/ Language: Русский / Genre:adv_indian, / Series: Виннету

Белый Брат Виннету

Карл Май


adv_indian Карл Май Белый брат Виннету ru de Roland ronaton@gmail.com FB Tools 2006-01-18 OCR Гурон gurongl@rambler.ru E0A45937-99BC-406D-982C-34D5798BC294 1.0

Карл Май

Белый брат Виннету

Глава I. В РОЛИ СЫЩИКА

После долгой, изнурительной скачки мы добрались наконец до устья Рио-Боске-де-Начиточес, где, как надеялись, должен был ожидать нас Виннету. Увы, наши надежды на встречу не сбылись и на этот раз. Мы, правда, обнаружили следы недавно побывавших здесь людей, но какие следы! То были бездыханные тела тех самых торговцев, от которых мы несколькими днями раньше получили важные сведения о селении вождя кайова Тангуа.

Как я потом узнал от Виннету, убил торговцев все тот же Сантэр.

Негодяй проплыл вниз по течению так быстро, что прибыл к устью Рио-Боске одновременно с торговцами, хотя те и покинули селение кайова значительно раньше. Так и не добравшись до золотых самородков Виннету, Сантэр, оказавшийся без гроша в кармане, просто не мог пройти мимо каравана с богатым грузом. Подстрелив, судя по всему, торговцев из засады, он завладел их товарами и двинулся в дальнейший путь уже с мулами и поклажей. Так рассказал мне потом Виннету, а уж точнее его никто не восстановил бы события по следам, оставленным преступником на месте нашей так и не состоявшейся встречи.

Убийца предпринял трудное и рискованное дело: в одиночку провести по прерии целый караван тяжело навьюченных животных (а это не всякому по плечу); к тому же он не мог не помнить о том, что апачи идут за ним по пятам и не оставят его в покое, пока не отомстят за смерть старого вождя и его дочери.

К несчастью, вскоре пошли непрестанные дожди, смывшие все следы, и Виннету пришлось действовать, не столько полагаясь на собственные глаза, сколько исходя из предположений и догадок. Прикинув, что первым делом Сантэр захочет поскорее сбыть с рук добычу, вождь апачей решил проверить по очереди все близлежащие поселки белых.

Через несколько дней он действительно обнаружил утерянный след в фактории Гайтера.

Сантэр побывал там, распродал весь караван и, приобретя хорошую лошадь, налегке двинулся на восток по тракту вдоль Ред-Ривер. Узнав об этом, Виннету отослал своих воинов в стойбища. Сам же он, не в силах отказаться от немедленной мести, продолжил погоню. У него было достаточно золота, чтобы не нуждаться во время длительного путешествия.

Не зная, где искать Виннету, — он не оставил нам на Начиточес ни послания, ни хотя бы знака, указывающего, куда он подался, — мы поехали в направлении Арканзаса, чтобы кратчайшим путем добраться до Сент-Луиса. Я очень сожалел, что в ближайшее время не смогу повидаться со своим другом и братом, но изменить, увы, ничего не мог…

Прошло еще несколько дней, и одним прекрасным вечером мы въехали в Сент-Луис. И конечно, первым делом я решил навестить моего доброго мистера Генри. Когда я вошел в его мастерскую, он, как обычно, сидел у станка и был настолько поглощен работой, что не обратил внимания даже на скрип открытой двери.

— Добрый вечер, мистер Генри, — поздоровался я, словно только вчера покинул его дом. — Скоро ли будет готов ваш новый чудо-штуцер?

С этими словами я уселся на свое прежнее место на краю скамьи. Оружейник вскочил на ноги, несколько мгновений смотрел на меня ничего не понимающим взором, а потом радостно запричитал:

— Вы… неужели это вы? Здесь, у меня? Вы… домашний учитель, геодезист… легендарный Олд Шеттерхэнд!

Старик сжал меня в объятиях и расцеловал в обе щеки.

— Олд Шеттерхэнд? Откуда вам известно мое прозвище? — спросил я, когда он наконец соизволил освободить меня из своих объятий.

— Вы еще спрашиваете откуда?! Все только о вас и говорят. Вы ведь теперь знаменитый вестмен! Мистер Уайт, инженер с соседнего с вами участка, первым передал нам эту новость и, должен признаться, не жалел лестных слов в ваш адрес. А самые последние известия о вас мне передал один краснокожий вождь…

— Неужели Виннету?

— Да, я узнал обо всем именно от него.

— Как? Да разве Виннету был здесь? Когда?

— Три дня тому назад. Вы так много рассказывали ему обо мне и старом флинте-медвежебое, что он не мог пройти мимо моей мастерской. От вождя я и узнал, что вы всех за пояс заткнули. Бизона подстрелили, с ножом на гризли ходили… ну и многое другое. Я даже знаю, что вы стали вождем апачей!

Он еще долго с восхищением перечислял мои подвиги и достоинства, и никакие возражения не могли остановить поток его похвал. От полноты чувств старик снова крепко обнял меня, невероятно довольный тем, что именно он в свое время резко изменил мою судьбу, направив меня на Дикий Запад.

Как я понял, Виннету, преследуя Сантэра, не стал задерживаться в Сент-Луисе; след его вел в Новый Орлеан. Вождь апачей торопился нагнать убийцу, и я прибыл в Сент-Луис лишь на третий день после его отъезда. Виннету оставил для меня у мистера Генри записку; в ней он просил, чтобы я, если позволят обстоятельства, приехал к нему в Новый Орлеан. Конечно же, я решил немедленно отправиться в путь.

Но сначала необходимо было заняться нашим геодезическим контрактом, что мы всей компанией и сделали, не откладывая дела в долгий ящик. Утром следующего дня Сэм Хокенс, Дик Стоун, Билл Паркер и я уже сидели в конторе за стеклянной дверью, где в свое время мне, без всякого предупреждения, устроили экзамен. Старик Генри не смог удержаться и пошел с нами. Рассказам и объяснениям, казалось, не будет конца. Только теперь мы узнали, что наш участок считался самым опасным, И не напрасно — как читателю уже известно, из пятерых геодезистов в живых остался один я.

Сэм изо всех сил старался выхлопотать для меня особое вознаграждение, но тщетно. Нам без спору и незамедлительно выплатили полагающуюся по договору сумму, и ни доллара больше. Честно признаюсь, что с таким трудом составленные и с таким риском для жизни сохраненные чертежи я отдавал с чувством гнева и досады. На работу приняли пятерых геодезистов, но расплачивались только с одним, доля остальных перекочевала в карманы господ из конторы, хотя они получили плоды нашего совместного труда, а если уж быть откровенным до конца, плоды моих неимоверных усилий.

Сэм вспылил, наговорил дерзостей, но это ни к чему не привело, вернее, привело лишь к тому, что его вместе с Биллом и Диком попросили выйти вон. Я, конечно, последовал за ними, не оглядываясь. Впрочем, заплатили мне хорошо, и я стал обладателем вполне приличной суммы.

Я хотел сразу же ехать к Виннету в Новый Орлеан и даже поинтересовался у Сэма и его друзей, не составят ли они мне компанию. Но вестмены решили отдохнуть и развлечься в Сент-Луисе, и вряд ли кто-нибудь мог упрекнуть их за это. В магазине готового платья я приобрел несколько комплектов белья и новую одежду взамен индейской и, одетый с иголочки, пароходом отправился на Юг. Чтобы не обременять себя багажом, многие вещи, прежде всего тяжелый флинт, пришлось отдать на хранение мистеру Генри. Пегого жеребца я тоже оставил у него, поскольку на этот раз конь мне был не нужен. Все мы дружно решили, что мое отсутствие будет недолгим.

Однако судьба распорядилась иначе… До сих пор я старался не обращать внимания читателя на то, что не имело непосредственного отношения к описываемым мною событиям, но сейчас не имею права не сообщить о том, что именно в описываемое время в Соединенных Штатах Америки была в самом разгаре Гражданская война. Миссисипи еще была открыта для навигации, так как известный адмирал Фаррагут одержал очередную победу над южанами и присоединил земли вдоль реки к северным штатам. Несмотря на это, пароход, на борту которого я находился, сильно опаздывал, поскольку требовалось соблюдать все возможные, впрочем жизненно важные, формальности и предписания. Поэтому, когда я наконец-то добрался до Нового Орлеана и в указанной мне гостинице справился о Виннету, мне ответили, что вождь уехал накануне. Однако портье передал мне письмо, где Виннету сообщал, что следует за Сантэром в Виксберг, и просил меня, учитывая непредсказуемую обстановку, отказаться от попыток нагнать его, а также обещал, что на обратном пути навестит в Сент-Луисе мистера Генри и оставит ему сведения о своем местопребывании.

Что было делать? Мне хотелось встретиться с Виннету, и не менее горячо я помышлял о том, чтобы теперь, когда у меня завелись деньги, воспользоваться случаем и съездить на родину, навестить родных, которые, быть может, нуждались в моей помощи и поддержке. Поразмыслив, я пришел к выводу, что Виннету удастся не скоро вновь попасть в Сент-Луис, а потому поспешил навести справки об отплывающих в Европу судах. Выяснилось, что, пользуясь некоторым затишьем в военных действиях, в ближайшие дни из порта курсом на Кубу отправляется североамериканский пароход. А оттуда, с Кубы, я смогу добраться если не до Европы, то хотя бы до Нью-Йорка. Без лишних колебаний я сел на этот пароход.

Спокойнее было бы обменять имеющуюся у меня наличность на банковский чек, но в условиях Гражданской войны следовало семь раз подумать, прежде чем доверяться какому-либо банку южных штатов; к тому же времени у меня было в обрез. Словом, когда я взошел на борт парохода, все мои деньги лежали у меня в кармане, в бумажнике.

По дороге со мной приключилось несчастье, но чтобы не утомлять читателя ненужными подробностями, скажу лишь, что виной всему стал ураган, внезапно обрушившийся на наш пароход ночью. Утро предыдущего дня было пасмурным, но корабль шел ходко и уверенно, и ничто не предвещало опасности и приближения шторма. Вечером я, как и остальные пассажиры, с легким сердцем лег спать. И вдруг после полуночи меня разбудило дикое завывание ветра. Я вскочил с постели, и в это мгновение страшной силы удар потряс корпус судна, словно оно на полном ходу налетело на скалы. Я потерял равновесие и упал на палубу, а сверху на меня и на троих попутчиков, с которыми я делил каюту, с треском рухнула деревянная переборка. Кто в такую минуту способен думать о деньгах?! Мне угрожала смертельная опасность, медлить было нельзя, а искать в этой кромешной тьме и жуткой суматохе сюртук и бумажник мог разве что самоубийца. Я поскорее выбрался из-под обломков и, провожаемый новыми ударами, не выскочил, а, скорее, выкатился на палубу. Все судно устрашающе трещало и скрипело.

Не было видно ни зги. Ураганной силы ветер сбил меня, и тут же огромная волна окатила с ног до головы. Мне казалось, что я слышу призывы о помощи; впрочем, рев стихии заглушал все иные звуки. В свете вспышек молний, раскалывавших небо одна за другой, я увидел кипящее море и темную полоску суши вдали. Нос корабля застрял между скал, а бушующие волны били в корму, поднимая ее выше и выше. Я понимал, что спасение судна невозможно, еще минута — и оно превратится в груду обломков. Шлюпки смыло за борт. Очередная вспышка молнии осветила палубу: на ней лежали обезумевшие от страха люди, судорожно цепляясь за что попало. Однако я решил действовать иначе и довериться воде.

Огромный, как дом, вал, видный даже в темноте из-за фосфоресцирующего блеска, приблизился к нам и обрушился с такой силой, что судно затрещало, словно рассыпаясь на мелкие щепки. Я инстинктивно ухватился за железный поручень, но тут же отпустил его, уступая напору воды. Волна подхватила меня, закружила, как перышко, потянула ко дну, а затем снова вынесла на поверхность… Я не сопротивлялся, зная, что любые усилия будут напрасны, а сосредоточился на одной мысли: не упустить момент, когда волна меня выкинет за рифы, напрячь все силы и не позволить ей увлечь себя обратно.

Всего полминуты находился я во власти яростно бушующего моря, но они показались мне вечностью. Внезапно волна подхватила меня на гребень и резко, словно выплюнув, швырнула между скал на спокойную воду. Что было сил я заработал руками и ногами, стараясь отплыть от скал как можно дальше. Читатель, конечно, понимает, что я говорю «спокойная вода», имея в виду ее относительное спокойствие. Волна выбросила меня за пределы безумствующей стихии, огромные валы остались позади, однако ветер играл мной, как пробкой.

К счастью, я наконец снова увидел сушу. Мне грозила бы верная смерть, не заметь я вовремя берег и не определи, куда необходимо плыть. И хотя я продвигался вперед очень медленно, до берега все-таки добрался. Но не все складывалось так, как хотелось бы. И море, и берег тонули в кромешной тьме. Я не различал границы воды и суши и потому не мог обнаружить удобное место, где можно было бы выбраться на берег без риска для жизни. В конце концов я сильно ударился головой о скалу и, уже теряя сознание, усилием воли заставил себя вскарабкаться по камням. Тут силы покинули меня, и я лишился чувств.

Когда я пришел в себя, ураган все еще бушевал. Голова раскалывалась от боли, но на такие пустяки не стоило обращать внимания. Больше всего меня беспокоило то, что я не знал, где нахожусь: на суши или на торчащей из моря скале. Вцепившись мертвой хваткой в мокрые, скользкие от водорослей камни, я боялся пошевелиться, опасаясь, что буря сметет меня, как пушинку. Однако спустя некоторое время я заметил, что ветер ослабевает, а потом все вдруг стихло, дождь прекратился, на небе замерцали звезды.

В их неверном свете я осмотрелся: скала, на которой я лежал, находилась на берегу, позади меня бушевали волны, а впереди темнели какие-то заросли. Я сполз с камней и подошел к ним. Одни деревья выдержали натиск урагана, другие ветер вырвал с корнем, а некоторые даже унес на значительное расстояние. Вдали мерцали огни, и, поняв, что там находятся люди, я пошел на свет.

Это были рыбаки. Ураган загнал наше судно на один из островов Драй-Тортугас (Острова Драй-Тортугас расположены на шельфе Мексиканского залива примерно в 180 км юго-западнее Флориды и в 150 км севернее Гаваны), где в то время находился форт Джефферсон.

Несчастные жители стояли около своих разрушенных ураганом домов и несказанно удивились, увидев меня. Они пялились на меня, как на призрак. Море все еще ревело, и мы вынуждены были кричать, чтобы услышать друг друга.

Рыбаки отнеслись ко мне очень доброжелательно, снабдили чистым бельем и необходимой одеждой, поскольку все то, в чем я ложился спать на пароходе, превратилось в лохмотья. Потом ударили в колокол тревоги и разбрелись по берегу в поисках других потерпевших. К утру было найдено шестнадцать человек, но только троих удалось спасти — остальные умерли. Взошло солнце и осветило берег, усеянный обломками разбитого судна. Его нос все еще торчал между скал, куда наш пароход забросил ураган.

Итак, я оказался жертвой кораблекрушения в полном смысле этого слова: наг, бос и без средств к существованию. Я потерял все. Деньги, предназначавшиеся на благородную цель, покоились на дне моря. Конечно, я сожалел об утрате, но нет худа без добра, и в том, что со мной случилось, были и свои счастливые обстоятельства: я все-таки остался жив.

Комендант форта позаботился обо мне и трех других спасшихся пассажирах, обеспечил нас всем крайне необходимым, да еще помог мне отплыть в Нью-Йорк. Я был беден, как церковная крыса, значительно беднее, чем в тот день, когда впервые прибыл в этот город. У меня не осталось ничего, кроме жажды жизни.

Почему я отправился в Нью-Йорк, а не в Сент-Луис, где жили мои знакомые и друзья и где я в любом случае мог рассчитывать на бескорыстную помощь мистера Генри? Да потому, что я уже стольким был ему обязан, что не хотел злоупотреблять его добротой. Будь я уверен, что непременно встречу там Виннету, я, конечно, поступил бы иначе. Однако такой уверенности у меня не было — ведь вождь апачей шел по следу Сантэра, погоня могла затянуться на месяцы, и я уже не знал, где его искать. Так или иначе, я все равно собирался повидаться с Виннету, но для этого следовало ехать на Запад, в пуэбло на Пекос. Только сначала было необходимо снова встать на ноги, и мне казалось, что именно в Нью-Йорке я быстрее сумею поправить свои финансовые дела.

Я оказался прав. Удача сопутствовала мне, и в Нью-Йорке я познакомился с неким мистером Джесси Тейлором, весьма уважаемым человеком и владельцем частного сыскного бюро. Я предложил ему свои услуги. Досконально расспросив меня и узнав, кто я и чем занимался в последнее время, он согласился взять меня стажером с испытательным сроком. Однако вскоре благодаря, как мне кажется, случайности, а не своей собственной расторопности я завоевал его полное доверие, которое со временем возросло до такой степени, что мистер Тейлор поручал мне самую ответственную и хорошо оплачиваемую работу.

Как-то он пригласил меня в свой кабинет. Там уже сидел незнакомый мне пожилой мужчина с усталым, озабоченным лицом. Это был банкир Олерт, искавший у нас помощи в сугубо личном деле, которое, однако, могло нанести ему значительный ущерб и существенно расстроить все его дела.

У мистера Олерта был единственный, еще холостой сын двадцати пяти лет, наделенный столь широкими полномочиями, что все принятые им решение по финансовым вопросам имели ту же силу, что и решения отца. Уильям — так звали его сына — обладал характером мечтателя и предпочитал банковскому делу занятие искусством и метафизикой, считая себя ученым и в некоторой степени поэтом. Его убежденность подкреплял тот факт, что нью-йоркские газеты приняли и напечатали несколько сочиненных им стихотворений. Странным образом молодому Олерту пришла в голову навязчивая идея написать драму, главным героем который должен был стать сумасшедший поэт. Чувствуя, что ему не хватает знания предмета, он приобрел массу книг, посвященных психическим расстройствам. Результат был ужасающий: молодой человек все больше и больше отождествлял себя с героем своей драмы, пока не поверил окончательно в собственное безумие. Отец его в то время свел знакомство с одним врачом, якобы намеревавшимся открыть лечебницу для душевнобольных. Врач рассказывал, что прошел практику в клиниках известных психиатров, сыпал именами светил, вошел в доверие к Олерту-старшему и добился у него такого расположения, что тот попросил его заняться лечением Уильяма, в надежде на то, что общение с доктором пойдет больному на пользу.

С того дня началась сердечная дружба врача и молодого Олерта, завершившаяся неожиданным исчезновением обоих. Банкир бросился наводить подробные справки о психиатре и с удивлением узнал, что тот был обыкновенным мошенником, из числа тех, что тысячами приезжают в Соединенные Штаты.

Тейлор спросил банкира, как звали мнимого доктора, а когда Олерт назвал фамилию Гибсон, выяснилось, что речь идет об уже известном нам человеке. У меня даже была его фотография, и когда я показал ее банкиру, тот сразу же узнал друга и врача своего сына.

Гибсон был крупным авантюристом, в течение длительного времени действовавшим на территории Соединенных Штатов и Мексики. Вечером предыдущего дня Олерт навестил владельца квартиры Гибсона и узнал, что мошенник рассчитался за жилье сполна и отбыл в неизвестном направлении. У сына банкира была с собой крупная сумма наличными, а несколько позже пришла телеграмма из Цинциннати с известием, что Уильям снял там со счета пять тысяч долларов и направился в Луисвилл к своей невесте. Последнее было явной ложью — никакой невесты в действительности не существовало.

Можно было предположить, что мнимый врач увез своего пациента, чтобы обманом завладеть значительной частью состояния Олертов — ведь Уильям Олерт был знаком со многими крупными финансистами и мог получить от них практически любую сумму. Предстояло как можно скорее изловить мошенника и вернуть больного домой. Дело поручили мне. Я получил необходимые полномочия, фотографию Уильяма Олерта и отправился в Цинциннати. Так как Гибсон знал меня в лицо, пришлось прихватить с собой гримерные принадлежности на тот случай, если придется менять внешность.

В Цинциннати из беседы с банкиром, известившим старика Олерта о сыне, я выяснил, что Уильяма действительно сопровождал Гибсон. Я тут же выехал в Луисвилл, где узнал, что они приобрели билеты до Сент-Луиса, и, конечно, устремился в погоню, но на верный след напал только после долгих и трудных поисков. Большую помощь в розысках мне оказал мистер Генри, которого я, естественно, навестил сразу же по прибытии в город. Он очень удивился, услышав, что я стал сыщиком, сожалел об утрате моих денег во время кораблекрушения, а прощаясь, потребовал в самой решительной форме, чтобы я после завершения дела немедленно бросил мое нынешнее занятие и переехал на Дикий Запад. Ему очень хотелось, чтобы я испытал его многоразрядный штуцер. Мой старый добрый флинт он обещал хранить до моего возвращения.

Поняв, что Олерт и Гибсон поплыли вниз по Миссисипи до Нового Орлеана, я последовал за ними. Старик банкир снабдил меня списком фирм, с которыми он вел дела. В Луисвилле и Сент-Луисе я побывал по указанным адресам и выяснил, что Уильям появлялся здесь и снял со счетов значительные суммы. Так же поступил он и в Новом Орлеане. Я предостерег тех компаньонов отца, к кому Олерт-младший еще не обращался, и просил их немедленно известить меня, если молодой джентльмен придет к ним с требованием денег.

Это было все, что мне удалось сделать. Я беспомощно кружил в человеческой толпе по улицам Нового Орлеана в ожидании результатов расследования полиции, куда я обратился в первый же день. Но мне не хотелось сидеть сложа руки, и я бродил по городу, надеясь на счастливый случай.

Новый Орлеан — типичный южный город, чей своеобразный характер в особенности подчеркивают старые кварталы, где вдоль грязных, узких улочек стоят, теснясь друг к другу, домики с крылечками и верандами. Там, скрытая от чужих глаз, протекает жизнь, чурающаяся дневного света. Там можно встретить людей всех цветов и оттенков кожи: от белых и желтых до иссиня-черных у негров. Мужчины громко окликают друг друга, женщины визгливо бранятся, шарманщики и странствующие певцы пытаются привлечь публику своими душераздирающими шедеврами.

Более приятное впечатление производят предместья, застроенные многочисленными красивыми особняками, окруженными розовыми кустами, пальмами, олеандрами, грушами, инжиром, персиковыми, апельсиновыми и лимонными деревьями. Там житель города находит необходимое спокойствие, когда выбирается наконец из городской суеты.

Разумеется, самой оживленной частью города является порт: туда приходят и оттуда уходят всевозможные суда. Там на причалах высятся горы из тюков хлопка и бочек, среди которых снуют портовые грузчики. Случайному прохожему может показаться, что он попал на хлопковую биржу в Индии.

Я бродил по городу, тщетно озираясь по сторонам. К полудню стало невыносимо жарко. Проходя по широкой, красивой улице Коммон, я увидел вывеску пивной; решив, что глоток пльзенского не помешает в такой зной, я перешагнул порог.

То, что уже тогда этот сорт пива пользовался успехом, подтверждала большая толпа жаждущих посетителей. После длительных поисков я наконец обнаружил свободный стул. В самом углу стоял небольшой стол на двоих, за которых одно место уже занимал человек с устрашающей внешностью. Его вид не смутил меня, и я подошел к нему и спросил, не позволит ли он выпить кружку пива в его компании.

Он снисходительно улыбнулся, окинул меня изучающим взглядом и спросил:

— У вас есть деньги, сэр?

— Конечно, — удивился я такому вопросу.

— Значит, вы можете заплатить за пиво и за место, которое собираетесь занять?

— Разумеется.

— Значит, у вас все в порядке? Тогда мне не понятно, какого дьявола вы спрашиваете моего разрешения! Сразу видно, что вы гринхорн. Да я бы послал ко всем чертям любого, кто осмелился бы запретить мне сесть куда вздумается! Садитесь, не смущайтесь, кладите ноги куда вам будет удобнее, хоть на стол, а каждому, кто сделает вам замечание, дайте в ухо!

Признаюсь честно, поведение этого человека вызвало мое неподдельное восхищение. С другой стороны, я почувствовал, что краснею — ведь я понимал, что не могу не отреагировать на его покровительственно-грубый тон. Следовало дать отповедь, поэтому я сказал, усаживаясь:

— И бывалому человеку не помешает вежливость.

— Нда! — ответил он спокойно. — Про вас не скажешь, что вы прошли огонь и воду. Не пытайтесь разжечь в себе гнев, это ни к чему. Я не думал оскорбить вас. Поэтому не понимаю, почему вы пристаете ко мне. Олд Дэт не поддается на угрозы.

Олд Дэт! Значит, это был Олд Дэт! Мне уже доводилось слышать об этом знаменитом вестмене. Его слава гремела по ту сторону Миссисипи, о нем ходили легенды на всех стоянках и у всех костров в прерии, его имя было известно даже в городах на Востоке. И если в том, что о нем рассказывали, содержалась хотя бы десятая, ну двадцатая доля правды, то он был непревзойденным стрелком и отчаянным искателем приключений, достойным того, чтобы снять перед ним шляпу. Срок жизни целого поколения провел он на Диком Западе и, несмотря на угрожающую со всех сторон опасность, даже не был ранен, почему многие суеверные люди поговаривали, что его не берут пули.

Никто не знал его настоящего имени. Олд Дэт — Старая Смерть — стало его боевым прозвищем, и наградили его этим прозвищем за неимоверную худобу. Невероятно высокий и сутулый, он действительно выглядел так, словно состоял исключительно из кожи и костей. Кожаные штаны болтались вокруг жилистых ног. Старая кожаная куртка за годы явно уменьшилась в размерах, и теперь из ее рукавов, едва-едва прикрывавших локти, торчали тощие руки с просвечивающими, казалось, сквозь кожу костями.

Из ворота куртки высовывалась длинная шея, украшенная огромным адамовым яблоком и увенчанная головой, на которой, казалось, не наберется и трех унций мяса. Глаза провалились в глубокие глазницы. Совершенно лысый череп, невероятно ввалившиеся щеки, квадратные челюсти, выдающиеся скулы и вздернутый нос без переносицы завершали картину. Известный вестмен действительно производил кошмарное впечатление.

Его длинные ноги помещались в нелепых, сшитых из одного куска лошадиной кожи футлярах, снабженных шпорами с колесиками из серебряных мексиканских песо.

Рядом с ним, прислоненное к стене, стояло знаменитое длинноствольное ружье, сработанное в Кентукки, одно из тех, что сегодня встречаются крайне редко, потому что их вытеснили винтовки, заряжающиеся с казенной части. На полу лежало седло и прочая конская сбруя. Из-за пояса Олд Дэта торчал охотничий нож и два больших револьвера.

Трактирщик принес заказанное пиво. Я было поднес кружку к губам, когда старый вестмен произнес:

— Не спешите, молодой человек! Чокнитесь со мной. Я слышал, в вашей стране есть такой обычай.

— Да, но там чокаются только добрые знакомые, — ответил я, не собираясь принимать предложение.

— К чему такие церемонии? Мы сидим вдвоем, у нас и в мыслях нет вредить друг другу. Давайте чокнемся! Я не шпион и не мошенник, и вы можете спокойно провести полчаса в моем обществе.

Это прозвучало более дружелюбно, чем прежние слова. Я слегка тронул его кружку своей и сказал:

— Я знаю, что вы за человек, сэр! Если вы на самом деле Олд Дэт, то я не боюсь, что попал в дурную компанию.

— Значит, вы обо мне слышали? Ну, тогда нет нужды расписывать, кто я такой и чего стою. Лучше поговорим о вас. Скажите начистоту, какого черта вас занесло в Штаты?

— Какого черта? Да так же, как и всех остальных: в погоне за счастьем.

— Что правда, то правда. Там, в Европе, люди думают, что стоит здесь только пошире открыть карман, и блестящие звонкие доллары сами в него посыплются. Если кому-нибудь повезет, то газеты кричат об этом на каждом углу, а о тех тысячах, что тонут, гибнут и пропадают без следа, — молчок. Так вы уже нашли свое счастье или хотя бы напали на его след?

— Пожалуй, напал.

— Тогда не зевайте, не потеряйте его. Я и сам хорошо знаю, как легко сбиться со следа. Вы наверняка слышали, что я стреляный воробей, далеко не трус и могу потягаться с любым вестменом, а ведь я уже который год гоняюсь за счастьем. Сколько раз казалось, что до него рукой подать, но всегда оно непонятным образом ускользало от меня и исчезало, как мираж, существующий только в человеческом воображении.

Он умолк, мрачно глядя в пространство. Я ничего не ответил, Олд Дэт покосился на меня и объяснил:

— Вам не понять, куда я клоню. Все дело в том, что встреча с европейцем всегда будоражит меня, в особенности если это молодой человек — пусть я знаю, что и он пропадет ни за грош. Моя мать души во мне не чаяла, и благодаря ее стараниям и хлопотам я достиг такого высокого положения, откуда явно проглядывало счастье. Но затем она умерла, а я считал себя значительно умнее других — и поплатился за это. Мой вам совет, сэр: будьте благоразумнее меня! Судя по вашему виду, с вами может приключиться то же, что и со мной.

— Неужели? Но почему?

— Вы слишком благовоспитанны, на вашей одежде нет ни единого пятнышка, ни единой пылинки. От вас за милю несет одеколоном. А прическа! Да любого индейца хватит удар от вашего вида. Нет, люди с такой внешностью не ищут счастья на Западе.

— Я и не собираюсь искать его здесь.

— В самом деле? Окажите любезность, сообщите мне, кто вы по профессии.

— Я получил университетское образование.

В моих словах невольно прозвучали горделивые нотки. Олд Дэт посмотрел на меня с легкой улыбкой, выглядевшей на его уродливом лице издевательской гримасой, и тряхнул головой.

— Университетское образование! Вы конченый человек! Не обольщайте себя надеждами. Счастье не дается в руки таким, как вы. Я сам испытал это на собственной шкуре. Вы служите?

— Да.

— И какую должность вы занимаете?

Олд Дэт задавал вопросы таким властным тоном, что не ответить на них было просто невозможно, а так как говорить правду я не имел права, пришлось уклончиво сказать:

— Я нахожусь на службе у одного нью-йоркского банкира и прибыл сюда по его поручению.

— На службе у банкира? Да еще нью-йоркского? Да вы прекрасно устроились, и жить вам будет гораздо легче, чем мне. Ни в коем случае не бросайте это место, сэр. Не всякому человеку, даже после университета, удается пристроиться к американским финансистам. Вы же наверняка, несмотря на молодость, пользуетесь доверием вашего патрона: из Нью-Йорка на Юг посылают исключительно доверенных лиц. Я очень рад, что не ошибся на ваш счет. Итак, вам доверили провести дело, связанное с деньгами…

— Что-то в этом роде;

Он бросил на меня быстрый изучающий взгляд, скорчил гримасу-улыбку и произнес:

— Мне кажется, я догадываюсь об истинной причине вашего появления здесь.

— Сомневаюсь.

— Вы самоуверенны, и это даже неплохо. Но мне хотелось бы дать вам добрый совет: ведите себя сдержанней и не оглядывайтесь поминутно. Вы, как только вошли, внимательно осмотрели всех посетителей, а сейчас то и дело поглядываете в окно и пялитесь на прохожих. Ведь вы кого-то ищете, я угадал?

— Да, сэр. Я действительно хочу встретиться с одним человеком, но не знаю его адреса.

— Наведите справки в гостиницах.

— Бесполезно. Даже старания полиции не принесли успеха.

Его лицо снова исказила гримаса, которая должна была изображать дружелюбную улыбку. Он тихо фыркнул, щелкнул пальцами и произнес:

— Сэр, вы чистейшей воды гринхорн, наивный и порядочный. Не обижайтесь на старика, но это истинная правда.

Только тут я понял, что невольно проговорился. Олд Дэт не замедлил воспользоваться моей ошибкой и принялся рассуждать:

— Как вы сами изволили подтвердить, вас послали сюда по делу, связанному с деньгами. По вашей просьбе в поисках вам помогает полиция, а сами вы рыскаете по улицам и пивным. И я буду не я, если не знаю, с кем сижу за одним столом.

— С кем же, сэр?

— С частным детективом, расследующим дело скорее семейного, чем уголовного характера.

Действительно, Олд Дэт оказался в высшей степени сообразительным человеком, и с ним следовало держать ухо востро. С другой стороны, я не мог, не имел права признать, что он угадал. Поэтому я возразил:

— Я преклоняюсь перед вашей проницательностью, сэр, но на этот раз вы ошиблись.

— Не думаю.

— Однако же это так.

— Ну что ж, воля ваша. Я не могу, да и не имею ни малейшего желания заставлять вас силой признать мою правоту. Но если вы не хотите, чтобы и другие вас раскусили, ведите себя поосмотрительнее. Дело связано с деньгами, его доверили гринхорну, следовательно, пострадавшие не собираются слишком сурово наказывать преступника, который, скорее всего, является их добрым знакомым, а может быть, даже членом семьи. С другой стороны, дело попахивает криминалом, в противном случае полиция не стала бы помогать вас. Разыскиваемое вами лицо попало в руки негодяя, который использует его в своих целях. Да, да, и не смотрите на меня так удивленно, сэр. Вы не можете понять, как я догадался? Опытный вестмен редко ошибается и по паре следов может восстановить путь человека, каким бы долгим он ни был — хоть отсюда до Канады.

— Что да, то да, воображение у вас богатейшее.

— Ну так что? Вы и дальше будете запираться и играть со мной в прятки? Меня многие здесь знают, и я мог бы вам пригодиться. Однако если вы столь самонадеянны и считаете, что самостоятельно скорее достигнете цели, то Бог вам в помощь, я буду только рад, хотя и сомневаюсь, что вам повезет.

Олд Дэт встал из-за стола и достал из кармана потертый кожаный кошелек. Мне показалось, что своим недоверием я его обидел. Пытаясь как-то сгладить неловкость, я сказал:

— Есть дела, в которые нельзя посвящать посторонних. Я ни в коем случае не хотел вас обидеть и думаю…

— Бросьте! — прервал он меня, затем выудил из кошелька монету, положил ее на стол, расплачиваясь за пиво. — О какой обиде может идти речь?! В вас есть что-то такое, что вызывает доброжелательность, и мне захотелось вам помочь.

— Мир тесен, и может быть, когда-нибудь мы снова встретимся.

— Сомневаюсь. Сегодня я отправляюсь в Техас, а оттуда в Мексику. Вряд ли вам доведется побывать в тех краях. Удачи вам, сэр! И вспоминайте иногда, что сам Олд Дэт назвал вас гринхорном. И не дуйтесь на меня, я не хотел нанести вам оскорбления, а новичку не помешает быть скромнее.

Он надел сомбреро с широченными полями, до тех пор висевшее на стене, вскинул на плечо седло, взял ружье и направился к выходу. Но, сделав всего три шага, он обернулся, еще раз подошел ко мне и шепотом извинился:

— Не сердитесь на старика, сэр. Я тоже когда-то учился в университете и даже теперь с удовольствием вспоминаю, каким нахальным и самонадеянным мальчишкой я тогда был. Прощайте!

Не оглядываясь больше, он покинул пивную. Я смотрел ему вслед, пока диковинная и вызывающая улыбку прохожих фигура не исчезла в толпе. Мне хотелось рассердиться на него, я пытался вызвать в себе злость, но не мог. Почему-то старый вестмен внушал мне жалость. Он наговорил массу неприятных вещей, но при этом его голос звучал мягко, дружелюбно и убедительно. Все его поведение свидетельствовало о том, что он относится ко мне благосклонно и по-приятельски. Несмотря на свое внешнее уродство, Олд Дэт произвел на меня приятное впечатление, хотелось открыться и спросить его совета, но я не имел права вводить постороннего в курс дела, порученного мне, и только мне, хотя и сознавал, что такой опытный человек мог бы оказать неоценимую помощь в моих поисках.

Старик назвал меня гринхорном — я молча проглотил это прозвище: Сэм Хокенс так часто употреблял его, что я к нему привык и перестал обижаться. К тому же по натуре я не хвастун и умолчал, что уже побывал в переделках на Диком Западе.

Я положил локти на стол, подпер ладонями голову и в раздумье смотрел перед собой. Вдруг открылась дверь, и в пивную пошел… Гибсон собственной персоной!

Он остановился у входа и окинул взглядом посетителей. Я тотчас же повернулся к двери спиной, чтобы он меня не узнал. В моей голове мгновенно созрел план. В такую жару в пивных яблоку негде упасть, здесь тоже не было ни одного свободного места, кроме… кроме того, которое только что покинул Олд Дэт! И Гибсон, если он действительно зашел освежиться кружкой пива, неизбежно должен подойти к моему столу. Я уже предвкушал, какое потрясающее впечатление я произведу на негодяя, но мгновения шли, а он почему-то не появлялся.

Снова хлопнула дверь, я взглянул через плечо: Гибсона уже не было. Видимо, он узнал меня. Только успел заметить, что он быстрым шагом удаляется по улице. Я схватил шляпу, швырнул на стойку деньги за пиво и стремглав выскочил вон. Гибсон ушел направо, где толпа была гуще, явно рассчитывая затеряться в людском потоке. Он оглянулся и, завидев меня, прибавил шагу. Толкаясь и извиняясь, я продрался через человеческий муравейник и увидел его спину в узенькой боковой улочке. Метнувшись за ним, я увидел, что Гибсон заворачивает за угол. Он еще раз оглянулся, снял шляпу и приветственно помахал мне, что, признаюсь, ужасно меня задело. Я помчался за ним под градом насмешек, которыми меня осыпали зеваки. Полицейского нигде не было видно, а обращаться за помощью к кому-то из прохожих было бессмысленной затеей: никто не встал бы на мою сторону.

Добежав до угла улочки, я оказался на небольшой площади. Слева и справа в тесном ряду стояли маленькие домики, а напротив них утопали в садах великолепные виллы. Здесь тоже было довольно многолюдно, но Гибсона и след простыл, он как сквозь землю провалился.

На углу, рядом с входом в парикмахерскую, стоял негр, как мне показалось, из тех, что готовы весь день пялиться на прохожих. Наверняка он стоял там с утра и, безусловно, должен был обратить внимание на Гибсона. Я подошел к нему, вежливо приподнял шляпу и спросил, на заметил ли он джентльмена, выбегающего из улочки. В ответ негр оскалил в улыбке желтые зубы и сказал, тыча пальцем в сторону одной из вилл:

— О да, сэр! Я видел его. Он бежал быстро-быстро, прямиком вон туда!

Поблагодарив его, я поспешил к указанному дому. Сад окружала чугунная ограда, массивные ворота были наглухо закрыты. Минут пять я дергал ручку звонка, пока наконец негр-слуга не вышел ко мне. Я сказал, что у меня дело к его хозяину, и попытался войти, но он захлопнул дверь у меня перед носом.

— Я должен сначала спросить у господина. И если господин разрешать, я открывать дверь.

Он ушел. Десять битых минут я, как на углях, простоял под дверью. И вот чернокожий вернулся с ответом:

— Нельзя впускать, господин не разрешает. Сегодня двери на замке и никто не входить. Вам лучшей уйти подобру, потому что, если вы прыгать через ограду, мой господин стрелять в вас из револьвера, чтобы охранять свою собственность.

Обескураженный таким приемом, я не нашел, что ответить. Попытка ворваться в дом могла кончиться для меня плачевно: когда дело касается собственности, с американцами шутки плохи. Мне оставалось только обратиться в полицию.

Когда я, весь кипя от негодования, шагал через площадь, ко мне подбежал мальчишка с листом бумаги в руке.

— Сэр! — обратился он ко мне. — Подождите. Вы дадите мне десять центов за эту записку?

— От кого она?

— От джентльмена, который вышел вон из того дома, — ответил он, указывая не на виллу, которую я безуспешно пытался взять с наскоку, а в противоположном направлении. — Джентльмен написал записку и велел передать ее вам. Но вы сначала дайте мне десять центов.

Я вручил требуемую монету и получил записку. Мальчишка сразу же убежал, а я на странице, вырванной из записной книжки, прочитал следующее:

«Уважаемый, не знаю, правда, кем, мистер!

Неужели вы из-за меня поперлись из Нью-Йорка в Новый Орлеан? Неужели вы решили преследовать меня? Вам вздумалось потягаться со мной в ловкости? И не надейтесь, вы меня никогда не поймаете. Тот, кто начисто лишен серого вещества, не должен браться за подобные дела. Возвращайтесь в Нью-Йорк и передайте от меня привет мистеру Олерту. Уж я постараюсь, чтобы он помнил обо мне. Полагаю, и вы будете время от времени вспоминать нашу сегодняшнюю встречу, которая, однако, чести вам не прибавила ни на грош.

Не уважающий вас Гибсон».

Нетрудно представить чувства, обуревавшие меня во время чтения такого послания. Я смял письмо, сунул его в карман и пошел восвояси с бесстрастным видом. Вполне возможно, Гибсон следил за мной из укрытия, и мне не хотелось доставлять ему удовольствие видеть меня в крайнем замешательстве.

Тем не менее я внимательно осмотрел площадь. Гибсона не было видно. Негр, торчавший у парикмахерской, тоже куда-то исчез, равно как и сорванец, вручивший мне записку. Наверное, ему приказали убраться поскорее.

Пока я разговаривал с чернокожим слугой и пытался проникнуть в виллу, Гибсон успел сочинить письмо из нескольких фраз. Негр обвел меня вокруг пальца, а Гибсон к тому же выставил на посмешище, потому что у мальчишки было такое выражение лица, словно он знал, что меня водят за нос.

Излишне говорить, что я был вне себя от злости: я остался в дураках. Поэтому я решил во время следующего визита в полицию умолчать о том, что видел Гибсона.

На всякий случай я побродил по близлежащим улицам, но безуспешно, ибо Гибсон, как легко было догадаться, уже покинул опасный для него квартал. Можно было не сомневаться, что он при первой же возможности уедет из Нового Орлеана.

Такая мысль родилась в моей «начисто лишенной серого вещества» голове, и я поспешил в порт, где у причала стояли пароходы, отправляющиеся в плавание. Мне помогали двое полицейских, переодетых в гражданское платье, но поиски были напрасны. Я все еще злился, и досада на то, что меня одурачили как мальчишку, не оставляла меня. До позднего вечера я бродил по улицам, заглядывая во все кабачки и рестораны. Наконец, падая с ног от усталости, я вернулся в пансион, где накануне снял комнату, и завалился спать.

Во сне я увидел дом для умалишенных. Сотни сумасшедших, возомнивших себя поэтами, протягивали мне пухлые рукописи, разумеется, исключительно драмы с безумными поэтами в главной роли. Я вынужден был читать и читать, так как Гибсон стоял рядом с револьвером в руке и, целясь мне в голову, угрожал неминуемой смертью, если я прерву чтение хоть на минуту. Пот струился у меня по лбу, я достал из кармана носовой платок и на секунду оторвался от «шедевров». В тот же миг Гибсон нажал курок.

Звук выстрела разбудил меня: я метался на постели, борясь с Гибсоном, пытаясь вырвать у него револьвер, и с маленькой тумбочки, стоящей в изголовье, сбросил на пол ночник. Грохот был настоящий, а наутро мне пришлось заплатить хозяину восемь долларов за нанесенный ущерб.

Одевшись, я отправился на живописное озеро Понтчарт-рейн искупаться, а затем опять принялся за поиски. Заглянул также и в пивную, где днем раньше познакомился с Олд Дэтом. Я зашел туда без всякой надежды напасть хоть на какой-нибудь след. Жара спала, и посетителей было значительно меньше, чем накануне. Тогда невозможно было получить без боя газету, а сейчас несколько номеров лежало на свободных столиках.

Я взял в руки одну из газет и, не собираясь читать ее внимательно и от корки до корки, раскрыл наугад на первой попавшейся странице — там было напечатано стихотворение. Обычно, просматривая газеты, я оставлял стихи «на потом» или же вообще не обращал на них внимания. Название попавшегося мне на глаза произведения напоминало заглавие криминальной истории: «Жуткая ночь». Я уже собирался было перевернуть страницу, когда заметил инициалы автора У. О. Неужели это… Уильям Олерт! Мысли о нем не оставляли меня ни на минуту, и потому знакомое сочетание букв заставило меня задуматься. Олерт-младший считал себя поэтом и вполне мог воспользоваться пребыванием в Новом Орлеане, чтобы напечатать свои верши. А раз стихотворение появилось в газете, значит, автор неплохо заплатил за это. Если мои догадки подтвердятся, у меня в руках появится пусть тоненькая, но все же ниточка. И я с внутренней дрожью прочел:

ЖУТКАЯ НОЧЬ

Знакомо ли тебе, как среди ночи

Льет черный дождь и свищет ветер,

Зловеще в небе гром хохочет

И ни одна звезда не светит?

Напрасно страхами себя не мучай,

Настанет утро и разгонит тучи.

Знакомо ли тебе, как среди ночи

Повеет вдруг могильной стужей,

Тревожные виденья смерть пророчат

И цепкий страх навеки стиснет душу?

Не бойся ничего, избавься от сомнений,

Настанет утро и рассеет тени.

Знакомо ли тебе, как среди ночи

Душа кипит от жажды воли,

Но яд обмана сердце точит,

И сердце корчится от боли?

Ужасна эта ночь, она забвеньем манит,

И солнце для тебя уже не встанет.

Вынужден признать, что содержание стихотворения глубоко взволновало меня. Я не знаток поэзии, и не мне судить, представляло ли оно какую-нибудь литературную ценность, но в нем, безусловно, звучал крик ужаса талантливого человека, ставшего жертвой безумия, с которым он явно безнадежно пытался бороться. Необходимо было спешить. Ни секунды не сомневаясь, что автором стихотворения был именно Уильям Олерт, я бросился листать справочник, нашел в нем адрес издателя и отправился к нему с визитом.

Как выяснилось, я был прав. Некий Уильям Олерт накануне лично принес в редакцию стихотворение и просил поскорее напечатать его. Так как редактор не проявил должного восторга от столь блестящей перспективы, поэт вручил ему десять долларов с условием, что стихотворение выйдет в следующем номере газеты. Поэт вел себя вполне пристойно, и только взгляд его странно блуждал, да к тому же он несколько раз подчеркнул, что его стихи написаны кровью; но такие высокопарные слова и к месту и не к месту употребляют как талантливые, так и бездарные писатели. Олерт оставил в редакции свой адрес, куда следовало переслать корректуру. Так я узнал, что Олерт-младший остановился в одном из дорогих частных пансионов в новом районе города.

Я немедленно поспешил туда, заранее изменив свой внешний вид до неузнаваемости. По дороге я прихватил с собой пару полицейских и попросил встать около входа в пансион.

В приподнятом настроении и полной уверенности, что уж на этот раз мошенник со своей жертвой не уйдет от меня, я потянул за ручку звонка, над которым висела вывеска с надписью: «Пансион для Леди и Джентльменов. Высший класс». Привратник открыл дверь и спросил, что мне угодно, на что я в ответ попросил его доложить обо мне хозяйке и передал визитную карточку, на которой, конечно, стояло вымышленное имя. Меня проводили в гостиную, куда скоро вошла элегантно одетая, пышная дама лет пятидесяти. Вьющиеся волосы и едва заметный темный оттенок ногтей свидетельствовали о том, что в ее жилах текла негритянская кровь. Она приняла меня весьма учтиво и произвела впечатление воспитанной особы. Я представился редактором газеты, предъявил ей только что приобретенный номер со стихотворением и сказал, что желаю говорить с автором, так как его стихи получили высокую оценку специалистов, и мне хотелось бы сделать поэту новый заказ.

Хозяйка спокойно выслушала, внимательно глядя мне в лицо, а когда я умолк, с жаром произнесла:

— Значит, этот джентльмен напечатал свое произведение в вашем ежедневнике? Как это прекрасно! А стихи действительно хорошие?

— Превосходные! Я уже имел честь сообщить вам, что они произвели большое впечатление не только на меня, но и на видных специалистов.

— Очень интересно! Он показался мне образованным человеком, настоящим джентльменом. К сожалению, он почти ни с кем не разговаривал и не общался. Только раз вышел из пансиона, наверное, именно тогда он и отнес вам свои стихи.

— Неужели? Во время беседы в редакции он намекнул, что несколько раз снимал здесь со счета деньги, а для этого ему было необходимо выходить из дому.

— Значит, он выходил в мое отсутствие, а может быть, все дела поручал секретарю.

— Разве у него есть секретарь? Он об этом не говорил. Судя по всему, он очень состоятельный человек.

— Думаю, да. Платил он не скупясь и заказывал самые изысканные блюда. Все его финансовые дела вел секретарь Клинтон.

— Клинтон? Ах, если секретаря зовут Клинтон, то, несомненно, именно его я встретил в клубе. Он из Нью-Йорка, по крайней мере, оттуда прибыл. Я встречался с ним… Постойте, когда же это было? Да только вчера, около полудня.

— Вполне возможно, — заметила она. — Он и в самом деле выходил из дому в это время.

— Вы не поверите, — продолжал я, — мы так понравились друг другу, что он даже подарил мне свою фотографию. Но я при себе фотографии не ношу и пообещал ему, что свою передам сегодня. Так мы и условились встретиться. Вот его фотография, — я протянул хозяйке снимок Гибсона, который всегда был при мне.

— Да, это секретарь мистера Олерта, — сказала она, бросив беглый взгляд на фотографию. — К сожалению, вы не скоро увидитесь, а мистер Олерт, увы, не передаст вам никакого стихотворения. Они оба уехали.

У меня упало сердце, но я быстро взял себя в руки и непритворно подосадовал:

— Ах, какая жалость! Наверное, им пришлось внезапно изменить все планы и уехать.

— Действительно, вы правы. Это невероятно трогательная история. Правда, мистер Олерт об этом не говорил, но ведь никто не станет нарочно бередить свои раны, а вот его секретарь поведал мне тайну с условием, что я буду ее хранить и никому не расскажу. Должна вам заметить, что мои постояльцы всегда относятся ко мне с доверием.

— Охотно верю вам, это вполне естественно. Ваши изысканные манеры, ваше поведение располагают к вам безусловно, — нагло заискивал я перед ней.

— Ах, что вы, что вы. — Она явно попалась на мою грубую лесть. — Эта история растрогала меня до слез, и я очень рада, что несчастному юноше удалось вовремя скрыться.

— Скрыться? Неужели его преследуют?

— Так оно и есть.

— Ах, как это странно! Такой талантливый поэт, и вдруг ему угрожают, его преследуют! Я редактор, а значит, в какой-то степени его собрат по перу… Может быть, мистер Олерт нуждается в защите? Может, стоит намекнуть в статье… Ах, как жаль, что вам поведали эту необыкновенную историю с непременным условием сохранить тайну!

Щеки дамы зарделись. Она достала из кармана платок, правда, не очень свежий на вид, чтобы в любой момент иметь его под рукой, и сказала:

— Что касается тайны, сэр, считаю, что не обязана больше молчать, раз эти господа уже покинули мой дом. Я была бы только рада, если бы вы смогли помочь молодому человеку.

— Я сделаю все от меня зависящее. Однако прежде, чем что-то предпринять, я должен знать, в чем, собственно, дело.

— Вы узнаете все. Сердце приказывает мне открыться вам. Всему виной любовь, беззаветная и несчастная.

— Так я и думал. Несчастная любовь — это муки, разбивающие сердце вдребезги, — высокопарно воскликнул я, хотя о любви знал только понаслышке.

— Ваши слова еще больше расположили меня к вам. Вам уже пришлось страдать от любви.

— Пока еще нет, — сознался я, чтобы не слишком завираться.

— В таком случае, вы счастливый человек! А я, увы, натерпелась больше, чем одно человеческое сердце способно вынести. Моя мать была мулаткой. Я обручилась с белым юношей, сыном плантатора. Наше счастье рухнуло, как карточный домик, потому что отец жениха не пожелал принять в семью цветную девушку. Поэтому я очень сочувствую молодому человеку, которому уготована такая же жестокая судьба.

— Он влюблен в мулатку?

— Да. И его отец тоже решительно против брака. Коварством он добился от молодой леди расписки о том, что она отказывается от счастья и никогда не соединится с любимым.

— Какой бессердечный отец! — воскликнул я с хорошо разыгранным возмущением, чем опять завоевал одобрительный взгляд женщины.

Хозяйка пансиона приняла россказни Гибсона за чистую монету и растрогалась до глубины души. Наверняка она рассказала ему историю собственной любви, а он сразу же сочинил сказку, при помощи которой ему и удалось добиться ее сочувствия и благовидно объяснить необходимость так поспешно покинуть ее гостеприимный дом. Для меня же было очень важно узнать, что Гибсон теперь скрывается под именем Клинтон.

— Да, именно бессердечный! — искренне согласилась она с моим не очень искренним мнением. — Однако Уильям остался верен любимой, привез ее сюда и поместил в одном из пансионов поблизости.

— Тогда я не понимаю, что принудило его покинуть Новый Орлеан.

— Его стали преследовать.

— Значит, отец приказал выследить его?

— Да. Он послал сыщика, негодяя, который со злосчастной распиской в руках преследует Уильяма и гоняется за ним по пятам из города в город. (В глубине души я потешался над простодушной женщиной, которая столь сердечно беседовала с «негодяем».) Это полицейская ищейка. Он должен поймать Уильяма и препроводить в Нью-Йорк.

— Секретарь мистера Олерта описал вам внешность негодяя? — спросил я, надеясь получить кое-какие сведения о себе самом.

— Да, и очень подробно. Вполне возможно, что он разыщет квартиру Уильяма и навестит меня. Но я устрою ему достойный прием. Я уже обдумала каждое слово. И от меня он не узнает, куда уехал бедный юноша. Я направлю сыщика по ложному следу, в противоположном направлении.

Хозяйка перечислила приметы сыщика и даже назвала его, то есть мое, имя. Описание было верное, хотя и не очень лестное.

— Я жду его с минуты на минуту, — продолжала она. — Когда мне доложили о вас, я была убеждена, что это он. К счастью, я ошиблась. Вы не способны преследовать влюбленных, разрушать их сладкое блаженство, не можете поступать так низко. По вашим добрым глазам я вижу, что вы непременно поместите в своей газете статью, в которой возьмете под защиту несчастных и заклеймите позором их преследователя.

— Я готов это сделать, но мне необходимо знать, где сейчас находится Уильям Олерт. Прежде всего я должен написать ему письмо. Вы, вероятно, знаете его местопребывание?

— Я действительно знаю, куда он отправился, однако не уверена, что ваше письмо застанет его там. Полицейского я бы послал на Север, но вам скажу правду: мистер Олерт уехал на Юг, в Техас. Он собирается в Мексику и искал пароход до Веракруса, но сейчас ни одно судно не идет туда, и ему пришлось сесть на «Дельфин», отплывающий в Кинтану.

— Вам это точно известно?

— Конечно. Мистер Олерт так спешил, до отъезда оставалось так мало времени, что они еле успели собраться. Им помогал мой дворецкий, который и проводил мистера Олерта и его секретаря на пароход, поговорил с матросами и узнал, что «Дельфин» идет только до Кинтаны с заходом в Галвестон. Они действительно уплыли на «Дельфине», дворецкий ждал в порту, пока судно не отошло от причала.

— А невеста мистера Олерта была с ним?

— Естественно. Хотя мой дворецкий и не видел молодую леди, потому что она сразу же ушла к себе в каюту, чтобы избежать чужих взглядов. Он и не спрашивал о ней, мои слуги приучены вести себя тактично и деликатно. Само собой разумеется, Уильям не бросил на произвол судьбы свою невесту. Я в какой-то степени даже рада, что их недоброжелатель навестит меня, потому что это будет замечательное в своем роде событие. Сначала я попробую смягчить его сердце и склонить на сторону влюбленных, а если не удается, брошу ему в лицо резкие слова и поведу разговор в таком презрительном тоне, что он сгорит на месте от стыда.

Добрая женщина и в самом деле пришла в волнение от сопереживания несуществующим любовникам. Она встала со стула, сжала маленькие, пухлые кулачки и, протянув руки к двери, с чувством произнесла:

— Приди же, посланник ада! Я уничтожу тебя одним взглядом и разорву в порошок словами презрения!

Я узнал все, что хотел, и мог бы беспрепятственно уйти. Кто-то другой скорее всего именно так бы и поступил, оставив женщину в заблуждении. Но я решил открыться ей, чтобы она в будущем поостереглась принимать отпетого мошенника за порядочного человека. У меня не было страха, что своей откровенностью я могу навредить себе же, и поэтому сказал:

— Думаю, вам не представится возможность наказать негодяя сыщика.

— Но почему?

— Да потому что он поведет разговор совсем иначе, чем вы ожидаете. И вам не удастся направить его по ложному следу на север, потому что он поедет прямиком в Кинтану.

— Но он не знает их местонахождения!

— Вы ошибаетесь, вы же сами ему все рассказали.

— Я? Быть этого не может. Я бы сразу его узнала. Когда это случилось?

— Только что.

— Сэр, я вас не понимаю! — воскликнула она в недоумении.

— Я помогу вам понять. Вы позволите в вашем присутствии несколько изменить мою внешность?

Не ожидая разрешения, я снял накладную бороду и очки. Перепуганная дама отшатнулась от меня.

— Боже мой! — вскричала она. — Вы не редактор, вы сыщик! Вы подло обманули меня!

— Я вынужден был пойти на обман, так как знал заранее, что вас ввели в заблуждение. Любовь к мулатке — сплошная ложь. История с бессердечным отцом и распиской — тоже. Мошенник воспользовался вашей доверчивостью и посмеялся над вами. Клинтон вовсе не секретарь Уильяма Олерта. Его настоящее имя — Гибсон, он опасный мошенник, которого необходимо поймать.

Как подкошенная, она упала на стул и воскликнула:

— Нет, нет! Это неправда! Такой милый и обаятельный человек не может быть обманщиком. Я вам не верю.

— Вы обязательно поверите, если выслушаете меня. Разрешите рассказать вам все в подробностях, может быть, я смогу вас убедить.

После того как я поведал ей всю историю и предысторию, доброжелательность хозяйки к «такому милому и обаятельному человеку» уступила место бурному негодованию. Она убедилась, что ее самым наглым образом обвели вокруг пальца, и теперь радовалась, что я тоже провел ее с переодеванием.

— Если бы вы этого не сделали, — хвалила она меня, — вы никогда бы не узнали правду и последовали бы на север, в Небраску или Дакоту. А Гибсона-Клинтона, или как там его еще зовут, надо как следует наказать за его темные делишки. Надеюсь, вы незамедлительно пуститесь в погоню. А когда вы его поймаете, обязательно навестите меня, чтобы я могла высказать ему прямо в глаза, как я его презираю.

— Боюсь, что сделать это будет не так-то просто. В Техасе нелегко отыскать человека, еще труднее доставить его в Нью-Йорк. Я буду счастлив, если мне удастся вырвать Уильяма Олерта из рук негодяя и спасти хотя бы часть денег, снятых им со счетов в банках.

Мы расстались друзьями. Полицейским, ожидающим меня у входа в пансион, я заявил, что благополучно уладил дело, дал им хорошие чаевые и отослал в участок.

Теперь следовало поскорее попасть в Кинтану, и я бросился наводить справки об отплывающих в том направлении пароходах, но мне чертовски не везло. Правда, было судно, отправляющееся в Тампико, но без захода в какой-либо другой порт. После долгих расспросов я все же нашел быстроходный клипер, идущий с грузом в Галвестон и отправлявшийся в рейс в тот же день после полудня. Надеясь пересесть в Галвестоне на другое судно, следующее в Кинтану, я поспешил закончить все дела и пустился в путь.

К сожалению, я просчитался: из Галвестона уходил только один пароход, к тому же не на Кинтану, а в Матагорду, в устье Колорадо. Меня заверили, что оттуда я без труда доберусь до Кинтаны, я послушался совета и, как потом выяснилось, поступил правильно…

Внимание вашингтонского правительства привлекали тогда события на Юге и в Мексике, где все еще продолжались кровавые бои между войсками республики и империи.

Бенито Хуарес стал президентом Мексиканской республики, правительство Соединенных Штатов его признало и помогло ему в борьбе с Максимилианом. Штаты оказали давление на Наполеона III и добились обещания вывести французские войска из Мексики. А когда Пруссия одержала победу над Австрией, император Франции был вынужден сдержать слово, данное правительству США, и с того момента судьба Максимилиана была предрешена.

В начале американской Гражданской войны Техас встал на сторону Штатов, препятствовавших отмене рабства. Разгром армии рабовладельцев не принес спокойствия. Жители Юга, озлобленные против победившего Севера, воспринимали в штыки политику правительства. Но среди населения Техаса были сильны и республиканские настроения. «Индейский герой» Хуарес, не побоявшийся противостоять Наполеону III и вступить в вооруженную борьбу с представителем сильнейшей европейской династии Габсбургов, пользовался популярностью среди свободолюбивых жителей прерий. Однако ему помогало вашингтонское правительство, а это, в свою очередь, вызывало неприязнь южан и способствовало возникновению тайных заговоров против Хуареса. Таким образом, среди населения Техаса произошел глубокий раскол: одни открыто встали на сторону Хуареса, другие выступили против него, но не столько по соображениям политическими, сколько из чувства противоречия — что угодно и как угодно, лишь бы наперекор Вашингтону. Техас волновался и бурлил, что весьма и весьма затрудняло продвижение по южной территории.

Так обстояли дела в Техасе, когда я вместо Кинтаны увидел унылый плоский остров, отделявший залив Матагорда от Мексиканского залива. Миновав Пасо-Кабальо, мы вынуждены были сразу бросить якорь, так как залив в этом месте настолько неглубокий, что пароходы садятся на мель.

Не теряя времени, я отправился в Матагорду, чтобы узнать, как быстро я смогу попасть в Кинтану, и с огорчением услышал, что первое судно отплывает только через два дня. Итак, я застрял в Матагорде, злой на себя и на весь мир, потому что Гибсон опережал меня на четыре дня и мог скрыться бесследно. И только мысль о том, что я сделал все, что было в моих силах, служила мне хоть и слабым, но все же утешением.

Ждать да догонять — хуже нет, но что оставалось делать?

Я нашел сносное жилье и приказал доставить туда с клипера мои вещи.

В те времена Матагорда была гораздо меньшим городом, чем теперь. Порт, расположенный в восточной части залива, и сегодня уступает по значению Галвестону. Как и везде в Техасе, в тех краях вдоль побережья тянется низменность, хоть и не топкая и неболотистая, но с очень влажным и нездоровым климатом. В таких местах ничего не стоит подхватить лихорадку, поэтому перспектива торчать там два дня без дела меня отнюдь не радовала.

Мою гостиницу можно было сравнить с европейским заезжим двором низшего разряда; комната напоминала теснотой каюту, а кровать была так коротка, что, когда я вытягивал ноги, голова упиралась в спинку, а когда устраивал поудобнее голову, приходилось поджимать ноги.

Я разложил вещи и решил выйти прогуляться по городу. В коридоре между моими «апартаментами» и лестницей я заметил вторую комнату, дверь в которую была открыта. Проходя мимо, я бросил туда взгляд и увидел на полу у стены седло, а над ним — висевшую на гвозде конскую сбрую. В углу, рядом с окном, стояло длинное ружье из Кентукки. Мне тут же вспомнился Олд Дэт, хотя все эти предметы могли принадлежать кому угодно.

Поворачивая за угол гостиницы, я неожиданно столкнулся с идущим мне навстречу человеком.

— Черт побери! — рявкнул тот. — Если уж вы мчитесь очертя голову, придерживайте вожжи на поворотах.

— Если уж я мчусь очертя голову, то, верно, улитка вам покажется пароходом с Миссисипи, — ответил я с улыбкой.

Незнакомец отшатнулся, всмотрелся в меня и воскликнул:

— Ба! Да это же гринхорн, скрывающий, что он сыщик! Что вы потеряли и теперь ищете в Техасе, к тому же в Матагорде?

— Уж конечно, не вас, мистер Олд Дэт.

— Охотно верю. Мне кажется, вы принадлежите к тем людям, что никак не могут найти то, что ищут, зато путаются под ногами у тех, до кого им дела нет. Наверняка вы проголодались и не прочь закусить и освежиться. Пойдемте причалим к столику в какой-нибудь пивной и выпьем по кружечке доброго пива. Как ни странно, даже в этой дыре нет нехватки благотворного напитка. Где вы остановились?

— «У дядюшки Сэма».

— Прекрасно! И я поставил свой вигвам там же.

— В комнате на втором этаже? Там, где лежит конская сбруя и ружье?

— Да. Я не в силах расстаться со сбруей — до того она мне нравится. Лошадь всегда можно раздобыть, а вот сносное седло встречается не так часто. Пойдемте, сэр. Я только что вышел из кабачка, в котором еще осталось свежее холодное пиво. В июньскую жару даже боги не пьют ничего вкуснее. Я готов осушить еще несколько кружек.

Он привел меня в заведение, где подавалось дорогое бутылочное пиво; мы были единственными посетителями. Я предложил Олд Дэту сигару, но он отказался, достал из кармана плитку жевательного табаку, отрезал от нее добрый кусок, которого с избытком хватило бы на несколько матросов, сунул в рот, пристроил за щекой и сказал:

— Вот теперь я готов выслушать вас. Каким ветром вас занесло в Матагорду вслед за мной? Неужто попутным?

— Нет, скорее встречным.

— Значит, вы не собираетесь ехать сюда?

— Я хотел попасть в Кинтану, но туда не шло ни одно судно, и я понадеялся, что отсюда быстрее доберусь до цели. К сожалению, и здесь придется ждать два дня.

— Смиритесь, сэр, наберитесь терпения, ждите и относитесь спокойно к тому, что счастье вам не сопутствует.

— Хорошо же вы меня утешили! И вы ждете благодарности?

— Благодарность излишня, — рассмеялся Олд Дэт. — Советы я даю бесплатно. Впрочем, мне тоже не везет: я застрял здесь из-за собственной медлительности. Мне надо было добраться до Остина, а затем несколько дальше вниз по течению Рио-Гранде-дель-Норте. Лучшее время года для такого путешествия. Прошли дожди, значит, в Колорадо вода поднялась и любая плоскодонка довезет вас до Остина. Стоит упустить момент — вода в реке спадет и туда уже не добраться.

— Говорят, что судоходство здесь очень затруднено.

— Собственно, здесь нет мелей или порогов: судоходству мешают завалы из полузатонувших деревьев. Течение нагромоздило их плотиной примерно в восьми милях отсюда, из-за этого река разделяется на несколько рукавов. Выше фарватер свободен до Остина, и даже дальше. Это место лучше обойти пешком и за ним сесть на пароход. Я так и собирался поступить, но уж больно мне понравилось здешнее пиво. Я лакомился им целый день и долакомился до того, что, когда пришел к причалу, пароход уже отошел. Мне пришлось тащить седло обратно в город, и теперь я жду следующее судно, которое отплывает завтра утром.

— Значит, мы товарищи по несчастью. Утешьтесь тем же, чем вы утешали меня: счастье вам не сопутствует.

— Ничего страшного. Я никого не выслеживаю, и мне совершенно наплевать, прибуду я в Остин сегодня, завтра или через неделю. Но меня до чертиков разозлило то, что один болван посмеялся надо мной. Он опередил меня и свистел с палубы, когда я, как осел, был вынужден стоять на берегу в обнимку с седлом. Если я когда-нибудь его встречу, задам трепку пуще прежней.

— Вы подрались с кем-то, сэр?

— Подрался? Олд Дэт никогда не дерется. Однако на «Дельфине» — я приплыл сюда на этом корыте — был негодяй, который то и дело посмеивался над моей внешностью и гнусно ухмылялся при встрече со мной. Я спросил его напрямик, что ему так не нравится, и он ответил, что ему не по вкусу мой скелет. Я врезал ему с правой так, что он рухнул на четвереньки. Потом он вскочил, принялся размахивать руками, схватился за револьвер, но вмешался капитан и приказал ему угомониться: старый шкипер встал на мою сторону и сказал, что тот получил по заслугам. Именно поэтому негодяй хохотал, не помня себя от радости, когда я опоздал на пароход. А вот его спутника мне жаль. Мне показалось, что это был настоящий джентльмен, хотя вид у него был грустный, хмурый, словно не от мира сего.

Я навострил уши.

— Не от мира сего? А вы случайно не слышали, как его зовут?

— Почему же, слышал. Капитан обращался к нему «мистер Олерт».

Я испытал такое чувство, словно меня ударили по голове дубиной.

— Вот как? А знаете ли вы имя его товарища?

— Если память мне не изменяет, его звали Клинтон.

— Неужели это возможно? — воскликнул я, от волнения вскакивая со стула. — Значит, вы плыли с ними на одном судне?

Олд Дэт изумленно уставился на меня.

— Что с вами, сэр? Какая муха вас укусила? Вас интересуют эти люди?

— И даже очень! Их-то я и ищу!

На лице Олд Дэта появилась дружелюбная гримаса.

— Наконец-то вы признались, — сказал он, — что занимаетесь сыском и что преследуете именно этих двоих. Вы действительно гринхорн. Вы сами сделали все, чтобы упустить удачу.

— Как так?

— Да так! Вы не доверились мне в Новом Орлеане.

— Но я не мог поступить иначе, — оправдывался я.

— Человек волен выбирать и следовать любым путем, ведущим к цели. Если бы вы тогда открылись мне, они оба уже были бы в ваших руках. Я бы с ходу опознал их и сообщил вам, где они прячутся. Разве я не прав?

— Кто мог предвидеть, что вы окажетесь с ними на борту одного судна? К тому же они плыли до Кинтаны, а не до Матагорды.

— Они только говорили так для отвода глаз, а на самом деле и не собирались сходить на берег в Кинтане. Обычный трюк. Однако если вы уже набрались ума-разума и поняли, что мне можно доверять, расскажите все с самого начала, возможно, я сумею вам помочь.

Несомненно, Олд Дэт относился ко мне доброжелательно. Он не собирался насмехаться надо мной, но мне было неловко: еще вчера я скрытничал и молчал, а теперь условия вынуждали меня обратиться к нему за помощью. Самолюбие приказывало мне упорствовать, разум — сдаться. После минутных колебаний я достал обе фотографии и протянул их Олд Дэту.

— Прежде чем я начну рассказ, посмотрите внимательно на этих людей. Вы видели их?

— Да, это они, — подтвердил он, бросив взгляд на снимки. — Ошибки быть не может.

И тогда я без утайки поведал ему всю историю моей погони. Старый вестмен внимательно выслушал меня, а когда я закончил, встряхнул головой и заявил:

— Мне все ясно. Все, кроме одного пустяка: этот Уильям действительно умом тронулся?

— Думаю, что нет. Я, правда, не слишком-то разбираюсь в психических заболеваниях, но здесь, по-моему, мы имеем дело с манией. Уильям, за исключением редких случаев, полностью отвечает за свои действия.

— Тем более непонятно, почему он позволяет этому мошеннику вертеть собой. Гибсон, видно, продувная бестия и очень ловко использует парня. Мы должны узнать, каким образом он добивается, что тот его слушается во всем, как няньку.

— А вы уверены, что они отправились в Остин? Может быть, это очередная уловка, чтобы запутать следы, а сами они сойдут где-нибудь по пути.

— Не думаю. Олерт сказал капитану судна, что они плывут в Остин.

— А вас не удивляет, что он открыто назвал маршрут путешествия?

— Нисколько. Ведь Олерт, скорее всего, и не догадывается, что его разыскивают. У него в душе сумерки, он полностью поглощен своей идеей, все остальное — дело рук Гибсона. Парень счел необходимым сказать капитану, куда он плывет, а тот, в свою очередь, сообщил мне. Итак, что вы собираетесь предпринять?

— Немедленно последую за ними.

— Наберитесь терпения до завтрашнего дня. Раньше не отплывает ни одно судно.

— А когда мы попадем в Остин?

— Уровень воды в реке упал, значит — только послезавтра.

— Боже мой, только послезавтра!

— По той же причине они тоже прибудут к цели позже, чем рассчитывают. К тому же нередко случается, что пароход садится на мель, и тогда проходит много времени, прежде чем удается сдвинуть его с места.

— Если бы я знал, что на уме у Гибсона и куда он везет Олерта!

— Да, трудно сказать, даже гадать не стоит. Мошенник, конечно, что-то задумал. Денег, снятых со счетов, с лихвой хватит, чтобы обеспечить себе безбедное существование. Что мешает Гибсону отнять их силком или выманить хитростью, а Олерта просто бросить за ненадобностью? Но он не делает этого, а значит, у него далеко идущие планы в отношении банкирского сынка. Вы меня заинтриговали этим делом, а так как пока наши пути совпадают, предлагаю вам свои услуги, если, конечно, вы ничего не имеете против.

— С благодарностью принимаю вашу помощь, сэр. Я полностью доверяю вам и рад, что вы по-дружески отнеслись ко мне. Надеюсь, что ваш опыт пригодится нам.

Мы скрепили наш договор рукопожатием и осушили кружки. Я сожалел, что накануне не решился открыться.

Мы снова наполнили кружки, но не успели пригубить их, как с улицы донесся шум. Звучали грубые голоса, лаяли собаки. С треском распахнулась дверь, и в пивную ввалились шестеро изрядно подгулявших мужчин. Их вызывающий вид, легкая, небрежная одежда и превосходное оружие сразу бросались в глаза: ружья за спиной, ножи и револьверы или пистолеты за поясом. А кроме того, у каждого была плетка и на длинном прочном поводке — собака. Это были «охотники на людей» — огромные псы известной породы, используемые для охоты на беглых рабов.

Вошедшие нагло осмотрели нас с ног до головы, упали на стулья, жалобно заскрипевшие под их тяжестью, взгромоздили ноги на стол и принялись барабанить каблуками по столешнице, что, по-видимому, на их языке означало приветствие и просьбу подойти к ним и обслужить.

— Человек, пиво есть? — рявкнул один из них.

Перепуганный насмерть хозяин только кивнул головой и побежал за пивом для своих желанных гостей, а я вопреки собственной воле повернулся и посмотрел на буяна. Я совершенно уверен, что в моем взгляде не было и намека на обиду, но он, заметив, что я смотрю на него, взъярился. То ли он не любил, когда его рассматривали, то ли искал повода для ссоры, на на этот раз он рявкнул на меня:

— Ты чего уставился?

Не говоря ни слова, я повернулся к нему спиной.

— Будьте осторожны, — шепотом предостерег меня Олд Дэт. — Не стоит их задевать. Это забияки худшего сорта, бывшие надсмотрщики за рабами с плантаций. Теперь, когда рабство отменили и их хозяева разорились, они остались без работы, собираются в шайки и живут грабежом. Постарайтесь не обращать на них внимания. Давайте допьем пиво и покинем это гостеприимное заведение.

Дебоширу, как видно, трудно было угодить, и он снова заорал, недовольный тем, что мы говорили вполголоса:

— Ты чего шепчешься, старый скелет? Если вздумаешь посудачить о нас, то говори громко, а то мы сами тебе пасть раскроем пошире.

Олд Дэт поднес кружку к губам, отхлебнул несколько глотков и ничего не ответил. Тем временем новой компании подали пиво, и хотя питье на самом деле было отменно, они, сняв пробу, принялись плеваться и вылили на пол содержимое кружек. Их заводила, наоравший на меня и Олд Дэта, держа в руках еще полную кружку, закричал:

— Стойте! Не на пол! Вот там сидят двое, им по вкусу эти помои! Пейте на здоровье, господа!

С этими словами он выплеснул на нас содержимое своей кружки.

Олд Дэт молча вытер рукавом забрызганное лицо, а я не сдержался. Все — шляпа, воротник, спина куртки — было залито пивом. Почти вся струя попала на меня. Я повернулся к грубияну и раздельно произнес:

— Сэр, не вздумайте повторить свою выходку. Шутите с вашими друзьями, нас оставьте в покое!

— Что вы говорите?! И что же произойдет, если мне взбредет охота снова пошутить?

— Увидите.

— Ой, как мне хочется увидеть! Хозяин, еще пива!

Его собутыльники хохотали и одобрительно шумели, довольные поведением своего предводителя и уже предвкушавшие повторение «шутки».

— Ради бога, сэр, не задевайте этих разбойников, — предостерегал меня Олд Дэт.

— Вы боитесь? — спросил я.

— Нисколько. Но у них дурная привычка сразу же хвататься за оружие. А против пули никакая отвага не поможет. И не забывайте — у них собаки.

Псы лежали на полу, привязанные к ножкам столов. Я пересел на другой стул, боком к негодяям, чтобы держать их в поле зрения и помешать облить меня.

— Да вы только посмотрите! — закричал главарь. — Он собирается защищаться! Но я натравлю на него Плутона, если он сделает малейшее движение. И пусть потом не жалуется — я сам обучил моего пса охотиться на людей.

Он отвязал собаку от ножки стола и держал ее на коротком поводке у ноги. Хозяин кабачка еще не принес им пиво, у нас было время бросить на стол деньги и уйти подобру-поздорову, но вряд ли бандиты позволили бы нам ускользнуть. Кроме того, во мне закипело отвращение и презрение: такие храбрецы из породы «семеро на одного не боимся» всегда в глубине души отъявленные трусы.

Я сунул руку в карман и поставил револьвер на боевой взвод. Зная, что в рукопашной схватке разделаюсь с ними, я не был уверен, что устою против псов. Правда, когда-то я имел дело с собаками, натасканными на людей, и знал их повадки, но справиться мог только с одной.

Вернулся хозяин с полными кружками, поставил их на стол и обратился к неугомонным забиякам с мольбой в голосе:

— Джентльмены, я рад, что вы оказали мне честь и посетили мое заведение, но я прошу вас оставить в покое этих людей. Они, так же как и вы, мои гости.

— Ах, ты, негодяй! — заорал на него один из бандитов. — Ты вздумал учить нас? Ну погоди, мы быстро охладим твой пыл.

Тут же его окатили из двух-трех кружек, и хозяин благоразумно ретировался за стойку.

— А теперь твоя очередь, наглец! — крикнул мне мой противник. — Сейчас ты получишь все, что тебе причитается!

Удерживая собаку правой рукой, он левой выплеснул в меня кружку. Я ждал этого, вскочил со стула и отпрыгнул в сторону, так, что пиво на меня не попало. Стиснув кулаки, я уже было бросился на бандита, чтобы наказать его, но он опередил меня.

— Плутон, фас! — резко крикнул он, отпуская пса.

К счастью, я успел прижаться к стене. Огромное животное одним прыжком преодолело расстояние в пять шагов, оскаленные зубы метили мне в горло. Однако я увернулся, и пес носом врезался в каменную стену. Удар был настолько силен, что оглушенный Плутон растянулся на полу. Я молниеносно ухватил его за задние лапы, размахнулся и размозжил ему череп о каменную кладку стены.

Раздался жуткий рев. Остальные псы заходились в лае и волокли за собой на поводках столы. Люди чертыхались и осыпали меня проклятиями и угрозами. Хозяин убитой собаки собирался с духом, чтобы напасть на меня. И среди этого воя прозвучал спокойный голос Олд Дэта, который поднялся с места и уже навел на бандитов два револьвера.

— Остановитесь! Остыньте, мальчики, передохните. Одно движение или попытка достать оружие — и я стреляю. Вы несколько ошиблись на наш счет. Меня зовут Олд Дэт, вы наверняка обо мне слышали, а молодой человек — мой друг, и он тоже не робкого десятка. Садитесь и спокойно пейте свое пиво. Руку от кармана, живо, не то получишь пулю в лоб! — предостерег Олд Дэт одного из бывших надсмотрщиков, который вдруг решил воспользоваться всеобщим замешательством и сунуть руку в карман. Тем временем я тоже выхватил взведенный револьвер, и теперь в нашем распоряжении имелось восемнадцать выстрелов. Мы уложили бы на месте любого из задир, попытавшегося схватиться за оружие.

Старый вестмен преобразился. Его обычно согнутая дугой фигура распрямилась, глаза заблестели, а лицо приняло решительное выражение. Обескураженные таким поворотом событий, наглецы вмиг присмирели и, ворча что-то себе под нос, сели за стол. Даже хозяин убитой мною собаки не посмел подойти к убитому животному из страха приблизиться ко мне.

Мы все еще стояли с револьверами на изготовку, когда открылась дверь и на пороге появился новый посетитель.

Это был индеец.

На нем была охотничья куртка из белой замши, украшенная красной индейской вышивкой, и штаны из такой же замши с бахромой из скальпов убитых врагов на швах. На его белом костюме не было ни единого пятнышка. Небольшие для мужчины ступни обтягивали шитые бисером мокасины с узором из игл дикобраза. На груди висел мешочек с «лекарствами», трубка мира, покрытая искусной резьбой, и тройное ожерелье из когтей серого медведя, самого опасного хищника Скалистых гор. Бедра опоясывало великолепное одеяло, а из-за пояса торчали нож и револьвер. В руке он держал двустволку с деревянной ложей, густо обитой серебряными гвоздиками. Голова индейца не была покрыта, в иссиня-черных волосах, стянутых на макушке узлом, вилась кожа гремучей змеи. И хотя его не украшало ни орлиное перо, ни какой-либо другой отличительный знак высокого положения, сразу становилось ясно, что перед вами прославленный воин. У него было красивое мужественное лицо с римским профилем, скулы не выпирали, как у большинства его сородичей, мягко очерченные губы словно припухли, а кожа лица, матовая и светлая, имела легкий медный оттенок. Словом, в дверях стоял Виннету, верховный вождь апачей, с которым меня связывали узы братства.

Он на мгновение остановился, быстрым, оценивающим взглядом темных глаз окинул зал и посетителей, затем вошел и сел поближе к нам и подальше от бандитов, уставившихся на него.

Я собрался было подойти к Виннету и сердечно его поприветствовать, как вдруг в голову мне пришла мысль, заставившая меня задуматься, почему вождь не подал виду, что знает меня, хотя не узнать меня он никак не мог. Видимо, у него на то были веские причины, препятствующие проявлению дружеских чувств, и я тоже остался стоять на месте, всем своим видом показывая полное безразличие к индейцу.

По его лицу было видно, что он мгновенно разобрался в происходящем и правильно оценил обстановку: полупрезрительно сощурив глаза, Виннету еще раз посмотрел на наших противников, а когда я и Олд Дэт спрятали револьверы и снова сели к столу, на его губах промелькнула едва заметная одобрительная улыбка.

Появление краснокожего произвело на всех такое впечатление, что в зале воцарилась тишина. Хозяин, успокоенный молчанием дебоширов, приоткрыл дверь, высунул голову и, убедившись, что опасность на сей раз миновала, решился пойти в зал.

— Будьте любезны, подайте кружку пива, — обратился к нему индеец приятным чистым голосом на правильном английском языке.

Вежливость и хорошие манеры Виннету подействовали на злодеев, как красная тряпка на быка. Они сгрудились и принялись шептаться. Взгляды, которые они бросали на индейца, не сулили тому ничего хорошего.

Виннету принесли пиво, он приподнял кружку, посмотрел на свет, пригубил и остался доволен собой.

— Прекрасно! — похвалил он напиток, причмокивая от удовольствия. — У вас действительно хорошее пиво. Великий Маниту белых людей обучил их многим полезным вещам, и пивоварение — одна из лучших.

— Не могу поверить, что это говорит индеец! — вполголоса обратился я к Олд Дэту, продолжая делать вид, что впервые вижу Виннету.

— Тем не менее это индеец, и самый настоящий, — так же тихо ответил мне старик с многозначительным нажимом.

— Вы знаете его? Наверняка вы с ним встречались раньше. Кто он такой?

— Мне никогда не доводилось видеть его, но по одежде, внешности, возрасту и, главное, двустволке я догадываюсь, кто к нам пожаловал. Пуля, выпущенная из этой винтовки с серебряными гвоздиками, всегда падает в цель. Вам повезло, молодой человек, вы имеете честь лицезреть самого известного индейского вождя Северной Америки, Виннету, верховного вождя апачей и самого смелого воина всех племен. Его имя знают и в дворцах, и в хижинах, о нем рассказывают легенды у каждого костра. Виннету справедлив, умен, честен, беспредельно отважен, держит свое слово, мастерски владеет всеми видами оружия, он друг и защитник всех краснокожих и белых, нуждающихся в помощи, и известен на всей территории Соединенных Штатов и за их пределами как национальный герой Дикого Запада.

— Но где же ему удалось так выучить английский и приобрести манеры белого джентльмена?

— Он много времени проводит на Востоке. А кроме того, рассказывают, что один известный европейский ученый попал в плен к апачам. Краснокожие, непонятно почему, сохранили ему жизнь, и он решил остаться с ними. Он-то и был учителем Виннету, однако сомневаюсь, что ему удалось привить индейцу человеколюбие, как мы его понимаем, и не исключено, что сам ученый погиб от рук дикарей.

Олд Дэт говорил шепотом так тихо, что я с трудом различал слова. Но индеец, сидевший на расстоянии пяти шагов от нас, повернулся к нам лицом и сказал:

— Олд Дэт заблуждается. Белый ученый добровольно прибыл к апачам, где был принят гостеприимно. Он стал учителем Виннету и учил его отличать грех от добродетели, а правду от лжи. Ни один волос не упал с его головы от рук апачей, которые уважали и почитали его как старшего брата, и никогда он не тосковал по белым собратьям. А когда он умер, на его могиле посадили дубы. Белый учитель попал в вечнозеленые прерии, где избранные живут в мире и с любовью созерцают лик Великого Маниту. Когда-нибудь Виннету снова встретится с ним и забудет про ненависть, царствующую на земле.

Олд Дэт был невероятно польщен тем, что Виннету узнал его. Лицо старика излучало радость, когда он спросил краснокожего:

— Неужели, сэр, вы знаете меня?

— Я никогда не видел вас раньше, но узнал сразу же, как только вошел. Вы — тот знаменитый охотник, чье имя знают даже в Лас-Анимас (небольшое селение посреди пустынного плоскогорья Больсон-де-Мапими).

После этих слов он отвернулся, давая понять, что обмен любезностями закончился. За все время разговора ни одна мышца не дрогнула на его словно высеченном из камня, меднокожем лице. Теперь он сидел, погруженный в собственные мысли, и его как будто совершенно не интересовало то, что происходило у него за спиной.

Наши противники продолжали шептаться, утвердительно кивали головами и, кажется, уже пришли к согласию. Они не знали, что за индеец сидит рядом с ними, и не удосужились прислушаться к нашему разговору, чтобы определить, кто он такой. Потерпев поражение от нас, они горели желанием отыграться на «дикаре» и всем своим видом давали ему понять, как они его презирают за красный цвет кожи. Негодяи и трусы, они и представить себе не могли, что мы встанем на сторону индейца, так как согласно тамошним обычаям не следовало вмешиваться, если обида лично вас не касалась. Тот самый задира с вызывающей ухмылкой подошел к индейцу. Я незаметно достал револьвер из кармана и положил его на колени.

— Это ни к чему, — шепнул мне Олд Дэт. — Виннету один справиться с целой бандой таких негодяев.

Уперев руки в бедра и широко расставив ноги, разбойник встал перед апачем и произнес:

— Что ты потерял в Матагорде, красная шкура? Заруби себе на носу, мы здесь терпеть не можем общества дикарей.

Виннету, не удостоив негодяя даже взглядом, поднес кружку к губам, сделал хороший глоток, прищелкнул языком, одобряя напиток, и поставил кружку обратно на стол, словно ничего не слышал.

— Ты что, оглох, краснокожий? — разъярился бывший надсмотрщик. — Что ты потерял здесь? Ты — лазутчик. Хуарес — красная шкура, и все краснокожие шпионят в его пользу, но мы-то стоим за императора Макса и вешаем каждого индейца, чья рожа нам не нравится. Ну-ка крикни погромче, да так, чтобы на улице услышали: «Да здравствует император Макс!» — а не то подвесим тебя на первом дереве.

Виннету и на этот раз не произнес ни слова в ответ. На его бесстрастном лице не было и тени волнения.

— Я к тебе обращаюсь, красная собака! Отвечай! — заорал в ярости предводитель шайки и схватил Виннету за плечо.

Индеец легко увернулся от руки негодяя и вскочил на ноги.

— Прочь! — воскликнул он тоном, не терпящим возражений. — Койоту не пристало выть в присутствии воина!

Читателю необходимо объяснить, что койот — это американский шакал, животное, презираемое индейцами. В глазах краснокожих нет ничего унизительнее и пренебрежительнее, чем сравнение с койотом.

— Койот?! — зашелся в крике бандит. — Да за такое оскорбление ты заплатишь кровью! Немедленно! Сейчас же!

Он выхватил револьвер, но тут произошло то, чего бывший надсмотрщик никак не ожидал: одним ударом индеец выбил у него из рук оружие, схватил за ремень, поднял в воздух и с размаху швырнул в окно. Деревянная рама разлетелась в щепки, осколки стекла усеяли пол в пивной и мостовую, а сам негодяй тяжело шлепнулся на улицу.

Конечно, все произошло значительно быстрее, чем я рассказываю. Звон битого стекла, вой псов и бешеный рев банды покрыл звонкий голос Виннету. Индеец успел приблизиться к разбойникам и, указывая рукой на окно, спросил:

— Как еще хочет выйти на улицу тем же путем? Пусть скажет!

При этом вождь апачей подошел слишком близко к одной из собак, которая попыталась укусить его, но тот пнул животное, и оно с жалобным воем спряталось под стол. Испуганные негодяи попятились назад и в страхе умолкли. Виннету без оружия в руках напоминал дрессировщика диких животных, что в одиночку входит в клетку, одним взглядом усмиряя хищников.

Вдруг дверь резко распахнулась, и на пороге предстал выброшенный в окно головорез. По изрезанному осколками стекла лицу струилась кровь. Он выхватил нож и с бешеным воплем бросился на Виннету. Апач отступил на шаг в сторону, перехватил руку с ножом, обвил соперника руками, приподнял и грохнул об пол с такой силой, что тот потерял сознание и остался лежать без движения. Ни один из шайки не попытался вступиться за него или помочь прийти в себя. Виннету спокойно, словно ничего не произошло, допил пиво, жестом подозвал дрожавшего за стойкой хозяина и положил ему на ладонь маленький желтый камешек, который достал из висевшего на поясе мешочка.

— Возьмите это в счет платы за пиво и за разбитое окно, мистер, — сказал индеец, — как видите, дикарь платит долги. Тем более вы должны быть уверены, что и от цивилизованных людей получите все сполна. Они не могут стерпеть в своем обществе «красную шкуру», поэтому я, вождь апачей Виннету, ухожу, но не потому, что боюсь, а потому, что мне действительно не место среди людей, у которых лица светлые, а души темные.

Апач взял винтовку и неторопливо покинул кабачок, не взглянув больше ни на кого, даже на меня.

Бандиты снова оживились. Их терзало любопытство более сильное, чем гнев, стыд и сочувствие к лежавшему без сознания товарищу. Прежде всего они спросили у хозяина, чем расплатился индеец.

— Золотым наггитом, — ответил тот, показывая самородок величиной с грецкий орех. — Потянет долларов на двенадцать. Краснокожий по-королевски заплатил за прогнившие оконные рамы и побитые стекла. Мне показалось, у него полный мешочек наггитов.

Раздались негодующие возгласы: Мерзавцев возмутило то, что у индейца было столько золота. Наггит хозяина передавали из рук в руки, оценивая его стоимость. А мы воспользовались относительным и, судя по всему, временным затишьем, расплатились и вышли на улицу.

— Ну, какое впечатление произвел на вас апач? — спросил меня Олд Дэт, когда мы беспрепятственно оказались за порогом пивной. — Другого такого индейца не сыщете во всей Америке. Эти забияки испугались его, как воробьи сокола. Жаль, что больше не придется увидеться с ним. Надо было бы пойти за ним и расспросить, каким ветром его сюда занесло, что он делает, остановился в прерии за городом или снял номер в гостинице. Ведь должен же он был где-то оставить свою лошадь! Где же это видано, чтобы апач, тем более сам Виннету, путешествовал пешком? Однако и вы, сэр, не робкого десятка и умеете постоять за себя. Я рад за вас. Я чуть было не испугался, потому что задирать таких бандитов все равно что дергать гремучую змею за хвост. Но с собакой вы разделались так, что вас перестанут величать гринхорном. А вот и наше жилье! Войдем? Такой старый охотник, как я, только при крайней необходимости лезет в каменные дома, мне в них не по себе, и только голубое небо над головой действует на меня умиротворяюще. Давайте погуляем еще немного по Матагорде. Очень милый городок, не правда ли? Надо же нам как-то скоротать время. А может, вы хотите сыграть в карты?

— Вообще-то я не игрок и в будущем постараюсь не увлечься игрой.

— И будете совершенно правы, молодой человек. Но здесь играют все, и чем дальше в глубь Мексики, тем больше и азартнее. Там муж играет с женой, а кот — с мышью, и часто расплачиваются ударом ножа. Итак, раз вы не играете, пойдемте прогуляемся. А потом перекусим и отправимся на боковую. В этой благословенной стране человек никогда не знает, где и когда ляжет спать) вечером.

— Не сгущайте красок, сэр.

— А вы не забывайте, что находитесь в Техасе, здесь еще нет порядка. Вот мы, к примеру, собрались плыть в Остин, но один Бог знает, попадем ли мы туда. Мексиканская война затронула территории по ту сторону Рио-Гранде. Поэтому, когда будем гоняться за Гибсоном, придется считаться не только с его действиями, но и с обстановкой. А если Гибсону вздумалось прервать путешествие в Остин и сойти на берег где-нибудь в другом месте, мы должны будем сделать то же самое.

— Но как мы узнаем, что он сошел на берег?

— Будем расспрашивать. Это по Миссисипи суда несутся на всех парах, здесь же, по Колорадо, идут не спеша, и в каждом городке у нас будет по крайней мере полчаса на расспросы. Кроме того, мы должны быть готовы сойти на берег даже там, где нет ни города, ни гостиницы, в которой можно переночевать.

— В таком случае что же будет с моим сундуком?

Олд Дэт рассмеялся:

— С вашим сундуком?! Да кто же в наши времена таскает за собой сундук?! Сундук — это пережиток, молодой человек. Если бы я захотел взять с собой все, что может пригодиться в путешествии, недалеко бы я уехал. Возьмите только то, без чего совершенно невозможно обойтись, а остальное приобретайте в пути по мере надобности. Простите старику любопытство: что же такое важное вы возите с собой в сундуке?

— Одежду, белье, туалетные принадлежности…

— Все это прекрасные вещи, но они продаются в любой лавочке, а там, где их нет, можно обойтись и без них. Рубаху носят, покуда она не распадется на клочки от ветхости, и только потом приобретают новую. Туалетные принадлежности? Не в обиду будь сказано, сэр, но всякие там щетки для волос, ножницы для ногтей, помада для усов и тому подобная чепуха унижают мужчину. А вся та бутафория, с помощью которой вы меняли свою внешность, здесь вам не пригодится: в Техасе нет необходимости скрывать лицо под накладной бородой. Вся эта романтика не приведет вас к цели. Здесь надо действовать осмотрительно и серьезно.

Он остановился, осмотрел меня с ног до головы, рассмеялся и продолжил:

— Вы сейчас одеты так, что не стыдно войти и в гостиную знатной дамы, и в ложу театра. Но Техас — не гостиная и не ложа театра, и не надо быть семи пядей во лбу, чтобы предвидеть, что ваш прекрасный сюртук скоро превратится в рванье, а модный цилиндр — в гармошку. Вы знаете, куда подался Гибсон? В Техасе он не останется. Если он хочет уйти от погони, ему надо покинуть пределы Соединенных Штатов. А тот факт, что Гибсон избрал путь через Техас, дает нам основания предполагать, что он собирается в Мексику, где идут военные действия и где в суматохе легко затеряться, откуда его никто и никакая полиция не сможет доставить в Нью-Йорк.

— Вероятно, вы правы. Однако я думаю, собирайся он в Мексику, ему проще было бы добраться до одного из тамошних портов.

— Ничего подобного. Вы вынудили его так спешно покинуть Новый Орлеан, что он сел на первый попавшийся пароход. Кроме того, все мексиканские порты в руках французов, которых он, как я полагаю, тоже не жаждет видеть. У него нет выбора, ему остается дорога по суше, а так как он очень осторожен, то постарается обойти города стороной. Вполне возможно, он минует Остин и сойдет где-нибудь по пути. К Рио-Гранде ему придется добираться верхом, отыскивая, по возможности, безлюдные места. И вы собираетесь последовать за ним в цилиндре, сюртуке и с сундуком? Не смешите меня!

В глубине души я признавал правоту Олд Дэта, но мне вздумалось подшутить над стариком, поэтому я с притворным отчаянием посмотрел на мой еще совсем новый костюм. Олд Дэт принял все за чистую монету, дружески похлопал меня по плечу и принялся утешать:

— Не расстраивайтесь, сэр. Ваша прекрасная одежда совершенно не годится для здешних мест. Расстаньтесь с ней без сожаления. Сходите к торговцу, продайте свой ненужный хлам, а на вырученные деньги купите добротную трапперскую обновку. Надеюсь, ваши хозяева не поскупились и отвалили вам солидную сумму на дорожные расходы.

Он был прав.

— Значит, все в порядке, — подытожил Олд Дэт. — Снимите эти одеяния, они не подходят тому, кто ездит верхом и стреляет: Кстати, лошади вам тоже понадобятся, но покупать их здесь не стоит: кони тут плохие и очень дороги. А подальше в прерии любой фермер продаст вам задешево хорошую лошадку. А вот седло надо купить здесь.

— Боже мой! Вы и мне прикажете бегать с седлом на спине?

— Почему бы и нет? Вы стыдитесь показаться в таком виде на людях? Да кому какое дело? Если я ношу седло на спине, значит, мне так нравится. А захочу, куплю диван и будут таскать его по прерии. И заставлю раскаяться каждого, кто осмелится ухмыльнуться. Стыдно должно быть тогда, когда тебя оставляют в дураках или ты сам совершаешь грех. Представьте себе, что Гибсон с Уильямом Олертом сошли на берег, не добравшись до Остина, купили лошадей и отправились дальше верхом. В таком случае хорошее седло просто необходимо! Вы вольны поступить, как вам угодно, но если желаете ехать со мной, послушайтесь моего совета. Только решайте поскорее, у вас нет времени на долгие раздумья.

Не дожидаясь моего согласия, он ухватил меня за плечо, развернул и указал на вывеску, где аршинными буквами было выведено: «Товары на любой вкус». Олд Дэт бесцеремонно потянул меня к двери, втолкнул внутрь, да так, что я налетел на бочку селедки, и сам чинно проследовал за мной.

Вывеска не обманула: там было все необходимое в здешних условиях, включая ружья и конскую сбрую.

То, что затем произошло, было своего рода хорошо разыгранным представлением. Я изображал ученика, которого привел наставник и которому разрешено лишь робко намекнуть о своем желании; получит же он только то, что выберет его опытный товарищ. Олд Дэт сразу же заявил хозяину, что тот должен принять мою одежду и содержимое моего сундука в обмен на отобранные нами товары. Торговец согласился и послал за моим сундуком, затем оценил вещи, а Олд Дэт тем временем экипировал меня на свой вкус. Я стал обладателем черных кожаных штанов, пары высоких сапог, красной шерстяной рубахи, жилетки того же цвета с множеством карманов, черного шерстяного шарфа, охотничьей куртки из некрашеной оленьей кожи, кожаного пояса шириной в две ладони, мешочка для пуль, кисета из пузыря, трубки, компаса. Кроме того, я получил сомбреро, портянки вместо носков, серапе — шерстяную накидку с отверстием для головы, лассо, рог для пороха, огниво, нож, седло с кобурами и уздечку. Потом мы долго выбирали ружье. Сторонник старых и испытанных образцов, Олд Дэт отвергал все новое и наконец остановил свой выбор на видавшем виды бескурковом игольчатом ружье, на которое я бы и не обратил внимания. Он рассматривал его с видом знатока, зарядил, вышел на улицу и выстрелил в конек далекой крыши. Пуля попала в цель.

— Отлично! — удовлетворенно произнес старик. — Эта хлопушка по мне. Она была в хороших руках и стоит больше всей новомодной артиллерии, вместе взятой. Ее сработал хороший оружейник, и она еще не раз подтвердит его мастерство. Да, чуть было не забыл: нам нужна форма для пуль. Здесь же купим и свинец, а дома отольем добрый запас пуль, чтобы хватило напугать всю Мексику.

Взяв для ровного счета еще несколько мелочей, вроде носовых платков, совершенно бесполезных, по мнению Олд Дэта, я прошел в заднюю комнату переодеться. Когда я вернулся в обнове, старик осмотрел меня и одобрительно крякнул.

Где-то в глубине души я надеялся, что он возьмет мое седло, но не тут-то было. Он взвалил мне на спину узел со всем купленным добром и вытолкнул за дверь.

— Итак, — произнес он с улыбкой, — посмотрим, следует ли нам стыдиться. Любой разумный человек примет вас за джентльмена, а мнение дураков нас не интересует.

Теперь я ничем не отличался от Олд Дэта и терпеливо тащил свою поклажу в гостиницу, а он вышагивал рядом, потешаясь надо мной.

В гостинице старик улегся спать, а я пошел искать Виннету. Я все еще находился под впечатлением встречи в кабачке, где я с трудом сдержался, чтобы не броситься к нему с объятьями и приветствиями. Я не знал, что привело его в Матагорду и что он здесь искал, почему он сделал вид, будто мы не знакомы. Наверняка у него были очень веские причины, чтобы поступить именно так. Мне очень хотелось поговорить с ним, и он, безусловно, желал того же, поэтому я надеялся отыскать его где-нибудь поблизости. Он должен был проследить за нами и видеть, что мы вернулись на постоялый двор. Значит, его следовало искать неподалеку от нашего пристанища. Я обошел дом с задней стороны и действительно увидел Виннету, стоящего в сотне шагов у одинокого дерева. Заметив меня, он покинул свой наблюдательный пост и медленно двинулся в сторону леса. Вскоре он скрылся за деревьями. Я последовал за ним, и, когда добрался до опушки, друг вышел мне навстречу с лицом, сияющим от радости, и воскликнул:

— Чарли, брат мой, как я рад нашей встрече! Так после темной ночи утро радуется солнцу.

Он обнял меня и поцеловал.

— Каждое утро знает, — ответил я, — что после ночи обязательно взойдет солнце. Однако мы с тобой не надеялись, что встретимся здесь. Я счастлив, что могу говорить с тобой.

— Что привело тебя в этот город? У тебя здесь дела или ты едешь к нам на Пекос?

— Я оказался здесь по воле обстоятельств.

— Мой белый брат расскажет мне об этих обстоятельствах и о том, что произошло с ним с момента нашей разлуки на Ред-Ривер?

С этими словами Виннету узел меня в глубь леса, где мы могли сесть рядом и беседовать, не опасаясь чужих ушей. Держа его руку в своей, я рассказал ему о всех событиях, приключившихся со мной за время нашей разлуки. Он выслушал меня, не перебивая вопросами, кивнул головой и произнес:

— Мы разметили тропу для огненного коня, чтобы ты мог получить деньги. Но ураган отнял их у тебя. Если бы ты остался с апачами, ты был бы окружен почетом и никогда не нуждался бы в деньгах. Мой белый брат мудр: он не стал дожидаться меня в Сент-Луисе у мистера Генри, потому что мои пути не привели бы меня в те края.

— Мой брат настиг Сантэра, убийцу Инчу-Чуны и Ншо-Чи?

— Злой Дух помогает Сантэру, а добрый Маниту отвернулся от меня и позволил ему бежать. Он ушел к солдатам южной армии и там затерялся среди тысячи людей. Но мои глаза в конце концов отыщут его, где бы он ни прятался, и тогда возмездие свершится. Но пока мне пришлось вернуться на Пекос, так и не достигнув цели. Наши воины всю зиму оплакивали смерть Инчу-Чуны и моей сестры. А затем многие племена апачей решили перейти в Мексику и принять участие в боях, и я ездил по пуэбло и стойбищам, чтобы отговорить их от необдуманной затеи. Мой брат слышал о краснокожем президенте Хуаресе?

— Да.

— И как думает брат мой, кто прав, Хуарес или Наполеон?

— Хуарес.

— Ты думаешь так же, как и я. Прошу тебя, не спрашивай, что привело меня в Матагорду, даже тебе я не могу сказать всей правды, ибо дал клятву хранить тайну самому Хуаресу, которого встретил в Эль-Пасо-дель-Норте. Ты должен следовать за этими двумя белыми, даже если я попрошу тебя ехать со мной?

— Да. Это мой долг. Может быть, ты сможешь поехать со мной, Виннету? Я был бы очень рад.

— Нет, мой долг — следовать своим путем. Еще сегодня я буду здесь, но завтра сяду на пароход, плывущий в Ла-Гранху, а оттуда через форд Индж поеду на Рио-Гранде-дель-Норте.

— Значит, мы поплывем с тобой на одном пароходе, только я не знаю, где мне придется сойти. Мы и завтра будем вместе.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я не хочу впутывать моего брата в мои дела. Это может быть опасно. По этой же причине я сделал вид, что не знаком с тобой. К тому же там был Олд Дэт. Он знает, что ты — Олд Шеттерхэнд?

— Нет, мы никогда не упоминали это имя.

— Я уверен, он его слышал. Ты все это время был на Востоке и не знаешь, как часто твое имя повторяют на Западе. Олд Дэт не мог не слышать об Олд Шеттерхэнде, однако тебя принимает, как мне показалось, за гринхорна.

— Так оно и есть на самом деле.

— Он сильно удивится, когда узнает, кого называл гринхорном. Ты представляешь его лицо, когда он услышит неожиданную новость? Я не хочу лишать моего брата удовольствия. А когда ты найдешь Олерта и того мошенника, что держит его в своих руках, мы встретимся снова. Я надеюсь, ты посетишь нас и погостишь у нас подольше.

— Обязательно.

— А теперь наступила пора прощаться, меня ждут бледнолицые.

Виннету встал. Уважая его тайну, я ни о чем не расспрашивал. Мы опять расставались, но, как мне казалось, не на столь длительное время.

На следующее утро мы с Олд Дэтом погрузили нашу поклажу на двух нанятых мулов и двинулись вверх по реке, где за отмелями и за завалом из затонувших деревьев ждал пароход. У трапа и на палубе толпилось множество пассажиров. Когда мы с седлами за спиной поднялись на борт, кто-то крикнул:

— Вы только посмотрите, два оседланных осла, хоть сейчас садись и погоняй. Люди, пропустите их, пусть идут в трюм! Джентльмены не путешествуют со скотиной!

Мы узнали голос — лучшие места под тентом занимали бандиты, которых мы накануне повстречали в кабачке. Задира, с чьим псом разделался я вчера и которого вышвырнул в окно Виннету, снова вошел в роль предводителя и пытался оскорбить нас. Я бросил быстрый взгляд на Олд Дэта, но тот невозмутимо пропустил оскорбление мимо ушей, поэтому и мне не оставалось ничего, как сделать вид, будто все сказанное ко мне не относится. Мы уселись напротив разбойников, а седла засунули под стулья.

Старик устроился поудобнее, достал револьвер, снял его с предохранителя и положил рядом с собой. Я в точности повторил его маневр. Негодяи сбились в кучку и принялись шептаться, не смея больше отпускать шуточки на наш счет. Их собаки, за исключением одной, были при них. Предводитель шайки бросал на нас косые враждебные взгляды, он прихрамывал и не мог выпрямиться во весь рост, видимо, Виннету сильно ушиб его, когда грохнул оземь в пивной. Лицо бандита было исполосовано свежими шрамами от осколков стекла.

Подошел кондуктор (Кондуктор — в некоторых флотах это звание присваивалось унтер-офицерам, оставшимся на сверхсрочную службу) и спросил, куда мы собираемся плыть. Олд Дэт назвал Колумбус, мы оплатили проезд до этого порта, где в случае надобности можно было взять билеты на следующий берег, так и не добравшись до Остина.

Прозвучал второй сигнал к отплытию, когда появился еще один пассажир — Виннету, восседающий на великолепном вороном скакуне, оседланном по-индейски. Индеец заставил животное подняться по трапу, спрыгнув с седла только на палубе, и под восхищенными взглядами провел лошадь в загон на носу парохода.

Не обращая ни на кого внимания, краснокожий сел у борта. Надсмотрщики за рабами не спускали с него глаз, затем стали громко кашлять, чтобы заставить его взглянуть в их сторону, но тщетно. Виннету сидел, опираясь на свою украшенную серебром двустволку, и словно ничего не слышал.

Прозвучал третий сигнал, пароход постоял еще несколько минут, ожидая опоздавших пассажиров, затем колеса пришли в движение и мы отчалили от берега.

Поначалу казалось, что путешествие пройдет без происшествий. Мы спокойно добрались до Уортона, там на берег сошел один человек, зато село много новых пассажиров. Олд Дэт воспользовался остановкой, чтобы расспросить о Гибсоне, и узнал, что, судя по описанию, такие люди в той местности не появлялись. То же самое рассказали в Колумбусе, а потому мы приобрели билеты до Ла-Гранхи. От Матагорды до Колумбуса пароход проходит расстояние, которое пешком можно преодолеть только за пятьдесят часов. Уже перевалило за полдень, когда мы прибыли туда. За все это время Виннету только один раз покинул свое место, чтобы зачерпнуть воды, напоить коня и задать ему корма.

Казалось, бандиты забыли свои счеты с апачем. Они развлекались тем, что то и дело приставали к новым пассажирам, задирали их и явно искали ссоры. Забияки хвастались тем, что ненавидят аболиционистов, спрашивали у каждого мнение на этот счет и осыпали бранью всех, кто придерживался противоположной точки зрения. Ругательства, вроде «проклятый республиканец», «родственник вонючих негров», «продажный янки» и другие, более отборные и изощренные, сыпались как из рога изобилия. В конце концов все отвернулись от них, не желая иметь с ними ничего общего, и, по-видимому, именно это обстоятельство и было причиной того, что негодяи оставили в покое и не задевали нас. Они не могли ожидать поддержки со стороны пассажиров. Однако найди они на борту своих сторонников, атмосфера на судне превратилась бы в грозовую.

И вот в Колумбусе на берег сошла добрая дюжина спокойных пассажиров, а их место заняли пятнадцать-двадцать пьяных негодяев, чье вызывающее поведение не сулило ничего хорошего. Наша компания надсмотрщиков встретила их радостным воем. Обе шайки объединились, и вскоре стало очевидно, что обстановка на судне накаляется. Бандиты толкали всех, кто оказывался у них на пути, на стульях, не спрашивая, нравится это остальным или нет, пытаясь всем своим видом показать, кто хозяин положения. Капитан позволил им шуметь сколько душе угодно, полагая, что только выиграет, если не будет обращать на них внимания. Он явно решил не вмешиваться, пока дебоширы не мешали ему вести пароход, предоставив самим пассажирам выяснять отношения. На его румяном лице блуждала добродушная улыбка.

Большая часть забияк, не теряя времени, направилась в ресторан, и вскоре оттуда послышались дикие вопли, звон битой посуды и грохот разбиваемых бутылок, а затем на палубу выкатился негр-официант. Он вскарабкался на капитанский мостик и начал жаловаться, что его отхлестали плетьми и угрожают повесить на пароходной трубе.

Тут лицо капитана стало серьезным. Он тщательно проверил курс судна и направился в ресторан; едва он поравнялся со мною и Олд Дэтом, как навстречу ему выбежал кондуктор.

— Капитан, — торопливо и с тревогой заговорил он, — нельзя больше спокойно смотреть на то, что творят эти люди! Высадите на берег индейца, а не то они повесят его за то, что он вчера вздул одного из них. Кроме того, на борту присутствуют двое белых. Уж не знаю, чем они им не угодили, но их собираются линчевать. Говорят, они были свидетелями, как краснокожий отделал их товарища, к тому же они якобы шпионят в пользу Хуареса.

— Тысяча чертей! — выругался капитан. — Дело нешуточное. Кто эти двое белых?

И он внимательно осмотрел пассажиров.

— Это мы, — сказал я, приближаясь к капитану.

— Вы? — удивился он, изучающе глядя на меня. — Если вы шпион Хуареса, то я готов съесть на завтрак мою баржу. Я не позволю им тронуть вас. Мы немедленно причалим к берегу, вы сойдете и избежите опасности. А завтра сядете на следующий пароход.

— Я не согласен. Я не могу ждать до завтра.

— В самом деле? Попробуем что-нибудь придумать, подождите.

Он подошел к Виннету и что-то ему сказал. Апач с презрением отрицательно покачал головой и отвернулся от капитана. Тот возвратился к нам и несколько смущенно объявил:

— Так я и думал. Краснокожие — чертовски упрямый народ. Он тоже отказывается сойти на берег.

— Но в этом случае все трое погибнут! — ужаснулся кондуктор. — Бандиты вконец распоясались. Экипаж с ними не справится.

Капитан задумчиво смотрел вдаль. На его хмуром лице вдруг появилась улыбка, словно ему в голову пришла забавная мысль.

— Сейчас я с этими негодяями сыграю такую шутку, что они надолго нас запомнят, — сказал он, обращаясь к нам. — Но вы, джентльмены, должны строго следовать моим инструкциям и ни в коем случае не применять оружие. Спрячьте ваши ружья под стулья, туда, где лежат седла, и не вздумайте сопротивляться — от этого ваше положение только усугубится.

— Тысяча чертей! Вы думаете, мы позволим линчевать себя? — буркнул Олд Дэт.

— Ничего подобного. Не ввязывайтесь в драку, а мое средство сработает в нужную минуту. Я приготовлю к услугам негодяев прохладные ванны. Положитесь во всем на меня, сейчас нет времени на подробные объяснения. А вот и они!

Действительно, бандиты высыпала из ресторана. Капитан отвернулся от нас, отдавая какой-то приказ кондуктору. Тот побежал к рулевому, рядом с которым стояли двое матросов из экипажа, а вскоре он уже, быстро жестикулируя, растолковывал что-то остальным пассажирам. Что он делал дальше, я уже не мог увидеть, так как мы оба с Олд Дэтом были вынуждены сосредоточить все свое внимание на противниках и не спускать с них глаз. Единственное, что я успел заметить, — джентльмены, не принадлежавших к шайке, собрались все вместе на юте.

Изрядно подвыпившие канальи окружили нас. Мы же, повинуясь капитану, спрятали ружья под стулья;

— Это он, — закричал вчерашний задира, указывая на меня. — Он шпионит для северных штатов и для Хуареса, еще вчера он был одет джентльменом, с иголочки, а сегодня вырядился траппером. А зачем? Это он вчера убил мою собаку, а его приятель угрожал мне револьвером.

— Да, это лазутчик с Севера, — подхватили остальные. — Зачем он переоделся? Судить его! Вздернуть! Долой северные штаты! Долой янки!

— Что случилось, джентльмены? — спросил с мостика капитан. — На судне следует поддерживать порядок, не шуметь и не нарушать спокойствия пассажиров.

— Не вмешивайтесь не в свое дело, сэр! — взревел кто-то из бандитов. — Мы-то как раз и поддерживаем порядок. Вы лучше скажите: в ваши обязанности входит перевозка шпионов?

— В мои обязанности входит перевозка людей, заплативших за проезд. Даже если ко мне придут руководители южан, я пущу их на борт лишь при условии, что они заплатят и будут вести себя прилично. А чтобы по вашей милости мне не лишиться заработка, я высажу вас на берег — и плывите в Остин по суше.

Язвительный, похожий на лошадиное ржание гогот раздался в ответ. Бандиты так тесно сгрудились вокруг меня с Олд Дэтом, что мы не могли шевельнуться. Мы пытались протестовать, но наши голоса заглушал звериный вой толпы. Они напирали на нас и подталкивали к пароходной трубе. Я посмотрел вверх и увидел на краешке трубы металлический обруч для канатов — очень практичное приспособление для виселицы: стоило только перекинуть веревку, обмотать ею наши шеи, потянуть за другой конец — и готово.

Негодяи образовали круг: они собирались судить нас. Мне вдруг стало смешно: им и в голову не пришло задуматься, почему мы не защищаемся. Не могли же они не видеть, что мы вооружены револьверами и ножами, и должна же была иметься причина, по которой мы не пустили оружие в ход, хотя речь шла о нашей жизни.

Олд Дэт с трудом сдерживался. Его рука сама хваталась за револьвер, но он поглядывал на капитанский мостик и подавлял желание открыть пальбу.

— Ну что же, — прошептал он, — раз уж я поддался на уговор капитана, то надо терпеть. Но как только они позволят себе лишнее, вмиг получат двадцать четыре пули в животы. Стреляйте сразу же за мной.

— Негодяи! — не унимался бандит. — Они из той шайки, что больше всего вредит южным штатам. Что им понадобилось в Техасе? Это шпионы и изменники, не стоит с ними церемониться.

Громкими криками разбойники выразили свое согласие линчевать нас без суда. Капитан снова попытался было вмешаться и утихомирить их, но его подняли на смех. Вдруг кто-то предложил сначала допросить индейца, а уж потом вздернуть нас. Все тут же согласились, и предводитель послал двух людей привести апача.

Зажатые в тесном кольце врагов, мы не могли видеть Виннету и только услышали громкий крик Как мы потом узнали, индеец сбил с ног одного из бандитов, а второго выбросил за борт. Затем одним прыжком преодолел расстояние между фальшбортом и капитанским мостиком я скрылся в рубке, выставив в окошко ружье. Это происшествие обескуражило шайку. Все кинулись к борту, требуя от капитана спустить шлюпку на воду. Капитан не стал противиться, отдал команду, и один из матросов немедленно спустил кормовую шлюпку и поплыл к выброшенному за борт, который, к своему счастью, держался на воде.

Занятые спасением товарища, бандиты бросили нас, и мы с Олд Дэтом оказались одни. Линчевание откладывалось. Рулевой и остальные члены экипажа не сводили глаз с капитана, который в тот же миг подал нам знак и тихо сказал:

— Будьте внимательны, джентльмены. Сейчас я заставлю их искупаться, но оставайтесь на судне, что бы ни случилось. Кричите погромче.

Раздалась команда: «Стоп, машина!» — и мы медленно поплыли по течению вдоль берега, к месту, над которым бурлила вода. Здесь была отмель, откуда перебраться к берегу не составляло особого труда.

Рулевой понимающе кивнул головой, улыбнулся и направил судно прямо на отмель. Днище заскрежетало, а корпус парохода затрясся так, что люди с трудом устояли на ногах. Шайка переполошилась, мгновенно забыв о шлюпке и о тонущем приятеле. Пассажиры, предупрежденные кондуктором, подняли тревожный крик, на палубу вдруг выскочил матрос и с перекошенным от ужаса лицом закричал:

— Капитан, вода в трюме. Скала разрезала судно пополам! Мы тонем! Через две минуты мы все пойдем ко дну!

— Спасайтесь! — завопил в ответ капитан. — Здесь неглубоко, прыгайте в воду.

Он бегом спустился с мостика, на ходу сбрасывая сюртук, жилетку и фуражку, поспешно стянул сапоги и прыгнул за борт. Вода доходила ему до шеи.

— Прыгайте! — кричал он. — Прыгайте, пока есть время. Тонущее судно всех потянет на дно.

Капитан первым покинул тонущее судно, да к тому же предварительно разделся, но никто из охваченных паникой бандитов не обратил внимания на всю нелепость положения. Они прыгали за борт, стараясь поскорее добраться до берега и не замечая, что капитан вплавь обогнул судно и там по сброшенному шторм-трапу взобрался на палубу. Пароход опустел. Там, где недавно хозяйничала шайка, звучал веселый смех.

Как раз в ту минуту, когда первые «спасшиеся» добрались до берега, капитан отдал приказ продолжить плавание. Крепкому плоскодонному судну мели были не страшны, колеса плавно пришли в движение, и оно легко стронулось с места. Размахивая сюртуком, словно флагом, капитан крикнул в сторону берега:

— Приятного пути, джентльмены! Если вам когда-нибудь снова вздумается вершить правосудие, то судите себя и вешайтесь сами. Ваш багаж будет вас ждать в Ла-Гранхе.

Читатель представляет, какое впечатление произвели эти слова на стоявших на берегу бандитов. С дикими криками они стали требовать, чтобы капитан немедленно взял их на борт, они угрожали ему доносами, смертью и прочими всевозможными карами, а некоторые, у кого ружья не отсырели, открыли пальбу, но, к счастью, в суматохе ни в кого не попали. Один из них в бессильной злобе пригрозил капитану:

— Собака! Мы тебя подождем здесь и повесим на трубе твоего же корыта!

— Буду очень рад встретиться с вами, сэр! Кланяйтесь вашим генералам.

И судно прибавило ходу, стараясь наверстать упущенное время.

Глава II. КУ-КЛУКС-КЛАН

Это странное слово по сей день остается языковой загадкой, его происхождение по-разному и одинаково безуспешно объясняется разными лингвистами. Название небезызвестного ку-клукс-клана одни связывают со звуком, производимым затвором винтовки. Другие считают, что оно состоит из следующих смысловых частей: кук — предостережение, глук — смутный шорох, лепет и клан — шотландское слово, обозначающее племя, род или шайку. Я не берусь решать, как в действительности обстоит дело, впрочем, сами члены ку-клукс-клана вряд ли доподлинно знают, откуда взялось название их организации и каково было его первоначальное значение. Возможно, их это совершенно не волнует. Не исключено, что кому-нибудь из них взбрело в голову произнести такое нелепое словосочетание, другим оно понравилось, и его стали повторять, нисколько не заботясь о смысле или полном отсутствии такового.

Значительно яснее вырисовываются цели этой организации. Основанное в некоторых округах Южной Каролины, ку-клукс-клановское движение вскоре охватило территорию Северной Каролины, Джорджии, Алабамы, Кентукки, Миссисипи, Теннесси, а затем его влияние распространилось и на Техас. Ку-клукс-клан объединил множество непреклонных врагов Севера, боровшихся с порядками, введенными янки тесле победы в Гражданской войне. И действительно, в течение многих лет ку-клукс-клану удавалось приводить в смятение весь Юг, члены союза угрожали фермерам, тормозили развитие промышленности и торговли, и самое жестокое наказание не могло прекратить их бесчинств.

Тайный союз возник как следствие реформ, навязанных правительством побежденному Югу, и объединял сторонников рабства и врагов унии и республиканцев. Члены организация при вступлении в ее ряды приносили суровую клятву, обязывающую их беспрекословно подчиняться секретным предписаниям и под угрозой смерти сохранять тайну союза. Они не останавливались ни перед каким насилием, ни перед убийством, ни перед поджогом; регулярно собирались, чтобы вынести решение или приговор, а приводя их в исполнение, всегда появлялись верхом на лошадях, одетые в особую форму. Они стреляли в священников, проповедующих с амвона, в судей при исполнении ими служебных обязанностей, нападали на уважаемых отцов семейства, оставляя после себя изуродованные до неузнаваемости трупы.

Всех бандитов и разбойников, вместе взятых, не боялись так, как ку-клукс-клана, который в конечном счете стал себя вести столь дерзко, что вынудил губернатора Южной Каролины обратиться к президенту Гранту за военной помощью, ибо с тайным союзом никто, кроме регулярных армейских частей, не мог справиться. Грант вынес дело на слушание конгресса, и тот издал указ, предоставляющий президенту полноту диктаторской власти для уничтожения ку-клукс-клана. Тот факт, что пришлось прибегнуть к столь драконовским мерам, свидетельствует, сколь страшная опасность таилась в деятельности тайного союза, опасность, угрожающая как каждому отдельному гражданину, так и народу в целом. Со временем ку-клукс-клан стал прибежищем для всякого сброда. Один священник, отпевавший семью, вырезанную средь бела дня ку-клукс-кланом, в набожном пылу и согласно действительности назвал деяния тайного союза борьбой детей дьявола с детьми Бога. И тогда в церкви появился человек в маске и выстрелил священнику прямо в лоб. Прежде чем присутствующие пришли в себя, убийца исчез.

* * *

Наш пароход только к вечеру доплыл до Ла-Гранхи. Капитан сказал, что русло реки обмелело и дальнейший рейс отменяется. Таким образом, мы вынуждены были сойти на берег. Виннету еще до нас покинул борт судна и, вскочив в седло, скрылся в темноте за близлежащими домами.

Прямо на пристани работал комиссионер, и Олд Дэт немедленно обратился к нему с вопросом:

— Сэр, не скажете ли вы, когда сюда заходил последний пароход из Матагорды? И все ли пассажиры сошли здесь на берег?

— Вчера, в том же часу, что и сегодня. А на берег сошли все, потому что судно должно было отчалить только на следующее утро.

— Тогда не скажете ли вы, утром, когда пассажиры поднимались на палубу, вы уже сидели на причале?

— Ну конечно, сэр.

— В таком случае, может быть, вы поможете мне. Мы ищем двух наших приятелей, которые плыли на этом пароходе, а значит, останавливались здесь. Мы хотели бы знать, отплыли они утром или нет.

— Трудно сказать, сэр. Были еще сумерки, пассажиры спешили, толкались, да и всех не упомнишь, сэр. Мне кажется, уехали все, за исключением некоего Клинтона.

— Клинтона? Его-то мы и ищем. Прошу вас, подойдите поближе к свету. Мой друг покажет вам фотографию, а вы скажете, Клинтон это или нет.

Как мы и предполагали, комиссионер опознал Клинтона.

— А вам случайно не известно, где он остановился? — продолжал расспрашивать Олд Дэт.

— Не знаю в точности, но, кажется, в доме у сеньора Кортесио. По крайней мере, туда понесли его сундуки. Сеньер Кортесио — агент, занимающийся всякими торговыми делами, испанец по происхождению. Поговаривают, сейчас он тайно переправляет оружие в Мексику.

— Я полагаю, он джентльмен?

— Сэр, сегодня каждый корчит из себя джентльмена. даже если таскает седло на собственной спине.

Эта колкость, хоть и не особенно язвительная, была камешком в наш огород. Олд Дэт пропустил ее мимо ушей и с неизменной вежливостью задал следующий вопрос:

— А в ваших палестинах, где, как мне показалось, кроме вашего фонаря, нет другого света, существует какой-нибудь трактир или иное помещение, где путешественник мог бы заночевать, не опасаясь нападения людей или насекомых?

— Существует, но только один, а так как вы потеряли уйму времени на разговоры со мной, боюсь, что вас опередили другие пассажиры и заняли те несколько комнат, что трактирщик держит для приезжих.

— Мда., не слишком приятная новость, — посокрушался Олд Дэт, не принимая близко к сердцу очередную колкость. — А нельзя ли рассчитывать на гостеприимство в частном доме?

— Я не знаю вас, сэр, и не могу пригласить к себе — мой дом слишком тесен. Но я могу порекомендовать вам одного человека, который вас не прогонит на улицу, если вы, конечно, люди порядочные. Это кузнец, он переехал сюда с Миссури.

— Ну что ж, — ответил старик, — мы с приятелем не разбойники с большой дороги. Деньги у нас есть, и мы охотно заплатим, поэтому мне думается, что ваш знакомый рискнет приютить нас. Не скажете ли, как пройти к его дому?

— Денег он с вас не возьмет. Я бы сам вас провел, но у меня в порту еще кое-какие дела. А мистер Ланге — так зовут кузнеца — в это время еще сидит в трактире. Спросите о нем у трактирщика и скажите, что вас послал комиссионер. Идите прямо, а потом налево. В трактире еще горит свет, так что вы без труда его найдете.

Мы поблагодарили комиссионера за любезность, дав на чай, и пошли дальше с седлами за спиной. Свет в распахнутых окнах и шум, долетающий изнутри, безошибочно подсказывали нам, что мы приближаемся к трактиру. Над входом висело изображение диковинного зверя, напоминающего двуногую черепаху с крыльями, что, судя по надписи «У сокола», должно было представлять известную хищную птицу.

Переступив порог, мы оказались в прокуренной, хоть топор вешай, комнате. Видно, у посетителей были очень здоровые легкие, раз они не задыхались в густом и вонючем табачном дыму. Впрочем, о превосходном состоянии их легких можно было судить еще по тому, как громко они беседовали: каждый из них даже не разговаривал, а орал, не оставляя другим ни тени надежды на то, что утихомирится хотя бы на секунду и выслушает собеседника. Мы на несколько мгновений остановились у входа, ожидая, пока глаза привыкнут к дыму, и пытаясь различить людей и предметы в зале. Трактир состоял из двух помещений: большого — для завсегдатаев и меньшего — для заезжих и местных знаменитостей, что в Северной Америке было редкостью, ибо граждане свободной страны не признавали сословных и общественных различий.

В первом помещении свободных мест не было, и мы прошествовали во второе. Там нашлась пара стульев, которые мы немедленно а заняли, устроив в углу нашу поклажу. За тем же столом несколько мужчин потягивали пиво. Они окинули нас быстрыми изучающими взглядами, и нам показалось, что при нашем появлении мужчины перевели разговоры на другую тему. Двое из них были так похожи друг на друга, что всякому становилось ясно, что это отец и сын. Крупные, сильные, с выразительными чертами и огромными кулаками, эти люди всем своим видом сразу наводили на мысль, что занимаются они тяжелым физическим трудом. Их лица, излучавшие доброжелательность, разгорячились от напитков, а еще больше от возбуждения, словно они обсуждают нечто в высшей степени неприятное.

Когда мы уселись за стол, они подвинулись ближе к своему краю, давая понять, что не хотят иметь с нами ничего общего.

— Оставайтесь на своих местах, джентльмены, — сказал Олд Дэт, — мы не помешаем вам, тем более не проглотим, хотя с утра у нас крошки во рту не было. Не подскажете ли нам, чем здесь можно подкрепиться, не опасаясь за желудок?

Тот, кого я принял за отца, прищурил правый глаз и с улыбкой ответил:

— Ну, проглотить нас без борьбы будет не так-то просто, мы еще посмотрим, кто кого. Впрочем, вы выглядите как второй Олд Дэт. Не думаю, чтобы вам было неприятно это сравнение.

— Олд Дэт? А кто это такой? — спросил мой друг, изображая на лице полнейшее недоумение.

— В любом случае это вестмен поизвестнее вас. За один месяц он сделал больше, чем кто-либо за всю жизнь. Мой мальчик, Билли, видел его.

«Мальчик» выглядел лет на двадцать шесть, у него было решительное загорелое лицо, и, судя по увесистым кулакам, он без труда справился бы с полдюжиной противников. Олд Дэт покосился на «мальчика» и спросил:

— Он видел его? А где, если не секрет?

— В шестьдесят втором году в Арканзасе, за несколько часов до того, как началась битва при Пи-Ридж . Но об этих событиях вам вряд ли что известно, а если известно, то понаслышке.

— Почему же? Я много путешествовал по Арканзасу и, кажется мне, именно в то время был где-то поблизости от Пи-Ридж.

— Да? А кого вы поддержали? Сейчас такие времена, что, прежде чем сядешь с кем-то за один стол, надо выяснить, за кого он и чем дышит.

— Успокойтесь, сэр. Думаю, вы, как и я, не оплакиваете судьбу битых рабовладельцев.

— В таком случае я вас сердечно приветствую в Ла-Гранхе, сэр. Но мы говорили об Арканзасе и об Олд Дэте. Вы знаете, что в начале войны Арканзас поддержал конфедератов-южан, только потом все круто изменилось. Все порядочные люди, которым претила жестокость плантаторов, собрались и объявили себя сторонниками Севера. Но всякая сволочь, а к ним я причисляю рабовладельцев, сумела взять власть в свои руки и, вопреки мнению умных людей, присоединила Арканзас к Югу. Я жил тогда в Миссури, в Поплар-Блафф, поблизости от границы с Арканзасом. Мой мальчик пошел добровольцем и воевал в составе одного из полков северных штатов. Как-то, пытаясь помочь сторонникам республиканцев в Арканзасе, туда послали на разведку нескольких солдат. Билл оказался среди них. Однако разведчики неожиданно наткнулись на сильный отряд противника, и им пришлось сдаться.

— Они попали в плен? Тогда в плену было несладко. Я знаю, как вели себя южане по отношению к военнопленным: восемьдесят человек из ста умирали от голода и лишений. Но пленных никто не убивал!

— Вот тут вы ошибаетесь, наши молодцы сражались не на жизнь, а на смерть и, когда у них кончились патроны, схватились за ножи и приклады. В схватке полегло так много южан, что те взбесились и решили расстрелять пленных. Билл — мой единственный сын, и я бы остался один как перст, но этого не случилось благодаря Олд Дэту.

— Как же это вышло? Чертовски любопытно. Этот вестмен, Олд Дэт, или как его там, привел подмогу и отбил пленных?

— Пока он бегал бы за подмогой, всех пленных успели бы перерезать до одного. Он совершил неслыханно дерзкое дело — он в одиночку освободил ребят.

— Тысяча чертей! Ну и ну!

— Он тайком пробрался в лагерь, ужом прополз на животе, как это делают индейцы. Ему помог дождь: в ту ночь лило как из ведра и загасило все костры. Батальон южан стоял лагерем на ферме. Офицеры заняли дом, а солдаты разместились кто где мог. Пленных заперли в сарае, где находился пресс для сахарного тростника. На каждом углу выставили по часовому. Ночью, сразу после смены караула, сквозь грохот ливня послышался шум, доносившийся с крыши. Ребята стали прислушиваться. Вдруг раздался треск, и часть гонтовой крыши провалилась. Потом появилась дыра в потолке, и в помещение полил дождь. На несколько мгновений все стихло, потом через отверстие в потолке кто-то просунул ствол молодого дерева с сучьями. По нему-то пленные и выбрались на крышу, а оттуда спрыгнули на землю. Там лежали тела четверых часовых. Забрав у них оружие, ребята двинулись в обратный путь. Спаситель благополучно вывел их из лагеря южан и в целости и сохранности доставил до самой границы. Только там, прощаясь, они и узнали, что их спас с риском для собственной жизни сам Олд Дэт, знаменитый вестмен.

— Он пошел с ними?

— Нет, сослался на важные и неотложные дела и исчез в темноте, не дав поблагодарить себя. Ребята даже не успели рассмотреть его как следует. Билл запомнил только высокую худую фигуру, но ему посчастливилось говорить с Олд Дэтом, и он на всю жизнь запомнил слова этого мужественного человека. Если когда-нибудь Олд Дэт окажется среди нас, мы сумеем доказать ему, что долг платежом красен.

— Я думаю, он и так не сомневается в вашей благодарности. Полагаю, ваш сын не единственный человек, чем-то обязанный Олд Дэту, Но, сэр, вернемся к нашим делам: может быть, вы знакомы с неким мистером Ланге из Миссури?

Мужчина пристально посмотрел на Олд Дэта.

— С неким мистером Ланге? — повторил он вопрос. — А зачем он вам понадобился?

— Боюсь, что у трактирщика уже не осталось свободных комнат, а комиссионер с пристани рекомендовал нам мистера Ланге как человека гостеприимного, у которого можно переночевать. Он советовал нам сослаться на него. Кроме того, он сказал, что мы найдем его здесь, в трактире.

Мужчина еще раз испытующе посмотрел на нас.

— Найдете, вернее, уже нашли. Я и есть Ланге. Поскольку вас прислал ко мне комиссионер и вы показались мне порядочными людьми, мой дом в вашем распоряжении, джентльмены. Надеюсь, мои глаза меня не подвели и я в вас не ошибся. Кто ваш товарищ, до сих пор не сказавший ни слова?

— Мой друг, человек очень образованный, приехавший сюда в погоне за счастьем.

— Господи! В Европе люди бросают все и мчатся через океан в надежде, что здесь их ждет богатство и счастье! Уверяю вас, сэр, здесь надо намного больше попотеть, пока вы добьетесь хоть чего-нибудь, я уж не говорю о счастье. Ну да ладно. Бог не выдаст, свинья не съест. Добро пожаловать в наши края!

Он протянул руку мне, затем — Олд Дэту. Старик взял ее и обе ладони, сжал и произнес:

— Но если у вас возникли сомнения, можно ли нам доверять, спросите нашего «мальчика», и он подтвердит, что мы свои.

— Билл, мой мальчик? — удивился Ланге.

— Кто же еще? Вы сказали, что он говорил с Олд Дэтом и помнит каждое его слово. Уважьте старика, молодой человек, повторите, что он вам тогда наплел?

Билл с готовностью ответил:

— Олд Дэт шел впереди отряда. Мы тайной тропой пробирались к границе. Я был ранен в руку, кровь запеклась, и рукав прилип к ране. Продираясь сквозь заросли, Олд Дэт отпустил большую ветку, и она с размаху больно ударила меня прямо по ране. Я не сдержался и громко крикнул от боли…

— За что Олд Дэт назвал вас ослом, — вмешался вестмен.

— А вы откуда знаете? — изумился Билл.

А старик тем временем продолжал:

— Вы стали оправдываться, пожаловались, что у вас воспалилась огнестрельная рана, на что он вам посоветовал смочить рукав соком подорожника. Сок охладит рану и не даст развиться гангрене.

— Так все и было! Но как вы узнали? — воскликнул молодой Ланге в крайнем изумлении.

— И вы еще спрашиваете? Да ведь это я подал зам такой дельный совет. Вспомните, ваш отец заметил, что я смахиваю на Олд Дэта. Он совершенно прав, я и этот старый хрыч похожи, как два сапога из одной пары!

— Так вот оно что… Значит, ото вы и есть? — Билл вскочил с места и бросился было к Олд Дэту.

Однако отец ухватил его за полу куртки и усадил на место.

— Сиди! — строго приказал он. — Право и обязанность отца первым выразить благодарность и обнять твоего спасителя. Но пока лучше воздержаться от объятий, ты сам знаешь, где мы находимся и как присматривают за нами.

И добавил, обращаясь к Олд Дэту:

— Сэр, я хочу, чтобы вы поняли меня правильно. Не время рассыпаться в благодарностях. Черт не дремлет. Поверьте, я безгранично благодарен вам и именно поэтому должен соблюдать предосторожность в интересах вашей же безопасности. Настолько мне известно и как открыто поговаривают, все знают вас как ярого сторонника аболиционистов. Во время войны вы совершили немало славных подвигов и причинили южанам немалый ущерб. Вы служили проводником и разведчиком в северной армии и проводили отряды по таким тропинкам, где никто не осмелился бы сделать ни шагу. Мы все за это очень вас почитаем, но южане по сей день называют вас лазутчиком и шпионом, и окажитесь вы в компании сторонников сецессиона, вас вздернут на ближайшем дереве.

— Да знаю, знаю, — с презрением ответил Олд Дэт. — Но я не из трусливых, мистер Ланге, хотя должен честно признаться, что желания быть повешенным не испытываю. Мне что ни день угрожают веревкой, а я, как видите, все еще жив. Не далее как сегодня шайка разбойников пыталась повесить нас на пароходной трубе, но у них ничего не получилось.

И Олд Дэт рассказал о происшествии на судне, а когда закончил рассказ, Ланге задумчиво почесал затылок и произнес:

— Капитан поступил благородно, но он играет с огнем. Ему придется остаться в Ла-Гранхе до утра, а бандиты — дай Бог, чтобы я ошибся, — заявятся сюда ночью и бросятся сводить счеты. А с вами может приключиться и кое-что похуже.

— Эти негодяи мне не страшны. С такими, как они, я встречался не раз.

— Не будьте столь самоуверенны, сэр. Их здесь поддержат. В последние дни в Ла-Гранхе стало неспокойно. Со всех концов сюда стекаются неизвестные и подозрительные люди, они заняли все места в постоялом дворе и на частных квартирах, поодиночке не ходят и все о чем-то тайно толкуют. У них здесь нет и не может быть дел, весь Божий день они бесцельно слоняются по городу и ведут себя вызывающе. Сейчас они сидят в первом зале и горлопанят что есть мочи: пасти разевают так широко, что в них гризли мог бы берлогу устроить. Часом раньше, до того как вы сюда пришли, они стали задирать нас. И не сдержись мы, не миновать бы потасовки, а то и кровопролития. У меня нет больше желания оставаться здесь, да и вы, наверное, устали. Предупреждаю сразу: с ужином дело обстоит из рук вон плохо. Я вдовец, мы с сыном ведет холостяцкую жизнь и обедаем в трактире. Я и дом-то продал несколько дней тому назад, когда почувствовал, что земля горит у меня под ногами. Я вовсе не хочу сказать, что здешний народ мне не по нраву, нет, они не хуже других. Но судите сами: наша война только-только закончилась, мы еще и раны зализать не успели. В Мексике идут бои, а Техас, заметьте, находится на границе. Здесь, куда ни глянь, неспокойно. Отовсюду съезжается всякий сброд, какая уж тут жизнь! Поэтому я и решил все продать и уехать к дочери. Она замужем, и очень удачно. Зять подыщет мне работу, лучшего и желать нельзя. К тому же я нашел покупателя, который готов приобрести мое хозяйство. Заплатил он мне наличными, так что я могу уехать, когда захочу. Я уже все решил — еду в Мексику.

— Как это, сэр? — удивился Олд Дэт.

— Что как? — не понял кузнец.

— Вы только что жаловались на Мексику, вам не нравилось, что там воюют, и вдруг собираетесь туда?!

— По-другому и быть не может, сэр. Впрочем, не везде в Мексике идут бои. В Чиуауа, а именно туда я и собираюсь, война уже кончилась. Сначала Хуаресу пришлось отступать до самого Эль-Пасо, но вскоре он собрался с силами и потеснил французов на юг страны. Их дни сочтены, вышибут из Мексики под зад коленкой. Сейчас все будут драться за столицу, а северные провинции война обойдет стороной. Там-то и живет мой зять. Он человек обеспеченный, шутка сказать — владелец серебряных рудников. В Мексике он уже полтора года и в последнем письме извещает о рождении наследника, который ну никак без дедушки обойтись не может. Что прикажете делать? Неужели я останусь здесь? Нам с Биллом обещали хорошие должности при рудниках, а кроме того, я сам буду учить маленького принца молитве и таблице умножения. Безусловно, дедушка должен быть вместе с внуком. Поэтому я и еду в Мексику, а если вы захотите отправиться в путь вместе с нами, то милости просим — мы будем только рады.

— Гм! — буркнул Олд Дэт. — Не шутите, сэр, а то вдруг мы воспользуемся вашим приглашением.

— Разве вы тоже направляетесь в Мексику? Это было бы чудесно! Вашу руку, сэр! Решено, едем вместе!

И Ланге протянул руку старику.

— Да не спешите вы как на пожар! — рассмеялся Олд Дэт. — Я действительно предполагаю, что мы поедем в Мексику, однако на сегодняшний день мы еще не знаем, куда и когда именно.

— Это не имеет никакого значения, я готов ехать с вами когда и куда угодно. Отсюда все дороги ведут в Чиуауа, днем раньше, днем позже я все равно туда доберусь. Прежде всего я забочусь о себе и о собственной выгоде. Вы известный вестмен и опытный проводник. Если я поеду вместе с вами, то, несомненно, прибуду на место цел и невредим, а что может быть важнее в наше беспокойное время? Вы должны с кем-то посоветоваться, прежде чем пуститься в путь?

— Знакомы ли вы с неким сеньором Кортесио?

— Знаком ли я с ним? Ла-Гранха — маленький городок, мы здесь все на «ты». Именно он и купил мое хозяйство.

— Прежде всего мне необходимо знать — мошенник он или человек чести.

— Ну конечно, человек чести. Меня мало волнуют его политические взгляды, для меня гораздо важнее, чтобы он сдержал свое слово. У него явно какие-то дела по ту сторону границы. По ночам у него во дворе грузят на мулов тяжелые ящики, а в доме собираются люди, которые затем уходят на Рио-дель-Норте. Я предполагаю, и, как мне кажется, совершенно правильно, что он поставляет Хуаресу оружие и боеприпасы, а также людей, готовых сразиться с французами. И хотя он зарабатывает, и неплохо, на этом деле, в мужестве ему не откажешь, потому что в наше время на такой риск идут только отчаянные головы.

— Где он живет? Мне надо непременно еще сегодня переговорить с ним.

— Он будет дома к десяти часам. Я тоже собирался зайти к нему потолковать об одном дельце, но оно само собой решилось, и теперь не стоит беспокоить по пустякам занятого человека. Так вот, он мне говорил, чтобы я приходил к нему в десять часов, так как к этому времени он вернется.

— Кто-нибудь присутствовал при вашем разговоре?

— Двое мужчин, один — постарше, другой — помоложе.

— Вы знаете их имена? — вмешался я в разговор.

— Мы просидели с ними вместе около часа, а за это время хочешь не хочешь познакомишься. Младшего звали Олерт, старшего — сеньор Гавилан. Тот, что постарше, был, видно, и раньше знаком с сеньором Кортесио, так как они вспоминали, что когда-то встречались в Мехико.

— Гавилан? Я не знаю, кто это. Неужели Гибсон опять сменил фамилию? — озадаченно спросил меня Олд Дэт.

Но кузнец на фотографиях без колебания опознал обоих мужчин.

— Это они, сэр, — подтвердил он. — Худой и со смуглым лицом — сеньор Гавилан, а второй — мистер Олерт. Он меня вконец смутил тем, что расспрашивал о людях, с которыми я никогда в жизни не встречался. Сначала про какого-то негра по имени Отелло, затем про одну молодую мисс, кажется, из Орлеана, ее звали Жанна, и она пасла овец, а потом зачем-то пошла воевать с королем Англии. Дальше — больше, он вспомнил какого-то мистера Фридолино, несчастную леди Марию Стюарт, которой отрубили голову, колокол, якобы певший песню Шиллера, сэра Уланда, который проклял двух трубадуров, за что королева одарила его розой, снятой с собственной груди. Мистер Олерт был очень рад, что есть возможность поговорить, и так и сыпал именами и историями, я, правда, не все упомнил. У меня в голове все смешалось и шумело, как жернова. Мистер Олерт показался мне добрым и безобидным, но готов держать пари, что он не в своем уме. Потом он читал мне стихи, где была жуткая ночь, мрак, гром, дождь, яд в сердце, словом, сплошная несуразица. Я не знаю, плакать мне или смеяться.

Сомнений не было: мистер Ланге разговаривал с Уильямом Олертом. Гибсон в который раз сменил имя. Как я теперь полагал, фамилия Гибсон тоже была не настоящая. Возможно, он раньше действительно жил в Мексике, и тогда его звали Гавилан, и под этим именем его знавал сеньор Кортесио. Гавилан по-испански означает «ястреб», что как нельзя лучше подходило к этому человеку. Следовало выяснить, чем он объяснял посторонним присутствие Олерта в своем обществе. Несомненно, он непонятным образом влиял на неуравновешенного Уильяма, подавлял его волю и поддерживал в нем навязчивую идею. Предполагая, что одержимый литературой Олерт не мог не заговорить на эту тему, я спросил:

— Мистер Олерт больше ничего не рассказывал?

— О да! Он долго говорил о пьесе, которую якобы сочиняет, но сначала ему самому надо пережить и испытать на себе все то, о чем он будет писать.

— Но это невозможно!

— Не могу с вами согласиться, сэр. Сумасшествие в том и заключается, что больной принимается за дела, которые и в голову никогда не пришли бы разумному человеку. Мистер Олерт постоянно поминал какую-то сеньориту Фелису Перилья, которую он собирается похитить с помощью своего друга.

— Да, он действительно с ума сошел. Его необходимо остановить. Он все еще здесь, в Ла-Гранхе?

— Нет. Вчера они с сеньором Гавиланом уехали в Гопкинс-Фарм, а оттуда собирались отправиться на Рио-Гранде.

— Плохо, хуже не придумаешь. Мы должны немедленно последовать за ними, лучше всего еще сегодня. Можно ли здесь купить пару хороших лошадей?

— У сеньора Кортесио всегда есть лошади, он снабжает ими сторонников Хуареса. Но я не советую вам пускаться в путь ночью. Дорогу вы не знаете, а искать проводника уже поздно.

— И все же попытаемся уехать сегодня. Нам необходимо немедленно переговорить с сеньором Кортесио. Уже одиннадцатый час, покажите нам, пожалуйста, где он живет.

— С удовольствием. Идите за мной.

Мы встали из-за стола и направились к выходу, когда у дома послышался топот копыт. Через несколько мгновений в трактир ввалилась новая компания, и мы, к своему изумлению, узнали забияк, которых капитан парохода сегодня выкупал в реке и тем самым спас им жизнь. По-видимому, их хорошо знали, так как встретили приветственными криками. Посыпались вопросы, и мы сразу поняли, что эту шайку здесь ждали. К счастью, они настолько увлеклись беседой с приятелями, что не заметили нашего присутствия, и мы, чтобы не дразнить гусей, вернулись на свои места. Но теперь пройти через первый зал было невозможно: бандиты, увидев нас, несомненно, полезли бы в драку. Ланге, узнав от нас, кто такие новоприбывшие, слегка прикрыл дверь, чтобы мы, оставаясь невидимыми, могли слышать, о чем они говорят. Кроме того, мы сели к двери спиной.

— Нельзя допустить, чтобы они заметили вас, — сказал кузнец. — Если раньше они приняли вас за шпионов и пытались линчевать, то теперь уж точно схватки не избежать.

— Ничего страшного, — ответил Олд Дэт. — Мы не можем отсиживаться здесь и ждать, пока они уйдут. Времени у нас в обрез, и мы должны поскорее нанести визит сеньору Кортесио.

— Хорошо, сэр. Мы потихоньку уйдем отсюда, не привлекая их внимания.

Олд Дэт обвел комнату взглядом и удивленно спросил:

— Но как? Есть только один выход — через первый зал.

— Ничего подобного. Отсюда даже удобнее.

И кузнец указал на окно.

— Вы не шутите? — спросил старик. — Я начинаю подозревать, что вы трусите. Неужели мы удалимся, не попрощавшись, убежим, как мыши от кота? Да над нами смеяться будут!

— Человек я не робкий, но считаю, что лучше поступить по старой доброй пословице: умный дураку уступит. И сделаю это не из трусости, а из предосторожности. Думаю, не стоит напоминать, джентльмены, что их раз в десять больше, чем нас. Это самонадеянные наглецы, и беспрепятственно пройти нам не удастся. А так как я не люблю, когда меня задирают, да и вы, думаю, из тех людей, что в обиду себя не дают, то хочешь не хочешь, а драться придется. Я, правда, не боюсь доброй потасовки, где дерутся кулаками или даже ножками от стульев. Я ведь кузнец, и рука у меня тяжелая. Но револьвер — непредсказуемое оружие. Последний трус и слизняк может пулей с горошину уложить самого отважного бойца. Не надо большого ума, чтобы понять, что нам выгоднее украдкой улизнуть в окно, чем торжественным выходом вызвать их нападение. И хотя в схватке достанется и нам и им и неизвестно, чья возьмет, они разозлятся гораздо больше, когда узнают, что мы их провели.

В глубине души я признавал правоту рассудительного кузнеца. Олд Дэт помолчал немного и заметил:

— Вообще-то вы правы. Вы меня убедили, и я согласен сигануть в окно, как мальчишка. Послушайте только, как они разорались! Похоже, они вспоминают, как их проучили на судне.

Действительно, наши знакомцы по пивной в Мата-орде рассказывали об Олд Дэте, обо мне, о вероломстве капитана, словом, обо всем, что приключилось с ними на пароходе. После того как они оказались на берегу, у них начались распри, и это их задержало. Сначала они спорили, как лучше отомстить капитану и наказать его за коварство. Затем никак не могли договориться, каким путем двигаться дальше: одни хотели дождаться очередного парохода, другие кричали, что времени у них в обрез, и требовали немедленно пуститься в путь.

— Не могли же мы сидеть сутки в ожидании следующего парохода — мы ведь помнили, что нас ждут здесь, — продолжал рассказчик. — К счастью, рядом нашлась ферма, где нам любезно одолжили лошадей.

— Любезно одолжили? — спросил кто-то с насмешкой в голосе.

— Ну конечно, мы их любезно попросили, а они нам любезно одолжили, ха-ха-ха! Вначале лошадей не хватало, и пришлось ехать по двое. А потом по пути стали попадаться другие фермы, и в конце концов у каждого уже была своя лошадь.

Бандиты встретили рассказ о грабеже взрывом хохота. Однако беседа продолжалась.

— А здесь все в порядке? Те, кто искал встречи с нами, приехали?

— Приехали.

— Одежду привезли?

— Целых два сундука, хватит с избытком.

— Вот и хорошо. Славная у нас будет потеха. Но со шпионами и капитаном надо рассчитаться. Пароход всю ночь простоит у пристани здесь, в Ла-Гранхе, так что капитан от нас не уйдет. Индейца и лазутчиков тоже долго искать не придется, люди они заметные: на одном — новенький трапперский костюм, и у обоих на спине седла.

— Седла? — радостно заорали в один голос бандиты. — Неужели это те двое, что недавно вошли и сели во втором зале? У них не было…

Конца фразы мы не расслышали, так как говоривший понизил голос.

— Пора уходить, джентльмены, — произнес кузнец. — Они нагрянут сюда с минуты на минуту. Первыми выходите вы. Седла мы вам подадим.

Больше ждать было нельзя. Не раздумывая, я выпрыгнул в окно. Олд Дэт последовал за мной. Кузнецы передали нам оружие и вещи и через секунду тоже стояли рядом с нами.

Мы оказались у боковой стены здания на маленьком, огороженном невысокой оградой газоне. Перепрыгнув через забор, мы оглянулись и увидели, что и остальные посетители второго зала покидают помещение уже проверенным нами способом, видимо, не полагаясь на «любезное» обращение сторонников сецессиона.

— Вот удивятся негодяи, — посмеивался Ланге, — когда обнаружат, что добыча ускользнула у них из рук. Как умно мы поступили!

— Позор на мою седую голову! — роптал Олд Дэт. — Я прямо слышу, как они издевательски хохочут над нами!

— Пусть. Мы посмеемся последними, а как известно, это куда полезнее для здоровья. Я им еще докажу, что не боюсь их, но от кабацких драк меня увольте.

Оба кузнеца, отец и сын, подхватили наши седла, а когда мы запротестовали, сказали, что не допустят, чтобы их гости тащили на себе такую тяжесть. Вскоре мы оказались между двух домов. В левом было темно, а в правом сквозь щели в ставнях пробивался свет.

— Сеньор Кортесио уже дома, — объяснил нам Ланге. — Это у него горит свет. Постучитесь, и вам откроют. Как только закончите свои дела, приходите в дом слева от дороги, там мы и живем. Тем временем попробуем сообразить какой-нибудь ужин.

Кузнецы отправились домой, а мы подошли к дому сеньора Кортесио. В ответ на наш стук дверь приоткрылась, и кто-то через узкую щель спросил на ломаном английском:

— Кто там быть?

— Друзья, — ответил Олд Дэт. — Сеньор Кортесио дома?

— Вы чего хотеть от сеньора Кортесио?

Судя по выговору, нас допрашивал негр.

— У нас к нему дело.

— Вы сказать, какое дело, иначе я не впускать.

— Мы от мистера Ланге.

— Ах, масса Ланге! Он хороший человек. Вы заходите, но немножко ждать.

Дверь захлопнулась, чтобы сразу же широко распахнуться, и негр-слуга пригласил нас войти.

— Входите. Сеньор сказать, что сейчас принимать вас.

По узкому коридору мы прошли в маленькую комнату, очень скромно обставленную: несколько стульев, стол и конторка. У конторки с бумагами, лицом к двери, стоял высокий худой мужчина. По его внешности мы сразу поняли, что перед нами испанец.

— Буэнас ночес, — ответил он по-испански на наше учтивое приветствие. И сразу же перешел на английский: — Вас прислал сеньор Ланге? Могу ли я спросить вас о цели вашего визита?

Мне стало интересно, что ответит Олд Дэт, оставивший за собой единоличное право вести беседу с сеньором Кортесио.

— Может быть, у нас к вам серьезное дело, а может быть, нам потребуются от вас некоторые сведения. Нам самим еще точно неизвестно.

— Хорошо, все выяснится в свое время. А пока присаживайтесь и угощайтесь сигаретками.

Он подал нам портсигар и спички. Трудно было отказаться от угощения. Сигаретки тогда только начинали входить в обиход, и Олд Дэт, который предпочитал трубку самой изысканной сигаре, закурил одну, самую тоненькую, и едва успел сделать несколько затяжек, как она уже сгорела.

— Дело, по которому мы вас беспокоим, — начал Олд Дэт, — не особенно-то и важное. А пришли так поздно мы по той причине, что раньше, как нам сказали, вас не было дома. Нам не хотелось бы оставаться в городе до утра, потому что нам не нравится обстановка. Мы собираемся пробраться в Мексику и предложить свои услуги Хуаресу. Как понимаете, такое решение принимают, только все продумав и все взвесив. И в этом случае необходимо быть уверенным, что вас примут с должным вниманием. Мы навели справки и узнали, что можем предложить свои услуги прямо здесь, в Ла-Гранхе. Нам указали на вас, поэтому мы в вашем доме. Не откажите в любезности и подтвердите, правильно ли мы сделали, обратившись к вам.

— Кто рассказал вам про меня, сеньоры?

— Один человек, которого мы встретили на судне, — вдохновенно лгал Олд Дэт. — Затем мы случайно познакомились с мистером Ланге. Он-то нас и предупредил, что до десяти вечера вы будете в отлучке. Мы северяне и воевали против Юга. У нас есть боевой опыт, и мы можем пригодиться президенту Мексики.

— Вы хорошо изложили свое дело, но, не в обиду будет сказано, человек вы уже немолодой, хватит ли у вас сил переносить тяготы и невзгоды, обычные в военное время?

— Мне по душе ваша откровенность, сеньор, — рассмеялся старик. — Однако, когда вы узнаете, с кем имеете дело, вы сразу измените свое мнение и поймете, что и такая развалина, как я, может на что-нибудь сгодиться. Обычно меня зовут Олд Дэт.

— Олд Дэт? — воскликнул удивленный Кортесио. — Возможно ли это?! Вы — знаменитый вестмен и проводник, которого южане помнят до сих пор?

— Да, это я. И мой внешний вид, который вам так вначале не понравился, лучше всего удостоверит мою личность.

— Вы совершенно правы. Но я должен соблюдать осторожность, чтоб слух о том, что я вербую добровольцев для армии Хауреса, не дошел до чужих ушей. Сейчас опасно попасть под подозрение. Но так как вы — Олд Дэт, у меня нет повода для опасений, и я заявляю вам прямо: вы правильно обратились ко мне. Я готов принять вас немедленно и даже предлагаю офицерский чин, подобный человеку вашего ранга и опыта. Услуги Олд Дэта следует использовать соответствующим образом, простым солдатом он принесет меньше пользы.

— Я того же мнения, сеньор. А что касается моего товарища, то даже если он начнет рядовым, то вскоре все равно получит офицерский чин. Несмотря на молодость, его уже произвели в капитаны. Зовут его просто — Мюллер, но вы наверняка должны были слышать о нем. Он служил в армии Шеридана29 и в чине лейтенанта командовал передовым отрядом во время флангового марша на Мишенери-Ридж. Вы, наверное, знаете, какие славные дела вершились тоща. Шеридан приметил Мюллера и выделил его, давая возможность принять участие в рискованных прорывах. Это он командовал конным отрядом, что освободил из плена генерала в битве при Файф-Фокс, такой кровавой и имевшей такие значительные последствия. Думаю, он вам подойдет.

Старик нес несусветную чушь, придумывая красочные детали на ходу, но возражать или вмешиваться было нельзя. Я чувствовал, как кровь приливает к лицу, но Кортесио, слава Богу, принял мой румянец за проявление скромности. Добрый малый пожал мне руку и сам, из лучших чувств, принялся врать:

— Пусть вас не смущает заслуженная похвала, сеньор Мюллер. Я, конечно же, слышал о ваших подвигах и очень рад вас видеть у меня в доме. Разумеется, вам я тоже предлагаю офицерский чин. И готов сразу выдать некоторую сумму на ваши нужды.

Олд Дэт уже открыл рот, чтобы принять предложение Кортесио, поэтому я стал поспешно отказываться:

— Это лишнее, сеньор, мы не можем согласиться, чтобы вы взяли на себя снабжение нас всем необходимым. Пока нам нужны только две лошади, и мы в состоянии заплатить вам за них. Седла и сбруя у нас есть.

— Прекрасно. У меня как раз есть пара очень неплохих лошадей, и я, раз вы согласны заплатить за них, продам их вам по той цене, по которой они мне достались. Завтра утром отправимся в конюшню. Это лучшие кони, какие у меня есть. Вы уже нашли место для ночлега?

— Да, нас пригласил к себе мистер Ланге.

— Превосходно. Если бы не его приглашение, вы могли бы остаться у меня, хотя мой дом невелик. Когда вы предпочитаете уладить формальную сторону дела — сегодня или завтра с утра?

— Хотя я и не знаю, что вы понимаете под формальной стороной, лучше сегодня, — ответил Олд Дэт.

— Пока никаких особенных формальностей и не требуется, так как вы поступаете на военную службу на собственные средства. Присягу вы принесете, когда прибудете на место и вступите в должность. Сейчас я только выдам вам паспорта и рекомендательные письма, чтобы не возникло никаких препятствий для получения офицерского чина. Лучше иметь все бумаги при себе и в порядке, ибо человек предполагает, а Бог располагает, и кто знает, что случится с нами в следующую минуту. Прошу вас, обождите четверть часа. Вот сигаретки и старое вино, которым я угощаю только дорогих гостей. К сожалению, это последняя бутылка.

Он подал нам сигаретки и бутылку вина, встал за конторку и принялся писать. Олд Дэт за его спиной состроил смешную гримасу, из чего я сделал вывод, что он вполне доволен достигнутым успехом. Затем он налил до краев стакан вина и осушил его залпом за здоровье сеньора Кортесио. Но мне итоги нашей беседы казались не столь радостными, так как об интересующих меня людях пока не было сказано ни слова. Я шепнул об этом старику, но он ответил мне успокаивающим жестом, мол, сам все уладит.

За пятнадцать минут Олд Дэт опорожнил бутылку вина, а Кортесио покончил с бумагами. Он прочел нам вслух рекомендательные письма, содержание которых полностью нас удовлетворило, и запечатал их в конверты. Затем заполнил четыре бланка и вручил каждому из нас по два экземпляра. К моему величайшему удивлению, я обнаружил, что держу в руках два паспорта: один — на французском языке с подписью генерала Базена, — второй — на испанском, подписанный Хуаресом. Кортесио не мог не заметить мое изумление и сказал, хитро улыбаясь.

— Мы не можем полагаться на случай и принимаем все меры предосторожности. Не спрашивайте, откуда у меня бланки с подписью генерала Базена, это моя тайна. Кто знает, что может случиться завтра, потому неплохо иметь два паспорта. Я выписываю их исключительно редко, а большинство добровольцев вообще не получает никаких документов.

Он умолк, и Олд Дэт воспользовался паузой, чтобы перевести разговор в другое русло:

— Как давно ушли отсюда последние добровольцы?

— Не далее как вчера. Я лично проводил отряд в тридцать человек до Гопкинс-Фарм. На этот раз с ними едут два частных лица, не вступившие в армию.

— Правильно ли я понял, что вы помогаете переправиться в Мексику и частным лицам? — удивленно поднял брови Олд Дэт.

— Нет, что вы. Это может привести к очень большим неприятностям. Но вчера я сделал исключение, так как один из путешественников — мой хороший знакомый. Впрочем, лошади у вас будут резвые, и если вы тронетесь в путь ранним утром, то нагоните отряд до того, как он достигнет Рио-Гранде.

— В каком месте они будут переправляться через реку?

— Отряд идет в сторону Орлиного ущелья, но ему нельзя там показываться, поэтому они обойдут стороной форт Индж и переправятся через Рио-Гранде между его притоками Лас-Морас и Моралес, там наши проводники знают место, где можно перейти вброд. А дальше — на запад и через Баию, Крусес, Сан-Висенте, Табаль и Сан-Карлос доберутся до Чиуауа.

Местность была мне совершенно незнакома, но Олд Дэт утвердительно кивал головой и поддакивал, повторяя вслух каждое название, будто знал те края как свои пять пальцев.

— Несомненно, мы нагоним их, если наши лошади не будут слишком плохи, а их — слишком резвы, — сказал он. — Позволят ли они нам присоединиться к отряду?

Кортесио заверил, что нас примут с распростертыми объятьями, но старый вестмен не унимался:

— А ваши друзья не будут против?

— Конечно, нет! Что-либо решать, тем более приказывать в отряде они не могут, так как сами должны быть признательны за путешествие под охраной. А поскольку вы с ними непременно встретитесь, скажу, что это настоящие джентльмены. Один из них — коренной мексиканец, зовут его сеньор Гавилан, он мой старый знакомый, с которым мы пережили немало незабываемых минут в столице. У него есть младшая сестра, такая красивая девушка, что ни один молодой человек, хоть раз увидевший ее, не смог избежать ее чар.

— Верно, и он красив, хоть куда?

— Нет. Они совсем не похожи друг на друга. Правду говоря, они не родные брат и сестра, а единокровные. Ее зовут Фелиса Перилья, и она была непревзойденной певицей и танцовщицей, все были без ума от ее искусства. Я говорю были, потому что она неожиданно исчезла, и только сейчас я узнал от ее брата, что она поселилась недалеко от Чиуауа. Но даже он не знает в точности, где она живет, и, только прибыв на место, сможет расспросить о ней.

— Могу я узнать, чем занимался раньше и чем занимается теперь этот сеньор?

— Он поэт.

Лицо Олд Дэта скорчилось в пренебрежительную гримасу, и добрый сеньор Кортесио поспешил добавить:

— Он не берет денег за свое творчество! Он очень состоятельный человек и не нуждается в деньгах.

— В таком случае, ему остается только позавидовать.

— Ему и в самом деле завидовали. Вокруг него было так много козней и сплетен, что ему пришлось покинуть город и даже страну. Теперь он возвращается с американцем, который мечтает с его помощью постичь чудо поэзии и ознакомиться с Мексикой. Они намереваются построить новый театр в столице.

— Желаю им удачи. А знал ли сеньор Гавилан, что вы живете в Ла-Гранхе и занимаетесь вербовкой добровольцев?

— Нет. Я совершенно случайно оказался на пристани, когда прибыл пароход и пассажиры стали сходить на берег. Я сразу же узнал его и пригласил вместе с товарищем к себе. Тут-то и выяснилось, что они направляются в Остин, а оттуда — в Мексику. Я объяснил им, каким образом можно безопаснее и быстрее пересечь границу. Незнакомому человеку здесь, особенно если он не сторонник сецессиона, не стоит задерживаться. В Техасе рыскают люди, которые не прочь половить рыбку в мутной воде. Неизвестно откуда и неизвестно зачем целыми шайками приезжает всяческий сброд. Ползут слухи о вооруженных нападениях, убийствах, беспричинной жестокости. Преступники всегда успевают улизнуть, и полиция только беспомощно разводит руками.

— Может быть, это дело рук ку-клукс-клана?

— Многие уже поговаривают об этом. А в последнее время участились случаи, дающие повод утверждать это с уверенностью. Накануне в Гейтсвилле нашли два трупа: к телам убийцы прикрепили бумагу с надписью: «Собаки янки». В Шелби чуть не до смерти исхлестали плетьми целую семью — за то, что отец служил в армии генерала Гранта. А сегодня я узнал, что в окрестностях Лайонса был найдет черный капюшон с белыми нашивками в виде ящериц.

— Тысяча чертей! Все сходится! Такую одежду используют только члены ку-клукс-клана.

— Вы правы. Они прячут лица под черными капюшонами с белыми нашивками. По форме нашивок члены банды узнают друг друга. Имена товарищей они держат в тайне.

— Значит, ку-клукс-клан зашевелился и хочет теперь наложить руку и на Техас… Будьте бдительны, сеньор Кортесио. Сначала они побывали в Гейтсвилле, капюшон нашли в Лайонсе, скоро они пожалуют и сюда и непременно попытаются нанести вам визит.

— Вы совершенно правы, сеньор. Придется наглухо запереть двери и ставни и держать под рукой заряженные ружья.

— Вы сделаете совершенно правильно. Коли разбойники никого не щадят, их щадить нельзя. Раскается тот, кто положится на их милость. Я бы разговаривал с ними исключительно на языке пороха и свинца. Кстати, в трактире происходит что-то неладное, там сидит целая толпа не внушающих доверия личностей. Я советую вам надежно припрятать все, что может свидетельствовать о вас как о стороннике Хуареса. И не медлите, сделайте это сегодня же. Береженого Бог бережет, и лучше перестраховаться, чем получить пулю в лоб из-за собственной небрежности. Ну вот, кажется, мы все обговорили. Завтра снова увидимся. Есть ли у вас еще вопросы к нам?

— Нет, сеньоры. На сегодня все дела закончены. Был очень рад познакомиться с вами. Уверен, что в армии Хуареса удача будет сопутствовать вам и вы скоро отличитесь.

Мы пожали друг другу руки и распрощались. Как только дверь закрылась за нами, я не удержался и толкнул старика в бок со словами:

— Ну и наврали же вы с три короба! Как вам только все это пришло в голову?

— Наврал? Да, наврал. Вам меня не понять. Ведь он мог в два счета выставить нас за дверь. Поэтому я и расхваливал и себя и вас, как торговец лежалый товар на ярмарке.

— Но вы даже хотели взять у него деньги. Это было бы явное мошенничество!

— Ну, скажем, не совсем явное, раз он ни о чем не подозревал. И почему уж не взять, если он давал сам, по доброй воле?

— Потому что мы не собираемся служить в армии Хуареса.

— Откуда вам знать, что будет завтра? Сегодня не собираемся, а в будущем, может быть, и послужим, Обстоятельства могут нас к тому вынудить. Однако не могу не согласиться с вами: это хорошо, что мы не взяли деньги. Только поэтому он нам и выдал паспорта и рекомендательные письма. Но самое главное, что доподлинно выведали, куда направился Гибсон. Я прекрасно знаю этот путь. Завтра мы выедем пораньше и нагоним его. Благодаря нашим бумагам командир отряда ни на минуту не будет сомневаться в нашей честности и выдаст нам преступника.

Не успели мы постучать в дверь дома Ланге, как на пороге появился сам хозяин. Он проводил нас в комнату, в которой все три окна были занавешены толстыми одеялами.

— Не удивляйтесь, джентльмены, — сказал он. — Затемнение вынужденное. Я умышленно занавесил окна, чтобы ку-клукс-клан не пронюхал, что вы остановились у меня. По той же причине прошу вас говорить вполголоса.

— Они приходили сюда?

— Они выслали сюда разведчиков. Так как вы задерживались у сеньора Кортесио, мне стало скучновато, и я решил подождать вас у входа. Вдруг я услышал, что кто-то крадется вдоль стены. Я прикрыл дверь, оставив только узенькую щелку, и стал в нее глядеть. К двери подошли трое и остановились. Несмотря на темноту, я различил странные одежды: длинные балахоны с капюшонами, скрывающими лица. На темной ткани белели какие-то нашивки.

— Точь-в-точь как у членов ку-клукс-клана!

— Вот именно! Двое остановились караулить у дверей, а третий подкрался к окну и заглянул внутрь сквозь щели в ставнях. Вернувшись, он доложил, что в комнате находится только один молодой человек, вероятнее всего, сын Ланге, что старик отсутствует, а на столе стоит еда. Второй бандит отвечал, что, наверное, мы поужинаем и сразу же ляжем спать. Они посоветовались и решили обойти дом кругом, чтобы высмотреть, как лучше проникнуть внутрь. Как только они скрылись за углом, я пошел занавешивать окна, а тут и вы подошли. Надеюсь, что визит негодяев не испортил вам аппетит. Вы мои гости, садитесь и угощайтесь. От всей души приглашаю вас разделить с нами скромную трапезу. А за ужином обсудим, чего следует ожидать от бандитов и велика ли опасность.

— Ну, конечно, мы поддержим вас и не оставим в трудную минуту, — сказал Олд Дэт. — А где ваш сын?

— Когда вы выходили от сеньора Кортесио, мальчик тихонько выскользнул на улицу и пошел к моим друзьям за подмогой. Они живут неподалеку отсюда, и я всегда могу рассчитывать на них. Сын тайком приведет их сюда. Двоих из них вы уже знаете — они сидели за нашим столом в трактире.

— Смогут ли они пройти в дом незамеченными? Было бы хорошо, если бы шайка продолжала думать, что в доме, кроме вас и вашего сына, никого нет.

— Не беспокойтесь. Мои друзья бывали в переделках и знают, что делать. Впрочем, я на всякий случай объяснил Биллу, как себя вести.

Ужин состоял из копченого окорока, хлеба и пива. Только мы сели к столу, как поблизости заскулила собака.

— Это условный знак, — сообщил нам Ланге, поднимаясь из-за стола. — Мои друзья пришли.

Он вышел, чтобы открыть им дверь, и вскоре вернулся с сыном и пятью вооруженными мужчинами. У каждого было ружье, револьвер и нож. Не произнеся ни слова, они внимательно проверили, надежно ли закрыты окна. Судя по их повадкам, на этих людей можно было положиться. Один из них, уже в возрасте, с поседевшими волосами и бородой, не сводил глаз с Олд Дэта.

— Извините меня, сэр, — обратился он к вестмену. — Билл предупредил меня, кого я здесь встречу, и я очень обрадовался. Мне кажется, мы уже где-то встречались.

— Возможно, — ответил мой товарищ. — Я встречал множество людей, и все они были детьми Адама и Евы.

— Вы припоминаете меня?

Олд Дэт внимательно посмотрел на него и сказал:

— Мы и в самом деле, кажется, где-то встречались, но, убей Бог, не помню где.

— В Калифорнии лет двадцать тому назад, в китайском квартале. Играли мы там по-крупному, да и опий курили. Я тогда проигрался в пух и прах, спустил около тысячи долларов. У меня осталась последняя монета, и мне хотелось не проиграть ее, а потратить на трубку опия. Потом мне оставалось только пустить себе пулю в лоб. Игра была моей страстью, и я не видел другого выхода. И тогда…

— Стойте! Ни слова больше! — оборвал его Олд Дэт. — Можете не рассказывать.

— А я как раз хочу рассказать всем. Вы меня спасли тогда. Вам досталась половина проигранных мною денег, и вы отозвали меня в сторону и вернули мой проигрыш, заставив меня поклясться всем святым, что я никогда больше не сяду за карты и брошу курить опий. И я сдержал слово, несмотря на большой соблазн. Вы спасли меня. Сегодня я человек состоятельный, позвольте мне вернуть вам пятьсот долларов. Не откажите в любезности.

— Ну уж нет! — рассмеялся в ответ Олд Дэт. — Я столько лет гордился совершенным добрым делом, может, единственным в моей жизни, что теперь ни за какие деньги не продам достоинство. Когда я умру, мне нечем будет оправдать свои грехи перед лицом Господа Бога, и этот благородный поступок — мой последний козырь. А вы хотите, чтобы я добровольно его лишился. Да ни за что! Однако сейчас у нас есть дела поважнее, чем ворошить прошлое. Тогда я всего лишь предостерег вас и уговорил откреститься от сатаны, с которым, к сожалению, сам был знаком накоротке. Но своим спасением я обязан только себе, и никому больше. Поэтому давайте прекратим этот разговор.

Последние слова старого вестмена напомнили мне его рассказ при нашей первой встрече в Новом Орлеане. Он смутно намекнул тогда, что покойная мать сделала все, чтобы указать ему дорогу к счастью, но он выбрал иную стезю. Теперь он предстал передо мной в новом свете: заядлый игрок и курильщик опия. Я не мог избавиться от подозрения, что он и раньше и сейчас готов был все поставить на карту в буквальном смысле слова. Что же касается опия, то его худая, напоминающая скелет фигура явно свидетельствовала о длительном разрушительном воздействии наркотического снадобья. Неужели и до сих пор он втайне курит опий? Однако я отбросил все подозрения как невероятные: курение опия требует особых условий и много времени, что, разумеется, невозможно в путешествии, тем более по прерии. Может быть, он жует опий?

Теперь он казался мне совершенно иным человеком. К уважению, которое я к нему питал, примешалось чувство жалости. Чего стоили его подвиги и чудеса храбрости, которые он проявлял на каждом шагу, в сравнении с той борьбой, какую он вел сам с собой! Как сильны были его тело и душа, если даже такой яд, как опий, не смог их разрушить! Прозвище «Олд Дэт» приобрело для меня другой, зловещий, оттенок. Видимо, славный вестмен когда-то был уверен, что обречен, и смерть казалась ему единственным спасением от унизительного порока.

Последние свои слова: «Давайте прекратим этот разговор!» — Олд Дэт произнес таким непререкаемым тоном, что его старый знакомый по Калифорнии заговорил о более насущном.

— Хорошо, сэр. Сегодня нам угрожает не менее неумолимый враг, чем опий. К счастью, с ним справиться легче, так что приступим к делу. Ку-клукс-клан — наш общий враг, поэтому и бороться с ним должны все, а не только тот, кому он непосредственно угрожает. У чудовища множество щупальцев, и всякая снисходительность к нему была бы непростительной ошибкой. В первой же схватке мы обязаны показать на деле, что не намерены уступать. Нас ждет верная смерть, если мы позволим ку-клукс-клану занять наш городок. Они примутся за каждого по отдельности и в конце концов передушат всех поодиночке. Поэтому мы должны во что бы то ни стало оказать непрошеным гостям такой горячий прием и нагнать на них такого страху, чтобы они больше никогда и носа не сунули в наш город.

Все присутствующие были того же мнения.

— Прекрасно, — продолжал старший из друзей Ланге. — Необходимо подготовиться к нападению так, чтобы они, бросившись на нас, превратились из охотников в дичь. Может быть, у кого-то есть план?

Все посмотрели на Олд Дэта. Он был опытный вестмен и лучше других знал, как следует поступать в такой опасной обстановке. Читая в глазах мужчин молчаливый призыв к действию и напряженное ожидание, Олд Дэт скорчил, по своему обыкновению, страшную гримасу, кивнул головой, словно соглашаясь с самим собой, и сказал:

— Ну что же, раз другие молчат, я скажу несколько слов. Следует учесть то обстоятельство, что они могут нагрянуть сюда только после того, как мистер Ланге ляжет спать. Задняя дверь в доме запирается на засов?

— Нет, на замок, как и остальные двери в доме.

— Вот и славно. Несомненно, они уже все разнюхали и запаслись поддельными ключами. Только круглый болван не сделает этого. В их шайке нет недостатка в слесарях или хотя бы в людях, искусно владеющих отмычкой. Таким образом, следует ожидать, что они потихоньку проберутся внутрь, и, исходя из этого, приготовиться к приему гостей.

— Мы встретим их выстрелами из ружей! Как только они сунутся, мы начнем палить в них.

— Мы — в них, а они — в нас. Как только мы дадим залп, они по вспышкам безошибочно поймут, где мы укрылись. Поэтому стрелять нельзя, лучше заманить их в ловушку, не подвергая себя опасности.

— Но как мы можем поймать их?

— Очень просто. Мы притаимся внутри дома и позволим им беспрепятственно войти. Едва они проникнут в спальню, мы захлопнем мышеловку. Несколько человек встанут на часах у двери, остальные будут сторожить окна со двора. Они не смогут выйти из дома, и им придется сдаться без боя.

Самый старый из соседей отрицательно затряс головой. Он упорно предлагал перестрелять всех злодеев. В ответ Олд Дэт прищурил один глаз и состроил такую гримасу, что в других обстоятельствах все просто покатились бы со смеху. Но в тот день никто и не улыбнулся.

— Как понимать вашу гримасу, сэр? — спросил Ланге. — Вы не согласны?

— Вовсе нет, мистер Ланге. Предложение вашего друга недурственно, однако оставляет желать лучшего, так как, думаю, все произойдет несколько иначе. Куклуксклановцы не настолько глупы, чтобы вести себя так, как мы того ожидаем. Неужели вы всерьез рассчитываете, что они войдут все вместе и выстроятся против наших ружей? Я совершенно уверен, что они тихонько откроют заднюю дверь и пошлют двоих, самое большее троих, разведать обстановку. Этих мы, конечно, без труда застрелим. Но остальные уйдут и вернутся с подмогой, чтобы любой ценой покончить с нами. Но у них ничего не получится, потому что мы впустим в дом и переловим всех до одного. Только так мы обезопасим себя от нападения и добьемся своего по возможности без кровопролития. Если же вы непременно желаете перебить их, как бешеных собак, беритесь за дело сами, а нас увольте. Мы не хотим участвовать в бойне и уходим, чтобы найти другое место для ночлега и не вспоминать потом об этой ночи с содроганием и угрызениями совести.

Откровенные слова Олд Дэта произвели нужное впечатление. Все закивали головами в знак согласия, а старик-упрямец сказал:

— Вы убедили меня. Мне казалось, что если мы поступим с ними безжалостно, то раз и навсегда закажем им дорогу в Ла-Гранху. Но я не подумал об ответственности за пролитую кровь. И я готов согласиться с вашим планом, если вы приведете доказательства, что он выполним.

— Любой, даже самый тщательно продуманный, план может провалиться. Получится или нет — зависит только от нас. Надо постараться, чтобы получилось. Мы поступим мудро, благородно и великодушно, если впустим их в дом, заманим в ловушку и захватим живьем. Учтите, что ку-клукс-клан будет мстить за смерть своих людей. Со всех сторон прибудут подкрепления, и они не отступятся от вас, пока всех не перережут. Поэтому прошу вас принять мой план, все равно ничего лучшего вы пока не предложили, и думаю, не предложите. Чтобы обезопасить нас от случайностей, я сейчас обойду дом снаружи. Чем черт не шутит, вдруг запримечу что-нибудь такое, что потом нам пригодится.

— Может, не стоит выходить из дому, сэр? — спросил Ланге. — Вы сами сказали, что налетчики выставили часового. И если он вас заметит, все пойдет прахом.

— Он меня заметит? — рассмеялся Олд Дэт. — Вот уж не думал, что обо мне когда-нибудь скажут, что я неспособен незаметно подкрасться к часовому или пойти в разведку. Не смешите меня, мистер Ланге. Лучше нарисуйте мне план дома да растолкуйте, что и где находится, а затем откройте заднюю дверь и ждите за порогом, запершись, пока не вернусь. Возвращаясь, я не стану стучать в дверь, а поскребусь. На стук же никому не открывайте.

Ланге взял с полочки над дверью обмылок и нарисовал на столешнице план дома. Олд Дэт внимательно всмотрелся в чертеж и, ничего не сказав, кривой ухмылкой выразил свое одобрение.

Олд Дэт уже стоял у двери, как вдруг повернулся ко мне и спросил:

— Вам приходилось когда-нибудь подкрадываться к человеку, сэр?

— Нет, — покривил я душой, вспомнив, о чем мы договорились с Виннету.

— У вас появилась прекрасная возможность поползать в свое удовольствие по-пластунски. Если желаете, можете пойти со мной.

— Ни в коем случае, сэр! — возразил Ланге. — Это слишком рискованно. Ваш друг не скрывает, что у него нет опыта, в разведку он не ходил. Малейшая ошибка с его стороны — и часовой вас заметит и поднимет тревогу.

— Чепуха! Я знаком, признаюсь, с этим молодым человеком всего несколько дней, но уже знаю, что у него есть все задатки, чтобы стать хорошим вестменом. Если бы мне надо было незаметно подкрасться к вождю краснокожих, я бы, конечно, не взял его с собой. Но можете мне поверить, в ку-клукс-клане нет ни одного индейца и ни одного вестмена, поэтому нечего бояться, что часовой окажется более ловким и смелым, чем мы. Но даже если он нас и обнаружит, слово чести, я сумею исправить ошибку, не будь я Олд Дэт! Я хочу взять с собой этого молодого человека, и он пойдет со мной. Вперед, сэр! Только оставьте здесь свое сомбреро, да и я сделаю то же самое, потому что светлая солома видна в темноте и выдаст нас. Зачешите волосы на лоб и поднимите повыше воротник, чтобы скрыть лицо. Держитесь за мной и делайте как я. И посмотрим, найдется ли такой смельчак, что смог бы против нас устоять!

Никто больше не возражал, и мы направились к черному ходу. Ланге тихонько открыл дверь, мы выскользнули в ночную тьму, и он снова закрыл ее за нами. Как только мы оказались на улице, Олд Дэт присел на корточки, а я последовал его примеру. Казалось, он пытается просверлить взглядом темноту. Затем я услышал, как он по-собачьи втягивает носом воздух.

— Похоже, впереди никого нет, — прошептал Олд Дэт, указывая на конюшню в глубине двора. — Однако я должен доподлинно убедиться в этом, осторожность никогда не помешает. Вы умели мальчиком стрекотать сверчком, дуя на травинку, зажатую между большими пальцами?

Я утвердительно кивнул головой.

— Там, под деревом, растет трава. Сорвите травинку и будьте наготове, пока я не вернусь. Никуда не уходите, а если что-нибудь случится, подайте мне немедленно сигнал сверчком.

Он лег на землю и, помогая себе руками, пополз в темноту. Минут через десять он вернулся. О его приближении меня и в самом деле известили не глаза, а обоняние.

— Я не ошибся, — шепнул он. — Во дворе и у фасада дома никого нет, но на том углу, под окном спальни, кто-то стоит. Ложитесь на землю и ползите за мной. Только не на животе, как змея, а как ящерица, опираясь на кончики пальцев. Ощупывайте перед собой дорогу, чтобы, Боже упаси, не хрустнула ветка. И застегните хорошенько куртку, чтобы полы не волочились за вами по земле. Вперед!

Мы уже добрались до угла дома, когда Олд Дэт остановился. Я сделал то же * самое. С минуту он всматривался в кромешную тьму, затем повернул ко мне голову и шепнул:

— Их двое. Будьте осторожны.

И он пополз дальше, я — за ним. Он не стал держаться стены дома, а направился ближе к забору. Оплетенный диким виноградом или каким-то другим вьющимся растением забор огораживал весь сад. Мы ползли вдоль него, и вскоре я обнаружил между домом и нами странный темный предмет, по форме напоминающий палку. Потом я узнал, что это были сложенные шалашом жерди для фасоли и хмеля. Рядом кто-то тихо разговаривал. Олд Дэт ухватил меня за воротник, притянул к себе так, что моя голова оказалась рядом с его, и прошептал на ухо:

— Они сидят вон там. Подслушаем, о чем они говорят. Надо было бы отправиться туда мне одному, потому что вы — гринхорн и можете все испортить, но двое слышат больше, чем один. Вы сумеете подкрасться к ним бесшумно?

— Да, — ответил я.

— Тогда попробуем. Заходите с той стороны, а я зайду с этой. Когда подползете совсем близко, уткнитесь лицом в землю, чтобы блеск глаз вас не выдал. Если все же по какой-то причине — ну хотя бы из-за шумного дыхания — они заметят вас, придется их обезвредить.

— Убить? — спросил я шепотом.

— Нет. Обойдемся без стрельбы, поднимать шум не в наших интересах. Мы бросимся на них, я — на одного, вы — на второго. Сбейте его с ног и сожмите шею так, чтобы он и не пикнул. Потом я вам скажу, что делать дальше. Но запомните: без шума. Я знаю, что силой вас Бог не обидел, но уверены ли вы, что сможете грохнуть об землю верзилу из тех, что плыли на пароходе.

— Не сомневайтесь, сэр.

— Тогда вперед!

Он пополз дальше, огибая кучу жердей и заходя к часовым со спины, а я приблизился к ним спереди. Негодяи сидели рядом, гладя в сторону дома. Мне удалось подобраться к ним так близко, что нас разделяло не более полуметра. Я лег на живот и прикрыл лицо руками, склонив голову к самой земле. Как я потом убедился, я поступил правильно, вняв совету Олд Дэта. Во-первых, лазутчика всегда может выдать светлая кожа лица, а во-вторых, голоса лучше слышны снизу.

Они вели разговор шепотом, но очень волновались, поэтому на расстоянии нескольких шагов можно было разобрать каждое слово.

— Капитана парохода не тронем и пальцем, — шептал тот, что сидел ближе ко мне. — Он высадил вас на берег, что правда, то правда, но скажу откровенно, он выполнял свой долг. Уж больно вы разошлись. Пойми меня правильно, Локсмит, если мы расправимся с ним, то навредим сами себе. Мы собираемся надолго обосноваться в Техасе, поэтому не стоит ссориться с речниками.

— Ладно уж, воля ваша. Мы подчинимся, хотя руки ой как чешутся. Краснокожего, кажется, и след простыл. Как сквозь землю провалился. Мы проверили: ни один индеец не ночует в Ла-Гранхе в ожидании следующего парохода. Но те двое точно находятся здесь. Это шпионы Севера, и их надо безжалостно линчевать. По ним уже давно веревка плачет. Знать бы только, в какую щель они забились. Трусы, улизнули через окно!

— Дело поправимое. В трактире остался Слизняк. Другой такой продувной бестии я не встречал, он костьми ляжет, а выведает, где они. Именно он и вынюхал, что кузнец уже получил деньги от мексиканца. Так что если дело выгорит, то мы и повеселимся, и внакладе не останемся. Ланге-сын был офицером в армии Севера, поэтому веревку на шею, и вся недолга. А отец, воспитавший солдата, тоже заслуживает наказания, но мы его не повесим. Всыплем ему плетей, да так, чтобы кожа на спине лопалась. А потом выбросим его из дома и подожжем хозяйство.

— Да ему-то будет все равно, он дом уже продал, — ответил второй.

— Зато мексиканец обозлится и наверняка никогда больше не пошлет людей в армию Хуареса. Мы нанесем визит в его контору и наведем там порядок, попомнит он нас. Но действовать будем, как нам предписали. Кстати, ты уверен, что твои ключи подойдут?

— Не обижайте меня, капитан. Я свое дело знаю. Ни одна дверь не устоит против моей отмычки.

— Скоро начнем, ждать уже недолго. Только бы они улеглись пораньше, а то наши люди уже беспокоятся. В кустах сирени, где они спрятались, чертовски неудобно сидеть. К тому же хозяева выбрасывали туда черепки от битой посуды, мусор и прочий хлам. Сейчас я еще раз загляну в окно, может, в доме уже легли спать, а ты потом сходишь и позовешь остальных.

Верзила встал, подкрался к окну и прильнул к щели в ставнях. Почтительное обращение «капитан» да и весь разговор указывали на то, что он командовал шайкой. Второго звали Локсмит, то есть Слесарь. Возможно, это и была его настоящая фамилия, а может быть, он и в самом деле был слесарем, потому что, как он сам сказал, разбирался в отмычках. Когда он шевельнулся, послышалось металлическое бряцание: видимо, в кармане у него лежала связка ключей. Мои раздумья прервал Олд Дэт, легонько дернувший меня за штанину. Мы отползли назад за кучу жердей.

— Теперь мы знаем, что они задумали, — сказал Олд Дэт. — И я проделаю с ними такую штуку, что они меня на всю жизнь запомнят. Могу я на вас положиться?

— Что я должен сделать?

— Взять за горло верзилу.

— С удовольствием, сэр.

— Прекрасно, только сначала я объясню вам, как приступить к делу, чтобы вы сгоряча не наломали дров. Слушайте внимательно. Не волнуйтесь, сюда, за жерди, никто не придет.

В то же самое мгновение капитан вернулся к своему напарнику. К счастью, он не стал осматриваться и сразу сел на землю со «слесарем».

Олд Дэт не счел необходимым подслушивать дальше разговор двух негодяев и шепнул мне на ухо:

— Вы должны поймать этого разбойника. Подползете к нему сзади и, когда я вскрикну, схватите его за горло. Сожмите ему шею, повалите на землю, сначала на бок, а потом уложите на живот. Тогда садитесь на него верхом и держите. Справитесь?

— Несомненно. Я не раз участвовал в состязаниях по борьбе.

— В состязаниях! — презрительно хмыкнул старик. — Это ни о чем не говорит. Еще раз: капитан выше ростом. Не спутайте их и не посрамите своего учителя, сэр, не допустите, чтобы над вами насмехались. Ну а теперь — вперед. Ждите моего сигнала.

И он скрылся в темноте, а я пополз на прежнее место. Подобравшись к капитану вплотную, я подогнул колени и приготовился к прыжку.

Оба куклуксклановца все еще беседовали, огорченные тем, что им приходится так долго ждать. Потом они снова вспомнили нас и выразили надежду, что Слизняк сумеет разнюхать, где мы остановились. Вдруг послышался тихий голос Олд Дэта:

— А вот и мы, джентльмены! Берегитесь!

Я мигом вскочил на ноги и вцепился в шею капитану так, как приказал Олд Дэт. Сжимая ему горло, я швырнул его на землю, уткнул лицом в траву и сел на него верхом. Не успев издать ни звука, он уже лежал без движения подо мной. Из темноты выплыла сутулая фигура Олд Дэта. Старик ударил капитана по голове рукояткой револьвера и сказал:

— Можете его отпускать. Для новичка вы сработали очень и очень неплохо. Судя по тому, как вы начинаете, у вас есть все задатки, чтобы в будущем стать хорошим вестменом. Берите своего верзилу и пойдемте.

Он вскинул на плечо одного, я — другого бандита, и мы направились к задней двери дома. Олд Дэт тихонько поскребся, и Ланге сразу же открыл нам.

— Что вы принесли? — спросил он, пытаясь в темноте разглядеть нашу поклажу.

— Сейчас увидите, — весело ответил Олд Дэт. — Запирайте дверь и проходите в комнату.

Мы положили нашу добычу на пол, и вокруг раздались приглушенные возгласы удивления.

— Тысяча чертей! — воскликнул сосед Ланге. — Да ведь это два куклуксклановца! Они живы?

— Живы, — ответил Олд Дэт. — К счастью, я взял с собой на разведку молодого человека, а то бы мне одному не справиться. Он здорово помог мне и даже уложил главаря шайки.

— Главаря? Великолепно! Но где же скрываются остальные и почему вы притащили сюда этих двоих?

— Что тут объяснять? Все проще простого. Мы с молодым человеком вырядимся сейчас в их шутовские балахоны и приведем сюда всю шайку, ожидающую сигнала у конюшни.

— Вы в своем уме? Это слишком опасно. А если они догадаются, что вы не те, за кого себя выдаете?

— Не догадаются, — самонадеянно ответил мой товарищ. — Олд Дэт хитрее их, да и молодой человек не настолько глуп, как может показаться.

И он пересказал все, что мы подслушали. Теперь по его плану я должен был сыграть роль «слесаря», пойти к конюшне и привести всю шайку в дом, а сам он переоденется капитаном ку-клукс-клана.

— Разумеется, — добавил вестмен, — мы будем говорить исключительно шепотом, потому что так все голоса звучат одинаково.

— Мы не станем мешать вам, — сказал Ланге-отец. — А что тем временем делать нам?

— Тихонько выйдите во двор и принесите несколько кольев, чтобы можно было быстро и надежно подпереть дверь спальни. Затем потушите свет и спрячьтесь. Вот и все, что вы должны сделать. Какие действия потребуются потом, пока трудно предвидеть.

Отец и сын ушли за кольями, а мы с Олд Дэтом принялись снимать с пленников ку-клукс-клановское облачение. На черном балахоне капитана — на капюшоне, на груди и на бедрах — были белые нашивки в виде кинжала, а на одежде «слесаря» — ключи. Видимо, кинжал был отличительным знаком предводителя. Бандита, оставшегося в трактире, чтобы выведать, куда мы скрылись, звали Слизняком, и, вероятно, его одежду украшали нашивки в виде улитки.

В тот момент, когда мы стаскивали с капитана его бриджи, он пришел в себя, окинул нас удивленным взором и попытался вскочить на ноги, протягивая руку к пустой уже кобуре. Но не тут-то было. Олд Дэт придавил его к полу, приставил нож к груди и пригрозил:

— Тише, приятель, не вздумай кричать или брыкаться, не то эти полфута стали окажутся в тебе.

Капитан, мужчина лет тридцати, со стриженой бородкой, был похож на офицера французской армии. Резкие черты лица, смуглая кожа и следы испытаний на лице выдавали в нем южанина. Он пощупал то место на голове, куда пришелся удар рукояткой револьвера, и спросил:

— Где я? И кто вы такие?

— Вы в доме мистера Ланге, того самого, которого вы решили ограбить, приятель. А я и вон тот молодой человек — те самые трусы, которых должен был выследить Слизняк. Так что ты нашел то, что искал.

Пленник сжал побелевшие губы и обвел нас диким от страха взором. В это время вернулись оба Ланге с жердями, пилой и веревками.

— Веревок хватит на всех, — заверил нас Ланге-отец.

— Вот и хорошо. Пока свяжите этих двоих.

— Я не позволю связать себя! — крикнул капитан, снова пытаясь вскочить на ноги.

Но Олд Дэт опять пригрозил ему ножом и устрашающе произнес:

— Не двигайся! Тебя, наверное, забыли предупредить, на кого ты охотишься. Меня зовут Олд Дэт, и ты, конечно, знаешь, что зря такую кличку человеку не дадут. А ты думал, что я лучший друг плантаторов и мечтаю вступить в ку-клукс-клан?

— Вы… Олд… Олд Дэт? — запинаясь, переспросил капитан.

— Да, приятель, собственной персоной. Но лучше вернемся к нашим скорбным делам. Мне известно, что ты собирался повесить мистера Ланге-младшего, а старшего — сечь плетьми, пока не полопается кожа на спине. Ты также хотел сжечь его дом. Поэтому рассчитывать на снисходительность тебе не приходится. Может быть, мы и не будем излишне строги, но для этого ты должен постараться и вести себя смирно.

— Олд Дэт! Олд Дэт! — повторял побледневший как полотно капитан. — Я погиб.

— Еще нет. Мы не убийцы и не станем мстить вам, если вы сдадитесь без боя. В противном случае еще до завтрашнего утра ваши трупы поплывут вниз по реке, на радость рыбам. Слушай меня внимательно. Если ты сделаешь все, как я хочу, ты сможешь покинуть этот город и Техас, но Боже тебя упаси, не вздумай сюда возвращаться. Сейчас я приведу твоих дружков. Прикажу им сдаться. Если вы не подчинитесь, перестреляем вас, как уток.

Капитана связали по рукам и ногам, сунули в рот кляп из его же носового платка, а когда «слесарь» пришел в себя, с ним обошлись точно так же. Обоих бандитов перенесли в спальню, уложили на постели и укрыли по горло одеялами.

— Отлично! — смеялся Олд Дэт. — Пора начинать спектакль. Вот будет потеха, когда разбойники раскусят, кто спит в кроватях. Скажите, мистер Ланге, нельзя ли как-то устроить, чтобы мы, разговаривая с гостями, видели их, а они нас — нет?

— Это несложно, — ответил тот, показывая на потолок. — Потолок в доме сколочен из досок, одну из них можно вынуть.

— Тогда берите оружие, идите на чердак и сидите там, пока я не подам знак. Но сначала надо подготовить надежные подпоры, чтобы пташки не улетели.

Мы отпилили несколько кольев нужного размера и положили их так, чтобы они были под рукой. Я надел одежду «слесаря» и в кармане обнаружил связку ключей.

— Оставьте их здесь, они вам не потребуются, — сказал Олд Дэт. — Вы не слесарь и не взломщик и можете выдать себя своей неловкостью. Возьмите настоящие ключи и делайте вид, что орудуете отмычкой. Захватим с собой ножи и револьверы, а ружья, чтобы не вызвать подозрений, оставим. Тем временем вам, джентльмены, надлежит вынуть потолочную доску и сразу же погасить свет.

В соответствии с его указаниями, нас выпустили наружу и заперли дверь. У меня в кармане бряцали три ключа: от входной двери, от гостиной и от спальни. Услышав, как скрипит отдираемая от балок доска, мы с Олд Дэтом разошлись в разные стороны: он направился к фасаду дома, где лежали жерди, а я пошел через двор к конюшне, где меня ожидали «дружки». Я не стал подкрадываться к ним, желая, чтобы они услышали мои шаги и заговорили первыми. Я уже поворачивал за угол, когда передо мной, словно из-под земли, вырос человек, на которого я чуть было не налетел, и грозно спросил:

— Стой! Это ты, Локсмит?

— Тише! Вы же всех распугаете! — прошипел я в ответ.

— Подожди здесь, я сейчас позову лейтенанта.

Он исчез в темноте. Значит, кроме капитана, был еще и лейтенант, из чего следовало, что ку-клукс-клан был организован на военный манер. Спустя минуту ко мне приблизился другой человек и прошептал:

— Почему так долго? Эти собаки наконец-то уснули?

— Беспробудным сном. Перед тем как улечься, вылакали бутылку бренди.

— Тем лучше, нам же будет меньше хлопот. Что там с дверью?

— Все в порядке.

— Пошли! Уже за полночь. Управимся побыстрее здесь и навестим Кортесио. Показывай дорогу.

Мы двинулись вперед, а за нами потянулись смутные тени в балахонах. У дома нас ожидал Олд Дэт, которого в темноте действительно было невозможно отличить от долговязого капитана.

— У вас есть особые приказания, сэр? — спросил его лейтенант.

— Нет, — ответил старик. — Все будет зависеть от обстановки внутри дома. Приступай, Локсмит, открывай входную дверь.

Сжимая в руки настоящий ключ, я подошел к двери. Однако отпер я не сразу, попритворявшись с минуту, будто пытаюсь подобрать отмычку. Наконец с легким скрипом дверь открылась, и мы с Олд Дэтом остановились у входа, пропуская вперед остальных. Лейтенант встал рядом с нами и, когда все вошли внутрь, спросил:

— Прикажете доставать фонари?

— Рано. Пока достаньте только вы.

Мы тоже вошли в дом. Я притворил дверь, но не стал запирать ее на ключ. Тем временем лейтенант достал из кармана фонарь и зажег. В тусклом свете я заметил на его балахоне белые нашивки в форме охотничьего ножа. Бандитов было десятка полтора, и у каждого был свой отличительный знак: полумесяц, крест, змея, звезда, лягушка, круг, пуля, сердце, ножницы и разнообразные птицы и звери.

Все остановились, не решаясь сделать ни шагу без приказа.

Лейтенант, по-видимому, был большим любителем повелевать, так как по-хозяйски приподнял фонарь, осмотрелся и спросил:

— Выставим часовых у дверей?

— К чему? — ответил вопросом на вопрос Олд Дэт. — Это лишнее. Пусть Локсмит закроет дверь на ключ, и сюда никто не войдет.

Я немедленно повиновался и запер дверь, но, чтобы не возбуждать подозрений у лейтенанта, оставил ключ в скважине.

— В спальню войдут все до одного, — продолжал давать указания Олд Дэт. — Кузнецы сильны, как медведи, поэтому понадобятся все наши люди.

— Вы сегодня не такой, как всегда, капитан.

— Условия сегодня тоже не такие, как всегда, лейтенант.

Он подтолкнул меня к двери, ведущей в гостиную, и тут повторилась та же сцена, что и у входа: я притворился, что подбираю ключ, и вскоре открыл дверь. Когда все вошли, Олд Дэт взял фонарь у лейтенанта и осветил дверь в спальню.

— Сюда! — позвал он. — Только тихо!

— Зажигаем фонари сейчас?

— Нет. Только в спальне.

Олд Дэт делал все, чтобы, войдя в спальню, бандиты не распознали сразу в «спящих кузнецах» своих товарищей. С другой стороны, нужно было завести в спальню и запереть там все пятнадцать человек, иначе нам пришлось бы держать их под прицелом еще и в гостиной, а людей у нас было маловато.

Крайне осторожно я отпер последнюю дверь. Олд Дэт посветил фонарем, заглянул в спальню и шепнул:

— Спят как убитые. Быстро и без шума! Лейтенант, вперед!

И он втолкнул лейтенанта в спальню, не дав ему времени ни сообразить, что происходит что-то неладное, ни возразить «начальнику». Все остальные поспешили за ним, и, как только последний негодяй переступил порог, я закрыл дверь, повернул ключ и вынул его из замочной скважины.

— Колья, скорее! — прошипел Олд Дэт.

Колья были отпилены такой длины, что доставали от двери до противоположной стены комнаты. Теперь выломать ее мог разве что человек, обладающий силой слона. Как только клетка надежно захлопнулась за птичками, я бросился к лестнице, ведущей на чердак.

— Вы не уснули? — спросил я, задрав голову. — Они в мышеловке. Спускайтесь.

На мой призыв кузнецы и их друзья скатились вниз по лестнице.

— Бандиты в спальне. Теперь трое из вас выйдут во двор и подопрут снаружи ставни. Сторожите их хорошенько, и если кто-нибудь посмеет сунуть нос в окошко, пустите ему пулю в лоб.

Я выпустил троих мужчин из дому, оставшиеся прошли в гостиную. Из спальни сначала донесся невнятный говор, а потом — дикий шум. Бандиты обнаружили, что их одурачили и заперли, зажгли фонари и при их свете узнали лежавших в постели. Послышались угрозы и проклятья, дверь задрожала под ударами.

— Немедленно откройте, иначе пеняйте на себя! Мы разнесем весь дом в щепки! — кричали в спальне.

Угрозы не возымели желаемого действия, и они попытались вышибить дверь, но все же усилия были напрасны: жерди намертво заклинили дверь, потом по шуму и возгласам мы определили, что они открыли окно и порываются взломать ставни.

— Не могу! — вскрикнул кто-то. — Ставни подперты снаружи!

Со двора раздался грубый крик:

— Эй, вы там! Вы в ловушке! Прочь от окна! Первый, кто высунется, получит пулю в лоб!

— И прямым ходом отправится в ад! — громко добавил Олд Дэт. — У двери стоит караул, и людей у нас достаточно, чтобы перестрелять вас, как куропаток. Спросите вашего капитана, он даст вам дельный совет, что делать!

Понизив голос, старик обратился ко мне:

— Берите фонарь и ружье, пойдемте на чердак. А вы, мистер Ланге, зажгите здесь свет.

Мы поднялись на чердак и подошли к дыре, находившейся над серединой спальни. Занавесив фонарь полой балахона, мы заглянули вниз. В спальне горело несколько фонарей и все было видно, как на ладони.

Бандиты испуганно сгрудились. Они уже сняли путы с наших пленников, помогли им освободиться от кляпов. Капитан что-то втолковывал своим людям, видимо, объяснял им положение, в котором они оказались, но так тихо, что мы, как ни старались, не могли расслышать ни слова.

— Никогда! — вдруг явственно послышался голос лейтенанта. — Сдаться добровольно? Сколько их тут, чтобы требовать сдачи?

— Их достаточно, чтобы в пять минут перещелкать вас всех, если вы не сдадитесь! — прокричал Олд Дэт.

Словно по команде, все подняли головы и устремили взоры на нас. И в то же мгновение откуда-то издалека донесся гром выстрела. Сначала один, потом второй. В один миг Олд Дэт сообразил, что происходит в городе, и как следует воспользовался непредвиденным счастливым случаем.

— Вы слышали?! — вскричал он. — Ваши приятели пошли в гости к Кортесио, и он угостил их на славу. Весь город встал против вас. Мы заранее узнали, что вы собираетесь к нам нагрянуть, и приготовили вам прием, о каком вы и не мечтали. Здесь не нуждаются в услугах ку-клукс-клана, поэтому лучше бы вас сдаться, господа. В гостиной, рядом со спальней, сидят двенадцать человек, под окном — шесть, на чердаке — еще шесть стволов держат вас на мушке. Меня зовут Олд Дэт, если вы сложите оружие, мы не станем судить вас слишком строго. Запомните, у вас осталось десять минут, потом открываем огонь. Больше нам не о чем разговаривать.

Он положил доску на прежнее место и тихо произнес:

— А теперь бегом на помощь Кортесио.

Мы прихватили с собой еще двоих мужчин из гостиной, где теперь оставались только Ланге с сыном, и двоих со двора, где для охраны окна вполне хватало одного человека, и помчались к дому мексиканца. Раздался еще один выстрел, и в свете вспышки я заметил у дома несколько фигур в балахонах. Еще несколько человек выбежали из-за угла и остановились. Один из них испуганно крикнул, как мне показалось, громче, чем собирался:

— У задней двери тоже палят! Там нам тоже не пройти.

Я бросился на землю и подполз ближе. Теперь я слышал все, о чем они говорили.

— Ну и заварушка! Кто бы подумал, что мексиканец почует неладное и схватится за оружие. Теперь он стрельбой поднимет на ноги весь город. Смотрите, уже в других домах зажигают свет, а вон кто-то бежит по улице. Через несколько минут здесь соберется целая толпа. Времени у нас в обрез. Вышибить дверь прикладом, и вся недолга. Согласны?

Медлить было нельзя, и я, не дослушав их разговор, поспешил к моим товарищам.

— Скорее, джентльмены! Они собираются взять приступом дом Кортесио!

— Не волнуйтесь, сэр! Сейчас они свое получат!

Пользуясь ружьями, как дубинками, мы напали на разбойников. Те обратились в бегство, бросив четверых своих сообщников лежать на земле без чувств. Мы немедленно связали их и обезоружили. Олд Дэт подошел к двери дома и постучал.

— Кто там? — прозвучало в ответ.

— Олд Дэт. Мы разогнали этих дурачков, сеньор. Откройте.

Дверь приоткрылась. Выглянул мексиканец и узнал Олд Дэта, хотя тот и был одет в балахон капитана куклуксклановцев.

— Они действительно разбежались? — спросил осторожный Кортесио.

— Только пыль столбом. Четверых мы взяли. Это вы стреляли?

— Я. Какое счастье, что вы меня предупредили, а то бы мне пришлось туго. Я отстреливался отсюда, а негр с черного хода, так что они не смогли подобраться к дому. А потом я заметил, что на них кто-то напал, но не знал, что это вы пришли мне на подмогу.

— А теперь нам требуется ваша помощь. К вам они больше не вернутся, а в доме у мистера Ланге сидит под замком полтора десятка бандитов, и мы не хотим отпускать их, не проучив хорошенько. Прикажите негру оповестить жителей. Пусть разбудит весь город, чтобы сообща прогнать банду отсюда раз и навсегда.

— Хорошо, сэр. Я пошлю слугу к шерифу. А вот еще кто-то идет к нам. Сам я буду готов через несколько минут.

И Кортесио скрылся за дверью. Справа из темноты выплыли две неясные фигуры с ружьями наперевес. Нас окликнули, спросили, кто мы и что случилось, а узнав о нападении, тут же предложили свою помощь. Даже жители Ла-Гранхи, не желавшие признавать вашингтонское правительство, выступили против ку-клукс-клана, успевшего досадить всем.

Мы перетащили четверых раненых бандитов в гостиную в доме Ланге и узнали от хозяина, что запертые в спальне не пытались вырваться из ловушки. Вскоре появился сеньор Кортесио, а вслед ему один за другим стали прибывать и прочие обитатели городка. В доме уже не хватало места, чтобы вместить всех желающих участвовать в поимке шайки, и многие были вынуждены остаться на улице. Шум голосов и топот множества ног был прекрасно слышен в спальне, и сидящие там под замком негодяи не могли не понимать, что обстановка складывалась не в их пользу. Олд Дэт и я вместе с ним снова пробрались на чердак. Вынув ту же доску из перекрытия, мы заглянули внутрь и увидели картину немого, но яростного отчаяния: кто стоял, прислонившись к стене, кто присел на кровать и закрыл лицо руками, кто лежал на полу, злой и униженный.

— Ну как? — спросил Олд Дэт. — Десять минут прошли. Что вы решили?

В ответ прозвучало грязное ругательство.

— Если я правильно понял, сдаваться вы не желаете. Тогда мы открываем огонь.

Он сунул ствол ружья в проем, я последовал его примеру. Как ни странно, никто из бандитов и не подумал взяться за оружие, хотя у всех были револьверы. Страх сковал их волю, что подтверждало нашу догадку о том, что негодяи были храбры, только когда с помощью хитрости или подлости могли напасть на беззащитную жертву.

— Отвечайте, или я стреляю! — пригрозил им старик. — Последний раз предлагаю сдаться!

Ответом было гробовое молчание. Олд Дэт шепнул мне:

— Вы тоже стреляйте. Цельтесь в руку лейтенанту, а я возьму на мушку капитана. Но надо обязательно попасть, чтобы вид крови убедил их.

Два выстрела раздались одновременно, обе пули попали в цель. Капитан и лейтенант взвыли от боли, остальные — от страха. Услышав выстрелы и решив, что пальбу открыли пленники, наши товарищи в гостиной и на улице с криком взялись за оружие. Пробивая дверь и ставни, в спальню посыпался град пуль. Куклуксклановцы бросились на пол, чувствуя себя там в большей безопасности. Их капитан встал на колени у кровати, обмотал раненую руку простыней и крикнул:

— Остановитесь! Мы сдаемся!

— Давно бы так, — ответил Олд Дэт. — Все по очереди подходят к кровати и бросают на нее оружие. После этого мы вас выпустим. Тот, у кого найдется хоть что-то напоминающее оружие, получит пулю в живот. Вы меня поняли? На улице сотни людей. У вас один шанс на спасение — сдаться на нашу милость.

Члены тайного союза оказались в безвыходном положении: о бегстве нечего было и думать. С другой стороны, им ничего не грозило, сложи они свой арсенал. Намерения у них были преступные, но осуществить их не удалось, поэтому, в сущности, судить негодяев было не за что. И они пошли на наши условия: вскоре на кровати выросла гора из ножей и револьверов.

— Прекрасно, джентльмены! — воскликнул Олд Дэт. — Сейчас мы откроем дверь, и вы выйдете по одному. И запомните: глаз у меня зоркий, и тот, кто вздумает протянуть руку к оружию, отправится прямо в ад.

Олд Дэт велел мне спуститься вниз и передать Ланге приказ: выпустить из спальни бандитов, связать их и держать под присмотром в гостиной. Однако непредвиденные обстоятельства чуть было не помешали мне выполнить его распоряжение.

В коридоре у лестницы толпились люди, на мне же был костюм «слесаря» ку-клукс-клана. Меня приняли за одного из шайки, и не было никакой возможности втолковать им, что я не имею никакого отношения к тайному союзу. Со всех сторон на меня посыпались пинки и тумаки, и я еще несколько дней чувствовал боль во всем теле. Я вдруг понял, что меня собираются вывести во двор и вздернуть на ближайшем дереве.

Положение становилось угрожающим: никто из этих людей не знал меня. Особенно распоясался один из них, долговязый и костлявый. Он, не останавливаясь, бил меня кулаком в бок и орал на ухо:

— На улицу его, на улицу! Там на деревьях хватит веток, крепких, прекрасных веток, чтобы их всех перевешать! Мы подберем тебе сук покрепче, чтобы не обломался!

Одновременно он подталкивал меня к выходу.

— Прекратите! — сопротивлялся я. — Я не член ку-клукс-клана, спросите у мистера Ланге!

— Мы найдем для тебя лучший сук во всем городе, — не унимался долговязый и опять ударил меня в бок.

— Да пропустите же меня в гостиную к мистеру Ланге! Я переоделся для того, чтобы…

— Лучший сук в городе! А какие у нас в Ла-Гранхе веревки! Крепкие и красивые! Из настоящей пеньки.

Он снова ударил меня, да так больно, что я потерял самообладание. Его крики могли распалить толпу, так что та и в самом деле решилась бы меня линчевать, а уж если бы ему удалось вытолкать меня во двор, то там меня ждала неминуемая расправа.

— Прекратите ваши дурацкие шутки! — взревел я. — Я иду к мистеру Ланге с поручением!

— Лучший сук и лучшая веревка тебе! — еще громче крикнул тот и что было силы двинул меня в ребра.

Мое терпение лопнуло, и я ответил ударом на удар. Вокруг меня сразу стало пусто, я воспользовался этим и, размахивая кулаками, бросился вперед, пытаясь прорваться в гостиную. Я двигался по узкой, отвоеванной у толпы улочке, но она смыкалась сразу же за мной, осыпая меня градом ударов. Я не завидовал настоящим куклуксклановцам, нетрудно было представить, что их ожидало.

Распахнув пинком дверь, я ворвался в гостиную. Долговязый, ревя, как раненый бык, ввалился вслед за мной. Увидев его, Ланге удивленно воскликнул:

— Боже мой! Что с вами, сэр? Почему вы так кричите? Почему у вас лицо в крови?

— На дерево! На дерево этого бандита! — ответил взбешенный верзила, тыча в меня пальцем. — Он расквасил мне нос и выбил зубы! У меня были такие замечательные зубы! Последние, что еще оставались! Повесить его!

На этот раз повод для гнева у него действительно был: из разбитого носа и рта хлестала кровь.

— Повесить? Его? — изумился Ланге. — Но он не бандит, сэр. Он наш друг, и именно ему мы обязаны тем, что удалось поймать всю шайку. Если бы не он, то и я с сыном, и сеньор Кортесио уже были бы мертвы, а наши дома полыхали, как солома.

Долговязый вытаращил глаза, разинул рот и пролепетал:

— Мы?.. Обязаны ему?..

Он был так смешон, что все присутствующие, несмотря на серьезность положения, захохотали.

Он вытер пот со лба. Я тем временем ощупывал себя и растирал те места, над которым поработали его костистые кулаки.

— Теперь вы поняли, сэр? — прикрикнул я на него. — Да вы просто взбесились. Что вам так приспичило вешать? И кого? Меня! Все кости ноют от ваших кулаков!

От смущения он не знал, что делать, наверное, поэтому он открыл рот и выплюнул на ладонь два «последних» зуба, которые я ему выбил. Тут и я не выдержал и рассмеялся, хотя вид у него был действительно жалкий.

Только теперь я смог передать Ланге распоряжение Олд Дэта. Мы подготовили веревки, сложили их в угол, чтобы были под рукой, и я скомандовал:

— Выпускайте их по одному! И вяжите сразу же за порогом. То-то удивился Олд Дэт, что мы так долго возились. Но почему здесь еще нет шерифа? Слуга Кортесио обещал первым делом привести его.

— Нет шерифа? — удивился Ланге. — Так это он и есть! Он-то вам и надавал тумаков.

И Ланге ткнул пальцем в долговязого.

— Тысяча чертей! — взревел я. — Вы же шериф, представитель власти в округе! На вас возложена обязанность следить за порядком и даны для этого все права, а вам вдруг вздумалось самому поиграть в судью Линча! Очень плохо, сэр! Неудивительно, что ку-клукс-клан так здесь распоясался.

Мои нравоучения привели шерифа в такое замешательство, что он протянул мне на ладони два своих «последних» зуба и пробормотал:

— Простите меня, сэр. Я ведь не знал…

— Приступайте немедленно к исполнению своих обязанностей, а то люди, чего доброго, подумают, что вы хотели линчевать меня потому, что тайно пособничаете ку-клукс-клану.

Мои слова привели его в чувство. Он с достоинством выпрямился и ответил:

— Чтобы я, шериф всеми уважаемого округа Файетт, состоял в банде? Чушь, и я докажу это, не сходя с места! Мы будем судить банду по закону еще нынче ночью. Отойдите, джентльмены, освободите проход. Встаньте в коридор и просуньте в дверь ружья, чтобы им было ясно, кто хозяин положения. А вы открывайте дверь в спальню и готовьтесь вязать их.

Приказ был выполнен незамедлительно, и полдюжины винтовок тут же уставились в дверь спальни. В гостиной остались только шериф, Ланге с сыном, двое его соседей, помогавших нам с самого начала, Кортесио и я. С улицы доносились крики толпы, требующей ускорения развязки. Мы распахнули окна, чтобы люди могли видеть, что мы не бездействуем. Дверь разбаррикадировали, и я распахнул ее. Желающего выйти первым не нашлось, поэтому я позвал сначала капитана, а затем лейтенанта. Их раны были забинтованы разорванными на полосы простынями. На чердаке у вынутой доски с ружьем на изготовку сидел Олд Дэт. Пленникам связали руки за спиной и поставили у стены в один ряд с четырьмя бандитами, захваченными у дома Кортесио. У двери и окон толпились любопытные из тех, кто не принимал непосредственного участия в событиях этой ночи, и, глядя на происходящее, одобрительно шумели. Пленники оставались в своих балахонах, капюшоны скрывали их лица. По моему настоянию привели человека, называвшего себя цирюльником, который заявил, что готов перевязать и вылечить раны. Он осмотрел пострадавших в схватке разбойников и послал зевак на поиски корпии, тряпок, пластыря и прочего.

Когда вся шайка была связана, кто-то вдруг задал совершенно резонный вопрос: что с ними делать, если в Ла-Гранхе нет тюрьмы, способной вместить девятнадцать человек?

— Отведем их в трактир, — распорядился шериф, — и покончим с ними сегодня же. Соберем суд, выберем присяжных и приведем приговор в исполнение тут же, на месте. Мы имеем дело с исключительным злодеянием, поэтому и поступим исключительным образом.

О решении шерифа немедленно передали на улицу. Толпа зашевелилась и двинулась по направлению и трактиру: каждый хотел занять место поудобнее. Многим не удалось попасть в зал, и они устроились на ступеньках лестницы, в коридоре и снаружи у окон. Куклуксклановцев приветствовали столь горячо, что охране пришлось крепко поработать, чтобы в конце концов уберечь подопечных от рукоприкладства публики. С трудом мы пробились в большой и низкий зал трактира, предназначенный для танцев. Возвышение для оркестра уже было занято зеваками; пришлось их прогнать, чтобы поставить там скамью для подсудимых и стол для присяжных. С пленников сняли капюшоны, и оказалось, что в шайке не было ни одного человека из ближайших окрестностей.

Собранный на скорую руку суд состоялся из председателя, чью роль взял на себя шериф, обвинителя, защитника, секретаря и присяжных. Свидетелями выступили оба Ланге, Кортесио, еще несколько человек из местных жителей, Олд Дэт и я. Основным доказательством вины послужило личное оружие пленников — все их револьверы и ружья оказались заряженными. Открывая процесс, шериф заявил, что, поскольку дело необычное, следует отступить от обычных формальностей и не приводить к присяге свидетелей, ибо «мораль обвиняемых столь низка, что таким высоконравственным и уважаемым джентльменам, как мы, не стоит обременять себя клятвой». Тем более что, по его мнению, в зале собрались (конечно, за исключением членов ку-клукс-клана) только те, чья добропорядочность и убеждения не вызывают никаких сомнений, что он и отмечает, к своему великому удовлетворению. Зал встретил откровенную лесть рукоплесканиями, долговязый раскланялся, а я заметил в зале несколько человек, чьи разбойничьи лица отнюдь не подтверждали высокопарные слова шерифа.

Суд начался допросом свидетелей. Олд Дэт в подробностях изложил, события той ночи, мы же ограничились тем, что подтвердили его рассказ. После нас выступил обвинитель и, основываясь на наших словах, упирал на принадлежность обвиняемых к запрещенной организации, которая преднамеренно подрывает общественный порядок, разрушает государственные устои и преступает закон. Подобные преступления караются длительным или даже пожизненным заключением, а иногда и смертной казнью. Только за принадлежность к тайному союзу закон предусматривает наказание от десяти до двадцати лет тюремного заключения. Кроме того, имеются отягчающие обстоятельства. Было доказано, что обвиняемые покушались на жизнь бывшего офицера армии Севера, намеревались нанести увечья двум уважаемым гражданам и сжечь дотла всю Ла-Гранху — да благословит Господь этот город. В их намерения также входило повесить двух мирных и достопочтенных джентльменов, — тут он повернулся в нашу сторону и сначала отвесил поклон Олд Дэту, а затем мне, — каковые намерения, будь они осуществлены, безусловно, повлекли бы за собой смерть повешенных, что следует наказать самым строгим образом, так как именно этим джентльменам город обязан своим спасением. Итак, вина подсудимых доказана, и обвинитель требует воздать им по заслугам и предлагает несколько членов клана, отобранных по усмотрению суда, «подвесить за шею веревкой, пока жизнь не покинет их тела», а остальных подвергнуть телесному наказанию, «дабы мораль их укрепилась», а потом заключить в тюрьму с толстыми стенами и прочными решетками, чтобы впредь они не могли вредить ни государству, ни честным гражданам.

Обвинитель раскланялся под рукоплескания, и его место занял защитник.

Председатель совершил ошибку, сказал защитник, не спросив у обвиняемых, кто они и откуда. Он советует шерифу исправить упущение, ибо необходимо знать, кого предстоит повесить, а кого посадить в тюрьму, хотя бы для того, чтобы должным образом составить бумаги на казнь и засвидетельствовать смерть казненных.. (Замечание было блестящее, и я мысленно согласился с ним.) Он не отрицает преступных намерений шайки и признает, что все, сказанное шерифоом, — правда, и только правда но ведь замыслы ку-клукс-клана не осуществились. Поэтому ни в коем случае нельзя требовать смертного приговора или пожизненного заключения. Он спрашивает собравшихся, причинило ли само намерение ущерб кому-либо? И может ли намерение вообще причинить ущерб? Конечно, нет. Но раз никто не пострадал, он вынужден просить суд освободить обвиняемых из-под стражи, что подтвердит наше человеколюбие и приверженность духу и букве закона.

Речь защитника встретили криками «ура». Он раскланялся с гордым видом, словно ему рукоплескал весь мир.

Снова взял слово председатель. Он, оказывается, умышленно не спросил имена обвиняемых, будучи уверен, что те попытаются ввести его в заблуждение. Поэтому он предлагает составить одну-единственную бумагу о казни: «Повешено девятнадцать членов ку-клукс-клана. Вина казненных доказана полностью». Конечно, он согласен с замечанием защитника: мы имеем дело с неосуществленным намерением. Именно в этом русле и будет вестись судебное разбирательство, однако следует помнить, что их преступные замыслы так и остались замыслами только благодаря вмешательству двух присутствующих в зале джентльменов. (Поклон в нашу сторону.) Вместе с тем намерения тоже представляют определенную опасность, и за это виновные должны понести наказание. У председателя нет ни времени, ни охоты затягивать решение, до бесконечности взвешивая доводы обвинителя и защитника. И вообще, не стоит уделять так много внимания шайке, которая, несмотря на численность в девятнадцать человек и целый арсенал оружия, позволяет взять себя в плен всего лишь двоим смельчакам. Его, шерифа, обвинили в тайном пособничестве ку-клукс-клану, он хочет снять с себя любые подозрения и приложит все усилия, чтобы обвиняемые были посрамлены, опозорены и больше никогда не смели появляться в Ла-Гранхе. И он спрашивает присяжных, виновны ли подсудимые в том, что намеревались убить, ограбить, нанести увечья и совершить поджог? Он просит судей не тянуть с ответом, ибо в зале собрались почтенные граждане, с нетерпением ждущие приговора.

Его язвительную речь встретили бурными аплодисментами. Присяжные отошли в угол зала, посовещались несколько минут и объявили: виновны!

Шериф тут же приказал вывернуть карманы обвиняемых и пересчитать изъятые деньги, затем пошептался с секретарем, обвинителем и защитником и немедля объявил приговор:

— Джентльмены! Подсудимые признаны виновными. Но, учитывая, что их намерения не были осуществлены, и принимая во внимания обращение защиты к нашему чувству человеколюбия, мы решили не наказывать их по закону…

Обвиняемые вздохнули с облегчением, зато в публике прокатилась волна возмущения. Шериф, не обращая внимания на негодующие возгласы, продолжал:

— Как я уже отметил, одно лишь намерение совершить преступление подлежит наказанию, и хотя мы никого не повесим и никого не посадим в тюрьму, вы все-таки должны на будущее обезопасить себя от подобных выходок. Итак, мы решили изгнать их за пределы штата Техас, чтобы они никогда больше не осмелились показаться нам на глаза. Поэтому я приказываю: остричь им волосы и сбрить бороды и усы! Думаю, что среди вас найдется много охотников сделать это собственноручно. Будет лучше, если приговор приведут в исполнение те, кто никогда не держал в руках ножниц. Прошу принести из дому инструменты.

Зал захохотал. Кто-то крикнул в распахнутое окно:

— Несите ножницы! Мы подстрижем их по последней моде!

Не могло быть никаких сомнений в том, что все бросятся домой за инструментами. Так оно и оказалось. Со всех сторон с громкими криками люди несли садовые и овечьи ножницы.

— Суд также постановил, — говорил шериф, — силой отвести виновных на пароход, который только что прибыл из Остина и ранним утром отплывает в Матагорду. Там они пересядут на любое другое судно, с тем чтобы никогда не возвращаться в Техас. С этой минуты до того, как они покинут пределы штата, им запрещается снимать ку-клукс-клановскую униформу, чтобы всем встречным было ясно, как техасцы расправляются с членами банды. Все это время они будут связаны и получат хлеб только в Матагорде. Билеты на пароход будут оплачены из их же средств, составляющих круглую сумму в три тысячи долларов, нажитых, по-видимому, грабежом. Кроме того, все их имущество пойдет с молотка, в первую очередь оружие. Аукцион проведем прямо сейчас, а на деньги от распродажи закупим пиво, чтобы уважаемые леди и джентльмены могли освежиться глотком живительной влаги во время танцев, которые начнутся после суда. А на заре под музыку и похоронные песни проводим всю шайку на пароход. Они будут присутствовать на нашем балу, оставаясь на своих «почетных» местах. Если защита хочет опротестовать решение суда, мы с удовольствием ее выслушаем, но просим высказываться покороче, не то некогда будет стричь, проводить торги и танцы.

Радостные крики, сопровождавшие оглашение решения суда, перешли в рев. Потребовалось немало времени, чтобы утихомирить не на шутку расходившуюся публику. Наконец защитник смог говорить:

— Что касается наказания моих подзащитных, я должен признать, что оно слишком сурово, хотя и смягчено обещанием подать пиво и начать танцы, поэтому от имени тех, кого я защищаю, заявляю, что полностью согласен с приговором суда, и надеюсь, что он произведет целебное воздействие на мораль подсудимых и поможет им вернуться к добропорядочной жизни. Одновременно предостерегаю моих подопечных от необдуманных попыток вновь посетить наш штат и тем более город, ибо я откажусь брать их под защиту, и тогда без опытного адвоката они не отделаются так дешево. Что же касается моего вознаграждения, то я желал бы получить по два доллара с клиента, что в итоге составит тридцать восемь долларов. Думаю, можно даже обойтись без расписки, если требуемая сумма будет мне вручена незамедлительно и при свидетелях. Половину из этих денег я беру себе, а другая пойдет в оплату за свет и зал для танцев. Джентльмены проходят по билетам стоимостью пятнадцать центов — из этих денег мы заплатим музыкантам. дамы, разумеется, приглашаются бесплатно.

Я чувствовал себя как во сне. Неужели все это происходит на самом деле? У меня не было основания не доверять собственным глазам: защитник получал свой гонорар, многие помчались домой, чтобы привести жен на бал, зал наполнялся людьми со всякого рода ножницами. Поначалу я возмутился, но вскоре поостыл и смеялся от всей души. Олд Дэт тоже похохатывал, довольный решением суда. Членов ку-клукс-клана обрили, остригли и тут же приступили к аукциону. Ружья были проданы быстро и за хорошую цену, остальные предметы из арсенала шайки тоже нашли своих покупателей.

В зале стало неимоверно шумно и тесно. Одни пытались войти, другие выйти, не обошлось без толкотни и тумаков. Трактир не мог вместить и десятой части желающих. Наконец появился оркестр: кларнет, скрипка, труба и старый фагот. Музыканты уселись в углу и принялись настраивать свои допотопные инструменты, я сразу же составил далеко не лучшее мнение об их мастерстве. Я хотел было улизнуть, тем более что в зале уже появились дамы, но Олд Дэт и слышать об этом не желал, хвастливо утверждая, что именно мы являемся героями дня и непременно должны насладиться жизнью после трудностей и опасностей. Шериф тоже удержал меня, заявив, что жители Ла-Гранхи обидятся, если мы откажемся танцевать в первом котильоне. Он уже успел представить Олд Дэту и мне свою жену и дочь, заметив при этом, что они прекрасно танцуют. Поскольку я выбил ему два «последних» зуба, а он изрядно поколотил меня, мы, по его мнению, должны были испытывать друг к другу чуть ли не родственные чувства. Он уверял меня, что расстроится, если я покину бал, к тому же он обещал нам отдельный стол. Как тут быть?

Я понял, что «герою сегодняшнего дня» никак не избежать участия в пресловутом котильоне, а может быть, и в нескольких других танцах.

Добряк шериф явно радовался тому, что нас опекали хранительницы его домашнего очага. Он нашел нам стол, у которого был один, но зато большой недостаток: это был столик на четвертых, и тем самым мы полностью и окончательно оказались в плену у дам. Особое положение их мужа и отца придавало дамам надменность и достоинство. Матери было за пятьдесят, не теряя времени, она орудовала спицами и только один раз раскрыла рот, чтобы ни к селу ни к городу помянуть кодекс Наполеона. Дочери было под тридцать, она принесла томик стихов и читала его, несмотря на невероятный шум в зале. Она удостоила Олд Дэта суждением о французском поэте Беранже, что, видимо, должно было свидетельствовать о живости ее ума, но, когда старый вестмен совершенно серьезно заверил ее, что никогда не имел чести беседовать с упомянутым джентльменом, барышня замолчала и не произнесла больше ни слова. От пива наши дамы отказались, но, когда шериф принес им два стаканчика бренди, их острые мизантропические лица просветлели.

Вскоре долговязый шериф подошел к нам, толкнул меня, по своему обыкновению, в бок и шепнул:

— Принимайтесь за дело: пора танцевать котильон.

— А дамы нам не откажут? — спросил я, втайне рассчитывая на несговорчивость женщин.

— Ну что вы? Дам я заранее предупредил.

Скрепя сердце я встал, поклонился дочери, промямлил что-то о великой чести, удовольствии и предпочтении и получил в руки томик стихов, а в придачу и саму барышню.

Олд Дэт взялся за дело с уверенностью бывалого человека, по-свойски обратившись к матери:

— Ну что ж, пойдемте танцевать. Вы как предпочитаете, вправо или влево? Мне все равно, я одинаково прыгаю в любую сторону.

Лучше умолчать, как мы танцевали, какой ущерб нанес заведению мой друг, падая вместе с партнершей, как джентльмены постепенно набрались. Замечу только, что к восходу солнца запасы трактирщика иссякли.

Шериф, однако, заверил всех, что деньги еще остались и что, как только к вечеру запасы пополнят, можно будет продолжать веселье.

Когда объявили, что пора вести куклуксклановцев на пароход, дамы вскочили с мест.

Шествие происходило в строго определенном порядке: впереди шли музыканты, за ними — судьи, затем — члены ку-клукс-клана в своих нелепых балахонах, далее — свидетели, то есть мы, а за нами вся остальная публика, словом, целая толпа.

Американцы — странные люди, они всегда добиваются своего. Все участники шествия, за исключением разве что пастора и дам, где-то успели раздобыть рожки, дудки и прочие инструменты. Когда все встали на места и шериф подал знак двигаться вперед, музыканты, шедшие в голове, заиграли мотив известной песенки «Янки дудль», остальные в меру способностей подыграли, и в конце концов все это стало напоминать кошачий концерт. Свист, пение, рев и звуки немилосердно терзаемы? инструментов создавали не поддающуюся описанию кар тину. Вскоре мне уже казалось, что я попал в сумасшедший дом.

Медленным шагом наша «похоронная» процессия приблизилась к реке. Куклуксклановцев сдали с рук на руки капитану, и тот взял их под стражу, а пассажиры, знающие о злодеяниях бандитов не понаслышке, выделили из своих рядов дюжих часовых.

Когда пароход отчалил, оркестр грянул бравурный туш, а публика завыла и заулюлюкала. Пока все прощались с «дорогими гостями» и глазели на отходящий от причала пароход, я взял под руку Олд Дэта, и мы вместе с Ланге и его сыном отправились домой, чтобы немножко отдохнуть перед дорогой. Однако проспали дольше, чем намеревались, что меня сильно расстроило.

— Не огорчайтесь, сэр, — успокаивал меня Олд Дэт. — Когда такой старый охотничий пес, как я, берет след, он уже не потеряет его, пока не выйдет на зверя. Положитесь на меня.

— Полностью доверяю вашей опытности, сэр, — отвечал я, — но мы задержались с отъездом, и Гибсон уйдет далеко вперед.

— Он от нас не уйдет. Не все ли равно, днем раньше или днем позже мы его поймаем? Не падайте духом, меня не зря прозвали Олд Дэтом.

Я верил, что он сдержит свое слово, и все-таки обрадовался, когда за обедом Ланге предложил отправиться в путь вместе.

— Мы не будем вам в обузу, — уверял он нас. — И я и сын умеем обращаться с оружием и ухаживать за лошадьми, люди мы не трусливые и не бросимся наутек, встреться нам по дороге хоть белые, хоть краснокожие, хоть сам черт. Возьмите нас с собой. По рукам?

Мы согласились без колебаний.

Потом пришел сеньор Кортесио, проспавший в то утро больше нашего, и пригласил нас посмотреть лошадей.

— Вот этот молодой человек пытается убедить меня, что знает толк в лошадях, — ворчал Олд Дэт. — Может быть, он и умеет лихо гарцевать, но у меня есть особое чутье на лошадей. Покупая коня, я часто выбираю такую страшную на вид клячу, что другие просто диву даются. Но я-то знаю, что делаю: мой нюх меня ни разу не подвел.

В конюшнях Кортесио Олд Дэт заставил меня проехаться верхом на всех лошадях, а сам при этом внимательно приглядывался и приценивался. В конце концов, полагаясь на свое чутье, он отверг всех предложенных нам коней.

— На вид они гораздо лучше, чем на самом деле. Но через несколько дней пути их пришлось бы бросить. Мы купим вон ту светло-гнедую пару жеребцов. Хотя они и не молоды, зато стоят дешево.

— Да ведь это не верховые лошади, а упряжные клячи! — с обидой воскликнул Кортесио.

— Простите за резкость, сеньор, но вы в лошадях ничего не смыслите. Эти жеребцы знакомы с прерией, но побывали в плохих руках. Они не задохнутся и не упадут замертво от длительной скачки. Их мы и берем, спорить тут не о чем, дело сделано!

Глава III. ЧЕРЕЗ ГРАНИЦУ

Несколько дней спустя пятеро всадников мчались по местности, где проходит южная граница между техасскими округами Медина и Уорд. Во главе кавалькады скакали двое белых, одетых почти как близнецы, если не считать, что одежда младшего была несколько новее, чем у старшего, выглядевшего живым скелетом. Их светло-гнедые жеребцы бежали резвой рысью и время от времени весело пофыркивали, словно давая понять, что долгий изнурительный бег им нипочем. В следующей паре читатель легко узнает отца и сына. Их крепкие тела обтягивали такие же одинаковые одежды, но не кожаные, а шерстяные. На головах у них были широкополые фетровые шляпы, а оружие состояло из ружей, ножей и револьверов. Путешествующий с белыми всадниками жилистый негр был одет в легкий и удобный костюм темного полотна, над его кудрями высился блестящий цилиндр, в руках он держал двустволку, а за пояс заткнул мачете — длинный саблевидный нож, каким пользуются в Мексике.

Читатель уже угадал имена первых всадников: Олд Дэт, Ланге с сыном и я. Негр — не кто иной, как слуга Кортесио, тот самый, что в памятный нам вечер открыл дверь в дом вербовщика. Сеньор Кортесио, узнав, что оба Ланге решили пуститься в путь вместе с нами, пришел к нам в последний день нашего пребывания в Ла-Гранхе и попросил взять с собой его слугу Сэма.

Признаться, просьба нас насторожила, но Кортесио развеял наши сомнения, объяснив, что получил из Вашингтона очень важное сообщение, которое необходимо срочно передать дальше в Чиуауа. Никто не справится с поручением лучше, чем Сэм, преданный слуга, который уже много лет служит верой и правдой своему господину и не раз переходил границу, мужественно перенося тяготы и невзгоды опасного путешествия. Сэм не будет нам обузой, уверял нас Кортесио, напротив, он может оказаться полезным, так как по характеру покладист, послушен и всегда готов оказать услугу. Доверить же письмо нам Кортесио ни в коем случае не может — не в обиду будет сказано — только потому, что тот же гонец должен привезти и ответ.

Мы согласились на просьбу мексиканца и не пожалели. Еще много лет назад Сэму приходилось перегонять по Мексике стада скота, и с тех пор он прекрасно ездил верхом. Обходительный и услужливый чернокожий, кажется, привязался ко мне, так как бросался помогать мне во всем, за что бы я ни взялся.

Олд Дэт посчитал искать следы Гибсона в прерии ненужной тратой времени: мы знали, куда направился последний отряд добровольцев, высланный Кортесио в помощь Хуаресу. Поэтому вестмен решил не повторять их путь, а кратчайшей дорогой выйти к Рио-Нуэсес возле Орлиного ущелья, где, как он был убежден, добровольцы должны были обязательно пройти. Следовало торопиться, так как мошенник значительно опередил нас; мне не верилось, что мы сумеем настигнуть его, но Олд Дэт успокоил меня, сказав, что в тех местах неспокойно и не везде мексиканские новобранцы смогут проехать без опаски, из-за чего им придется избегать поселений и часто делать большой крюк. У нас же не было причин петлять и скрываться, так что не составляло труда наверстать упущенное время.

За шесть дней мы сумели покрыть расстояние в двести миль, чего никто, кроме Олд Дэта, на свой страх и риск выбравшего светло-гнедую пару, и предположить не мог. Попав на просторы прерий Запада, кони преобразились. Свежая трава, степной простор придали им сил. Они резво бежали, оживая на глазах, и, казалось, становились моложе. Олд Дэта прямо распирало от сознания того, что его «конское чутье» на этот раз не подвело.

Мы миновали Сан-Антонио, пересекли напрямик округ Медина. Поначалу наш путь вел к Рио-Леона, главному притоку реки Фрио, неподалеку от впадения Тарки-Крик в Рио-Нуэсес. Гора Леоне с фортом Индж у ее подножия осталась к северо-западу от нас, и мы надеялись вскоре выйти на след Гибсона и его спутников,

Одно удовольствие мчаться по ровной, как блюдце, прерии. Прозрачный, чистый воздух позволяет видеть далекую четкую линию горизонта. Постоянно двигаясь на юго-запад, мы внимательно вглядывались в даль, не озираясь по сторонам, поэтому слишком поздно заметили, что нас преследуют. На шестой день путешествия Олд Дэт поднес руку к глазам козырьком, а затем ткнул пальцем направо и сказал:

— Взгляните туда, джентльмены. Как вы думаете, что это такое?

Мы посмотрели в указанном направлении и заметили черную точку, приближающуюся к нам, казалось, очень медленно.

— Гм! — промычал в ответ Ланге-старший, прикрывая ладонью глаза от слепящего солнца. — Похоже, там пасется какое-то животное.

— Ну конечно, — улыбнулся Олд Дэт. — Животное! К тому же пасется! Ваши глаза никак не приноровятся к расстояниям в прерии. Между нами около двух миль, а это значит, что это не одно животное. Иначе мы получим зверя размером в пять слонов. Бизоны здесь не водятся, а если какое-то стадо и забредет случайно, то не в это время года, а весной или осенью. У вас нет опыта, и вы не различаете движущиеся предметы. Бизоны и мустанги, когда пасутся, щиплют траву и идут медленно, шаг за шагом. А я готов держать пари, что кто-то мчится к нам галопом.

— Не может этого быть, — возразил Ланге.

— Ну что же, — сказал Олд Дэт, — раз белые ошибаются, послушаем мнение чернокожего. Что думаешь ты, Сэм?

Негр, до сих пор молчавший, не задумываясь ответил:

— Это быть всадники, масса. Четыре, пять или шесть.

— Согласен с тобой. Может, это индейцы?

— О нет! Индеец прямо не ходить к белому. Он сначала прятаться, приглядываться, а потом подкрадываться. Всадники скакать к нам напрямик, значит, это белые люди.

— Ты прав, Сэм. Я рад, что твой разум намного светлее твоей кожи.

— О, масса… — смутился Сэм, обнажив зубы в широкой улыбке. Похвала Олд Дэта явно польстила ему.

— Но если какие-то белые скачут к нам, мы должны подождать их, — заметил Ланге.

— Ни в коем случае! — возразил вестмен. — Очевидно, что они едут не по нашему следу, а несколько южнее, намереваясь перехватить нас по пути. Не стоит терять время понапрасну, поджидая их. Вдруг это солдаты из форта Индж? Тогда нам нечего радоваться встрече.

— Но почему?

— Потому что встреча с ними не сулит нам ничего хорошего. Отсюда до форта Индж чертова уйма миль, а если комендант высылает патруль так далеко, значит, жди неприятностей. Скоро вы сами убедитесь.

И мы пустились в дальнейший путь, не прибавляя, но и не убавляя шагу. Черная точка постепенно приближалась к нам и в конце концов распалась на несколько более мелких, которые быстро увеличивались в размерах. Вскоре уже можно было различить отдельных всадников, а спустя пять минут мы рассмотрели мундиры и услышали окрик, приказывающий нам остановиться.

Это были пятеро драгунов и их вахмистр.

— Куда вы мчитесь сломя голову? — спросил он, осаживая лошадь. — Вы не заметили нас?

— Почему же? — хладнокровно вопросом на вопрос ответил Олд Дэт. — Заметили. Но не поняли, почему это мы должны вас дожидаться.

— Потому что нам необходимо выяснить, кто вы такие.

— Разве вы не видите? Мы белые люди и путешествуем на юг. Вам достаточно?

— Тысяча чертей! — взорвался вахмистр. — Вам вздумалось шутить со мной?

— Мне не до шуток, — улыбнулся Олд Дэт. — Мы в прерии, а не в воскресной школе, и вы не учитель, чтобы делать нам замечания, приказывать и пороть за непослушание.

— У меня есть предписание начальства, и вы обязаны назваться.

— А если мы откажемся?

— Мы сумеем заставить вас открыть свои имена, даже если придется прибегнуть к силе.

— Вы действительно способны на это? Вы очень решительно настроены, я рад за вас, но не советую и пытаться. Мы свободные люди в свободной стране, господин вахмистр! И я хочу посмотреть на человека, который совершенно серьезно заявит мне, что я обязан, — слышите, обязан! — беспрекословно выполнять его приказы. Да я растопчу его копытами моего коня!

Глаза Олд Дэта вспыхнули, он дернул поводья, поднимая светло-гнедого на дыбы, и животное, послушное всаднику, угрожающе нависло над вахмистром. Тот рванул своего коня назад и уже открыл было рот, чтобы вспылить, но старик не позволил ему произнести ни слова.

— Я уже не говорю о том, что гожусь вам в отцы, а может быть, и в деды, значит, опыта у меня побольше вашего, и пережил я столько, сколько вам и за всю жизнь не пережить. Вы хотели прибегнуть к силе? Неужели вы думаете, что наши ножи сделаны из марципана, револьверы — из шоколада, а пули — из сахара? Поверьте, наши сладости вам не переварить. Вы говорите, что действуете по предписанию начальства. Охотно верю и не имею ничего против предписаний. Однако скажите, вам разве приказывали орать на вестменов, как на новобранцев? Мы не отказываемся от беседы с вами, но не мы вас искали, поэтому потрудитесь вспомнить уроки вежливости.

Олд Дэт пристыдил вахмистра. Читая нравоучение, старик изменился до неузнаваемости.

— Не сердитесь, — примирительно сказал вахмистр. — Я не хотел обидеть вас.

— Судя по вашим словам, вы полностью забыли уроки вежливости.

— Только потому, что здесь не великосветский салон. В прерии полно всякого сброду, и мы, как на переднем крае, должны поддерживать порядок.

— Полно всякого сброда? Значит, вы и нас причисляете к сброду? — взорвался старик.

— Не могу сказать ни да, ни нет. Человек с чистой совестью без колебаний называет свое имя. Вы же не хотите отвечать прямо. Сейчас здесь на каждом шагу можно встретить тех, кто пытается пробраться к Хуаресу. Этим людям нельзя доверять.

— Как я понял, вы сторонники сецессиона и южных штатов?

— Надеюсь, и вы тоже.

— Что касается меня, то я сторонник всякого честного человека, борющегося с негодяями. А что касается того, кто мы и откуда, то мы не делаем из этого тайны. Мы едем из Ла-Гранхи.

— То есть вы техасцы, а Техас всегда стоял на стороне Юга. Я очень рад встретить истинных патриотов.

— Истинных патриотов! Черт побери! Для вахмистра вы выражаетесь слишком высокопарно. Но настало время представиться. Я не стану называть все пять имен, вы все равно их сразу же забудете, а назову только свое. Мне кажется, его вы запомните. Я старый вестмен, которого обычно называют Олд Дэт.

Его имя произвело сильное впечатление. Вахмистр подпрыгнул в седле и вытаращил глаза на старика. Остальные солдаты тоже уставились на него с удивлением, смешанным с любопытством. Наконец вахмистр оправился от изумления и выдавил:

— Олд Дэт! Шпион Севера!

— Сэр! — угрожающе крикнул Олд Дэт. — Думайте, что говорите. Берегитесь! Если вы когда-нибудь слышали обо мне, то должны знать, что я не терплю оскорблений. Я пожертвовал делу Севера мое состояние, кровь и жизнь, потому что я так хотел и потому что считал и до сих пор считаю идеи Севера единственно правильными. Слово «шпион» означает несколько иное, чем вам кажется. И если такой мальчишка, как вы, бросает мне в лицо оскорбление, то я не бью его по физиономии сразу же только потому, что мне его жаль. Олд Дэт никогда не боялся ни шести, ни десяти, ни целого эскадрона драгунов. К счастью, ваши товарищи производят впечатление более рассудительных людей, чем их командир. Надеюсь, они расскажут коменданту форта, что вы встретили Олд Дэта и обругали старика. Он вам покажет, где раки зимуют.

Его слова произвели нужное впечатление. Олд Дэт, по-видимому, рассчитывал на то, что комендант окажется поумнее своего подчиненного. Вахмистр не мог не упомянуть в рапорте о нашей встрече и ее исходе. Что может быть поучительнее и важнее для командира патруля, чем беседа с известным охотником и следопытом? От кого еще в прерии можно услышать новости, получить дельный совет? Таких знаменитых вестменов, как Олд Дэт, офицеры обычно считают равными себе и принимают их с почестями.

Тупой служака наконец-то понял, что сел в лужу, покраснел и смутился. Олд Дэт тем временем продолжал, стараясь еще больше пристыдить вахмистра:

— Я уважаю ваш мундир, но моя потертая куртка стоит не меньше. Кто сейчас комендант в форте Индж?

— Майор Уэбстер, сэр.

— Тот, что еще два года тому назад служил в чине капитана в форте Риплей?

— Он самый.

— Передайте ему от меня привет. Мы с ним старые приятели и когда-то соревновались в стрельбе по мишеням. Дайте-ка мне вашу записную книжку, я напишу ему несколько слов. Думаю, он будет несказанно рад, что один из его подчиненных обозвал Олд Дэта шпионом.

Вахмистр не знал, что делать. Он с трудом сглотнул и выдавал из себя:

— Сэр, уверяю вас, я не хотел вас обидеть. Сами знаете, жизнь у нас не сахар, поэтому иногда бывает трудно сдержаться.

— Вот это звучит намного вежливее, поэтому давайте начнем наш разговор сначала. Как у вас в форте с сигарами?

— Хуже некуда. Табак, увы, кончился еще неделю назад.

— Это очень плохо. Солдат без табака — полсолдата. У моего товарища полная сумка сигар. Попросите его выделить малую толику из запаса.

Вахмистр и его люди с вожделением посмотрели на меня. Я достал горсть сигар, наделил ими солдат и поднес огня. Вахмистр затянулся с блаженным видом, поблагодарил меня кивком головы и сказал:

— Такая сигара что трубка мира. Мне кажется, я готов простить обиду злейшему врагу, если он после многодневного табачного поста угостит меня в прерии сигарой. Но вернемся к нашим делам. Времени у нас мало, поэтому мне хотелось бы узнать от вас последние новости. Видели ли вы следы индейцев?

— Нет, не видели. Да и сомнительно, чтобы в этих краях появились индейцы, — ответил Олд Дэт.

— У нас, например, есть веские основания считать, что они где-то здесь поблизости. Краснокожие опять выкопали топор войны.

— Тысяча чертей! Это плохо. А какие племена?

— Команчи и апачи.

— Самые жестокие. А мы находимся как раз на границе между их владениями. Когда ножницы смыкаются, больше всех достается тому, кто посередине.

— Да, будьте осторожны. Мы уже выслали людей за подмогой и новым запасом продовольствия. И днем и ночью патрулируем окрестности, приходится подозревать всех и выяснять, кто честный человек, а кто разбойник. Поэтому еще раз просим извинить нас.

— О, мы уже все забыли. Но скажите, почему краснокожие встали на тропу войны?

— Всему виной этот чертов, извините, сэр, может, вы о нем иного мнения, президент Хуарес. Вы, наверное, слышали, что ему пришлось отступить до Эль-Пасо: французы выгнали его из Чиуауа и Коауилы. Он бежал от них, как енот от собак, а они шли за ним по пятам до самой Рио-Гранде и в конце концов взяли бы в плен, не вмешайся наш президент. Все покинули Хуареса, даже его соплеменники индейцы, а ведь он краснокожий.

— Апачи тоже?

— Нет. По совету их молодого вождя Виннету они не встали ни на его сторону, ни на сторону французов. А так как апачи ни во что не вмешиваются, агентам Базена ничего не стоило натравить команчей на Хуареса. Отряды команчей перешли границу Мексики, чтобы покончить с его сторонниками.

— Вы хотите сказать, чтобы грабить, убивать, жечь и разорять. Команчам нет дела до Мексики, их стоянки и охотничьи угодья находятся по эту сторону Рио-Гранде. Но раз господа французы нанимают их, то что удивительного в том, что индейцы пользуются возможностью пограбить мирных жителей. Не мне судить, кто из них больше виноват.

— И не мне. Итак, команчи перешли границу и сделали то, что от них требовалось. На обратном пути они наткнулись на лагерь апачей, которых всегда считали своими смертельными врагами. Они перестреляли всех, кто оказал сопротивление, а остальных повели в плен вместе с лошадьми.

— И что же произошло дальше?

— Дальше? Дальше как обычно, сэр. Мужчин, как это водится у краснокожих, привязали к столбам поток.

— Так… Господа французы заварили кашу. Апачи, конечно, выступили в поход, чтобы отомстить?

— Нет, ведь всем известно, что апачи — трусы.

— Впервые слышу! Насколько мне известно, они не способны проглотить обиду.

— Они выслали нескольких воинов на переговоры с вождями команчей. Встреча произошла у нас.

— В форте Индж? Почему?

— Это была нейтральная территория.

— Понимаю. И вожди команчей явились?

— Да. Пять вождей под охраной двадцати воинов.

— А сколько было апачей?

— Трое.

— А сколько воинов их охраняло?

— Они прибыли без охраны.

— А вы говорите, что апачи — трусы. Три человека отважились пойти на встречу с двадцатью пятью врагами. Сэр, если вы хоть немного знаете индейцев, то должны признать, что это отчаянно смелые люди. Чем же закончилась встреча вождей?

— К сожалению, не миром. Краснокожие повздорили, команчи напали на апачей, зарезали двоих, а третий, несмотря на раны, сумел добраться до лошади, перелетел через забор высотой в сажень — и был таков. Команчи бросились за ним в погоню, но не догнали.

— И все это происходило на нейтральной территории, под защитой солдат форта и присмотром майора армии Соединенных Штатов? Команчи поступили вероломно, и стоит ли удивляться, что апачи соберутся в большие отряды и выступят в поход. А как команчи отнеслись к вам?

— Вполне дружелюбно. Прежде чем покинуть форт, вожди уверили нас, что белые — их друзья, а сражаться они будут только с апачами.

— Когда произошла эта кровавая встреча краснокожих?

— В понедельник.

— Сегодня пятница, прошло уже четыре дня. Как долго команчи оставались в форте?

— Не более часу после того, как убежал раненый апач.

— И вы их отпустили восвояси? После того как они попрали божеские и человеческие законы? Майору следовало взять их под стражу за убийство и сообщить о случившемся в Вашингтон. Я отказываюсь понимать его.

— Утром того дня он уехал на охоту и вернулся в форт только к вечеру.

— Чтобы не быть свидетелем преступления и вероломства! Как мне это знакомо! Как только апачи узнают, что команчи беспрепятственно покинули форт, я и гроша ломаного не дам за жизнь белого, попавшего к ним в руки.

— Не сгущайте красок, сэр. Если бы мы не позволили команчам уйти с миром, час спустя апачи потеряли бы еще одного из своих вождей.

— Еще одного из своих вождей? — переспросил Олд Дэт. — Вот оно что! Я, кажется, догадываюсь, кого вы имеете в виду. Стычка в форте произошла четыре дня тому назад, у краснокожего прекрасная лошадь, и он намного опередил нас.

— О ком вы говорите? — удивился вахмистр.

— О Виннету.

— Как вы догадались? Это действительно был он. Не успели команчи скрыться на западе, как мы увидели всадника, мчавшегося со стороны Рио-Фрио. Он завернул к нам, чтобы купить пороху, свинца и револьверных патронов. У краснокожего не было племенных знаков, а мы не знали его в лицо. Он услышал пересуды солдат, догадался о случившемся и обратился к случайно присутствовавшему при этом дежурному офицеру.

— Очень, очень интересно! — воскликнул Олд Дэт. — Как жаль, что меня там не было! И что же сказал индеец офицеру?

— Ничего особенного, если не считать угрозы: «Многие бледнолицые поплатятся за то, что здесь произошло. Вы не воспрепятствовали убийству и не наказали виновных». Сказав так, он покинул склад товаров и вскочил на коня. Офицер последовал за индейцем, чтобы полюбоваться, прекрасным вороным жеребцом, а тот повернулся и добавил: «Я буду честнее вас. Поэтому предупреждаю, что с сегодняшнего дня началась война апачей с бледнолицыми. Воины апачей мирно жили в своих вигвамах, когда коварные команчи внезапно напали на них, взяли в плен женщин и детей, забрали лошадей и пожитки, многих убили, а остальных отвели в свои селения, чтобы замучить у столбов пыток. Несмотря на это, старейшины апачей продолжали слушаться Великого Духа. Они не сразу выкопали топор войны, но послали к вам своих послов, чтобы говорить с вождями команчей. Вы отпустили убийц на свободу и тем самым стали нам врагами. Вы и будете повинны в крови ваших белых собратьев, не мы».

— Как это похоже на него! У меня такое чувство, будто я слышу его голос, — сказал Олд Дэт. — Что же ответил офицер?

— Он спросил имя краснокожего, и тот назвался вождем апачей Виннету. Офицер приказал немедленно закрыть ворота и схватить индейца, так как имел на это полное право: война была объявлена, а Виннету прибыл к нам в форт не в качестве парламентера. Но тот лишь рассмеялся, вздыбил лошадь, потоптал копытами нескольких человек, в том числе и офицера, перелетел через забор и умчался в прерию. Мы выслали в погоню за ним отряд, но солдаты вернулись ни с чем.

— Вот вам и начало войны. В случае победы апачей вам не позавидуешь: индейцы не пощадят никого. Больше никто вас не навещал?

— Третьего дня под вечер в форд завернул одинокий всадник, спешащий в Сабиналь. Я дежурил у ворот, поэтому прекрасно помню, что он назвался Клинтоном.

— Клинтоном?! Сейчас я вам его опишу, а вы скажете, тот ли это человек.

Олд Дэт описал внешность Гибсона, и вахмистр подтвердил, что приметы сходятся. Я тут же показал ему фотографию, на которой он без колебаний опознал Клинтона.

— Вы дали себя обмануть, — заявил Олд Дэт. — Мошенник вовсе не собирается в Сабиналь, а заехал к вам, чтобы разнюхать обстановку, в форте. Он состоит в шайке, о который вы упоминали. Поговорив с вами, он вернулся к товарищам, которые ждали его поодаль. Больше у вас ничего не произошло?

— Это все, что я знаю.

— Тогда наш разговор окончен. Передайте майору, что вы виделись со мной. Так как вы находитесь в его подчинении, вы не сможете повторить ему все то, что я думаю о случившемся в последнее время. Если бы он добросовестно выполнял свои обязанности, то предотвратил бы кровопролитие. К сожалению, все было наоборот. Прощайте, мальчик.

Олд Дэт пришпорил коня. Мы последовали за ним, на ходу прощаясь с драгунами.

Олд Дэт молчал, склонив голову на грудь и задумавшись. Солнце катилось к закату, до сумерек оставалось не более часу, и впереди виднелась прямая линия горизонта, словно огромный нож отделил небо от земли. Мы хотели в тот же день добраться до Рио-Леоне, но наступила темнота, а до цели было еще далеко. Это, по-видимому, беспокоило и старого вестмена, потому что он то и дело понукал лошадь, заставляя ее бежать размашистой рысью. Наконец, когда все увеличивающийся в размерах солнечный шар повис над землей, мы заметили на юге темную полосу, которая по мере приближения к ней становилась все шире и шире, а вскоре мы уже стали различать отдельные деревья, будто звавшие нас отдохнуть в тени своих крон. Песок пустыни сменился зеленой травой.

Наш предводитель разрешил лошади перейти на шаг и с видимым облегчением произнес:

— В здешних местах деревья растут только близ воды. Перед нами Рио-Леоне. Пора искать место для ночлега.

Мы въехали в рощицу, тянувшуюся вдоль берега узкой полосой. Река была не очень широка и не очень полноводна, однако из-за обрывистых берегов нам пришлось проехать вниз по течению, пока мы не нашли удобное для переправы место. Наши лошади уже вошли в воду, как вдруг старик, ехавший впереди, натянул поводья и склонился с седла, внимательно всматриваясь в дно реки.

— Так я и думал, — сказал он. — На камнях следов не остается, вот почему мы обнаружили их только здесь. Посмотрите на дно!

Мы спешились и сразу же заметили круглые, чуть больше ладони углубления в песчаном дне.

— Так это след? — спросил Ланге. — Может быть, здесь действительно прошла лошадь, но откуда вам знать, что на ней кто-то сидел?

— Сэм, погляди-ка ты на след. Что скажешь?

Негр, до сих пор скромно стоявший позади нас, подошел и вгляделся в дно.

— Здесь два всадника проехали через воду, — заключил он.

— А откуда тебе знать, что здесь проехали всадники?

— Дикий мустанг не ходить с железными подковами, а на такой лошади всегда сидеть всадник. Следы глубокие, значит, кони нести груз, нести люди. Кони сначала пройти через река друг за другом и только потом остановиться пить воду, значит, они слушаться поводья.

— Ты все замечательно объяснил, — похвалил вестмен негра. — Я сам лучше не смог бы. Всадники очень торопились, потому не дали лошадям напиться вдоволь, напоив их только на том берегу. Сейчас мы узнаем, зачем им было так спешить.

Пока мы беседовали, наши лошади жадно, огромными глотками, пили воду. Когда они утолили жажду, мы снова вскочили в седла и переправились на противоположный берег. Вода не доходила до стремян. Оказавшись на той стороне, зоркий и все подмечающий Олд Дэт воскликнул:

— А вот и причина их спешки! Присмотритесь внимательно к той липе. Кора со ствола содрана на высоту человеческого роста. А что это там на земле?

Мы посмотрели в указанном направлении и увидели два ряда вбитых в землю колышков, длиной и толщиной с карандаш.

— Знаете ли вы, для чего им понадобилось лыко и колышки? — продолжал Олд Дэт. — Взгляните, на земле валяются обрезки коры, а на колышках остались петельки. Перед вами ткацкий станок. Здесь соткали из лыка ленту, судя по колышкам, длиной в два локтя, а шириной в шесть дюймов. Индейцы используют такие тканые полосы для перевязки ран. Холодный сок липы снимает боль, а, высыхая, повязка из лыка стягивается так, что даже удерживает перебитые кости. Можно предположить, что один из всадников был ранен. Теперь же взгляните туда: на дне видны две ямы, здесь лошади валялись в воде; перед дальней и трудной дорогой индейцы снимают с лошадей седла и дают им искупаться. Итак, подведем итог. Два всадника на индейских лошадях так торопятся, что сначала переправляются через руку и только потом поят животных. Один из них ранен, и они перевязывают ему раны и немедленно пускаются в путь. Какой же можно сделать вывод, джентльмены? Попробуйте поднапрячь свои мозги, — обратился Олд Дэт ко мне.

— Попытаюсь, — ответил я, — но прошу вас не смеяться надо мной, если ошибусь.

— Ни в коем случае. Вы — мой ученик, и я не смею требовать от вас больше, чем вы знаете.

— Судя по повадкам лошадей, можно предположить, что всадники принадлежат к одному из индейских племен. Примем во внимание события в форте Индж: двоих апачей убили, третий был ранен, но сумел скрыться, затем там появился Виннету, и ему тоже пришлось бежать, из чего я делаю вывод, что молодой вождь нагнал своего раненого сородича и они вместе продолжили путь.

— Неплохо, — удостоил меня похвалы Олд Дэт. — Что вы еще можете сказать?

— Мне кажется, что апачи стремятся поскорее добраться к своим, чтобы сообщить об убийстве в форте и предупредить о нападении команчей. Они знали, что только здесь найдут лыко, поэтому торопились переправиться через реку и сначала перевязали рану и лишь потом дали напиться и отдохнуть лошадям.

— Именно так все и происходило. Я доволен вами. Уверен, что здесь проезжал Виннету и тот апач, что сумел уйти живым после стычки у вождями команчей. Сейчас уже слишком темно, чтобы искать их след в траве, но я догадываюсь, куда она направятся. Переправившись, как и мы, через Рио-Леоне, они кратчайшим путем поскачут к своим. Наш путь лежит туда же, поэтому мы еще встретим их следы. А сейчас займемся нашими делами и выберем место для ночлега. Завтра с рассветом мы уже должны быть на ногах.

Его опытный глаз быстро нашел большую поляну, окруженную кустами, поросшую густой травой. Мы расседлали лошадей, стреножили их и пустили пастись. Ужинали мы всухомятку. На мой вопрос, почему мы не разжигаем костер, Олд Дэт хитро улыбнулся и ответил:

— Я ждал от вас этого вопроса, сэр. Наверное, вы прочли не одну красивую историю Фенимора Купера и прочих авторов, пишущих благоглупости об индейцах. Как вам понравились их романы?

— Увлекательное чтение.

— Да, конечно, читаются они прекрасно. Усаживаешься поудобнее в кресло, кладешь ногу на ногу, закуриваешь трубку и раскрываешь книгу, взятую в библиотеке. Но когда вы попадаете в прерию на Диком Западе, там почему-то все оказывается по-другому, не таким, как в романах. Купер — талантливый писатель, и мне самому приятно почитать о Соколином Глазе. Он прекрасно сочетает поэзию и действительность, но на Диком Западе поэзией и не пахнет, вокруг одна суровая действительность. Помню, в одном из романов Купера есть великолепное описание костра, на котором печется сочная бизонья вырезка. Однако, скажу я вам, если мы попытаемся жить как в романах, к нам на запах дыма и горелого мяса сбегутся все индейцы с расстояния двух миль.

— Двух миль? Это же почти час езды.

— У вас еще будет возможность убедиться, каким тонким обонянием обладают краснокожие. Но если даже индейцы нас не учуют, то это сделают их лошади, обученные фырканьем предупреждать хозяина. Так ни за грош погиб не один вестмен, поэтому сегодня придется нам обойтись без поэтического костра.

— Но мне кажется, что нам нечего опасаться — индейцев поблизости нет и быть не может, команчи не успели покинуть свои стойбища, и пройдет еще немало времени, пока воины соберутся в отряды и выйдут на тропу войны.

— Вы рассуждаете удивительно мудро для гринхорна. Однако, к сожалению, вы забыли о трех немаловажных обстоятельствах: первое — мы углубились во владения команчей, второе — именно по этому пути их воины совершают набеги на Мексику, третье — отряды команчей уже готовы к началу войны. Неужели вы считаете их олухами, которые убивают вождей апачей, не подготовившись к походу? Я склоняюсь к мнению, что команчи напали на апачей не потому, что вдруг ни с того ни с сего потеряли голову от ярости, а потому, что хорошо обдумали этот шаг. Думаю, команчи уже вышли к Рио-Гранде, и боюсь, что Виннету будет трудно проскользнуть между ними незамеченным.

— Так вы собираетесь встать на сторону апачей?

— В глубине души — да. На них вероломно напали, и, в конечном счете, я очень расположен к Виннету, но все же из осторожности нам не следует кричать на всех углах, на чьей мы стороне, тем более предпринимать что-либо, не подумав дважды. Будет большой удачей, если мы доберемся до Мексики целыми и невредимыми, а уж о том, чтобы играть в кошки-мышки с краснокожими, вставшими на тропу войны, нечего и думать. У меня нет особых причин опасаться команчей. Они меня хорошо знают, я никогда не сделал им ничего плохого, не раз бывал у них, и всегда они принимали меня дружелюбно. Один из их вождей, Ойо-Колса, то Белый Бобр, обязан мне жизнью и обещал всегда помнить о том, что я спас его от верной смерти. Случилось это на Ред-Ривер, где на него напали чикесо и как пить дать сняли бы с него скальп, не приди я ему на помощь. Даже краснокожие не забывают такой услуги, что будет очень полезно, если мы встретим команчей и чем-то им не угодим. Придется тогда напомнить им о моей дружбе с вождем. К тому же у нас есть свои пусть небольшие, но все же козыри: нас пятеро и все, надеюсь, умеют пользоваться ружьями. Прежде чем дикарь прикоснется скальповым ножом к остаткам моей шевелюры, дюжина его сородичей отправится в Страну Вечной Охоты. Как бы то ни было, нам следует быть готовыми к любым неожиданностям и вести себя как на войне. Поэтому выставим часового и будем сменяться через час. Таким образом, каждому на сон останется пять часов, взрослому мужчине этого вполне достаточно.

Старик срезал пять травинок разной длины, мы потянули жребий и разыграли, кому и когда идти в караул. Мне выпала последняя смена. Тем временем наступила ночь, стало совсем темно. Но спать никому не хотелось. Я достал сигары, мы закурили и разговорились. Олд Дэт поведал нам несколько интереснейших и поучительных историй о собственной жизни.

Внезапно старый вестмен умолк, вслушиваясь в тишину. Тут и мы услышали, как одна из наших лошадей фыркнула, словно испугавшись чего-то.

— Что бы это могло быть? — пробормотал Олд Дэт. — Разве не говорил я Кортесио, что обе наши клячи в прерии не новички? Так фыркает только животное, знавшее руку вестмена, а это значит, что вблизи что-то неладное. Не глядите по сторонам, джентльмены, когда человек напрягает зрение, его глаза начинают блестеть, вражеский лазутчик может их заметить. Смотрите прямо перед собой и не суетитесь, а я тем временем нахлобучу шляпу на глаза и схожу узнаю, кто к нам пожаловал. Слышите? Опять!

Конь Олд Дэта снова фыркнул, а мой начал беспокойно бить копытами, словно хотел освободиться от пут. Все умолкли, что мне в нашем положении показалось естественным и правильным, но старик шепнул:

— Не молчите! Если к нам кто-то уже подполз и подслушал наш разговор, то по тому, как мы внезапно умолкли, догадается, что мы что-то заподозрили, поэтому говорите, говорите, рассказывайте что вам вздумается.

Неожиданно негр тихо сказал:

— Сэм знать, где прятаться человек. Сэм видеть два глаза.

— Молодчина, Сэм, но больше не смотри туда, не то он тоже увидит, как блестят твои глаза. Где он прячется?

— Там, где я привязал своего коня, рядом с дикой сливой. Очень низко, у самой земли.

— Сейчас я подберусь к этому каналье сзади и без хлопот вытащу его оттуда за шиворот. Он один, иначе лошади вели бы себя по-другому. А вы болтайте погромче и без стеснения. Во-первых, это отвлечет его внимание, и он не насторожится, а во-вторых, ваши голоса заглушат шум моих шагов. К сожалению, в такой кромешной тьме двигаться бесшумно невозможно.

Он встал, сделал шаг в сторону и растворился в ночи. Ланге громко спросил меня о чем-то, я ответил не менее громко. Наша беседа стала напоминать веселую перебранку, в которой каждое слово вызывало смех.

Билл и негр помогали нам как могли, пока мы, нашумевшись и насмеявшись досыта, не услышали голос Олд Дэта:

— Хватит вам реветь на всю прерию. Я его сцапал, каналью, и сейчас принесу.

Зашелестели кусты, из зарослей тяжелым шагом вышел Олд Дэт и положил рядом с нами на землю бесчувственное тело лазутчика.

— Он и охнуть не успел, — произнес вестмен. — Вы так шумели, что краснокожий не заметил бы и землетрясения.

— Краснокожий? А если он был не один?

— Может быть, и так, но маловероятно. А сейчас давайте разожжем костерок и посмотрим, что за птицу мы поймали. Тут рядом я заприметил сухое деревце. Присмотрите за гостем, пока я схожу за дровами.

— Он не шевелится. Может быть, он мертв?

— Нет, я его только оглушил и стянул руки за спиной его же ремнем. Я успею вернуться, прежде чем он придет в себя.

Олд Дэт срубил сухое деревце, мы ножами накололи щепы, и вскоре в свете маленького, мерцающего костра, горевшего почти без дыма, смогли рассмотреть пленника.

На нем были замшевые штаны, отделанные по швам бахромой, такая же охотничья куртка и мокасины. С бритой головы свисала скальповая прядь. Густо намазанное краской лицо пестрело черными и желтыми полосами. Нехитрое вооружение воина, состоявшее из ножа, лука и кожаного колчана со стрелами, Олд Дэт бросил подальше.

Индеец лежал неподвижно, с закрытыми глазами, словно мертвый.

— Мелкая рыбешка, — сказал Олд Дэт. — Рядовой воин, у которого нет знаков отличия. Нет у него и мешочка с «лекарствами», а это говорит о том, что он еще не получил имя или был его лишен за провинности. Скорее всего, его послали в разведку, чтобы дать возможность доказать храбрость, убить врага и вернуть себе имя. Тише, он шевелится.

Скрюченный до того пленник вытянулся и глубоко вздохнул. Почувствовав, что руки у него связаны за спиной, он передернулся, широко раскрыл глаза и попытался вскочить на ноги, но тут же снова рухнул на землю. Он обвел нас горящим взором, вдруг заметил Олд Дэта и непроизвольно вскрикнул:

— Коша-Певе!

— Да, это я, — ответил вестмен. — Краснокожий воин знает меня:

— Сыновья моего племени хорошо знают бледнолицего воина, он не раз гостил в их вигвамах.

— По раскраске на твоем лице я вижу, что ты из доблестного племени команчей. Как тебя зовут?

— Сын команчей лишился имени и никогда больше не сможет назваться. Он покинул лагерь, чтобы выследить врага и вернуть себе имя, но попал в плен к бледнолицым и навсегда покрыл себя позором. Поэтому он просит белых людей убить его. Краснокожий воин споет предсмертную песню, и из его уст не вырвется ни единого жалобного стона.

— Мы твои друзья и не можем сделать, как ты просишь. Я взял тебя в плен, но только потому, что в темноте не разглядел, что ты сын команчей. У нас нет вражды с твоим племенем. Ты будешь жить и совершишь много великих подвигов и вернешь себе имя, услышав которое твои враги будут падать замертво от страха. Ты свободен.

С этими словами Олд Дэт разрезал ремни на руках индейца. Мне казалось, что краснокожий должен был сейчас же вскочить на ноги, но тот так и остался лежать на земле, словно все еще стянутый путами.

— Сын команчей, — произнес он, — не может быть свободен. Он хочет умереть. Всади нож в его сердце!

— У меня нет ни причин, ни желания убивать тебя. Почему ты хочешь умереть?

— Потому что ты оказался хитрее и взял меня в плен. Воины команчей узнают об этом и изгонят меня из племени. Они скажут: «Сначала он лишился имени и „лекарства“, а теперь попался в руки к бледнолицым. У него слепые глаза и глухие уши. Он никогда не получит отличие воина».

Краснокожий произнес все это таким грустным голосом, что мне стало жаль его. Правда, я понимал далеко не все, так как он говорил на ломаном английском, перемежая его словами языка команчей, однако основную суть его речи уловил верно.

— Наш краснокожий брат не покрыл себя позором, — произнес я, вмешиваясь в его разговор с Олд Дэтом. — Попасть в плен к великому белому воину Коша-Певе — не позор, к тому же сыновья команчей никогда не узнают об этом. Наши губы никогда не выдадут твою тайну.

— Коша-Певе может подтвердить твои слова? — спросил индеец.

— Бледнолицый воин говорит правду, — ответил старик. — Мы скажем, что встретились и узнали друг друга. Я друг команчей, поэтому ты не совершил ошибки, открыто подойдя ко мне.

— Слова моего славного белого брата утешили меня. Я верю тебе. Теперь я могу вернуться к сыновьям команчей, не страшась, что меня изгонят из племени. И пока мои глаза видят солнце, я буду признателен бледнолицым.

Он сел, глубоко вздохнув, и, хотя густая боевая раскраска делала его лицо бесстрастным, как у истукана, мы почувствовали, что у него стало легче на сердце.

— Наш краснокожий брат видит, — продолжал Олд Дэт, — что мы его друзья и надеемся, что он тоже не считает нас врагами. Путь он в знак дружбы ответит на наши вопросы.

— Коша-Певе может спрашивать, я скажу правду.

— Мой краснокожий брат ушел из стойбища, чтобы убить врага или зверя и тем самым вернуть себе имя. Он шел один или с ним были другие воины?

— Со мною столько воинов, сколько капель в этой реке.

— Мой брат хочет сказать, что все воины команчей покинули свои вигвамы?

— Да. Они идут снять скальпы с врагов.

— Разве у команчей есть враги?

— Собаки апачи. Вонючие койоты напали на вигвамы команчей, и воины сели на коней, чтобы истребить подлых тварей.

Старейшие воины на совете решили выкопать топор войны. Потом шаманы спросили Великого Духа, и Маниту подтвердил волю старших. Копыта наших коней топчут земли от стоянок команчей до реки, которую белые называют Рио-Гранде. Четыре раза зашло солнце с тех пор, как топор войны пронесли от вигвама к вигваму.

— Наш краснокожий брат тоже выступил в поход с каким-нибудь отрядом?

— Мы разбили лагерь выше по течению. Несколько воинов пошли на разведку, чтобы проверить, нет ли поблизости собак апачей. Я поднялся вверх по реке и, учуяв лошадей бледнолицых, укрылся у кустах, чтобы посчитать вас, как вдруг на меня напал Коша-Певе и убил меня на короткое время.

— Не стоит вспоминать то, что было, забудем об этом. Сколько воинов мужественного племени команчей в вашем отраде?

— Ровно десять раз по десять.

— А кто их ведет?

— Ават-Вила, Великий Медведь.

— Я не знаком с ним и никогда не слышал его имени.

— Он совсем недавно получил имя. В Великих горах он убил серого медведя гризли и принес его шкуру и когти. Он сын Ойо-Колсы, которого бледнолицые называют Белый Бобр.

— Я знаю Белого Бобра, он мой друг.

— Мне известно это, так как я видел тебя в его вигваме. Ты был гостем Ойо-Колсы. Его сын, Великий Медведь, примет тебя с почестями.

— Как далеко отсюда до вашей стоянки?

— Мой белый брат будет ехать меньше половины того времени, какое вы называете часом.

— В таком случае мы попросим вождя, чтобы он пригласил нас к своему костру. Пусть мой брат отведет нас к нему.

Несколько минут спустя мы уже сидели в седлах и ехали вслед за индейцем мимо лип с ободранным лыком, где раньше встретили следы Виннету, а потом дальше вверх по реке.

Прошло полчаса, и перед нами вдруг как из-под земли выросло несколько темных теней. Это были караульные, расставленные вокруг лагеря. Наш проводник обменялся с ними несколькими словами и ушел, а мы остались ждать. Вскоре индеец вернулся и повел нас в глубь стоянки. Не было видно ни зги. Ни одна звезда не светилась на затянутом тучами небе. Я вглядывался в окружающую нас тьму, но не мог ничего рассмотреть. Проехав совсем немного, проводник остановился и обратился к нам:

— Пусть мои братья ждут здесь. Сыновья команчей не разводят огонь во время военных походов, но сейчас они уверены, что поблизости нет врагов, и разожгут костер для гостей.

Он скрылся в темноте. Спустя мгновение я увидел невдалеке красную точку величиной с булавочную головку.

— Это пункс, — просветил меня Олд Дэт.

— Пункс? А что это такое? — удивленно спросил я, притворяясь, будто не знаю, о чем идет речь.

— Своего рода первобытная спичка. Кусочек дерева и палочка. В деревяшке сделано небольшое углубление, которое заполняется пунксом, то есть сухой лиственной или древесной трухой. Это лучшее в мире огниво. Палочку вставляют в дыру и быстро вращают между ладонями. От трения труха нагревается, начинает тлеть и вспыхивает. Смотрите!

Пункс блеснул раз, другой — вспыхнул огонек. Когда он разгорелся, в него подбросили сухих листьев и веток, запылал костер. Однако индейцы поспешили потушить пламя, так как они не любят слишком ярких огней. Следует отметить, что костер, разведенный краснокожими, презанятная штука: сучья укладывают вокруг таким образом, что только один их конец находится в пламени. Придвигая их ближе или отодвигая дальше, можно уменьшать или увеличивать огонь.

В мерцающем свете костра мы рассмотрели, что стоим под сенью деревьев, окруженных воинами с оружием в руках. У некоторых я заметил ружья, остальные же были вооружены копьями, луками и томагавками — страшными в руках ловкого воина боевыми топорами.

Нам приказали спешиться. Мы подчинились, и сразу же наших лошадей отвели куда-то в сторону, так что мы оказались в плену у краснокожих, ибо пеший человек в тех краях не выживет и дня. Правда, нам оставили оружие, но пятеро против сотни — не лучшее соотношение сил.

Нам разрешили приблизиться к костру, у которого сидел лишь один краснокожий. Определить его возраст было невозможно из-за таких же, как у разведчика, черных и желтых полос, полностью скрывавших лицо. В волосах, стянутых узлом на затылке, торчало белое орлиное перо — знак вождя. У пояса висели два скальпа, на шее — мешочек с «лекарствами» и трубка мира. Он держал на коленях старое ружье, изготовленное лет двадцать, а то и тридцать тому назад. Индеец внимательно осмотрел нас.

— Он горд собой, — шепнул Олд Дэт, стараясь, чтобы краснокожие его не услышали. — Мы должны показать ему, что мы тоже не простые воины, а вожди. Садитесь и предоставьте право говорить мне.

Старик уселся к костру напротив вождя, а мы последовали его примеру. Только негр, зная, что сидеть — привилегия вождя, остался стоять.

— Уфф! — возмущенно воскликнул индеец и бросил еще несколько слов, смысл которых мы совершенно не поняли.

— Разве ты не умеешь говорить на языке бледнолицых? — спросил Олд Дэт.

— Умею, но не хочу. Мне не нравится язык бледнолицых, — прозвучал ответ вождя, который Олд Дэт немедленно перевел нам.

— И все же я прошу тебя говорить на нем, — настаивал вестмен.

— Почему?

— Потому что мои товарищи не понимают языка команчей, а они должны знать, о чем мы беседуем.

— Они пришли к команчам и пусть говорят на их языке. Так велит вежливость.

— Ты ошибаешься. Даже старой скво понятно, что человек не может говорить на языке, которого не знает. Кроме того, они гости команчей и вправе требовать от тебя вежливого обращения, как ты того требуешь от них. Ты сказал, что говоришь на языке бледнолицых. Докажи это на деле, иначе я подумаю, что ты лжец.

— Уфф! — воскликнул еще раз индеец и перешел на ломаный английский. — Я не солгал. Вы не верите моим словам и оскорбляете меня. За это я велю убить вас. По какому праву вы осмелились сесть рядом со мной?

— По праву вождей.

— Чей ты вождь?

— Я вождь белых вестменов.

— А вон тот бледнолицый?

— Он вождь кузнецов, которые делают оружие.

— А этот?

— Это его сын, он делает ножи и томагавки.

Кажется, индеец был удовлетворен таким ответом.

— Если он действительно умеет все это, то не зря назван вождем. А вот он? — указал краснокожий на меня.

— Этот славный белый муж прибыл к нам из далекой страны, он не убоялся переплыть Великую Воду, чтобы познакомиться с воинами команчей. Он обладает мудростью и знанием множества вещей и, когда вернется в свою страну, расскажет всем о славном племени команчей. Поэтому он удостоен звания вождя.

Такое объяснение выходило за рамки понимания индейца, он долго и озабоченно разглядывал меня, а потом заметил:

— Ты утверждаешь, что он принадлежит к числу мудрых и опытных воинов, однако волосы его еще не побелели.

— В той далекой стране рождаются сыновья мудрее наших стариков.

— Видно, Великий Дух очень любит эту страну. Но сыновьям команчей не нужна мудрость бледнолицых, они сами знают, как следует поступать. На этот раз, кажется, мудрость покинула бледнолицых, раз они осмелились перешагнуть нашу военную тропу. Воины команчей выкопали топор войны и не потерпят присутствия белых.

— Похоже, ты не знаешь, что сказали ваши послы в форте Индж. Они заверили всех, что идут в поход только на апачей и остаются добрыми друзьями белых мужей.

— Пусть послы сами отвечают за свои слова. Я же поступлю как знаю.

До сих пор Олд Дэт отвечал вежливо на враждебные выпады индейца, но сейчас он, по-видимому, решил, что наглеца пора поставить на место.

— А кто ты такой, что осмеливаешься так говорить с Коша-Певе? Почему ты не назвал мне свое имя? Или у тебя нет имени? Тогда назови мне имя твоего отца.

Вождь буквально остолбенел от дерзости старика, долго всматривался в лицо Олд Дэта и наконец воскликнул с угрозой в голосе:

— Берегись, бледнолицый! Стоит мне только приказать, и мои воины поставят тебя к столбу пыток.

— Я не боюсь тебя. Кто ты такой, чтобы угрожать мне?

— Я Ават-Вила, вождь команчей!

— Ават-Вила? Великий Медведь? Еще мальчишкой я убил моего первого медведя, а с тех пор их было столько, что я мог бы обвешать когтями все свое тело. Человек, убивший медведя, еще не герой.

— Тогда посмотри на скальпы у моего пояса.

— Если бы я снял скальпы со всех убитых мною врагов, то мог бы одарить ими всех твоих воинов. Скальпы не говорят о мужестве.

— Я сын великого вождя Ойо-Колсы.

— А вот это уже кое-что. Я выкурил с Белым Бобром трубку мира, мы поклялись друг другу в вечной дружбе и в том, что его друзья будут моими друзьями, а мои — его, и всегда мы держали данное слово. Я надеялся, что сын, так же как и отец, отнесется ко мне дружелюбно.

— Ты мне дерзишь! Неужели ты считаешь воинов команчей мышами, которые безропотно терпят лай собаки?

— Что ты сказал? Ты думаешь, что Коша-Певе собака, которую можно убить палкой? Я сейчас же отправлю тебя в Страну Вечной Охоты!

— Уфф! За мной стоят сто краснокожих воинов, — и он махнул рукой назад.

— Ну и что? — ответил Олд Дэт. — Здесь сидим мы, а это ровно столько, сколько все твои команчи, вместе взятые. Никто не успеет помешать мне всадить тебе пулю в живот, а потом мы еще посмотрим, на что годится сотня краснокожих. Гляди! У меня два револьвера, и в каждом по шесть патронов. У моих товарищей тоже найдется дюжина выстрелов, я уж не говорю о винтовках и ножах. Прежде чем твои воины до нас доберутся, половина из них умрет.

Никто и никогда не говорил еще так с вождем индейцев. Ават-Вила с упорством дикаря пытался понять причину отчаянной смелости старого вестмена.

— Наверное, у тебя очень сильное «лекарство».

— Да, мое «лекарство» сильнее твоего, мой талисман всегда наказывал смертью моих врагов. И так будет всегда. Я спрашиваю тебя: ты считаешь нас друзьями или нет?

— Я должен посоветоваться с воинами.

— Впервые вижу, чтобы вождь спрашивал совета у своих воинов. Но раз ты так говоришь, значит, так оно и есть. Мы, белые вожди, поступаем так, как считаем нужным, а потому мы важнее тебя, наша власть сильнее. Поэтому мы не можем сидеть вместе с тобой у одного костра, мы немедленно седлаем лошадей и уезжаем.

Олд Дэт встал на ноги, все еще сжимая в каждой руке по револьверу. Великий Медведь вскочил, словно ужаленный, глаза его загорелись, зубы оскалились. Загнанный в тупик, он лихорадочно искал выход и, по-видимому, не находил его. В случае столкновения с индейцами мы наверняка поплатились бы жизнью за дерзость старого вестмена, но и многие команчи пали бы от наших пуль, а другие были бы изувечены в рукопашной схватке. Молодой вождь со страхом смотрел на смертоносные револьверы, он знал, что его первого ждет пуля.

Сын вождя отвечал перед отцом за все, что предпринимал по собственному усмотрению, и хотя у индейцев никто никого не принуждает принимать участие в военном походе, тот, кто решился выступить, должен непременно подчиниться железной дисциплине и неумолимому закону. Кто покажет себя трусом или неумелым воином, кто не владеет собой и больше ценит собственные порывы, чем общее благо, того с позором изгоняют, такого не примет ни одно племя, и изгой бродит по безлюдным пространствам. У него есть только один путь возвратить себе доброе имя: вернуться в родные места и покончить с собой на глазах у соплеменников, чтобы мучительной смертью доказать способность переносить физические страдания. Это единственная возможность попасть в Страну Вечной Охоты, и индеец готов совершить любой подвиг, немыслимый для обыкновенного человека, лишь бы после смерти оказаться в своем дикарском раю.

Именно так, скорее всего, и думал молодой вождь. Он не решался приказать убить нас, ведь в случае его смерти оставшиеся в живых скажут Белому Бобру, что сын не мог владеть собой, что он, пытаясь играть роль вождя, отказал в гостеприимстве старому другу отца и обозвал его и его товарищей собаками. Похоже, для Олд Дэта не было тайн в душе краснокожего, он рассчитал точно и был совершенно спокоен. Старик стоял напротив индейца с револьверами на изготовку и смотрел прямо в сверкающие от гнева глаза молодого вождя.

— Вы хотите уйти? — воскликнул индеец. — Мы не вернем вам лошадей. Вы в ловушке!

— И ты вместе с нами. Подумай о Белом Бобре. Если ты погибнешь от моей пули, он не покроет свою голову и не запоет траурную песню, но скажет: «У меня не было сына. Тот, кого застрелил Коша-Певе, был неопытный мальчик, он не уважал моих друзей и слушался только голоса собственной глупости». Тени воинов, которых мы убьем вместе с тобой, закроют тебе вход в Страну Вечной Охоты. Старые скво откроют беззубые рты, чтобы высмеять вождя, который не сберег своих воинов, потому что не умел владеть собой. Посмотри на меня! Разве я похож на человека, который боится? Я уговариваю тебя стать моим другом не из страха, а потому, что ты — сын моего краснокожего брата, которому я желаю только добра. А теперь решай! Одно неосторожное слово, одно неверное движение — и я стреляю.

С минуту вождь стоял как вкопанный. Трудно было понять, что происходит у него в душе: лицо, покрытое толстым слоем краски, оставалось бесстрастным. Потом он медленно опустился на землю, снял с шеи трубку мира и сказал:

— Великий Медведь выкурит трубку мира с бледнолицым.

— И правильно сделает. Тому, кто выступил походом на апачей, не следует ссориться с белыми.

Мы тоже сели.

Великий Медведь вынул из-за пояса мешочек с кинникинником, то есть табаком, смешанным с листьями дикорастущей конопли, набил трубку, раскурил ее, встал и произнес короткую речь, в которой часто повторялись слова: «мир», «дружба» и «белые братья». Потом он затянулся шесть раз, пуская дым струёй к небу, к земле и на все четыре стороны света, и передал трубку Олд Дэту. Вестмен произнес ответную дружелюбную речь, повторил фокус с дымом и вручил трубку мне, предупредив, что каждый из нас должен затянуться именно шесть раз. Когда трубка обошла всех нас поочередно, включая и Сэма, команчи уселись в некотором отдалении, образовав живой круг, а наш проводник подошел к вождю, чтобы в подробностях рассказать ему о нашей встрече. Естественно, он умолчал о том, что Олд Дэт взял его в плен. Когда разведчик закончил свой доклад, я попросил его провести меня к нашим лошадям и принес сигары. К сожалению, я не мог угостить никого из краснокожих, кроме Великого Медведя, чтобы, будучи «вождем», не встать на одну доску с простыми воинами и не потерять их уважение.

Сигары были знакомы Великому Медведю: я заметил, как просветлело его лицо при виде подарка, а при каждой затяжке вождь издавал звук, напоминающий голос тех милых животных, из которых получается превосходный окорок. Он стал очень учтив и справился о цели нашего путешествия. Благоразумный вестмен не счел нужным открывать ему всю правду, сообщил лишь, что мы пытаемся догнать нескольких белых, следующих к Рио-Гранде, а оттуда в Мексику.

— В таком случае мои белые братья могут ехать с нами, — предложил вождь. — Мы двинемся в путь, как только найдем след апача, сумевшего уйти от наших воинов.

— Кто он?

— Один из вождей. Команчи встретились с апачами в том месте, которое белые называют форд Индж. Несколько пуль попали в него, и он не сможет долго продержаться в седле. Скорее всего, он где-то тут поблизости. Мои белые братья случайно не встречали его следов?

— Нет, — твердо ответил Олд Дэт, не собиравшийся предавать Виннету.

— Значит, этот койот скрывается где-то у реки. Он не мог далеко уйти из-за ран, к тому же берег занят моими воинами, а они не дадут проскользнуть и мыши.

Положение Виннету становилось угрожающим. Конечно, след в реке команчам было не найти — его затоптали копыта наших лошадей, однако охота на раненого апача продолжалась уже три дня, и он вполне мог угодить в лапы воинов из любого другого отряда команчей. То, что Великий Медведь ничего не знал об этом, еще ни о чем не говорило.

Чтобы хоть чем-то помочь Виннету, хитроумный вестмен заметил:

— Завтра мои краснокожие братья наверняка найдут то место, где мы переправлялись через реку. Там стоит липа, с которой мы сняли кору: у меня открылась давняя рана, и пришлось перевязать ее лыком. Нет ничего лучше лыка, когда требуется остановить кровотечение. Мой краснокожий брат, наверное, знает об этом средстве.

— Мой белый брат не сказал нам ничего нового. Мы всегда перевязываем раны лыком.

— Тогда я пожелаю мужественным воинам команчей, чтобы им пришлось как можно реже перевязывать раны от удара врага. Желаю им также победы и славы, потому что я друг им. Сожалею, что не могу остаться с ними. Они пойдут искать след, а мы поспешим за бледнолицыми.

— Мои белые браться непременно встретят Белого Бобра. Мой отец будет рад видеть Коша-Певе. Я дам вам воина, чтобы он провел вас к нему.

— Где сейчас находится славный вождь Ойо-Колса?

— Я назову места языком бледнолицых, чтобы Коша-Певе правильно понял меня. Если мои братья поедут туда, где садится солнце, они достигнут реки Тарки-Крик, Плечо Индюка, которая впадает в Рио-Нуэсес. Затем они должны перебраться через Чико-Крик, за которой начинается пустыня, тянущаяся до Элм-Крик. По ее берегам расставлены отряды Белого Бобра, чтобы не пропустить через брод никого, кто направляется через Рио-Гравде-дель-Норте в Орлиное ущелье.

— Тысяча чертей! — невольно вырвалось у Олд Дэта, но он тут же спохватился и исправил свою ошибку: — Именно туда мы направляемся. Наш краснокожий брат очень обрадовал нас этим известием. Я счастлив, что могу повидаться с Белым Бобром. А теперь пора идти отдыхать. Мы выезжаем завтра на рассвете.

— Я сам провожу моих белых братьев к месту, где им будет удобнее провести ночь.

Он привел нас под огромное раскидистое дерево и велел принести туда наши седла и одеяла. С тех пор как мы выкурили трубку мира, он вел себя гостеприимно и предупредительно. Как только вождь ушел, мы проверили содержимое наших переметных сум и с удовольствием отметили, что все оказалось на месте. Завернувшись в одеяла и пристроив под головы жесткие седла, мы растянулись рядом друг с другом на земле. Команчи улеглись вокруг нас плотным кольцом.

— Пусть поведение индейцев не вызывает у вас подозрений, — сказал Олд Дэт. — Они берут нас под свою защиту, а вовсе не пытаются помешать нам бежать. Если ты выкурил с краснокожим трубку мира, можешь смело ему доверять. И все же следует избегать их общества и держаться на расстоянии. Я наврал им с три короба насчет лыка и ран, чтобы сбить их со следа апачей, но, судя по обстановке, даже Виннету будет нелегко перебраться через Рио-Гранде. Кому-либо другому не стоило бы и пытаться сделать это. Положение же Виннету трудно вдвойне — он везет раненого. Индейцы посылают на переговоры самых опытных воинов и вождей, поэтому я думаю, что сбежавший апач далеко не юноша. Путь им предстоит не близкий, а у старика от ран наверняка начнется лихорадка. Ну все, давайте отдыхать. Спокойной ночи.

Несмотря на его пожелания, ночь для меня не была спокойной. В тревоге за судьбу Виннету я не сомкнул глаз и разбудил товарищей, едва на востоке забрезжил рассвет. Наши поднялись без шума, но индейцы тут же вскочили на ноги. Теперь в свете встающего солнца мы могли рассмотреть их лучше, чем накануне вечером в мерцающем огне костров. От вида жутко раскрашенных лиц и невероятно одетых фигур краснокожих мурашки побежали у меня по спине. Только на немногих было какое-то подобие одежды, большинство же навесило на себя немыслимые лохмотья; но все равно команчи производили впечатление сильных и страшных в бою воинов. Я уже слышал, что мужчины из племени команчей — красивые и храбрые люди. Судя по первой встрече с ними, так оно и было на самом деле.

Вождь спросил, не голодны ли его белые братья, и предложил нам на завтрак несколько кусков жесткой конины. Мы поблагодарили его и отказались, объяснив, что у нас ни в чем нет нужды, хотя на самом деле запасы наши иссякли и нам пришлось довольствоваться всего лишь несколькими ломтями бизоньего окорока.

Великий Медведь представил нам воина, который должен был стать нашим проводником. Пришлось прибегнуть к невероятным дипломатическим ухищрениям, чтобы отделаться от сопровождения, и только когда Олд Дэт заявил, что такие опытные вожди, как мы, считают ниже своего достоинства пользоваться услугами проводника, Ават-Вила наконец согласился с нашими доводами и уступил. Наполнив водой кожаные фляги и увязав несколько охапок травы для лошадей, мы двинулись в путь. Было четыре часа утра.

Вначале мы не торопили лошадей, чтобы дать им возможность размяться. Какое-то время мы ехали по равнине, поросшей травой, но растительность редела и блекла с каждой милей, пока, наконец, полностью не исчезла. Теперь наш путь пролегал через пески. Зеленый рай на берегах реки давно исчез из виду, и казалось, мы попали в Сахару. Впереди и вокруг нас расстилалась ровная, как блюдце, равнина, а над нами висело солнце, лучи которого, несмотря на раннее утро, палили нещадно.

— Пришпорьте ваших лошадей, — сказал Олд Дэт, — надо проехать как можно больше до полудня, пока солнце у нас за спиной. Мы едем прямо на запад, и во второй половине дня солнце будет светить нам прямо в лицо. Вот тогда-то и начнется настоящее пекло.

— Мы не собьемся с пути? На этой равнине нет никаких примет, — спросил я, все еще играя роль гринхорна.

Олд Дэт снисходительно улыбнулся в ответ:

— Ваши вопросы мне доставляют истинное удовольствие, сэр. В пустыне лучшая примета — солнце. Тарки-Крик, куда мы направляемся, находится в шестнадцати милях отсюда. Если пожелаете, мы уже через два часа можем быть на месте.

И он пустил лошадь сначала рысью, а затем галопом. Мы последовали за ним. Ехали молча: скачка не оставляет места для беседы, так как всадник должен внимательно следить за бегом лошади и двигаться в такт ее шагу.

Так мы проскакали час, затем пустили лошадей шагом, давая им передохнуть. Вдруг Олд Дэт указал рукой вперед.

— Посмотрите туда, сэр, а потом на часы. Мы ехали два часа и пять минут. Я правильно оценил время путешествия?

— Да, — согласился я.

— А это значит, что у человека часы в голове. Даже в самую темную ночь я скажу вам, который час, и ошибусь самое большее на несколько минут. Когда-нибудь и вы этому научитесь.

Впереди блеснула река. По ее берегам зеленели кусты и трава. Вскоре мы нашли подходящий для переправы брод и без препятствий добрались до места, где Тарки-Крик впадает в Рио-Нуэсес, впрочем, почти не отдавая ей воду. Оттуда мы направились к Чико-Крик и вышли к ней около девяти часов утра.

Чико-Крик в это время года трудно назвать рекой: русло пересыхает и только кое-где поблескивает грязная лужица, из которой тонким ручейком струится вода. Там не было ни кустов, ни деревьев, а редкая трава давно пожухла. Перебравшись на противоположный берег, мы спешились, за неимением ведра наполнили водой огромную шляпу Билла Ланге, напоили лошадей, скормили им наш скудный запас травы и после получасового отдыха снова тронулись в путь по направлению к Элм-Крик. И все же короткий отдых не восстановил силы животных, так что нам пришлось перейти на шаг.

Солнце близилось к полудню и жгло немилосердно. Ноги лошадей утопали в глубоком раскаленном песке. В два часа дня мы отдали животным последнюю воду из наших фляг, не оставив себе ни капли. Так решил Олд Дэт, считавший, что люди легче переносят жажду, чем лошади, несущие нас через пустыню.

— Впрочем, — добавил с улыбкой старик, пытаясь подсластить пилюлю, — вы хорошо держались. Знаете ли вы, сколько мы проехали? Я говорил вам, что только к вечеру доберемся до Элм-Крик, тогда как в действительности мы будем на месте через час-другой. Лошадки у нас незавидные, с такими не всякий вестмен пустится в пустыню.

Он вгляделся в горизонт, взял несколько южнее и продолжил:

— Невероятно, но мы до сих пор не встретили следов команчей. Похоже, они прошли вдоль реки. Ну и глупо! Потерять столько времени на поиски одного-единственного апача! Если бы они сразу направились к Рио-Гранде, то уже давно захватили бы своих врагов врасплох.

— Наверное, они думают, что еще не поздно, — вмешался Ланге. — Если Виннету с раненым не успели добраться к своим, апачи и не подозревают, что им объявили войну.

— Может быть, вы и правы, сэр. Но именно то, что мы не встретили команчей, беспокоит меня больше всего. По всей видимости, команчи двигаются большим отрядом, а не разбились на маленькие группки, чтобы прочесать всю местность. Возможно, апачей уже схватили.

— И что в таком случае ждет Виннету?

— Смерть, и самая ужасная, какую только можно себе представить. Его не прикончат сразу и даже не станут пытать во время военного похода: не каждый день удается взять в плен верховного вождя апачей. Для команчей это событие из ряда вон выходящее, и его следует отметить соответствующим образом, то есть изобрести самые изощренные пытки. Вождя переправят под надежной охраной в стойбище команчей, где сейчас остались одни старики, женщины и дети. Там за ним будут ухаживать, женщины исполнят любое его желание, у него будет все, кроме свободы. Но вы ошибаетесь, если посчитаете, что команчи хлебосольны и гостеприимны. Они всего лишь будут заботиться о том, чтобы пленник, с которого они, кстати, глаз не спустят, был здоров, как никогда, и как можно дольше выносил страдания. Краснокожие просто лопнут от злости, если жертва погибнет в начале обряда. Уверяю вас, Виннету обречен на смерть, но погибнет он не сегодня и не завтра. Его тело изрежут на куски, как если бы над ним трудились ученые анатомы, и пройдет несколько дней, пока смерть не избавит его от живодеров. Вот конец, достойный вождя. Не сомневаюсь, что Виннету не издаст ни стона, более того, он будет смеяться над своими палачами. Но тем не менее я не желаю ему такой судьбы и заявляю вам, что при необходимости встану на его защиту и даже пожертвую собственной жизнью. Поэтому мы сейчас немного отклонимся к югу и навестим моего давнего друга, от которого узнаем, что происходит на Рио-Гранде.

— Вы думаете, он обрадуется нашему визиту?

— Ну конечно! Иначе я не назвал бы его другом. Он ранчеро и настоящий мексиканец, но из испанцев голубых кровей. Одного из его предков удостоили дворянского титула, поэтому он с гордостью именует себя «кабальеро», да и свою усадьбу называет «Эстансия-дель-Кабальеро». Поэтому обращайтесь к нему уважительно — сеньор Атанасио.

Тем временем мы двигались дальше. Лошади шагали с трудом, по колено погружаясь в песок. Однако вскоре мы заметили, что почва становится более твердой, а к четырем часам пополудни появились первые признаки растительности. Немного позже мы уже ехали по великолепной зеленеющей прерии, где то тут, то там виднелись стада коров и отары овец, вокруг которых кружили верховые пастухи. Наши кони словно ожили и побежали резвой рысью, а вскоре показалась рощица, сквозь зелень которой просвечивало что-то белое.

— Это и есть «Пристанище Кабальеро», — сказал Олд Дэт, — настоящая цитадель, образцом для которой послужили крепости индейцев племен моки и суньи. Только в таком доме можно укрыться от набегов врагов.

Подъехав поближе, мы по достоинству оценили своеобразие крепости. «Пристанище» окружала стена высотой почти в две сажени, с широкими воротами, к которым вел мост, переброшенный через глубокий, но пересохший ров. Дом имел форму правильного шестигранника, первый этаж был полностью стеной, а второй — несколько смещен, так что вдоль края крыши тянулась галерея, завешенная белым полотняным пологом. Строение венчал третий этаж такой же формы, но с основанием меньше предыдущего. И здесь также была галерея, крытая белым полотном.

Выстроенный уступами дом с выкрашенными белой краской стенами сиял под солнцем. Подъехав поближе, мы заметили на каждом этаже ряд узких окон, больше похожих на бойницы.

— Прекрасный замок, — корчился в гримасах Олд Дэт. — Однако внутри он еще лучше, чем снаружи. Хотелось бы мне увидеть индейского вождя, который осмелился бы пойти на штурм этого дома.

Тем временем мы въехали на мост и остановились у ворот напротив окошка, рядом с которым висел колокол величиной с человеческую голову. Олд Дэт без колебаний ударил в него, и на полмили вокруг раздался звон. В окошке тотчас же появилась физиономия индейца, спросившего по-испански: «Кто вы?»

— Друзья хозяина, — отозвался вестмен. — Сеньор Атанасио дома?

В окошко выглянула пара темных глаз, и мы услышали радостный возглас:

— Какая радость! Сеньор Олд Дэт! Добро пожаловать! Сейчас, сейчас, бегу открывать!

Послышался лязг засова, ворота отворились, и мы въехали во двор. Впустивший нас индеец, одетый в белые полотняные штаны и куртку толстяк, был одним из тех краснокожих, что смирились с пришествием белых и приняли христианство и цивилизацию. Он закрыл ворота на все засовы, поклонился нам в пояс, торжественно пересек двор и дернул за железный стержень, свисавший со стены дома.

— Пока он докладывает хозяину, у нас есть время объехать все здание и полюбоваться им, — сказал Олд Дэт.

Стены первого этажа, ранее скрытые от наших глаз, были усеяны узкими щелями бойниц. Объехав широкий, поросший травой двор, мы не увидели ни окон, ни дверей, через которые можно было попасть внутрь.

— Как же мы войдем в дом? — спросил Ланге.

— Сейчас увидите, — ответил Олд Дэт.

Вдруг из галереи второго этажа высунулся какой-то человек и внимательно посмотрел вниз. Увидев индейца-привратника, он тотчас же спустил нам деревянную лестницу с широкими удобными ступенями.

Если читатель предполагал, что на втором этаже была долгожданная дверь, то он глубоко заблуждался. На галерее нас ждал другой слуга, по сигналу которого появилась еще одна лестница, и вскоре мы оказались на крыше дома, посыпанной песком, в центре которой было прямоугольное отверстие. Отсюда в глубь дома вела еще одна лестница.

— Вот так испокон веков индейцы моки и суньи строили свои пуэбло. Дьявольски трудно даже проникнуть во двор, но если кому-нибудь удастся, то перед ним встанет стена без лестницы: если встать ногами на седло, то можно вскарабкаться на галерею. Но я не советую и пытаться делать так в военное время. С крыши прекрасно простреливается и стена и двор, а сеньор Атанасио держит не менее двадцати вакеро, пеонов и слуг. Ружей, пуль и пороха у него хватает, а двух десятков хорошо вооруженных защитников достаточно, чтобы уложить не одну сотню нападающих. Вы еще не раз увидите такие замки на границе с Мексикой и поверьте, что местные ранчеро только благодаря им смогли отбить не одну атаку краснокожих.

Дом стоял на берегу Элм-Крик, чьи воды превращали окрестную пустыню в плодородный оазис. Река хрусталем блестела под солнцем, и мне захотелось искупаться.

Вслед за слугой мы спустились по лестнице и оказались в длинном узком коридоре, освещенном тусклым светом из двух бойниц. По обе стороны располагались двери комнат, а в противоположном конце я заметил распахнутый люк, ведущий на второй этаж. Помнится, мне еще подумалось, что несколько раз на дню карабкаться вверх по трем лестницам, а затем с такими же неудобствами спускаться вниз — занятие не из самых приятных, но, видно, собственный скальп человеку дороже всяких удобств.

Слуга скрылся за одной из дверей и вскоре вернулся с известием, что сеньор «капитане» ожидает нас.

— Не удивляйтесь, — сказал Олд Дэт. — Старина Атанасио примет нас очень церемонно. Испанцы обожают этикет, а мексиканцам только покажи дурной пример — они готовы весь день кланяться да расшаркиваться. Будь я один, он давно бы выбежал навстречу. Но сегодня я в обществе незнакомых ему людей, поэтому он не преминет устроить что-то вроде маленького королевского приема. Боже вас упаси улыбнуться, когда он предстанет перед нами в мундире кавалерийского капитана мексиканской армии и при всех регалиях. Он сохранил их в память о днях бурно проведенной молодости и с удовольствием время от времени щеголяет в давно вышедших из употребления эполетах. Кстати, это единственная причуда моего старого и милого друга.

Нас провели в полутемную, прохладную комнату, уставленную некогда дорогой, а теперь изрядно обветшавшей мебелью. Навстречу нам церемонно выступил высокий худой мужчина с седой гривой и такими же усами, одетый в красные брюки с золотыми лампасами, высокие, начищенные до блеска сапоги и голубого сукна камзол, шитый на груди золотом. На плечах почему-то красовались золотые же генеральские эполеты. У пояса висела сабля в стальных ножнах, на ремне с позолоченными застежками. На согнутой в локте руке мужчина держал треуголку, обшитую золотым галуном, и с перьями, заколотыми сверкающей камнями булавкой. Он напоминал человека, вырядившегося на маскарад, но его молодые и добрые глаза на изможденном, старом лице вызывали чувство расположения. Хозяин молодцевато выпятил грудь, звякнул шпорами и торжественно произнес:

— Рад вас видеть, сеньоры. Добро пожаловать!

Его слова прозвучали несколько напыщенно. Мы поклонились в ответ, а Олд Дэт сказал:

— Благодарим вас, сеньор капитан! Мы проезжали мимо вашей усадьбы, и я не мог упустить счастливую возможность представить моих товарищей знаменитому борцу за свободу Мексики, поэтому взял на себя смелость заглянуть к вам.

Сеньор Атанасио улыбнулся и кивнул головой в знак согласия.

— Ну, конечно, сеньор Олд Дэт. Я счастлив, что могу познакомиться с господами, путешествующими в вашем обществе.

Олд Дэт представил нас поименно, а кабальеро удостоил каждого рукопожатием и пригласил присаживаться. Но вестмен остался на ногах и справился о здоровье сеньоры и сеньориты. В ответ хозяин распахнул дверь во внутренние покои, где нас ожидали дамы: величавая пожилая женщина, сохранившая следы былой красоты, и прелестная юная девушка. Это были жена и внучка хозяина асиенды.

Затянутые в платья черного шелка, они, казалось, собрались на прием в королевском дворце. Олд Дэт, семеня, подбежал к дамам и с таким восторгом принялся пожимать им руки, что я чуть не расхохотался. Отец и сын Ланге склонили головы, чтобы скрыть невольные улыбки, а простодушный Сэм, не сдержавшись, воскликнул:

— Какие красивые миссис и мисс!

Я подошел к сеньоре, поклонился и поцеловал руку. В ответ на мою учтивость хозяйка подставила мне щеку для «бесо де кортесия», то есть для поцелуя вежливости. Точно так же поступила и сеньорита.

Мы чинно расселись и принялись обмениваться новостями. Владелец асиенды спросил нас о цели нашего путешествия, и мы рассказали ему все, что сочли нужным, в том числе и о встрече с команчами. Нас слушали очень внимательно, время от времени обмениваясь понимающими взглядами, а затем попросили еще раз подробнее описать внешность людей, которых мы разыскивали. Как только я протянул им фотографии, сеньора воскликнула:

— Несомненно, это они! Не правда ли, дорогой Атанасио?

— Действительно, — согласился с ней кабальеро, — эти люди были у меня прошлой ночью.

— Как и когда они попали в ваш дом? И где они теперь? — спросил Олд Дэт.

— Их встретил ночью в прерии один из моих вакеро, который и привел их в «Эстансия-дель-Кабальеро». Они были такие усталые, что проспали до полудня и уехали всего три часа тому назад.

— Превосходно! Завтра, если мы их не догоним, то уж наверняка нападем на след.

— Вы, безусловно, правы, сеньор. Они сказали нам, что направляются к Рио-Гранде, к броду между Рио-Моралес и Рио-лас-Морас, что вблизи Орлиного ущелья. Не знаю, лгали они или нет, но вскоре это выяснится, так как я послал вслед за ними несколько вакеро, чтобы проверить, куда те подались.

— Но зачем вам это понадобилось? Вы что-то заподозрили?

— Они заплатили за гостеприимство неблагодарностью. Встретив по дороге табун моих лошадей, они послали пастуха передать мне якобы очень важное известие, а когда тот отправился с выдуманным поручением, увели шесть лошадей и были таковы.

— Какая подлость! Выходит, те двое были не одни?

— Да, с ними были переодетые наемники Хуареса, переправлявшиеся в Мексику.

— Если так, то вашим людям не удастся отбить у них лошадей. Их отряд сильнее горстки вакеро.

— Мои пастухи — люди не из робких и умеют пользоваться оружием.

— Говорили ли что-нибудь Гибсон и Олерт о своих ближайших планах?

— Ни слова. Гибсон был весел и болтал о пустяках, а Олерт больше молчал. Они расположили меня к себе, и я доверился им, показал весь дом и даже раненого индейца.

— Раненого индейца? Что он здесь делает?

Кабальеро с улыбкой ответил:

— Я чувствую, что возбудил ваше любопытство, сеньоры. В моем доме действительно скрывается раненый краснокожий, вождь апачей по имени Инда-Нишо. Он был послом на встрече с команчами, о которой вы только что рассказали. Это его раны перевязал лыком Виннету на Рио-Леоне.

— Инда-Нишо значит — Добрый Человек. Я слышал, что это имя дано ему не зря. Он самый старый, умный и миролюбивый из вождей апачей. Я должен его увидеть.

— Нет ничего проще. Боюсь только, что поговорить вас с ним не удастся — старик очень плох. А известно ли вам, что прославленный Виннету — добрый мой знакомый и всегда навещает меня, когда его путь пролегает через эти края? Он уже не раз имел возможность убедиться, что мне можно доверять. Выехав из форта Индж, Виннету нагнал Инда-Нишо и, как вы сами догадались по следам, перевязал его раны на Рио-Леоне. Одна пуля угодила старому вождю в плечо, другая — в бедро. Несмотря на перевязку, рана старика воспалилась от бешеной скачки, у него началась горячка, вокруг же сновали команчи, пытаясь, словно ищейки, напасть на их след. Как Виннету сумел пройти незамеченным, остается тайной. Это похоже на чудо, но ему действительно удалось привезти в «Эстансия-дель-Кабальеро» раненого старика. Инда-Нишо уже едва держался в седле от потери крови, к тому же и возраст у него преклонный, и хотя краснокожие не ведут счет прожитым годам, думаю, ему уже за семьдесят.

— Невероятно! Добраться сюда от форта Индж с двумя огнестрельными ранами! Они проделали путь более чем в сто шестьдесят миль, на такое способен только краснокожий. И что же произошло дальше? Говорите же!

— Виннету добрался до нас к вечеру и ударил в колокол. Я вышел к нему, он рассказал о случившемся и попросил укрыть старого вождя. Я обещал ему заботиться о раненом, пока апачи не пришлют за ним. Сам же Виннету очень торопился известить свои племена по ту сторону Рио-Гранде о войне и о приближении команчей. Я послал с ним двух лучших моих пастухов, чтобы знать наверняка, перебрался ли он через Рио-Гранде или нет.

— Ну и как? — полюбопытствовал Олд Дэт. — Что рассказали его провожатые?

— Он всех перехитрил. Команчи толпой ждали его у брода выше устья Рио-Моралес, а Виннету спустился вниз по течению и перебрался вплавь. Он умышленно выбрал место, где река бурлит и где никому и в голову не придет соваться в воду, но он и мои мальчики сумели доплыть до берега. Мои пастухи — ребята тертые и не бросили Виннету, пока не убедились, что за ними нет погони. Так что я уверен, что апачи уже знают о нависшей над ними опасности и успеют приготовиться к встрече врага. А теперь, сеньоры, если, конечно, вы желаете, пойдем навестим старого вождя.

Мы встали, простились с дамами и спустились этажом ниже. Пройдя по длинному коридору, как две капли воды похожему на предыдущий, мы открыли крайнюю дверь и оказались в просторной прохладной комнате. Внутри на ложе из одеял лежал старик апач. Его глаза глубоко провалились в глазницы, щеки впали, лицо осунулось. О враче можно было только мечтать, но хозяин асиенды не тревожился за здоровье больного, так как Виннету, разбиравшийся в травах не хуже знахаря, сам наложил повязки и строго-настрого запретил трогать их, пока жар не спадет. Раненого вождя уже не лихорадило, а это означало, что его жизнь была теперь вне опасности.

Когда мы покинули убежище апача и подошли к лестнице, ведущей на верхний этаж, я вспомнил о своем желании искупаться в реке.

— Конечно, конечно, но вам не стоит подниматься наверх, — ответил мне кабальеро. — Я выпущу вас отсюда прямо во двор.

— Но как? Разве здесь есть выход?

— Тс-с-с. Я самолично прорубил в стене тайный проход, чтобы можно было бежать, если вдруг краснокожие захватят дом. Я вам полностью доверяю, поэтому покажу, как это делается.

Хозяин подошел к шкафу у стены, налег на него плечом, сдвинул в сторону и провел меня по подземному ходу во двор. Густой кустарник, посаженный во дворе, скрывал подземный ход от любопытных глаз. Указав на один из кустов, растущих прямо у стены крепости, кабальеро объяснил:

— Здесь начинается еще один ход, ведущий прямо в прерию. Его никто не знает и даже не догадывается о его существовании. Не хотите ли сократить путь и пройти к реке по нему? Да? Тогда подождите здесь минуточку, я пришлю вам удобную одежду.

В это мгновение ударил колокол, и хозяин поспешил к воротам. Я последовал за ним и увидел пятерых верховых, сильных и рослых мужчин, крепко, словно влитые, сидящих на прекрасных лошадях. Это были вакеро, посланные в погоню за конокрадами.

— Ну что? — строго спросил сеньор Атанасио. — Вы их догнали?

— Нет, — ответил потупившись один из пастухов. — Мы были уже совсем рядом. Еще четверть часа, и они оказались бы в наших руках. Но вдруг мы увидели по следам, что к ним присоединился большой конный отряд. Мы все же последовали за ними и вскоре воочию убедились, что негодяи встретились с команчами и прекрасно спелись. Только безумец рискнет встать на пути краснокожих, вышедших на охоту за скальпами, поэтому мы и вернулись ни с чем.

— Вы поступили правильно, и я вас не виню. Даже целый табун не стоит человеческой жизни. Так вы говорите, что команчи приняли их как друзей?

— Мы были слишком далеко и не все рассмотрели, но нам показалось, что они поладили.

— Куда ведут их следы?

— В сторону Рио-Гранде.

— Значит, к нам они не пожалуют, опасность миновала. Спасибо, парни, возвращайтесь к своим стадам.

И вакеро уехали. Как выяснилось позже, кабальеро серьезно ошибся в расчетах: опасность вовсе не миновала, так как Гибсон, чтобы втереться в доверие к команчам, сообщил им, что в асиенде сеньора Атанасио скрывается раненый вождь апачей. Поэтому один из отрядов воинственных команчей уже несся к «Эстансия-дель-Кабальеро», чтобы схватить Инда-Нишо и примерно наказать хозяина за его помощь апачам.

Кабальеро удалился и вскоре прислал ко мне слугу, который должен был провести меня к реке. Рядом с господским домом был брод, чуть ниже по течению — омут, возле которого слуга остановился, снял с плеча узелок с белой полотняной одеждой для меня и сказал:

— Лучшего места для купания не сыщешь по всей округе, сеньор. Вашу одежду я заберу с собой, а когда вылезете из воды, оденетесь во все чистое. Я буду ждать вас у ворот, позвоните в колокол, и я вам открою.

Он унес мою одежду. Я с разбегу нырнул в воду и долго с удовольствием плескался и плавал после изнурительной многочасовой скачки. Через полчаса я наконец выбрался на берег и принялся одеваться. Мой взгляд невзначай упал на противоположный берег, и я увидел над излучиной реки всадников, скакавших, по обыкновению индейцев, след в след. Я опрометью бросился к воротам и ударил в колокол.

— Скорее проведи меня к кабальеро, — приказал я слуге, ожидавшему меня у входа. — Вдоль того берега к асиенде движутся индейцы.

— Сколько их?

— Около пятидесяти.

Весть о приближении краснокожих поначалу испугала слугу, но, узнав, что их не так-то много, он успокоился.

— И только-то? — с бахвальством спросил он. — Нам нечего опасаться. Мы справимся с дикарями, даже если их будет вдвое больше, сеньор, нам это не впервой. Я сейчас же помчусь собирать всех вакеро, а вы поспешите к сеньору Атанасио. И не забудьте убрать за собой лестницу.

— А что будет с нашими лошадьми? Краснокожие до них не доберутся?

— Не беспокойтесь, сеньор, они пасутся в табуне под присмотром самого опытного из вакеро.

Он ушел. Я запер ворота, взобрался на галерею и убрал за собой лестницу.

На крыше я нос к носу столкнулся с вылезающими из люка Олд Дэтом и сеньором Атанасио. Известие о приближении индейцев ничуть не смутило кабальеро, сохранявшего невозмутимое спокойствие.

— Индейцы? Какого племени? — спросил он без тени беспокойства.

— Не знаю. Они еще слишком далеко, чтобы по раскраске определить, кто они такие.

— Да это и не столь важно. Подождем, когда они подъедут поближе. Возможно, Виннету уже добрался в свое стойбище и выслал отряд за раненым вождем, а может быть, это команчи, выехавшие на разведку. Но даже в этом случае нам нечего опасаться, команчи ограничатся тем, что спросят нас, не видели ли мы апачей, и немедленно уберутся восвояси, как только мы в один голос заверим их, что, разумеется, ни один краснокожий не появлялся в округе.

— Мне кажется, что они настроены не слишком мирно, — заметил Олд Дэт. — Мой вам совет поскорее подготовиться к обороне.

— Мы уже готовы. Каждый из моих людей знает, что ему делать в случае приближения краснокожих — Смотрите! Вон по полю бежит пеон. Сейчас он сядет на коня и помчится к пастухам. Не пройдет и десяти минут, как вакеро загонят стада в кораль. Двое из них будут стеречь лошадей, остальные — сражаться с индейцами. Мои люди в совершенстве владеют лассо, уверяю вас, это страшное оружие в их руках, да и ружья их бьют дальше и точнее, чем старые хлопушки краснокожих. Поэтому нам не страшны ни полсотни, ни сотня нападающих. К тому же мы можем укрыться в «Эстансия-дель-Кабальеро», чьи стены не сможет преодолеть ни один дикарь. В крайнем случае я рассчитываю на вашу помощь. Вас пятеро бывалых воинов, я тоже на кое-что гожусь, да еще восемь пеонов — всего нас будет четырнадцать готовых постоять за себя человек. Хотел бы я увидеть индейца, который осмелится высадить ворота! Нет, сеньоры, на штурм они не решатся. Краснокожие позвонят в колокол, расспросят об апачах и оставят нас в покое. Как только команчи встретят у ворот четырнадцать хорошо вооруженных мужчин, они сразу присмиреют. Никакой опасности нет!

По лицу Олд Дэта было заметно, что он не столь убежден в нашей безопасности, как его друг. Вестмен встряхнул головой и сказал:

— Мне все же кажется, что опасность есть, и немалая. Я совершенно уверен, что к нам пожаловали не апачи, а команчи. Что им здесь понадобилось? Зачем высылать на разведку целый отряд, да еще туда, где нет врага? Почему они не ищут следы апачей в прерии, а прямиком направляются сюда? Расспросить нас? Нет, у них другое на уме. Им нужен раненый вождь апачей, которого вы скрываете на асиенде.

— Откуда им знать, что Инда-Нишо здесь? Кто мог им выдать нашу тайну?

— Гибсон, тот самый негодяй, которого мы преследуем и которого вы так любезно приняли. Вы сами показали ему апача, а он, не задумываясь, рассказал все команчам, чтобы завоевать их расположение. Я нисколько не сомневаюсь, что вас предал именно он.

— Может быть, и так. Но в этом случае команчи попытаются принудить нас выдать им раненого.

— Так оно и будет. Команчи от своего не отступятся. Что вы намерены предпринять?

— Никакие угрозы не заставят меня предать гостя! Мой друг Виннету доверил мне жизнь старого вождя, я дорожу его дружбой и доверием и никогда не пойду на подобную низость! Мы будем сражаться!

— Вы рискуете жизнью! Полсотни краснокожих нам действительно не страшны, но они приведут подмогу и тогда крепость не устоит.

— На все воля Божья. Как бы то ни было, я сдержу слово, данное Виннету.

Растроганный Олд Дэт торжественно пожал руку сеньору Атанасио и произнес:

— Вы человек чести, сеньор, и можете рассчитывать на нашу помощь. Вождь команчей — мой друг, и, может быть, благодаря этому обстоятельству мне еще удастся спасти жизнь и нам, и десятку-другому краснокожих. Надеюсь, вы не совершили двойную ошибку и не показали Гибсону потайную дверь?

— Я не спотыкаюсь дважды на одном месте, сеньор.

— Слава Богу. Пока краснокожие не пронюхали о потайном ходе, мы можем защищаться. Но довольно разговоров, пора браться за оружие.

Пока я плескался в реке, моим товарищам выделили комнаты и они уже успели отнести туда всю свою поклажу. Не теряя времени, мы спустились вниз. Снимая со стены мое старое ружье, я выглянул в узкое окно-бойницу. Отряд индейцев выезжал из-за рощицы, направляясь к броду. Минуту спустя они уже были на другом берегу и неслись вскачь к «Эстансия-дель-Кабальеро». Зрелище было устрашающее: расписанные боевыми красками команчи мчались в грозном молчании, вместо того чтобы выть и улюлюкать, как это обычно делают все краснокожие. Только у их предводителя, скакавшего впереди, в руках было ружье, остальные были вооружены копьями, луками и стрелами. Некоторые тащили за собой длинные жерди, которые я в первое мгновение принял за опоры для вигвамов. Но уже секунду спустя, догадавшись, что они замышляют, я опрометью выскочил за дверь. В коридоре я столкнулся с Олд Дэтом, выбегающим из своей комнаты.

— Скорее на крышу! — крикнул вестмен. — Хитрые канальи привезли с собой стволы деревьев с сучьями, чтобы по ним, как по лестницам, перебраться через стены! Все наверх! Быстро!

Однако быстро не получилось. Слуги находились этажом ниже, и собрать их оказалось делом не. настолько простым, как казалось. Да и мы сами, бросившись наверх, столкнулись с сеньором Атанасио с двумя дамами, которые, узнав о нападении команчей, в панике выбежали из своих комнат. Нам пришлось потратить добрых пару минут на то, чтобы хоть как-то успокоить перепуганных женщин, и когда мы наконец-то выбрались на крышу, индейцы уже карабкались на нее со всех сторон. Промедление погубило нас: мы стояли в окружении команчей, и остановить их можно было, только открыв огонь.

— Мы должны выиграть время! — тихо произнес Олд Дэт и приказал: — Цельтесь в них из ружей, но ни в коем случае не стреляйте! Не позволяйте им сделать ни шагу вперед!

Пока и мы и команчи в молчании рассматривали друг друга, я быстро пересчитал нападающих. Пятьдесят два мускулистых воина стояли неподвижно на краю крыши, сжимая в руках луки и стрелы. По-видимому, копья они оставили внизу, чтобы длинное древко не мешало карабкаться через стены. Краснокожие застали нас врасплох и, хотя и не решались броситься в атаку, чувствовали себя хозяевами положения.

Кабальеро собрался с духом, выступил вперед и заговорил на испано-англо-индейском наречии, употребительном в тех краях:

— Что понадобилось краснокожим воинам в моем доме? Почему они вошли, не спросив моего позволения?

Предводитель, который до сих пор держал ружье на плече, взял его в руку, сделал шаг вперед и вызывающе ответил:

— Бледнолицый — враг команчей. Мы пришли, чтобы сегодняшний день стал последним днем в его жизни.

— Ты ошибаешься. Я не враг команчам и живу в мире со всеми племенами краснокожих.

— Уста бледнолицего лгут. В его доме нашел приют вождь апачей, наших врагов, значит, и он сам наш враг. Бледнолицый умрет.

— В моем доме я решаю, кого принимать, а кого — нет. Мой краснокожий брат не в праве приказывать мне, здесь я хозяин.

— Воины команчей захватили дом, и теперь они в нем хозяева. Выдай нам апача. Я знаю, бледнолицый лжив, но сейчас ложь ему не поможет. Мне известно, что апач здесь!

— Только трус лжет, а я не боюсь ни команчей, ни дьявола! Я открыто говорю вам, что апач…

— Остановитесь, ради Бога! — перебил его Олд Дэт. — Не наделайте глупостей, сеньор!

— Неужели я должен унизиться до лжи дикарям? — удивился гордый кабальеро.

— Я и сам признаю, что ложь дело прескверное, но в нашем случае правда — сущее самоубийство.

— Самоубийство? Разве полсотни дикарей смогут устоять против наших четырнадцати ружей?

— Воины они умелые и не из робких, если судить хотя бы по тому, как ловко они взобрались на крышу. Вы правы, дюжину-другую мы пристрелим, но и нам не избежать их стрел и ножей. И даже если мы обратим их в бегство, уцелевшие в схватке приведут сюда пятьсот человек, и тогда нечет ждать пощады. Позвольте мне поговорить с ними.

И Олд Дэт обратился к предводителю индейцев:

— Слова моего брата удивили меня. Откуда команчам стало известно, что в этом доме скрывается апач?

— Сыновья команчей знают все, — хвастливо ответил тот.

— В таком случае они знают больше, чем мы. В доме нет никакого апача.

— Ты лжешь!

— Берегись! С твоих губ слетело слово, за которое ты заплатишь жизнью, если еще раз осмелишься произнести его! Я никому не позволю называть себя лжецом. Наши ружья смотрят на вас, и стоит мне дать знак — столько же твоих воинов, сколько нас здесь, окажется в Стране Вечной Охоты.

— Ружья не спасут бледнолицых. Сюда придут новые воины команчей, много больше, чем десять раз по пять, и не оставят от этого дома камня на камне.

— Мы уже знаем, что команчи стали нам врагами, и не позволим им перелезть через стены. Наши ружья бьют далеко и без промаха, ни один из пришедших не уйдет живым.

— Во рту бледнолицего очень много слов, но мне недосуг выслушивать его речи. Кто он такой, что говорит вместо хозяина дома? Как его имя? Почему он осмеливается угрожать славному воину и вождю команчей?

Олд Дэт скорчил пренебрежительную гримасу.

— Ты славный воин и вождь: команчей? Разве совет старейшин внимает твоим словам? Почему я не вижу в твоих волосах ни орлиного пера, ни даже пера ворона? Из какого дальнего стойбища прибыли сыновья команчей, спрашивающие имя вождя бледнолицых? Я Коша-Певе, и я курил трубку мира с Ойо-Колсой, верховным вождем команчей. Вчера я сидел у костра его сына, Ават-Вилы. Я друг команчей, но, если они назовут и меня лжецом, я отвечу им пулей.

Индейцы сразу же присмирели. Предводитель вернулся к своим воинам, и они, бросая полные уважения взгляды на Олд Дэта, устроили совет. Пошептавшись несколько минут, команчи повернулись к нам, и их предводитель сказал:

— Воины команчей знают, что Коша-Певе великий воин и друг Ойо-Колсы, но сегодня его речь — речь врага. Почему он скрывает, что в доме прячется апач?

— Я ничего не скрываю от сыновей команчей. Апача в доме нет.

— Однако бледнолицый, просивший у команчей защиты, поклялся, что Инда-Нишо здесь.

— Как его имя?

— Язык команчей не в состоянии произнести его имя, но звучит оно как Га-пи-ла-но.

— Гавилан?

— Коша-Певе прав, он назвался так.

— Воины команчей мудры, но на этот раз они дали себя обмануть. Я знаю бледнолицего, носящего имя Гавилан. Он лжец и обманщик, его язык не умеет говорить правду. Мои краснокожие братья еще пожалеют, что взяли его под свою защиту.

— Мой брат ошибается. Бледнолицый сказал правду. Виннету привел сюда старого вождя, а сам переправился через Рио-Гранде, но мы настигнем его и поставим у столба пыток, чтобы насладиться смертью врага и испытать его мужество. Мы знаем, что Инда-Нишо прячется здесь, что он ранен в плечо и бедро, мы даже знаем, в какой из комнат он лежит.

— Команчи действительно знают больше меня. Пусть они расскажут все поподробнее.

— Бледнолицый сказал, что мы должны два раза спуститься по лестнице внутрь дома, пройти мимо множества дверей справа и слева, открыть последнюю дверь, и там мы увидим апача, лежащего на ложе, подняться с которого он не в силах.

— Бледнолицый обманул тебя. Там вы не увидите апача.

— Тогда разреши нам спуститься туда, чтобы наши глаза убедились, кто из вас говорит правду.

— Я не могу разрешить вам войти в дом. Вы пытались ворваться силой, поэтому никогда не переступите порог.

— Твои слова свидетельствуют о том, что апач здесь. Ойо-Колса велел нам поймать старого вождя, и мы его поймаем, чего бы это нам ни стоило.

— Ты снова ошибаешься. Я отказываюсь исполнить твое желание не потому, что прячу в доме апача, а потому, что ты оскорбляешь меня недоверием. Если я утверждаю, что вас обманули, значит, так оно и есть, и если вы попытаетесь, несмотря на наш отказ, проникнуть в дом, что же, пусть ваша кровь падет на ваши головы! Разве воины команчей слепые котята и не видят, что достаточно одного из нас, чтобы защитить вход в дом? Стоя на лестнице, один человек может держать под огнем всю крышу и всадить пулю в каждого, кто попытается проникнуть внутрь. Вы ворвались к нам и вели себя как наши враги, поэтому ваше желание не будет исполнено. Возвращайтесь за ворота, позвоните в колокол и попросите, чтобы мы вас впустили. Тогда, может быть, мы встретим вас как друзей.

— Коша-Певе дает нам совет, хороший для него, но не для нас. Если у него совесть чиста, он разрешит нам немедленно пройти в дом и удостовериться в его правдивости. Если он откажется исполнить нашу просьбу, мы останемся здесь и пошлем гонца за новым отрядом. И тогда мы сделаем то, что собирались сделать.

— Ты снова ошибаешься. Прибудь сюда хоть десять отрядов, вам все равно придется спускаться по одному, и вход в дом станет для вас входом в Страну Вечной Охоты. К тому же твой гонец не приведет подмогу: как только он ступит на землю, я убью его. Я не желаю зла команчам, но вы вынуждаете меня защищаться.

Все время, пока Олд Дэт пререкался с предводителем отряда команчей, мы держали нападающих на прицеле. Глядящие прямо на них стволы наших ружей охладили боевой пыл краснокожих, и они решили снова посоветоваться. Однако и наше положение было далеко не блестящим. Олд Дэт задумчиво почесал за ухом и сказал:

— Мы попали в чертовски сложный переплет. Команчи от своего не отступятся, а если мы окажем сопротивление, они приведут сюда еще несколько сотен головорезов, и тоща я ломаного цента не дам за наши скальпы. Ума не приложу, где бы спрятать апача, чтобы они его не обнаружили.

— Может быть, вынести его из дому? — предложил я.

— Вынести? — удивился Олд Дэт. — Уж не тронулись ли вы умом от впечатлений, сэр? Команчи с нас глаз не спускают!

— Вы забыли про потайную дверь. Отсюда команчи ничего не заметят. Я вынесу апача и спрячу его в зарослях у реки.

— Мысль действительно неплохая, но боюсь, что краснокожие выставили часовых вокруг дома.

— Вряд ли. Их немногим больше пятидесяти человек, двоих, а то и троих они оставили с лошадьми, остальные здесь. Маловероятно, что им пришло в голову оцепить здание.

— Ну что же, давайте попытаемся. Возьмите одного из слуг и действуйте, а мы постараемся отвлечь команчей, чтобы они не заметили, что двое из нас отсутствуют. Да, пусть женщины не забудут поставить на место шкаф после того, как вы выйдете.

— А нельзя ли посадить дам в комнате, где лежал раненый? Когда команчи увидят женщин, они скорее поверят, что апача там нет и не было.

— Вы правы, — одобрил мой план сеньор Атанасио. — Достаточно будет перенести туда несколько одеял и повесить гамаки, пусть женщины лягут в них и отдыхают. А вы тем временем перетащите апача к реке и спрячьте чуть выше того места, где сегодня купались. Там у самой воды растут цветущие кусты, и в их ветвях спрятана лодка. Уложите в нее старого вождя, там его никто не найдет. Возьмите с собой Педро, он малый ловкий и не трус. А когда вы вернетесь, мы позволим индейцам обыскать дом.

Мы с Педро потихоньку, стараясь не привлекать внимания команчей, спустились вниз, где дамы в сильном волнении ждали дальнейших событий. Они с готовностью принялись помогать нам и в мгновение ока придали комнате вид женских покоев. Старый вождь, узнав, что за ним прибыли команчи, тихо сказал:

— Инда-Нишо видел много зим, а оставшиеся дни его жизни легко сосчитать. К чему бледнолицым братьям подвергать себя опасности ради старика? Пусть они предадут его смерти, а затем тело выдадут команчам. Инда-Нишо просит их об этом.

Я отрицательно покачал головой, завернул раненого в одеяло и с помощью слуги вынес его из комнаты. Через потайной ход мы незаметно выскользнули во двор, через густой кустарник, надежно скрывавший нас от посторонних глаз, пробрались к подземному лазу, прошли по нему под стеной и осторожно выглянули наружу. В нескольких шагах от нас сидел атлетического сложения краснокожий, вооруженный копьем и луком со стрелами.

— Придется вернуться, сеньор, — шепнул мне пеон. — Мы не можем убить его, иначе остальные не успокоятся, пока не отомстят нам.

— Надо отвлечь его внимание и заставить его покинуть пост.

— Вряд ли нам это удастся, сеньор. Он не уйдет, пока его не позовут.

— Погоди, я, кажется, придумал. Ты останешься здесь с раненым, а я покажусь часовому, сделаю вид, что испугался, и брошусь наутек. Он помчится за мной, и ты беспрепятственно вынесешь апача.

— Это безумие! А если он пустит в вас стрелу?

— Я буду готов к этому и уклонюсь.

— Команчи стреляют из луков так же метко, как мы из ружей. К тому же, убегая, вы повернетесь к нему спиной и не сможете уклониться от стрелы.

— Я брошусь в воду и поплыву вниз по течению на спине. Как только он выпустит стрелу, я нырну, переберусь на тот берег, и ему придется последовать за мной. А там я. его оглушу, и у нас будет достаточно времени, чтобы надежно спрятать апача.

Слуга попытался отговорить меня, но я уже решился и не слушал его доводов. Чтобы не привлекать внимание индейца к лазу, я осторожно прополз к углу стены и только там встал во весь рост. Команч сидел все так же, глядя вдаль, мне пришлось наступить на сухую ветку. Повернув голову на шум, часовой заметил меня и вскочил на ноги. Я бросился бежать, стараясь скрыть лицо, чтобы потом он не мог меня опознать. Огромными прыжками я несся к реке, и, пока опешивший краснокожий доставал из колчана стрелу и натягивал лук, я был уже в зарослях на берегу. Не теряя ни секунды, я прыгнул в воду и поплыл на спине на другую сторону реки. Через несколько мгновений мой преследователь с ошалелым видом вылетел из кустов, остановился и прицелился. Зазвенела тетива, стрела со зловещим свистом взвилась в воздух, и я поспешил нырнуть.

Вынырнув у противоположного берега, я оглянулся и увидел, что краснокожий, готовый к прыжку, стоит у самой воды. Второпях он оставил колчан у стены и теперь надеялся взять меня голыми руками. Увидев, что я не ранен, команч отбросил уже ненужный лук и прыгнул в воду. Именно этого я только и ждал. Притворившись, что плохо плаваю, я позволил ему приблизиться ко мне и снова нырнул и поплыл вниз по течению туда, где у самой реки росла дубовая роща. Там я выбрался на берег и запетлял среди деревьев. Наконец я увидел дуб, прекрасно подходивший для выполнения всего плана. Пробежав мимо него, я осторожно вернулся назад и спрятался за толстым, поросшим мохом стволом. Ждать пришлось недолго: минуту спустя появился команч, он громко сопел от усталости, вода потоками стекала с его мускулистого тела. Всматриваясь в мой след, он пробежал мимо, а я особым образом — на цыпочках и огромными прыжками — метнулся за ним и всей тяжестью тела ударил его в спину. Краснокожий упал ничком, я придавил его к земле и молниеносно ударил кулаком по голове. Он дернулся и затих.

Переведя дух и оглядевшись, я увидел рядом поваленное бурей дерево, чья крона нависла над водой, и решил воспользоваться счастливым случаем, чтобы замести следы. Пройдя по стволу, я прыгнул в реку, доплыл до спрятанной в зарослях лодки, о которой мне говорил сеньор Анатасио, сел на весла и поспешил за раненым апачем.

Мы с Педро уложили старого вождя на дно лодки, укрыли его одеялом, и пеон ушел охранять подземный лаз, а я спрятал апача за пологом из свисающих к воде цветущих веток. Выжав одежду и проверив по пути, не очнулся ли команч, я вернулся в дом. Мы отсутствовали не больше четверти часа, но все это время и женщины, и наши товарищи не находили себе места от волнения. Хозяйка дома, увидев меня, радостно вскрикнула и предложила сменить одежду, чтобы ни один команч не мог утверждать, что я выходил из дому, тем более плавал в реке.

На крыше и команчи и белые продолжали настаивать на своем. Когда я тихонько, не привлекая внимания индейцев, присоединился к друзья, Олд Дэт громко утверждал, что обыск дома равнозначен пощечине хозяину. Не переставая краснобайствовать, он бросил на меня вопросительный взгляд, я в ответ едва заметно кивнул головой, и вестмен мало-помалу стал уступать настояниям команчей и наконец заявил, что пятеро из них могут пройти в дом и воочию убедиться, что никаких апачей, ни раненых, ни здоровых, там нет.

— Почему только пятеро? — спросил недоверчивый предводитель отряда. — Разве мы не равны? Что делает один из нас, то могут делать и все остальные. Команчи не воры и ничего не тронут.

— Ладно уж, пусть будет по-вашему. Вы все можете пройти в дом, и пусть каждый из вас убедится, что Олд Дэт не лжет. Однако я требую, чтобы вы оставили оружие здесь и дали мне право на месте наказать любого, кто без нашего разрешения прикоснется к чему-либо в комнатах.

Краснокожие снова устроили совет и в конце концов согласились на условия вестмена. Они оставили на крыше луки, ножи и колчаны со стрелами и нетерпеливо бросились к люку.

Тем временем оповещенные о появлении индейцев вакеро успели подъехать к «Эстансия-дель-Кабальеро». Теперь перевес был на нашей стороне — полтора десятка крепких, видавших виды мужчин сидели в седлах у ворот, готовые по первому знаку хозяина пустить оружие в ход.

Двое из нас остались на крыше, остальные спустились вниз с команчами и открыли им двери в комнаты. Я встал на нижнем этаже возле бывшей комнаты апача, где сейчас сидели женщины, полный решимости вмешаться при малейшей непочтительности со стороны краснокожих.

Индейцы, не обращая внимания ни на что, направились прямиком туда, где надеялись увидеть старого вождя апачей. Совершенно убежденные в своей правоте, они без колебаний перешагнули порог и застыли в изумлении. В гамаках, погруженные в чтение, безмятежно лежали две женщины.

— Уфф! — не сдержал возглас удивления предводитель команчей. — Это комната белых скво!

— Да, — со смешком подтвердил Олд Дэт. — Но по словам бледнолицего лжеца здесь должен прятаться апач. Войдите же и поищите его.

Краснокожий окинул взглядом комнату и ответил:

— Воин не заходит в вигвам женщин. Если бы здесь был апач, мои глаза увидели бы его.

— Тогда проверьте другие комнаты.

Целый час индейцы обыскивали дом, заглядывали в спальни, гостиные, кладовые. Не найдя нигде следов пребывания Инда-Нишо, они вернулись к женщинам, которые, притворно надув губы, удалились, чтобы не мешать непрошеным гостям. Краснокожие переворошили одеяла и постели и даже попытались отодрать половицы, подозревая, что под ними может быть устроен тайник. Наконец они убедились, что в доме апача нет, и их предводитель, хотя и с неохотой, признал свою ошибку.

— Я сразу вам так и сказал, — торжествовал Олд Дэт, — но вы поверили не мне, старому другу команчей, а бледнолицему, чьи уста никогда не говорят правду. Как только я встречу Белого Бобра, я первым делом расскажу ему, как вы меня оскорбили.

— Если наш белый брат хочет видеть Ойо-Колсу, пусть едет с нами.

— Это невозможно. Мой конь устал и должен отдохнуть до утра, а воины команчей еще сегодня покинут эти места.

— Нет. Солнце уже идет отдыхать, а мы не ездим ночью. Поэтому мы останемся здесь и пустимся в путь только на рассвете. Наш белый брат поедет с нами.

— Хорошо. Но я не один, со мной четверо моих товарищей.

— Белый Бобр встретит их как друзей. Наши белые братья разрешат нам провести ночь возле стен их дома?

— Ну конечно, — согласился не помнящий зла кабальеро. — Я друг краснокожих воинов, если они приходят ко мне с миром. И в знак нашей дружбы я дарю вам быка. Зажарьте его на костре.

Подарок, королевский в глазах индейцев, мгновенно растопил лед враждебности. Команчи окончательно поверили в нашу искренность, их грозные до того лица приняли вполне дружелюбное выражение. Более того, они старались на каждом шагу оказывать нам знаки внимания в меру своих понятий, разумеется. Видимо, в их поведении не последнюю роль сыграло и то уважение, каким Олд Дэт пользовался среди индейцев. Они действительно ни к чему не прикоснулись и добровольно, без напоминаний, покинули дом. Мы уже опустили вниз лестницы и распахнули настежь ворота, чтобы показать краснокожим, как мы им доверяем. И все же хозяин поставил на крыше двух вооруженных пеонов — береженого Бог бережет.

Вакеро пригнали обещанного быка, запылал костер. Все команчи собрались у огня, предвкушая пиршество, позвали даже часовых, охранявших лошадей, и того незадачливого краснокожего, с которым я состязался в плавании. Он уже пришел в себя и вернулся на свой пост, но еще не имел возможности доложить предводителю о случившемся. Теперь он первым делом приблизился к предводителю и принялся рассказывать, но так тихо, что мы, белые, не могли разобрать, как он излагает события. Внезапно его взгляд остановился на мне, и, хотя на его раскрашенном лице не дрогнул ни один мускул, я понял, что краснокожий узнал меня. Он взмахнул рукой, указывая на меня, и выкрикнул несколько гортанных, незнакомых мне слов, смысл которых был, однако, совершенно ясен. Предводитель команчей грозно нахмурился и направился ко мне.

— Правда ли, что бледнолицый, — с угрозой в голосе спросил он, — переправился через реку и напал на воина команчей?

Я скорчил недоуменную гримасу, а Олд Дэт поспешил вмешаться и строго спросил индейца, в чем он меня подозревает. Тот пересказал происшествие с часовым, что только развеселило старого вестмена.

— Для краснолицых все белые на одно лицо. Думаю, сын команчей встретил какого-нибудь бродягу.

— Это был он, — уверенно заявил часовой. — Я видел его лицо, когда он бросился в воду и поплыл на спине. Я запомнил его. На нем была та же одежда.

— Так он плыл в одежде? Но твоя рубаха все еще мокрая, а его — совершенно сухая. Ты что-то путаешь.

— Бледнолицый мог сменить одежду.

— Но как он мог выйти незаметно из дома, а потом вернуться? Разве вы не оставили воинов у ворот? Разве вы не стояли с нами на крыше и не видели, что проникнуть в дом можно только по лестнице? Разве воины команчей слепы, как старая скво?

Не согласиться с доводами вестмена было невозможно, и даже пострадавший от моего кулака часовой, поразмыслив, признал, что, верно, он обознался. Кабальеро, человек, как мы уже убедились, находчивый, тоже внес свою лепту и рассказал, что в окрестностях появилась шайка конокрадов и, скорее всего, «тот белый» из их компании. Казалось, команчи снова поверили нам. Однако оставалось загадкой, куда ушел тот человек и почему нигде нет его следов. Несколько команчей во главе с предводителем переправились вброд через реку в надежде отыскать следы и поутру пуститься в погоню за нападавшим. К счастью, уже наступили сумерки, да к тому же и моя проделка с поваленным деревом удалась на славу: «конокрад» исчез бесследно.

Тем временем хитроумный Олд Дэт пригласил меня прогуляться вдоль реки. Поглядывая на команчей, сновавших по противоположному берегу, мы неспешно подошли к цветущему кусту, нависшему над водой, под ветвями которого скрывалась лодка с раненым вождем апачей. Остановившись с видом человека, любующегося цветами, вестмен тихонько произнес:

— К Инда-Нишо пришли Коша-Певе и молодой бледнолицый. Моему краснокожему брату придется всю ночь провести в лодке. По силам ли ему это?

— Да, — последовал еле слышный ответ.

— Команчи поверили, что вождя апачей здесь нет, а на рассвете они уйдут. Сможет ли мой брат продержаться до восхода солнца?

— Инда-Нишо хорошо себя чувствует у воды, жар спал, и воздух освежает его раны. Но вождь апачей хотел бы знать, как долго Коша-Певе и его друзья останутся в асиенде.

— Мы уезжаем завтра поутру вместе с команчами.

— Уфф! Почему мой белый брат собирается в путь вместе с нашими врагами?

— Потому что мы идем по следу врагов, которые нашли приют у команчей.

— Возможно, мои белые братья встретятся с воинами апачей, вышедшими на тропу войны. Коша-Певе стар, как сама смерть, но опытный воин и сумеет избежать опасности. А молодому воину, который спас меня от врагов, я хочу подарить тотем, чтобы апачи принимали его в своих вигвамах как брата. Коша-Певе умеет ходить бесшумно, как тень, поэтому я прошу его принести мне ночью нож и кусок белой кожи. На рассвете он заберет готовый тотем.

— Я выполню твое желание. Принести тебе еще что-нибудь?

— Нет. Инда-Нишо доволен. Да хранит тебя и молодого бледнолицего воина добрый Маниту.

Так же неспешно мы вернулись домой. Наша минутная задержка у куста осталась незамеченной.

— Исключительное везение для гринхорна, — удивился Олд Дэт. — Мыслимое ли дело, чтобы вождь краснокожих подарил белому тотем племени! Вам очень повезло, сэр. Тотем Инда-Нишо еще сослужит вам службу.

— А вы действительно сумеете незаметно пронести нож и кожу? Если часовые команчей вас заметят, и вас и апача поставят к столбу пыток.

— Глупости! Я бывал в переделках и похуже.

Остаток дня и ночь прошли спокойно. На рассвете Олд Дэт разбудил меня и с торжествующей гримасой вручил прямоугольный кусок белой кожи. Я долго разглядывал его, но не заметил ничего особенного, кроме нескольких надрезов, сделанных в непонятном мне порядке.

— Это и есть тотем? — спросил я. — Не вижу в нем ничего особенного. Обыкновенный кусок кожи.

— Покажите этот обыкновенный кусок кожи первому встречному апачу, и он вам доходчиво объяснит, каким сокровищем вы обладаете. У Инда-Нишо не было краски, поэтому полностью рисунок еще не виден, но любой индеец из племени апачей знает, как надо раскрасить надрезы, чтобы изображение проступило. Только ради Бога, если вам дорог ваш скальп, спрячьте тотем подальше от глаз команчей. А теперь одевайтесь и спускайтесь вниз. Команчи уже собираются в дорогу.

Я последовал его совету. Индейцы сидели у стены и доедали остатки вчерашнего быка. Подкрепившись, они сняли путы с лошадей и повели их на водопой, к счастью, несколько выше того места, где скрывался в лодке раненый вождь. Кабальеро тоже был на ногах и вышел, сопровождаемый дамами, попрощаться с нами. Увидев, что мы седлаем лошадей, сеньор Атанасио сокрушенно покачал головой и обратился к Олд Дэту:

— Эти клячи не для вас, сеньоры. Вы слишком хорошо знаете, каким должен быть конь вестмена. Вы мой старый друг, вы полюбили этого молодого человека, мне он тоже пришелся по душе, поэтому позвольте подарить вам пару достойных вас лошадок.

И тут же по его приказу вакеро отбили от табуна и заарканили двух полудиких горячих коней. Мы с благодарностью приняли дар щедрого кабальеро и после короткого прощания тронулись в путь.

Солнце еще не встало над горизонтом, когда мы переправились через Элм-Крик и ровным галопом помчались на запад. Во главе кавалькады скакал предводитель команчей и мы; полсотни краснокожих неотступно следовали за нами. Восседающие на маленьких и косматых лошаденках индейцы вели себя беспокойно и не вызывали у меня доверия. Меня не покидала мысль, что мне в спину в любой момент может ударить копье или стрела. Однако Олд Дэт сумел рассеять эти опасения, объяснив, что команчи озабочены лишь тем, как найти следы своего главного отряда. Ведь Белый Бобр, узнав от Гибсона, что Виннету удалось ускользнуть и переправиться через Рио-Гранде, решил не терять времени и напасть на апачей, пока те не успели подготовиться к войне. Отправив полсотни воинов в «Эстансия-дель-Кабальеро» с приказом захватить раненого вождя, сам он поспешил вторгнуться во владения апачей.

Через два часа пути индейца напали на след своих главных сил. Следы тянулись к югу, в обход Орлиного ущелья, к форту Дункан. Прошло еще два часа, и под копытами наших коней появилась трава — пустыня Нуэсес оставалась позади. А вскоре на горизонте показалась темная полоска леса — верный признак того, что мы приближались к Рио-Гранде-дель-Норте.

— Уфф! — с облегчением вздохнул предводитель отряда. — Великий Маниту хранит воинов команчей: мы не встретили бледнолицых из форта, и теперь никто не помешает нам переправиться через реку. Уже завтра собаки апачи взвоют от страха, когда увидят нас в своих стойбищах.

Белый Бобр был опытным вождем; прямой, как стрела, след его отряда привел нас к броду: широкая Рио-Гранде была в этом месте неглубока, кое-где виднелись песчаные отмели. Однако быстрое течение размывало их, и неосторожный путник рисковал угодить в глубокую яму.

Судя по следам, главный отряд команчей провел ночь на этом берегу реки, и только с рассветом, так же как и мы, тронулся в путь. Отпечатки человеческих ног на песке говорили о том, что несколько воинов шли впереди и отмечали переправу ветками. Мы воспользовались оставленными передовым отрядом команчей знаками и легко переправились на другой берег. Я надеялся, что мы нагоним Белого Бобра — по моим расчетам, он не мог двигаться так же быстро, как мы, из опасения угодить в засаду. Но время шло, а ничего не указывало на скорую встречу.

Зеленый оазис близ реки кончился, снова мы оказались среди песков, на широкой равнине с редкими кактусовыми зарослями. К полудню миновали цепь небольших холмов.

Я удивлялся выносливости индейских лошадей, бежавших все так же резво. Ланге с сыном и слуга негр на своих хваленых конях с трудом поспевали за отрядом, в то время как наши с Олд Дэтом лошади без устали шли и шли ровным галопом, подтверждая тем самым ценность подарка сеньора Атанасио. Уже смеркалось, когда мы пересекли дорогу из Сан-Фернандо на Баию, за которой след повернул к юго-западу. Но уже через четверть часа обнаружилось, что главный отряд резко изменил направление. Почему? Олд Дэт и предводитель отряда команчей соскочили на землю, чтобы как следует рассмотреть следы.

— Здесь они останавливались, — объяснил мне Олд Дэт. — Прибыли два всадника, скорее всего разведчики, и принесли вести, которые заставили Белого Бобра пойти в обход.

Понукая измученных лошадей, мы повернули на юг по следу, покуда он еще был виден, стараясь покрыть за день как можно большее расстояние. Команчи торопились нагнать своих, я с нетерпением ожидал встречи с негодяем Гибсоном. Но когда окончательно стемнело, нам все же пришлось остановиться и подумать о ночлеге. Мы уже собирались спешиться и расположиться в неприютной пустыне прямо на песке, как вдруг мой конь фыркнул и, жадно втягивая ноздрями воздух, понес меня в темноту. Я догадался, что животное почуяло воду, и отпустил поводья; остальные без слов последовали моему примеру. Вскоре мы уже были на берегу небольшой реки.

Что может быть желаннее для путника и для изнуренного скачкой коня, чем глоток воды? Утолив жажду, краснокожие выставили часовых вокруг своего лагеря, а мы устроились несколько поодаль. Олд Дэт долго гадал, к какой реке мы вышли, и в конце концов пришел к выводу, что это Моралес, впадающая в Рио-Гранде у форта Дункан.

Едва забрезжил рассвет, мы переправились на другой берег, снова вышли на след и погнали лошадей. Около полудня впереди показались голые скалы.

— Не могу взять в толк, — ворчал Олд Дэт с озабоченным видом, — какого черта Белый Бобр повернул в эти края? Вы представляете, куда нас занесло?

— Нет, но я полагаюсь на вас.

— Вам приходилось слышать о пустыне Больсон де Мапими?

— Никогда.

— Испокон веков пустыня Мапими была пристанищем диких орд, откуда они совершали набеги на соседей. Но не думайте, что мы попадем в рай земной с плодородными пашнями и цветущими садами. История учит нас, что пустыни периодически становятся прибежищем воинственных племен. До разбойников и головорезов, населяющих это плоскогорье с его ущельями и перевалами, невозможно добраться, чтобы наказать их за грабеж. Я слышал от знающих людей, что здесь есть и стойбища апачей, и если команчам вздумается напасть на них, то вряд ли Белому Бобру удастся унести ноги — наверняка Виннету уже приготовил им мышеловку.

— О Боже! Но ведь в нее попадем и мы!

— Пусть вас это не пугает. Мы не ссорились с апачами, войну им не объявляли, и я надеюсь, что они отнесутся к нам как к друзьям. В крайнем случае вы покажете им тотем Инда-Нишо.

— Может быть, стоит предупредить об опасности команчей?

— Попробуйте, сэр. Искренне желаю вам успеха. Вы можете сколько угодно твердить им, что они дураки, но команчи вам не поверят. Они всегда верят только себе. Я уже переговорил с предводителем отряда и высказал мои опасения, на что он мне ответил, что последует за Белым Бобром хоть в Страну Вечной Охоты, а бледнолицые трусы, то есть мы, могут катиться куда угодно.

— Какая наглость!

— Да уж, команчей не учили вежливости и хорошим манерам. Но отступать нам некуда, даже если там, в горах, нам готовят горячую встречу. Не вешайте нос, сэр. Мы покинули пределы Соединенных Штатов, но каким образом и когда сумеем вернуться обратно? Отнеситесь к будущему как к книге. Чтобы узнать, о чем она, надо прочесть ее до конца!

Глава IV. ЧЕРЕЗ ПУСТЫНЮ МАПИМИ

До сих пор я был совершенно уверен, что нам удастся нагнать Гибсона еще на территории Соединенных Штатов, но теперь становилось очевидным, что придется следовать за ним в Мексику, к тому же в самые глухие и опасные места. Путь в Чиуауа пролегает через северную окраину пустыни Мапими, нам же пришлось отклониться к югу, где ни одна страховая компания не даст за жизнь путешественника ни цента. К невеселым раздумьям прибавлялась усталость, противостоять которой не могли даже команчи, осунувшиеся и потерявшие свои бравый, воинственный вид. С тех пор как мы вместе с ними покинули асиенду сеньора Атанасио, мы мчались, не переставая понукать измученных лошадей. У индейцев кончился пеммикан, наши запасы продовольствия, подаренные нам щедрым кабальеро, также таяли на глазах. Дорога мало-помалу шла в гору, и вскоре перед нами блеснули под полуденным солнцем скалы, лишенные растительности. Мы буквально протискивались в узкие проходы между глыб и утесов, пышущих зноем, словно раскаленные камни очага. Лошади перестали обращать внимание на шпоры и сбавили шаг. В небе прямо над нами кружили стервятники в надежде на обильную поживу. Наконец, миновав очередной поворот, мы заметили вдали темную полоску леса на горизонте. Кони, словно почувствовав, что пустыне скоро конец, побежали резвее.

Лицо Олд Дэта озарила улыбка, и он сказал:

— Вот теперь я догадываюсь, куда мы направляемся. Сдается мне, что мы вышли к Рио-Сабинас, берущей исток в Мапими. Если команчи пойдут по течению реки, наше путешествие превратится в загородную прогулку: где вода, там трава, жизнь и дичь для пропитания даже в этих забытых Богом местах.

Следы повернули к востоку, мы въехали в узкое ущелье и, миновав его, увидели расстилавшуюся перед нами зеленую долину, по которой протекал ручей. Осатаневшие от жажды лошади закусили удила и бешеным аллюром понеслись к воде, даже команчи не могли справиться с обезумевшими животными и покорно тряслись в седлах, отпустив поводья.

Когда и люди и лошади утолили жажду, мы снова тронулись в путь. Доехав до впадения ручья в небольшую речушку, наш отряд повернул вверх по течению и вскоре оказался в тесном каньоне с отвесными стенами, из которых торчали там и сям кусты. Вдали виднелась прерия, чья зелень ласкала наши до боли истерзанные слепящим солнцем глаза.

Стало смеркаться, пора было искать место для ночлега. Предводитель команчей облюбовал группу деревьев у склона и повел туда свой отряд, заставив и нас следовать за ним. Наши лошади спотыкались от усталости, и нам ничего не оставалось, как подчиниться. Уже почти в полной темноте мы подъехали к рощице, когда внезапно раздался грозный окрик на языке команчей. Предводитель что-то весело ответил, затем приказал нам остановиться и, взяв с собой Олд Дэта, поскакал на голос. Через несколько минут вестмен вернулся и сказал:

— Догнали наконец. Здесь неподалеку команчи разбили лагерь. По всем признакам мы должны были настичь их только завтра, но краснокожие, опасаясь встретить врага, решили остановиться и выслать разведчиков. Разведчики вернулись еще не все. Поезжайте за мной, сейчас мы увидим костры команчей.

— Странно. Я слышал от бывалых людей, что краснокожие не разжигают огонь в походе, — деланно удивился я.

— Стены ущелья скрывают огонь от чужих глаз, к тому же команчи послали вперед разведку, а потому совершенно уверены, что им нечего и некого опасаться.

Действительно, у выхода из каньона горело с десяток костров. Вокруг них беспечно сидели краснокожие воины, по-видимому, чувствовавшие себя в безопасности.

Здесь, у входа в каньон, команчи, сопроводившие, а вернее, препроводившие нас в лагерь, приказали нам остановиться и ждать, пока за нами не пришлют. Спустя какое-то время появился посланец и провел нас к костру, у которого восседал Белый Бобр в окружении самых прославленных воинов племени. В завязанных узлом волосах вождя торчали три орлиных пера, одет он был в мокасины, черные лоснящиеся штаны, жилет и куртку из некогда светлой ткани. Из-за пояса торчал старый кремневый пистолет, на земле рядом лежала двустволка. В воздухе витал запах жареной конины. В одной руке вождь держал кусок мяса, в другой — нож.

Завидев нас, Белый Бобр прервал ужин и поднялся. Мы торопливо спешились, и тут же нас плотным кольцом окружили воины, среди которых я заметил несколько белых лиц. Лошадей взяли под уздцы и увели, что крайне меня обеспокоило, но так как Олд Дэт ни словом, ни жестом не выразил негодования, я подумал, что подобные встречи в обычае у команчей и тревожиться нечего.

Вождь со свитой подошел к Олд Дэту, подал ему руку, как это принято у белых, и серьезным, но дружелюбным тоном произнес:

— Коша-Певе обрадовал нас своим прибытием. Сыновья команчей не надеялись на скорую встречу. Мы приветствуем тебя и приглашаем принять участие в походе на собак апачей.

Он говорил на смеси английского и языка команчей, чтобы мы тоже поняли смысл его приветствия. Олд Дэт ответил:

— Мудрый Маниту знает, какими путями вести своих детей. Счастлив тот, кто на каждом из этих путей встречает друга, которому может довериться. Ойо-Колса выкурит трубку мира с моими друзьями?

— Друзья Коша-Певе — мои друзья. Кого любит он, того люблю и я. Пусть твои друзья сядут со мной и пьют дым мира из трубки вождя команчей.

Олд Дэт сел к огню, мы последовали его примеру. Краснокожие стояли вокруг нас молчаливые и недвижные, как изваяния. Я пытался разглядеть лица белых, но в неверном свете костра было невозможно различить их черты. Ойо-Колса снял с шеи трубку, набил ее кинникинником и закурил, начиная знакомый мне ритуал. Только сейчас я окончательно убедился, что опасность нам не угрожает.

Предводитель отряда, с которым мы прибыли в лагерь команчей, уже успел доложить Белому Бобру, при каких обстоятельствах он встретил нас в «Эстансия-дель-Кабальеро». Теперь старый вождь просил Олд Дэта, чтобы и он рассказал, как это произошло. Вестмен представил все так, что ни нас, ни сеньора Атанасио нельзя было ни в чем упрекнуть.

Белый Бобр внимательно выслушал рассказ, задумался, а затем произнес:

— Я верю моему брату, ибо не могу найти в его словах обмана. И все же у меня остались сомнения, так как у меня нет причин не верить и тому бледнолицему, сообщившему нам, где скрывается раненый апач. Он знал, что за ложь заплатит жизнью, а значит, ему не стоило обманывать сыновей команчей. Поэтому я думаю, что один из вас ошибается.

Белый Бобр оказался хитрецом, и Олд Дэту следовало соблюдать осторожность. Что, если вождю придет в голову еще раз послать отряд в «Эстансия-дель-Кабальеро»? Необходимо было немедленно изобрести мало-мальски убедительные доводы и склонить команча на нашу сторону.

— Да, один из нас ошибается, но не я, а тот белый, — почти не задумываясь, ответил Олд Дэт. — Мой краснокожий брат знает, что нет человека, способного обмануть Олд Дэта.

— Это действительно так. Говори, мой белый брат.

— Сначала я всего лишь скажу, что вождя команчей обманули.

— Кто? — кратко спросил Белый Бобр с грозным видом.

— Мне кажется, те белые, которых ты принял в свой отряд.

— То, что кажется тебе, еще не доказывает их вины. Если они солгали, их ждет смерть, несмотря на то, что я выкурил с ними трубку мира.

— Так ты не просто пожал им руки в знак мира, но и выкурил с ними трубку?! Вождь команчей поступил опрометчиво. Будь я тогда с тобой, я бы сумел тебя удержать от ложного шага. Но ты хочешь, чтобы я доказал их вину. Скажи мне, ты встал на сторону президента Хуареса?

Белый Бобр пренебрежительно махнул рукой.

— Хуарес забыл обычаи краснокожих, он живет в доме из камней и подражает бледнолицым. Я презираю его. Воины команчей выступили на стороне Наполеона1, а взамен получили от него одеяла, ружья, лошадей и теперь могут отнять жизнь у собак апачей. Бледнолицые, с которыми я выкурил трубку мира, друзья Наполеона.

— Бледнолицые, с которыми ты выкурил трубку мира, — лжецы. Они прибыли в Мексику, чтобы служить Хуаресу, и мои товарищи могут подтвердить мои слова. Вспомни, кому помогает великий белый отец в Вашингтоне.

— Он помогает Хуаресу.

— Знаешь ли ты, что по ту сторону границы в отряды собираются белые воины, чтобы переправиться в Мексику и поддержать Хуареса? В Ла-Гранхе живет бледнолицый по имени Кортесио. Я побывал в его доме, и он сказал мне, что набирает армию для Хуареса. Это могут подтвердить мои спутники, они соседи Кортесио. Повторяю: люди, с которыми ты выкурил трубку мира, — лжецы, они добровольно пошли на службу к Хуаресу. Ты принял у себя друзей твоего врага…

Глаза вождя грозно сверкнули, лицо его словно окаменело. Он попытался что-то сказать, но Олд Дэт продолжал:

— Разреши мне закончить, а потом будешь решать, кто лжет, а кто говорит правду. Бледнолицые солдаты Хуареса остановились в асиенде сеньора Атанасио, друга Наполеона. В тот день он принимал у себя в доме известного вождя французов, человека пожилого и слабого здоровьем, и, чтобы спасти его от смерти, решил выдать его за Инда-Нишо. Старика уложили в постель и выкрасили ему лицо.

Брови вождя команчей дрогнули от удивления. Он уже верил в слова Олд Дэта, но из осторожности все же спросил:

— Почему вождя французов выдали за Инда-Нишо?

— Потому что апачи поддерживают Хуареса, а бледнолицые должны были поверить, что этот француз не враг им. Потому что он так же стар, как и Инда-Нишо, и волосы у него так же белы от прожитых зим. Поэтому солдаты Хуареса поверили сеньору Атанасио и не тронули вождя французов.

— Уфф! Теперь я понимаю. Твой друг, как ты его называешь, А-та-на-си очень умен. Он сумел провести воинов Хуареса. Но где же скрывался вождь французов, когда сыновья команчей осматривали дом?

— Как только бледнолицые уехали, он тоже покинул дом. Мой друг сеньор Атанасио действительно очень ловкий человек, он обманул солдат Хуареса, сказав им, что Виннету оставил у него раненого вождя. Бледнолицые поверили, а затем встретили тебя и твоих воинов и, зная, что команчи в дружбе с Наполеоном, тоже представились друзьями французов.

— Я верю тебе, но хочу сам убедиться, что они на стороне Хуареса. Я выкурил с ними трубку мира и потому не могу предать их смерти.

— Кроме того, среди этих бледнолицых есть двое, которых я хочу поймать и поступить с ними как мне вздумается.

— Почему?

— Потому что они мои враги, и мы уже много дней идем по их следу.

Олд Дэт не мог дать лучшего ответа. Если бы он начал подробно рассказывать о Гибсоне и Уильяме Олерте, вся эта запутанная и нелепая в глазах индейца история не произвела бы на вождя такого впечатления, как три коротких слова: «Они мои враги».

— Если они твои враги, то и мои тоже, — немедленно согласился Белый Бобр. — Я дарю их тебе.

— Благодарю тебя. А теперь прикажи позвать сюда вождя бледнолицых. Я побеседую с ним, и ты сразу убедишься, что он солдат Хуареса.

Вождь послал одного из воинов к белым, и тот через несколько минут вернулся, ведя за собой громадного роста угрюмого мужчину с косматой бородой.

— Что вам от меня нужно? — спросил он, бросая на нас недобрый взгляд.

Вероятно, Гибсон узнал меня и предупредил своих спутников, что ничего хорошего от нашего появления ждать нельзя. Я с любопытством следил за Олд Дэтом в ожидании увидеть новый трюк старого хитреца. Вестмен дружелюбно посмотрел в лицо подошедшему белому и очень вежливо ответил:

— Привет от сеньора Кортесио из Ла-Гранхи, мистер.

— Вы с ним знакомы? — оживился тот, не догадываясь, что уже проглотил наживку.

— Ну конечно, — подтвердил Олд Дэт. — Мы с ним старые друзья. К сожалению, я опоздал и не смог встретиться с вами до вашего отъезда, но сеньор Кортесио сказал мне, где вас искать.

— В самом деле? Что же он вам сказал?

— Что вы переберетесь через Лас-Морас и Рио-Моралес, а затем направитесь через Баию и Табаль в Чиуауа. Но вы несколько отклонились от пути. Могу я знать, почему?

— Потому что встретили наших друзей команчей.

— Ваших друзей? Мне показалось, что они ваши враги.

Белый явно смутился, неопределенно пожал плечами и притворно закашлялся, пытаясь дать понять Олд Дэту, что говорить при всех небезопасно. Но вестмен сделал вид, будто не замечает его ужимок, и продолжал:

— Ведь вы встали на сторону Хуареса, а команчи сражаются за Наполеона!

Белый не торопился отвечать, казалось, он тщательно взвешивает свои слова.

— Вы заблуждаетесь, сеньор, мы тоже поддерживаем французов.

— И ведете в Мексику добровольцев из Соединенных Штатов?

— Да, но в армию Наполеона.

— Ах вот как! Значит, мой друг сеньор Кортесио занялся вербовкой солдат для французской армии?

— Ну конечно!

— А я-то, старый дурак, думал — в отряды Хуареса.

— Ну что вы, как можно!

— Благодарю вас за разъяснение. Вы свободны и можете вернуться к своим людям.

Лицо добровольца дрогнуло от гнева. Неужели он позволит неизвестному бродяге командовать собой?

— Сэр! — воскликнул он с ненавистью в голосе. — Какое право вы имеете приказывать мне?

— Разве вам не известно, — с достоинством ответил Олд Дэт, — что у этого костра могут сидеть только вожди?

— Мне наплевать на вождей! Я офицер!

— Хуареса? — быстро спросил Олд Дэт.

— Да! То есть нет, Наполеона.

— Ну вот вы и проговорились. Тем более что никакой вы не офицер, раз не умеете хранить тайну при любых обстоятельствах. Нам больше не о чем разговаривать. Возвращайтесь к своим людям.

Тот хотел было возразить, но вмешался Белый Бобр и взмахом руки приказал ему удалиться. Скрипнув зубами так, что мы услышали, офицер Хуареса подчинился.

— Что теперь скажет мой брат? — обратился вестмен к вождю команчей.

— Лицо бледнолицего выдало его, — ответил Белый Бобр. — Но я еще не до конца уверен, что они враги.

— Пусть мой краснокожий брат хорошенько подумает. Он уже знает, что бледнолицый побывал в Ла-Гранхе у некоего Кортесио и ведет отряд в Мексику?

— Да. Мои уши слышали это.

— Значит, он сторонник тех, для кого Кортесио вербует добровольцев.

— Да, так оно и есть на самом деле. Однако откуда Белому Бобру знать, для кого тот Кор-те-си собирает воинов, для Хуареса или Наполеона? — не хотел сдаваться вождь.

— Посмотри на это, — торжественно произнес Олд Дэт, доставая из кармана паспорт за подписью Хуареса и протягивая его Белому Бобру. — Я и мой молодой друг решили выяснить, кому служит Кортесио, а потому пришли к нему и заявили, что хотели бы воевать на стороне Хуареса. Тот принял нас как друзей и вручил нам эти бумаги. Мой друг может показать тебе такую же.

Вождь осторожно принял в свои узловатые руки лист бумаги, повертел ее перед глазами и с усмешкой отозвался:

— Белому Бобру незнакомо искусство бледнолицых, он не может заставить говорить бумагу. Но его глаза хорошо видят здесь тотем Хуареса, — и он ткнул грязным ногтем в то место, где стояла печать и подпись президента. — Среди моих врагов есть сын скво команчей и бледнолицего, он умеет говорить с бумагой. Я позову его.

На громкий зов из круга команчей выступил молодой воин лицом несколько светлее остальных, подошел к огню, взял из рук вождя паспорт и бегло перевел. Я не понял его слов, но лицо Белого Бобра по мере чтения прояснялось. Краснокожий дочитал до конца, вернул бумагу вождю и, гордый своим умением, удалился.

— Мой брат желает увидеть бумагу моего друга? — обратился Олд Дэт к вождю.

Тот отрицательно покачал головой.

— Теперь Белый Бобр убедился, что бледнолицые обманули его? Верит ли он, что я сказал правду?

— Да. Я сейчас же позову на совет вождей и лучших воинов, чтобы решить, как поступить с лжецами.

— Ты позволишь мне принять участие в совете?

— Нет. Мой брат мудрее многих старейшин, а в бою отважнее многих молодых воинов, но сейчас он уже доказал то, что хотел доказать. Бледнолицые обманули команчей, и команчи сами решат, как наказать их.

— Позволь мне задать еще один вопрос. Мне очень важно услышать твой ответ. Почему мой краснокожий брат идет так далеко на юг? Почему он стремится углубиться в эти пустынные горы?

— Сначала воины команчей шли на север, но потом им стало известно, что Виннету собрал отряды в южных землях апачей и двинулся к Рио-Кончос, оставив свои стойбища без охраны. Поэтому мы поспешили повернуть к югу, чтобы напасть на них и взять большую добычу.

— Виннету двинулся с отрядами к Рио-Кончос? Но что ему там делать? И кто тебе сообщил об этом? Не те ли двое краснокожих, что встретились вам вчера?

— Уфф! Вы видели их следы?

— Да, в дне пути отсюда. Кто они?

— Воины из племени топи, отец и сын.

— Они еще в твоем лагере? Я хотел бы поговорить с ними.

— Мой брат волен поступать как ему вздумается.

— Могу ли поговорить и с теми двоими белыми, которых ты мне отдал?

— Мой белый брат свободный человек, а не пленник. Никто не может запретить ему это.

— Тогда, может быть, ты мне также разрешишь обойти лагерь? Мы в стране врагов, и я хочу убедиться, что проведу ночь в безопасности.

— Белый Бобр не мальчик и знает, как следует вести воинов по тропе войны, Он выставил часовых и выслал вперед разведчиков. Но ты волен поступать как знаешь.

Вождь команчей действительно считал старого вестмена своим большим другом и доверял ему, как себе самому, он даже не обиделся на просьбу позволить осмотреть лагерь. Тем временем гонцы побежали созывать старейшин и самых опытных воинов на совет, остальные команчи разошлись и принялись устраиваться на ночлег у своих костров. Обоих Ланге и Сэма тоже посадили к огню и дали им по куску жареной конины. Олд Дэт взял меня под руку и увлек к костру, у которого сидели белые люди. Навстречу нам вышел офицер, с которым недавно так нелюбезно обошелся Олд Дэт, и грубо спросил:

— Какого черта вам понадобилось устраивать мне экзамен, да еще в присутствии краснокожих?

— Я воздержусь от объяснений, так как чуть позже команчи сами все растолкуют, и, клянусь Богом, очень доходчиво. И не советую вам разговаривать с Олд Дэтом таким тоном. Во-первых, потому что вы конокрады, во-вторых, потому что команчи доверяют мне, а не вам, в-третьих, потому что достаточно одного моего слова, чтобы с вас содрали скальпы.

И он с презрением отвернулся от офицера, но остался на месте, чтобы дать мне возможность заняться Гибсоном и Уильямом Олертом. Мошенник и его жертва сидели у того же костра. Олерт показался мне больным и до предела изнуренным: щеки провалились, глаза горели безумным огнем. Казалось, он не замечает, что происходит вокруг. Его пальцы судорожно сжимали карандаш, на коленях лежала мятая четвертушка бумаги. Я понял, что он все еще оставался безвольной игрушкой в руках Гибсона.

— Наконец-то мы с вами встретились, мистер Гибсон. Надеюсь, что мы продолжим наше путешествие вместе. Буду рад лично препроводить вас в Нью-Йорк.

— Это вы мне, сэр? Но мы с вами не знакомы, — издевательски улыбнулся мерзавец.

— Конечно, вам!

— Как странно! Вы, кажется, назвали фамилию Гибсон?

— Да, именно так я вас назвал.

— Но это не мое имя.

— Разве это не вы улизнули от меня в Новом Орлеане?

— Сэр, вы что-то путаете!

— Я знаю, что вы меняете имена, как щеголь перчатки, и мне известно, что в Новом Орлеане вы выдавали себя за Клинтона, а в Ла-Гранхе именовались сеньором Гавиланом.

— Меня действительно зовут Гавилан. Что вам угодно? Я повторяю, мы с вами не знакомы, а потому оставьте меня в покое.

— Неужели вы меня не узнаете? Даже если это так, я постараюсь, чтобы вы меня запомнили на всю жизнь. Теперь вам от меня не уйти. Представление окончено. Не для того я мчался за вами от самого Нью-Йорка, чтобы выслушивать ваши насмешки. Пойдете со мной туда, куда я вас поведу.

— Как бы не так!

— А если будете сопротивляться, я привяжу вас к хвосту моего коня. Надеюсь, тогда вы станете сговорчивее.

Гибсон вскочил на ноги и выхватил револьвер со словами:

— Так вы мне угрожаете? Да я…

Он не успел закончить и не успел выстрелить. За его спиной вырос Олд Дэт и прикладом ружья ударил по руке. Револьвер упал на землю.

— Поубавьте свою прыть, Гибсон, — негромко, но грозно произнес вестмен. — Вы забыли, что я здесь, а в моей колоде козыри старше.

Гибсон схватился за ушибленную руку, скорчился от боли и крикнул:

— Ну погоди, я еще посмотрю, какого цвета у тебя кишки. Ты думаешь, я испугался, потому что тебя зовут Олд Дэт?

— Ни в коем случае! Я не пугало, бояться меня не надо, меня надо слушаться. Еще одна глупость, и я всажу тебе пулю в живот. Ты вряд ли ее переваришь. Надеюсь, что джентльмены будут мне благодарны за то, что я освобожу их от общества мошенника и негодяя.

Гибсон понял, что коса нашла на камень, сник и заюлил:

— Я совершенно не понимаю, в чем дело, господа. Вы принимаете меня за кого-то другого.

— Ну уж нет! Чтобы я принял тебя за кого-то другого? Вот он будет главным свидетелем обвинения. — И Олд Дэт указал на Олерта.

— Он будет свидетелем обвинения? — переспросил Гибсон. — Ну-ну, попробуйте поговорить с ним.

Я тронул Уильяма за плечо и назвал его по имени. Он медленно, словно во сне, поднял голову, посмотрел на меня бессмысленным взглядом и ничего не ответил.

— Мистер Олерт, вы слышите меня? — повторил я. — Меня послал к вам ваш отец.

Он так же молчал и так же бессмысленно глядел на меня. Внезапно раздался окрик Гибсона:

— Эй, ты! Как тебя зовут? Отвечай сейчас же.

Дрожа всем телом, словно испуганный ребенок, Уильям Олерт повернулся к Гибсону и тихо ответил:

— Меня зовут Гильермо.

— Кто ты?

— Поэт.

Я снова вмешался в разговор, пытаясь вопросами пробудить в нем память.

— Твое имя Уильям Олерт? Ты из Нью-Йорка? Кто твой отец? Он банкир?

Уильям, не раздумывая, отвечал отрицательно. Очевидно, его хорошо подготовили к подобным вопросам. У меня не оставалось больше сомнений, что, с тех пор как он попал в руки к мошеннику, его болезнь заметно усугубилась.

— Вот вам и свидетель! — рассмеялся мне прямо в лицо негодяй. — А теперь будьте так любезны, оставьте нас в покое.

— Позвольте, я задам ему последний вопрос, возможно, его память сильнее лжи, внушенной вами.

Мне в голову пришла, может быть, и не блестящая, но очень удачная мысль. Я вытащил из бумажника газетную вырезку со стихотворением Олерта и прочел вслух первую строфу. Мне казалось, что от собственных стихов в помраченной душе поэта блеснет тонкий лучик света, но он так же безразлично продолжал рассматривать пустую четвертушку бумаги. Прочтя вторую строфу, я без особой надежды приступил к третьей:

Знакомо ли тебе, как средь ночи

Душа кипит от жажды воли?

Но яд обмана сердце точит,

И сердце корчится от боли?

Две последние строки я прочел с особым чувством, и вдруг Олерт поднял голову, встал и протянул ко мне руки. Я продолжал:

Ужасна эта ночь, она забвеньем манит,

И солнце для тебя уже не встанет.

Несчастный поэт подбежал ко мне и выхватил у меня из рук газетный клочок. Наклонившись ближе к огню, он громко, от начала до конца, перечитал стихотворение, затем выпрямился и воскликнул с торжеством в голосе:

— Это мои стихи, стихи Уильяма Олерта! Я — Уильям Олерт, а не он!

Только сейчас мне в голову пришла неожиданная и страшная догадка: Гибсон завладел документами Уильяма Олерта. Неужели он, несмотря на разницу в возрасте и во внешности, выдавал себя за него? А может?.. Но мои рассуждения прервало появление вождя команчей. Звонкий голос поэта прозвучал в ночной тишине внезапным воплем, и Белый Бобр, забыв о собственной гордости и бросив совет, подбежал к Уильяму и одним ударом сбил его с ног.

— Замолчи, собака! — прошипел вождь. — Если твой крик привлечет апачей, я собственными руками лишу тебя жизни.

Уильям Олерт приглушенно вскрикнул от боли и тупо уставился на индейца. Я поспешил забрать у него стихотворение в надежде, что в будущем оно снова поможет мне привести молодого человека в чувство.

— Не гневайся, — попросил Олд Дэт вождя, — у молодого бледнолицего помутился разум, но сейчас он успокоится и больше не нарушит тишину. Скажи мне, эти двое и есть те индейцы топи, о которых ты мне говорил?

Вестмен указал на двух краснокожих, подсевших к костру белых.

— Да, это они, — ответил Белый Бобр. — Топи плохо понимают язык команчей, и с ними приходится говорить на смешанном языке. И всё же пусть этот бледнолицый, который потерял свою душу, больше не кричит, иначе я прикажу связать его и заткнуть ему рот.

Вождь команчей вернулся к прерванному совету, а Олд Дэт пристально посмотрел на воинов из племени топи и обратился к старшему из них:

— Мои краснокожие братья прибыли сюда с плоскогорья Топи? Я слышал, ваши воины живут в дружбе с команчами.

— Да, — ответил старший индеец, — наши томагавки помогают воинам команчей.

— Тогда почему ваши следы идут с севера, где живут льянеро и тараски, входящие в союз апачей?

Вопрос смутил индейцев настолько, что мы даже при свете костра заметили, как изменились их не покрытые боевой раскраской лица. Только после минутного молчания один из краснокожих нашелся что ответить:

— Мой бледнолицый брат умен и сам может догадаться. Воины топи выкопали топор войны и выступили против апачей. Мы ездили на север, чтобы разведать, куда пошли их отряды.

— И что же вы узнали?

— Мы напали на след верховного вождя апачей Виннету. Он повел своих воинов к Рио-Кончос, чтобы там встретить Белого Бобра и дать ему бой. Поэтому поспешили назад, чтобы поведать о том нашим вождям и напасть на незащищенные стойбища апачей. По пути нам встретились команчи, и мы отправили гонца к топи с вестью, а сами пошли с ними, чтобы не упустить добычу.

— Команчи, несомненно, сумеют отблагодарить вас. Но с каких это пор воины топи забыли, что они честные люди?

Олд Дэт говорил с краснокожими вызывающе, словно искал с ними ссоры. Казалось, он заподозрил неладное и пытается вывести индейцев из себя в надежде, что они проговорятся. Старый вестмен был большим мастером уловок и ухищрений, и его слова достигли цели: глаза младшего сверкнули от гнева, а старший долго молчал, обдумывая ответ, и наконец произнес:

— Пристало ли нашему брату сомневаться в честности топи? Не хочет ли он умышленно оскорбить нас?

— Нет, что вы, мое сердце открыто для топи. Но я удивлен, что вы сели к костру бледнолицых, а не остались среди своих краснокожих братьев.

— Коша-Певе спрашивает больше, чем должен знать. Топи сидят там, где хотят.

— А мне показалось, что команчи пренебрегают обществом топи. Собаке, ведущей охотника по следу дичи, бросают объедки и не позволяют входить в вигвам.

— Не смей говорить так, — вскипел индеец, — не то я вызову тебя на поединок! Мы весь вечер сидели у костров команчей и только недавно подошли к бледнолицым, чтобы узнать, что происходит в их стойбищах с каменными вигвамами.

— И все же я бы на вашем месте вел себя осмотрительнее. Твои глаза видели снег многих зим, и ты должен был бы догадаться, о чем я говорю.

— Ты говоришь загадками, и мой разум не может понять твои речи. Если краснокожий глуп, пусть мудрый бледнолицый объяснит ему! — воскликнул, забыв осторожность, индеец.

Олд Дэт наклонился к нему и сурово спросил:

— Вы курили с команчами трубку мира?

— Да.

— Значит, вы не можете причинить им вреда.

— Неужели ты думаешь, что мы собираемся вредить нашим друзьям команчам?

Они оба смотрели друг другу в глаза. Казалось, между ними происходит немой, незримый поединок, суть которого не понимали окружающие. После долгого молчания Олд Дэт произнес:

— Ты понял меня и знаешь, что, выскажи я свои мысли вслух, вас ждет ужасная смерть.

— Уфф! — вскричал краснокожий, вскакивая на ноги и выхватывая нож.

Младший тоже вскочил и занес над головой томагавк, но Олд Дэт одним тяжелым, суровым взглядом сумел остановить готовых нанести удар краснокожих.

— Я уверен, что вы не станете злоупотреблять гостеприимством команчей и скоро вернетесь к тому, кто вас послал. Передайте ему, что мы друзья с ним. Скажите, что Олд Дэт живет в мире со всеми краснокожими воинами и не спрашивает, к какому племени они принадлежат.

Индеец в ярости оскалил зубы и прошипел:

— Ты не веришь, что мы из племени топи?

— Мой брат ведет себя неосмотрительно. Я не хочу стать твоим врагом и не высказывал вслух то, что у меня на уме. Почему ты сам заговорил об этом? Разве ты не чувствуешь себя в безопасности среди пяти сотен команчей?

Рука краснокожего дрогнула, словно он собирался нанести удар.

— Прежде, чем я отвечу, скажи мне, за кого ты нас принимаешь? — потребовал он.

Олд Дэт ухватил краснокожего за руку, в которой тот сжимал нож, увлек его в сторону от костра и прошептал, но так, чтобы я тоже услышал:

— Вы оба апачи.

Индеец отпрянул, вырвал руку и занес ее для удара.

— Ты умрешь, лживый койот!

Но старый вестмен, вместо того чтобы прикрыться от готового вонзиться в него ножа, взглянул на противника в упор и шепнул:

— Ты хочешь убить друга Виннету? Или тебе показать тотем Инда-Нишо?

Трудно сказать, что остановило индейца: произнесенные ли слова или уверенный и гордый взгляд старика, но он опустил занесенную для удара руку и еле слышно прошептал:

— Молчи.

И в следующее мгновение краснокожий отвернулся от нас и возвратился к костру с каменным лицом, словно ничего не произошло. Он понял, что его хитрость разгадана, но не выказал и тени тревоги или недоверия к нам. Может быть, он знал, что знаменитый бледнолицый воин Коша-Певе не способен на предательство? Его сын с таким же невозмутимым видом заткнул за пояс томагавк и сел рядом с ним у огня. Я мысленно восхищался мужеством этих двух воинов, отважившихся пойти на верную смерть, чтобы завести врагов в западню.

Мы уже собирались идти устраиваться на ночлег, когда наше внимание привлекла необычная суета среди команчей. Совет подошел к концу — его участники встали и направились к нам, а остальные краснокожие по приказу вождя покинули свои костры и плотным кольцом окружили нас. Белый Бобр вышел на середину круга и торжественно поднял руку, давая знак, что будет говорить. Воцарилась глубокая тишина. Белые наемники заподозрили неладное и тоже с тревогой вскочили, озираясь по сторонам. Только два индейца «топи» остались сидеть у огня, спокойно глядя перед собой, словно все происходящее их совершенно не касалось. Ни единым жестом они не выказали беспокойства. Уильям Олерт тоже не двинулся с места, вперив безумный взгляд в огрызок карандаша, судорожно зажатый в пальцах.

— Бледнолицые прибыли к воинам команчей, — медленно и глухо начал вождь, — и заверили их в своей дружбе. Мы приняли их как братьев и выкурили с ними трубку мира. Однако теперь команчи узнали, что бледнолицые — лжецы. Белый Бобр тщательно взвесил все, что говорит в пользу бледнолицых и что говорит против них. Он посоветовался со старейшинами и лучшими воинами и убедился, что команчей обманули. Мы отказываем бледнолицым в дружбе, с этого момента они наши враги.

Он умолк, и офицер поспешил вмешаться, чтобы отвести нависшую опасность:

— Кто оговорил нас? Те четверо белых и негр, что прибыли сегодня к вечеру, черт бы их побрал?! Команчи знают нас и уже убедились, что мы их друзья. А кто они такие? Кто знает их настоящие имена? Если вы обвиняете меня во лжи, то дайте нам возможность защищаться. Я офицер и вождь моих людей, поэтому я требую допустить меня на совет, решающий нашу судьбу!

— Кто разрешил тебе говорить? — прервал его вождь. — Все слушают слова Белого Бобра и молчат, пока он не кончит. Мы уже слышали тебя, когда Коша-Певе беседовал с тобой. Вы — воины Хуареса, мы — друзья Наполеона, поэтому мы с вами враги. Ты спрашиваешь, кто знает настоящие имена этих четверых бледнолицых? Я узнал Коша-Певе за много зим до того, как увидел твое лицо, он честный и мужественный воин. Ты требуешь, чтобы тебя допустили на совет? Но даже Коша-Певе не сидел у костра совета. Воины команчей — мужчины, они умеют отличать мудрость от глупости, и им не нужна хитрость бледнолицых, чтобы решить, как поступить. Я пришел к вам не для того, чтобы слушать тебя, а для того, чтобы сказать вам…

— Мы выкурили с вами трубку мира, — взвизгнул офицер, перебивая вождя, — и если вы нападете на нас…

— Замолчи, трусливый койот! — воскликнул Белый Бобр. — Твой язык оскорбляет команчей, и если ты не замолчишь, я прикажу вырезать его! Не забывай, что вокруг стоят пять сотен воинов и каждый из них готов отомстить за обиду. Да, мы выкурили с вами трубку мира, однако причиной тому была ваша ложь и хитрость. Но мы не поступим с вами, как вы того заслуживаете, мы чтим волю Великого Духа и уважаем наши обычаи. Дым мира защищает вас. Красная глина, из которой делают трубку, священна, как красный свет солнца и пламя, от которого ее прикуривают. Поэтому, когда снова засияет солнце, наше перемирие кончится. Вы останетесь в лагере до утра, и никто не посмеет вас тронуть, но как только первый луч осветит небо, вам придется уехать туда, откуда вы прибыли. Мы дадим вам время, которое вы, белые, называете пятью минутами, а потом бросимся за вами в погоню. Мы оставляем вам все ваши вещи, но когда воины команчей убьют вас, они станут нашими. Коша-Певе потребовал выдать ему двух бледнолицых, с которыми мы тоже выкурили трубку мира. Они останутся в лагере, и утром он может поступить с ними как ему вздумается — они его пленники. Мы так решили. Я все сказал!

Вождь умолк, отвернулся от нас и ушел.

— Что он несет? — возмутился Гибсон. — Я пленник этой старой обезьяны? Да я…

— Молчите! — вмешался офицер. — Сколько бы вы ни ругались, изменить ничего нельзя. Я хорошо знаю краснокожих. Но за клевету белым негодяям придется ответить, да и команчи попомнят нас. До утра еще далеко, за это время многое может перемениться. Часто помощь приходит оттуда, откуда мы ее не ждем.

Успокоенные туманными намеками на неожиданное спасение, белые устроились у огня, но команчи не разбрелись по лагерю, а улеглись прямо на землю вокруг солдат Хуареса, взяв их в многорядное живое кольцо, выскользнуть из которого не могла бы даже мышь. Однако Олд Дэт и я беспрепятственно покинули эту живую тюремную камеру.

— Вы уверены, что Гибсон в наших руках? — спросил я вестмена, пригласившего меня осмотреть лагерь.

— Ему от нас теперь не уйти… если только не случится что-нибудь непредвиденное.

— Значит, надо схватить его немедленно, связать и взять под стражу, — заволновался я при мысли, что негодяй снова ускользнет от меня.

— Увы, это невозможно. До рассвета команчи не позволят нам и прикоснуться к нему. А все из-за трубки мира, черт бы ее побрал! Зато потом вы можете зажарить его в сухарях и съесть, целиком или по частям, с ножом и вилкой или без них, им будет совершенно все равно.

— Вы сказали: если только не случится ничего непредвиденного. Что вы имели в виду?

— Что? Неужели вы не поняли, что те двое апачей привели команчей не к стойбищам с добычей, а в опасную ловушку?

— Так вы действительно считаете, что они апачи?

— Можете изрубить меня на мелкие куски, если окажется, что я ошибся. Мне сразу показалось подозрительным, что топи пришли с Рио-Кончос. Такого старого волка, как я, не так-то просто обвести вокруг пальца. А когда я увидел их, то не осталось никаких сомнений: топи принадлежат к полу цивилизованным индейцам, у них мягкие, расплывшиеся лица. А вы поглядите на эти острые, резкие черты, и вы поймете, что эти дикари — апачи. А как они вели себя, когда я умышленно вызвал их на грубость, чтобы они проговорились? Да они выдали себя с головой.

— А если вы ошибаетесь?

— Ну уж нет. Старший из них называл Виннету верховным вождем апачей. Разве индеец топи отозвался бы о злейшем враге с таким уважением? Держу пари, что я прав.

— Я начинаю уважать этих людей. Заманить в ловушку пятьсот команчей — на такое способны только отчаянные смельчаки!

— Да, апачи готовы сложить головы, лишь бы доказать Виннету свою любовь и преданность.

— Вы думаете, это он послал их сюда?

— Он, и никто больше. Пораскиньте мозгами: сеньор Атанасио сказал нам, когда и где Виннету переправился через Рио-Гранде. Он никак не мог за это время собрать воинов и достичь Рио-Кончос. Насколько я его знаю, он должен был поступить именно так: подготовить засаду в самом удобном для нападения месте и заманить туда команчей. Какая прекрасная приманка — стойбища апачей остались без охраны! Поэтому я совершенно уверен, что он ждет их здесь.

— Тысяча чертей! Но тогда нам будет довольно трудно выпутаться из передряги. Лазутчики-апачи считают нас врагами.

— Совсем наоборот, они знают, что я разгадал уловку. Стоит мне хоть словом проговориться Белому Бобру, и их ждет смерть у столба пыток. Но поскольку я молчу, я друг им.

— Тогда позвольте еще один вопрос, сэр. Как вы считаете, должны ли мы предостеречь команчей?

— Гм! Вопрос очень деликатный. Команчи встали на сторону Наполеона, напали на стойбища апачей и убили многих из них. По законам как белых, так и краснокожих их следует наказать. Но мы выкурили с ними трубку мира, и теперь честь обязывает нас помочь им.

— Конечно, вы правы. Но я бы с большей охотой помог Виннету.

— Я тоже. Мы стоим перед трудным выбором: выдать лазутчиков или допустить избиение команчей. И в том и в другом случае прольется кровь. Что же делать? Вот если бы Гибсон и Олерт уже были в наших руках, мы бы преспокойно уехали, и пусть эти дикари сводят счеты без нас.

— Но апачи если и нападут, то только завтра, а с рассветом мы можем уехать.

— Кто знает? Может быть, завтра в это же время я, вы и наши друзья краснокожие — неважно, кто они, команчи или апачи, — поймаем в Стране Вечной Охоты дюжину бобров или будем лакомиться вырезкой только что убитого бизона.

— Разве опасность так близка?

— Думаю, да. И у меня на то есть две причины: во-первых, до ближайших стойбищ апачей рукой подать, и Виннету не позволит команчам приблизиться к ним. Во-вторых, тот офицер Хуареса что-то говорил насчет возможной помощи.

— Вы правы. Но кто бы из них ни победил, мы можем довериться трубке мира команчей и тотему Инда-Нишо. К тому же Виннету знает вас, да и меня однажды видел с вами. И все же человек, попавший в жернова, не должен думать о каждом камне в отдельности. Что толку ему знать, какой из них сотрет его в порошок.

— Тогда постарайтесь, чтобы жернова не закрутились, а еще лучше — не попадайте между ними. Но мы заболтались. Пора идти осмотреться. Чем черт не шутит — вдруг, несмотря на темноту, я увижу что-нибудь такое, что поможет нам сохранить скальпы. Ступайте за мной. Сдается мне, я когда-то бывал в этой долине.

Мы действительно находились в небольшой, почти круглой долине, зажатой среди отвесных скал. Входом и выходом служили два узких ущелья, где команчи выставили часовых.

— Влипли так влипли, — ворчал старик, — лучшей мышеловки не придумаешь. Ума не приложу, как нам отсюда выбраться. Вы видели когда-нибудь, как лиса отгрызает себе лапу, чтобы уйти из капкана?

— А нельзя ли убедить Белого Бобра перенести лагерь в другое место?

— Сомневаюсь, что он согласится. Белый Бобр упрям, как бизон, хотя он и поверит в опасность, если мы выдадим ему апачей.

— Мне все же кажется, сэр, что вы сгущаете краски. Долина представляется неприступной. По скалам апачам в нее не спуститься, а у входа и выхода стоит охрана.

— Да, дюжина человек у входа и столько же у выхода могут защитить лагерь от кого угодно, но только не от Виннету. Я до сих пор не возьму в толк, почему Белому Бобру, всегда такому осторожному и предусмотрительному, вздумалось остановиться на ночь в этой долине. Те двое апачей сумели обвести его вокруг пальца. Попробую-ка я с ним поговорить. Если он заупрямится, а потом что-нибудь произойдет, мы будем держаться по возможности в стороне от схватки. Мы в дружбе с команчами, но не дай нам Бог сгоряча прихлопнуть хотя бы одного апача.

Беседуя, мы снова приблизились к лагерю. У костра, неподвижно, словно статуя, стоял индеец, в котором по орлиным перьям без труда можно было узнать Белого Бобра. Мы направились к нему.

— Мой брат убедился, что мы в безопасности? — обратился вождь к Олд Дэту.

— Нет, — ответил тот. — Похоже, мы угодили в мышеловку и она вот-вот захлопнется.

— Мой брат ошибается. Долина, в которой мы остановились, похожа не на мышеловку, а на то сооружение, которое бледнолицые называют фортом. Врагу никак не удастся проникнуть внутрь.

— Да, через проходы он, может быть, в долину и не проникнет, они так узки, что десять воинов отразят нападение целой сотни. Но что будет, если апачи спустятся вниз по скалам?

— Скалы так круты и отвесны, что даже горному козлу не спуститься по ним.

— Почему мой краснокожий брат так уверен в этом?

— Потому что сыновья команчей прибыли сюда днем и попытались вскарабкаться по скалам наверх. Ни один из воинов не смог подняться по ним.

— Спускаться вниз легче, чем карабкаться наверх. И я знаю, что Виннету умеет лазить по скалам лучше, чем горный козел.

— Виннету здесь нет, он ушел к Рио-Кончос. Так утверждают топи.

— А если они ошибаются?

— Они так говорят. Они враги Виннету, и я верю им, — упорствовал Белый Бобр.

— Но если Виннету действительно был в форте Индж, он никак не успел бы собрать своих воинов и переправиться через Рио-Кончос. Пусть мой брат сосчитает, сколько дней прошло с тех пор, и вспомнит, как далек путь до Рио-Кончос.

Вождь в раздумье склонил голову. По-видимому, слова старого вестмена убедили его, так как он произнес:

— Мой брат прав: путь далек, а дни можно сосчитать по пальцам. Мы еще раз расспросим топи.

Он направился к костру, оцепленному команчами, мы молча последовали за ним. Сбившиеся в кучу солдаты Хуареса угрюмо смотрели на нас, Уильям Олерт, глухой и слепой ко всему, что происходило вокруг, яростно царапал огрызком карандаша мятый лист бумаги. По другую сторону костра сидели отец и сын Ланге. Рядом с ними растянулся на траве Сэм. Застывшие как изваяния лжетопи подняли глаза, только когда Белый Бобр обратился к ним с вопросом:

— Мои братья точно знают, что…

Он не успел закончить. С вершины ближней скалы донесся тревожный писк птенца, а за ним послышался крик совы. Вождь и Олд Дэт насторожились. Гибсон машинально поворошил сухой веткой угли угасающего костра, и те на мгновение вспыхнули ярким пламенем. Глаза белых при этом одобрительно сверкнули, и Гибсон хотел было повторить свой маневр, но Олд Дэт поспешно выхватил у него из рук ветку и грозно приказал:

— Немедленно прекратите!

— Но почему? — оскалился Гибсон. — Кто может мне запретить подбросить дров в огонь?

— Не притворяйтесь невинной девушкой, Гибсон. Все слышали крик совы и видели, что вы ответили на него условным знаком.

— Условным знаком? Вы не в своем уме!

— В своем или не в своем, это не имеет значения. Предупреждаю: любой, кто вздумает раздуть огонь, получит пулю в лоб немедленно.

— С вами совершенно невозможно иметь дело, сэр. Вы ведете себя так, словно вы здесь хозяин, а мы — гости.

— Вы не гость, а мой пленник, и я легко найду на вас управу, если вы не прекратите ваши выходки. И запомните: меня провести не так-то легко.

— Неужели мы стерпим подобную наглость, сеньоры? — вскричал Гибсон, призывая остальных белых к отпору.

Однако Олд Дэт и я были начеку. Мы выхватили револьверы, секунду спустя рядом с нами встали отец и сын Ланге с Сэмом, готовые всадить пулю в любого, кто выхватит оружие, а Белый Бобр крикнул:

— Воины команчей! Приготовьте стрелы!

Краснокожие в мгновение ока вскочили на ноги, и сотня стрел нацелилась в горстку белых.

— Ну и что? — рассмеялся Олд Дэт. — Вы еще под защитой дыма мира, и вам даже оставили ваше оружие, но если кто-нибудь из вас посмеет выхватить револьвер или нож, мир кончится, а с ним и ваша безопасность.

Со скал вдруг снова донесся писк птенца и крик совы. Рука Гибсона непроизвольно дрогнула, словно он хотел подбросить хвороста в огонь, но не посмел. Вождь презрительно отвернулся от белых и повторил свой вопрос к топи:

— Мои братья уверены, что Виннету переправился через Рио-Кончос?

— Да, нам точно известно, что он уже по ту сторону реки, — невозмутимо ответил старший из них.

— Пусть мои братья подумают, прежде чем отвечать;

— Топи не ошибаются. Они лежали в кустах, когда мимо шли отряды апачей, и своими глазами видели Виннету.

Вождь задавал вопрос за вопросом, а «топи» отвечали на них без запинки и малейшего признака неуверенности. В конце концов Белый Бобр произнес:

— Твои слова удовлетворили вождя команчей. А теперь пусть мои белые братья следуют за мной.

Его приказ относился ко мне и к Олд Дэту, но вестмен кивнул в сторону наших спутников, приглашая их пойти с нами.

— Почему мой брат зовет с собой еще двух бледнолицых и человека с лицом цвета ночи? — встревожился Белый Бобр.

— Думаю, что вскоре мне понадобится их помощь. Мы хотим быть вместе в случае опасности.

— Никакой опасности нет и быть не может.

— Мне очень жаль, но мой краснокожий брат заблуждается. Сова на скалах кричала дважды, и это был голос человека, а не птицы.

— Белый Бобр не мальчик и знает голоса всех птиц и зверей. Кричала настоящая сова.

— Олд Дэт тоже не мальчик и знает, что Виннету подражает голосам птиц и зверей столь искусно, что ничье ухо не может отличить их от настоящих. Подумай, почему тот белый подбросил дров в огонь? Он подавал Виннету условный знак.

— Но тогда он должен был заранее договориться с апачами, а ведь он никогда не встречался с ними.

— А если кто-то другой договорился с апачами и передал бледнолицему приказ подать знак?

— Ты полагаешь, что среди команчей есть предатели? Уфф! Я не верю! Но нам нечего опасаться апачей, у проходов стоят смелые воины, а спуститься со скал невозможно.

— Кто знает… Со скал можно спустить лассо, потому что… Ты слышишь?

Снова раздался крик совы, но на этот раз не сверху, а из долины, словно птицы слетела со скал вниз.

— Кричала птица, — спокойно произнес вождь. — Мой брат зря беспокоится.

— Нет. Тысяча чертей! Апачи уже внизу…

Он не закончил. Со стороны одного из проходов донесся предсмертный крик, а за ним — леденящий душу боевой клич апачей, забыть который я не в силах до сих пор. Услышав вой нападающих индейцев, солдаты Хуареса вскочили на ноги, как по команде.

— Вот они! — взревел офицер, указывая на нас. — Собаки! Взять их!

— Взять их! — вторил ему Гибсон. — Смерть им!

По-видимому, негодяи сговорились заранее и действовали уверенно и слаженно. Стрелять они не могли, так как мы стояли в темноте и попасть в нас было трудно, поэтому солдаты выхватили ножи и гурьбой бросились к нам. Нас разделяло не более тридцати шагов, но старый вестмен был спокоен, словно на нас неслись не вооруженные сильные мужчины, а расшалившиеся мальчишки.

— Как видите, я был прав, — успел заметить он. — Берите ружья, и встретим их как следует.

Прежде чем шесть стволов повернулись навстречу противнику и раздался залп, я успел заметить, что Гибсон не бросился на нас вместе со всеми, а остался у костра, схватив Олерта за руку, рывком пытаясь поставить его на ноги. Больше я их не видел, так как апачи ударили на команч