть над людьми, а как человека…

Сутормин задумался.

— Понимаете, Бокий занимался исследованиями в разных сферах. Он, например, расшифровывал информацию, содержащуюся, как он утверждал, в картинах Малевича или Сомова, представляете?

— И расшифровал?

— Так ведь, что значит «расшифровать»? Это значит точно раскрыть то, что хотели засекретить. А что там хотел скрыть Малевич? Неизвестно, да и Малевич ничего подобного не говорил, — усмехнулся Сутормин. Он взял со стола документы, протянул их Корсакову. — Вот. Читайте, смотрите, готовьте, так сказать, решение.

Корсаков сначала просто просмотрел все бумаги. Посмотрел и замер на миг. Потом для вида еще полистал, задал несколько вопросов. Но голова его в это время уже была занята совсем другими мыслями. В одном из листов, лежавших перед ним, он увидел знакомую фамилию и фразу: «Теперь о том, что просил товарищ Зенин 3.»…

Таких «совпадений» не бывает, и «Зенин 3>, конечно, — тот самый Зеленин, который помогал ему в деле о «внуке Николая Романова»! Зелениным тот стал уже в пятидесятые годы, после того как отсидел срок в лагерях. И даже инициалы подтверждали, что отчету этому много-много лет.

Зенин, помнится, еще в конце тридцать седьмого был арестован. Значит, никаких указаний уже давать не мог. А после освобождения он сменил и фамилию, и имя, и отчество и стал Александром Сергеевичем Зелениным. А до ареста был Зиновием Зениным.

Ну, что же, все сходится, подтверждая подлинность бумаг, но запутывается, вовлекая в круговерть событий все новых людей и новые пласты времени.

Корсаков размышлял над превратностями судьбы, когда Сутормин после недолгого раздумья произнес:

— Не хочу, чтобы картину, которая у вас складывается, дополнили другие люди, и не в мою пользу. Вы слышали о журнале «Штерн»?

— Да, — ответила Корсаков и спохватился. — Кстати, вспомнил я о нем сразу, а не слышал давно, лет пять, наверное.

— Больше, — успокоил Сутормин. — Много больше. А ведь журнал был авторитетнейший, его мнение во всем мире ценилось, и не только в Западной Германии. А репутацию потерял моментально, и знаете — как? Весной восемьдесят третьего года «Штерн» всех ошарашил сенсацией: начинаем публиковать дневники Гитлера. Представляете? Почти сорок лет, как Гитлера нет, а дневники его только сейчас найдены! Принес их некий Конрад Куяу, брат которого, мол, тайком переправил дневники аж из ГДР. И, дескать, виднейшими экспертами подтверждена подлинность авторства и материалов. (За дневники, между прочим, «Штерн» уплатил девять миллионов западногерманских марок — огромные деньги.) Однако Куяу вскоре добровольно явился в полицию и поведал, что все эти дневники — фикция, которую не распознали эксперты! Бумага, на которой «дневники Гитлера» написаны, состарена самым простым образом, а сведения, якобы, почти конфиденциальные, взяты из обычных книг и статей по истории нацизма, ну и так далее.

— И зачем вы это рассказываете? — спросил Корсаков.

— Затем, чтобы вы понимали, что подделка — дело выгодное, значит, распространенное. Ведь Куяу подделал материалы, очевидцев которых тогда, в начале восьмидесятых, было еще много миллионов в разных странах. А мы с вами вели речь о рукописях, которым сотни лет! Сотни лет! Кто будет устанавливать подлинность?!

Голос Сутормина выдавал озабоченность и взволнованность, и Корсаков невольно подсказал:

— Ну, как — кто? Есть же эксперты.

— Эксперты, эксперты, — повторил Сутормин. — Ну, естественно, эксперты.

Он помолчал, будто решая какую-то задачку, потом предложил:

— Вот, судите сами, мой дорогой Игорь: вы много слышали о скандалах в мире, например, легкой атлетики? Не о скандалах с допингом — это понятно. Можете себе представить, что атлет выиграл забег, а ему говорят: бег твой эксперты оценили как некрасивый, потому и победу мы отдаем не тебе, а тому, кто пришел третьим? Правильно, не можете! Ни один судья в здравом рассудке на такое не отважится: не из-за высоких нравственных принципов, а потому, что никакие нормы относительно красоты или правильности бега в определении победителя не учитываются. Их просто нет! А теперь вспомните, как много скандалов в соревнованиях, например по фигурному катанию. Помните, у наших на Олимпиаде хотели медали отнять?! А почему это возможно?

Сутормин выдержал паузу и дождался-таки своего: ответил Корсаков:

— Неопределенность критериев?

— Именно! — воскликнул антиквар довольно и с воодушевлением. — Крошка сын к отцу пришел и спросила кроха: «Что такое хорошо, и что такое плохо?» Помните, как окольно папаша отвечает? Это вам не УК — от трех до семи — тут точности нет.

— То есть… вы не можете гарантировать подлинность бумаг?

Сутормин вздохнул обреченно:

— Никто не может гарантировать! Никто, кроме человека, лично присутствовавшего сотни лет назад при создании данного свитка, при условии, что человек дожил до наших дней, стоит перед вами и вы ему стопроцентно доверяете…

Пока Корсаков одевался в прихожей, Сутормин с кем-то быстро поговорил по телефону и тоже потянулся за пальто.

На молчаливый вопрос Корсакова он ответил:

— Нехорошо как-то получится, если я вас не передам одному из тех самых экспертов, которые видели рукописи. Кстати, как раз Афонин высказывал много замечаний, даже сомневался в подлинности артефактов. Он сейчас за городом, но скоро подъедет за вами, присаживайтесь.

— Вы меня извините, но мне надо все обдумать, и к новой встрече подготовиться, — отказался Корсаков.

— Ну, да, верно, — сразу же согласился Сутормин. — Вы сейчас выйдете из дома, повернете направо, там есть кафе, посидите немного, а он подъедет туда. Я ему, если позволите, ваш номер назову, хорошо? Вы с ним все и обсудите. Если что — звоните I

Выйдя на улицу, машины с людьми Азизова Корсаков не обнаружил, но это его не встревожило. Скорее наоборот: надо все обдумать, а в таком деле компаньоны — помеха. Потому и звонить Суровикину он не стал. В конце концов, не отчитываться же за каждый шаг!

Игорь зашел в кафе, упомянутое Суторминым, взял кофе, пирожное, устроился за столиком, закурил.

Заведение, видимо, было популярно у молодежи: то и дело входили и выходили небольшие компании, здоровались, перетекали друг в друга, обсуждали что-то интересное всем.

Неожиданно Корсакову показалось, что в углу он заметил Марину Айрапетян. Девушка проходила практику в газете «Бытовой анализ», где работал и Корсаков, и перед самым Новым годом устроила пирушку по поводу ее окончания.

Папа Марины слыл человеком богатым, увлечение дочери журналистикой не поощрял, но, будучи любящим отцом, чадо баловал, как только мог.

На вечеринке, выпив лишнего, Марина осмелела и призналась Корсакову, что уже давно мечтает о нем как о «своем мужчине». Зная устаревшие, но суровые нравы армянских отцов, Игорь обращался с Маржой, как с капризной девочкой, стараясь, не дай бог, не оказаться с ней наедине. В какой-то момент ему повезло — и он смог позорно, но незаметно улизнуть, сохранив статус-кво в отношениях с Мариной.

И, вот, сейчас ему показалось, что он видит Марину. Впрочем, заблуждение возникло из-за черного мужского пуховика, который носила девушка, контрастно подчеркивая свою изящность и чувство стиля.

Точно такой же пуховик красовался и на девице, сидевшей в углу с друзьями, только это, к счастью, оказалась не Марина.

Гул, порожденный непрестанными разговорами, создавал иллюзию веселости и Корсаков почувствовал приятную расслабленность. Кофе ему показался отличным, он взял еще чашку и снова закурил.

Обдумать следовало многое, времени на это понадобится тьма, и спешка тут не к месту: узнал он за эти четыре дня массу, излишне имелось в ней повторений, но еще больше в повторениях и наслоениях зияло пустот и загадок. Иногда Игорю казалось, что его намеренно водят за нос, подталкивая к какой-то тропинке, свернув на которую он непременно зайдет «не в ту степь».

Если поверить во все, что ему удалось накопать и постараться хоть как-то систематизировать полученные сведения, то картина складывается увлекательная, хотя и туманная.

Итак, задолго до революции в Санкт-Петербурге — столице Российской империи — появляются «тибетские рукописи», будем называть их так, решил Игорь. Появились они не сами по себе, вместе с ними там оказались люди, прибывшие с Востока, старавшиеся овладеть этими раритетами. Возможно, они хотели вернуть то, что было у них отобрано силой или хитростью.

Так или ішаче, люди эти включились в политическую жизнь столицы, то есть, по существу, всей империи. Имя Бадмаева Корсаков слышал и раньше, и сведения эти, в общем-то, не противоречили тому, что стало известно Игорю только сейчас. Значит, скорее всего история о Цыбикжапове — тоже не выдумка в чистом виде. И, следовательно, участие «тибетцев» в событиях семнадцатого года вполне возможно.

Предположим, «тибетцы» Цыбикжапова искали какие-то древние рукописи, предположим, в них содержались какие-то знания, собираемые веками в роду целителей или колдунов. Если «тибетцы» сыграли такую важную роль в победе большевиков, то почему им не были отданы эти артефакты?

Ну, лечили бы они своих соплеменников где-нибудь «по диким степям Забайкалья»! Ну, шаманили бы, или, как там у них это называется? Советской власти-то велик ущерб? Ведь призывала же она на помощь самых настоящих буржуев, вроде «товарища Арманда Хаммера»! Американец Хаммер вагонами вывозил с ведома власти произведения искусства, драгоценности и золото — и не рухнули же Советы? А от тибетских шаманов вдруг рухнули бы?!

Нестыковка. Даже, если верить в рассказы, которые повторяли, споря в мелочах, и Гридас, и Льгов, и Сутормин, ничего «тибетцы» ни в Питере, ни вообще в России не получили. Вместо этого туда, на Восток, в поисках «космического знания» двинули чекисты и вывозили все новые и новые древности, как, например, фамильные документы Гомбоевых!

Между прочим, просто так чекисты туда не отправились бы. Не те люди, чтобы шастать невесть где. Значит, слова о роли Ленина и Троцкого в данных «мероприятиях» тоже имеют под собой основание.

Но тем-то это зачем? Хотели с помощью «космического знания» усилить свою власть, доведя ее до абсолюта? Может быть, может быть… Хотя сомнительно.

Ну, ладно, разные там Рерихи и Блаватские — люди творческие, мыслят образами и окружающее воспринимают чувствами. Им, как говорится, сам Бог велел верить во все таинственное. (Почему-то вспомнились мемуары царского премьера Сергея Витте. Тот писал о Блаватской, с которой находился в далеком родстве: «Ее нельзя воспринимать всерьез». Хотя, может, ревновал к славе госпожи?)

Вообще, слава и память — предметы странной конфигурации, подумалось Корсакову.

Вот, тот же самый Витте и Столыпин, к примеру. Витте поддерживал равновесие в общественной жизни и сделал русский золотой рубль средством международных расчетов. Но его стараются не вспоминать. Столыпин же пытался все подчинить своему властолюбию, ничего не дал, кроме пустых обещаний, а его до сих пор проталкивают в «гиганты», достойные всяческого поклонения.

И, кстати, все через одного хотят всеобщего поклонения и послушания, не меньше! Ну, значит, до сих пор есть много желающих овладеть этой самой «космической энергией», чтобы управлять людьми!

Зазвонил телефон: Афонин подъехал и ждет у входа в кафе.

11. Казань. Понедельник

Принимали Корсакова в настоящей «профессорской» квартире, все коридоры и закуточки которой были напичканы разного рода стеллажами, полками и этажерками, на которых стояли, лежали и валялись книги.

Беседовать устроились в кабинете хозяина, где мягкий, приглушенный свет настраивал на философский лад.

— Значит, вы из самой столицы к нам пожаловали за этим артефактом? — улыбнулся Афонин.

— Почему «артефактом»? Сутормин ничего такого не говорил, — встревожился Корсаков: не хотелось важную беседу начинать с «выяснения отношений».

— Ну, во-первых, он бы и не сказал. Его-то дело — продавать, и продавать с выгодой, — хитро улыбаясь, пояснил Афонин. — Однако вы меня не совсем точно поняли. Артефакт — это ведь не только заведомый обман. Это и обман невольный, так сказать, искренний. Ну, а у Жоржа Сутормина этот обман еще и от… неполного знания, от неуверенности. В общем, назовите как угодно, сути это не изменит.

— Мне так не показалось, — отговорился Корсаков.

Не повторять же то, о чем и сам Сутормин рассуждал.

— Честно говоря, я в некотором недоумении, — продолжил Игорь. — Сутормин, рассказывая о ценности предлагаемых документов, ничего подобного не говорил. А мне он показался человеком искренним.

— Нет, нет. Ах уж эта молодость! Вечно куда-то спешит, не дослушает нас, стариков, — заохал «старик», на вид которому было всего около шестидесяти.

Значит, подумал Корсаков, по мнению профессора, ляпнул он что-то такое, о чем говорить не следовало. Но Афонин и не думал запираться.

— Дело, видите ли, в том, что смотрели все эти бумаги три человека. Двое — специалисты по культуре Востока, точнее, по Тибету, насколько это возможно. Они давали заключение раньше меня. Что касается рукописей, то я с ними спорить не могу. Не моя, так сказать, стихия. А вот по бумагам, которые прилагались к свиткам, они тоже дали заключение, но заключение поверхностное.

— Вы в этом уверены? — ухватился Корсаков.

— Видите ли, есть в данных «бумагах НКВД» — неточности, вызывающие серьезные сомнения. Я об этом сразу заявил, но все вместе они меня переспорили. Вернее, я и не стал возражать. В конце концов, там ведь — комплекс довольно разнородных материалов, а я не специалист по тем, которые составляли, так сказать, сердцевину. К тому же меня всего-навсего попросили высказать мнение, выслушали его, оплатили услугу. Ну, а то, что с моим суждением не согласились… Ну, что же. Вольному воля. Правильно?

— Да, профессор, но вы уверены, что все оценили правильно?

— Там и оценивать-то, по существу, было нечего. Ну, разрозненные листки. Такое впечатление, что кто-то брал, например, доклад или отчет и удалял один-два листка — первый или последний. Или — оба. Первый, чтобы не было видно — кому написано, последний, чтобы не видно было — кто и когда писал. Все, что в середине, может относиться к чему угодно. Понимаете?

— Нет, — решительно и напористо признался Корсаков.

— Ага, — смущенно крякнул профессор. — Ну, представьте себе, что вы пишете письмо, в котором, среди прочего, рассказываете о просмотренном кинофильме. Вы пересказываете сюжет, даете свои оценки игре актеров и так далее, понимаете?

— Да, — кивнул Корсаков.

— Вы пересказываете, не создавая ничего. В этом суть! И если теперь убрать страницы, из которых ясно, что это пересказ чьей-то истории, то посторонний читатель решит: все написанное — ваш собственный рассказ. Теперь понятно?

— Вы думаете, бумаги и есть такой же «пересказ»?

— Неверная формулировка. Я не уверен, что они не являются пересказом. Понимаете различие? Ведь документы эти, если действительно настоящие, относятся к деятельности чекистов. То есть по своему жанру являются скорее всего донесениями, рапортами и отчетами, понимаете?

Корсаков согласно кивнул. Он все больше склонялся к мнению Афонина. Сутормин в самом деле мог просто «заколачивать бабки на раритетах».

Профессор тем временем продолжал:

— И тогда вполне естественно найти в них именно пересказы, основанные на фактах и мнениях, полученных от других людей. У меня нет оснований полагать, что на этих листках зафиксированы знания того времени, к которому их относят, а не более поздние известия.

— Ну, а если более поздние? Что это меняет?

— Голубчик, да вы что! Это меняет все! Представьте, что сегодня вы находите письмо, в котором кто-то называет, например, победителя в финальном матче чемпионата мира по футболу. И это не осьминог Пауль, вечная ему память, а какой-нибудь спортивный журналист. И он подробно описывает, кто, когда и как будет забивать голы в матче, который, якобы, состоится через несколько дней или часов, представляете?! Сейчас результат известен всем, но на письме стоит дата — за несколько дней до финала. Как вы оцените такое «предсказание»? Вот то-то! — торжествующе заключил Афонин. — Понимаете схему, как могли быть составлены эти отчета? Некий факт описан так, будто ему только предстоит свершиться. И тогда из документа видно, что описан не свершившийся факт, а пророчество!

— И вы думаете, что эти документы?..

Афонин промолчал, и Корсаков подумал, что, наверное, трое оппонентов серьезно его «задавили», чтобы устранить разногласия.

— Ну, а какое же вы все-таки дали заключение? — поинтересовался Корсаков.

— Во-первых, если вы видели заключение, то там я специально написал, что представленные документы «позволяют» предполагать. «Позволяют», понимаете? Во-вторых, я уже сказал: мне платят — я делаю свою работу. Ну и потом, вы ведь сейчас узнали об этом от меня, не прибегая к особым методам допроса, верно? Если покупатель относится к подобным вещам серьезно, то он узнает все. Ну, а если раритет ему нужен только для того, чтобы повесить на стенке, извините, в сортире, то какая мне разница? Согласны?

Пожалуй, разубедить профессора Афонина не удалось бы никому, и Корсаков, кивнув головой, начал прощаться.

Поднимаясь, Игорь полюбопытствовал:

— А что кроется за вашим «повесить в сортире»?

— Мода, знаете ли, пошла у нас в России на такие вещи…

— И что, кто-то делает бизнес на этих свитках?

— А кто будет разбирать, подлинные они или нет? Вы с «новыми русскими» часто сталкивались? Для них ведь престижность каждой такой «фиговины» определяется ровно ее ценой.

— Ну, так значит, кто-то их и изготавливает?

— Ну, конечно! Все, что пользуется спросом на рынке, изготавливается не только законно и официально.

— Да, кстати, — Корсаков снова сел поудобнее. — А что за организация, следы которой вы увидели в этих бумагах?

— Организация? Да довольно серьезная. Вы когда-нибудь слышали о «Едином трудовом братстве»?

— Да, приходилось.

— От Сутормина? Ну, ему-то я поведал.

Корсаков хотел признаться в обратном, но вместо этого задал вопрос:

— А «Братство»-то тут с какой стороны?

— «Братство», пожалуй, занималось этим активнее других. Возможности его были неограниченными. Создателем «Братства» считают Глеба Бокия — фигуру интереснейшую. Потом, когда «наверху» мог оставаться только один человек — великий «товарищ Сталин» — Глеба стали забывать и вымарывать. Тогда убирали ненужных людей отовсюду. Чтобы не мешали, не пятнали, так сказать, светлый образ. А Глеб Бокий был как раз романтик революции, творец всемирного счастья. Помните, у Горького: «Что сделаю я для людей?» — сильнее грома крикнул Данко, а потом разорвал себе грудь и сердцем осветил путь к счастью! Вот и Бокий таков. Уж не знаю, почему, а только отошел он от того пути, которым пошли большевики. Может быть, останься жив Ленин, этого и не случилось бы, но… В общем, Бокий отыскал единомышленников в самых разных кругах, благо положение этому способствовало. Глеб Бокий стоял во главе Специального отдела ВЧК-ОГПУ. Чем конкретно занимался отдел, так и не удалось выяснить, но, видимо, полномочия у Глеба были чрезвычайные! Много лет спустя, когда Сталин направил в НКВД Ежова с приказом «навести там порядок», тот хотел уволить своего заместителя Бокия. Бокий сопротивлялся. Ежов побежал к Сталину: «Прошу оказать помощь!» Товарищ Сталин в гневе напомнил, что Бокий — всего-навсего заместитель наркома, и никто более. Прибегает Ежов к Бокию и радостно кричит: у меня приказ товарища Сталина. На что Бокий ему спокойно заявляет: а меня на это место направил сам товарищ Ленин. Лично. Вот, пусть он и отзывает. Представляете, какая самоуверенность? Можно, конечно, говорить о психической ненормальности, но ведь почти двадцать лет Бокий выполнял какое-то задание, которое он считал особо важным!

— Задание Ленина? — нашел возможность вклиниться в монолог Корсаков.

— Этого никто не знает. Ленину, между прочим, тоже жилось нелегко: его обвиняли во многих грехах. И справедливо, и неправедно. Работая всегда на виду, под контролем, он, видимо, многое вынужден был делать негласно, через доверенных людей. Возможно, и Глеб Бокий удостоился такого особого доверия.

— Ну а при чем тут «Братство»?

Корсакову становилось все интереснее. Теперь даже известная история с исчезновением семьи императора Николая приобретала новые краски и оттенки.

— «Братство»? — удивленно переспросил Афонин. — «Братство» создавалось для поиска новых путей к счастью. Время такое было — пора обновления. Не только коммунистического. Весь мир менялся. Слишком много нового, другие мерки самой жизни и смерти, другие ценности появлялись! Большевизм ведь, вообще-то, всего-навсего — частный случай проявления изменений в мире с конца девятнадцатого века, понимаете? Люди, делая все новые открытия, наивно полагают, что они полностью управляют природой. Полностью! Есть такой исторический факт: отец братьев Райт — тех самых, которые совершили первый в мире авиационный полет — священник, и незадолго до полета он в своей проповеди заявил, что желание оторваться от земли и уподобиться Богу, — греховно, и будет наказано. А его сыновья, бац и оторвались! Вы подумайте, какое столкновение идей, какая трагедия духа только в одной семье! И ведь это — у простых людей, можно сказать, обывателей! А тут — революционеры, которые долгие годы к подвигу готовились. Конечно же, им хотелось всех сразу сделать счастливыми.

— Значит, «Братство» стало чем-то вроде новой партии большевиков? — уточнил Корсаков.

— Ну, что вы! Никто не собирался отдавать власть. Все попытки хоть как-то оспорить власть партии коммунистов автоматически делали врагами тех, кто эти попытки предпринимал. Как сказал великий пролетарский писатель: «Если враг не сдается, его уничтожают». А вот искать новые пути, которые пока не противоречат ленинской доктрине, это — пожалуйста! И искали, и создавали, и придумывали все новое и новое. «Единое трудовое братство» было своеобразным клубом, где все равны. У братства имелся даже свой символ — красная роза с лепестком белой лилии и крестом — означавший полную гармонию. Глава его, Бокий, каким-то образом познакомился с интересным, своеобразным человеком по фамилии Варченко, убежденным, что в районе соединения Афганистана, Китая и Индии когда-то теплился очаг древнейшей цивилизации, так называемая Шамбала. Он считал, что жители ее обладали необычайными знаниями, принимавшимися непосредственно из Космоса, и сам, например, занимался передачей мыслей на расстояние, представляете?

— Что-то вроде Вольфа Мессинга?

Афонин не сдержался, поморщился.

— Ну, если нет иных сравнений, то и это подойдет. Бар-ченко был убежден, что существуют методики такой передачи, которые будут адекватно восприниматься. В Петрограде у него имелась лаборатория, где его опыты проводились довольно успешно. Однако Варченко утверждал, а Бокий верил, что в Шамбале хранятся знания, позволяющие подобное поставить, грубо говоря, на поток. Идея нашла горячих сторонников! Представьте себе: приезжают в некую страну несколько человек, владеющих таким знанием, и, воздействуя на население, устраивают там революцию. Настоящую, о которой весь мир, как уверены большевики, только и мечтает! Конечно, под такую идею давали и деньги, и людей, и полномочия.

Корсаков напряженно вслушивался в рассказ Афонина. Ведь тот пересказывал все, что Корсаков уже слышал, но факты у профессора складывались в особую, стройную, версию! И именно Афонина-то надо было раскручивать на всю катушку!

— Неужели было так много идеалистов? Это среди большевиков-то? — прервал Корсаков профессорский монолог.

— Так ведь большевизм для многих в значительной мере являлся именно верой! А любая вера предполагает доминирование идеализма. Это — первое. А второе, повторю, все и так верили в неизбежность скорой мировой революции.

— И в Азию двинулись экспедиции?

— Именно. Правда, того результата, на который рассчитывали, они не добились… Вообще, сейчас невозможно найти единственно правильные ответы на большинство вопросов. Ну, например, с Варченко тесно был связан Рерих..

— Тот самый?

— Да, тот самый. Художник и философ. Кто сейчас точно ответит — был ли Рерих связан с ЧК или нет? Давал ли он чекистам информацию и прикрытие или нет? А ведь Рерих оставил глубокий след в истории и в культуре Индии. И таких примеров много!

— Значит, Шамбала оказалась в сфере интересов «Братства»?

— Можно сказать, Шамбала и являлась сутью их интересов. Помимо всего прочего, важно было устроить таким образом, чтобы ее сокровенное знание изначально выражало коммунистические идеалы. Понимаете суть?

— Не очень, — признался Корсаков.

— Хм… Как бы объяснить попроще? Это ведь для людей нашего поколения «учение Маркса — научное и единственно правильное». А для любого человека, живущего в нормальном обществе, выбор идеологии — выражение его личной воли и независимости. Однако исторически складывается так, что люди обращаются в основном к одним и тем же учениям: выбор, в общем-то, невелик. И между идеологиями идет борьба, непримиримая и безжалостная. Как, по-вашему, почему Гитлер выводил своего сверхчеловека из арийцев? Почему ему понадобился тот, кто не вырос вместе с Европой, а пришел туда позднее, когда началась новая эпоха?

— Не задумывался, — признался Корсаков.

— Гитлер понимал, что обыкновенный дикий тевтонец, предок немца, никогда не сможет победить в исторической, основанной на древности культуры, схватке с культурами, сложившимися раньше него! Куда ему тягаться, например, с Римом Цезарей или Грецией Гомера! Значит, надо найти истоки арийца-нациста в какой-то иной культуре, более высокой! Откуда ее взять в Европе, где все друг друга знают на протяжении веков? Вывод? Заявить, что корни германского сверхчеловека находятся очень далеко. В такой дали, которую никак не достанешь, не проанализируешь! Вот вам и решение проблемы! Нацисты ведь интересовались и Тибетом, и Египтом.

— Египет-то тут при чем?

— Египет? Ну, я думаю, Гитлеру очень нравилось, что евреи были в долгом египетском рабстве. И, кроме того, конечно, владеть признаками принадлежности к древнейшей культуре — это уже притязания самого высокого уровня!

— И большевики притязали?

— А как же! Им ведь было необходимо постоянно подтверждать логику Маркса и Ленина, которые доказали, что коммунизм — высшая стадия развития человеческого общества. Если есть серьезные аргументы, ты — победитель в любом споре, и люди пойдут за тобой! Ну, а в случае с Шамбалой имелся и еще один резон: необычность учения, которое расширяет пределы человеческих возможностей. Если бы удалось сделать то, о чем пророчествовал Варченко, значит, мировая революция — вопрос сугубо технический.

— Постойте, — перебил Корсаков. — А если эти знания попали бы к противникам мировой революции?

— Хм. Странно. Вы неожиданно подошли к другой стороне этой медали.

Афонин сел за стол, выложил на него трубку и стал неспешно набивать ее табаком, предложив курить и Корсакову. После паузы продолжил:

— Вам приходилось слышать имя Унгерн?

— Барон?

— Ну, значит, приходилось, — улыбнулся Афонин. — Унгерн, между прочим, потомок тех рыцарей, которые осели на берегах Остзейского края, то есть Балтийского моря, после распада Тевтонского ордена. И вдруг в пору распада державы Унгерну приходит в голову идея, которую он и сам называл «желтой»: Российская империя будет спасена Азией!

— Но Унгерн, насколько мне помнится, бандитствовал недолго, — возразил Корсаков.

— Недолго, — признал Афонин. — Но ходили слухи, будто возле Унгерна крутилась еще одна сомнительная личность той эпохи, генерал Вермонт-Авалов.

— Кто?

— Вот и я про то же, — усмехнулся Афонин. Полыхал трубкой, раскуривая ее, продолжил: — Авантюрист, каких в пору Гражданской были легионы. Сам себе присваивал звания: уехал в Германию корнетом, возвратившись, кричал на каждом углу, что он — полковник. Потом Авалов участвовал в походе Юденича на Питер, стал одним из виновников его полного провала, и — исчез. Говорят, будто спер при этом большие деньги.

— Это, наверное, тоже не было редкостью?

— Дело, конечно, не в деньгах. Утверждают, будто видели его в окружении Унгерна, которого, он якобы склонял к походу… Куда бы вы думали?

— А что тут думать? В Тибет, конечно. Или, куда-нибудь «туда».

— Именно. Но имелись разговоры, а точнее, письма, о том, будто Унгерн Авалову дал-таки людей, несмотря на то, что и сам в них нуждался!

— Это кто-то может подтвердить? — спросил Корсаков.

— Вряд ли, — отрезал Афонин. — Такие вещи в советские времена не поощрялись, а нынешние «открытия», как правило, делаются на слухах и сказках.

— Зачем же вы мне это рассказали?

— Затем, что вы, как мне показалось, ведете настоящий поиск, а не кропаете диссертацию.

— А если «кропаю»?

— А если «кропаете», то от меня вы получили шиш с маслом!

И профессор Афонин улыбнулся широко, гостеприимно, от души, на что и Корсаков ответил такой же улыбкой.

— Значит, не только чекисты занимались Шамбалой?

— Нет, конечно! Шамбала интересовала и англичан, и немцев, и французов, и, естественно, американцев, которых жадность не доведет до добра.

— То есть тибетское направление, можно сказать, исследовалось со всех сторон.

— Да. Только ведь никто толком-то не может показать и доказать, где находится эта самая Шамбала. Одни говорят, в Тибете, другие — в Гималаях, а кто-то даже числит ее на Памире. Между прочим, у нее ведь есть и еще одно название. Иногда ее называют Беловодьем.

Что-то щелкнуло в голове Корсакова, переключилось и завертелось возле крохотной несуществующей оси. Вертелось долго, пока он не понял, в чем дело. Игорь вспомнил Питер, разговор с Лесей, с которого, собственно, и начался весь этот бег.

Друг Леси, тот самый, который подставил ей таинственного «немца», уехал «куда-то на Беломорье», сказала она. Никакого Беломорья. Уехал он искать Беловодье.

— Игорь, с вами все в порядке? — забеспокоился Афонин.

— Да-да, просто задумался, — успокоил его Корсаков. — Просто немного устал, да и вас, видимо, уже утомил. У меня, собственно, последний вопрос: как все эти материалы, о которых мы говорили, попали сюда, в Казань?

Афонин снова полыхал трубкой.

— Честно говоря, не знаю. Возможно, были привезены сюда, а возможно, и перемещены позднее. Во-первых, в силу своего географического положения, Казань — неизбежный пункт на пути из Шамбалы в Москву. Не забывайте, что из тех краев в столицу два популярных маршрута — через Казань и через Ярославль. Во-вторых, я думаю, тут, подальше от начальства и любопытных глаз, вполне могла существовать какая-нибудь специальная база НКВД, занимавшаяся и самим изучением Шамбалы, и координацией этого изучения. В-третьих, и это тоже очень важно, наверху все еще шла война группировок, что перетекало в работу спецслужб.

Будто молния пронзила Корсакова, и он едва сдержал себя, чтобы спросить спокойным тоном:

— То есть, возможно, кто-то тут или, например, в Ярославле, прятал часть результатов?

— Конечно, — кивнул Афонин. — Ведь все экспедиции Бокия наверняка работали по своему плану, и уследить за ними на всем протяжении плана было невозможно. Возвращались тогда, когда выполняли задание. Значит, вероятны какие-то «провалы во времени». А спрятать или передать документы кому-либо легко в течение нескольких минут.

Выйдя от Афонина, Корсаков глянул на часы — половина четвертого — и почувствовал голод. Двинулся вперед в поисках какого-нибудь общепита и почти сразу увидел на другой стороне улицы вывеску ресторана. Чертыхнулся — надо возвращаться к перекрестку — повернулся, и первое, что бросилось в глаза — тот же самый пуховик «как у Марины Айрапетян» и та же самая девица. Девица явно испугалась и хотела спрятаться, но — некуда!

Ни ее появление, ни, тем более, ее поведение, Корсакову не понравились, потому что очень напоминали слежку, и слежку демонстративную. Впрочем, подумал он, если бы это была «демонстрация», девица не испугалась бы, а наоборот, выражала бы деловитую уверенность. Она же, тем не менее, явно испугалась, почему?

И вообще, что это за фокусы? Что происходит и где Су-ровикин, отвечающий за безопасность?

Корсаков ускорил шаг и почти вбежал в ресторан.

Там, правда, он пришел в себя: обстановка располагала, да и готовили неплохо. В общем, с обедом Игорь не спешил и провел в помещении часа полтора, не меньше.

Зато, едва вышел, наткнулся на Суровикина. Тот выходил навстречу ему из припаркованной сбоку машины.

— Вы где пропадаете? — начал было Корсаков, но Су-ровикин перебил.

— Садись, поехали, — безапелляционно потребовал тот, и две тени по бокам Игоря молча подтвердили необходимость выполнить приказ.

Корсакова это взбесило.

— Что ты командуешь? Я на тебя не работаю, — сообщил он нарочито громко, чтобы и те двое, и мало ли кто еще, отчетливо услышали его слова. — Ты, вообще, почему исчез? Между прочим, ты должен…

Суровикин ухватил его за рукав, повторил:

— Сядем в машину, там поговорим.

Когда водитель вышел, Суровикин, севший вместе с Корсаковым на заднее сиденье, прошипел ему в лицо:

— Ты целку не корчи из себя, не надо. Тебе босс ведь сказал, что это я твое досье собирал, я про тебя все знаю.

— У тебя, дорогой, с головой все в порядке? — грубо спросил Корсаков, понимая, что злит Суровикина.

Тот помолчал, взял себя в руки, спросил:

— Думаешь, долго ты будешь живым ходить, если босс узнает, как его жену трахал?

Снова помолчал, но теперь уже, очевидно, для того, чтобы Корсаков мог понять услышанное. Наконец, обыденным тоном обрисовал ситуацию:

— Обо всем будешь докладывать мне, понял? А уж я буду решать, что можно отдавать боссу, а что — нельзя. Понял? — Помолчал, похлопал Корсакова по руке: — Не спеши с ответом, Игорек.

12. 1929 год, сентябрь. Принцевы острова (Мраморное море)

Лев Троцкий уперся лбом в оконный переплет и зажмурил глаза от ненависти. Ему хотелось застонать от душевной боли, переполнявшей его долгие годы!

Ах, почему же так все получилось? Почему дело, начинавшееся так победоносно, вдруг вышло из-под контроля? Почему люди, радостно кричавшие при одном упоминании его имени, вдруг перестали не только прислушиваться к нему, но и вовсе отвернулись?

Но они еще поплатятся за свое вероломство! Они еще пожалеют о своем предательстве. Нет, не его они предали, а идею мировой революции! Они и Ильича предают сейчас, попирая ленинскую идею о том, что в новых исторических условиях мировая революция начнется именно с России. Начнется, а не захлебнется в этих идиотских партийных съездах и конференциях. Боже, какая глупость эти «платформы» и «внутрипартийные дискуссии»!

Где-то билась болезненная мысль о том, что он, Лев Троцкий, и сам допускал ошибки! Но он сразу же загонял ее обратно в самый дальний угол, стараясь не думать о ней, а она возвращалась вновь и вновь.

Ну, в самом деле, зачем было тогда, в январе двадцать четвертого, узнав о смерти Ленина, раздумывать и, тем более, спрашивать совета у «товарищей»?

«Товарищи», конечно же, сыграли с ним злую шутку.

О, с каким лицемерием они уговаривали его, больного, не возвращаться в Москву! Зачем вам, дорогой Лев Давидович, рисковать своим здоровьем? Не надо! И, потом, есть ведь решение ЦК о вашем отпуске, а решения ЦК следует выполнять неукоснительно. И он поверил! О, глупец!

Ну, кто, скажите, кто посмел бы утверждать, что Троцкий нарушил решение ЦК, вернувшись, чтобы проводить в последний путь своего товарища по революции?]

Глядя на почти безжизненные окрестности островка — нынешнего своего пристанища — он представил, как тогда, в январе двадцать четвертого, внезапно появился бы на трибуне. Сузились бы в бессильной злобе зрачки Кобы, смущенно сжалась бы вся остальная партийная шантрапа. А он, товарищ Троцкий, решительно отстраняя их всех, сорвал бы шапку и простуженным голосом произнес бы клятву на могиле друга и соратника.

Он даже застонал, представив, как бы восхищенно, в полном молчании внимали ему массы! Вот тогда он и стал бы Вождем! Настоящим Вождем! И повел бы этих людей вперед, в мировую революцию!

Людьми надо управлять, сами по себе они мало что значат. Это — аксиома.

Он снова и снова вспоминал те времена, когда все войска Советской России подчинялись лично ему — создателю Рабочее-крестьянской Красной Армии товарищу Троцкому! Ах, ну почему он тогда спорил с Тухачевским! Пусть бы этот выскочка осуществлял свою мечту и создавал «социалистические военные поселения». Так бы и возникла новая модель власти, причем, всеобъемлющей, всепроникающей, а не этой «кремлевской», которая и близко к себе никого не подпускает. Попробовали бы тогда противостоять Красной Армии товарища Троцкого!

Ну, ничего, ничего. Ничего еще не кончено, ни одна «дискуссия» не завершена, и борьба продолжается! И сейчас надо использовать все средства, буквально все имеющиеся! Не сметь брезговать ничем!

Сегодня должен прибыть Блюмкин. Передали, будто бы обещал наверняка. Вот ведь, тоже старается спрятаться в суете мелочей. А кем бы сейчас был Яков Блюмкин, если бы не его, Троцкого, помощь и защита? Никем бы уже не был, и давно: еще со времен кутерьмы с убийством посла Мирбаха.

Ох и злился тогда Ленин, ох и испугался, ох и разыскивали «врага пролетарской революции и всех трудящихся Я. Блюмкина»! И никто не подозревал, что негласно помогал ему именно наркомвоенмор товарищ Троцкий. Только сам Яков об этом знал и благодарил потом искренне и горячо. Иногда даже как-то истерично. Правда, и помогал потом всегда так же самоотверженно.

Впрочем, тогда мало кто осмелился бы отказать в помощи товарищу Троцкому. А вот сейчас все «помощники» спрятались по углам и носа не высовывают.

Ну, ничего, все еще вернется на круги своя, и он снова окажется на самом верху! Именно для этого ему нужен Блюмкин: Яша выполнил свое обещание и нашел те самые рукописи, которые содержат вековые тайны управления людьми. Может статься, что, и не произнеся ту речь на похоронах Ленина, он, Троцкий, все равно встанет во главе великого движения?!..

Что же Яша не идет-то?

А Яков Блюмкин шел. Он шел по каменистой островной земле к домику, где поселился Троцкий. Шел и боялся.

Боялся Яков Блюмкин не встречи со своим недавним кумиром и покровителем. Он знал, о чем тот будет спрашивать, знал, что надо отвечать, знал, что разговор будет серьезным, но не пугающим. Более того, сейчас Троцкий даже и приказывать не станет. Наоборот, все свои пожелания изложит в форме витиевато-осторожных вопросов, и такие же витиеватые отказы примет как аргументы в дискуссии.

Нет у Льва Давидовича той власти, которая имелась еще лет семь назад, значит, и командовать он не сможет. А власть и надо было использовать, когда обладал ею, а не сейчас, когда на птичьих правах ютится тут, в крохотной лужице, носящей гордое название Мраморного моря. Надо же, Принцевы острова! Придумали названьице!

Конечно, сторонники опального героя, настойчиво просили «навестить» его: «Льву Давидовичу будет приятно увидеть вас. После вероломства со стороны своих бывших учеников и товарищей, он находится в депрессии». Они уверяли вголос, что Троцкого с нетерпением ждут в самых разных столицах, но ему-то, Блюмкину, все ясно: сил у того уже не осталось. Предали его или не предали — уже неважно. Он и сам никого не жалел в свое время, что же теперь рассуждать о человеческой-то неблагодарности!

Но Якова пугало нечто такое, чего у Троцкого, по крайней мере, пока, оставалось в избытке: память и способность вести интригу! За долгие годы существования Коммунистического Интернационала без ленинского контроля удалось создать разветвленную сеть людей, которые являлись ставленниками Троцкого и его личными сподвижниками, а точнее говоря, информаторами. И работали они только на него, веря, правда, что — на торжество мировой революции.

Теперь Блюмкин отчетливо знал, как можно использовать этих людей, включая и самого Троцкого. То есть, конечно, Лев Давидович ни о чем не должен догадаться. Ни в коем случае. Иначе — страшно подумать. А вот подтолкнуть его к мысли, что применить новые знания сможет только он, Яков Блюмкин, было бы разумно и полезно.

Смешно вспомнить, как четыре года назад, получив задание Троцкого отыскать их, Блюмкин немного растерялся: неужели Кумир верит в эти бабушкины сказки? Ну, какие рукописи могут заставить человека совершить что-нибудь выдающееся, если в груди у того не клокочет яростное сердце, рвущееся в бой!

Но возражать Кумиру и даже спрашивать его не стал. Получил приказ — выполняй без разговоров!

Первый сюрприз, иначе не скажешь, поджидал его уже в Ленинграде: тощий и сутулый профессор Варченко, глядя своими немигающими глазами куда-то мимо левого уха собеседника, изрек:

— Даже евреи не удивлялись, когда Иисус у них на глазах, открыто управлял человеческим разумом. А евреи, доложу я вам — носители одной их древнейших цивилизаций, то есть повидали многое и передают свои знания из поколения в поколение лучше, чем мы, индоевропейцы. Понимаете, голубчик?

«Голубчик» Блюмкин не понимал и удивлялся. Однако как человек искушенный удивление свое трансформировал в недоверие и профессора разговорил, как на допросе. Вместе они провели несколько часов. Уже наступила темнота, комната освещалась только уличными фонарями, а профессор все говорил и говорил, подхлестываемый время от времени едкими и недоверчивыми вопросами своего необычного гостя.

Конечно — необычного! Ну, кому сейчас придет в голову интересоваться Тибетом и сокровенными знаниями о стране Шамбале! Тем более, в Ленинграде, который многие еще помнили как столицу Российской империи, как город, основанный Петром Первым. Тут еще живы те, кто помнит, как столица лежала у ног ловкого мистификатора, «Доктора Бадмаева», утверждавшего, будто он владеет всей мудростью веков, собираемой тибетскими монахами. Ведь всем, имеющим хотя бы немного здравого смысла, ясно, что пациентов своих этот шарлатан просто-напросто накачивал наркотиками!

Эта тема повернула беседу в иное русло и придала ей новую энергию. Да такую, что очнулись оба только ближе к полуночи.

— Ох, простите, голубчик! — сокрушенно забормотал профессор. — Куда же вы на ночь глядя? Да и мне далеко добираться. Давайте-ка вот как поступим: вы меня проводите, а я вам ночлег устрою, а? Не на вокзале же вам спать, право слово.

Однако гость удивил профессора гораздо сильнее:

— Спасибо, профессор за гостеприимство и такое предложение, но у меня есть лучшее. Мы сейчас с вами поедем, а не пойдем.

Увидев автомобиль, стоящий на улице, профессор несколько ошалел: неужели автомобиль стоял тут все это время? Положительный ответ Блюмкина моментально перевел его в глазах профессора Варченко в разряд невероятно больших людей.

Всю дорогу профессор выспрашивал шофера о принципе работы автомобиля в целом и рулевого управления, в частности. Потому водитель его и запомнил: очкастый, старорежимный, а к простым людям относится уважительно.

Запомнил и забыл, чтобы вспомнить в недобрый час декабря тысяча девятьсот тридцать четвертого года. Через несколько часов после злодейского и подлого убийства товарища Кирова Сергея Мироновича, которого любили все ленинградцы.

Любил его, конечно, и водитель Карл Яакович Лидумс, бывший красный латышский стрелок, ныне подозреваемый в организации подлого убийства. Сознание того, что товарищи, вместе с которыми он боролся за Советскую власть, ему не верят, смертельно Лидумса ранило. И он понимал: доказать свою невиновность может только одним путем — искренне отвечать на все вопросы, ничего не утаивая от родной народной власти.

Так и всплыла поездка подлого троцкистского заговорщика Блюмкина к профессору Варченко и их совместный вояж. И тот факт, что утром следующего дня троцкист Блюмкин снова приехал к дому Варченко на улицу Халтурина, где в машину свою посадил еще двух человек, которые сразу же Блюмкину представились по всей форме. Фамилии и имена, названные ими тогда, надежно хранились в памяти красного стрелка, и он их, конечно, выдал следствию. Жаль, что двое к тому времени уже умерли, а сам профессор, которому шел девяносто третий год, ничего не помнил. Но это будет потом…

А тогда, в двадцать пятом году, Блюмкин уезжал из Ленинграда ошарашенным и вдохновленным! Как много открылось ему во время этих бесконечных бесед. Яша всегда подпадал под обаяние личностей необычных, вроде этой профессуры. Как они помогали своими рассказами Якову Блюмкину во все последующие годы, сколь многое, услышанное от них, он потом вспоминал, чтобы произвести впечатление на людей, более изощренных в тайных войнах и секретных операциях, чем в знаниях о Сокровенном. И, пользуясь полученным преимуществом, Яков все сильнее убеждался в том, что Сокровенное всемогуще!

В Москву Яша тогда заехал ненадолго, к Троцкому заглянул только для того, чтобы проинформировать: во исполнение поручения отправляюсь в далекую и опасную экспедицию. Ждите с победами!

Однако до триумфа было далеко. Так далеко, что Яков Блюмкин до него и не дожил. Его покровитель — тоже. Но какое это имеет значение для мировой революции!

Позднее многие специалисты признавали, что тибетские экспедиции Блюмкина — одна из самых замечательных операций советских спецслужб, но сам Блюмкин так не считал.

Поначалу он просто наслаждался удачей: в монастырях им было обнаружено и изъято на благо революции много чего. Преодолевая трудности и опасности, он тайно привозил свитки в Ленинград.

Не всем следовало об этом знать. Тем более в ситуации, когда за ними же охотился и товарищ Бокий Глеб Иванович, начальник совершенно засекреченного отдела О ГПУ — то есть человек, стоящий в иерархической пирамиде гораздо выше Блюмкина. Товарищ Бокий тоже верил в то, что вековая мудрость страны Шамбалы должна послужить Советской власти. И такую несанкционированную самостоятельность нижестоящего он никак не одобрил бы.

Вот и приходилось хранить тайну тщательно, словно среди враждебного окружения.

А профессора поначалу огорчили.

Отдав им находки, Яков позволил себе отдохнуть, привести себя в порядок. Снова явился спустя два дня. Тут его и огорошили, тут он и услышал невеселую историю.

Оказывается, задолго до него бумагами этими интересовались пронырливые английские империалисты. Захватить Тибет у них не получилось, но уж разных древностей они оттуда вывезли невероятное количество. Приглянулись им и старинные рукописи, которые они просто отнимали, у кого ни попадя. Отнимали, увозили к себе в Англию, чтобы там хвастать перед такими же империалистами, глухими к бедам простых людей.

Однако со временем рукописей становилось все меньше. Ну, в самом деле, не рассчитывали же монахи, что записи их станут увозить за тридевять земель!

Тогда и появились ловкачи из местных же тибетцев, которые стали отыскивать древности и продавать англичанам и вообще всем желающим.

Ну, а там, где надо найти что-то старинное, его найдут обязательно. Вот и появились мастера, которые стали изготавливать подделки.

Поначалу дело шло успешно, но потом и англичане стали умнее, и рукописи начали всячески проверять. Тогда и придумала чья-то умная голова отвозить подделки в монастыри, прятать там, а потом привозить англичан, чтобы те сами свитки и отыскали. Ну, а уж если сам отыскал, то какие сомнения могут быть?

Однако не всегда удавалось привезти нужного человека, и постепенно некоторые древности оседали в монастырях. И теперь, как рассказывали профессора, часто попадались те самые подделки, которые были предназначены для жадных английских империалистов. Вот такое огорчение!

Что касается свитков, привезенных уважаемым Геворком Мкртычевичем (так представился Блюмкин), то их надо хорошенько обследовать. Ну, как это «зачем»? Естественно, чтобы не было досадной ошибки. Понимаете?

Как проводилась эта самая проверка, Блюмкин не знал, да это его и не интересовало. Для него важен был результат, и Яша его дождался. Правда, не того, о котором мечтал и которым хотел обрадовать Льва Давидовича.

Из привезенных свитков не вызывали сомнений только два. Но и эти два еще нуждались в изучении и переводе. Сделать все вызвались Варченко и его коллега. Был заключен устный договор, и Блюмкин заплатил за работу такие деньги, что профессора работали денно и нощно в надежде на новые гонорары.

Текст, однако, разочаровал. Это были какие-то, с точки зрения Блюмкина, достаточно общие и примитивные рассуждения о том, что нельзя творить зло, и надо всегда следовать природе. «Какой в них толк?» — недоумевал Яков.

Он долго раздумывал: стоит ли показываться на глаза Троцкому, и решил — необходимо! В конце концов, нет его, Блюмкина, вины в том, что монахи или кто там еще, писали всякую околесицу, которую сегодня едва ли под силу разобрать и профессорам!

Троцкий отнесся к новостям почти философски. Честно говоря, он не очень-то и рассчитывал на Блюмкина и тибетские результаты. Скорее, как говорится, хватался за соломинку, поэтому встретил рассказ Якова с долей юмора. Заметил, улыбаясь:

— Вот видите, Яша, пока не победила всемирная революция, еврею трудно понять жителя Тибета.

Не отругал Блюмкина великий Троцкий, даже не упрекнул, а на душе было гадко: подвел ты, Яша, великого Вождя, ай как подвел! И кто же ты после этого сам, если подводишь больших людей? Во всяком случае, хорошим точно не прославишься и в историю не войдешь ни с какого боку!

Спасительная идея пришла почти сама собой. Во время очередного визита в Ленинград он, слушая объяснения Варченко, рассказывавшего об отличиях поддельных свитков от настоящих, спросил:

— Скажите, профессор, а как делаются эти подделки?

— Точный механизм мне, разумеется, неведом, но, в принципе, он очевиден. С помощью каких-то ухищрений, основанных на знании того, как изготавливают настоящие, создавали новые, современные. Потом какие-то ловкие люди (может быть, те же самые монахи) копировали на эти заготовки текст подлинных свитков. Это наиболее вероятный путь. Неспециалисту ведь нужна не подлинность, а внешнее сходство.

— Значит, все различие заключается в том, что свиток не был изготовлен, например, несколько веков назад, и только?

— Что значит «и только»? — встрепенулся Варченко. — Ценность свитка как памятника культуры как раз в том, что он отражает состояние цивилизации именно в тот момент, когда его создавали. Это ведь, голубчик, не сегодняшняя типография, где управлять станком может любой! Создание свитка было доступно только людям, поднявшимся на высший уровень культурного развития своего времени, понимаете?

— Это-то я понимаю, — признал внутренне ликовавший Блюмкин. — Но ведь текст-то перерисовывали с подлинных свитков, так?

— Скорее всего, — немного растерянно признал Варченко.

Он постепенно начинал понимать суть вопросов, которые ему задавал этот странный человек, предложивший очень выгодную работу. Его он продолжал бояться сейчас точно так же, как в момент самой первой их встречи.

— Собственно, я даже не представляю себе, откуда бы еще мошенники могли бы копировать древние тексты.

Помолчал, потом решительно пристукнул ладонью по подлокотнику кресла:

— Да, именно так, как вы и говорите. Копировали со свитков, имеющихся в распоряжении.

— Значит, если речь идет только о тексте, о его переводе и понимании, то свитки можно считать подходящими?

— «Подходящими»? — Варченко задумался.

Могло показаться, что он размышляет о применимости такого термина, но на самом деле голова его была занята другим. Из общего числа свитков, привезенных Геворком Мкртычевичем в первый раз, два были подлинными, а семь — подделками. За обработку двух свитков он заплатил щедро, и теперь даже дух захватывало от одной только мысли о том, сколько же будет заплачено за перевод еще семи!

Да ведь и об обмане нельзя говорить. Безусловно, этот пугающий человек прав: перерисовывать текст можно было только с подлинников, и ниоткуда более. Значит, он, профессор Варченко, не станет лжецом! Просто теперь он отвечает не на вопрос о подлинности свитков. Сейчас его спрашивают о содержании представленных текстов.

И он принял решение. Это решение даже не было мучительным.

— Да если говорить о понимании содержания, то достойны изучения все свитки, привезенные вами.

Блюмкин облегченно вздохнул.

— Ну, так в чем дело, профессор? Наука должна служить делу освобождения угнетенных, не так ли?

Он радостно улыбнулся и подмигнул Варченко:

— За работу, профессор. Вот вам аванс.

Так и пошло с тех пор. Много дел еще было у борцов за всемирное счастье, и самому Блюмкину часто бывать в Тибете не получалось. Но экспедиции уходили туда постоянно и доставляли товарищу Блюмкину свитки, неизвестным образом добытые в стране с таинственным названием Шамбала.

Их было так много, что приходилось время от времени какую-то часть работы поручать другим людям, может быть, менее знающим. Им, конечно, и платили соответственно.

Правда, прочтение текстов оказалось не последней проблемой на пути к тайнам Шамбалы. И времени на это ушло немало.

Только поздней осенью двадцать восьмого года Блюмкин впервые взял из рук Варченко листы бумаги с машинописным текстом. Держа их, он даже не сразу смог взглянуть на них, ожидая чуда, откровения, шага в неведомое. Вот сейчас что-то случится, спадет пелена — и он окажется в чудесном мире, без бед и страданий, где царит любовь и все счастливы!

Но вместо этого, он увидел слова, нанесенные на бумагу ударами по клавишам пишущей машинки Ремингтона…

Он заставил себя остановиться только на третьей или четвертой строке. Поглощая текст, Яков Блюмкин ожидал, как из знаков, несущих вековую мудрость Шамбалы, само собой сложится руководство к действию, но этого не происходило и слова оставались словами.

Он зажмурил глаза, подождал, в надежде на запоздалое озарение. Нет! Тщетно.

— Что же я тут могу прочесть? — даже голос его сел, сдавленный так же, как стиснута была усилием воли вся бунтарская душа Якова Блюмкина.

Варченко уловил недовольство, и легкая тревога пробежала вдоль его позвоночника.

— Но там ведь все написано.

В интонации профессора сквозило удивленное непонимание. Ведь они так хорошо перевели тексты, подготовили примечания и пояснения! Ведь это подвиг, настоящий научный подвиг! А «этот» не понимает! Он считает, что, заплатив деньги, приобрел знание так же просто, как дворничихи покупают стакан семечек?

Блюмкин молчал. Он не мог решить, чего в нем сейчас больше: гнева или разочарования. Столько времени пропало, столько денег затрачено, а результат?

— Ну, что, например, я могу извлечь из этих строк? — Блюмкин процитировал: — «Сокровенное приходит к тому, кто умеет искать его, не отыскивая, и ждать, не ожидая. Переходя из Великого Сокровенного в Шамбалу, Сокровенное ищет достойного, и жизнь есть движение достойного навстречу Сокровенному. Высшее же есть не получение Сокровенного в ожидании, ибо тогда это будет всего лишь вознаграждение, а получение Сокровенного непосредственно из Великого Сокровенного, которое само выбирает достойного. Однако и тот, кто лишен Сокровенного, достоин, ибо жил в надежде и стремлении к Сокровенному». Ну, и о чем тут речь?

Вопрос он задавал риторический и ответа не ждал. Однако Варченко уже начал сердиться. Что такое?! Невежество намерено стать учителем Знания?

— А речь тут о том, голубчик мой, что человек не должен всю свою жизнь подчинять только одной цели, даже самой великой и достойной. Человек должен жить гармонично, веря в получение некоего знания, но, не делая это сутыо всей совокупности своих отношений с миром, понимаете?

Блюмкин замер. Что тут сложнее и дальше от понимания: слова на бумаге или пояснения профессора? А ведь обещали и обнадеживали. Вот сукины дети…

Однако воли чувствам не дал: не время и не место. Дело надо делать.

Пришлось довольно долго, окольными путями и иносказаниями, разъяснить Варченко суть ожидаемого. И только в декабре того же двадцать восьмого профессор смог дать легкую надежду: что-то такое есть. Есть описания занятий, которые проводили с монахами, готовившимися к дальним путешествиям в поисках Истины и новообращенных.

Правда, времени у Блюмкина в тот раз оказалось мало. Уже все было готово для очередной его поездки, как всегда, полной опасностей и приключений, ради которой, наверное, и появился когда-то на свет в бедной семье Янкель Блюмкин, артист авантюры.

В тот раз он отправлялся на Ближний Восток и вез рукописи хасидов для продажи. Он не вполне понимал, отчего записи одной их иудейских сект приобретают такую ценность, но его это и не интересовало. Гораздо важнее было то, что он ухитрялся каждый раз, начиная с ругани и обид, продавать свой «товар», в конце концов, много дороже, чем хотел потратить покупатель. Талантливый все-таки человек Яков Блюмкин!

Его уже охватил азарт нового путешествия, и вдаваться в подробности и тонкости трактовки тибетских текстов он не захотел. И, прощаясь с Варченко, только намекнул: продолжайте, а увидимся в следующий раз — тогда уж сразу все мне и расскажете.

Яков не знал, что следующего раза уже не будет…

Поездка с рукописями хасидов, не первая уже, завершилась успешно. Пожалуй, даже более, чем он сам ожидал. Уже давно Яков Блюмкин готовил эту победу и продал рукописи значительно дороже, чем предполагалось.

Сумму, чуть меньшую от намеченной Москвой, передал тем самым поселенцам, создающим рубежи мировой революции в Палестине. Пусть приобретут все, что нужно у надежных людей, а те сделают все для Якова Блюмкина.

Какие-то деньги он отдал еще одному человеку, тот отвезет их товарищам из ЦК Иранской коммунистической партии, им, Блюмкиным, созданной.

А вот оставшуюся сумму, о которой не знает никто, кроме него, он отдаст товарищу Троцкому при личной встрече. Это и будет его, верного солдата мировой революции Якова Блюмкина, скромный вклад в дело великой победы!

Но чем ближе становилась эта встреча, чем более придвигался домик на остове, где ждал его Лев Давидович, тем сильнее сомнения охватывали Якова. Он уже хотел отказаться от своего намерения, но одернул себя: что это ты ведешь себя, как кисейная барышня!

Войдя в комнату, где ожидал его вчерашний учитель и кумир, поймав его взгляд, Яша снова метнулся было к мысли «не надо!», но опоздал — уже передавал деньги, ликовал, видя сияющие глаза Льва Давидовича, а где-то в глубине души бренчали колокольцы: пропадаешь, пропадаешь!

Так и получилось…

Выслушав доклад о том, что свитки уже «беременны результатом», Троцкий порадовался, прошелся по комнатушке. Потом начал диктовать, как в старые добрые времена, планы мероприятий, которые должен подготовить и провести Блюмкин — планы гигантские, революционные, охватывающие все. Если они будут осуществлены, то, пожалуй, и Сталина уничтожать не придется. Во всяком случае, именно так и сказал товарищ Троцкий.

— Пусть управляет этой захолустной провинцией под названием Россия! Кто-то ведь должен ею управлять, а, Яков? Впрочем, может быть, вы и сами стали бы российским вождем, а?

И засмеялся. Наверное, сильно вытянулась физиономия новоявленного «вождя».

Он прошелся по комнате еще несколько раз, размышляя.

— Вот что, Яков, одному вам всю эту махину не потянуть. Вот как мы поступим…

На прощание отдал конверт без адреса. Адрес надо было запомнить. Хотя что там запоминать-то! Свой же товарищ из аппарата Коммунистического Интернационала, давно и прочно известный по революционной борьбе. Проверенный товарищ, конечно, но вот письмо…

В письме товарищ Троцкий прямо писал, что посылает деньги для «организации важного дела». Ну, какое у Троцкого может быть важное дело в СССР, откуда его только что изгнали! Если товарищ окажется болтливым, то ОГПУ мгновенно об этом узнает, а деньги для «борьбы» привез он, Блюмкин. И кто тогда поверит хотя бы одному его слову?!

Что же делать? Отказать Троцкому сейчас? А кто знает, как повернутся дела? Вдруг не за горами всемирная революция, и Лев Давидович займет свое место во главе мирового пролетариата? А вдруг в соседней комнате сидят ловкие пареньки вроде него самого, Яши Блюмкина? Сидят и ждут сигнала Льва Давидовича?

Нет, рисковать не надо. В конце концов, ему не привыкать проникать сквозь невероятные преграды. Преодолеет и эти. В самом крайнем случае можно выбросить конверт в минуту опасности. Пусть потом пробуют доказать и обвинить!

Эта мысль успокоила, позволила попрощаться сурово и тепло одновременно, как и подобает настоящим Борцам!

По мере приближения к Москве тревога вновь нарастала и былого спокойствия оставалось все меньше и меньше.

Выйдя из поезда, он уже не знал точно: куда идти и что делать? Понял, что нуждается в отдыхе, простом и настоящем. Позвонил любимой Лизе.

Лиза любила самозабвенно, как любит один раз в жизни Женщина своего Мужчину! Но присутствовало в ее жизни и другое. Главное. Как для настоящего чекиста. Долг был для нее превыше всего.

Выслушав рассказ любимого, она не думала принести ему вреда, а хотела только помочь. И решила посоветоваться с товарищами…

Так. об этом и прознал Бокий. И сделал все, чтобы с допросами не тянули. Что там можно выведать от этого полудурка? Он же кокаинист, извращенец, и… вообще… Кончайте с ним поскорее, важных дел полно! Ну, как не послушать совет одного из основателей ЧК?

Допрашивали Блюмкина стремительно и расстреляли точно так же…

Так и не успел он никому ничего рассказать о Шамбале.

А профессор Варченко еще долго ждал своего странного посетителя, который так мало понимал в тайнах страны Шамбалы, но так хорошо оплачивал их постижение.

13. Москва. Вторник

Чем ближе к утру, тем плотнее становилась атмосфера ночи, будто скапливаясь под высокими потолками казармы. Казалось, она наливается свинцовыми каплями, чтобы в положенный час ворваться в уши криком дежурного по роте «Паааадддьйййооооммм!!!»

Голос у дежурного злорадный: он воздавал за то, что все ночью спали, а он — дежурный — бодрствовал. Впрочем, избежать этого была одна возможность, и Корсаков знал ее: надо проснуться на миг раньше, чем тишина взорвется от душераздирающего крика!..

Удивительное свойство родного дома: он ощущается на уровне интуиции, подумал Игорь, предчувствуя несладкий миг пробуждения, и распластался на матрасе, а в голове стучала фраза из рекламы «матрас будет всегда принимать форму вашего тела, охраняя ваш сон и ваше здоровье».

«Вы бы лучше придумали матрас, который будет нежно и долго готовить к пробуждению, превращая неизбежное в желаемое. Да, ладно, — решил Корсаков. — Все равно не придумают».

Он перевернулся на спину и подумал, еще не открывая глаз, что пробуждение-то у него сегодня вещее. Вот если бы можно было не просыпаться еще пару лет!

Игорь открыл глаза, понимая, что ничего изменить не сможет. Значит, надо принимать то, что есть: попался он в тот момент, когда согласился выполнить пустячную просьбу Ромы Горошникова. С тех пор все его ближайшее будущее было запрограммировано, и не надо тут сопли разводить!

Корсаков отправился в душ, потом не спеша приготовил завтрак, накрыл на стол и так же неспешно съел все, что приготовил.

Еда худо-бедно отвлекала, а сейчас, прожевав последнее, он снова задумался о том, как обстоят его, Игоря Корсакова, дела.

То, что он еще ни на шаг не приблизился к ответам на вопросы Азизова, журналиста не смущало: работа идет, и всему свое время. Кстати, и Азизов, человек умный, уже намекнул, мол, чудес не ждет. Тоже понимает и состояние дел, и то, что Корсаков, человек известный, не станет попусту тратить время и деньги заказчика. И не будет он, господин Корсаков, делать этого не из глубокой своей порядочности, считал, видимо, Азизов, а потому что понимает: если что — придется отвечать и за потраченные деньги заказчика, и за потерянное время. Ну, вот так как-то…

Со стороны Азизова пока разговор шел только о соавторстве и подготовке диссертации Ойлун, а это будет сделано в полном объеме и в срок.

Беспокоил, и беспокоил сильно, вчерашний разговор с Суровикиным — начальником службы безопасности концерна Азизова. Суровикин хотел получить все, что предназначено боссу, раньше того.

Значит, главный вопрос: с чего у Суровикина такие желания?

Вариантов, конечно, много, но основных два. Первый — проверка по указанию босса. Если Корсаков согласится, и будет безропотно все отдавать Суровикину, значит, может точно так же отдавать и другим. И тогда вывод прост: будем расставаться. Как? Это уже другой вопрос, технический, второстепенный для Азизова, и жизненно важный для Корсакова.

Второй вариант: Суровикин действует втайне от своего нынешнего босса. Но тогда, у него есть уже второй хозяин, который для него стал важнее хозяина формального.

Корсаков набросил куртку и отправился курить на лоджию.

Он оперся на ограждение и с наслаждением затянулся, пробегая взглядом по дому напротив. В одном из окон видна была молодая женщина с мокрыми волосами. Из одежды на ней присутствовал один только халатик, и Корсаков знал: под халатиком — больше ничего, а в ванной комнате хозяйки — явно не муж: слишком уж довольное и хитрое лицо у этой приятной бабы!

Корсакову показалось, мысли его приняли правильное направление, как вдруг он по какой-то странной причуде подумал, что и за ним кто-то точно так же может сейчас наблюдать. Например, снайпер.

«Тьфу ты, совсем с ума сошел!» — решил Корсаков и, швырнув недокуренную сигарету, вернулся в комнату.

Вдруг ему привиделся совершенно другой Игорь Корсаков — спокойный, уверенный в себе, одетый солидно, выбритый, причесанный. И, в отличие от своего обеспокоенного двойника в потертых джинсах, тот, важный Корсаков, сидел в кресле и гнусным голосом спрашивал: а что это мы забыли про Небольсина?

А Корсакову ответить оказалось нечего: в самом деле, он только сейчас вспомнил об этом человеке, хотя переоценить возможности того просто невозможно. Во всяком случае, разговор с Небольсиным никак не будет лишним.

Познакомились они — Корсаков и Небольсин — летом 2008-го, и свело их вместе дело о фиктивном наследнике последнего российского императора, на роль которого вели «вслепую» простого школьного учителя Петю Лопухина.

Афера готовилась грандиозная, и, удайся она, образ России существенно померк бы даже в представлениях тех, кто ей симпатизировал. Сложности добавляло и то, что в историю были втянуты многие известные россияне, тонко «заряженные» на «постижение исторической правды». Тогда пришлось объединяться разным силам ради единой цели. Среди них оказались и Корсаков с Небольсиным.

После окончания дела они несколько раз виделись, потом стали только перезваниваться, но добрые отношения сохранили.

Именно к Валерию Гавриловичу Небольсину и обратился Корсаков.

Еле дозвонился: как-никак — новогодние вакации, и помощник, бравший трубку, каждый раз вежливо обещал «доложу при первой возможности». После нескольких часов ожидания Корсаков озверел и, когда помощник в очередной раз начал обещать, взорвался:

— Молодой человек, я с Небольсиным хочу поговорить не о видах на грибы в этом году, и дело мое важное, поняли?

«Молодой человек», чувствовалось, вышколен. Он все так же вежливо продолжил давать обещания, но Корсакова уже понесло, и он снова перебил:

— Дружок, ты хочешь, чтобы я до Валеры прорывался с помощью Серовой?

Наступила пауза: «Дружок» решал сложную задачу. Если звонивший прохиндей называет фамилию Серовой в таком разговоре, значит, имеет на это права. Если же он имеет права и позвонит Серовой, — а Серова это вам о-го-го — то он, «дружок», окажется в дурацком положении.

И помощник Небольсина сдался:

— Я попробую вам помочь.

— Ты лучше, себе помоги, — огрызнулся Корсаков.

До КПП загородного коттеджного поселка Игорь добирался на автобусе, а в будке, едва он вошел и назвал фамилию, его уже ждали. Видимо, тот самый «дружок», решил гость, и не ошибся.

По дороге к коттеджу Небольсина помощник окольно пояснил свое поведение:

— Врач требовал в эти дни не беспокоить шефа. Валерий Гаврилович после болезни.

Корсаков хотел спросить, что за болезнь, но не решился: несолидно как-то, будто бабе о болячках. Захочет — сам скажет.

Небольсин выглядел бодрым, хотя и немного уставшим. Обнимая гостя, поинтересовался:

— Как дела, чародей пера?

Корсаков, вешая куртку, ответил:

— Как говорится, перо до больницы доведет.

Небольсин, кивнув помощнику, видимо, в сторону кухни, уточнил:

— Ты в каком смысле «перо» упоминаешь?

Оба — выкормыши улиц — знали, что шпана и приблат-ненные называют «пером» финку.

— Да вроде вляпался я, — признался Корсаков.

Кивнув, хозяин уточнил:

— Ты голоден?

А потом изложил программу вечера:

— Сейчас в баньку, пока стол готовят, а потом и к разговору приступим.

Правда, сам Небольсин в баньку вошел ненадолго, больше сидел в предбаннике со стаканом чая. На вопрос Корсакова ответил коротко, с недовольством:

— Да приболел я тут, так сейчас все оберегают.

На что вышедший вместе с Корсаковым банщик невозмутимо заметил:

— Дурак ты, Гаврилыч, потому что оттуда, — он повел бровями кверху, — дороги нет.

Разговор начали только в кабинете Небольсина. Слушал он внимательно, ничего не записывая, но, как потом стало ясно, запоминая все до мелочей. Выслушав, констатировал:

— Насчет диссертации — это блесна, и ты ее заглотил.

— Заглотил, — согласился Корсаков.

— Азизов — такой же Азизов, как я — Джигарханян, — зашел с другого края Небольсин. — В его имени правда — только само имя — Тимур. Это — от рождения. Тимур Борисович Макаров. Отец у него русский, мать — на четверть узбечка, и — все! Никакой Евразии. Сменил отчество и фамилию в середине девяностых. Говорят, будто оказался среди тех, кто дефолт девяносто восьмого готовил и использовал. В общем, после этого стал наш Тимур расти, матереть и вырос в волка.

На последних словах в интонациях Небольсина переплелись и злость, и какая-то опаска.

— Сильно заматерел? — поинтересовался Корсаков, потому что ему такое положение нравилось все меньше и меньше.

— Это — как смотреть, — ушел от ответа Небольсин. — Стал он, сменив отчество и фамилию, «евразийцем».

— Слушай, Валера, а кто это такие, если всерьез, без дураков?

— Без дураков у нас теперь даже рыбу не ловят, — хохотнул Небольсин. — Если серьезно, они и сами толком не могут договориться между собой, что такое «евразийство». Я тоже пробовал понять, но…

Небольсин шутливо повертел рукой в воздухе:

— Этакое интеллектуальное движение из Евразии в Азиопу, — пошутил он.

— Что-то вроде одной из постсоциалистических теорий взбесившихся доцентов? — повторил Корсаков где-то услышанную фразу.

— Ну, почему «постсоциалистических»? Это более давнее.

— С присоединения Средней Азии? — высказал версию Корсаков.

— Ну, как тебе сказать? — задумался Небольсин. — Ты слышал такую фамилию — Платов?

По какой-то странной прихоти Игорь вспомнил вдруг спектакль «Левша» знаменитого в свое время театра Ленсовета. По ходу действия надо было Левшу, подковавшего блоху, сопровождать в Англию. Тогда и появлялся малоизвестный тогда Петренко — Платов, который бодро отчеканил из биографии: «из простой крестьянской семьи». На что царь ему отвечал: «Потому и не поедешь, что из простой крестьянской!»

Именно эту фразу о «семье» Корсаков и воспроизвел, отвечая на вопрос Небольсина, но тот шутку не принял:

— Из казачьей семьи он. В те времена сын генерала тоже не мог стать маршалом. Ну, да не в том суть. Платов нам с тобой интересен тем, что был назначен императором Павлом ответственным за совместный с французами поход в Индию.

— Чего? — невольно удивился Корсаков.

— Того, — улыбнулся Небольсин. — Наполеон, на которого вся монархическая Европа зубы точила, ухитрился договориться с Павлом о походе в Индию. У Наполеона-то идея фикс была — поставить Британию на колени, и завоевание Индии он считал лучшим средством для этого.

— Не слышал, — признался Корсаков.

— Не страшно, — утешил Небольсин. — Тем более что поход так и не состоялся: Павла шлепнули свои же дворяне, так сказать, соль земли Русской. Ухайдакали государя-батюшку прямо в его же покоях, а сынок евоный, Сашенька, сразу же от страха и объявил: при мне все будет, как при бабушке. А что при бабушке, при Екатерине-то Второй, было? Золотой век дворянства.

Небольсин замолчал и сидел хмуро. Видимо, не только безвременная кончина императора Павла печалила Валерия Гавриловича.

Он поднялся, достал из шкафа бутылку коньяка, плитку шоколада.

— Давай выпьем по чуть-чуть да пойдем в бильярд поиграем.

Утро было прекрасное, солнечное, после завтрака отправились гулять. Снег поскрипывал под ногами, искрился по всей снежной равнине до ближайшего леса и радовал просто так, без всякого повода.

Небольсин предложил прогуляться вокруг озерка, обещая, что как раз к обеду вернутся, а стол будет знатным!

Едва вышли за пределы поселка, Корсаков хотел что-то сказать, но Небольсин его опередил:

— Интересную мне историю на днях рассказали. У приятеля моего еще по прежней работе двоюродная тетка есть, добрейшей души человек. Да так вот, тетка эта от рождения глухонемая, но не совсем, а частично. То есть она немного слышит и немного говорит. Понять трудно, конечно, хотя, с другой стороны, у них ведь там свой контингент, и он не молотит, как Дмитрий Губерниев. В общем, она считалась почти слышащей и говорящей, и прямо из школы ее направили куда-то учиться на сурдопереводчика, чтобы своим глухонемым помощь оказывать. И научилась она, между прочим, читать по губам. Исключительно трудное дело, доложу тебе, но и пользы от него — море!

Небольсин широко повел руками в обе стороны, показывая, сколько пользы от этого знания.

— Ну, вот, — продолжил он. — Потом, когда все стало разваливаться, все это дело почти бросили вовсе, и тетя Зина, эта самая, у себя в городке чуть не от голода помирала. Мой приятель поддерживал ее, короче говоря. Как-то раз прибегает ко мне белый, как полотно: пропала тетка. Соседи говорят, приезжал какой-то мужик, увез. Ну, я его успокаиваю, мол, не обижайся, но насиловать ее вряд ли будут, возраст не тот. Убивать тоже никому нет резона. Сели, прикинули, ни с какого бока серьезной опасности быть не мо-жег. Ну, успокоился он, а через неделю звонит: приезжай ко мне немедленно. Приезжаю, а там эта самая тетка Зинаида. Оказывается, взял ее на работу какой-то крупный человек и платит ей большие деньги. А знаешь, за что?

— За что? — автоматически спросил Корсаков, хотя уже начал догадываться.

— Она на переговорах сидит перед мониторами и по губам читает все, что между собой говорят те, кто сидит по другую сторону стола.

«Это что же, — хотел спросить Корсаков, — у вас тут повсюду прослушивают да просматривают?». Но промолчал. Не дурак, в конце концов.

— Одна только у нее нестыковка с хозяином происходила.

— Какая?

— Не хочет тетка Зинаида гардероб свой менять, — заразительно захохотал Небольсин.

Они прошли еще метров триста, когда у Корсакова зазвонила мобила.

— Игорь, здравствуйте, это Азизов. Вы куда пропали?

Корсаков не любил отчитываться, да они с Азизовым так и не договаривались, но настроение было хорошее, неконфликтное.

— Да вот новогодние каникулы догуливаю, — усмехнулся он.

— Отдых — это, конечно, хорошо, — согласился его собеседник. — Но я его вам испорчу. Дело в том, что сейчас я на дороге в аэропорт и через пять часов буду в Москве. Через шесть часов прошу ко мне в офис. Знаете, где это? Ну и прекрасно, до встречи.

Небольсин прогулку отменять не стал, за обедом рассказывал милицейские байки, но сразу после обеда потащил Корсакова в кабинет.

— Вот что, Игорь, — начал он, едва закрыв дверь. — Помочь тебе сейчас я не смогу, возможности мои ограничены… различными обстоятельствами. Да и силы на другой стороне несопоставимо велики. Ну, и подвязки на самом верху у него такие, что меня сразу повяжут, как Квачкова, пикнуть не дадут. Это я тебе откровенно, чтобы не считал, что увильнуть хотел.

— Ну, а мне-то что делать? — спросил Корсаков, подавленный таким признанием.

— Пока вижу только один выход — лавировать. Насколько я понял, твой Азизов ни разу своего начальника СБ не упомянул в разговоре с тобой?

— Ни разу, — согласился Корсаков.

— А почему? Он ведь на него возложил обязанность не помогать тебе, а конвоировать тебя, согласен?

— Согласен.

— Тогда почему он не у него спрашивает ответа, а у тебя?

— Сверяет ответы.

— У меня такого впечатления не создалось. И потом, мудрец ты мой, если начальник СБ проверял тебя по заданию своего хозяина, то сценарий был бы тоньше. На такой уровень, как у Азизова, просто так не залазят.

Проводил Корсакова до машины, пожимая руку, попросил:

— Ты там не хулигань только.

14. Москва. Среда

Громада здания, в котором располагался концерн Тимура Азизова, была едва различима в темноте, и Корсаков с сомнением нажал кнопку на входной раме тяжелых кованых ворот: казалось, некому ответить.

Он ошибся: ответили так быстро, будто ждали его.

Впрочем, кажется, в самом деле ждали. Едва он назвал фамилию, что-то чуть слышно зашелестело, и калитка стала открываться. Только теперь Игорь увидел телекамеру, вмонтированную в стойку.

Едва он вошел в холл, из-за стойки к нему устремился человек, на отвороте пиджака которого висел бейдж «Безопасность». Правда, одет этот человек был со вкусом и тщательностью топ-менеджера и общался он без лишних слов:

— Нам сюда, Игорь Викторович, — констатировал таким голосом, каким стоматолог просит открыть рот.

Выходя из лифта, едва повернул голову в сторону Корсакова и точно таким же тоном предложил:

— Прошу за мной.

Лишь, сделав несколько шагов, осмотревшись, Корсаков понял, что громадное пространство — не меньше чем девять на девять — приемная. Сбоку — стойка, как и внизу, но явно дороже той раз в пять. Метрах в трех от стойки — двухтумбовый стол из настоящего дерева, массива, а не ДСП, обклеенного шпоном. На невысоком столике, стоящем сбоку— телефоны. Кстати, было их там всего-навсего три, а не десяток, как у некоторых пижонов вроде главного редактора газеты «Бытовой анализ».

Больше ничего рассмотреть Игорь не успел, потому что распахнулась дверь кабинета, до которой было еще метра три с половиной, и Тимур Азизов — здешний бог и царь — вышел им навстречу, протягивая руку Корсакову.

Сопровождавшему добру молодцу сказал «спасибо, Николай, вы свободны», и все. Будто нет его.

— Круто у вас, — откровенно признал Корсаков.

— Видите ли, Игорь, — Азизов повернулся и рукой показал направление движения, в кабинет. — Вы и сами понимаете, что любой бизнес исключает всякие дружеские отношения в их обычном восприятии. Человек, который будет исходить из неподвижности понятий «дружба» или «партнерство», неизбежно проиграет, и не один, а вместе со всей своей командой. Я вам мог бы рассказать случай, когда некая уборщица из такой вот разоренной фирмы, была принята на работу в другую фирму, конкурирующую. А потом оказалось, что это была сложнейшая операция по внедрению и уничтожению конкурента.

Они миновали кабинет, вошли, видимо, в зону отдыха.

— Так вот, все, что вы видели у нас, начиная от кованой ограды со стилизованной калиткой, служит одной цели — показать нашу силу, если хотите, мощь и стремление двигаться только вперед! Отсюда и весь антураж. О! Вы еще моих девочек не видели! Это — настоящие красавицы! Не какие-нибудь селедки, которые уже не в силах рожать из-за скукоженного таза, в котором не смогут вынашивать ребенка, нет! Моих девочек я после 29 лет отправляю рожать.

Понял двусмысленность фразы, ухмыльнулся:

— Ну, я-то только обеспечиваю им эту возможность экономически, так сказать, а партнеров для этого они сами выбирают. Кстати, у нас на работе с этим ни-ни. Так сказать, облико морале.

Азизов улыбался, а Корсаков ощутил, как вспотели лопатки. Нарочно он, что ли?

— Кофе пить будете? — спросил Азизов, подходя к плите.

— Сами варите? — поинтересовался Корсаков.

Азизов нисколько не смутился.

— Девочки мои сегодня отдыхают, придется самому, — помолчав, он продолжил: — Говорят, некий дипломат, придя в Белый дом, в прихожей увидел президента Линкольна, который чистил свои сапоги. Дипломат в шоке: «Господин президент, вы чистите свои сапоги?» Линкольн ответил: «Да, я чищу свои сапоги. А чьи сапоги чистите вы?» Круто, правда? Мораль проста: «Не лезь ко мне и не получишь по носу!»

— Да нет, — пришла пора и Корсакову улыбнуться. — Я к тому, что кофе я точно варю лучше вас.

— A-а, ну, тогда чего сидите?

Корсаков выставил на кофейный столик все, что нуж но, когда стоявший рядом Азизов спросил:

— Ну, так что у нас сделано? И вообще, сделано ли хоть что-нибудь?

«Вот уж, умеет выбрать момент», — признал Корсаков. Он не спеша засыпал зерна в кофемолку, включил ее, тщательно промолол. Азизов молчал.

Корсаков налил воду в джезву, поставил ее на плиту.

— Ну, я думаю, шум закипающей воды не заглушит ваш голос, Игорь Викторович? — поинтересовался Азизов.

— Нет, конечно, — согласился Корсаков. — Кофемолку я тоже перекричал бы. Просто хочу закурить, а руки заняты.

Азизов ухмыльнулся:

— Ну, пошли, покурим?

— А тут нельзя? А то убежит.

Азизов снова согласился:

— Ладно, только я вытяжку включу, а то завтра мне шею мылить будут за то, что курил туг.

— Завтра уже работаете?

Но тут Азизов игру не продолжил:

— Слушаю вас, Игорь.

— Тогда задайте вопрос более целенаправленно, — попросил Корсаков. — Насколько я помню наш разговор в Питере, речь шла о диссертации вашей супруги, не так ли?

Он замолчал, и Азизов понял, что надо ответить.

— Именно так.

— Потом выяснилось, что надо бы еще параллельно, подчеркиваю, параллельно, поискать следы каких-то древностей, которые она в глаза не видела, так?

— Да, — снова кивнул Азизов.

— Ну, а мне тогда о чем говорить? На какой вопрос отвечать? На главный или на один из второстепенных, которых будет еще множество?

— А что, мне нравится, как ты выкрутился, — улыбнулся Азизов.

— А мне не нравится играть в прятки с завязанными глазами, — не принял почти дружеского тона Корсаков и поставил точку над «і». — Если ты хочешь, чтобы я на тебя работал, то четко скажи, что изменились и цель, и условия.

Азизов поджался, и глаза его сузились.

— И я прошу тебя, Тимур, не играй в старика Мюллера из «Семнадцати мгновений».

Неожиданно Азизов расхохотался и смеялся долго. Потом сказал:

— Хорошо, что ты не в бизнесе, Игорь. Больших высот достиг бы, забрался бы на самый верх, а тут и так тесно.

Корсаков тем временем едва успел схватить джезву со стремительно растущей шапкой пенки.

— Блин, с тобой только кофе варить, — не сдержался он, и они оба улыбнулись.

Сели за столик, отхлебнули кофе.

— Ну, ладно, — заговорил Азизов. — Давай всерьез. Ты, конечно, понимаешь, что просто за твои литературные таланты я бы такие деньги тебе не предложил. Я ведь долго и серьезно изучал те два дела. Не надо пояснять — какие?

— Я тебе и сам поясню: дело о якобы внуке Николая Романова и дело о заговоре Ягоды, — перебил Корсаков, чтобы не отдать всю инициативу собеседнику. — Меня эти два дела, честно говоря, уже достали. Все о них говорят, будто я в жизни ничего больше не сделал.

— Понимаю, только не ожидай, что я буду тебя утешать, — серьезно проговорил Азизов. — Хочешь спокойствия — иди в какую-нибудь районную газетенку и пиши о талантах местного начальства. Мы с тобой сами выбрали свои пути, значит, сами перед собой и отвечаем.

Он отодвинул пустую чашку:

— Правда, хорошо варишь. Но не это главное. Об этих двух делах, Игорь, я узнал все, что возможно, и из разных источников. Так сказать, просмотрел тебя в формате «3G».

— Даже так?

— А как же? Большими деньгами оплачивают только большие заботы. Короче, мне нужны твои связи с чекистами, Игорь.

Корсаков достал сигарету, закурил.

Пожалуй, все сложилось так, что можно было последовать совету Валеры Небольсина и лавировать.

— Это хорошо, что ты так четко формулируешь, — признался Корсаков. — Мне проще ответить. Никаких моих связей с чекистами не существует.

Он увидел протест на лице Азизова и попросил:

— Погоди. Дело в том, что эти связи были не моей инициативой, понимаешь?

— Поясни.

— Поясняю. На эти темы я выходил сам, без каких-либо заказов или подсказок. Хочешь — верь, хочешь — не верь. Задача возникала как будто сама по себе. Ну, в самом деле, мне просто было интересно, и я шел по следу, иногда даже вслепую, тычась в разные стороны. Впрочем, это все лирика. Важно, что эти люди подходили ко мне на каком-то этапе. Сейчас-то я думаю, это были как раз те моменты, когда я, с их точки зрения, готовился или пойти не тем путем, который им нужен, или вообще собирался отступить.

— И они тебя подталкивали в нужном направлении?

— И подталкивали, и поддерживали чем могли.

— Чем, например?

— Иногда просто подсказками. Например, на человека, который мне здорово подсобил в деле «императорского внука», мне помогло выйти якобы случайно забытое письмо, представляешь?

Азизов сидел молча, внимательно глядя в глаза Корсакову.

— То есть ты хочешь сказать, что сам ты на них не выходил?

— Я не «хочу сказать», а уже сказал, если ты услышал.

— Ну да, ну да, — закивал Азизов. — И у вас не было никаких каналов связи?

— Ты не хочешь меня понять, Тимур, — повторил Корсаков. — Это не я их использовал, а они меня. Следовательно, им и не нужно было, чтобы я мог их найти по собственному желанию.

— И ни у кого из них ты дома не бывал?

Вопрос, конечно, неприятный, подумал Корсаков. Если Суровикин в самом деле так усердно собирал сведения, то мог узнать о том, что Корсаков несколько раз бывал у Александра Сергеевича Зеленина, старого чекиста. Правда, Зеленин умер и данный факт можно использовать, но что-то мерзкое присутствовало в этом, решил Корсаков. Прятаться за мертвого старика, убегая от своей трусости?

— А ты часто бываешь дома у чекистов, с которыми есть общие дела?

— Ну, пожалуй, ты снова прав.

Время собирать камни, решил Корсаков. Не сидеть же все время, опасаясь Суровикина.

— И вот что еще, Тимур, если ты во мне сомневаешься, то задай вопрос в лоб, а не поручай все эти игры Сурови-кину. Все-таки мы — взрослые люди.

Теперь Азизов встревожился по-настоящему.

— Ты о чем? Какие игры Суровикина?

Ага, схватил! Теперь не спешить, пусть поведется всерьез.

Корсаков закурил, сделал несколько затяжек.

— Не знаю, как начать.

— Не мальчик, думай.

— Такие вещи неприятно говорить, но еще неприятнее — слышать.

Корсаков еще раз глубоко затянулся, Азизов рукой разогнал табачный дым:

— Тимур, ты давно знаком со своей Ойлун?

Лицо Азизова резко заострилось, глаза съежились в крохотные щелочки. «Убьет ведь, блин», — промелькнуло в голове у Корсакова, но отступать уже было некуда, и он начал первый:

— А мы с ней учились на одном факультете…

— И?! — звенел голос Азизова.

— Ну, что «и»? Студенты… красивая девчонка… неглупый парень…

— И?!

— Ну, что ты, как дебил «икаешь»? Чего ты не понимаешь? Мы были… ну… партнерами… — выдавил наконец Корсаков.

— Когда? — свистел голос Азизова.

— Ну… тогда… лет пятнадцать назад…

— А сейчас? — голос стал еще выше, почти фальцет.

— Что «сейчас», Тимур? Ты хоть слушал меня?

Азизов замолчал, откинулся на спинку стула, закрыл

глаза. Наступила долгая пауза, и Корсаков не мог ее нарушить.

Наконец, Азизов сел прямо. Лицо его снова было совершенно спокойным.

— То есть ты сообщаешь мне, что пятнадцать лет назад ты спал с Ойлун?

— Да.

— То есть, по-твоему, она должна была с детства сидеть в темной комнате и ждать, пока небо приведет меня к ее дверям? — в голосе Азизова начал звучать смех. — Игорь, да ты с ума сошел! Я и сейчас не всегда знаю, кто ее очередной любовник.

Азизов улыбался.

— Пойми, Игорь, я занят сутками, а она — молодая и очень сексуальная женщина, поверь мне!

Потом Азизов засмеялся. Искренне и свободно:

— Господи, кому я говорю о ее сексуальности!

Внезапно он прервал смех.

— А почему это ты вдруг увязал свои шашни с Ойлун и Суровикина?

Рассказ Корсакова он выслушал молча, с неподвижным лицом.

— Вряд ли ты выдумал, — будто размышляя, проговорил он, когда Игорь замолчал. — Значит, он хочет получать всю информацию?

— Именно.

— Ну, и что ты ему рассказал?

— Видишь ли, Тимур, Суровикин НЕ МОЙ заказчик!

— Не кричи, не кричи, слышу я тебя, — попросил Азизов, скорчив жалобное лицо. — И, ты говоришь, тебе он сам сказал, что не все рассказал мне?

— Ну, а ты знал хотя бы о том, что мы учились в одно время и на одном факультете с Ойлун? Вижу, не знал. Ну, и насчет… романа, кажется, тоже. Вот и прикидывай.

— Ну да, ну да, — закивал Азизов.

Видимо, у него была такая привычка реагировать в состоянии глубокой задумчивости.

— Хорошо, — хлопнул он в ладоши, будто пробуждаясь. — Давай сделаем так: ты сейчас в позитиве расскажешь мне все, что сделал за это время: от того момента, как я тебя в Казани передал Суровикину, до того момента, как он тебя начал шантажировать.

Слушал Азизов молча, ни разу не перебив и не делая никаких записей, но можно было понять, что слушает он чрезвычайно внимательно и сосредоточенно. Едва Корсаков замолчал, он уточнил:

— Все?

— Да.

— Тогда у меня есть вопросы, если позволишь.

И, конечно, не дожидаясь «позволения», спросил:

— Вот, скажи мне, что же такого он узнал, что сразу так обострил ситуацию?

— Не понял, — искренне признался Корсаков.

— Ну, что тут непонятного? Я тебя ему вручил, дал четкую инструкцию: помогать и контролировать в смысле обеспечения твоей безопасности. Ты занят делом, он выполняет мои инструкции, и вдруг ни с того, ни с сего требует ему отдать что-то такое, о чем ты, по твоим же словам, не имеешь понятия. Я ничего не переврал?

— Нет, — подтвердил Корсаков и задумался.

В самом деле, ему и в голову не пришло, что могло обеспокоить Суровикина до такой степени, что он начал шантажировать так откровенно.

— Второе, — продолжил Азизов. — Суровикин не дурак и он дальновиден, это я знаю точно. Сомневаюсь, чтобы он не смог предусмотреть такой вариант, когда ты рассказываешь все мне. И он прекрасно понимает, чем рискует, если я все узнаю. Поправь, если видишь ошибки в рассуждениях.

— Не вижу, — ответил Корсаков. — Но то, что было — было.

— Да понимаю я, — досадливо поморщился Азизов. — Понимаю, но от этого не проще.

Корсаков тоже разумел, что сомнения Азизова обоснованны и подрывают его, Корсакова, позицию в этой истории. Что-то неясное в ней могло оказаться признаком серьезной опасности.

Игорь снова и снова шаг за шагом повторял все, что было в Казани. Дорога из аэропорта — завтрак — встреча с Суторминым — прогулка по городу — встреча с Афониным — ужин — встреча с Суровикиным — ВСЁ!

Что-то промелькнуло в подсознании, какая-то нелепица, глупость, мелочь! Что-то было крохотное, но заметное, выделяющееся из общего ряда событий.

— Пуховик! — шлепнув ладонью о столешницу, воскликнул вдруг Корсаков.

— Сдурел, что ли? — вздрогнул Азизов. — Бредишь?

— Нет, Тимур, не бред это, хотя и близко к нему, — усмехнулся Игорь. — Понимаешь, за мной там следили.

— Кто?

— Откуда я знаю? Это надо у Суровикина спросить, он ведь должен был за мной присматривать. Он же там не один был?

— Не один, конечно. Ты можешь толком отвечать?

— Во-первых, я тебе ведь рассказывал о результатах, но не рассказывал, что в Казани Сутормин, который продал рукописи, посоветовал мне повидаться еще с одним человеком. Вот, ожидая этого человека в кафе, я и увидел этот пуховик.

Дальнейший рассказ не успокоил Азизова, а, казалось, еще больше встревожил.

— Вот что, Игорь, о нашем разговоре Суровикину ни слова. Вообще, веди себя, будто ничего не произошло со времени вашей беседы. Сейчас тебя отвезут домой, никуда сегодня не ходи, а утром я тебе позвоню. Это — для твоей же безопасности. Сейчас я предупрежу ребят.

Вернувшись, он спросил:

— Ну, так что? Если нет результата в Казани, значит, снова в Питер?

— Зачем? — удивился Корсаков. — Если бы я знал, где искать, а так…

— Ну, и что делать? Где искать эти свитки?

— Вот я и хочу это понять. Ты не забывай, что главная моя задача — диссертация Ойлун, — улыбнулся Корсаков, поднимаясь.

Он ехал домой в солидном «мерсе», раскинувшись на заднем сиденье, и просидел так до самого своего подъезда.

Игорь не знал, что Азизов вызвал своего личного специалиста по безопасности и приказал взять Корсакова под круглосуточный контроль, а в его дворе уже расположились те, кто этот контроль будет осуществлять.

Он поднялся на этаж и уже открывал дверь, когда с верхней площадки кто-то окликнул его:

— Игорь, здравствуйте!

15. Москва. Среда

Разговаривая с Азизовым, Корсаков и не подозревал, что в то же самое время в кабинете небольшого особнячка неподалеку от Садового кольца точно так же пили кофе его приятель Валера Небольсин и еще одна участница той неудавшейся аферы с «наследником Романовых» — Таня Серова.

Татьяна Львовна Серова когда-то работала в Администрации Президента, но ушла оттуда давно, в самом начале двухтысячного года. Ушла сама, без намеков и, тем более, без настоятельных просьб. Потеряла она многое, зато и выиграла немало: лояльность нынешних власть предержащих. Ее не привлекали к решению каких-то глобальных вопросов, но и на мелочах можно крепить авторитет, если заниматься мелочами всерьез.

Для того, чтобы серьезно относиться к мелочам, надо быть умным человеком, а внешне субтильная, нежная и деликатная Таня Серова именно таким умным человеком и была, и об этом знали все, кому приходилось с ней встречаться. Знал это и Небольсин, потому и напросился в гости на ночь глядя.

То, что Серова в эти дни находится в своем офисе, Небольсина не удивило: Серова жила одна и была свободна самой большой и самой тяжелой свободой — свободой одиночества.

Небольсин не скрывал: Серова ему нравится. Более того, видел: и она к нему неравнодушна. Но сделать первый шаг к сближению не мог. Понимал всю постыдность страха, но боялся, как школьник: не хватало еще, чтобы ему, сивому мерину, отказали.

В этот вечер, правда, сразу взял быка за рога. К сожалению, бык этот был рабочим, а совсем не интимным или хотя бы глубоко личным.

Пересказал историю с Корсаковым, дополнив своими соображениями, и отошел к окну. Ему единственному позволено было курить в этом кабинете.

Он затягивался сигаретой и любовался женщиной, сидящей у стола. В конце концов, такую-то мелочь он мог себе позволить — просто любоваться.

Серова чувствовала этот взгляд и молчала. Впрочем, молчала она не только поэтому.

— Валера, скажи откровенно, — попросила она, когда Небольсин замолчал, выговорившись. — В чем тут твой интерес?

Небольсину ответить на этот простой вопрос оказалось сложно. Он молчал, и Серова не прерывала паузу.

— Понимаешь, — усмехнулся Небольсин. — Мне Корсаков напоминает Макса.

Макса Кузнецова они оба знали, кажется, всю жизнь. Именно Макс, вернее сказать, память о нем, крепко связала их летом две тысячи восьмого года, когда развернулась борьба вокруг «внука императора» — Петра Лопухина.

— Мне Корсаков тоже напоминает Макса, — призналась Серова. — Но именно это и мешает нам с тобой объединиться.

Серова сняла очки, потерла переносицу. Видно было, что эта пауза ей нужна, чтобы подобрать слова.

— Для тебя, Валера, Макс — друг детства, память обо всем милом и добром, что тогда было, и это вас связывает до сих пор, хотя Макс уже давно ушел от нас. И Корсакова ты готов защищать потому, что когда-то ты не защитил Макса, хотя мог бы, как тебе кажется.

Небольсин слушал молча. Он понимал, что Таня права, но знал, что это не изменит его намерения.

Понимала это и Серова.

— Я боюсь, Валера, что Макс всегда будет твоей душевной грыжей…

Она вздохнула, надела очки.

— И мне он тоже напоминает Корсакова, но для меня Макс был Мужчиной, — слова ей давались с трудом. — Понимаешь, они оба — незавершенные. Что Макс, что Игорь. Как дети, не хотят видеть того, что им неприятно. Идут напролом только потому, что боятся обвинений в трусости. Отходят в сторону, чтобы потом их не упрекнули в безответственности. Они думают, что лучше отдать что-то дорогое, чем отвечать потом за это дорогое. Корсаков ведь никак не был мотивирован в том случае с Лопухиным. Ну, кто ему Лопухин? Друг, сват, брат? Зачем он рисковал жизнью из-за чужого человека? Кто руководит его поступками, чего ждать от него? Как можно на него надеяться?

Она швырнула очки на стол, они проскользнули по поверхности, упали на стул, потом на пол по ту сторону стола, на которой сидел Небольсин.

Он подошел, поднял очки, повертел их в руках, стоя перед Серовой.

— Когда-то я думала, что он — единственный мужчина всей моей жизни, — она невольно и стремительно посмотрела на Небольсина и слегка покраснела.

Помолчала, спросила:

— Что ты на меня так уставился?

— Слушаю. И любуюсь, — честно ответил Небольсин и улыбнулся.

— Отдай очки, — потребовала Серова, поднимаясь со стула. — Ты на машине?

— Ну, конечно, — растерянно ответил Небольсин. — Не на велосипеде же.

Серова нажала кнопку телефона:

— Пусть Сережа едет домой, меня увезет Валерий Гаврилович.

Вернулась, села за стол, лицо загримировано сплошной официальностью:

— Кто угрожает Корсакову, если всерьез разбираться? Сам Азизов?

— Хм… — задумался Небольсин. — Этого я не говорил, и Корсаков — тоже. Хотя, как ты понимаешь, сейчас трудно разобраться в том, какая схема там работает. Может быть, Игоря просто «грузят», чтобы он меньше сопротивлялся и больше делал.

— Ты говоришь, ему обещали «большие деньги». Их уже отдали? Начали рассчитываться?

— Не знаю.

— Это важно.

— Понимаю.

— Не все понимаешь.

Теперь Серова уже вернулась в состояние деловой женщины.

— Сказать о том, что в России ситуация непростая, можно в любой момент нашей жизни, но нас-то интересует сегодняшний день, — Татьяна, пожалуй, уже вещала, будто сидела перед телевизионной камерой. — У Азизова обширные связи на всех уровнях, и его считают надежным партнером. Мало кто так удачно сочетает свои интересы с интересами и России, и наших бывших азиатских республик, а это сейчас важно. Так что, сам понимаешь, давить на Азизова я не в состоянии.

Небольсин понимал, что Серова вряд ли откроет ему все свои контакты и связи на разных уровнях, но все равно никак не мог понять, о чем она сейчас говорит и к чему ведет. И спрашивать «в лоб» было неуместно.

— Скажу тебе больше, Валера, сегодня только своеобразный «синдикат» смог бы взять на себя такую роль, понимаешь?

— Нет, — признался Небольсин. — При чем тут синдикат?

— Синдикат, как ты помнишь, это объединение самостоятельных субъектов.

— Это я помню, но к нашей теме пришить не могу.

— Ключевое слово тут — «объединение».

— Ты хочешь сказать, что Азизов — объединение?

— Ну, не так уж он велик, чтобы единолично быть объединением, — усмехнулась Серова. — Лучше сказать, сейчас он своеобразный наконечник копья. Именно сейчас, в настоящий момент. Так вот, насколько мне известно, Азизов активно участвует в наркотрафике, а это, как ты понимаешь, пирог очень многослойный. Тимура не дадут всерьез трогать хотя бы потому, что из этого корыта хлебают и правые, и виноватые. Схема-то проста, как пареная репа: наркотики — доставка — распространение — наличка. А уж наличку можно тратить как угодно. И учти, если наличку вкладывают в реальное дело, то рискуют быть вычисленными, методики-то уже отработаны даже у нас. Значит, надо быть очень осторожным, а лучше вовсе отказаться. А вот если эти же наличные вложить, например, в заказное убийство или в организацию беспорядков, то они уже сами по себе преступны, то есть, их будут скрывать до последней возможности, и проследить их, а тем более просчитать, невозможно не только практически, но и теоретически.

— Ну, теоретически-то возможно, — начал было Небольсин, но Татьяна подняла ладонь:

— Это все, что мы можем сегодня обсуждать. Ты отвезешь меня домой?

16. Москва. Среда

На площадке было темно, и Корсаков невольно развернулся, принимая боевую стойку.

— Ну, так-то уж не надо, — попросил человек, спускавшийся к нему.

Признаться, Корсаков удивился, узнав стоящего перед ним Владимира Евгеньевича Льгова, с которым всего несколько дней назад познакомился в Питере.

— Ну, дорогой друг, вам бы в разведке работать, — вынес свою оценку Корсаков.

— Вы проходите, проходите, — подтолкнул его Льгов. — Что же вы гостя принимаете на лестнице?

Войдя в квартиру, снова посоветовал:

— Вы все делайте так, как делали бы, если бы вернулись один.

— Да что случилось-то? — не понимал Корсаков.

— Сейчас все объясню, — пообещал Льгов. — Вы только окна занавесьте.

— У меня в спальне занавесок нет, — признался Корсаков. — Все забываю купить.

— Ну, в спальне-то мне делать нечего, — усмехнулся Льгов. — Идите на кухню и окна занавесьте плотнее.

— Что случилось-то? — недоверчиво опять спросил Корсаков, занавешивая окна.

— Пока не знаю, — ответил Льгов. — Вы сейчас откуда приехали?

Видя замешательство Корсакова, пояснил:

— За вами следили.

— Кто?

— Ну, откуда я знаю? Знаю только, что минут за десять до вашего приезда во дворе появились две машины. Выбрали удобные места и стоят там до сей поры. Человек, который вас привез, выехал из двора, остановился и к нему подошли эти «прибывшие». Поговорили о чем-то в его машине и вернулись к себе, а он уехал.

Корсаков устало сел за стол.

— Кофе хотите?

— Кофе на ночь вреден, — спокойно и вежливо отказался Льгов и присел к столу. — Я, собственно, вот почему приехал, дорогой Игорь Викторович: после вашего визита я обнаружил повышенный интерес к моей личности.

— В каком смысле?

— Вопрос о смысле — философский, требующий долгих дискуссий и дающий весьма отвлеченный, неконкретный ответ. А я просто заметил, что за мной следят, слушают мой телефон.

Льгов помолчал, потом спросил, стараясь быть деликатным:

— Вы знаете о смерти Лени Гридаса?

— Об убийстве, — уточнил Корсаков. — Знаю.

— И это меня тоже встревожило. Не меня самого по себе, — пояснил Льгов. — Леня, когда звонил, просил вам помочь, вот, я и… Ну, вы понимаете.

Корсаков, измотанный за эти дни загадками и недоговоренностями, уставился на Льгова:

— Вы приехали меня защитить?

— Ну, не в этом смысле, конечно, — сразу же отказался Льгов. — Просто я счел необходимым кое-что добавить к той информации, которую уже передал вам. Могу я попросить стакан воды?

Корсаков поднялся:

— Извините меня. Сейчас я вас покормлю.

— Нет, спасибо, только воды, — воспротивился Льгов. — После семи часов вечера я не ем.

— Мудро, — только и заметил Игорь.

Льгов сделал пару глотков и поставил стакан на стол.

— И еще придется вас попросить: я бы прикорнул тут на полчасика. С утра на ногах, а в моем возрасте, сами понимаете…

— Ну, конечно.

— Конечно-то, конечно, но больше… — Льгов глянул на часы. — Больше трех часов спать мне нельзя. Дела еще есть.

— Какие? — удивился Корсаков.

— Это потом, — пообещал Льгов. — А сейчас, пока я вздремну, почитайте вот это.

Он достал из кармана конверт.

— Тут документ, который я откопал в своих завалах. В каком-то смысле — музейный экспонат, как-никак — автограф самого Росохватского. Это его письмо мне. Он уже был в больнице, знал, что умирает, а от нас скрывал. Как-то мы с женой пришли, и я засыпал его вопросами, а он уже говорил с трудом и пообещал, что напишет мне «отчет всей своей жизни». Вот и написал. Я посплю, а вы читайте, потом заберу. Не гневайтесь — оставить не смогу.

Льгову Корсаков постелил на диване.

— Будет лучше, Игорь, если вы выключите свет на кухне и расположитесь в ванной комнате, — посоветовал

Льгов, укладываясь поудобнее. — Те, кто во дворе, должны быть уверены, что вы поужинали и легли спать.

Он укрылся пледом и, стремительно засыпая, дал еще один совет:

— Вам бы еще в трусах показаться в спальне при включенном свете.

«Мне бы поспать», — ответил ему про себя Корсаков, но, когда достал бумаги из конверта, сон прошел сам по себе.

На пожелтевшей от времени плотной «настоящей» бумаге убористым, четким почерком Игорю было преподнесено еще одно открытие.

«К работам профессора Варченко я был привлечен в начале двадцатых годов, но поначалу не представлял всего размаха и глубины исследований. В ту пору я был студентом филологического факультета и увлекался историей древнего Востока.

Мои способности, очевидно, выделили меня из общей массы студентов. И мой педагог, доцент Рубинин Моисей Авенирович, однажды попросил меня помочь ему в составлении комментариев к переводу тибетских текстов и, видимо, остался доволен результатами. Аналогичные поручения он стал давать мне довольно часто, намекая время от времени, что эта работа открывает мне двери в высшее преподавательское сообщество. Впрочем, в конце концов, именно так и случилось.

Однажды, кажется, в 1925 году, Рубинин пригласил меня на симпозиум. Уверен, вы помните: слово это, в переводе с древнегреческого, означает совместное винопитие. В традициях лаборатории Варченко это было именно «винопитие», — а не пьянка, ибо пили весьма воздержанно и только изысканные вина.

Начинался же симпозиум с докладов, которые потом мы и обсуждали.

Вот на самом первом симпозиуме, который мне довелось посетить, все и началось. Докладывали комментарии к тибетским текстам, подобные тем, которые составлял и я. Поначалу я слушал с трепетом, но вскоре заметил несколько досадных неточностей. Делать замечания в первый же раз я опасался и промолчал. Молчание мое, однако, вскоре прервалось. Вы, верно, уже догадываетесь, что стало причиной?

Да, выпив стакан настоящего грузинского вина, я слегка захмелел и, оказавшись рядом с ученым, делавшим тот злополучный доклад, не сдержался. Мой сосед, значительно старше меня и уважаемый в научных кругах, вспылил, назвал меня «невеждой».

Я уже готов был извиниться или вообще бежать куда глаза глядят, если бы другой сосед, сидевший напротив нас, не заинтересовался: что я конкретно имею в виду? Мой ответ затянулся минут на двадцать, и почти сразу же я оказался в центре внимания. Потом я узнал, что аргументы, приведенные мной, для многих стали подлинным открытием и, пожалуй, даже шоком, учитывая мой юный возраст.

Спустя три дня Рубинин сообщил, что сам профессор Варченко приглашает нас с ним для беседы. Именно с того времени я стал фактически сотрудником «лаборатории Варченко». Пишу именно так, чтобы вы поняли: никакого формального присовокупления моего к научной группе не состоялось.

Формально «группы Варченко» и не существовало. Не было никаких списков, кабинетов с табличками, как не было и ведомостей по выдаче нам денежных средств.

Сам Варченко располагался и проводил опыты в помещениях, находившихся в глубине дворов на Рождественской улице, что отходят от Суворовского проспекта в Ленинграде. Там мы собирались время от времени именно на наши симпозиумы.

В остальном же, а это была львиная доля всего времени, мы работали у себя дома, навещая друг друга и обсуждая наши работы, если была нужда. К тому же я в скором времени стал преподавателем одного из институтов.

Надо сказать, что обстановка в «группе» была довольно напряженной, но открылось мне это не сразу. Лишь спустя два года я начал разбираться в тех хитросплетениях, которые уже существовали и без знания которых выжить там не представлялось возможным.

Дело в том, что научные проблемы были не главными во всей системе отношений. Оплата труда каждого члена коллектива являлась делом его отношений с Варченко. Только он определял, сколько стоит каждый сотрудник и как необходимо вознаградить его труд. Естественно, насколько высоко оплачивался труд самого профессора, никто не знал.

Судя по тому, как росла моя «премия», выдаваемая ежемесячно, равно, как и оплата труда еще двух моих ровесников, я догадывался, что Варченко намеревается существенно изменить состав группы, избавляясь от некоторых работников, которые уже ничего не могли дать.

В 1928 году состоялась встреча, которая оказала важное воздействие на всю мою последующую жизнь. Надо сказать, что иногда в беседах с единственным человеком, который всегда оставался рядом с Варченко, профессором Кёнигом, проскальзывали слова «наш армянин» или «Геворк». Кто такой этот «армянин Геворк», я не знал, а спрашивать у других опасался. Как оказалось впоследствии, не зря!

Летом 1928 года я готовился к свадьбе, был переполнен любовью, когда мне позвонил человек, представившийся Владимировым и предложил встретиться. Я увидел перед собой довольно высокого человека, лицо которого показалось мне знакомым, однако вспомнить, где мы прежде виделись, я не смог.

Он вежливо поздоровался, предложил прогуляться и начал расспрашивать о моих преподавательских делах, интересуясь время от времени то одним, то другим студентом. Мне расспросы эти показались неуместными и назойливыми, о чем я не преминул сообщить собеседнику.

В ответ он рассмеялся, хлопнул меня по плечу и порадовался моей скрытности. Потом извинился, что и сам скрытен, и представился еще раз, признавшись, что он и есть тот самый «армянин Геворк», о котором я, наверное, наслышан. Видимо, моя реакция, а вернее, ее отсутствие его не удивили, и он пообещал завтра же у нас устроить очередное «материальное вознаграждение», где я получу в два раза больше, чем прежде. При этом «армянин Геворк» подчеркнул: отныне я всегда буду получать «не меньше».

Как же я удивился, когда утром следующего дня мне позвонил Варченко, предложивший «заглянуть» к нему. Там он, радостно улыбаясь, сообщил, что о моих способностях сообщил «наверх» и получил разрешение увеличить мое вознаграждение ровно в два раза. Он особо подчеркнул свою роль в этом и заявил о высокой оценке товарища Геворка.

Вечером того же дня вновь раздался звонок «Геворка» и тот со смехом предложил отметить в мужской компании два радостных события: повышение жалованья и вступле-ниє в брак. Во время этой второй встречи он снова больше говорил сам, но уже иначе, как со своим другом.

На прощание он предложил мне «дополнительную работу»: просто перевести еще один свиток с тибетским текстом. Я согласился, конечно, поскольку это было напрямую связано с моими научными интересами.

За переводом «Геворк» пришел через два-три месяца ко мне домой, и я, отдавая и свиток, и перевод, отметил, что, на мой взгляд, свиток этот является подделкой. Гость заинтересовался причинами такой оценки, и неожиданно завязался разговор о самих принципах подхода к текстам.

Именно «Геворк» тогда посоветовал мне пристальнее всмотреться в психологический пласт текстов, извлекая из них, как он выразился, «практические соображения». Напомню, по образованию я все-таки филолог, поэтому психологический аспект мне был малоинтересен. И, тем не менее, благодаря подсказке «Геворка» я занялся именно этим, в чем, кажется, и преуспел.

Могу признать сейчас, что многие его идеи я потом реализовал, придав им, конечно, научный характер. Хотя практическая сметка этого человека меня поразила.

Потом «Геворк» достал бутылку коньяка из «старорежимных запасов» и предложил отметить успешное окончание моей работы над текстом и начало «длительного и плодотворного сотрудничества».

После этого он рассчитался со мной за выполненную работу, вручив неожиданно большую сумму денег и попросил сообщать ему о тех конфликтах, которые происходят в нашей группе. Он и сам был хорошо осведомлен о сложной обстановке в группе, рассказал об отношениях и соперничестве, которые мне, конечно, не были известны. Говорил о том, что эти «акадэмические битвы» мешают делу, тормозя получение результата.

Потом, взяв с меня слово, что все останется между нами, сообщил: мой возраст предполагает наличие огромных ресурсов и сил для работы, а потому в скором времени решится вопрос о разделении группы. Видимо, «ака-дэмики» как балласт будут оставлены в подчинении Варченко, а «перспективную молодежь» объединят в другой коллектив — скорее всего с официальным статусом государственного научного учреждения.

После этого «Геворк» наполнил рюмки, предложил выпить за мою победу в этом соревновании и намекнул, что пока еще не решен вопрос о том, кто возглавит это новое учреждение. На прощание он посоветовал вести некоторые записи обо всем происходящем в нашей группе, чтобы он смог, когда понадобится, ссылаясь на них, представить меня как наилучшего кандидата в руководители!

Значительно позднее я осознал, что его просьба, если называть вещи своими именами, являлась, по существу, предложением заняться доносительством. Однако в тот момент я искренне согласился с «Геворком»: распри мешают нормальной работе и, следовательно, должны быть прекращены.

Кроме того, я полагал, что от меня он хочет получить подтверждение уже рассказанного моими коллегами. И, наконец, я был уверен, что, пристальнее вглядываясь в наши распри, я буду способен лучше организовать работу, когда окажусь во главе обещанного «Геворком» исследовательского коллектива. Заблуждение мое долгое время оставалось самым искренним.

Вновь «Геворк» появился примерно через полгода, пригласил меня на свидание, попросив взять мои записи. Изучил их внимательно и стал расспрашивать. Больше всего вопросов поступило о том, как формулирует задания профессор Варченко и от кого, по моему мнению, он их получает. Тогда же мне было рекомендовано войти в ближайшее окружение Варченко.

Однако больше с «Геворком» я не встречался и долгое время был в неведении относительно его судьбы.

Работы наши продолжались, и, погрузившись в сферу психологических тонкостей, содержащихся в тибетских текстах, я невольно стал интересоваться и тем, что вообще происходит в этой области.

В ту пору велось еще несколько исследований в том же направлении, однако они основывались на иных принципах и предполагали использование мощных аппаратов, способных концентрировать некие физические волны, воздействующие на человека.

Я же выдвинул концепцию по психологическому воздействию путем применения звуков, рассчитанных на определенный эффект. Поскольку моя методика не предусматривала какого-либо оборудования, она была названа в числе приоритетных.

Однако в связи с тем, что всей информацией о нашей работе располагал профессор Варченко, он организовал дальнейшую работу по своему усмотрению, являвшемуся уже устаревшим. Тем не менее мне удавалось все-таки получать хорошие результаты.

В начале 1934 года меня пригласил Варченко, который уже доверял мне весьма важные дела. (Тогда я еще не сомневался, что он опять выполняет указание «Геворка», как и в случае с оплатой, и готовит меня к самостоятельной руководящей работе.) Варченко поручил мне в кратчайшие сроки подготовить программу работы с человеком, которому необходимо было внедрить модель управляемого на расстоянии поведения.

Такие опыты в лабораторных условиях мы уже проводили на базе колонии для малолетних преступников, вселяя в их подсознание необходимость ударного труда и сознательного отношения к социалистическому строительству. Однако взрослых людей, с устоявшейся системой жизненных ценностей, мне моделировать еще не приходилось, тем более в условиях свободы их передвижений.

Поставленная задача состояла в следующем: требовалось произвести такую обработку подсознания человека, чтобы он автоматически выполнял потом некую совокупность действий.

Проблема заключалась в том, что человек этот не находился постоянно под контролем нашего сотрудника. Более того, возможно, на него могло оказываться какое-либо иное давление или даже противодействие. Иначе говоря, я должен был подготовить человека в качестве того, кого сейчас называют «зомби».

По документам, отправляемым руководству, такая проблема еще находилась в стадии теоретической разработки, но Варченко знал мои уже практические результаты. Он пообещал, что в случае успеха меня ждет поощрение не только материальное, но и в карьерном отношении.

Предложенную мной программу профессор Варченко одобрил, и меня поселили на Охте, в отдельном домике, стоящем на отшибе. На следующий день привезли человека, с которым я должен начать работу.

К моему удивлению, в программу были внесены без согласования со мной неожиданные изменения, а через неделю мне объявили, что я могу отправляться домой, откуда меня вызовут в течение недели.

Варченко, к которому я обратился, никаких внятных разъяснений не дал. Правда, учитывая его возраст, от него мало чего можно уже было ожидать, кроме нелепых руководящих указаний. Все, что я услышал, так это совет возвращаться и готовиться к продолжению работы по новым методикам.

Следующий вызов меня в тот же домик на Охте произошел через десять дней. Правда, на сей раз, я должен был провести проверку внушаемости и отзывчивости у нескольких человек, включая и того, с кем я уже поработал.

После этого мне объявили, что опыты прекращены, поскольку необходимо создать новое теоретическое обоснование взамен прежнего, не подтвержденного практикой. На мой вопрос: когда следует приступать к этому этапу, мне посоветовали хорошо отдохнуть.

В конце августа, сразу же по возвращении с семьей из Ялты, где мы проводили отпуск, я был приглашен к Варченко. Это был теперь человек, внезапно ослабевший и в физическом, и в интеллектуальном отношении, о чем, впрочем, он и сам мне сказал в самом начале беседы. Ссылаясь на свое нездоровье, он попросил забрать к себе архив лаборатории, пояснив, что самостоятельно составил конспекты всех наших лабораторных тетрадей, в которых фиксировались опыты.

И на этот раз я все еще верил, что речь идет просто о передаче мне функций руководства всеми исследованиями, поэтому взял записи, заполнявшие большой чемодан, который Варченко рекомендовал «временно» убрать подальше.

Именно тогда я впервые услышал фамилию Бокия, о котором прежде знал как об одном из героев Октябрьского восстания в Петрограде и основателе ВЧК. Теперь же я узнал и о его научных интересах, однако более подробно об этом рассказать не смогу.

Дома, не спеша, я просмотрел все принесенные материалы и был поражен тому, как нерационально использовались богатейшие результаты наших исследований.

Оказалось, мои коллеги достигли серьезных результатов, которые существенно помогли бы и мне. Мои же открытия пригодились бы им и, безусловно, укрепили бы общие достижения. Впрочем, это стало слишком поздним открытием.

Многое прояснилось в первые же часы после убийства в декабре 1934 года Сергея Кирова.

Я был арестован и сразу же подвергнут допросу. Сначала от меня требовали признаться в знакомстве с Николаевым, который убил Кирова. Поскольку я категорически заявлял, что никогда не видел Николаева, мне была предъявлена его фотография.

С удивлением я узнал на ней человека, с которым работал в домике на Охте. Этот факт я признал как имевший место в действительности, а также добавил, при каких обстоятельствах видел Николаева и что там происходило.

Спустя несколько недель меня вызвали на допрос поздно вечером, можно сказать, ночью. Кроме следователя, который допрашивал меня и прежде, в кабинете находился еще один человек. Он сидел в темном углу кабинета, за столом, на котором стопками лежали дела — таким образом я его плохо видел.

Едва я вошел и сел, следователь начал задавать мне один и тот же вопрос: при каких обстоятельствах я был завербован врагом народа Яковом Блюмкиным и какие задания я от него получал? Мои ответы о том, что Блюмкина я не знал, вызывали у следователя какое-то искреннее озлобление, будто я нагло лгу ему в глаза. Он именно так и сказал мне, стоя прямо передо мной. Зная от других, что арестованных на допросах часто бьют, я испугался, потому что боюсь физической боли. И невольно поднял руки, стараясь прикрыться от удара.

Вдруг из угла раздался негромкий голос:

— Вас, Росохватский, что, били следователи?

Я молчал и не двигался, опасаясь, что следователь как раз в этот миг и ударит.

Голос из угла приказал:

— Сядьте, вы, сядьте. Видите, человек испугался.

Следователь отошел к столу, а человек, сидевший в углу, спросил:

— Почему вы отрицаете факт знакомства с Блюмкиным? Вашего участия в заговоре с целью убийства товарища Кирова, более чем достаточно для расстрела. А знакомство с Блюмкиным — не преступление. Преступлением может считаться только осознанное и активное противодействие Советской власти выявлять и наказывать врагов народа. Вы понимаете меня?

Я кивнул, хотя и не понимал, что кроется за словами, произнесенными таким мирным, почти приятным тоном.

— Если вы не были пособником Блюмкина, то нечего бояться и лучше просто признать факт знакомства. Но, поскольку вы так упорно скрываете этот факт, у нас невольно возникают подозрения и сомнения в вашей искренности.

— Но, поверьте, я в самом деле не знаком с Блюмкиным.

Человек в углу вздохнул. Наверное, это было каким-то сигналом, потому что следователь внезапно подскочил ко мне и ударил в лицо, а потом и по телу, старясь попасть по болевым точкам. После третьего или четвертого удара я упал со стула на пол, и он продолжал избивать меня ногами.

Потом все прекратилось, и следователь снова отошел к столу. Я лежал неподвижно, будто надеясь, что они забудут обо мне, хотя прекрасно понимал: этого не произойдет.

Наконец, голос из угла сказал:

— Дайте ему фото.

Следователь подошел ко мне, взял меня за руку, потянул вверх:

— Вставайте, вставайте. Ничего страшного с вами не случилось. Смотрите сюда.

И тут я увидел на фотографиях того самого «Геворка», который так помог мне в свое время.

— Да! Этого человека я знаю, но я знаю его под именем «Геворк»! — почти закричал я.

— Геворк? — спросил голос из угла. — Ну, хорошо, пусть Геворк. Когда и как вы с ним познакомились?

И я начал рассказывать всю историю нашего знакомства. Когда я вспомнил слова Геворка, то есть Блюмкина, о том, что особое внимание надо обратить на роль Бокия, следователь смешался, а из угла, как мне показалось, послышался смешок. Даже не смешок, а хихиканье.

О Блюмкине и встречах с ним я рассказывал долго. Уже наступило утро, когда следователь спросил, потягиваясь:

— Что вы еще можете показать по вопросу о знакомстве и сотрудничестве с врагом народа Блюмкиным?

Но я уже ничего не мог вспомнить, о чем и сообщил.

Со временем у меня стало складываться мнение, что тем «человеком из угла» и был тот самый Бокий, хотя это только мои предположения.

Вскоре меня осудили на пять лет за соучастие в заговоре, имевшем целью убийство Кирова.

Поверьте, что эта история не закончилась и, видимо, никогда не закончится.

Искренне ваш, Росохватский».

17. 1929 год, октябрь. Москва

О том, что один из самых известных чекистов Советской Республики Яков Блюмкин предательски встречался со злейшим врагом этой же республики Львом Троцким, начальнику Особого отдела ГПУ Глебу Бокию стало известно сразу же, как только поступила эта информация. Никто, собственно говоря, и не докладывал. Так, просто передали сплетенку.

Товарищ Бокий отреагировал как-то отстраненно, мимоходом. Услышал, переспросил и перевел разговор на что-то другое. Даже подробностями не стал интересоваться.

Только потом, когда остался один, на несколько минут позволил себе расслабиться: как ни крути, а сделано важное дело, и сделано отлично! Даст Бог, никто ничего и не заподозрит. Ну, а если и заподозрит? Что смогут предъявить ему? Нет у них ничего против Глеба Бокия. Нет! А у него почти на всех есть хоть что-нибудь.

…В свое время, в самом начале тысяча девятьсот двадцать первого года он с легким высокомерием отнесся к тому, что рассказывал Барченко. Слушая его вполуха, Бокий вспоминал, как Тумэн Цыбикжапов пригласил его в феврале семнадцатого прогуляться по Питеру, который уже начинал волноваться.

На углу Невского и Караванной стояли, судача о чем-то, несколько баб, по виду кухарки или иная прислуга. Цыбикжапов, подхватив Глеба под локоть, подвел к ним. Постоял, вслушиваясь в беззаботную болтовню, потом обошел эту бабью стайку так, что оказался сбоку от Глеба.

Лицо его замерло. Глаза уставились в одну точку и стали тускнеть. Потом превратились в безжизненные, будто остекленевшие. Через минуту послышалось нарастающее мычание, звук, к которому Бокий уже привык: он уже несколько раз видел и слышал молитвы «тибетцев» и их обращение к Высшему разуму.

Образованный человек, Глеб Бокий понимал, что никакая молитва не может сотворить больше, чем человеческий Разум. Поэтому заунывные звуки, бормотание и затуманивающиеся взоры всерьез не воспринимал. Так, ерунда, пережитки, которые сами исчезнут в светлом социалистическом будущем!

Вот и сейчас он смотрел на Тумэна Цыбикжапова с легкой, едва заметной усмешкой.

Глаза Цыбикжапова стали оживать. Сначала пропал зрачок и весь глаз казался карим. Потом зрачок стал быстро увеличиваться, и теперь уже исчезла радужная оболочка. Бокий не хотел верить себе. Зрачок стал светлеть, разгораться, и вдруг из него будто вырвался тонкий лучик, сверкавший нестерпимо ярко, невесомый, едва заметный!

Лучик уперся в одну из баб, и Глеб увидел, как почти сразу ее лицо замерло, потом напряглось в ожидании, словно она готовится то ли заплакать, то ли засмеяться. Прошло еще несколько секунд, и Цыбикжапов сказал громко, обращаясь ко всем, но не сводя взгляда с той женщины:

— А что это с хлебом? Почему не стало хлеба? Говорят, муки осталось на два дня!

Все, кто только что посмеивался беззаботно и легко, замолчали, как при печальном известии. Потом та, на которую Цыбикжапов продолжал смотреть, повернулась к одной из своих товарок и сказала убежденно и весомо:

— Муки в городе осталось на два дня!

Наступила мертвая тишина, застывшая на мгновение. И вдруг, всплеснув руками и соприкоснувшись ладонями, как это делают люди, желающие подбодрить друг друга в сложной обстановке, женщины стали прощаться со словами «надо в магазин бежать за мукой».

Едва они стали разбегаться, Цыбикжапов, мигом ставший прежним, улыбающимся, опять легко подхватил Бокия под локоток, увлекая в сторону Аничкова моста. Он громко, отчетливо выговаривая каждое слово, произнес:

— А могли бы подойти, например, к солдатикам и сказать, что немецкие шпионы в Думе засели. И понеслись бы Думу штурмом брать, спасать Отечество!

— Городскую или Государственную? — автоматически уточнил Бокий.

— Что? — удивленно вскинул брови Цыбикжапов.

— Да, Тумэн, извини, — спохватился Бокий. — И такое можно проделать хоть с кем?

— Сделать-то можно хоть с кем, — признал «тибетец». — Только сделать это может не всякий, а только тот, кто осенен Посвященным Знанием.

— Что это за Знание? — ухватился Бокий.

— Посвященное Знание приходит к избранным. Тебе этого знать нельзя! — отрезал Цыбикжапов.

И, когда все чаще стали приходить известия о недовольстве, о растущем всенародном возмущении, Бокий не сомневался, что перед этим кто-то из окружения Цыбикжа-пова точно так же покружился возле кучки людей, случайно собравшихся, поглядел на них пронзительным взглядом и произнес несколько слов. Каких? Да в этом ли дело! Важен результат, а его потрясенный Бокий видел своими собственными глазами!

А потом грянула Революция!

С той поры вера в Тумана стала непоколебимой. И Ленину, с которым вскоре встретился, Бокий об этом поведал, понимая, что сам в таком случае становится важной фигурой в любой расстановке сил. Именно видя открывающиеся возможности, и не стал он рассказывать Ленину всего в деталях. С одной стороны, какой-то мистицизм, а с другой… С другой, кто его знает, как этим можно будет еще воспользоваться? Умный человек никогда не вываливает сразу все свои преимущества.

Хотя в глубине души Глеб Бокий признавался себе, что боится Цыбикжапова. Тот прекрасно понимал, что Бокий — не более чем передаточное звено в системе. Посредник. Нетрудно понять, к кому, в конечном счете, придет информация о «тибетцах» — и тогда Глеб станет ненужной частью комбинации. «Ненужной» — это в лучшем случае. А может статься, и «опасной»…

Но почему-то Цыбикжапов довольствовался теми отношениями, которые сложились. Правда, пришлось с ним, с Тумэном, рассчитаться, но все вышло очень удачно: Бокий просто принял на работу в ВЧК несколько человек по его, Тумэна, просьбе и объединил их в отряд, который занимался «сохранением культурного наследия». Никаких жалоб на то, что они приворовывали золото, драгоценности или что-либо подобное, не было. Ну и отлично.

Позднее довелось обратиться «наверх» с предложением организовать экспедицию в Тибет. Об этом настойчиво просил все тот же Цыбикжапов, но Бокий облек все в форму борьбы против английских и японских империалистов. Заняли, дескать, ключевые позиции в Азии, нависают над границами молодой Советской Республики. И приняли «на ура»! Все для победы пролетарской революции.

Так что и с учением товарищей Маркса, Энгельса и Ленина все хорошо сочеталось. А касательно мистики, то она вполне может оказаться каким-то особо сублимированным видом человеческой энергии, еще не понятой никем. В конце концов, закон всемирного тяготения действовал веками задолго до того, как Ньютон умудрился его открыть. И что теперь — отрицать это самое тяготение?

Тем более, что сама идея некоего Знания, принадлежащего людям, которые верят именно ему, Глебу Бокию, делала и его фигурой совершенно особой, необходимой.

Именно помня то, что делал у него на глазах Цыбик-жапов, обладающий Посвященным Знанием, первые рассказы Варченко о Космическом потоке Бокий выслушал с отстраненной вежливостью. Ну, это и понятно: большой человек, что же ему мелочами заниматься.

Однако уже вскоре, побывав по приглашению Варченко в его лаборатории, отношение свое стал менять. Было в опытах что-то неуловимое и влекущее. Правда, ни Варченко, ни его сотрудники никакими гортанными вскриками или заклинаниями, похожими на стоны и мычания, свои занятия не сопровождали, но перспектива стала угадываться.

Перспектива эта Бокию весьма импонировала. Важно, что Варченко, счастливый от обилия выпадающих на него милостей, готов был прислушиваться к каждому слову Глеба. Профессор, видевший своими глазами бедственное положение многих своих недавних коллег, прекрасно понимал, что удержится только в том случае, если понадобится Власти! А Власть для него в данный момент олицетворял Бокий — тот, который так искренне поощрял любое движение к научному знанию!

Тут-то нет никакого Просвещенного Знания, которым все время продолжал отгораживаться Цыбикжапов. Тут была наука, а наука прекрасна тем, что Знание, открытое одними, могут обрести и другие.

Правда, в этом содержалась и главная опасность!

Бокий ликовал! Сдержанно, осторожно, но ликовал!

Надо признать, что сразу же с недоверием он и высокомерие отринул, и стал помогать Варченко, чем мог. Тумана слегка отодвинул, стал уделять ему меньше внимания. Тот о Варченко, конечно, не догадывался, но обиделся, и в голову Бокию пришла изящная мысль: надо объединить Цыбикжапова и Варченко. Конечно, не знакомить их ни в коем случае.

Решение оказалось простым, как все гениальное. Сначала Бокий приехал в Питер и встретился с Варченко. Дескать, как Вы, профессор, отнесетесь к тому, чтобы организовать экспедицию? Тот обрадовался, стал сразу же перечислять монастыри, в которых надо было бы покопаться. Запомнив это, Бокий отправился к Цыбикжапову: как, мол, отнесешься к тому, чтобы поехать в Тибет и самому отыскать рукописи?

Знал Бокий, ох знал, что Цыбикжапов туда не поедет ни за какие коврижки. Знал, что привязан Тумэн к Питеру неразрушимой привязью. В чем она заключалась, к сожалению, только не знал. Тогда не знал, в середине двадцатых. Ну, да что там вспоминать.

Расчет Бокия оказался верен, и Тумэн назвал преданных ему людей, которые помогут не только отыскать свитки, но и доставить их в Россию прямо к нему самому.

Готовя самую первую экспедицию, Бокий понял, что помогать ему будут мало, а мешать — много. Знал даже, откуда ветер дует, но чувствовал себя спокойно. Все были уверены, что у Бокия есть какое-то особое, совершенно секретное задание, полученное именно от Ильича. Всех это пугало, в крайнем случае сдерживало.

Ударить открыто — опасно: мало ли что! А вот ударить исподтишка, скрытно, так, чтобы и непонятно, кто же ударил на самом деле, это — мастерство!

Началось все с того, что в дело вдруг, ни с того, ни с сего, влез нарком иностранных дел товарищ Чичерин. Влез и помешал. Экспедицию отменили. Только позднее Бокию удалось пронюхать, что за спиной Чичерина тогда стоял Генрих Ягода. Много времени ушло на понимание, в чем заключался интерес Ягоды. Зато потом приятно было рассчитаться за все сразу.

Барченко от результатов первой экспедиции впал в детский восторг и, казалось, просто забыл, что есть и другая жизнь. Работал, как проклятый, по двенадцать — четырнадцать часов в сутки, забыв о возрасте. Впрочем, это уж его дело. Бокию важно было получить результаты. Первые, пусть небольшие, пусть ошибочные, но они покажут: правильный ли путь выбран.

Когда же Барченко доложил об итогах, восхищению не было конца: при таких темпах к середине сороковых, крайний срок — к началу пятидесятых уже будут работать новейшие методы не только использования, но и перевоспитания человеческого материала. Они принесут свои плоды — и засияет над всеми континентами пламя всеобщего счастья!

Вот тут-то и появились проблемы, черт бы их побрал!

Поначалу Блюмкин был подключен к операции почти «вслепую». Иначе говоря, действовал в том направлении, которое ему указывали. Облачившись в одеяние буддийского, кажется, монаха, сам побывал в Тибете. Работал, как всегда, артистично, что уж тут попусту говорить. Мастер разведки товарищ Блюмкин, настоящий мастер!

Мастер-то мастер, но просчет бывает и у мастеров. Можно сказать, и не просчет вовсе, а так, нелепая случайность.

Во время визита в Москву Варченко вдруг упомянул какие-то «новые материалы». Помянул, как о чем-то таком, что им обоим хорошо известно.

Бокий не понял и свернул разговор, предложив встретиться вечером и насладиться хорошим ужином. Варченко не отказался, а вот во время ужина Бокий его и допросил. Вежливо, мягко, деликатно, но допросил. И узнал много неожиданного.

Оказывается, Блюмкин каким-то образом вышел на группу Варченко и начал с ним работать. Более того, у Блюмкина откуда-то появились свои свитки, будто бы привезенные из Тибета! А это уже — нарушение. Сотрудничество с Варченко курирует-то он, Бокий, а не Блюмкин.

Однако обращаться к руководству Глеб не стал. Слабая позиция. Скажут, что Бокий занимается интриганством, вносит в отношения с товарищами по партии буржуазный дух нездорового соперничества и индивидуализма. Нет, не надо. Поступим иначе.

Дождавшись, когда Блюмкин снова уедет в очередную «деловую поездку», Бокий посетил питерскую лабораторию и забрал у Варченко «для ознакомления» несколько свитков. При этом специально попросил именно те, которые принес Блюмкин. Свитки, конечно, не вернул, а передал другому человеку. Умному, молодому, перспективному! И результат, кстати говоря, получился совсем неплохой.

…Политик, лишенный амбиций, невозможен в принципе. Человек, вознесшийся на самый пик политической пирамиды и искренне предлагающий выслушать всех и поступить по воле большинства, имеет только одну возможность остаться в истории — в качестве красной тряпки для моралистов: никогда так не делайте! Никогда не идите на поводу у толпы, у всех!

Говорят, что люди пишут историю. Никто и никогда не сможет сказать, что люди ее написали. Небольшая деталь, казалось бы, совсем малозначительная, а как важно — глагол несовершенного вида! И в этой своей форме он отражает вещь простую и невероятно сложную, одновременно: никогда история не станет наукой, подобной, например, геометрии или физике, где царят строгие и четкие формулы!

Если в самом юном возрасте понял и запомнил человек про «дважды два — черыре», то никогда более он в этом не будет сомневаться. Никому и в голову не придет запутывать людей, доказывая, что «дважды два» все-таки, может, и не равно четырем. Да если даже и найдется такой сумасшедший, то вряд ли его кто поддержит.

А вот в истории люди будут спорить и опровергать друг друга веками в нескончаемой борьбе и неизбывной жажде доказать свою правоту. И в этих спорах важно, у кого больше сторонников. Кого больше, те и будут кричать громче, заглушая возгласы противников своими доводами. А кто громче кричит, того, как известно, лучше слышно!

Любой человек, сделавший хоть один маленький шажок на арену политики, уже считает себя тем, кто смог преодолеть обыденность, вознестись над ней и, следовательно, завоевать право управлять другими, теми, кто его окружал и остался там, внизу.

Какие превратности судьбы, какие повороты событий, какие гены сделали одного из тысяч воинов великим Ат-тилой? Из каких недр рыхлой, безжизненной и обреченной русской патриархальщины вдруг выскочил, например, Петр Великий? Почему из сотен офицеров, из тысяч патриотов времен Французской революции вознесся над всеми лейтенант Буонапарте?

Почему плодами титанических усилий, когда множество людей сливались в едином порыве борьбы за осуществление вековых чаяний, воспользовался именно Сталин? Почему не может оказаться во главе всемирного движения к Счастью человек, интеллектуально гораздо более богатый, чем бывший семинарист?

Может! Особенно вооружившись Просвещенным Знанием и собрав воедино тех, кто лучше других умеет бороться и побеждать…

Бокий, взяв свитки, привезенные Блюмкиным, стал ждать, как тот себя поведет.

По расчетам Бокия, было у Блюмкина два варианта: первый — подталкивать Варченко, требуя, чтобы возвратил свитки. Но Барченко свитки не получит ни при каких обстоятельствах. Тогда — второй вариант: Блюмкин сам приходит и требует свитки.

Тогда Бокий его по-товарищески, но принципиально спрашивает: а не ведешь ли ты, товарищ Яков, еще какую-то игру? Не льешь ли ты воду на мельницу врага, если что-то скрываешь от товарищей по борьбе? И тогда Яков у него в руках. Навсегда. Ну, если и не навсегда, то на тот срок, который понадобится.

Но Блюмкин снова оказался выше всех расчетов Бокия. Ответный удар Блюмкина оказался тоньше и изящнее. Это было обидно.

В самый разгар работ, когда начался переход от сбора материалов и накопления знаний к их осмыслению, когда надо было всерьез заняться концептуальным обеспечением надвигающегося лабораторного этапа, сияющий Барченко неожиданно появился в его, Бокия, московском кабинете. Появился и начал радостно и гордо рассказывать о том, что приехал по вызову самого товарища Дзержинского, от которого, собственно, сейчас и идет. Варченко и расспрашивать не надо было, сам все выкладывал, то и дело восхищаясь умом и дальновидностью главы ГПУ.

— И, главное, меня просто поражает его знание истории! — восклицал профессор то и дело. — Он великолепно знает легенды не только Тавриды, но и понтийских греков! А ведь это — нетронутые глубины прошлого!

В общем, профессор Варченко получил ответственное задание на самом высоком уровне: ему предстояло подготовить и провести комплексную экспедицию по отысканию и изучению подземных городов Крыма и Северного Причерноморья. Более того, гордо сообщил Варченко, если будут серьезные открытия, то есть проект исследования и южных берегов Понта Эвксинского. Товарищ Дзержинский, расспросив о поисках на Севере СССР, предложил идти, как он выразился, «широким, воистину большевистским, охватом» и начать исследования и на юге.

— Какая глубина мысли! Какая дальновидность! — восхищался Варченко, а Бокий мрачнел все больше и больше.

Он-то понимал, что сейчас Варченко забросит всю работу по «тибетским» свиткам, и отговорить его будет невозможно. Даже если он и согласится, то нет никаких гарантий, что об этом не станет сразу же известно «железному Феликсу». А это как раз то, чего следует избегать. Тот-то мигом начнет просчитывать варианты.

И что теперь? Идти к Дзержинскому и спрашивать: почему это вы, Феликс Эдмундович, направляете Варченко в Крым? Ну-ну. Так тот и начнет отвечать искренне и честно.

Вот и получилось, что Блюмкин нанес ответный удар и мощнее и хитрее. Тем более, что сейчас его спрашивать хоть о чем-то было вообще рискованно. Уцепится и начнет сам выпытывать. А потом сразу к Феликсу. Или даже к Троцкому! А Троцкий в это время как раз вел последние свои схватки, судорожно цепляясь за призрачные символы власти, ощущая неминуемое поражение. А в такой ситуации любой может тяпнуть со всей силы, не задумываясь о последствиях!

Вот и получилось, что Блюмкин за свитки отплатил сторицей, и более того.

А за то время, пока Варченко ковырялся в Крыму, какие-то ловкие сотрудники из его лаборатории уволились и из Ленинграда вовсе уехали. Поначалу этого никто и не заметил. Мало ли молодых людей уезжает! Только потом выяснилось, что это был настоящий «отряд». И уехали они все вместе не очень далеко. Всего-навсего в город Ярославль.

Бокий узнал об этом только осенью двадцать восьмого, когда в Ярославле были похищены все материалы, привезенные только что первой, после долгого перерыва, экспедицией.

Набрали тогда много. Во-первых, потому что все соскучились по Тибету, по экспедиционной атмосфере товарищества, по настоящим поискам сокровищ человеческой мысли и культуры! Во-вторых, забрали и то, что по разным причинам не увезли из предыдущей экспедиции.

Привозить в Москву все сразу Бокий запретил: рискованно. Вдруг кто-то обратит внимание на огромный объем? Тогда и решили, что после Иркутска все разбиваются на четыре отдельные группы. Эти группы добираются сами, независимо от других. Сначала — обычным путем, по Транссибу. А после Свердловска две из них отправляются через Казань, а две — через Ярославль. Ну, а для пущей подстраховки по одной группе задержались в Новосибирске и уговорились, чтобы по пути еще разрыв во времени увеличить.

Так и получилось, что группа, ехавшая позднее, в Ярославле решила задержаться на день, а выехать ближе к полуночи, чтобы в Москву прибыть еще затемно.

Высадились все семь человек, отправились на квартиру, которая специально для этого была приготовлена. С дороги нужно же привести себя в порядок — вот и решили отправиться в баню. Что уж туг такого необычного!

Все имущество экспедиции, все находки оставили под присмотром одного из участников. Когда вернулись часа через три, нашли его остывающий труп и квартиру без малейших признаков привезенных находок.

Под подозрение попала шайка, орудовавшая в ту пору в Ярославле. Шайку выследили, взяли почти всю. Оказала она отчаянное сопротивление, и милиция стреляла, не жалея патронов. Никто и не удивился, когда выяснилось, что вожак шайки убит. Выстрелили ему в затылок — ну, да мало ли как можно нечаянно повернуться в разгаре перестрелки?

Правда, заговорил один из уцелевших, дескать, был с ними еще какой-то мужчина, который исчез неизвестно куда. Но уж этому и вовсе не поверили. Никто уйти оттуда не смог бы!

Бокию же верный человек сообщил о том таинственном пропавшем незнакомце и о готовности вора описать его подробно. Но вот незадача! В камере случилась в ту же ночь какая-то драка, и задержанный вор нечаянно упал так, что ударился виском об угол кровати. Сразу и помер…

Бокий сам туда выезжал и контролировал следствие. Так и вышел он на эту странную группу и на связь ее с Блюмкиным.

Именно тогда и принял он решение «убрать» Блюмкина. Тем более, что Дзержинский к этому времени отправился в мир иной, а Троцкого из политики выдавили. Помощи Блюмкину уже неоткуда было ожидать.

Ну, а когда стало ясно, что Троцкого скоро вышлют, сам собой и план созрел.

Может быть, и согласился бы Бокий забыть о том, что случилось в Ярославле, но тут открылась другая тайна. Да чего уж лукавить! Опасное положение стало складываться!

Неизвестно каким образом стало известно об интересе Глеба Ивановича и разведуправлению РККА. А Бокий, которого считали всемогущим и всезнающим, прознал обо всем, как и в прошлый раз, с опозданием, непростительным и унизительным.

В самом начале двадцать девятого года возвращалась из Тибета очередная группа с материалами из монастырей. На этот раз решили идти путем обходным, но более спокойным и безопасным: с контрабандистами в районе реки Араке, через советско-иранскую границу.

Контрабандисты ушли чуть раньше, поэтому и остались живы. А экспедиция, вместе со всеми документами, удостоверяющими принадлежность их к ОГПУ, исчезла. Говорили, что видели группу товарищей в форме, кажется, пограничников, но те такое сделать не могли бы.

Открылось все случайно. Бокию доложили подслушанный разговор двух высокопоставленных военных. Тогда-то и понял он, что есть у них информация о тибетских исследованиях, а его людей ликвидировали, так как по ним имелась точная наводка, по которой под видом экспедиции в СССР проникла крупная диверсионная группа, имеющая задание уничтожить военных руководителей СССР. Ну, как тут не проявить инициативу?

Ссориться с военными Бокий никак не хотел и понял, что Блюмкин как раз на этом и построил свой расчет.

Ну, а наш расчет, решил Глеб Бокий, будет иным! Тут главное не в том, чтобы ликвидировать Блюмкина — его и так погубит связь с Троцким. Важнее всего — успеть или вытащить из него все полученные материалы или сделать так, чтобы они вообще никому не достались.

Осенью 1929 года Яков Блюмкин возвращался после выполнения ответственного задания — очередной удачной продажи рукописей хасидов на Ближнем Востоке — и вез Льву Давидовичу отчет о проделанной работе и свой личный материальный довесок к общему делу.

У Троцкого, на Принцевых островах, Блюмкина уже ждали. Потому что товарищ Бокий великолепно все рассчитал и подвел Блюмкина к Троцкому как раз в тот момент, когда недавний «лидер» был близок к отчаянию.

Увидев Блюмкина и получив от него деньги «на великое дело Революции», Лев Троцкий решил, что все еще повернется вспять. И, обрадованный, надумал снова дать необходимые советы тем, кто надеялся на его возвращение в СССР.

Вот на это-то и рассчитывали люди товарища Бокия в окружении Троцкого. Ну, и сам товарищ Бокий, конечно, тоже. Он подготовился к самому важному, главному, решающему: всех, кто боялся обвинений в связях с Троцким, оповестил, что именно ему везет письмо Яков Блюмкин, верный троцкист! Оповещал, конечно, не сам. К каждому были подведены верные люди, которые и сообщили «по большому секрету».

Все и перепугались: вдруг на допросе всплывет совершенно ненужное имя! Вот и шлепнули Якова Блюмкина, так и не затронув главную его тайну.

18. Москва. Четверг

Корсаков не сразу понял, где он и что происходит. Рука, подложенная под голову, затекла, шея болела, а ноги будто существовали сами по себе.

Он открыл глаза и поначалу этим ограничился. Осмотрелся и, кажется, все вспомнил. Уснул он в своей ванне и в итоге не выспался совершенно. Автоматически глянул на часы. Не мудрено. Времени-то четыре часа ночи.

Кстати, сразу вспомнил и то, что Льгов просил разбудить в полпятого, значит, надо успеть освежиться. О том, что Льгов проснется не для стариковских сетований, ясно — особенно после того, что прочитал этой ночью Корсаков.

Пока Игорь брился и вообще настраивался на боевые действия, он обдумал все новое, ставшее известным, и сложившейся картине для удобства присвоил название «Архив «Шамбала».

Итак, если то, что написал Росохватский, правда, то «Архив», за которым Корсаков гоняется, — вещь опасная, как оружие. За обладание знаниями Шамбалы многие без колебаний пойдут на крайности, без исключения.

Льгов при попытке разбудить его оказался уже готовым к новому дню.

— Вы, я слышал, уже приняли душ, Игорь, так что вам и завтрак готовить, — командовал он.

— Ну да, — мрачно подхватил Корсаков. — Кто первым встал, того и тапки. Вы же сами говорили о светомаскировке.

— Голодным жить невесело, мой молодой друг, так что будем рисковать, — парировал Льгов, исчезая в ванной комнате.

Вернувшись минут через десять, он радостно хмыкнул, обозрев накрытый стол, и сказал Корсакову:

— Да, не волнуйтесь вы. Они за вами давно приглядывают?

— Со вчерашнего вечера.

— Ну, вот, значит, ваши привычки им неизвестны и свет на кухне в пять часов утра могут отнести на счет обезвоживания с похмелья.

— С какого похмелья? — изумился Корсаков.

— О, наивная душа! Идите к ним и скажите, что не пили, — издевался Льгов.

Он отхлебнул кофе, радостно покивал, закусывая бутербродом. Прожевав, задал вопрос:

— Читали?

— Еще бы! Вы мне вот что…

— Игорь, о письме вы теперь знаете столько же, сколько и я, — перебил Льгов. — А я, пока есть время, расскажу еще кое-что. Дайте только доем.

Поев, «законспирировались», выключив свет.

— Вы уже поняли, что Гордей только догадывался, что ему посчастливилось увидеться с Глебом Бокием, но в своих рассказах он его имени избегал, уж не знаю — почему. Так что я Бокия так и буду именовать, учтите, — пояснил Льгов, начиная рассказ…

После убийства Кирова Бокий долгое время выжидал, не хотел, чтобы хоть кто-то заподозрил, что он связан с этим делом. А Росохватский уже сидел в лагере и был он, между нами говоря, к этому совершенно неприспособлен. Ну, что вы хотите — интеллигент! И вот как-то его срочно вызывают к начальнику лагеря. Прибегает наш герой туда, а там по всему видно, что приехало какое-то большое начальство, потому что все вокруг юлой вертелись. Это самое начальство усадило Росохватского за стол и стало с ним беседовать. Услышав первые слова, Гордей едва в обморок не грохнулся — перед ним тот самый «голос из угла»! Но ничего, сдержался, и беседа пошла бойко. Особенно нравилось Росохватскому, что Бокий вопросы задает грамотно и без плебейского хамства. Все это заняло не менее часа, после чего Бокий потребовал:

«Обед нам организуйте!»

За столом беседа продолжалась. Лагерное начальство жалось тут же, по очереди выбегая покурить, боясь уйти надолго. Росохватский начал даже подумывать, что после отъезда Бокия ему не миновать наказания. Хотя не мог же он заявить гостю: «Вы бы о нашем начальстве тоже подумали да отпустили людей покушать!» Ушел Бокий точно так же, как и появился: неожиданно. Просто поднялся, попрощался и вышел. На следующий день он появился уже без лагерного начальства, в сопровождении незнакомца в штатском. Тот взял табурет и уселся у двери, а Бокий отвел Гордея в самый дальний угол.

«Вот что, профессор, — начал он, пугая Росохватского таким обращением. — Я не всесилен и отменить приговор суда не могу. Зато могу доверить вам ответственную работу, которая на первых порах сможет существенно изменить условия вашей жизни тут, а при достижении успехов и решить вопрос о досрочном возвращении в Ленинград, понимаете?»

Гордей судорожно кивнул головой.

«Вы ведь сейчас работаете по моделированию поведения некоторых заключенных?»

«Да, но это — поручение начальства», — торопливо оправдываясь, ответил Росохватский.

«Успокойтесь, успокойтесь, профессор, я ни в чем не обвиняю. Просто я думаю, что вы сейчас лишь повторяете те же опыты, которые проводили год назад, верно? Да, не стесняйтесь. Вчера вы высказывали очень перспективные идеи. Они все основаны на расшифровке тибетских манускриптов?»

«Да. Вообще, было бы интересно заняться сравнительным анализом аналогичных взглядов в восточных учениях в целом. Наверняка там масса совершенно неожиданных подходов.

«Профессор, — мягко перебил Бокий, — Я искренне уважаю ваш энтузиазм, но вынужден возвратить вас на грешную землю. Слишком много сейчас проблем, требующих неотложного решения, и тратить силы на сбор новых материалов мы не можем. Если дела пойдут так, как я предполагаю, то у вас появятся сотрудники, ученики, может быть, научная школа. Тогда ставьте любые условия, а сейчас, уж извините, задания давать буду я».

Бокий говорил тихо, ровным тоном, но от последних слов по спине Росохватского побежали мурашки.

«И первое задание будет вот каким: подготовьте план работ по внедрению ваших моделей психологического давления в полевых условиях. То есть мне нужно увидеть, как в обыкновенной жизни будут работать эти модели… Сколько времени было затрачено на работу с Николаевым?»

«С Николаевым?»

«С тем, кто стрелял в товарища Кирова», — мягким голосом пояснил Бокий..

«Ах… Ну, да, конечно… Хотя, собственно, я с ним не работал. У меня был свой участок и свой, так сказать, подопечный».

«Свой? Кто конкретно?»

«Фамилии я не знаю».

«Это естественно, — согласился Бокий и вынул из кармана пачку фотографий. — С кем работали?»

«Вот, — Росохватский ткнул пальцем в одну из фотографий. — Очень примитивная психика и невероятные амбиции, а такое сочетание порождает полную непредсказуемость».

«Да? — удивленно спросил Бокий. — Ну, значит, и хорошо, что мы его потеряли из виду».

Зачем было заключенному ученому знать, что его «подопечного» просто-напросто пристрелили, когда тот начал всем подряд болтать о скором секретном задании?

«Так, значит, завтра вы мне утром отдаете план мероприятий. Календарный, со сроками. Весь план должен быть рассчитан на восемь месяцев, не больше. Особым пунктом укажите требования, по каким следует отбирать участников опытов. Вам понятно? Ну, тогда, идемте ужинать».

Ели в отдельной столовой. Начальник ее любезно указала Росохватскому:

«Ваше место вот за тем столом, номер третий».

У выхода из столовой Бокий на немой вопрос профессора, усмехнувшись, ответил:

«Сами дойдете, без конвоя».

А после ужина Росохватский застал в лабораторном корпусе миловидную женщину, которая обустраивала одну из комнат, превращая ее в жилую. Там и сама осталась на ночь.

Утром Бокий явился рано, был энергичен, рассиживаться не стал. Взял план, подготовленный Росохватским, пробежал его взглядом, протянул тому же сопровождающему, который был и вчера. Объявил:

«Наш молодой товарищ будет с вами работать. Он останется, и вы все ему поясните. Ваша первая и главная задача: подготовить полевое испытание. Вторая, тоже важная: наметить пути отыскания всех материалов, которые могли бы куда-то затеряться, понимаете меня?»

Росохватский сразу же вспомнил о бумагах, переданных ему Варченко, и едва не проговорился об этом, но вовремя спохватился: скажет потом. Тогда, когда замаячит впереди возможность вырваться из лагерного ужаса.

Поэтому сейчас он только кивнул, подтверждая: да, понял, товарищ Бокий. Тот на согласный кивок заключил: «Все будете передавать через товарища Маслова. Он остается с вами».

И ушел.

Молодой сотрудник, Андрей Маслов, оказался человеком вдумчивым, спокойным и очень организованным. Выслушал Росохватского молча и, подумав, сказал:

«Вы мне отмечайте на календарном плане основные потребности, хорошо? Вот, например, у вас тут намечен отбор участников и указаны требования. К какому времени отобрать этих людей?»

Так и пошло. Работалось споро, и Гордей чувствовал себя все лучше и лучше. Вообще-то, все, что затевалось, уже давно было им продумано и ждало только практического воплощения.

Бокий появился неожиданно в начале декабря. Войдя, потребовал чаю и сразу же — к Росохватскому:

«Сколько времени понадобится для подготовки доклада о состоянии дел?»

Профессор только этого и ждал, Аккуратно погладив бородку, он осведомился, не помешает ли доклад чаепитию уважаемого Глеба Ивановича, отчего тот слегка оторопел, но быстро пришел в себя:

«Значит, вы уже готовы?»

«Да вот судите сами. Опыт наш может быть поставлен в любой форме, но начать хотелось бы с мягкой, не очень конфликтной. Группа пригодна любая, лишь бы только в нее можно было б внедрить несколько человек. Для чистоты эксперимента задание дайте лично вы, а мы его адаптируем к условиям».

«И что вы можете, например?»

«Боюсь обнадеживать, но мы можем очень многое».

«Ну, а если я, например, предложу вам организовать уголовников на работу?» — усмехнулся Бокий.

«За какой срок?»

«Что значит «за какой срок»?»

«Сколько времени могут провести в их среде наши подопытные, чтобы добиться результата?»

Бокий не шевельнулся, чтобы не выдать, как он весь внутренне подтянулся, сжался. Лицо его немного напряглось, и голос осип:

«Профессор, вы не заболели? Вы отдаете себе отчет в расплате за неудачу?»

«Безусловно. Но, уверяю вас, риска тут нет».

Испытание проводили в архангельских лагерях, куда Росохватский приехал в сопровождении Андрея Маслова.

Отобрали девять человек, с которыми Гордей работал по двенадцать часов в сутки, вытребовав для них невиданную привилегию — спать после обеда. Уложив всех в постели, он распевал какую-то заунывную мелодшо со словами на незнакомом языке и все время что-то бубнил.

Через два месяца профессор попросил Маслова пригласить Бокия.

Всех девятерых, будто бы прибывших в новой партии, поместили в барак к уголовникам. Целый вечер «новички» разговаривали то с одним из них, то с другим.

После отбоя им устроили «прописку». Но девять человек встали плотной группой плечом к плечу. Стояли стеной и продолжали разговаривать. Так прошло три часа. Наконец «авторитету» Маркелу, который свой первый срок получил еще в девятнадцатом веке, все это надоело, и он скомандовал «обновить».

Одни из новичков вскинул вверх левую руку. Потом медленно опустил ее на уровень глаз, поймав взгляд Мар-кела. Несколько секунд они смотрели в глаза друг другу. Лицо уголовника смягчилось, глаза подобрели, губы перестали сжиматься — казалось, сейчас он улыбнется. Но вместо этого он вдруг застонал, схватился за грудь и рухнул на пол.

Сквозь испуганную толпу протиснулся тот новенький, который играл в «гляделки» с Маркелом, присел рядом с вором, попросил освободить пространство — дышать человеку нечем, — и наклонился над лежащим, глядя в упор на его лицо.

Когда через несколько минут «авторитет» открыл глаза, новенький, наклонившись к его уху, что-то шепнул. Маркел, ошеломленный, еле встал на ноги, дошаркал до кровати, сел и произнес:

«Спать пора. Люди с дороги».

Следующий день начался с того, что вновь прибывшие, как и положено, отправились на работу. Никто из уголовников, конечно, не знал, что новичков увели таежной тропой в отдельно стоящий домик, где с ними продолжал работать Росохватский.

Вечером же они, как и накануне, снова стали переходить от человека к человеку, обмениваясь какими-то непонятными фразами.

Так прошло несколько дней, а потом случилось невероятное: уголовники вышли на работы!

Посмотреть на этакое чудо повалило начальство из других лагерей, из Москвы, но всем объясняли, что работающие урки — просто последствия правильно проводимой работы по перевоспитанию социально отсталого уголовного элемента, и ничего более.

Приезжал Бокий, хвалил. Потом, отправив всех, спросил, будто шутя, понизив голос:

«Ну, а восстание таким образом можно поднять? Бунт заключенных, например?»

Выслушав ответ: «Конечно, можно. Какая разница? Процессы-то в подсознании происходят те же самые», — он кивнул, пообещал подумать насчет того, чтобы перевести Росохватского в Ленинград, поближе к семье.

Потом, будто нехотя, попросил прикинуть план работы по «имитации восстания». Но план этот не взял: пусть профессор думает, что Бокий о нем забыл.

Восстание заключенных организовали в Забайкалье. Там лагеря изобиловали «местным материалом» — бывшими колчаковцами и белогвардейцами. Хотя какие уж там «колчаковцы»! Крестьяне, взявшие в руки оружие, чтобы защитить свой дом, семью, хозяйство. Но, если таким образом рассуждать, виноватых вообще не найти…

Главная же цель «опыта» заключалась в том, чтобы сменить лагерное начальство: очень уж укрепился товарищ Ягода в последнее время — баланс нарушается.

Известие о восстании каким-то образом все-таки связали с необычным поведением уголовников из «эксперимента» Росохватского. Профессора поместили в карцер, допрашивали, но он занял круговую оборону, повторяя то, что «пело» само лагерное руководство месяц назад: «Поведение уголовников, вставших на путь перевоспитания, основано на правильной методике работы с ними». Так что предъявить что-то конкретное ему так и не смогли.

Еще дней через десять появился Маслов, молча снял Гордея с работы, вернул в лабораторный корпус. Ночь Ро-сохватский провел с той же симпатичной женщиной из обслуги, а утром Маслов приказал собрать все материалы исследований, переодеться в гражданское платье — и увез его в Ленинград.

Там профессора уже ждала любимая жена и не менее любимая работа. Не институт, конечно, но большая лаборатория, подчинявшаяся лично товарищу Бокию Глебу Ивановичу. И отказа ни в чем Росохватский не знал.

А Бокию надо было спешить. Нехорошо все-таки получилось с Туманом Цыбикжаповым, но тот сам виноват. Ведь просили ж по-человечески: отдай ты эту старинную вещицу, тебе она все равно не понадобится! Отдал бы — жил до сих пор. А так что? Ни себе, ни людям.

Ну, ничего, если у Росохватского все пойдет так же, как прежде, может, и сотворит профессор что-нибудь совершенно новое взамен утраченного…

— Вот такая история, друг мой, Игорь. Все остальное обдумывайте сами, — закончил рассказ Льгов и посмотрел на часы.

— Что тут «обдумывать», когда так много прорех? — усмехнулся Корсаков. — Обдумывать — это от слова «ум», а умы бывают трех родов: один все постигает сам; другой может понять то, что постиг и объяснил ему ум первого типа, а третий только отдает команды частям тела, но сам ничего не постигает и постигнутого другим понять не может.

— Извините, но третьего рода — это не ум, а мозг как анатомический элемент. И не кокетничайте попусту, — попросил Льгов. — А сейчас вот что…

И, к немалому удивлению Корсакова, гость начал излагать, как по писаному, план хитроумной операции.

Закончив, он наскоро забросал Игоря «вопросами по пройденному материалу» и стал собираться.

— Как же вы сейчас пройдете мимо этих?.. — пробовал отговорить старика Корсаков.

— Интеллект всегда выше примитива, — ухмыльнулся Льгов.

Уже в прихожей он шлепнул себя по лбу:

— Я ведь совсем забыл, что обещал вам имя того паренька — азиата, который интересовался и свитками, и работами Росохватского, помните?

— Конечно.

— Так вот, зовут его Баир Гомбоев. Запомните? И не волнуйтесь за меня.

19. 2011, январь. Расшифровка телефонного разговора между фигурантом «Очкаръ» и Суровикиным.

«Очкарь»: Это я.

Суровикин: Да, слушаю, что у вас?

О: Все в порядке.

С: Чем он занят?

О: Не знаю, еще не выходил.

С: Не выходил в двенадцать часов дня?

О: Да, ты не волнуйся, мы проверяли.

С: Как проверяли?

О: Боря, ты не выспался что ли? Нормально проверяли, позвонили по телефону. Один раз попросили Ларису, второй раз требовали бухгалтерию.

С: Ладно, я понял. Что-нибудь необычное есть?

О: Вроде — нет. Но я чего звоню — ты контролируешь его телефоны? Кто кроме нас звонил?

С: (Со смехом.) Еще какие-то дебилы ошибались номером. (Серьезно.) Никто не звонил. Мобильник у него отключен. Я сейчас буду по городскому его проверять.

О: Зачем? Вспугнешь!

С: Не сходи с ума! Я ему каждый день по несколько раз звоню. Все, отбой.

20. Москва. Четверг

Проснулся Корсаков только к полудню. И хотя его несколько раз будили случайными звонками, спал всласть, неоправданно безмятежно, как младенец.

Встал он бодрым, плотно позавтракал. Или, нет, точнее, пообедал. Впрочем — непринципиально.

Посмотрел на часы: надо было провести дома еще не меньше трех часов. Включил ТВ, взял какую-то книгу — но сосредоточиться ни на чем не смог. Мысль сразу же соскальзывала на предстоящие дела.

Когда перед уходом Льгов давал указания, Корсакову порой вспоминалась армейская служба, где инструктажи бывали порой похожи на нудный пересказ приключенческого фильма. Понятно, что фильм-то хороший, динамичный, а вот описание его в дрему клонит!

Конечно, позднее им, салажатам, стало ясно, что точное соблюдение этих инструкций и есть главная гарантия безопасности — гарантия жизни!

Игорь недоумевал, как же Льгов смог проскользнуть мимо «следаков», все еще торчащих во дворе, но понял это только в начале четвертого, сам вышедши из квартиры. Он уже закрывал дверь, когда старуха, этажом выше, перегнувшись через перила, попросила:

— Игорек, передай своему дяде, что я всегда буду рада его видеть! И моя Стрелка — тоже!

«Игорек» само по себе уже пахло патологией. «Стрелка» же — злющая беспородная сучка, очередная «любовь» старухи — считала необходимым часть того, что каждая приличная собака предает земле, оставлять в подъезде. Поэтому все тихо ненавидели животное, а заодно и его хозяйку, которая тоже, кажется, предпочитала не говорить, а лаяться.

А тут — надо же! «Игорек»! Ну, Льгов, ну, іулеван старый, восхитился Корсаков, от неожиданности вспомнивший слово из лексикона аристократии:

— Передам всенепременнейше!

День начинался удачно. Теперь оставалось только выполнить все инструкции Льгова, тем более что на ближайшие пару часов они были несложны: мотаться по Москве, создавая впечатление активной деятельности.

Бесцельные перемещения, кстати говоря, совершенно не мешали думать, а думать имелось о чем.

Главное, еще утром Корсакова «убило» имя упомянутое Льговым: Баир Гомбоев. Буряты — это не русские. У них однофамильцы — непременно родственники. Тогда получается, что родственник Ойлун давно ищет те же самые родовые бумаги, а Игорю об этом ничего не сказали. Почему? Ведь можно было бы объединить усилия, во всяком случае, сотрудничество дало бы больше, чем имелось сейчас.

Вариантов ответа он насчитал несколько, и все — с интересными продолжениями.

Во-первых, некто Баир мог вести поиски совершенно самостоятельно, и если об этом не знает Ойлун, то, конечно, не знает и сам Азизов.

Во-вторых, и это ответвление от первого варианта, Баир Гомбоев обратился к мужу своей родственницы, не сказав ни слова ей. Тем более, тогда становится ясным, почему некоторые детали прошлого Ойлун Суровикин не сообщил боссу. Начальник службы безопасности играет с женой босса в одной команде против самого босса? Не исключено.

В-третьих, наоборот, Баир действует сообща с родственницей, вслепую используя Азизова, а может быть, и Суро-викина.

Корсаков вспомнил, как он и сам потерял голову из-за того, что вытворяла в постели Ойлун, и подумал, что Суровикин, кроме того, что — «безопасник» еще и мужик и сексуальным иммунитетом скорее всего не обладает.

Отдав много времени обдумыванию второго варианта, Корсаков решил эту тему до поры закрыть. Все варианты сейчас просчитать просто невозможно, а следовательно, и пути развития событий — тоже!

Топать по улицам надоело — скучно и прохладно — и Корсаков зашел в пиццерию, перекусил. Неспешно прихлебывая кофе, перешел к другой проблеме, которая его занимала сейчас — к «лагерному эксперименту» Росох-ватского, а точнее, к фамилии его помощника — Маслов.

Тот, конечно, вполне мог оказаться просто-напросто однофамильцем Глеба Маслова. Глеб помогал Корсакову в этом деле с самого начала, и тут определенность крайне важна, о чем сейчас можно было только мечтать.

Корсаков перебрал все, что произошло с ним за последние шесть дней, пытаясь вытянуть хоть какие-то намеки на ответ, но ничего, кроме странной встречи на питерском вокзале, на ум не приходило.

Конечно, убийство Гридаса связано с Масловым, но тогда и сам Корсаков, объективно говоря, оказывался как-то связанным с тем, что произошло. Однако Игорь не чувствовал никакой своей вины. Ну, не был он виноват — и все! А встреча Корсакова и Гридаса без Маслова не состоялась бы. Хотя если Маслов хотел убрать Гридаса, он бы сделал это раньше. Во всяком случае, не знакомил бы Гридаса с Корсаковым.

Бред какой-то…

Корсаков посмотрел на часы. Время.

Выйдя из кафе, Игорь пошел шагом деловым, но не торопливым. Он подавил в себе желание оглянуться, помня о двух машинах во дворе. Льгов просил вести себя естественно, даже безалаберно: ну, гуляет человек с похмелья, чего привязались?!

Подойдя к площади, которая обсуждалась со Льговым, он снова глянул на часы, улыбнулся и чертыхнулся: вот старик, все рассчитал, будто с рулеткой тут бегал! Посмотрел по сторонам — теперь уже можно — и увидел «фольксваген», притормозивший сразу за поворотом.

Ну, начали — почали поповы дочери! Двинулся, уходя влево от площади. (Тут движение одностороннее, надо пройти шагов тридцать.) Прошел. «Фольксваген» ехал метрах в семи сзади.

Корсаков подождал, когда от светофора хлынет поток машин, шлепнул себя по голове, изобразил досаду, резко повернулся и быстрым шагом направился обратно, к площади.

«Фольке» вынужден был резко перестраиваться, несмотря на возмущение водителей, и терял время. Из машины выскочил парень в адидасовской куртке. Он отставал от Корсакова метров на двадцать и шагал вальяжно — видимо, согласно команде «не выделяться».

А машина двинулась дальше в полном соответствии с предсказаниями Льгова, чтобы развернуться и снова оказаться тут.

Ну, смотрите, ребята! Теперь — новый финт: Корсаков резко изменил направление движения и нырнул в подземный переход, а там — повороты и ответвления. Попробуй найти, если отстаешь.

И — бегом! Корсаков выскочил на противоположную сторону и увидел, что «адидас» стоит у входа все на той же стороне. Ну, стой, стой, голубок.

Корсаков дождался, пока тот кинется под землю, и рванулся к другому туннелю. Вбежав туда, осмотрелся, увидел нужный киоск, рванул к нему, наклонился к киоскерше:

— Тут такое дело: дядя оставил у меня свой телефон. Он живет тут неподалеку и сейчас подойдет. А я и сам тороплюсь. Можно доверить это вам, а он минут через пять подойдет, хорошо?

Женщина, не мигая, глядела на него, и Корсаков испугался, что перепутал киоски. Однако наконец она протянула руку, взяла мобилу, но это оказалось еще не все. Второй рукой киоскерша протянула другой аппарат:

— Пользуйтесь пока.

Игорь двинулся дальше в полном соответствии с указаниями Льгова, поднялся наверх там, где следовало, и увидел на противоположной стороне все того же «адидаса» и «фолькс».

Парень, видимо, отчитывался: он наклонился к машине и что-то говорил, непрерывно шаря взглядом вокруг. Увидел Корсакова, выпрямился и после крохотной паузы, видимо, получив приказ, снова нырнул в переход.

Зазвонил сотовый.

— Игорь, это Льгов. Все в порядке?

— Да, хотя я ничего не понимаю, — признался Корсаков.

— Ну, это не страшно.

Видимо, Льгов улыбнулся. После паузы сказал требовательно:

— Бегом в переход, где получил этот телефон. К тому же киоску.

Лавируя между людьми, разбрызгивая грязную жижу, Корсаков ринулся к переходу, успев увидеть, что из «фоль-кса» выскакивают еще двое.

Он почти добежал до киоска, оставалось метров семь, когда дверца его отворилась и оттуда вышел паренек, скомандовавший:

— Заходи!

Стоя в углу киоска, через щели его Игорь наблюдал, как ребята из «фольксвагена» прочесывают переход, лихорадочно оглядываясь по сторонам.

Через пару минут, посоветовавшись по телефону, они убежали наверх.

21. 2011, январь

Расшифровка телефонного разговора, состоявшегося 5 января сего года между фигурантом «Очкарь» и Суровикиным.

«Очкарь»: Але, это я. Тут такое дело… Пропал, ищем…

Суровикин: Как «пропал»? Вас там сколько человек? Сколько машин?

О: Не ори! Я все понимаю.

С: Мне по барабану твое «понимание», понял? Ты — мой заместитель, а тебе простое дело нельзя поручить! Ты…

О: Не ты меня назначал, не тебе решать, имей в виду.

С: (после паузы) Ладно, давай успокоимся. Я понимаю, вы делаете все возможное.

О: Ладно… Что дальше?

С: Поддерживайте связь, мы проверяем его по симке.

О: Так, стоп! Видим его! Он появился. Разговаривает по сотовому.

С: Как разговаривает? (Пауза.) Вы уверены?

О: (недовольным тоном) Конечно, уверен! Он стоит, приложив сотовый к уху. Как это еще трактовать?!

С: Ничего не понимаю, у нас он пассивен, но быстро перемещается по Новослободской в сторону Бутырки.

О: Типун тебе на язык!

С: Вы предполагаемый объект видите?

О: Да, конечно, видим. Жди! Он начинает движение. Ребята идут за ним. Олежка блокирует его на той стороне.

С: Будьте внимательны. Мне все это не нравится. По нашим данным, он на Новослободской, повторяю. (Пауза.) Предупреди ребят, чтобы были осторожны. Пусть просто проверят, не прессуя, понял? Мне не нравится все.

О: Ты уже говорил это.

С: Боюсь, нас «разводят».

О: Не сходи с ума. Кто «разводит»?

С: Будь на связи. Я — на линии, контролируем мобилу Корсакова. Что там у вас?

О: Сейчас узнаю. (После паузы.) Ничего не понимаю. Он снова исчез. Ребята прочесали тот переход, Корсакова нигде нет.

С: Ты уверен, что по телефону разговаривал Корсаков? Что молчишь?

О: Ну не знаю уже… Тут темно, а он в шапочке и шарфом лицо замотал… Ну, а кто еще-то?!

С: Идиоты, он уже повернул на Лесную и телефон активизирован, он разговаривает с кем-то. Я поднимаю людей, и вы — мигом туда!!!

22. Москва. Четверг

В привокзальном буфете царил аромат стряпни! Да и ассортимент был соответствующий: пирожки, ватрушки, расстегаи и тому подобное, упорно сопротивляющееся неугомонному давлению «Макдональдсов» и диет, атакующих современного россиянина.

Корсаков поглощал уже третий пирожок с печенью, запивая сладким чаем, и ощущал, как примитивное наслаждение приходит в душу через пищевод и желудок. Ах, блаженство! Казалось, осуществляется вековая мечта занятого человека, скованного какой-никакой, а дисциплиной: поглощать вкусную пищу без меры не «просто так», а именно «на ночь глядя»!!!

Как все было бы великолепно, если бы за этим же столиком не стоял рядом с Корсаковым Льгов.

— Показывая, как вы едите, Игорь, можно деньги заколачивать, — улыбнулся он.

— Вы — плагиатор, — прочавкал Корсаков в ответ. — Вы украли идею у Жюля Верна. Один из его персонажей именно об этом говорит другому.

И, чтобы завершить дискуссию, сразу же отправил в рот остатки расстегая.

— Ну, хорошо, ешьте без зрителей, — сдался Льгов.

Корсаков наконец вытер салфеткой губы.

— Один такой зритель, как вы, способен полностью отбить аппетит, — отомстил он, покидая буфет.

В зале ожидания они присели, и только теперь Льгов начал расспрашивать Корсакова о том, что произошло за последний час. Услышанным он остался доволен. На вопрос Игоря «зачем такие сложности» ответил туманно:

— Есть резоны. Теперь вот что. Скажите, вам известен человек по фамилии Маслов?

— Глеб?

— Значит, знаком. Давно?

— Примерно полгода, а что?

— Пока — ничего, надо проверить, — все так же «темнил» Льгов.

— Вы сейчас отправитесь вот сюда, — продолжил он, протягивая Корсакову билет на электричку. — Слушайте меня внимательно. Станция, куда вы едете, очень удобна для нашего дела.

— Для какого дела? — не выдержал Игорь. — Не пора ли мне хоть что-то узнать?

— Не пора, — успокоил Льгов. — Точнее говоря, тут и тайн-то никаких нет. Вы едете на встречу с человекам, который расскажет много больше, чем я. Мне был известен только Росохватский, так сказать, в его обыденном виде, а ваш предстоящий знакомый занимался его делами научными, прикладными. Понимаете разницу?

Разницу Корсаков понимал.

— Что теперь? — спросил он.

— Итак, по порядку, — предложил Льгов. — Станция расположена далековато от самого поселка, а автобусы подходят ровно к прибытию электричек и уходят сразу же, как только пассажиры усядутся в автобусы.

— А мне-то что?

— Устали, Игорь? — пристыдил Льгов и продолжил. — Наш резон в том, что, если кто-то и следит за вами, он вынужден будет проявиться.

— Как?

— Потерпите — объясняю. Чтобы успеть к автобусам с вашей электрички, в полночь, люди стараются выходить из средних вагонов. Так ближе к автобусам, — пояснял Льгов.

— Ну, а мне что от этого?

— Вы сядете в пятый или шестой вагон. После Яхромы и Дмитрова в вагонах останется мало народу. Последний перегон перед вашей станцией длится семь минут, запомните. Поэтому, как только электричка тронется, смотрите на часы. Через четыре с половиной минуты вы встаете и начинаете переходить во второй вагон.

— Зачем?

— Затем, — терпеливо продолжал Льгов, — что нормальные пассажиры, как я только объяснил, будут сосредотачиваться в средних вагонах. И человека, который, подобно вам, будет переходить из середины в начало состава, вы легко увидите, понятно?

Корсаков кивнул. Ему нравилось, что из внешне несвязных советов Льгова буквально на глазах возникает стройная и целесообразная конструкция.

— Как только электричка остановится, выходите на платформу, разворачивайтесь и идите в обратную сторону, к автобусам, ясно?

Корсаков кивнул.

— Как только закроются двери электрички, вы должны быть у самой головы состава и перебежать пути, как говорится, перед близко идущим поездом. Как только окажетесь по другую сторону электрички, бегом к строениям — просто, встаньте за ними. Померзнете там минут десять, чтобы никого из нормальных людей уже не осталось.

— А ненормальные?

— Ну, я вам легкой жизни не обещал, — развел руками Льгов. — Далее. После этого снова пересекаете пути и идете по дороге, вдаль от остановки автобусов. Там будет развилка, повернете направо, ну, а потом уже шагайте, не сворачивая. Идти минут сорок по свежему лесному воздуху. Когда войдете в поселок…

Далее последовал подробный рассказ: как найти того, кто нужен.

— Зовут его Иван Богданович, а фамилия — Гуцул.

— «Западенник»?

— Предки его родом из Галиции, а сам и родился, и вырос в Сибири. Правда, говорит с украинским акцентом, хотя в стране предков не бывал, — уточнил Льгов, вытянув вперед раскрытую ладонь с карманными часами:

— Передайте от меня. Если будет сомневаться — отдадите вот это. Он поймет, расскажет все, что знает.

— А вы?

— Что?

— Вы сами расскажете то, что знаете?

— О чем?

— О ком. О Баире Гомбоеве.

Вместо ответа Льгов поднялся, потянул за рукав Корсакова. Когда вышли на перрон, заговорил:

— Видимо, придется. Хотя я и сам часто сомневаюсь: сон это или реальность. В апреле девяносто третьего…

…Льгов не был дома почти двое суток и очень хотел спать. Наскоро умывшись, он вышел в комнату и подошел к окну, чтобы хоть на минуту ритуально полюбоваться панорамой ночного Питера. Но насладиться созерцанием и размышлениями не успел.

Сзади щелкнул выключатель и загорелась лампочка, висевшая под самым потолком. Льгов обернулся и увидел невысокого, сухощавого человека — скорее молодого, хотя лицо его было плохо различимо из-под длинного козырька кепки и шарфа, закрывающего пол-лица.

— Здравствуйте, уважаемый Владимир Евгеньевич.

Голос у незваного гостя был спокойный, вежливый.

— Вы не могли бы опустить портьеру?

— Кто вы такой и как сюда попали? — спросил Льгов, не успевший испугаться.

Собственно, а чего ему бояться? Воровать у него нечего. Свою последнюю истинную ценность — энциклопедию Брокгауза и Эфрона дореволюционного издания — он продал две недели назад какому-то «новому русскому», который обустраивал свой кабинет в квартире на Васильевском, разыскивая «книги типа как старинные, понял».

— Мое имя — Баир Гомбоев, — все так же вежливо представился гость. — Скорее всего оно вам ничего не скажет.

Гость ошибался, имя сказало. Когда-то давно Льгов взял себе в «негры» начинающего журналиста Алешу Кириллова. Парень вернулся из армии и решил стать будущей звездой криминальной журналистики. В газетах, куда он приносил свои материалы, к нему быстро привыкли и стали разбегаться кто куда, услышав о его приближении. Статьи Кириллова отличались скукой и переполнены были «правильными» выводами и поучениями.

Трудно сказать, почему, но Льгов стал ему помогать, и Алеша, пусть медленно, пошел вверх.

А потом Кириллову повезло: кто-то из начинающих «умных» бандитов понял, что общественное мнение точно так же, как все ценные вещи, можно воровать. Правда, там воровство называется и совершается иначе, но сути это не меняло. И Алешу общими стараниями, независимо друг от друга, стали делать главным поставщиком информации о бандитском Петербурге. Тех, кто пытался конкурировать с ним и оперировать своими версиями, быстро «переориентировали» в иную сферу. Несговорчивых — отправляли в мир иной.

Алеша быстро рос, обрастал связями и роскошью, купил домик в Комарове, стал вхож в высокие кабинеты власти, но, как ни удивительно, Льгова не забывал. Два-три раза в неделю он «вызывал» наставника «на консультации». Проходили они на Васильевском, в ресторане «Шалман», — одной из главных «точек» питерского криминалитета, где Кириллов числился одним из самых уважаемых гостей.

Как правило, Алеша на протяжении всего обеда рассказывал о новостях новой криминальной столицы России, а Льгов, в завершение всего, лакируя обед кофе и десертом, высказывал свое мнение. Кириллов благодарил. На том и расставались.

Вот на одном таком обеде Льгов и услышал новое имя — Баир Гомбоев.

— Это что-то невероятное, Владимир Евгеньевич, поверьте. Приехал в Питер два месяца назад, и уже в таком авторитете! Самое интересное, что он ни с кем не связан, никто не видел его больше чем с тремя «бойцами»! Да они у него вообще вместо мебели, поверьте, — Алешин голос дрожал от восхищения. — Позавчера мне удалось договориться с одной командой. Поехали на стрелку. Приезжаем на пяти БМВ, двадцать человек, пораньше, чтобы поляну просечь. Еще две машины подкатывают с другой стороны, там два снайпера на крайний случай. Ровно в назначенное время, минута в минуту, появляется «копейка», из которой выходят три человека. Четвертый — за рулем. Все трое — азиаты, щуплые, соплей можно перешибить. Двое стоят, третий вышел на середину пространства, которое между двумя «договаривающимися сторонами» образовалось. Его сразу окружают «братки». Идут открыто, нагло, уверенно, а ему — хоть бы хны. Потом он вдруг и говорит: «С кем будет разговор?» Браткам пофигу, прут, окружают. Он еще раз спрашивает: «Кто будет говорить?» Опять тишина и движение. Тогда он поднимает руку, прикладывает ее к бровям так, будто от солнца прикрывается. И братки просто останавливаются, как вкопанные. Лица застывшие, глаза бессознательные, пустые. Тут он подходит к одному из них и начинает называть места, где отныне будут собирать деньги они, азиаты. Это что-то потрясающее! Я «братков» видел не в первый раз, им человека убить, — все равно, что высморкаться. А их старший меньше трех стволов никогда с собой не носит, потому что стрелять любит без перерывов, но тут стоял и слушал, как отнимают его «точки». Слушал и кивал головой. Ну, ладно, закончилось все, сели эти трое в машину, уехали. «Братки» постояли все так же еще минут пять. Потом стали рассаживаться по машинам, молча. Спрашиваю «бригадира»: и что будешь делать? А ничего, отвечает, тот же сказал, что это его точки. Ну а ты просто так и отдашь? Так, говорит, он же сказал. А раз сказал, значит, так и будет. Вот, что удивительно и непостижимо, Владимир Евгеньевич. Кто бы мне такое рассказал, я бы на смех поднял. А тут — сам видел. И как вы такое объясните?

Объяснений у Льгова не нашлось. Впрочем, Кириллов, как всегда, ответа и не ждал. Зачем? Он и так звезда! Кто может его превзойти?

Ну а Льгов сейчас эту историю вспомнил и нежданному гостю поведал. Тот не удивился, посмотрел на Льгова открыто и спокойно:

— У меня, уважаемый Владимир Евгеньевич, к вам просьба. Необычная, но законная, и в рамках ваших привычных интересов. Вы ведь изучаете все необычное, нетрадиционное, значит, может быть, и о моих делах что-нибудь знаете.

— В чем же просьба состоит?

— Хочу, чтобы вы занялись розыском материалов о петербургском этапе жизни моего далекого предка, тоже бурята. Имя его — Тумэн Цыбикжапов. Слышали о таком?

— Нет, — признался Льгов. — Не приходилось. Чем он занимался?

— Он занимался восточной медициной, ее народным, так сказать, направлением. Приехал сюда задолго до революции, исчез уже в тридцатые годы.

— Исчез?

— Именно. Исчез неожиданно и непостижимо, так, что даже его самые близкие друзья ничего не знают.

— Но я ведь не милиционер, — попытался возразить Льгов.

— А нам милиционер и не нужен. К вам я обратился потому, что слышал о вашем давнем интересе к разным ненормальным явлениям.

— Ненормальным? — удивился Льгов, хотя, строго говоря, именно такова и была суть его увлечений.

— Да, случаям неординарным, мистическим, можно даже сказать, — уточнил Гомбоев. — Вы, так или иначе, по роду своей деятельности, встречаетесь с людьми, которые занимаются чем-то схожим, не так ли? И я просто прошу, если подвернется удобный случай, поспрашивать у коллег о человеке по имени Туман Цыбикжапов, хорошо? Я готов платить за любую информацию о нем.

Так Льгов впервые услышал о Цыбикжапове. Потом узнавал все больше и больше, не переставая удивляться обстоятельствам жизни этого человека.

Когда Гомбоев появился через две недели, Льгову уже было что сказать.

Расположились в комнате: гость — в единственном кресле, а писатель — за своим столом с аккуратно разложенными листками. Время от времени Льгов брал в руку то один лист, то другой, сопровождая ими свой рассказ.

Перипетии пребывания Цыбикжапова в Санкт-Петербурге в первые годы Гомбоев попросил пропустить, пояснив, что все это есть в письмах, переполняющих семейный архив. Льгов хотел было поинтересоваться, почему письма Цыбикжапова оказались в архиве Гомбоева, но потом вспомнил поговорку «Не буди лихо, пока оно тихо» и от намерения своего отказался — перешел к послереволюционным годам.

Тут-то Гомбоев и начал проявлять активность.

— Давайте-ка ближе к маю двадцать первого года, — попросил он. — Что у вас отмечено?

— У меня? — Льгов стал перебирать листки. — У меня, между прочим, немного. Вот, есть упоминание о некоем докторе, который лечил Цыбикжапова в ноябре двадцать первого года. Так, а до этого? А до этого, до этого, — бормотал Льгов, просматривая записи из папки «1921», — а до этого только упоминание о некоем спиритическом сеансе. Между прочим, странный какой-то сеанс был.

— Почему странный? — насторожился Гомбоев.

— Да, во-первых, Цыбикжапов до этого времени много лет спиритизмом не баловался. Во-вторых, состав участников был в основном, знаете ли, из «бывших». Причем из дворянских кругов, из сановных. В-третьих, автор воспоминаний несколько раз упоминает присутствие неких «серьезных» людей. Почему-то он их связывает с ЧК.

— Почему?

— Вот об этом — ни слова. Видимо, что-то было. А почему вас интересует именно этот период, лето двадцать первого?

— Люди из ЧК, — задумчиво повторил Гомбоев. — Вот что, Владимир Евгеньевич, постарайтесь как можно больше узнать именно о том периоде.

Льгов постарался и выяснил-таки, что в конце мая двадцать второго года Цыбикжапов отправился во главе экспедиции в Тибет.

Узнав об этом, Гомбоев обрадовался, стал расспрашивать подробнее и остался доволен. Уходя, назвал новую дату, вокруг которой следовало «копать».

Спустя три месяца Льгов доложил: все, больше ничего узнать не удалось. Гомбоев долго и дотошно выведывал, но потом даже обрадовался:

— Значит, с этого момента и будем искать.

— Искать? — удивился Льгов. — Но я ведь только что сказал, что больше ничего не нашел. Что же тут искать?

— Когда все скрыто мглой, искать легче, — по-восточному цветасто ответил Гомбоев. — Теперь я могу рассказать больше, потому что вы — человек искренний и заслуживаете доверия. Цыбикжапов — мой прадед. Последнее письмо от него, последнюю весточку принес неизвестный человек, монах, шедший в Тибет. Откуда он шел, как давно видел прадеда, никто не знает. Он ничего не говорил, да его никто и не расспрашивал. Письмо было коротким, видимо, прадед писал его второпях — сыну, моему деду. О том, что часы его земного пути сочтены и уйдет он из жизни путем Воина, в бою. Писал, что имена тех, кто придет убить его, неизвестны, но он называет имя главного врага, человека, который обманул и деда, и его товарищей. Дед с товарищами, чтобы вы знали, в самом деле прибыл в Питер из Тибета, проведя какое-то время в Монголии и Бурятии. Тут, в Питере, он стал заниматься врачеванием, разного рода предсказаниями — всем тем, что было тогда модно и связано с вековой мудростью Тибета. Он даже стал конкурентом известного врача Бадмаева, но никто не знал, что прадед и его товарищи — это люди, пришедшие в город со священной целью. Они должны были найти святыню Тибета — чёрлёнг.

Скептичный Льгов вжался локтями в стол, поглощенный рассказом Гомбоева. Он жадно впитывал каждое слово, веря и сомневаясь, ловя и сразу же стараясь найти в нем какое-то противоречие.

— «Чёрлёнг» в переводе с одного из диалектов Тибета, означает «откровение бога». Это небольшой свиток, который легко спрятать даже под одеянием монаха. Когда-то первые мудрецы, одаренные мудростью Высшего, получили чёрлёнг. Говорят, что мудрость и знание приходят к человеку через свет, струящийся от Высшего. Можно познать всю мудрость, занесенную в книги, но она даст мало пользы. Надо, чтобы обладатель знания был освещен светом Высшего. Увидеть же этот свет может только тот, кому позволено прикоснуться к чёрлёнгу. Долгие века чёрлёнг хранился то в одном, то в другом храме, тщательно охраняемый от монахов, не владеющих знанием. Но однажды один из них ослушался и прикоснулся к чёрлёнгу!.. Яркий свет пронизал его всего. Он увидел давно забытые картины своего детства, прошедшего в селении возле вершины высокой горы, свою мать, братьев и сестер: у него на глазах они проделали весь путь с той минуты, как он ушел из дома, до того мига, как он прикоснулся к чёрлёнгу! Они стояли, окружая его, уже взрослыми людьми. Монах увидел города и страны, будто пролетая над ними на облаке. Он смотрел на людей и угадывал их мысли. Яркий свет и внутренняя дрожь мешали ему жить. Ослушавшийся запрета вернул чёр-лёнг на место и ушел в город. Там он подслушал мысли и чаяния людей и смог приказывать им все, что угодно. Ощутив себя всемогущим, он преступил божественные запреты, выпив вина и убив приветившую его продажную девицу. Он не захотел возвращаться в монастырь, познав, насколько легче и беззаботнее живут люди вне монастырских стен. От него-то потом и узнали о чёрлён-ге те, кто знать этого не должен был. Они сумели похитить святыню, и, казалось, та навсегда утеряна для нашего народа. Но спустя много лет несколько древних родов, идущих от Тех, Кто Сошел С Небес, решили отправить своих сыновей на поиски чёрлёнга, без которого Знание слабеет с каждым днем. Мой прадед — Тумэн Цыбикжа-пов — встал во главе тех, кто отправился искать чёрлёнг, но найти его так и не смог. Его найду я, — завершил свой рассказ Баир Гомбоев.

— А если его уже не существует? — спросил Льгов.

Гомбоев прикрыл глаза, посидел так, обдумывая ответ.

— Он существует, — выговорил гость наконец. — Дело в том, Владимир Евгеньевич, что меня к этому готовили. С рождения, когда я еще был беспомощным младенцем, мой отец и его братья читали мне старинные книги, которые они и сами не всегда понимали. В том знании и умениях, которыми я обладаю, моей заслуги немного. Просто впитанные в младенчестве, они сами, я думаю, нашли место в моей душе и научили ее действовать.

Гомбоев поднялся, встал перед Льговым, закрыл глаза, несколько раз глубоко вдохнул, медленно и шумно выдыхая. Потом поднес ладонь к бровям… И Льгову показалось, что песчинка ударила вдруг прямо в зрачок.

Слабая мгновенная боль превратилась в мягкое, почти нежное оцепенение, которое стало ослабевать. Кости и мышцы обрели мягкость и гибкость хорошо тренированного тела. Льгов почувствовал себя способным, как в юности, исполнить несколько акробатических прыжков, но понял, что двигаться не может. Точнее говоря, он сделает любое движение, если его мозг получит команду. От кого — Льгов не знал, но ощущал силу того, кто вправе им повелевать.

Потом он заметил, что где-то, в самом дальнем уголке мозга, бегут, сменяя друг друга какие-то картинки, и, сконцентрировавшись, Льгов увидел себя, свою жену, потом внезапно женщину, лицо которой давно уже выскользнуло из памяти. А сейчас была видна каждая клеточка ее тела, когда-то так восхищавшего мужчин.

Сияние становилось все сильнее, тело — мощнее, а картинки мчались все быстрее.

Вдруг сияние погасло и мир исчез.

Некоторое время Льгов сидел неподвижно, не испытывая ничего. Первое, что он увидел, были часы. Миновало меньше минуты…

— Это невероятно, — прошептал Льгов. — Это просто невероятно! Как вы это делаете?

— Сейчас я мог бы рассказать почти всю историю вашей жизни, Владимир Евгеньевич, но не стану этого делать. Думаю, вы мне и так поверите.

Учитывая влияние, которое Гомбоев к тому времени уже приобрел в Санкт-Петербурге, в его обещание найти следы прадеда и чёрлёнга стоило поверить. Однако, как и у всякого человека, поднимающегося над обыденностью, у Б аира имелись не только друзья, но и враги.

Спустя некоторое время возле одного из питерских мостов нашли его сотовый телефон и часы. Все обшарили, но трупа не обнаружили. Его разыскали только через два года, опознали по зубам. Видимо, убивали медленно, стараясь что-то выведать. Впрочем, может быть, просто хотели узнать номера банковских счетов. Времена-то какие!..

Весь бизнес Гомбоева перешел к его недавним врагам, а сопровождающие всюду парни тоже исчезли…

Льгов закончил свой рассказ как раз к тому моменту, когда электричка уже готовилась к отправлению.

Корсаков, уже поставив ногу на подножку электрички, спросил:

— Кто вы?

Льгов пожал плечами.

— Старик.

23. 2011, январь

Расшифровка телефонного разговора между фигурантом «Очкарь» и Суровикиным.

«Очкарь»: Кто тебе сказал, что он на Лесной? Мы тут, его нет.

Суровикин: Как ты проверил?

О: (С издевкой.) Внешним наблюдением.

С: Не может быть!!! Он сейчас там, телефон работает, разговаривает.

О: Координаты???

С: Отслеживаем…

С: Дом номер…

О: (После паузы.) Ну, подъехали, смотрим все вместе. Нет тут никого.

С: Внимательно проверьте, осмотрите все. (После паузы.) Проверьте подъезды, может, он в подъезде задницу греет!

О: Тут подъезды все закрываются, с домофонами.

С: (Возмущенно.) Тебя учить, что ли???

О: Ладно, убедил. Сейчас проверим.

О: (Через 5 минут.) Нет никого… Погоди… Блин…

С: Что?

О: Ничего. Приеду, расскажу. Сворачиваемся. Будь на связи!

С: Не понял?

24. Подмосковье. Пятница

Дорога Корсакову нравилась. Широкая, просторная, она шла через лес и меняла свое направление деликатно, будто вежливо огибая неудобные места и помехи.

Поначалу, простояв минут десять на станции, он замерз и разозлился: играю тут в шпиона, зад отмораживаю! Потом, разогревшись от ходьбы, успокоился, тем более что рассказ Льгова убеждал больше других известий и свидетельств. Что-то во всем этом было, надо лишь понять — что!

Нужный ему дом Корсаков нашел сразу: описание и инструкции Льгова были очень точны. Он постучал в ближний ставень, уверенный, что ждать придется долго, но почти сразу же в сенях что-то скрипнуло, потом широко распахнулась дверь и старческий голос спросил:

— Кто?

— Гуцул тут живет?

— Я — Гуцул, а ты кто?

— Привез вам привет, — не стал затягивать Корсаков, и был зван в дом.

Там, при свете рассмотрели друг друга. Перед Корсаковым стоял старик лет восьмидесяти, сморщенный, но с глазами молодыми, пытливыми.

— Вот вам, — Игорь протянул хозяину дома часы.

— От Володи, стало быть, — сразу признал хозяин и протянул руку. — Ну а я и есть Иван Богданович Гуцул. А тебя как звать-величать?

Имя Корсакова он произносил без мягкого знака на конце, «г» — с придыханием, и имя «Игорь» в конечном счете, переплавилось у него в «Игора», а точнее, в Егора.

— Чаю хочешь, Егор? С травами. Или с дороги? — он провел пальцем по шее.

— Это — нет, — повторил Корсаков движение Гуцула. — А чаю с удовольствием. Мята есть?

— Ишь ты! — восхитился Гуцул. — Разбираешься.

И начал шаманить возле плиты.

— Нам с тобой спешить некуда. Что-то я машины не слышал. Ты на велосипеде, что ли? — вроде как пошутил Гуцул.

— Я? Я на электричке, — удивился Корсаков.

— Ну, а новая электричка только утром будет, не раньше. Так что времени у нас много. Пока я чай готовлю: введи в курс дел, расскажи, зачем пожаловал.

Корсаков еще только готовил первую фразу, когда Гуцул снова заговорил:

— У тебя с Володей-то какие дела?

«Ну, так проще будет», — подумал Игорь и начал свой рассказ с самого приезда в Питер.

— Вот так и получилось, что у нас с вашим товарищем общие дела появились.

К этому времени они уже успели выпить по стакану ароматного чая с сушками и медом.

— Интересно, — заключил Гуцул. — Я-то сам об эти бумагах узнал и часть их увидел своими глазами только в конце шестидесятых. Меня, видишь ли, часто считали украинцем из западных областей. Гуцулыцина-то все-таки там и находится. Слышал такую песню «Гуцулка Ксеня, я тоби на трембите лишь одной в целом свите расскажу про любовь»? Хорошая песня, красивая. Так вот меня как западного украинца долгое время к серьезным делам на работе не подпускали, хотя знали, что родился я под Омском, а в Сибирь переехали еще мои деды, которые с той поры в украинских краях и не бывали. Ну, в общем, так вот было, ага. А потом в органах началось обновление и стали собирать верных людей, уже без этих… этнических запретов. До той поры я и не предполагал, что дела двадцатилетней давности могут оказаться такими важными и опасными.

Гуцул снова занялся чаем. Кружась возле плиты, спросил через плечо:

— Ты давно этим-то занимаешься?

Молчание Корсакова он понял по-своему, сел к столу:

— Ты, Егор, пойми, если ты от Володи Льгова, да еще и часы показал, значит, проверять тебя я не стану. А вопрос я задал для того, чтобы определить, сколько ты уже знаешь, чтобы не повторяться. Хоть времени у нас с тобой много, а терять его все равно негоже.

«Резонно», — отметил Корсаков про себя, а вслух попросил:

— Лучше, я буду вопросы задавать, а уж вы сами смотрите, о чем говорить, добро?

— Ну, давай, — согласился Гуцул. — Только чаю налью.

— Мне удалось узнать, что в двадцатые годы продолжались работы по изучению каких-то таинственных методов воздействия на человеческий мозг. Работы эти были начаты давно, еще до революции, но велись, можно сказать, кустарно. Знаю, также, что в основе их лежали методики тибетских монахов. Считалось, монахи обладают неким сокровенным знанием, которое передано им прямо из космоса, — Корсаков пожал плечами, будто желая сказать «сам-то я не верю в такую чепуху, но ведь говорят…».

Гуцул улыбнулся и закивал головой:

— Я тоже поначалу ничего не понимал и сам над собой посмеивался, — он отхлебнул чаю. — Но, между прочим, посмеивался только на людях, а в глубине души кипела у меня очень напряженная борьба. Бабки-то у меня верующие были, и, конечно, воспитывали мальца по-своему… Это я для ясности тебе сказал.

— Так вы работали с «этими»?

— Работал. В конце шестидесятых Брежнев выдавил из КГБ Семичастного, который вместе с Шелепиным сыграл важную роль в свержении Хрущева, и аппарат, конечно, следовало тоже подчистить. Вот я туда И попал. Но как человека нового меня сперва посадили на дело бумажное — вроде как пустое. Начали работать с архивами. Не знаю, правда ли, но ходили слухи, будто Хрущев в свое время архивы здорово прочесал, чтобы не осталось и следа, что он в репрессиях замешан. Дескать, увозили документы мешками, а привозили обратно тощими портфельчиками, да еще частью новыми. Правда, меня к таким архивам не подпускали, потому, как, повторяю, проверяли тогда. Ну, а те бумаги, они вроде как совсем уж старые и все решения по ним приняты. Касались они простенькой такой организации «Единое трудовое братство», слышал?

— Слышал, — признался Корсаков. — Об этом деле мне рассказывал Зенин.

Гуцул удивленно глянул на Корсакова.

— Не верите? — усмехнулся Игорь. — Понимаю, но с Зиновием Зениным, точнее, с Александром Сергеевичем Зелениным, я был лично знаком, и…

— А я все голову ломаю, где я тебя видел? — выдохнул Гуцул. — Ты же на похоронах Зямы командовал.

— Вы там тоже были?

— Ну а как же?!

— Меня же с ним познакомили потом. Он и после лагеря жил с чувством вины, причем профессиональной, чекистской.

— Да, я знаю, он мне рассказывал.

— Ну, понятно, понятно, — согласился Гуцул. — Значит, это мы пока пропустим, перейдем к другому. Между прочим, после разговоров с Зениным я стал на это дело смотреть иначе. Как бы сказать — через человека. Зяма ведь очень страдал даже через много лет, так ему тогда досталось, и досталось, считай — ни за что! В общем, взялся я за это всерьез, тем более что после проверки стали меня продвигать, и возможностей появилось уже больше. Вот ты ведь тоже считаешь, что занимались этим Блюмкин и Бокий?

— Ну, да. Как руководители — эти двое. Потом — после расстрела Блюмкина — Бокий, — четко доложил Корсаков. — Так?

— Так, да не так, — поправил Гуцул. — Они, ты прав, были наверху. Что касается практической деятельности, так сказать, реальности, то там — совсем по-другому.

— Это как?

— А вот как. Каждый из этих двоих свою работу не афишировал и старался свои контакты не демонстрировать. Встречался только с небольшим числом работников, так сказать, с руководством научной группы.

— Да, я знаю о Росохватском, например.

— Вот, через него-то мы с Володей и познакомились. Но Росохватский был не один, как ты понимаешь. Изучая все хитросплетения, понял я важную специфику научного исследования. Сейчас расскажу, — Гуцул разлил чай по стаканам. — У нас, у обычных людей, представления о научной работе какие?

— Какие? — повторил Игорь.

— Ну, там, институт, лаборатория, чистота, ученые в халатах, лаборантки длинноногие и все такое прочее, так?

— Ну, в принципе… — согласился Корсаков, не понимая, куда клонит собеседник.

— Вот-вот, и я так же думал поначалу. А когда стал с людьми встречаться, нарисовалась совсем другая картина. Стал я задавать окольные вопросы, и выяснилось, что какую-то часть работы делали люди совсем неизвестные. То есть руководитель формулирует проблему, дробит ее на части и задания по всем этим частям отдает сотрудникам. Например, директор какого-то института работает над некоей проблемой. Директор — он же научный лидер, авторитет. Стало быть, весь институт решает проблему так, как этот самый «гений» ее понимает, ясно?

— Ясно.

— И результаты передают ему же.

— Ну, там же бывают разные… семинары, конференции, симпозиумы!

— Умница, — похвалил Гуцул. — Это ты мыслишь точно так же, как я поначалу. А там — специфика. Во-первых, у этих самых, назовем их лидерами, имелись друзья-приятели, которые с Советской властью не в ладах. То ли они ее не любили, то ли она их — неважно. Важно, что им надо было помогать, и наши ученые это делали. Кто и по каким причинам — это потом. Сейчас важно понять вот что: когда все вертелось в работе, многие документы, в том числе и эти тибетские, оседали часто «на руках». А руки эти могли листать их не только в официальной лаборатории.

— И потом кто-то начал их собирать! — приподнялся Корсаков.

— Ну, ты смотри не улети, — улыбнулся Гуцул. — Но мысль правильная.

— То есть, — не обращая внимания на иронию, продолжил Игорь, — когда, например, Бокий изымал документы после расстрела Блюмкина, он нашел не все…

— А он и не знал, что такое «всё», — уточнил Гуцул. — Часть, и, видимо, значительная, просто не регистрировалась, но и из занесенного в разные журналы учета нашли тоже далеко не все.

— Кстати, специалисты мне подсказали, что, возможно, какая-то часть «тибетских» документов могла быть простой фальшивкой, — вспомнил Корсаков.

— Так и было, мы это потом выяснили, — кивнул Гуцул. — Правда, проверять не стали: факт установлен, а копать дальше смысла не имелось.

Он поднялся и двинулся к двери:

— Ты посиди, а я до ветру схожу. Пора, как говорится.

— Да и во мне чаю полно, — признался Корсаков. — Схожу и я за компанию.

Когда Корсаков вернулся, Гуцул уже растапливал печь, а чайник, накрытый полотенцем, настаивался до нужной крепости, и по кухне витал чудесный аромат.

— Значит, дело вы и закрыли? — напомнил Корсаков.

— Закрыли? Это ты с чего взял?

— Вы же сказали, что копать дальше не было смысла.

— Ах, ты об этом. Не было смысла выяснять, какие документы являлись фальшивками, и только. Остальное, если бы и хотели, не закрыли бы.

— Что так?

— Кто-то стал искать эти документы, так сказать, с другой стороны. Ты слышал о «лагерном эксперименте»?

— Льгов рассказывал.

— В этом эксперименте с Росохватским работал молодой, но очень перспективный помощник по фамилии Маслов, — Гуцул поднялся из-за стола, подошел к печи. — Греется. Нет тепла лучше, чем от печи, поверь, Егор. Старикам от нее самое важное тепло идет.

Гуцул прижался к печи спиной и продолжил:

— Так вот, доверял Бокий этому Маслову очень многое, и тот, судя по всему, начальника своего не подводил. А когда того арестовывали, Маслов совершенно случайно оказался в отпуске. Его, конечно, тоже искали, но не нашли и поиски свернули.

— Почему?

— Любил он, видишь ли, сплавляться по горным рекам на байдарках. А дело это опасное. Сейчас-то они все в касках да в спасательных жилетах, а тогда ведь все было, так сказать, в натуральном виде. Знали, что Маслов обожает, как сказали бы сейчас, экстрим и часто отправляется в такие путешествия один, ну и решили, что он где-то погиб во время такого сплава. Тем более, никто точно не знал, куда он уехал в тот раз.

— Так он потом объявился?

— Да как тебе сказать? — Гуцул помолчал. — Сам он, конечно, не появлялся, но ты учти, что пропал-то он в конце тридцатых, а я делом этим всерьез занялся в семидесятые. Это же через сорок лет, считай.

— Тогда почему решили, что он не погиб?

— Не «решил», а предполагаю, — уточнил Гуцул. — И предполагаю потому, что в конце сороковых стали исчезать те, кто был связан с этим самым «лагерным экспериментом» — бывшие зеки, охранники, ушедшие в отставку, гражданский персонал — но те, кто к этому времени уехал от лагеря далеко. Мы только в начале восьмидесятых сообразили, что все эти исчезновения могут быть связаны.

— Исчезали только люди?

— Да. Видимо, поиски шли по разным направлениям. Те, кто тогда находился в лагере, мог сообщить очень многое. Причем информацию очень точную, например, кто-то случайно кого-то встретил несколько лет назад и записал адрес на всякий случай. Ну, что вы! — воскликнул Гуцул, удивляясь несообразительности Корсакова.

— Значит, искали и документы, и людей? — не обратил на это внимания Игорь.

— А «нашли» только людей, — упрямо повторил Гу-цул.

— Ну, а если кто-то нашел документы, которые искали вы?

Гуцул снова подошел к печи, прислонился к ней и замер, улыбнувшись:

— Руки у них коротки.

— Ну, а все-таки?

— Я бы непременно знал, — убежденно сказал хозяин дома.

Корсакову показалось, что в сенях кто-то ходит.

— Вы двери-то закрыли?

— Закрыл, закрыл, — успокоил Гуцул. — Это у меня привычка.

Со стороны сеней донесся шум и в комнату вошел Глеб Маслов:

— Стареешь ты, Гуцул, и дуреешь. Да ты не огорчайся по этому поводу. Жить тебе осталось недолго.

25. Москва. Пятница

Очкарь подошел к скамейке, возле которой топтались двое его парней. На скамейке лежал мобильник, из которого доносился голос.

— Вроде про нас что-то базарят, — доложил тот, который прислушивался, наклонившись.

— Не трогал? — поинтересовался на всякий случай Очкарь.

— Да я что? — искренне обиделся парень.

— Ну, я просто спросил. Мало ли что. Замотались все, — почти ласково объяснил Очкарь.

Он, вообще, не любил кричать на тех, кто был ниже него по своему положению. Зачем? Они и так халдеи, их дело — служить таким, как он — Тимофей Зубов. Таким, кто силой своего характера смог выбраться наверх, чтобы вести за собой разную шантрапу, рожденную, чтобы подчиняться и служить сильным!

Даже кличку свою он полюбил со временем и разрешал всем, даже самым молодым подчиненным, которые в службе безопасности-то работали без году неделю, звать его Очкарем. Ему от этого никакого ущерба не было, зачем обижаться на очевидное: толстенные стекла очков делали его глаза крохотными, что никак уже не скроешь. Не можешь противостоять — иди навстречу! Это Тима Зубов понял давно.

Разрешал и называть себя на «ты». Тоже — радость для ущербных. Зато уж, если он кому-нибудь из них говорил «вы», у бойцов ноги подкашивались.

Ну, в общем, Очкарь был хорошим командиром и людей своих в обиду не давал.

Увидев телефон, он все понял: «трубу» обработали какие-то умельцы, и она просто ретранслировала то, что произносили где-то в другом месте. Может, вообще на другом конце Москвы. И лежала трубка тут с тех пор, когда они еще только ехали сюда.

Очкарь надел перчатку, взял телефон со скамейки, положил в карман. Путь поколдуют свои специалисты.

Едва успели рассесться по машинам, как запульсировала квакушка и из-за угла вывернул милицейский микроавтобус. Спустя несколько секунд с другой стороны квартала появился второй. Они заблокировали дорогу, из них высыпали парни в камуфляже с масками на лицах и окружили обе машины.

Потом появился капитан в расстегнутом бушлате, громко крикнул:

— Всем выйти из машин, руки на капот, выполнять!

«Непуганые какие-то ребята», — подумал Очкарь и проговорил негромко, но властно:

— Всем сидеть, я сам поговорю.

Он вышел из машины, не обращая внимания на омоновцев, сделал два шага в сторону капитана, скомандовал ему:

— Капитан, ко мне!

«Таких сразу не учить, потом горя хватишь», — помнил Очкарь, но сейчас получил сильный безжалостный удар локтем по зубам.

Он упал на спину и от неожиданности, и оттого, что удар был настоящий. Хотел подняться, но его сразу перевернули на живот, руки задрали вверх так резко, что Оч-карю пришлось лицом уткнуться в тротуар. Он не сдался, повернул голову и просипел:

— Капитан, подойди.

Понял, что никто не подойдет, пояснил:

— За беспредел ответишь по полной, придурок, — и сразу же получил носком тяжелого ботинка в печень.

Капитан все же наклонился:

— Если твои бандиты сейчас не выйдут, я их покрошу. И тебя вместе с ними. Командуй.

Было в голосе говорящего что-то такое, что Очкарь поверил: правду говорит, и лучше сейчас не рисковать, а рассмотреть этого дурачка в лицо.

Поднимался Очкарь медленно, пробовал смотреть по сторонам, но кто-то сзади взял его за шею, и капитан произнес:

— Быстро командуй, и снова — в снег.

— Я — заместитель начальник охраны концерна Азизова, — проговорил Очкарь, хотя и чувствовал, что это не поможет.

Прежде всегда помогало: менты вытягивались в струнку, лица их серели, и губы обещали вечную дружбу, лишь бы Азизов не жаловался их начальству.

— Мне фиолетово, кто ты, — пнул коленом под зад кто-то из ментов — то ли капитан, то ли тот, второй, в маске. — Быстро лопочи!

Ребят, вышедших из машины, раскорячили и заставили так стоять не меньше часа. Попытку протестовать подавляли молниеносно.

Суровикин начал беспокоиться, когда в течение пятнадцати минут никто из команды Очкаря не ответил.

Срочно высланный разведчик перезвонил: менты парней повязали, и жестоко. Вернувшись, рассказал, что «у Очкаря вся морда красно-синяя, сплошной фингал», да и другие не лучше.

Мешкать было опасно, и Суровикин позвонил Азизову. Тот долго молчал, потом задал несколько вопросов, спросил, что сделано. Суровикин перечислил.

Выслушав, Азизов сказал:

— В семь утра в приемной ты и этот, который туда ездил. А сейчас по всем отделениям и службам ищи людей, которые дадут информацию: что случилось с нашими и почему? Они Корсакова вели?

— Корсакова.

— Что-то тут не так, — после долгой паузы решил Азизов.

И повторил:

— Что-то не так. Это все неспроста. Собирай информацию.

В семь Суровикин с бойцом явились в приемную, и сразу были званы в кабинет. Сначала рассказывали о том, как «парней повязали». Рассказывали долго и подробно, особенно боец, который пытался изобразить увиденное «в лицах».

Потом Азизов спросил Суровикина:

— Еще какая-то информация у молодого человека есть?

Получив отрицательный ответ, он попросил Суровикина:

— Сходи-ка отправь его в санчасть на недельку.

Лицо у бойца при этом просветлело: он знал, что «санчасть» находится за городом, в лесу, и жизнь там почти райская.

Азизов подошел к парню, пожал ему руку:

— Молодец, хвалю! Лечись хорошенько.

В спину Суровикину попросил:

— Боря, проследи, а в полдевятого будь у меня.

В полдевятого Азизов при нем позвонил в ГУВД, включил громкую связь, начал строго:

— Что за фокусы? Вы кому провокации устраиваете?!

Бушевал больше минуты, подавляя любое сопротивление милицейского генерала на том конце провода. Потом спросил небрежным тоном:

— Ну, что делать будешь?

Генерал ответил не сразу. Поначалу, казалось, испугался и не знает, что сказать, но, — едва начал говорить, стало ясно: не испугался.

— Ты, Тимур, громкоговоритель свой выключи и, как все нормальные люди, возьми трубку в руки.

Азизов удивился, но трубку взял. После чего молчал почти ту же самую минуту. Потом спросил:

— Это точно?

После ответа:

— А кто?.. И что?

Потом положил трубку. Будто не было Суровикина в кабинете, сходил в апартаменты, покурил.

Вернувшись, сел напротив него:

— Чем они занимались непосредственно перед прибытием милиции?

— Точно я ответить не могу, потому что они перемещались по району в поисках Корсакова.

И Суровикин начал подробно излагать все, что было вчера.

— И ты решил, что Корсаков прячется в одном из подъездов.

— Да. Других вариантов не было.

— Милицию вызвали жильцы дома, обеспокоенные тем, что вооруженные люди, приехавшие на нескольких автомобилях, врываются в подъезды и пугают граждан, — скучным голосом сообщил Азизов.

— Это ты… оттуда? — высказал предположение Суровикин.

— Оттуда, оттуда, — подтвердил Азизов. — Ты мне скажи, зачем было туда такую ораву со стволами гнать?

— Да не было там стволов!

— Боря, там на восемь человек — пятнадцать стволов. Генералы — люди жадные, но не дураки. Они понимают, что такое не отмазать.

— У них же есть разрешение, — попробовал сопротивляться Суровикин.

— Разрешение шастать по подъездам с обнаженными стволами? — почти равнодушно спросил Азизов. — Не смеши меня.

— Да, ничего там такого и не было, — начал Суровикин, но Азизов перебил его:

— Боря, я тебе за что деньги плачу? — сухим голосом поинтересовался он. — Ладно, это потом. Что собрал еще об этом случае?

— Мы работаем, но сам понимаешь…

— Понимаю, Боря, понимаю. Я всегда стараюсь понимать людей, но иногда сам себя спрашиваю: а надо ли? Ладно, иди и собирай дальше. Я тебя жду, — он посмотрел на часы, — в двенадцать.

Когда Суровикин пришел в двенадцать, серьезных новостей у него не имелось. Начал говорить всякую ерунду, и был перебит:

— Боря, когда и что я тебе сделал плохого?

В этот момент из помещений отдыха Азизова вышли двое незнакомых мужичков, подошли к Суровикину, отняли оружие, остались стоять по бокам.

— Тимур, ты что?

— Ты не ответил, — напомнил Азизов.

— Тимур, да ты что? — повторил Суровикин.

— Это я «что»?! — взорвался Азизов. — Я — «что»? А Корсаков тоже врет? Почему я от него узнаю об Ой-лун?!

— Я все объясню, — вскочил Суровикин, но Азизов перебил:

— Боря, я вытащил тебя из грязи.

— Тимур, все не так, как…

Азизов ударил его под ложечку и замер рядом. Суровикин согнувшись в три погибели, рухнул в кресло.

— Тимур, не делай этого…

Азизов сел напротив него:

— Боря, Корсаков оказался умнее, чем ты думал, и не таким трусом, как тебе хотелось бы.

Суровикин побледнел.

— Зачем тебе было нужно знать, что он делает для меня?

— Тимур, я не делал ничего тебе во вред, — выдавил из себя Суровикин. — Мне плохо, пусть придет врач.

— Сейчас тобой займется врач, но сперва ответь: кому ты продался?

— Повторяю, я не делал ничего во вред тебе. Позови врача.

Азизов подошел к своему рабочему столу, сел в кресло, вытащил из ящика стола папку с бумагами.

— Ты вчера днем много звонил, Боря. Кому? Не хочешь рассказать?

— Я ничего не делал во вред тебе, Тимур, — повторил Суровикин.

— Признаюсь, я тебя недооценил. Тебе мешал Очкарь, и ты остроумно решил эту проблему, молодец! — в голосе Азизова слышна была похвала. — Правда, ты знал, что Очкарь нужен мне и поэтому убрал его. И этого я тебе не прощу.

— Тимур, что ты говоришь, — застонал Суровикин. — Меня кто-то подставил.

— Ты совсем заврался, Боря, — поднялся из кресла Азизов.

Суровикин тоже хотел встать, но почувствовал какой-то укол сзади и развалился в кресле.

— Я хочу знать все, — обратился Азизов к тому, кто сделал укол.