/ / Language: Русский / Genre:adv_history

Через пустыню

Карл Май

Роман Карла Мая «Через пустыню» входит в «восточный» цикл и описывает опасные приключения путешественника и его находчивого проводника, наполненные красочным колоритом загадочного Востока.

Карл Май. Собрание сочинений в 12 томах. Том 2 ТЕРРА‑Книжный клуб Москва 2001 5-275-00150-9, 5-275-00148-7

Карл Май

Через пустыню

Глава 1

ОПАСНЫЕ ГОНКИ

— Верно ли то, сиди [1], что ты хочешь навеки остаться гяуром [2], существом презреннее собаки, отвратительнее крысы, которое пожирает одну только падаль?

— Именно так.

— Эфенди [3], я ненавижу неверных и желаю всем им одного — попасть после смерти в джехенну [4], где правит дьявол, но тебя я мог бы спасти от вечной погибели, если ты объявишь себя сторонником Икрар биль Лисан, Священного Свидетельства. Ты такой хороший, такой непохожий на других сиди, которым я служил прежде; поэтому так и быть, я наставлю тебя на путь истинный, желаешь ты или нет…

Так говорил Халеф, мой слуга и проводник, с которым я облазил ущелья и расселины Джебель-Орес, а потом спустился к Дра-эль-Хоа, чтобы через Джебель-Тарфои попасть в Седдалу, Крис и Дгаше, откуда через пользующийся дурной славой Шотт-Джерид наш путь шел в Фитнасу и Кбилли [5].

Странный паренек был этот Халеф — такой низенький, что свободно проходил у меня под мышкой, и к тому же худющий. Про него можно было подумать, что он добрый десяток лет лежал где-нибудь в гербарной папке, между листами промокательной бумаги. Лица его не было видно под тюрбаном, достигавшим более полуметра в поперечнике, а некогда белый бурнус [6], ныне ставший грязно-желтым, был сшит явно на другую фигуру.

Но, невзирая на его невзрачность, к Халефу следовало относиться почтительно. Он отличался немалым остроумием, храбростью, находчивостью и терпением, и это позволяло ему преодолевать серьезные затруднения в жизни. А так как он, кроме того, говорил на всех диалектах, распространенных между Атласом и дельтой Нила, то можно представить, что он полностью устраивал меня и я считал его скорее другом, чем слугой.

Было, правда, у него свойство, временами причинявшее мне неудобство: он был истинным религиозным фанатиком и принял — из верности мне — решение обязательно обратить меня в ислам. Именно теперь он начал одну из своих бесплодных попыток; я с удовольствием рассмеялся бы — так забавно он при этом выглядел.

Я ехал на маленьком полудиком берберском жеребце, и ноги мои при этом почти касались земли; он же, напротив, чтобы удобнее было ногам, выбрал старую, тощую, но необычайно рослую кобылу и, сидя на ней, смотрел на меня буквально сверху вниз. В ходе беседы Халеф был крайне оживлен: болтал ногами, жестикулировал тонкими смуглыми ручками и пытался, гримасничая, придать своим словам особое значение. Я же прилагал все старания, чтобы остаться серьезным.

Не дождавшись ответа на свои последние слова, он продолжил:

— Знаешь ли, сиди, что происходит с гяурами после смерти?

— И что же?

— После смерти все люди, будь они мусульмане, христиане, иудеи или приверженцы какой другой веры, попадают в барзах.

— Так называется состояние между смертью и воскресением?

— Да, сиди. Из этого состояния они пробуждаются под звуки труб, потому что наступает эль-Йаум эль-ахар, или по-вашему Судный день, за которым следует эль-Ахирет, загробная жизнь, где в конце концов все разрушается, кроме Божьего престола, эль-Кур, Святого Духа, эр-Рух, скрижали и пера Божественнейшего предопределения.

— А больше ничего не существует?

— Нет.

— А рай и ад?

— Сиди, я всегда знал, что ты умен и мудр. Ты сразу же заметил то, что позабыл я, а поэтому мне искренне жаль, что ты хочешь оставаться гяуром. Но клянусь своей бородой, я тебя обращу в истинную веру, хочешь ты того или нет!

При этих словах он угрожающе сморщил лоб, подергал за семь волосинок на подбородке, дернул за восемь паутинок справа и за девять пушинок слева от носа (все это вместе у него называлось бородой), взмахнул ногами и так сильно заехал свободной рукой кобыле по шее, словно она и была тем дьяволом, у которого меня предстояло отвоевать.

Животное, столь резко выведенное из своей сонливой задумчивости, сделало было попытку рвануться вперед, но сейчас же вспомнило о почтенном возрасте и вновь безмятежно погрузилось в прежнее оцепенение. А Халеф продолжал свою речь:

— Да, дженнет [7] и джехенна должны оставаться, иначе куда же отправятся святые и проклятые? Прежде, конечно, воскресшие должны перейти через мост Сират, который ведет через пруд Ханд. Этот мост так узок, словно лезвие хорошо отточенного ножа.

— Ты еще кое-что позабыл.

— Что?

— Ты не сказал о явлении Дедджела [8].

— Ты прав, сиди. Ты знаешь Коран и все святые книги и не хочешь обратиться к истинному учению! Но не печалься: я сделаю из тебя правоверного мусульманина! Итак, перед Страшным судом появится Дедджел, которого гяуры называют Антихристом, не правда ли, эфенди?

— При этом перед каждым человеком раскроется Книга, в которой записаны его добрые и плохие поступки. Затем придет хисаб — время проверки человеческих деяний. Он продлится свыше пятидесяти тысяч лет. Для добрых это время пролетит в одно мгновение, а злым, наоборот, покажется вечностью. Это время хукма — взвешивания всех человеческих дел.

— А что будет потом?

— Потом вынесут приговор. Люди, у которых окажется больше хороших дел, попадут в рай, неверующие грешники — в ад, а грешные мусульмане будут наказаны лишь на короткое время.

— Итак, сиди, ты видишь, что ждет тебя, даже если ты совершишь больше добрых дел, чем дурных. Однако ты будешь спасен, ты должен пойти со мной в дженнет, потому что я обращу тебя на путь истинный, хочешь ты или нет!

И опять он при этом так энергично заболтал ногами, что дряхлая кобыла удивленно насторожила уши и в недоумении скосила на всадника глаза.

— А что ожидает меня в вашем аду? — спросил я его.

— В джехенне пылает вечный огонь; там струятся такие зловонные ручьи, что обреченный, несмотря на жгучую жажду, не может напиться из них; там растут ужасные деревья, и среди них — чудовищное дерево заккум, на ветвях которого висят головы дьяволов.

— Брррр!

— Да, сиди, это жутко! Правит джехенной падший ангел Табек. В аду семь отделений, к которым ведут семь дверей. В первом отделении, джехеннем, грешники-мусульмане осуждены каяться так долго, пока не очистятся; лаза, второе отделение, предназначено для христиан; хотама, третье, — для иудеев; зайр, четвертое, — для сабейцев [9]; закар, пятое, — для магов и огнепоклонников, а гехим, шестое, — для всех поклоняющихся идолам и фетишам. Но седьмое отделение, зоавит (его называют еще дерк-асфал), самое глубокое, самое ужасное. Оно заполнено притворщиками. Во всех этих отделениях злые духи тянут осужденных через огненные потоки да еще заставляют их есть головы чертей с дерева заккум, а потом эти головы разрывают грешникам внутренности. О, эфенди, обратись в веру Пророка, чтобы тебя очень ненадолго заключили в джехенну.

Я покачал головой и сказал:

— Тогда я попаду в наш ад, столь же ужасный.

— Не верь этому, сиди! Клянусь Пророком и всеми халифами, ты попадешь в рай.

Я уже не раз старался его попыткам обратить меня в свою веру противопоставить свои. Правда, я был убежден в их бесполезности, но очи представлялись мне единственным средством заставить замолчать Халефа. И теперь я применил это оружие.

— Так оставь мне мою веру, как я оставляю тебе твою! Он пробурчал что-то под нос, а потом сказал ворчливо:

— Но я все же буду стремиться тебя обратить в истинную веру, хочешь ты того или нет. Если однажды я чего-то пожелаю, то буду настаивать на этом, потому что я хаджи, совершивший паломничество в Мекку — Халеф Омар бен Хаджи Абулаббас ибн Хаджи Дауд аль-Госсара!

— Значит, ты сын Абулаббаса, сына Дауда аль-Госсара?

— Да.

— И оба они были паломниками?

— Да.

— И ты тоже хаджи? [10]

— Да.

— Значит, все вы были в Мекке и видели священную Каабу? [11]

— Нет, Дауд аль-Госсара не был.

— А-а-а! И несмотря на это, ты называешь его хаджи?

— Да, потому что он был им. Он жил в Джебель-Шуршуле и еще юношей отправился в паломничество. Он счастливо преодолел эль-Джуф, который называют Утробой пустыни, но потом заболел и должен был вернуться к источнику Траса. Там он женился и умер, едва увидев своего сына Абулаббаса. Разве нельзя его называть хаджи?

— Хм! Но Абулаббас-то был в Мекке?

— Нет.

— И он тоже хаджи?

— Да. Он начал паломничество и дошел до равнины Адмар, где вынужден был остановиться.

— Почему?

— Он увидел Амаре, жемчужину Джунета, и полюбил ее, Амаре стала его женой и родила ему Халефа Омара, которого ты видишь перед собой. Потом он умер. Разве он не был хаджи?

— Хм! Но ты-то сам был в Мекке?

— Нет.

— И тем не менее ты называешь себя паломником!

— Да. Когда моя мать умерла, я стал паломником. Я шел к восходу, я шел к полудню и полуночи, я изучил все оазисы в пустынях и все деревушки в Египте; я еще не был в Мекке, но когда-нибудь я увижу ее. Разве я не хаджи?

— Хм! Вообще-то я считал, что только тот, кто был в Мекке, может называться хаджи!

— Сиди, — спросил он вполголоса, — ты никому не скажешь о том, что я еще не был в Мекке?

— Я только тогда заговорю об этом, когда ты снова станешь обращать меня в ислам; в других случаях я буду молчать… Но смотри-ка, не следы ли это на песке?

Мы уже давно свернули в Вади-Тарфои [12] и теперь оказались в том месте, где пустынный ветер перегонял песок через высокий скальный порог. На песке отчетливо различались следы.

— Здесь прошли люди, — беспечно сказал Халеф.

— Значит, нам надо спешиться, чтобы изучить следы.

Он вопросительно посмотрел на меня.

— Сиди, это не обязательно. Достаточно знать, что здесь проехали люди. Почему ты хочешь изучить следы?

— Всегда полезно знать, что за люди побывали здесь до нас.

— Если ты станешь изучать все попавшиеся следы, то и за два месяца не доедешь до Седдады. Какое тебе дело до людей, проехавших перед нами?

— Я бывал в дальних странах, где много дичи и где часто жизнь зависит от того, насколько тщательно рассмотришь все следы и узнаешь, кого можно повстречать на пути врага или друга.

— Здесь ты не встретишь никаких врагов, эфенди.

— Ты в этом уверен?

Я слез с жеребца и различил следы трех животных: одного верблюда и двух лошадей. Верблюд был верховым — это я определил по изящным отпечаткам его ног. Внимательно присмотревшись, я поразился своеобразию следов, которые позволили предположить, что одна из лошадей страдает «петушиным шагом». Это усилило мои подозрения: я ведь находился в стране, столь изобилующей лошадьми, что животное, имеющее подобный недостаток, никогда не, отдают под седло. Значит, хозяин лошади либо был очень беден, либо вообще не являлся арабом.

Халеф улыбнулся, глядя, как тщательно я изучаю песок, а когда я выпрямился, спросил:

— И что же ты увидел, сиди?

— Здесь прошли две лошади и один верблюд.

— Аллах, благослови твои глаза! Я увидел то же самое, не покидая седла… Ты хочешь стать талебом [13], а совершаешь поступки, над которыми будет смеяться простой погонщик ослов. Чему же поможет то сокровище знаний, которое ты здесь отыскал?

— Я думаю, что три всадника проехали здесь часа четыре назад.

— Кто придал тебе столько мудрости? Вы, люди Белад-эр-Рум [14], очень странные!

При этих словах он скорчил гримасу, выражавшую глубочайшее сострадание. Я молча продолжал путь.

Мы проехали по тропе около часа, пока невольно не придержали лошадей там, где вади делал поворот и огибал скальный выступ.

На выступе за песчаной дюной сидели три грифа. При нашем появлении они с резкими криками поднялись в воздух.

— Эль-бюдж [15], — сказал Халеф. — Он появляется возле падали.

— Наверное, там издохло животное, — ответил я, следуя за ним.

Халеф быстро погнал свою лошадь вперед, так что я отстал. Едва он достиг дюны, как резко остановился. Крик ужаса сорвался с его губ.

— Машалла! [16] Что это такое? Не человек ли здесь лежит, сиди?

Я подтвердил. Это действительно был человек, точнее — труп, на который и слетелись грифы для своей отвратительной тризны. Я быстро опустился на колени. Одежду на мертвеце уже разодрали птичьи когти. Этот несчастный не мог умереть давно — прикоснувшись к телу, я почувствовал, что оно еще хранит тепло.

— Аллах керим! [17] Сиди, этот человек умер естественной смертью? — спросил Халеф.

— Нет. Разве ты не видишь рану на шее и дырку в затылке? Он убит. Давай обыщем его одежду.

Халеф стал помогать мне. Мы ничего не нашли, пока мой взгляд не упал на руку убитого. Я заметил простенькое обручальное кольцо и снял его. По внутреннему ободу кольца мелкими буквами, но очень отчетливо было выгравировано по-французски: «Е. П. 15 июля 1830».

— Что ты нашел? — спросил Халеф.

— Этот человек не араб.

— А кто же?

— Француз.

— Франк, христианин? Откуда ты это узнал?

— По кольцу.

— Но почему ты считаешь этого мертвеца французом? Точно так же он мог быть инглис [18] или немей [19], к которым ты и сам принадлежишь.

— Я вижу французские буквы.

— Но он все-таки мог быть и другой национальности. Не считаешь ли ты, эфенди, что он мог найти или украсть кольцо?

— Верно. Но посмотри на рубашку — она может принадлежать только европейцу.

— Кто его убил?

— Его спутники. Смотри, как в схватке здесь истоптали землю. Разве ты не заметил, что…

Не закончив фразы, я прервался, поднявшись, чтобы внимательнее осмотреть местность, и невдалеке от того места, где лежал мертвец, обнаружил широкий кровавый след, уходивший куда-то в сторону и пропадавший между камнями. Я пошел по этому следу, взяв ружье на изготовку на тот случай, если убийцы находятся поблизости. Далеко я не ушел, потому что внезапно в воздух с громким хлопаньем крыльев поднялся гриф, а на месте, откуда он взлетел, я заметил верблюда. Он тоже был мертв. В его груди зияла глубокая рана. Халеф в удивлении поднял руки.

— Серый хеджин [20], серый туарегский хеджин, и эти собаки убили его?

Ясно было, что великолепное верховое животное он жалел куда больше мертвого француза. Халеф был настоящим сыном пустыни, которому мог пригодиться любой найденный предмет, поэтому он наклонился и тщательно осмотрел верблюжье седло: карманы оказались пустыми.

— Убийцы уже все взяли, сиди. Пусть они жарятся целую вечность в джехенне! Ничего, совсем ничего они не оставили, кроме верблюда — и бумаг, лежащих вон там, на песке.

Посмотрев в том направлении, куда он показывал, я заметил в некотором отдалении от нас несколько скомканных листков, вероятно, выброшенных за ненадобностью. В них я мог найти полезные сведения об убитом, и поэтому я поспешил поднять их.

Здесь было много газетных страниц. Я разгладил мятые клочки, приложил их один к другому. У меня в руках оказались две страницы «Vie algerienne», столько же «L'lnde— pendant» и «Mahouna». Одна из этих газет выходит в Алжире, другая — в Константине, а третья — в Гельме. Несмотря на различные места издания, я обнаружил поразительное совпадение содержания газетных страниц: на всех листках было напечатано сообщение об убийстве богатого французского купца в Блиде. В преступлении с большим основанием подозревали одного армянского торговца, который после убийства сбежал. Тогда был издан приказ об его аресте. Описание личности подозреваемого совпадало во всех трех газетах до единого слова.

По какой причине покойный владелец верблюда взял с собой эти газеты? Может быть, происшествие непосредственно касалось его? Кем он был — родственником ли купца из Блиды, убийцей ли или полицейским, шедшим по следу?

Я взял себе бумаги, надел на собственный палец кольцо и вернулся с Халефом к телу незнакомца. Над ним назойливо кружились грифы. После того как мы удалились, они опустились на труп верблюда.

— Что ты теперь намерен делать, сиди? — спросил слуга.

— Нам ничего не остается, как только похоронить этого человека.

— Ты хочешь закопать его в землю?

— Нет, ведь у нас нет лопат. Мы сложим над ним пирамиду из камней. Тогда до него не доберется ни один зверь.

— И ты взаправду думаешь, что он гяур?

— Он христианин.

— Может быть, ты все же заблуждаешься, сиди?Несмотря ни на что, он может оказаться правоверным. Апотому исполни одну мою просьбу!

— Какую?

— Давай положим его так, чтобы лицо у него было повернуто к Мекке!

— Я не возражаю, потому что в таком случае он будет обращен также в сторону Иерусалима, где страдал и умер Христос. Начнем же!

Это была невеселая работа. Когда кучка камней, прикрывавших несчастного, стала такой высокой, что могла защитить труп от хищников, я добавил еще несколько камней, придав им крестообразную форму, а потом сложил руки, готовясь прочитать молитву. Стоило мне окончить эту церемонию, как Халеф обратил глаза на восток и начал сто двенадцатую суру Корана: «Во имя Аллаха милостивого, милосердного! Он — Аллах — един, Аллах, вечный; не родил и не будет рожден и не был Ему равным ни один!» При последних словах Халеф нагнулся, чтобы очистить песком свои руки, оскверненные прикосновением к трупу.

— Так, сиди, теперь я снова тахир [21] и опять могу соприкасаться с теми, кто чист и свят. Что нам теперь делать?

— Давай поспешим за убийцами, постараемся догнать их.

— Ты хочешь наказать?

— Я им не судья. Я только поговорю с ними и узнаю, почему они его убили. После этого мне будет ясно, что делать.

— Не умные это были люди, иначе они не убили бы хеджина, который стоит дороже, чем их лошади.

— Верблюд мог их выдать. Вот видишь их следы? Вперед! У них перед нами преимущество в пять часов. Возможно, мы встретимся завтра, прежде чем они доберутся до Седдады.

И, несмотря на гнетущую жару и трудную, скалистую дорогу, мы помчались с такой скоростью, как будто гнались за газелью. Разговаривать при такой скачке было невозможно. Но мой бравый Халеф, конечно, не смог долго молчать.

— Сиди, — крикнул он мне сзади, — сиди, ты хочешь меня бросить?

Я вопросительно глянул на него.

— У моей кобылы ноги постарше, чем у твоего берберского жеребца.

Действительно, его старая кляча уже взмоклаот пота, и пена крупными хлопьями капала с морды.

— Сегодня мы не сможем, как обычно, сделать привал, чтобы переждать самую жару. Мы должны скакать до темноты, иначе не догоним едущих перед нами убийц.

— Кто слишком спешит, доберется до цели не раньше того, кто едет медленно, эфенди, потому что… Аллах акбар! [22] Посмотри-ка вон туда, вниз!

Мы находились у крутого склона вади и увидели внизу, на расстоянии какой-нибудь четверти часа пути, двух мужчин, сидевших возле маленькой себхи — лужицы, в которой сохранилось немного солоноватой воды. Их лошади щипали сухие колючки, росшие вокруг.

— Вон они!

— Да, сиди, это они. Им тоже надоело солнце, и они решили переждать, пока не кончится самая жара.

— Или же остановились поделить добычу. Назад, Халеф, назад, чтобы они нас не заметили! Мы оставим вади и свернем чуть западнее. Давай притворимся, будто едем от шотта Эль-Гарса.

— Зачем такие уловки, эфенди?

— Они не должны догадаться, что мы видели труп.

Наши лошади вскарабкались по склону вади, и мы поскакали прямо в пустыню. Потом мы описали дугу и направились к месту, где находились те двое. Они не могли видеть, как мы подъезжаем, потому что сидели в глубине вади, но должны были слышать шум от наших лошадей.

Когда мы достигли края, они уже вскочили и схватились за ружья. Я, конечно, притворился столь же удивленным, как и они, внезапно встретив здесь, в уединении пустыни, людей, но не счел нужным потянуться за своим штуцером [23].

— Селям алейкум! [24] — громко закричал я им сверху, придерживая коня.

— Алейкум! — ответил старший из них. — Кто вы?

— Мы мирные всадники.

— Откуда вы едете?

— С запада.

— А куда направляетесь?

— В Седдаду.

— Какого вы племени?

Показав на Халефа, я ответил:

— Он родом из равнинных адмаров, а я принадлежу к бени-закса [25].

— Мы из знаменитого племени уэлад-хамалек.

— Уэлад-хамалек считаются хорошими наездниками и храбрыми воинами. Откуда вы приехали сюда?

— Из Гафсы [26].

— Значит, вы проделали долгий путь. Куда направляетесь?

— К Бир-Соиди [27]. Там живут наши друзья.

Все сказанное ими было ложью, но я вел себя так, будто поверил их словам, и спросил:

— Вы позволите нам отдохнуть рядом с вами?

— Мы останемся здесь до рассвета, — последовал ответ, не содержавший, стало быть, ни согласия, ни возражения.

— И мы тоже намерены задержаться до следующего восхода солнца. Здесь достаточно воды и для нас, и для наших лошадей. Можем ли мы остаться возле вас?

— Пустыня принадлежит всем. Мархаба [28], ты будешь желанен нам!

Хотя они и говорили хорошие слова, выражение их лиц явно выдавало, что им гораздо приятнее стал бы наш отъезд. Но мы пустили своих лошадей вниз по склону, к воде, где сразу же бесцеремонно заняли лучшее место.

Физиономии их, которые я теперь смог внимательно рассмотреть, не вызывали ни малейшего доверия. Старший, тот, что до сих пор вел разговор, был высоким и сухопарым. Бурнус висел на его теле, как на чучеле. Из-под грязноголубого тюрбана неприветливо сверкали колючие глазки; над узкими, бледными губами жалко торчали редкие усы; нос — да! — этот нос живо напомнил мне грифов, которых я недавно прогонял от трупа убитого. Это был не орлиный и не ястребиный нос — у него была форма именно клюва грифа.

Другой был молодым человеком поразительной красоты, но жизненные заботы затуманили его взор, избороздили ранними морщинами лоб и щеки. Он также не внушал особого доверия.

Старший говорил по-арабски с тем акцентом, который услышишь лишь на Евфрате, а младший явно был европейцем. Их плохонькие лошади, при последнем издыхании от гонки по пустыне, стояли поблизости; одежда на незнакомцах была потрепанной, но оружие было отличным. Там, где сидели мужчины, находились различные вещи, обычно редкие в пустыне. Вещи эти, видимо, остались лежать, потому что у незнакомцев не нашлось времени спрятать их: шелковый носовой платок, золотые часы с цепочкой, компас, дорогой револьвер и сафьяновая записная книжка.

Я сделал вид, будто не заметил этих вещей: вынул из седельной сумки пригоршню фиников и стал жевать с равнодушным выражением на лице.

— Что вам нужно в Седдаде? — спросил меня высокий.

— Ничего. Мы едем дальше.

— Куда?

— Через Шотт-Джерид в Фитнасу и Кбилли.

Беглый взгляд, брошенный высоким на его спутника, дал мне понять, что они тоже выбрали этот путь. Потом высокий продолжил свои расспросы:

— У тебя есть дела в Фитнасе или Кбилли?

— Да.

— Ты хочешь продавать там свои стада?

— Нет.

— Своих рабов?

— Да нет же.

— Тогда, может быть, товары, которые тебе привезут из Судана?

— Опять нет.

— Что же тогда?

— Ничего. Сыны моего племени не ведут никакой торговли с Фитнасой.

— Может быть, ты хочешь там купить жену?

Я деланно разозлился.

— Разве это не оскорбление — говорить с мужчиной о его жене? Или ты гяур, еще не узнавший об этом?

Высокий по-настоящему испугался, и именно поэтому я предположил, что попал в точку. Он не был бедуином! Такие лица неоднократно встречались мне у людей армянского происхождения. Не убийца ли это купца из Блиды, тот самый армянский торговец, приказ об аресте которого я носил в кармане? У меня еще не было времени внимательно прочитать этот приказ. Пока эти мысли молниеносно проносились у меня в голове, взгляд мой еще раз упал на револьвер. На его рукоятке виднелась серебряная пластинка, на которой было выгравировано имя.

— Позвольте!

Я взял револьвер и прочел: «Поль Галэнгре, Марсель». Конечно, это было имя владельца. Я не выдал своего интереса ни малейшим изменением в лице, лишь мимоходом спросил:

— Занятная вещичка!

— Это… это… это автоматический револьвер.

— Ты можешь показать, как из него стреляют?

Он принялся мне объяснять. Я очень внимательно выслушал его, а потом сказал:

— Никакой ты не уэлад-хамалек, ты гяур.

— Почему ты так решил?

— Будь ты сыном поклонников Пророка, ты бы убил меня за одно то, что я назвал тебя гяуром. Только у неверных есть автоматические револьверы. Как могло бы попасть такое оружие в руки какого-то уэлад-хамалека! Это подарок?

— Нет.

— Так ты его купил?

— Нет.

— Стало быть, добыча?

— Да.

— У кого ты взял револьвер?

— У одного француза.

— С которым ты сразился?

— Да.

— Где?

— На поле битвы.

— На каком?

— Под Эль-Герарой.

— Ты лжешь!

Только теперь у него лопнуло терпение. Он поднялся и схватился за револьвер.

— Что ты сказал? Я лгу? Да я тебя пристрелю как…

Я прервал его:

— …как франка там, наверху, в Вади-Тарфои!

Рука, державшая револьвер, опустилась, и мертвенная бледность покрыла лицо мужчины. Но он взял себя в руки и угрожающе придвинулся ко мне:

— Что ты имеешь в виду, я что-то не понимаю?

Я сунул руку в карман, вытащил газеты и заглянул в них, чтобы найти имя убийцы.

— Я имею в виду, что ты вовсе никакой не уэлад-хамалек. Твое имя мне хорошо известно — оно звучит как Хамд эль-Амасат.

Теперь он отшатнулся и вытянул вперед руки, как бы отталкивая меня.

— Откуда ты меня знаешь?

— Я тебя знаю, и этого достаточно.

— Нет, ты меня не знаешь. Зовут меня не так, как ты сказал. Я из уэлад-хамалек, а если кто этому не верит, того я пристрелю!

— Кому принадлежат эти вещи?

— Мне.

Я схватил носовой платок. Он был помечен инициалами «П. Г.». Я открыл крышку часов и увидел на внутренней стороне ее те же самые инициалы.

— Откуда у тебя часы?

— Какое тебе дело? Отдай!

Не слушая его, я открыл еще и записную книжку. На первой странице я прочел имя Поля Галэнгре. Записи были стенографированы, и так как я не знал стенографии, то прочесть ничего не смог.

— Брось книжку, говорю я тебе!

При этих словах он выбил записную книжку у меня из рук, и она упала в соленую лужу. Я вскочил, попытавшись спасти ее, но это мне не удалось — теперь и младший из незнакомцев встал между мною и водой.

Халеф до сих пор, казалось, равнодушно приглядывался к словесной перепалке, но я видел, что он держит палец на спусковом крючке своего длинноствольного ружья. Он ждал лишь моего кивка, чтобы защитить меня. Я наклонился, намереваясь поднять еще и компас.

— Стой! Это мое! Верни все вещи! — крикнул мой противник.

Он схватил мою руку, но я сказал как можно спокойнее:

— Садись! Я хочу поговорить с тобой.

— Мне с тобой нечего выяснять!

— А мне есть что. Садись, или я тебя уложу!

Эта угроза показалась действенной. Он опять сел, и я сделал то же самое. Потом я вытащил свой револьвер и начал:

— Смотри, у меня такое же оружие. Убери свое, иначе мое выстрелит!

Он медленно положил револьвер возле себя, причем таким образом, чтобы успеть мгновенно схватить его в случае надобности.

— Ты не похож на людей из племени уэлад-хамалек!

— И тем не менее я из этого племени.

— Ты приехал не из Гафсы!

— Именно оттуда.

— Сколько времени ты едешь по Вади-Тарфои?

— Какое тебе до этого дело!

— Большое. Там, в верховьях, лежит труп человека, убитого тобой.

Губы его злобно скривились.

— А если бы я и сделал это, что бы ты сказал?

— Немного. Всего несколько слов.

— Каких же?

— Кто был этот человек?

— Я его не знаю.

— Почему же ты убил и его и верблюда?

— Потому что мне так понравилось.

— Он был правоверным?

— Нет. Он был гяуром.

— Ты взял все, что он носил при себе?

— А я должен был оставить это мертвецу?

— Нет, потому что ты поднял это для меня.

— Для тебя?

— Да.

— Я тебя не понимаю.

— Сейчас поймешь. Мертвый был гяуром; я тоже гяур и стану мстить за него.

— Станешь кровным мстителем?

— Нет. Если бы я им был, тебя бы уже не было в живых. Мы в пустыне, где действует только право сильного. Я не хочу пробовать, кто из нас сильнее; я передаю тебя мести Бога Всеведущего, который все видит и не оставляет ненаказанным ни одного плохого деяния. Но главное, что я скажу тебе, и ты должен это хорошенько усвоить: ты отдашь мне все, что взял у мертвого.

Он высокомерно рассмеялся.

— Ты в самом деле думаешь, что я это сделаю?

— Да.

— Так возьми себе то, что ты хочешь.

Он протянул руку, намереваясь схватить револьвер. Я был быстрее и направил на него дуло моего оружия.

— Стой, не то выстрелю!

Сложилась весьма щекотливая ситуация. К счастью, оказалось, что мой противник больше силен хитростью, чем мужеством. Он снова, заколебавшись, убрал руку.

— Что ты хочешь делать с вещами?

— Отдам родственникам убитого.

Он посмотрел на меня почти с сожалением.

— Ты лжешь, ты хочешь их сохранить для себя.

— Я не лгу.

— А что ты хочешь предпринять против меня?

— Сейчас — ничего. Но остерегайся снова встретиться со мной!

— Ты и в самом деле поедешь отсюда в Седдаду?

— Да.

— А если я отдам тебе вещи, ты позволишь мне и моему спутнику беспрепятственно уехать к Бир-Соиди?

— Конечно.

— Поклянись!

— Гяур никогда не клянется. Его слово правдиво безо всякой клятвы.

— Вот, бери револьвер, часы, компас и платок.

— Что еще было при нем?

— Ничего.

— У него были деньги?

— Да. Но уже их-то я оставлю себе.

— Не возражаю, но дай мне сумку или кошелек, где они -находились.

— Можешь получить.

Он полез за пояс и вытащил шитый жемчугом кошелек. Опустошив его, он после протянул пустой кошелек мне.

— Больше у него ничего не было?

— Нет. Хочешь обыскать меня?

— Нет.

— Теперь мы можем ехать?

— Да.

Казалось, он почувствовал себя полегче. Спутник же его наверняка был более трусливым и очень обрадовался, что можно поскорее убраться. Они сложили свои пожитки и сели на лошадей.

— Селям алейкум!

Я не ответил, но они восприняли мою невежливость весьма равнодушно. Через несколько мгновений два всадника исчезли за краем обрывистого склона.

Халеф все это время молчал. Теперь он обратился ко мне.

— Зачем ты отпустил этих негодяев?

— Я не имел права ни задержать их, ни убить.

— Ты, христианин, позволил уйти убийцам христианина!

— Кто тебе сказал, что они уйдут?

— Они уже далеко! Они достигнут Бир-Соиди, а оттуда поедут в Дебилу или Эль-Уэд, чтобы затеряться в дюнах.

— Этого они не сделают.

— А как же? Они же говорили, что хотят добраться до Бир-Соиди.

— Они лгали. Они поехали в Седдаду.

— Кто тебе это подсказал?

— Мои глаза.

— Что мы теперь будем делать?

— Прежде всего позаботимся о нашей безопасности. Здесь нас легко могла бы найти шальная пуля. Мы должны убедиться, действительно ли уехали эти мерзавцы.

Я поднялся к скалистому гребню и увидел двух всадников, отъехавших уже очень далеко в юго-западном направлении. Халеф последовал за мной.

— Вон они скачут, — сказал он. — Это направление на Бир-Соиди.

— Когда они отъедут достаточно далеко, то повернут на восток.

— Сиди, твой мозг кажется мне слабым. Если бы они сделали так, они должны были бы снова попасть нам в руки!

— Они полагают, что мы отправимся в путь только завтра, и, значит, думают, что получат хорошую фору.

— Ты угадываешь, но все же не находишь правильного решения.

— Ты так думаешь? Разве не говорил я тебе в верховьях вади, что одна из лошадей страдает петушиным шагом?

— Да, я видел это, когда они отъезжали.

— Вот и теперь я окажусь прав, говоря, что они едут в Седдаду.

— Отчего же мы немедленно не пустимся за ними вдогонку?

— Мы бы в этом случае опередили их, так как поедем прямой дорогой; тогда бы они наткнулись на наши следы и приняли бы все меры, чтобы не встретиться с нами.

— Тогда давай сядем у воды и отдохнем, поскольку до отъезда есть еще время.

Мы снова спустились к водоему. Я вытянулся на попоне, расстелив ее на земле, накинул на лицо конец своего тюрбана, словно платок, и закрыл глаза — не для того, чтобы заснуть, а чтобы обдумать наше последнее приключение. Но кто бы смог в убийственном сахарском пекле долгое время занимать свои мысли одним и тем же делом, тем более таким запутанным? Я и вправду задремал и успел проспать больше двух часов.

Отдохнув, мы отправились в путь.

Вади-Тарфои впадает в Шотт-Гарса. Следовательно, мы должны были оставить вади, если хотели попасть на восток, в Седдаду. Примерно через час мы заметили следы двух лошадей, шедшие с запада на восток.

— Ну, Халеф, узнаешь эти следы?

— Машалла, ты прав, сиди! Они едут в Седдаду.

Я спрыгнул с лошади и стал изучать отпечатки.

— Они проехали здесь всего каких-нибудь полчаса назад. Давай поедем помедленнее, иначе они нас увидят.

Отроги Джебель-Тарфои постепенно становились ниже, а когда солнце зашло и через короткое время взошла луна, мы увидели у наших ног Седдаду.

— Поедем дальше? — спросил Халеф.

— Нет, мы заночуем под деревьями, вон там, на откосе.

Мы отклонились немножко в сторону и нашли под оливковыми деревьями великолепное место для бивака. Завывание шакалов, тявканье фенека [29] и более басистый вой подкрадывающихся гиен — все эти ночные звуки не мешали нам спать. Когда мы проснулись, первым моим желанием было отыскать вчерашние следы. Я был убежден, что лошади направились в селение, но, к своему удивлению, обнаружил, что они не поехали в Седдаду, а повернули на юг.

— Почему они не поехали вниз? — спросил Халеф.

— Чтобы их не увидели. Убийца, которого преследуют, должен быть осторожным.

— Куда же они поехали?

— В любом случае — на Крис, чтобы пересечь Шотт-Джерид. Потом они покинут Алжир и будут в относительной безопасности.

— Но мы уже в Тунисе. Граница идет от Бир-эль-Халла и Бир-эль-Там через Шотт-Тарса.

— Таким людям этого недостаточно. Бьюсь об заклад, что они едут через Феццан в Куфру. Только там они будут в полной безопасности.

— Да они уже здесь в безопасности, если только получили султанский паспорт.

— Для консула или полицейского агента этот паспорт не очень-то много значит.

— Ты так считаешь? Я никому бы не посоветовал нарушать законы падишаха.

— И так говоришь ты, хотя хочешь остаться вольным арабом?

— Да. Я видел в Египте, какова власть султана. Но в пустыне я его не боюсь. А теперь мы поедем в Седдаду?

— Да, купим фиников и попьем хорошей воды. Потом мы продолжим путь.

Спустя четверть часа, отдохнув, мы последовали по конной тропе, ведущей из Седдады в Крис. Налево от нас поблескивала поверхность Шотт-Джерида. Я любовался этим пейзажем.

Заманчиво поблескивающая, но коварная равнина лежала слева от нас, когда мы скакали по дороге в Крис, откуда тропа ведет через шотт в Фитнасу, расположенную на полуострове Нифзоа. Халеф вытянул руку и показал вниз.

— Ты видишь шотт, сиди?

— Да.

— Ты когда-нибудь уже пересекал шотт?

— Нет.

— Тогда благодари Аллаха, иначе ты, может быть, был бы на том свете. А нам действительно нужно на ту сторону?

— Разумеется.

— Бисмиллах! [30] Мой друг Садик еще хочет жить.

— Кто это?

— Мой Садик — самый знаменитый проводник через Шотт-Джерид. Он еще никогда не сделал ложного шага. Он принадлежит к племени меразиг и был рожден в МуиХамеде, но живет он с сыном, храбрым воином, в Крисе. Он знает шотт как никто другой. Он — единственный человек, которому я могу доверить тебя, сиди. Поскачем прямо! в Крис.

— Как далеко мы от Криса?

— Чуть больше часа пути.

— Тогда мы свернем пока на запад. Надо попробовать найти след убийц.

— Ты думаешь, что они тоже поехали в Крис?

— Они, разумеется, тоже ночевали на открытом воздухе и будут раньше нас готовы перейти шотт.

Мы оставили прежнее направление и повернули на запад. Поблизости от тропы мы обнаружили множество следов и пересекли их. Потом следов стало несколько меньше, и наконец они совсем исчезли. Там, где тропа сворачивала в Эль-Хамид, я увидел на песке следы и, основательно изучив их, убедился, что это именно те следы, которые я искал. Мы доехали по ним почти до Криса, где они потерялись на большой дороге. Однако я был убежден, что убийцы проехали здесь.

Халеф стал задумчивым.

— Сиди, могу я тебе сказать кое-что? — спросил он.

— Так скажи!

— Это все же хорошо, когда люди умеют читать следы.

— Меня радует, что ты пришел к такому выводу. Но мы уже приехали в Крис. Где тут жилище твоего друга Садика?

— Следуй за мной!

Он обогнул на скаку место, где сгрудились под пальмами несколько шатров и хижин, и направился к группе миндальных деревьев, под защитой которых приютилась низкая широкая хижина. При нашем приближении из нее вышел араб и радостно поспешил навстречу моему маленькому Халефу.

— Садик, брат мой, любимец халифов!

— Халеф, друг мой, благословленный Пророком! Они крепко обнялись. Потом араб повернулся ко мне:

— Прости, что я забыл тебя! Войди в мой дом — теперь он ваш!

Мы исполнили его желание. Хозяин был один и выставил нам всевозможные освежающие напитки, на которые мы усердно налегли. Только теперь Халеф посчитал, что пришло время представить меня своему другу.

— Это Кара бен Немей, большой ученый из западных стран, умеющий говорить с птицами и читать на песке. Мы совершили уже много крупных дел. Я — его друг и слуга, а кроме того, должен обратить его в истинную веру.

Славный малыш как-то спросил мое имя, удержав в памяти одно только слово — Карл. Так как он не смог его выговорить, то быстро и решительно переделал его в Кара, добавив бен Немей, то есть выходец из страны немцев. К сожалению, я не смог вспомнить, где это я говорил с птицами; во всяком случае, подобное утверждение ставило меня рядом с мудрым древним царем Соломоном, который также обладал способностью говорить со всяким зверьем. Не ведал я ничего и о крупных делах, которые мы якобы совершили. Разве что однажды, когда я повис в кустарнике, а мой маленький берберский коняшка, решивший поиграть со мной в салочки, спокойно снял меня. Навязчивой идеей Халефа было, разумеется, утверждение, что я позволю обратить себя в его веру. Он заслуживал за это выговор. Поэтому я спросил Садика:

— Ты знаешь полное имя своего друга Халефа?

— Да.

— Как оно звучит?

— Оно звучит так: Хаджи Халеф Омар.

— Этого недостаточно. Оно звучит вот как: Хаджи Халеф Омар бен Хаджи Абулаббас ибн Хаджи Дауд аль-Госсара. Ты понял, стало быть, что он принадлежит к набожному, заслуженному роду, члены которого все были хаджи, хотя…

— Сиди, — прервал меня Халеф в испуге, полностью отразившемся на его лице, — не говори о достоинствах своего слуги! Ты знаешь, что я всегда буду тебя охотно слушаться.

— Надеюсь на это, Халеф. Ты не должен больше говорить о себе и обо мне. Спроси своего друга Садика, где находится его сын, о котором ты мне говорил.

— Он вправду рассказывал о нем, эфенди? — спросил араб. — Пусть Аллах благословит тебя, Халеф, за то, что ты думаешь о тех, кто тебя любит! Омар ибн Садик, мой сын, ушел через шотт в Сефтими. Сегодня он обязательно вернется.

— Мы тоже хотели бы перебраться через шотт, и ты должен нас через него провести, — сказал Халеф.

— Вы? Когда?

— Еще сегодня.

— Куда, сиди?

— В Фитнасу. Сложен ли путь на ту сторону?

— Сложен и очень опасен. Есть только две действительно безопасные дороги на противоположный берег: одна — Эль-Тосерия, между Тосером и Фитнасой, а другая — Эс-Суйда, между Нефтой и Зарзином. Дорога на Фитнасу — худшая. Здесь, в Крисе, всего двое знают ее во всех подробностях: я и Арфа Ракедим.

— Разве твой сын не знает этой дороги?

— Знает, но он по ней один еще не ходил. Зато он отлично знает путь на Сефтими.

— Но ведь этот путь частично совпадает с дорогой на фитнасу.

— На протяжении двух третей пути, сиди.

— Если мы выедем в полдень, когда будем в Фитнасе?

— До наступления утра, если у тебя хорошие лошади.

— Ты и ночью ходишь через шотт?

— Если светит луна, да. Если же темно, то путники ночуют в шотте, как раз там, где слой соли такой мощный, что может выдержать лагерь.

— Хочешь нас провести?

— Да, эфенди.

— Тогда разреши нам посмотреть на шотт поближе.

— Ты еще ни разу не ходил через шотт?

— Нет.

— Хорошо, пойдем. Ты должен увидеть Убивающую трясину. Место гибели. Море молчания. Эти места я хорошо знаю.

Мы вышли из хижины и повернули на восток. Пройдя широкую, болотистую закраину, мы попали на берег шотта. Под соляной коркой не было видно воды. Я воткнул в корку ножом и определил, что мощность соли составляет четырнадцать сантиметров, причем соляная корка была такой прочной, что могла выдержать крепкого мужчину. Корку прикрывал тоненький слой наносного песка, во многих местах сметенный ветром, — эти места сверкали голубизной.

Когда я еще занимался своим исследованием, позади нас раздался голос:

— Селям алейкум!

Я обернулся. Перед нами стоял худощавый, кривоногий бедуин, которого болезнь или ружейный выстрел лишили носа.

— Алейкум! — отвечал Садик. — Что делает здесь, у шотта, мой брат Арфа Ракедим? На нем дорожное платье. Он хочет провести чужеземцев через себху?

— Точно, — ответил тот. — Двух мужчин, которые вот-вот подъедут.

— Куда они хотят добраться?

— В Фитнасу.

Этого человека, стало быть, звали Арфа Ракедим. Он был тем другим проводником, о котором говорил Садик. Теперь он указывал на меня с Халефом и спрашивал:

— Эти двое чужестранцев тоже направляются через шотт?

— Да.

— И ты согласился их провести?

— Ты угадал.

— Точно так же они бы могли пойти со мной, чтобы тебе не иметь лишних хлопот.

— Это мои друзья. Мне не составит труда провести их через шотт.

— Я знаю: ты жаден и отбираешь у меня работу. Ты всегда выбираешь самых богатых путешественников.

— Я у тебя ни одного не отобрал. Я провожу только людей, добровольно пришедших ко мне.

— Почему же Омар, твой сын, стал проводником в Сефтими? Вы лишаете меня хлеба, но Аллах вас накажет и так направит ваши шаги, чтобы шотт поглотил вас.

Возможно, конкуренция вызвала здесь взаимную вражду, но у этого человека явно был нехороший глаз. В конце разговора стало совершенно ясно, что я ему не понравился. Он отвернулся от нас и зашагал к берегу, где в некотором отдалении показались два всадника, которых он должен был сопровождать. Это были те самые люди, которых мы встретили в пустыне и стали за ними следить.

— Сиди, — воскликнул Халеф. — Узнаешь их?

— Узнаю.

— И мы разрешим им спокойно проехать?

Он уже вскинул ружье, готовясь выстрелить. Я помешал ему:

— Оставь! Они не уйдут от нас.

— Кто эти люди? — спросил наш проводник.

— Убийцы, — ответил Халеф.

— Они убили кого-нибудь из твоего рода или из твоего племени?

— Нет.

— Ты судился с ними на крови?

— Нет.

— Тогда дай им спокойно уехать. Нехорошо вмешиваться в чужие дела.

Этот человек говорил как истинный бедуин. Он посчитал нужным рассмотреть людей, которых ему указали как убийц. Они тоже нас заметили и узнали. Я видел, как они торопились ступить на соляную корку. Когда это произошло, мы услышали презрительный смех, с которым они повернулись к нам спиной.

Мы вернулись в хижину, хорошо отдохнули за ночь, потом запаслись необходимым провиантом и пустились в опасное путешествие.

Соляная корка вместо льда — для меня это было внове. Необычный цвет, форма, хруст этой корки — все это казалось мне слишком чуждым, чтобы я чувствовал себя уверенно. На каждом шагу я испытывал прочность нашей «почвы», стараясь определить признаки ее надежности.

Только мало-мальски начав ориентироваться в столь необычной обстановке, я взобрался на жеребца, чтобы довериться не только проводнику, но и инстинкту своего животного. Казалось, мой выносливый жеребец уже не в первый раз совершает подобный путь. Он крайне весело трусил в безопасных местах, а там, где слой соли казался ненадежным, выказывал очевидное предпочтение лучшим местам тропы, часто достигавшим всего лишь одной стопы в ширину. Жеребец складывал уши, обнюхивал землю, сопел, сомневаясь или раздумывая, а несколько раз его предусмотрительность заходила так далеко, что подозрительные места он предварительно испытывал ударом копыта.

Проводник шагал впереди, я следовал за ним, а за мною ехал Халеф. Дорога так поглощала наше внимание, что говорили мы очень мало. Так двигались мы свыше трех часов, когда Садик обратился ко мне:

— Будь внимателен, сиди! Сейчас начнется самый ненадежный кусок пути.

— Из чего это видно?

— Тропа часто идет по глубокой воде, притом на большом протяжении она так узка, что ее можно перекрыть двумя ладонями.

— Корка еще достаточно крепка?

— Этого я в точности не знаю. Толщина ее меняется; и часто весьма значительно.

— Тогда я спешиваюсь, чтобы уменьшить нагрузку на лошадь.

— Сиди, не делай этого. Твоя лошадь идет увереннее, чем ты.

Здесь приказывал проводник, стало быть, мне пришлось повиноваться, и я остался в седле. Но и сегодня еще, спустя многие годы, я с дрожью вспоминаю те десять минут, что последовали за распоряжением проводника: всего лишь десять минут, но они показались целой вечностью.

Мы достигли того места, где чередовались низины и холмы. Волнообразные поднятия состояли, правда, из твердой, прочной соли, но в понижениях была тягучая, кашицеобразная масса, где лишь местами попадались отдельные узкие островки, по которым и человек, и животное только с величайшей осторожностью и величайшим риском могли пройти. И при этом вода доходила мне до бедер, хотя я сидел в седле. Следовательно, места, по которым можно было пройти, надо было сначала найти под водой. Самое худшее заключалось в том, что проводник, а также животные должны были сначала найти, а потом проверить опору, прежде чем перенести на нее весь свой вес, да еще эта опора была такой обманчивой, предательской, мимолетной, что нельзя было ни мгновения промедлить, если только не задаваться целью утонуть. Это был ужасный путь.

И вот мы добрались до места, не обещавшего на протяжении добрых двадцати метров ни единого сантиметра широкой, сколько-нибудь надежной тропы.

— Сиди, внимание! Мы здесь можем погибнуть! — крикнул проводник.

Продолжая нащупывать почву и оборотив лицо к восходу, он вслух прочитал священную Фатиху [31]: «Во имя Аллаха милостивого, милосердного! Хвала Аллаху, господу миров, милостивому, милосердному, царю в день суда! Тебе мы поклянемся и просим помощь! Веди нас по дороге прямой, по дороге тех, которых Ты облагодетельствовал, — не тех, которые…»

Позади меня Халеф тоже читал молитву; но внезапно оба одновременно онемели: из-за ближайшей гряды холмов раздался выстрел. Проводник вскинул обе руки, издал странный крик, оступился и в следующее мгновение исчез под соляной коркой, которая сейчас же снова сомкнулась над ним.

В такие мгновения человеческие чувства сохраняют живость, которая молниеносно и с четкой ясностью подсказывает сознанию целый набор идей и решений. В иных случаях для этого понадобилось бы четверть часа и даже несколько часов. Еще не затих звук выстрела и не совсем потонул проводник, а я уже все понял. Убийцы решили погубить своих обвинителей. Проводника, Арфу Ракедима, они привлекли на свою сторону, использовав его зависть к Садику. Им вовсе не надо было причинять вред непосредственно нам. Стоило убить нашего проводника, и мы бы безусловно погибли. И вот в самом опасном месте пути они устроили засаду и застрелили Садика. Теперь им оставалось только смотреть, как мы потонем.

Я заметил, что пуля попала Садику в голову, несмотря на быстроту, с которой все случилось. Не знаю, задела ли пролетающая пуля и моего коня или он просто испугался выстрела, но маленький берберский жеребец резко взбрыкнул, потерял опору, поскользнулся и рухнул.

— Сиди! — в неописуемом страхе вскричал позади меня Халеф.

Конечно, я бы погиб, если бы не одно обстоятельство: в то самое время, когда лошадь погружалась в соляную топь, напрасно пытаясь передними копытами зацепиться за твердое, я оперся обеими руками о луку седла и перепрыгнул через голову бедной лошади, которая вследствие этого прыжка была буквально вдавлена под соляную корку. В то мгновение, когда я летел по воздуху, Бог услышал самую пылкую молитву во всей моей жизни.

Я было нащупал прочную опору, но она моментально подалась подо мной; уже полу затонувший, я снова уперся ногами и собирался с силами; я тонул и выныривал, я оступался, шагал не в ту сторону, но тем не менее находил твердый грунт; я то и дело срывался и все же продвигался вперед; я больше ничего не слышал, я больше ничего не чувствовал, я больше ничего не видел, кроме трех человек там, на соляном валу, двое из которых поджидали меня с ружьями на изготовку.

И вот наконец-то у меня под ногами появилась прочная опора — прочная, широкая опора, правда, тоже соляная, но теперь корка твердо держала меня. Грохнули выстрелы — Богу было угодно, чтобы я остался жив. Я споткнулся и упал — пули просвистели мимо меня. Мое ружье все еще было за плечами; казалось чудом, что я его не потерял; но сейчас я не думал об охотничьем ружье — я бросился со сжатыми кулаками на негодяев. Конечно, они меня не ждали. Проводник удрал; старший из двоих знал, что без проводника он погибнет, и немедленно последовал за ним; я успел схватить только младшего. Но он вырвался и отпрыгнул. Я держался рядом с ним. Страх ослепил его, а меня — гнев. Мы совершенно не замечали, куда заведет нас погоня, — вдруг он испустил леденящий душу крик, и я сейчас же отскочил назад. Он исчез в соленой пене, а я остановился всего лишь в тридцати дюймах от его ужасной могилы.

В этот момент позади меня раздался испуганный вопль.

— Сиди, на помощь, на помощь!

Я обернулся. Как раз на том месте, где я только что уверенно стоял на ногах, Халеф боролся за свою жизнь. Он, правда, провалился, но там, к счастью, сохранилась под водой очень прочная соляная корка. Я подскочил к нему, сорвал ружье и протянул утопающему, а сам распластался по земле.

— Хватайся за ремень!

— Я держу его, сиди! О Аллах-иль-Аллах!

— Выбрось ноги вперед! Я не могу подойти к тебе. Держись крепче.

Он приложил последние силы, чтобы рвануться вверх, я одновременно резко дернул ружье на себя, и нам повезло — Халеф лежал на надежном грунте. Едва переведя дыхание, он встал на колени и вознес молитву Аллаху.

— Сиди, ты ранен?

— Нет. Но скажи мне, Халеф, как ты спасся?

— Я спрыгнул с лошади, как и ты, эфенди. А больше я ничего не помню. Я очухался только тогда, когда повис на краю… Но мы все равно погибли.

— Почему?

— У нас нет проводника. О Садик, друг моей души, да простит меня твой дух за то, что я был виновником твоей смерти! Но я отомщу за тебя, клянусь в этом бородой Пророка! Я отомщу за тебя, если не погибну здесь.

— Ты не умрешь, Халеф.

— Мы погибнем… Мы погибнем от голода и жажды.

— У нас будет проводник.

— Кто?

— Омар, сын Садика.

— Как же он нас здесь найдет?

— Разве ты не слышал, что он пошел в Сефтими и сегодня вернется назад?

— Хотя он и будет возвращаться, но нас он не найдет.

— Найдет. Разве не говорил Садик, что путь в Сефтими на две трети совпадает с дорогой на Фитнасу?

— Счастье для него, если он нас найдет. Иначе он может погибнуть на пройденном нами пути, так как старая тропа затонула, а он об этом не знает.

Решив отдохнуть, мы улеглись рядышком. Солнце палило так сильно, что наши одежды в несколько минут высохли и покрылись твердой коркой — настолько они пропитались солью.

Глава 2

ПЕРЕД СУДОМ

Хотя я и был убежден, что сын убитого проводника придет, но он мог сделать это и не пересекая озеро, а обогнув его. Мы с Халефом ждали в огромном напряжении — со страхом и надеждой. Близился вечер; до заката оставалось два часа; тогда-то мы и смогли различить медленно приближавшуюся к нам с востока фигуру. Наконец и человек нас увидел.

— Это он, — сказал Халеф, приложил руки рупором ко рту и крикнул: — Омар бен Садик, поспеши сюда!

Человек, к которому были обращены эти слова, ускорил шаги и через короткое время уже стоял перед нами. Он узнал друга своего отца.

— Добро пожаловать, Халеф Омар!

— Хаджи Халеф Омар! — поправил Халеф.

— Прости меня! Радость свидания с тобой стала причиной этой ошибки. Ты приходил в Крис к отцу?

— Да.

— Где же он сам? Раз ты здесь, посредине шотта, отец должен быть поблизости.

— Да, он близко, — с суровой торжественностью ответил Халеф.

— Где?

— Омар бен Садик, правоверному подобает быть сильным, когда его отмечает кисмет.

— Говори, Халеф, говори! Случилось несчастье?

— Да. Аллах забрал твоего родителя к праотцам.

Молодой араб молча стоял перед нами, не в силах сказать ни слова. Он с ужасом уставился на говорившего, и его лицо стало смертельно бледным. Наконец он снова обрел дар речи, но очень удивил меня, задав вопрос обо мне:

— Кто этот сиди?

— Это Кара бен Немей, которого я приводил к твоему отцу. Мы шли по пятам двух убийц, ушедших через шотт.

— Мой отец должен был провести вас через шотт?

— Да, он вел нас. Убийцы подкупили Арфу Ракедима и устроили нам здесь засаду. Они убили твоего отца; он и лошади утонули в трясине, а нас спас Аллах.

— Где убийцы?

— Один утонул в рапе, а другой ушел с проводником в Фитнасу.

— Значит, тропа здесь непроходима?

— Да.

— Где утонул мой отец?

— Вон там, в тридцати шагах отсюда.

— Расскажи, как все было!

Халеф принялся описывать происшедшее. Когда он закончил, Омар поднялся.

— Идем же!

Он произнес только одно это, а потом пошел вперед, возвращаясь по той же тропе, откуда только что пришел.

Мы уже преодолели самые трудные участки пути, и неожиданностей можно было не бояться, хотя мы шли весь вечер и всю ночь напролет. Утром мы вышли на берег полуострова Нифзоа и увидели лежащую перед нами Фитнасу.

— Что теперь? — спросил Халеф.

— Следуйте за мной! — ответил Омар.

Это было первое слово, которое я услышал от него со вчерашнего дня. Мы направились к хижине, расположенной ближе всего к берегу. Перед нею сидел старик.

— Селям алейкум! — приветствовал его Омар.

— Алейкум! — отозвался старик.

— Ты Абдулла эль-Хамис, весовщик соли?

— Да.

— Ты видел хабира [32] Арфу Ракедима из Криса?

— Он пришел на рассвете с чужаком.

— Что они делали?

— Хабир отдыхал у меня, а потом пошел на Бир-Рекеб, собираясь оттуда вернуться в Крис. Чужеземец купил у моего сына лошадь и отправился по дороге в Кбилли.

— Благодарю тебя.

Омар молча пошел дальше и привел нас в хижину, где мы поели немного фиников и выпили по чашке мясного бульона. Потом он повел нас дорогой на Бешни, Негуа и Эль-Мансуру, там, расспросив жителей, мы узнали, что идем по пятам преследуемого. От Эль-Мансуры недалеко до крупного оазиса Кбилли, где была тогда резиденция турецкого векиля [33], который под надзором регента Туниса [34] управлял полуостровом Нифзоа. Здесь же находился десяток приданных векилю солдат.

Прежде всего мы направились в кофейню, где Омар немного отдохнул. Потом он покинул нас, чтобы навести справки, и вернулся только через час.

— Я видел его, — сообщил Омар.

— Где?

— У векиля. Он — гость векиля и очень пышно разодет. Если вы хотите говорить с векилем, то должны идти, потому что как раз сейчас он принимает просителей.

Это меня крайне заинтересовало: преследуемый законом преступник оказался гостем султанского наместника!

Омар отвел нас через пустую площадь к низкому каменному дому, наружные стены которого не украшало ни одного окна. Перед единственной дверью онбаши [35] гонял солдат, в то время как сака [36] стоял, прислонясь к косяку двери. Мы вошли в дом, не встретив никакого сопротивления, только слуга-негр справился о цели нашего посещения. Он же провел нас в селямлык [37], бедную комнату, единственным украшением которой был старый ковер, расстеленный в одном из углов. На этом ковре сидел мужчина с расплывшимся лицом и курил хуку — допотопную персидскую трубку.

— Что вам надо? — спросил он довольно грубо.

Мне не понравился тон, которым был задан вопрос, поэтому я в свой черед ответил вопросом:

— А вы кто такой?

Он с удивлением посмотрел на меня и ответил:

— Векиль!

— Мы хотели бы поговорить с гостем, который сегодняили вчера пришел к тебе.

— Кто ты?

— Вот мой паспорт.

Я дал ему документ. Он заглянул в него, потом сложил и засунул в карман своих широких шаровар.

— А это что за человек? — продолжал он спрашивать, показывая на Халефа.

— Мой слуга.

— Как его зовут?

— Он называет себя Хаджи Халеф Омар.

— А другой спутник?

— Это проводник Омар бен Садик.

— А кто ты сам?

— Ты уже прочел в документе.

— Я не читал его.

— Мое имя записано в паспорте.

— Он заполнен знаками неверных. Кто тебе его дал?

— Французские власти в Алжире.

— Здесь французская власть не действует. Твой паспорт стоит не дороже пустой бумаги. Итак, кто ты?

Я решил сохранить имя, данное мне Халефом.

— Меня зовут Кара бен Немей.

— Ты — сын Немей? Я такого племени не знаю. Где они живут?

— Западнее Турции вплоть до стран Franzesler и Engle— terri [38].

— Они живут в одном большом оазисе или у них много мелких оазисов?

— Они живут в одном-единственном оазисе, но он так велик, что в нем проживают пятьдесят миллионов человек.

— Аллах акбар! Есть же оазисы, которые кишмя кишат Божьими тварями. Есть ли ручьи в твоем оазисе?

— В моем оазисе течет пятьсот рек и миллионы ручьев. Многие из рек так велики, что по ним ходят суда, каждое из которых вмещает больше людей, чем живет народа в Басме или Рахмате.

— Аллах керим! Вот было бы несчастье, если бы все эти суда в одночасье исчезли!.. В какого Бога верят немей?

— Они верят в твоего Бога, но называют его не Аллах, а Отче.

— Ты гяур? И осмеливаешься говорить с векилем Кбилли! Я прикажу высечь тебя, если ты не потрудишься немедленно исчезнуть с глаз моих.

— Разве я сделал что-нибудь противозаконное или оскорбительное?

— Да. Гяур никогда не смеет показываться мне на глаза. Итак, как зовут твоего проводника?

— Омар бен Садик.

— Хорошо! Омар бен Садик, как долго тебе служит твое имя?

— Со вчерашнего дня.

— Это недолго. Я постараюсь быть милостивым и прикажу дать тебе только двадцать палочных ударов. — Обратившись ко мне, он продолжал: — А как зовут твоего слугу?

— Аллах акбар, но он, к сожалению, сделал твою память такой маленькой, что ты не можешь запомнить двух имен! Как я уже тебе сказал, моего слугу зовут Хаджи Халеф Омар.

— Ты осмелился укорять меня, гяур? Я вынесу тебе приговор позже. Итак, Халеф Омар, ты называешь себя хаджи и служишь неверному? За это я удвою тебе наказание. Как долго ты находишься при нем?

— Пять недель.

— Стало быть, ты получишь шестьдесят ударов по пяткам и еще должен будешь ни есть, ни пить в течение пяти дней… А ты теперь снова скажи свое имя.

— Кара бен Немей.

Хорошо, Кара бен Немей, ты совершил три крупных преступления.

— Какие, сиди?

— Я тебе не сиди! Называй меня «ваша милость» или «ваше высочество»! Твои преступления таковы: во-первых, ты совратил двоих правоверных, взяв их к себе в услужение, — это пятнадцать палочных ударов; во-вторых, ты осмелился помешать мне, нарушив мой кейф [39], — еще пятнадцать палочных ударов; в-третьих, ты усомнился в моей памяти — двадцать палочных ударов. Итого пятьдесят ударов по пяткам. А поскольку я вправе требовать за каждый приговор налог, то все, чем ты владеешь и что носишь с собой, отныне будет принадлежать мне. Я конфискую твое имущество.

— О ваша милость, я восхищен тобой! Твоя справедливость велика, твоя мудрость — выдающаяся, твое милосердие — еще возвышеннее, а твои ум и хитрость — самые выдающиеся. Но я прошу тебя, благородный бей [40] Кбилли, позволь нам увидеть твоего гостя, прежде чем мы подвергнемся столь изощренному наказанию.

— Что ты от него хочешь?

— Я предполагаю, что он знаком со мной, и хотел бы насладиться его видом.

— Он знает, что вы должны прибыть.

— Да? Откуда же?

— Вы прошли мимо и не заметили его, а он сразу же донес мне про вас. Если бы вы не пришли сами, я бы приказал привести вас силой!

Наместник хлопнул, в ладоши, и сейчас же появился чернокожий слуга, бросившийся перед векилем ниц, словно это был сам султан. Векиль прошептал ему на ухо несколько слов, после чего африканец удалился. Через какое-то время дверь отворилась, и вошли десять солдат под предводительством онбаши. Они выглядели жалко в своих лоскутных одеяниях, которые ни в малейшей степени не напоминали военную форму. Большинство солдат были босиком. В руках у них были ружья, которыми можно было делать что угодно, но только не стрелять. Солдаты беспорядочно свалились в ноги векилю, который оглядел их как можно более воинственно, а потом скомандовал:

— Встать!

Они поднялись, и онбаши выхватил из ножен огромную саблю.

— Становись! — рыкнул он зычным голосом.

Солдаты стали один подле другого, как попало держа ружья в смуглых руках.

— Ружья на плечо! — скомандовал теперь онбаши.

Ружья взлетели, стукаясь одно о другое, задевая о стены и натыкаясь на головы статных героев, но через некоторое время все же благополучно улеглись на плечи своих хозяев.

— Ружья на караул!

Снова ружья сцепились в беспорядочный узел. Неудивительно, что одно из них вдруг потеряло… ствол. Солдат спокойно нагнулся, поднял упавший ствол, оглядел его со всех сторон и посмотрел сквозь него на свет, дабы убедиться, что дырка, из которой вылетает заряд, еще на месте. Потом вытащил из кармана веревку, сплетенную из пальмового волокна, и бережно привязал к ложу. Потом солдат с огромным удовлетворением на лице привел, наконец-то, оружие в положение, предписанное последней командой.

— Смирно и не болтать!

При этой команде солдаты с показной энергией и силой сжали губы, вскинули головы и стали буквально поедать глазами начальство в ожидании новых приказов. Солдаты уже заметили, что были вызваны охранять троих преступников, и хотели произвести должное впечатление.

Мне стоило немалого труда оставаться серьезным при этих диковинных действиях. Надо отметить, что мое веселое расположение духа удесятеряло мужество моих спутников.

И снова отворилась дверь. Вошел человек, которого мы ожидали. В нем я сразу же узнал убийцу из пустыни.

Не удостаивая нас взглядом, он прошел к ковру, опустился подле векиля и взял раскуренную трубку из рук черного слуги, вошедшего вместе с ним. Только после этого наш знакомец поднял глаза и презрительно посмотрел на нас. Большего презрения невозможно было представить. Тогда заговорил, обращаясь ко мне, наместник:

— Вот этот человек, которого ты так хотел видеть. Он знаком тебе?

— Да.

— Ты сказал правильно. Он знаком тебе, а это означает, что ты его знаешь. Но он не твой друг.

— Я поблагодарил бы его за дружеские отношения. Как его зовут?

— Его зовут Абу эн-Наср.

— Это неверно! Его имя Хамд эль-Амасат.

— Гяур, не смей обвинять меня во лжи, а то получишь на двадцать ударов больше! Моего друга и в самом деле зовут Хамд эль-Амасат. Но знай ты, собака неверного, что однажды ночью, когда я еще был миралаем [41] в Стамбуле, на меня напали греческие бандиты; случайно Хамд эль-Амасат оказался рядом. Он поговорил с ними и спас мне жизнь. С той ночи его зовут Абу эн-Наср, Отец Победы, потому что никто не может противостоять ему, даже бандиты.

Я, не в состоянии сдержать смех, покачал головой и спросил:

— Ты был в Стамбуле миралаем? В каких войсках?

— В гвардии, сын шакала.

Я приблизился к нему на шаг и поднял правую руку.

— Попробуй еще раз оскорбить меня, и я дам тебе такую пощечину, что завтра утром ты сможешь сравнить свой нос с минаретом и сравнение будет в твою пользу. Ты уверяешь меня в том, что был полковником? Можешь рассказывать свои побасенки этим героям-воякам, но только не мне. Понял?

Векиль вскочил с необычайной поспешностью. Подобным образом с ним еще никто не обращался. Это было выше его понимания. Он уставился на меня, словно я был привидением, и пролепетал потом — не знаю, во гневе ли, или во смущении:

— Человек, я мог бы стать даже лави-пашой, что соответствует генерал-майору в армиях неверных, но мне милее было место здесь, в Кбилли!

— Да, ты можешь служить образцом мужества и храбрости. Ты боролся с бандитами, которых твой друг победил, сказав им лишь несколько слов. Значит, он был очень хорошим их знакомым или даже членом шайки. Он совершил в Алжире убийство с ограблением. Он убил человека в Вади-Тарфои. Он застрелил в Шотт-Джериде моего проводника, отца этого юноши. Он хотел и меня погубить. Я преследовал его до Кбилли и вот вижу, что этот человек является другом чиновника, утверждающего, что он находится на государственной службе. Здесь я обвиняю твоего гостя в убийстве и требую, чтобы ты его задержал!

Теперь вскочил и Абу эн-Наср. Он воскликнул:

— Этот человек — гяур! Он напился вина и не знает, что говорит. Он должен проспаться, а потом уже держать ответ.

Это было уже слишком. В мгновение схватил я его за грудки, высоко поднял и швырнул на землю. Он снова вскочил и выхватил нож.

— Собака, ты поднял руку на правоверного! Сейчас ты умрешь!

При этих словах он бросился на меня. Я остановил его метким ударом. Он рухнул и остался неподвижно лежать.

— Взять его! — приказал векиль солдатам и указал им на меня.

Я ожидал, что солдаты немедленно схватят меня, однако, к своему удивлению, обнаружил, что происходит нечто вроде маневров.

Унтер-офицер выступил перед «строем» и скомандовал:

— Положить оружие!

Все одновременно нагнулись, положили ружья на пол, а потом приняли в прежнее положение.

— Направо!

Солдаты повернулись направо и теперь стояли в затылок друг другу.

— Взять человека, находящегося посреди комнаты! Марш!

Они, словно находились на плацу, подняли левую ногу, фланговый чеканил: «Левой — правой, левой — правой!» Солдаты обошли вокруг меня и остановились по команде унтера, взяв меня в кольцо.

— Схватить его!

Двадцать рук, ровно сотня грязных смуглых пальцев, протянулись ко мне сзади и спереди, слева и справа и схватили меня за бурнус. Происходящее было тем комичнее, что я мог бы освободиться одним движением из их рук.

— Ваше высочество, мы держим этого человека! — сообщил верховный главнокомандующий храброго войска.

— Больше не отпускайте его! — приказал со строгим выражением на лице наместник.

Сотня пальцев впилась еще основательнее в мой бурнус, и как раз это чопорное восточное достоинство, с которым все совершалось, достоинство, несшее в себе что-то комическимарионеточное, стало виною тому, что я громко рассмеялся.

Во время этих событий Абу эн-Наср снова поднялся. Его глаза сверкали гневом и жаждой мести, когда он прошипел векилю:

— Прикажи его расстрелять!

— Да, он должен быть расстрелян. Однако прежде я выслушаю его, потому что я справедливый судья и не могу никого приговорить, не предоставив обвиняемому возможности высказаться.

— Этот гяур, — начал убийца, — шел с проводником и со своим слугой через шотт. Он наткнулся на нас и спихнул моего спутника в трясину, в которой тот утонул.

— Почему он это сделал?

— Из мести.

— Почему он хотел мстить?

— Он убил одного человека в Вади-Тарфои. Мы как раз проезжали мимо и хотели его задержать, однако он улизнул от нас.

— Ты можешь поклясться в правдивости своих слов?

— Клянусь бородой Пророка!

— Этого достаточно!.. Ты слышал эти слова? — спросилменя векиль.

— Да.

— Что ты можешь возразить на это?

— Что он негодяй. Это он убийца. В своем обвинении он просто переменил действующих лиц.

— Он поклялся, а ты — гяур. Я верю не тебе, а ему.

— Спроси моего слугу. Он — мой свидетель.

— Но он служит неверному. Его слова ничего не стоят. Я прикажу созвать большой совет оазиса, который услышит мои слова и решит твою судьбу.

— Ты не хочешь мне верить, потому что я христианин, и тем не менее оказываешь доверие гяуру. Этот человек армянин, а следовательно, тоже христианин, а совсем не мусульманин.

— Он поклялся Пророком!

— Это низость и грех, за которые его накажет Бог. Если ты не хочешь меня выслушать, я обвиню его перед советом оазиса.

— Гяур не может обвинять правоверного, и совет оазиса не может причинить Абу эн-Насру ни малейшего вреда, так как у него есть надежный паспорт, — следовательно, он один из тех, кто стоит в тени государя, то есть находится под высочайшей защитой.

— И я один из тех, кто ходит под защитой моего короля. И у меня есть надежный паспорт. Ты положил его в свой карман.

— Он написан на языке гяуров; я осквернюсь, если прочту его. Твое дело будет изучено еще сегодня, но прежде вы получите свои колотушки: ты — пятьдесят ударов, твой слуга — шестьдесят, а проводник — двадцать. Отведите их вниз, во двор! Я спущусь следом!

— Уберите руки! — сразу же приказал унтер.

Сотня пальцев мгновенно отпустила меня.

— Взять ружья!

Герои бросились к оружию и мигом разобрали его.

— Окружить их!

В один миг они взяли в кольцо меня, Халефа и Омара. Нас вывели во двор, посреди которого квадратом стояли скамьи. Было ясно, что они предназначались для тех, кто должен был получить палочное наказание.

Глядя на то, как я спокойно позволил вывести себя, оба моих спутника пошли безо всякого сопротивления, но я прочел в их глазах, что они ожидают лишь моего знака, чтобы положить конец фарсу.

Когда мы ненадолго задержались перед скамьей, появились векиль с Абу эн-Насром. Негр вынес ковер, расстелил его на земле, а когда они уселись, подал им огонь для их погасших трубок.

— Дайте ему полсотни! Настало самое время действовать.

— Мой паспорт все еще у тебя в кармане? — спросил я веки ля.

— Да.

— Отдай мне его!

— Ты никогда не будешь держать его в своих руках!

— Это почему же?

— Чтобы ни один правоверный не мог о него замараться.

— Ты и в самом деле хочешь наказать меня?

— Да.

— Тогда я тебе покажу, как поступает немей, когда он вынужден заниматься правосудием!

Маленький дворик был с трех сторон окружен высокой стеной, а с четвертой его закрывало здание. Никакого другого выхода не было, кроме того, через который мы вошли. Зрителей тоже не было. Следовательно, нас было трое против тринадцати. Оружие нам оставили — этого требовал один из неписаных законов пустыни. Векиль был абсолютно не опасен для нас, так же как и его солдаты. Только Абу эн-Наср мог нам навредить. Я должен был прежде всего вывести из строя его.

— Есть у тебя веревка? — тихо спросил я Омара.

— Да, шнур от бурнуса.

— Развяжи его! — Обернувшись к Халефу, я добавил: — Беги к выходу и не пропускай ни единого человека!

— Ложись! — предложил мне тем временем векиль.

— Сейчас!

Не успев выговорить это слово, я прорвался через заслон солдат к Абу эн-Насру, заломил ему руки за спину и так сильно придавил ему коленом затылок, что он не мог пошевельнуться.

— Вяжи его! — сказал я Омару.

Собственно говоря, этот приказ уже был излишним, так как Омар мгновенно понял меня и уже обмотал своим шнуром руки армянина. Тот был связан, прежде чем смог сделать хоть какое-то движение. Моя внезапная атака так ошеломила векиля и его охрану, что они растерянно вытаращились на меня. Тогда я правой рукой выхватил нож, а левой вцепился армянину в шею. От ужаса он вытянул перед собой руки и ноги, словно уже был мертв. Зато тем больше жизни проснулось в солдатах.

— Оторваться от противника, позвать помощь! — заорал онбаши, который раньше всех обрел дар речи.

Его сабля стала ему помехой, он отбросил ее и помчался к выходу; остальные последовали за ним. Там уже стоял храбрый Халеф с ружьем на изготовку.

— Назад! Всем остаться на месте! — крикнул он подбегавшим солдатам.

Ошеломленные, они повернулись и разбежались в разные стороны, стараясь спрятаться по углам.

Омар тоже выхватил свой нож и стоял с мрачным видом, готовый вонзить его в сердце Абу эн-Насра.

— Ну, ты не умер? — спросил я векиля.

— Нет, но ты хочешь убить меня?

— Это зависит от тебя, о средоточие правосудия и мужества. И уверяю тебя, что твоя жизнь висит на тонюсеньком волоске.

— Что ты хочешь от меня, сиди?

Прежде чем я ответил, раздался исполненный страха женский крик. Я оглянулся и заметил маленькое тучное существо, которое крайне поспешно, как шарик, накатывалось на нас.

— Стой! — визгливо кричала она. — Не убивай его! Это мой муж!

— Да, это моя жена, Роза Кбилли, — кряхтя, подтвердил наместник.

— Как ее зовут?

— Меня зовут Мерсина, — сообщила она.

— Благодарю тебя, солнце Джерида, — польстил я ей. — Если ты пообещаешь мне, что векиль будет сидеть спокойно, его никто не обидит.

— Он превратится в соляной столп, я тебе это обещаю!

— В таком случае он может благодарить твою миловидность.

Векиль выпрямился, слегка постанывая, но покорно оставался в сидячем положении. Мерсина внимательно оглядела меня с ног до головы, а потом спросила по-дружески:

— Кто ты?

— Я немей, чужестранец, родина которого лежит далеко за морем.

— Немей — очень умные, очень храбрые и очень вежливые люди. Это я уже слышала, — заявила она. — Добро пожаловать к нам! Однако почему ты связал этого человека? Почему от тебя бежали наши солдаты? И почему ты хотел убить могущественного наместника?

— Я связал этого человека, потому что он убийца.

— Ты получишь правосудие!

Тут мною овладело убеждение, что женская туфля на Востоке обладает той же волшебной силой, как и в западных странах. Векиль увидел, что его авторитет под угрозой, и сделал попытку вновь восстановить его:

— Я праведный судья и буду…

— Ты будешь молчать! — приказала она ему. — Ты знаешь, что мне известен этот человек, который называет себя Абу эн-Наср, хотя должен был бы прозываться Абу эль-Ялани, отец лжецов. Это он виновен в том, что тебя послали в Алжир, хотя ты мог стать мюльазимом; он виновен в том, что потом ты приехал в Тунис и здесь был погребен в одиночестве. Как только он появляется здесь, ты всегда вынужден делать что-то приносящее тебе вред. Я ненавижу его и ничего не имею против, если этот чужестранец убьет его. Он заслужил такой конец!

— Его нельзя убить. Он находится в тени падишаха!

— Заткнись! Ну да, он находится в тени падишаха, а этот чужестранец находится в тени жены наместника, в моей тени, слышишь? А кто находится в моей тени, того никто не может погубить. Вставай и следуй за мной!

Векиль поднялся; она направилась к выходу, и он уже собрался последовать за своей женой. Это не входило в мои планы.

— Стой! — приказал я ему, еще раз ухватив за шиворот. — Ты останешься здесь!

Тогда Мерсина обернулась.

— Разве ты не сказал, что хочешь освободить его? — спросила она.

— Да, но при условии, что он останется на этом месте.

— Но не может же он сидеть здесь целую вечность!

— Ты права, о жемчужина Кбилли, но в любом случае он останется здесь так долго, пока дело не будет разрешено.

— Оно уже разрешилось.

— Каким образом?

— Разве я тебе не сказала, что ты желанен в нашем доме?

— Верно.

— Значит, ты стал нашим гостем и можешь жить у нас со своими людьми так долго, пока тебе не захочется снова покинуть нас.

— А Абу эн-Наср, которого ты назвала Абу эль-Ялани?

— Он останется твоим, и ты можешь сделать с ним все, что захочешь.

— Это верно, векиль?

Он медлил с ответом, но строгий взгляд его госпожи вынудил наместника выдавить из себя:

— Да…

— Ты клянешься мне в этом?

— Клянусь.

— Клянешься Аллахом и его Пророком?

— Я должен поклясться? — спросил он свою мадам, Розу Кбилли.

— Должен! — ответила она весьма решительно.

— Тогда клянусь Аллахом и его Пророком!

— Ну, теперь он может идти со мной? — спросила она меня.

— Может, — ответил я.

— Ты последуешь за нами и отведаешь за нашим столом барашка и кускус.

— А есть у тебя местечко, в котором можно надежно припрятать Абу эн-Насра?

— Нет. Привяжи его к стволу пальмы вон там, у стены. Он не убежит от тебя, потому что я прикажу охранять его нашим воинам.

— Я сам его постерегу, — ответил вместо меня Халеф. — От меня он не убежит. Он заплатит своей смертью за жизнь моего отца. Мой нож будет таким же острым, как и мой глаз.

С тех пор как он был связан, убийца не произнес ни слова, но его глаза зловеще сверкали, когда мы привязывали его к пальме.

Я действительно не намерен был лишать его жизни, но он попал под законы кровной мести, и я знал, что Омар не удовлетворит мою просьбу о снисхождении. За кровь надо платить кровью. Для меня, несмотря ни на что, лучшим выходом было бы, чтобы Абу эн-Наср улизнул — разумеется, без моего ведома. Но пока я стоял на его пути, пока он находился в моей власти, я должен был рассматривать пленника как врага и убийцу, следовательно, и обходиться с ним соответственно. Конечно, он бы меня не пощадил, имей я несчастье попасть в его руки.

Итак, я оставил его под присмотром Омара и отправился в селямлык. По дороге мой маленький слуга спросил меня:

— Ты сказал, что этот человек не мусульманин. Это верно?

— Да. Он армянин, и значит, христианин, но там, где это выгодно, выдает себя за магометанина.

Мы вошли. Векиль уже нас ожидал. Выражение его лица, с каким он встретил нас, даже отдаленно не напоминало дружеское.

— Садись! — скорее пробормотал, чем проговорил он.

Я подчинился его приглашению, усевшись очень близко от него, тогда как Халеф занялся курительными трубками, которые к тому времени уже подготовили в углу комнаты.

— Почему ты захотел увидеть лицо моей жены? — начал беседу векиль.

— Потому что я — франк, европеец, и привык постоянно видеть лицо того человека, с которым я говорю.

— У вас плохие обычаи! Наши женщины прячутся, а ваши выставляют себя напоказ. Наши женщины носят одежды, длинные сверху и короткие снизу; ваши — короткие сверху, длинные снизу, а часто — короткие и сверху и снизу одновременно. Разве вы встречали у себя когда-нибудь наших женщин? А ваши девушки приезжают к нам. Зачем?

— Векиль, и такое гостеприимство ты мне предлагаешь? С каких это пор стало обычаем встречать гостя оскорблениями? Мне не нужно ни твоего барашка, ни твоего кускуса, я лучше пойду на двор. Следуй за мной!

— Эфенди, прости меня! Я хотел только сказать тебе, что думал, но я не хотел тебя обидеть.

— Кто не хочет обижать собеседника, не должен то и дело говорить, о чем он думает. Болтливый человек подобен разбитому горшку, который никому не понадобится, потому что ничего не сохранит.

— Садись-ка опять со мной и расскажи, где ты встретил Абу эн-Насра.

Я выдал ему обстоятельный отчет о наших приключениях. Он молча выслушал, а потом покачал головой:

— Итак, ты полагаешь, что он убил купца в Блиде?

— Да.

— Но ты сам не видел.

— Это мой вывод.

— Один Аллах может делать выводы, потому что он всеведущ, а мысль человека подобна всаднику, которого непокорная лошадь несет туда, куда он вовсе не хочет скакать.

— Только лишь Аллах может делать выводы, потому что он всеведущ? О векиль, твой дух утомлен большим количеством баранины и кускуса, съеденных тобой! Именно потому, что Аллах всеведущ, он не нуждается в выводах. Их делает тот, кто ищет итог своих размышлений, не зная его заранее.

— Я слышал, что ты ученый, посетивший много школ, потому-то ты говоришь никому не понятными словами… А еще ты считаешь, что он убил человека в Вади-Тарфои?

— Да.

— Ты был при этом?

— Нет.

— Стало быть, это тебе рассказал мертвец?

— Векиль, бараны, которых ты ел, и те соображали, что мертвый не может говорить.

— Эфенди, теперь ты сам стал невежливым! Итак, ты не был при этом, и мертвый не мог тебе ничего сказать. Откуда же ты тогда знаешь, что Абу эн-Наср убийца?

— Я сделал такой вывод.

— Я уже сказал тебе, что такие мысли под силу лишь Аллаху!

— Я видел след убийцы и шел по нему, а когда я встретил Абу эн-Насра, он хотел убить меня.

— Если ты нашел след, это еще не доказательство того, что ты отыскал убийцу, потому что еще никто не убивал человека следами. А заявление, что Абу эн-Наср хотел убить тебя, не введет меня в заблуждение. Он — шутник, и в мыслях у него были только шутки.

— С убийством не шутят!

— Но шутят с человеком, а ты — человек. И ты полагаешь, что он застрелил проводника Садика?

— Да.

— Ты был при этом?

— Разумеется.

— И видел это?

— Очень четко. Хаджи Халеф Омар — тоже свидетель.

— Ну ладно, стало быть, он подстрелил проводника. Хочешь ли ты на этом основании сказать, что он убийца?

— Без сомнения.

— А если он совершил кровную месть? Разве в твоей стране нет кровной мести?

— Нет.

— Так я скажу тебе, что человек, совершающий кровную месть, никогда не бывает убийцей. Ни один судья не осудит его. Только те, к роду которых принадлежал убитый, имеют право на его преследование.

— Садик его не обижал!

— Значит, его обидело племя, к которому принадлежал Садик.

— И это не так. Векиль, хочу тебе сказать, что я не имел никаких дел с этим Абу эн-Насром, которого вообще-то зовут Хамд эль-Амасат, а до того он носил еще какое-то армянское имя. Я не имел с ним дел, пока он не трогал меня. Но он убил проводника Садика, у которого есть сын, Омар бен Садик, и именно этот человек, как ты только что объяснил, имеет право на жизнь убийцы. Так что улаживай это дело с ним, но позаботься также и о том, чтобы мне этот негодяй больше не попадался на глаза, иначе я сам с ним рассчитаюсь!

— Сиди, теперь твоя речь источает мудрость. Я поговорю с Омаром, который должен его освободить, а ты будь моим гостем столько времени, сколько тебе понравится.

Он поднялся и пошел во двор. Я знал, что все его усилия договориться с Омаром напрасны. Действительно, через некоторое время он вернулся мрачнее тучи и остался молчаливым даже тогда, когда внесли поджаренного на вертеле барана, которого приготовили умелые и хорошенькие пальчики его жены. Я и Халеф храбро набросились на еду, и как раз в тот момент, когда векиль сказал мне, что Омар должен получить свой обед во дворе, ибо ему нельзя отходить от своего пленника, снаружи раздался громкий крик. Я прислушался. Крик повторился: «Эфенди, на помощь!»

Этот призыв относился ко мне. Я вскочил и выбежал из дома. Омар лежал на земле и боролся с солдатами. Пленного не было видно. У другого выхода стоял негр и злорадно ухмылялся.

— Вперед, сиди… скачи туда!

В три прыжка я выскочил из дома и увидел, как Абу эн-Наср исчезает между пальмами. Он мчался на скаковом верблюде, имевшем, кажется, очень приличный шаг. Я сразу все понял. Векиль не добился успеха в переговорах с Омаром, но он хотел спасти Абу эн-Насра. Он отдал африканцу распоряжение привести верблюда, а солдатам приказал схватить Омара и развязать пленника. Одиннадцать героев отважились напасть на одного, и заговор удался.

Правда, они дорого заплатили за свою удачу. Омар пустил в ход свой нож, и когда я раскидал узел из сплетенных тел, то увидел у многих солдат кровоточащие раны.

— Он удрал, сиди! — задыхался от ярости и негодования молодой проводник. — Накажи здесь этих мерзавцев, эфенди, а я буду охотиться за беглецом!

— Ему оседлали скакового верблюда.

— Все равно я его настигну!

— У тебя нет лошади!

— Сиди, у меня здесь друзья; они одолжат мне благородное животное, а также дадут в дорогу фиников и сосуд с водой. Прежде чем он исчезнет за горизонтом, я пойду по его следу. Ты также найдешь мои следы, если захочешь пойти за мной. — И он умчался.

Халеф все видел и помогал мне освобождать Омара из рук солдат. Он тоже пылал гневом.

— Почему вы отпустили этого убийцу, собаки, потомки мышей и крыс?

Он еще долго продолжал бы поливать их ругательствами, если бы во дворе не появилась Мерсина. Она была снова укутана в покрывало.

— Что случилось? — спросила она меня.

— Твои солдаты напали на моего проводника…

— Ах вы негодяи, мошенники! — закричала она, топнув ногой и высвободив из-под покрывала кулаки.

— И освободили пленника…

— Ах вы плуты, обманщики! — продолжала она и, по всей видимости, собиралась броситься на них.

— По приказу векиля, — добавил я.

— Векиля? Червяк! Непослушный, никчемный, упрямец! Сейчас я ему задам, и немедленно!

Она повернулась и направилась, переполненная гневом, к селямлыку.

Глава 3

В ГАРЕМЕ

В полуденный час, когда светило в Египте заливает землю своими жаркими лучами, каждый, кого дела не гонят наружу, стремится спрятаться под сенью собственного жилища, пытаясь хоть там обрести прохладу и покой.

Вот и я лежал на мягкой кушетке в снятой мною квартире, потягивал пахучий мокко [42] и наслаждался ароматом пряного джебели [43], которым была набита моя трубка. Толстые стены без окон на улицу защищали от солнечного жара, а дырявые глиняные сосуды, через стенки которых равномерно вытекала нильская вода, настолько увлажняли духоту в помещении, что я почти не ощущал обычной при полуденном зное усталости.

Внезапно снаружи раздался звонкий голос моего слуги Халефа-аги.

Да, мой бравый маленький Халеф стал агой [44]. И кто же дал ему этот титул — спросите вы? Смешной вопрос! Кто же иначе, как не он сам!

Через Триполи и оазисы Куфра мы приехали в Египет, посетили Каир, который египтяне называют просто-напросто эль-Миср (Столица) или еще милее — эль-Кахира (Победоносный), поднялись вверх по Нилу, насколько это позволили мои ограниченные средства, а потом сняли для отдыха апартаменты. Я бы с удовольствием находился там все время, если бы роскошный диван и все ковры не были густо усыпаны готовыми к действиям кусачими созданиями, а именно блохами.

Снаружи раздался звонкий голос слуги Халефа-аги, вызвавший меня из мечтаний:

— Что? Как? Кого?

— Эфенди! — робко ответили ему.

— Ты хочешь побеспокоить эфенди, важного господина и учителя?

— Я должен поговорить с ним.

— Как это «должен»?! В то время, когда он отдыхает? Может быть, черт — Аллах, защити меня от него! — наполнил твою голову нильским илом, так что ты перестал понимать, что такое эфенди, человек, которого Пророк наполнил мудростью, и он может все, даже воскрешать мертвых, если они только поведают ему, отчего умерли!

Не стану скрывать, что здесь, в Египте, мой Халеф стал совершенно иным! Он преобразился в весьма гордого, до отвращения грубого и ужасно хвастливого человека, а это на Востоке говорит о многом.

В странах утренней зари каждый немец слывет великим садовником, каждый иностранец — хорошим стрелком или знающим врачом. На беду мне в Каире как раз попала в руки старая, полузаполненная гомеопатическая аптечка. Я испытывал ее на многих: у знакомых и у чужих людей, выдавая по пять крохотных, как зернышки, таблеток для сохранения мужской потенции. Потом, во время поездки по Нилу, я давал матросам на кончике ножа молочный сахар от всевозможных недомоганий и с неслыханной быстротой получил репутацию врача, состоящего в союзе с шайтаном, который, мол, может оживить мертвого всего лишь тремя зернышками проса.

Эта слава пробудила в Халефе разновидность мании величия, которая, однако, не мешала ему, к счастью, быть вернейшим и внимательнейшим слугой.

Среди прочего он купил на свои ограниченные средства плетку из бегемотовой кожи. Без этой плетки он себя просто не мыслил. В Египте Халеф бывал и раньше; он уверял меня, что без плетки здесь и на улицу выйти невозможно. Плетка наделает значительно больше дел, чем вежливость или деньги, которых у меня, разумеется, было вовсе не так уж много.

— Храни Бог твою речь, сиди, — снова услышал я голос просителя, — но я непременно должен увидеть твоего эфенди, великого врача из Франкистана [45], и говорить с ним.

— Сейчас это невозможно.

— Это очень нужно, иначе бы хозяин меня не послал.

— А кто твой хозяин?

— Богатый и могущественный Абрахим-Мамур, да ниспошлет ему Аллах тысячу лет жизни!

— Так скажи мне, сиди, что мне следует сделать, чтобы попасть к знаменитому врачевателю?

— Разве ты никогда не слышал о серебряном ключе, который открывает жилища мудрых?

— Я захватил этот ключ с собой.

— Так отпирай.

Я напряженно вслушивался, пока не уловил звон пересыпаемых монет.

— Всего пиастр? [46] Человек, я скажу тебе, что дыра в замке больше твоего ключа; он не подходит, так как слишком мал.

— Я смогу сделать его побольше.

Снова зазвенели монеты, вроде бы серебряные. Я не знал, смеяться мне или гневаться. Этот Халеф-ага стал настоящим пройдохой.

— Три пиастра? Хорошо. Теперь по крайней мере можно спросить, чего ты хочешь от эфенди.

— Он должен пойти со мной и взять с собой волшебное лекарство.

— Прекрасно! Итак, кто же болен?

— Жена моего хозяина.

— Я не могу этого позволить.

— Почему?

— Мой хозяин чтит Коран и презирает женщин. Прекраснейшая из женщин кажется ему скорпионом на горячем песке.

С каждой минутой мне приходилось все больше признавать талант Халефа-аги, хотя я, разумеется, испытывал большое желание пройтись по его собственной спине бегемотовой плеткой. Тем временем я услышал голос просителя:

— Ты должен знать, сиди, что он не будет касаться ее одежд, не увидит ее лица. Он только поговорит с нею через решетку.

— Удивляюсь глубине твоих слов и мудрости речи, человек. Разве ты не понимаешь, что эфенди через решетку не может с нею говорить?

— Почему?

— Потому что здоровье, которым должен ее одарить эфенди, не дойдет до женщины, а останется висеть на решетке. Пошел прочь!

— Я должен тебе еще кое-что сказать, неустрашимый ага. У нашего хозяина в сокровищнице припрятано больше кошельков, чем ты когда-либо сможешь сосчитать. Он наказал мне передать, что ты тоже можешь прийти. Ты получишь бакшиш, какого и хедивы Египта [47] не дадут.

Теперь проситель наконец-то поумнел и половчее подцепил моего Халефа на крючок, каким ловят каждого восточного человека, когда хотят его расположить к себе. Маленький управитель моего двора немедленно изменил свой тон и ответил куда как дружественнее:

— Аллах да благословит твои уста, друг мой! И все же один пиастр на моей ладони милее мне десяти кошельков на чьей-то чужой. Но твой кошелек такой тощий, словно шакал в ловушке или пустыня с той стороны Мокаттама [48].

— Так последуй же совету своего сердца, мой брат!

— Какой я тебе брат! Опомнись, человек: ты же раб, тогда как я сопровождаю и защищаю своего эфенди как свободный человек. Совет моего сердца что-то запаздывает. Как может поле приносить плоды, если с неба падает так мало капель?

— Вот тебе еще три капли!

— Еще три? Тогда я посмотрю, можно ли побеспокоить эфенди, раз уж твой хозяин действительно даст бакшиш.

Одно обстоятельство в этом деле чрезвычайно заинтересовало меня: звали лечить не мужчину, а женщину.

Но поскольку мусульманин, если не считать вечно странствующих кочевников, никогда не покажет глазам чужестранца обитателей женских покоев своего дома, то речь шла наверняка об уже немолодой женщине, которая, видимо, благодаря своим свойствам души и характера сохранила любовь Абрахим-Мамура.

Халеф-ага вошел ко мне.

— Ты спишь, сиди?

Шельмец! Здесь он звал сиди меня, а снаружи заставлял так величать себя самого.

— Нет. Что ты хочешь?

— Снаружи стоит человек, который очень хочет поговорить с тобой. Его ждет на Ниле лодка, и он сказал, что я тоже должен ехать.

Хитрый парень сделал это последнее замечание только для того, чтобы обеспечить себе обещанные чаевые.

— Пусть этот человек войдет!

Халеф вышел и впустил посланца. Тот склонился до пола, снял обувь и униженно ждал, пока я не обратился к нему.

— Подойди! Кто ты?

— Слуга великого Абрахим-Мамура, живущего выше по реке.

— Что ты хочешь мне сказать?

— Тяжелое горе пришло в дом моего хозяина, потому что Гюзель, венец его сердца, исчезает в тени смерти. Ни один врач, ни один факир, ни один волшебник не смогли поставить ее на ноги.

— Я не знаю местности, где живет твой господин. Далеко это отсюда?

— Он живет на берегу реки и посылает за тобой лодку. Через какой-нибудь час ты будешь у нас.

— Кто отвезет меня назад?

— Я.

— Хорошо, тогда едем, только подожди минуту снаружи! Он взял свои башмаки и обулся. Я поднялся, накинул дорожное платье и взял свой ящичек с аконитом [49], серой, сон-травой и разными другими средствами, которым положено быть в маленькой походной аптечке. Уже через пять минут мы сидели в четырехвесельной лодке. Я погрузился в свои мысли. Халеф-ага был горд, как паша с тремя конскими хвостами в тюрбане. За пояс он засунул обложенные серебром пистолеты, полученные мной в подарок в Каире, и острый, поблескивающий кинжал. В руках он держал неизменную бегемотовую плетку.

Мимо проплывали берега, засеянные просом, табаком, кунжутом, кассией [50], а позади полей тянулись вверх гибкие пальмы.

Когда мы приблизились к нужной ограде, я заметил, что от реки под стену уходил узкий канал, предусмотренный, несомненно, для снабжения водой тех, кто жил за оградой, чтобы обитателям не надо было утруждать себя выходом за ворота. Наш проводник шел впереди. Он обогнул два угла и подвел нас к уходящей от воды стене. Здесь он дал условный сигнал какому-то ожидавшему за воротами человеку, которые сейчас же для нас открыли.

Встретивший нас за воротами чернокожий африканец оскалил в улыбке зубы, но мы не удостоили вниманием его глубокий земной поклон и прошли мимо слуги во двор.

Посланец ввел нас через темный низкий проход в маленький внутренний дворик, середину которого занимал бассейн. Стало быть, канал, замеченный мною раньше, доходил досюда, и строитель уединенного дома умнейшим образом подумал прежде всего о том, чтобы в достатке обеспечить себя и своих ближних всем тем, что является самым необходимым и незаменимым в жарком климате этой страны. Одновременно я заметил, что вся усадьба устроена так, чтобы безо всякого ущерба переносить ежегодные разливы Нила.

То была обширная, полутемная и высокая комната, в забранные решеткой оконца которой падал приятный мягкий свет. Обои, лепные арабески и орнаменты придавали комнате жилой вид, а стоявшие в нише сосуды с холодной водой поддерживали в помещении довольно приятную температуру. Деревянный парапет разделял помещение на две половины: переднюю — для слуг и заднюю — для хозяина и гостей. Вдоль задней стены, от одного угла до другого, возвышался широкий диван. На нем восседал Абрахим-Мамур, «владелец многих кошельков».

Когда я вошел, он поднялся, но, по обычаю, остался стоять перед своим диваном. Поскольку местной обуви я не носил, то снимать свои кожаные ботинки не стал. Я пошел прямо по дорогим коврам и присел рядом с хозяином.

Где-то я уже видел эти черты, эти прекрасные, тонкие и в своей дисгармонии все же такие дьявольские черты? Испытующе, остро, колюче — нет! — буквально пробуравливая, проникал взгляд маленьких, лишенных ресниц глаз в мои зрачки и потом снова возвращался, холодный и словно бы успокоенный. Где же я встречал этого человека? Я видел его; я должен только припомнить, но чувствую, что случилось это не в дружеской обстановке.

— Селям алейкум! — медленно прозвучало под пышной, окладистой и, разумеется, черной бородой.

Голос был холоден и глух, он был лишен теплоты и всяких признаков жизни. При звуках этого голоса можно было бы испугаться.

— Алейкум! — ответил я.

— Да позволит Аллах течь бальзаму в следах твоих ног, да позволит он капать меду с кончиков твоих пальцев, лишь бы мое сердце не слышало больше собственного горя!

— Бог даст тебе мир и позволит мне найти яд, который подтачивает жизнь твоего счастья, — ответил я на его приветствие, так как врач никогда не может спросить о жене мусульманина, не преступив обычаи и законы вежливости.

— Я слышал, что ты мудрый хаким [51]. Какое медресе ты посещал?

— Никакого.

— Никакого?

— Я не мусульманин.

— Нет? А кто же ты?

— Немей!

— Немей! О, я знаю: немей — умные люди. Им известны камень мудрости и абракадабра, изгоняющая смерть [52].

— На свете нет ни камня мудрости, ни абракадабры. Он холодно посмотрел мне в глаза.

— Передо мной тебе не надобно таиться. Я знаю, что волшебник не должен говорить о своем искусстве, и я вовсе не хочу выспрашивать тебя о нем… Ты только должен мне помочь. Чем же изгоняешь ты болезнь из человека — словами или каким-нибудь талисманом?

— Ни словами, ни талисманом — лекарствами.

— Ты можешь не скрываться от меня. Я верю в тебя, потому что — хотя ты и не мусульманин — рука твоя приносит исцеление, словно ее благословил Пророк. Ведь ты найдешь болезнь и победишь ее…

— Господь всемогущ; он может спасти и погубить, и только он один заслуживает почестей. Если же я должен помочь, то говори прямо, в чем дело!

Столь откровенное требование — выдать тайну его дома, даже самую малую, — казалось, очень задело Абрахим-Мамура, хотя он должен был подготовиться к этому; по меньшей мере он сейчас же попытался скрыть свои сомнения и выполнил мое пожелание:

— Ты родом из страны неверных, где не считается позором вести речь о том, какова у матери дочь…

Я внутренне посмеялся той манере, с которой хозяин пытался избежать разговора о «своей жене», но внешне остался серьезным и ответил довольно холодно:

— Ты знаешь, что я могу тебе помочь, и все же оскорбляешь меня.

— Каким образом?

— Ты называешь мою родину страной неверных.

— Вы и есть неверные!

— Давай помолчим о вере!

— Мусульманин не может говорить о своей жене. А ты позволишь мне говорить о женщинах Франкистана?

— Позволю.

— Когда жена франка больна…

Он посмотрел на меня, как будто ожидал от меня какого-то замечания. Я только кивнул, чтобы он продолжал.

— Итак, если она больна и не принимает никакой пищи…

— Дальше!

— Если она теряет блеск своих глаз и полноту своих щек, если она устала и, несмотря на это, не знает больше отрады сна…

— Дальше!

— Если она может стоять, только на что-то опираясь, а ходит медленно, крадучись — от холода дрожит, от жары горит…

— Я слушаю. Продолжай!

— Если она от каждого шороха приходит в ужас и передергивается… Если она ничего не хочет, ничего не любит, ничего не может ненавидеть и боится ударов собственного сердца…

— И…

— Если ее дыхание похоже на дыхание маленькой птички… если она не смеется, не плачет, не говорит… если она не произносит ни слова радости, ни на что не жалуется, и даже ее вздохи больше не слышны… если она больше не хочет видеть солнечный свет, а ночами не спит и сидит, скорчившись, в углу…

Он снова посмотрел на меня, и в его горящих глазах был различим страх, который, казалось, увеличивается при каждом упомянутом симптоме болезни. Должно быть, он любил больную последним, потускневшим жаром своего почти выжженного сердца и, совсем не желая и не зная этого, выдал мне своими осторожными словами всю свою любовь к жене.

— Ты еще не закончил!

— Если она временами внезапно вскрикивает, как будто ей вонзили в грудь кинжал… если она безостановочно шепчет слово на чужом языке…

— Какое слово?

— Имя!

— Дальше!

— Если она кашляет, а потом кровь струится по ее бледным губам..

Теперь он смотрел на меня так пристально и испуганно, что я заметил: мое решение будет для него приговором, спасительным или убийственным. Я не замедлил выложить уничтожающее:

— Тогда она умрет.

Сначала он несколько мгновений сидел неподвижно, как будто его хватил удар, потом вскочил и, собравшись с духом, встал передо мной. Красная феска соскользнула с его обритой наголо головы, трубка выпала из рук; лицо подергивалось от противоречивых чувств. Это было поистине ужасное лицо, производящее неизгладимое впечатление.

— Гяур! — загремел он на меня.

— Как ты сказал? — спросил я холодно.

— Я сказал «гяур»! Осмелишься ли ты возразить мне что-нибудь, собака? Ты должен умереть, гяур!

— Я умру, когда это станет угодно Богу, а не когда тебе этого захочется.

— Молись!

— Абрахим-Мамур, — ответил я ему, как и прежде, спокойно. — Я охотился на медведей и ловил гиппопотамов; слон внимал моим выстрелам; мои пули встречали льва, «душителя стад». Благодари Аллаха за то, что ты еще жив. Моли Бога, чтобы он укротил твое сердце. Сам ты не способен на это, потому что твой дух слишком слаб. И все-таки ты, если сейчас же не смиришься, умрешь.

Это новое оскорбление было тяжелее других, и АбрахимМамур попытался схватиться со мной, прыгнув навстречу, но сразу же отскочил назад, потому что теперь и в моей руке сверкнуло оружие. Мы стояли один против другого, ведь он сразу же после того, как нам принесли кофе и трубки, прогнал прислугу.

— Я крайне удивлюсь, если наша встреча закончится миром. Ты назвал меня собакой, а я тебе говорю, что в следующее мгновение после того, как ты еще раз скажешь это слово, моя пуля застрянет в твоей голове. Прими это во внимание, Абрахим-Мамур.

— Я позову слуг.

— Зови, если хочешь увидеть их трупы, а сразу же после этого умрешь и ты.

— Ого! Ты же не Бог!

— Я немей. Ты когда-нибудь чувствовал руку немей?

Он презрительно усмехнулся.

— Прими во внимание, что ты и не заметишь этой руки, как она тебя настигнет! Она не вымыта в розовом масле, как твоя. Однако я хочу сохранить мир в твоем доме. Ты не хочешь, чтобы я победил смерть — твое желание исполнится. Господь тебя храни!

Я убрал револьвер и пошел к двери.

— Стой! — крикнул он.

Я уже почти дошел до двери и не обернулся.

— Так умри же, гяур!

Я мгновенно повернулся, успев отклониться. Его кинжал просвистел мимо меня и глубоко воткнулся в дощатую стену.

— Теперь ты мой, подлец!

С этими словами я подскочил к нему, поймал его за руку и в тот же самый момент рванул на себя и швырнул об стенку.

Несколько секунд Абрахим-Мамур пролежал неподвижно, а потом снова вскочил. Глаза его были широко открыты, жилы на лбу вздулись, губы посинели от бешенства; но я наставил на него револьвер, и он испуганно замер.

— Теперь ты узнал руку немей. Не смей еще раз дразнить меня. Не будем тратить времени. Жизнь твоей Гюзели в опасности.

Я с умыслом произнес ее имя. Это подействовало.

— Кто тебе назвал ее имя?

— Твой посланец.

— Неверный не может произносить имени правоверной!

— Я всего лишь произнес имя женщины, которая уже завтра может стать мертвой.

Опять он посмотрел на меня взглядом, в котором читалась железная непреклонность, потом закрыл лицо руками.

— Правда ли, хаким, что она уже утром может быть мертва?

— Правда.

— И нет никакого спасения?

— Возможно.

— Не говори «возможно», скажи «неминуемо». Готов ли ты мне помочь? Если она выздоровеет — требуй что хочешь.

— Я готов.

— Тогда дай мне свой талисман или свое лекарство.

— У меня нет никакого талисмана, а лекарство я сейчас тебе дать не могу.

— Почему?

— Врач только тогда в состоянии вылечить больного, когда он увидит страждущего. Давай пойдем к ней или прикажи ей выйти к нам!

Он отпрянул, словно получил удар.

— Машалла! Ты сошел с ума? Наверное, дух пустыни выжег твой мозг, и ты не знаешь, что требуешь. Ведь женщина, на которую упадет взгляд чужого мужчины, непременно умрет!

— Еще скорее она умрет, если я не смогу осмотреть ее. Я должен измерить частоту ее пульса и услышать от нее самой о многом, что касается ее болезни.

— Ты действительно не лечишь при помощи талисмана?

— Нет.

— И словом не лечишь?

— Нет.

— А молитвой?

— Я молюсь за страждущих, но Бог уже вложил нам в руки средства, чтобы сделать ее здоровой.

— Что это за средства?

— Цветы, металлы и разные почвы, чьи силы и соки мы вытягиваем.

— Это не яды?

— Я не отравил ни одного больного.

— Ты можешь поклясться в этом?

— Перед любым судьей.

— И ты непременно хочешь поговорить с ней?

— Да, о ее недомогании и обо всем, что с этой болезнью связано.

— Только об этом?

— Да.

— Ты сможешь задавать каждый вопрос мне, чтобы я разрешилс ним обратиться к больной?

— Это меня устроит.

— И ты будешь ей щупать руку?

— Да.

— Так ты в самом деле хочешь войти в мой гарем?

— Да.

— Я этого не разрешаю!

— Тогда пусть она умрет. Селям алейкум, мир с тобою и с ней!

Я отвернулся и направился к выходу. Хотя уже из перечисления симптомов я понял, что Гюзель страдает от какой-то чрезвычайной душевной болезни, однако действовал так, как будто предполагал одно лишь телесное заболевание. Именно потому, что я подозревал в ее страданиях последствия насилия, бросившего женщину во власть этого человека, я хотел разузнать как можно больше, и он опять позволил мне дойти до двери, а потом крикнул:

Стой, хаким, останься! Можешь войти в ее покои…

Я обернулся и, не давая заметить свое удовлетворение, снова направился к Абрахим-Мамуру. Я победил и был удовлетворен уступками, которые он мне сделал.

Он удалился, чтобы отдать необходимые распоряжения, ибо ни один из его слуг не должен был догадаться, что он разрешает чужому мужчине доступ в святилище своего дома.

Абрахим-Мамур вернулся лишь долгое время спустя.

— Пора? — спросил я.

— Пошли!

Он двигался впереди, я — за ним. Сначала мы прошли через несколько почти развалившихся помещений, в которых могла обитать всякого рода ночная живность; потом мы прошли помещение, которое, казалось, служило передней, а за нею уже располагались комнаты, которые, по всей видимости, использовались непосредственно под женские покои. Вокруг я заметил лежащие мелочи женского туалета.

— Вот комнаты, которые ты хотел видеть. Смотри, сможешь ли ты найти в них демона болезни! — с полуиронической улыбкой сказал Абрахим-Мамур.

— А что за помещение рядом?

— Там и находится больная. Сейчас мы туда войдем, но прежде я должен убедиться, сокрыто ли ее лицо от чужих глаз. Не смей за мной следовать, жди спокойно, пока я не вернусь!

Он вышел, и я остался один.

Итак, там, за этой стеной, находилась Гюзель. Это имя буквально означает «прекрасная». И это обстоятельство, и все поведение египтянина разрушили мое прежнее предположение, что речь идет о пожилой особе.

Я позволил себе оглядеть комнату. Она была обставлена подобно комнате хозяина: ковры, кушетка, ниша с сосудами, наполненными охлажденной водой.

Через некоторое время вернулся Абрахим.

— Ты проверил комнату? — спросил он меня.

— Да.

— Ну?

— Я ничего не могу сказать, пока не побываю у больной.

— Так пойдем, эфенди. Но позволь еще раз предупредить тебя!

— Ладно! Я сам знаю, что мне делать.

Мы вошли в соседнюю комнату. У задней стены стояла женщина, закутанная в широкие одежды и тщательно прикрытая паранджой. Видны были только маленькие, засунутые в бархатные туфельки ступни.

Я стал задавать вопросы, тактичность которых полностью удовлетворила египтянина, потом я заставил ее слегка пошевелиться и наконец попросил ее протянуть мне руку. Несмотря на серьезную ситуацию, я чуть было не расхохотался вслух. Рука была завязана в такой толстенный платок, что было совершенно невозможно различить хотя бы форму или положение какого-нибудь пальца. Предплечье также было закутано подобным образом.

Я повернулся к Абрахиму.

— Мамур, эти повязки надо удалить.

— Почему?

— Я не могу померить пульс.

— Сними платки! — приказал он.

Она сняла повязки с предплечий, и показалась нежная ручка, на безымянном пальце которой я заметил узенький перстенек с жемчужиной. Абрахим с напряженным вниманием наблюдал за каждым моим движением. Приложив три пальца к ее запястью, я склонился пониже, словно желая не только почувствовать, но и услышать пульс и… не разочаровался, так как через покрывало прозвучало тихо, почти неслышно:

— Спаси Зеницу!

— Ты закончил? — спросил Абрахим, быстро приближаясь.

— Да.

— Чем она страдает?

— У нее какая-то большая, глубокая боль, самая большая из тех, что бывают у людей, но я спасу ее.

Три последних слова, медленно и с нажимом произнесенные, я адресовал скорее ей, чем ему.

— Как называется недуг?

— У него чужеземное название. Его понимают только врачи.

— Долго ли ждать, пока она выздоровеет?

— Это может произойти и быстро, и не так скоро, смотря по тому, как вы будете выполнять мои рекомендации.

— В чем я должен тебя слушаться?

— Ты должен регулярно давать ей мое лекарство.

— Это я буду делать.

— Ее надо оставить одну и оберегать от неприятностей.

— Так и будет.

— Мне необходимо ежедневно говорить с ней.

— Тебе? Зачем?

— Чтобы определять дозу лекарства в зависимости от состояния больной.

— Я сам буду тебе сообщать, как она себя чувствует.

— Ты не сможешь, потому что не сумеешь определить состояние больной.

— О чем же ты с ней будешь говорить?

— Только о том, что ты мне позволишь.

— А где будут происходить эти разговоры?

— Да в этой же комнате, что и сегодня.

— Скажи точно, как долго будет продолжаться лечение?

— Если вы будете слушаться меня, то через пять дней, начиная с сегодняшнего, она избавится от своей болезни.

— Так дай ей лекарство.

— У меня его нет с собой; оно находится внизу, во дворе, у моего слуги.

— Пойдем к нему!

Я обернулся к женщине, чтобы без слов попрощаться с ней. Она подняла руки под одеждой, как бы передавая безмолвную просьбу, и отважилась на три слога:

— Эвв Аллах! [53]

Тотчас же он оборвал ее жестом:

— Замолчи! Будешь говорить, когда тебя спросят!

— Абрахим-Мамур, — ответил я очень серьезно, — разве я не сказал, что ее надо оберегать от любого гнева, от любого горя? Так не обращаются с больной, вблизи которой уже витает смерть!

— В таком случае она сама прежде всего должна позаботиться о том, чтобы ее не огорчали. Она знает, что не должна ничего говорить. Идем!

Вернувшись в селямлык, я послал за Халефом, который вскоре и появился с аптечкой. Я прописал Ignatia [54], дал необходимые наставления, а потом собрался уходить.

— Когда ты придешь завтра?

— В это же время.

— Как и сегодня, я пришлю за тобой лодку. Сколько с меня?

— Пока ничего. Если больная выздоровеет, ты можешь мне дать столько, сколько захочешь.

Тем не менее Абрахим-Мамур полез в карман, вытащил богато расшитый золотом кошелек, вынул несколько монет и протянул их Халефу.

— Вот, возьми!

Добропорядочный Халеф-ага принял монеты с таким выражением на лице, как будто дело шло о величайшей милости по отношению к самому египтянину.

В сопровождении хозяина мы вышли в сад, где слуга открыл для нас дверцу в стене. Когда мы остались одни, Халеф полез в карман, чтобы рассмотреть полученное.

— Три золотых цехина, эфенди! Пусть Пророк благословит Абрахим-Мамура и позволит его жене как можно дольше оставаться больной!

Мы подошли к лодке, где нас уже ожидали гребцы. Наш прежний проводник сидел у руля.

Мы пристали совсем близко от дахабии [55], которая бросила якорь во время нашего отсутствия. Такелаж ее был закреплен, паруса убраны, и, по благочестивому мусульманскому обычаю, рейс, капитан судна, собирал своих людей на молитву: «Хай-аль эль-салах! („Все наверх, готовьтесь к молитве!“)

Мне показалось, что я узнал этот голос, и поэтому быстро обернулся. Его интонации показались мне очень хорошо знакомыми. Действительно ли это был Хасан, которого называли Абу эль-Рейсан, Отец судоводителей? Он встретился нам с Халефом в Куфре, куда он ездил навестить сына. Вместе мы вернулись в Египет. Мы подружились, и я был убежден, что он очень обрадуется, встретив меня здесь. Я подождал окончания молитвы и крикнул в сторону корабля:

— Хасан эль-Рейсан!

Сейчас же он повернул к нам свое старое, доброе, бородатое лицо и спросил:

— Кто это? О, Аллах акбар! Не сын ли это мой, Немей Кара-эфенди?

— Это он, Абу Хасан.

— Поднимайся на борт, сын мой. С радостью обниму вас!

Я поднялся по сходням и был принят самым сердечным образом.

— Что ты здесь делаешь?

— Отдыхаю от путешествия. А ты?

— Я со своим кораблем прибыл из Донголы [56], где взял груз. На судне открылась течь, и я должен был пристать здесь.

— Как долго ты здесь останешься?

— Только на завтрашний день. Где ты живешь?

— Там вон, направо, в отдельно стоящем доме.

— У тебя хороший хозяин?

— Здешний деревенский судья. Я им очень доволен. Ты проведешь этот вечер со мной, Абу Хасан?

— Я приду, если твои трубки еще не разбиты.

— У меня только одна трубка. Стало быть, ты должен принести свою трубку, но ты будешь курить самый изысканный джебели, который где-либо есть.

— Конечно, приду. А ты еще надолго останешься здесь?

— Нет. Я хочу вернуться в Каир.

— Так поезжай со мной. Я пристану в Булаке [57].

Такое приглашение навело меня на одну мысль.

— Хасан, ты по-прежнему считаешь меня своим другом?

— Да, это так. Требуй от меня, что хочешь, и ты получишь, если только это будет в моих силах!

— Я хотел попросить тебя об одном очень большом деле.

— Под силу ли оно мне?

— Думаю, да.

— Тогда считай, что оно уже заранее исполнено.

— Скажу вечером, когда будем пить вместе кофе.

— Приду и… Однако, сын мой, я забыл, что уже приглашен.

— Куда?

— В тот же самый дом, в котором ты живешь.

— К судье?

— Нет, к одному человеку из Стамбула, который плыл со мной двое суток, а здесь сошел на берег. Он нанял комнату для себя и койку для слуги.

— Что он собой представляет?

— Этого я не знаю. Он мне о себе не рассказывал.

— Но мог сказать его слуга.

Капитан рассмеялся, что было для него непривычно.

— Слуга его шельма; он слышал все языки мира, но многому ни на одном не научился. Он курит, свистит и целый день поет, а когда его спрашивают, он отвечает, но его ответы сегодня верные, а завтра нет. Позавчера он был турком, вчера черногорцем, сегодня он друз [58], и один Аллах знает, кем он станет завтра или послезавтра.

— Значит, ты не придешь ко мне?

— Приду, но после того, как выкурю трубку с тем человеком. Аллах да хранит тебя, а мне еще надо работать.

Халеф уже ушел вперед. Теперь я последовал за ним и, добравшись до своего жилища, растянулся на кушетке, желая обдумать сегодняшнее происшествие. Однако мне это не удалось, потому что вскоре ко мне вошел хозяин.

— Селям алейкум!

— Алейкум!

— Эфенди, я пришел за твоим разрешением. В моем доме появился чужой сиди и попросил сдать ему комнату, что я и сделал.

— Где расположена эта комната?

— Наверху.

— Ну, так этот человек мне не мешает. Делай, что тебе нравится, шейх!

— Твоя голова много думает, а у него слуга, который, кажется, слишком много свистит и поет.

— Когда мне это не понравится, я ему прикажу умолкнуть.

Озабоченный хозяин удалился, и я снова остался один, однако опять не смог спокойно поразмышлять, потому что услышал шаги двух мужчин, один из которых шел со двора, а другой — с улицы, и как раз возле моей двери они встретились.

— Что ты здесь делаешь? Кто ты? — спросил один. Я узнал голос Халефа, моего маленького слуги.

— Сам-то ты кто и что тебе надо в этом доме? — спросил в ответ другой.

— Я? Я принадлежу к числу обитателей этого дома! — крайне возмущенно сказал Халеф.

— Я тоже!

— Кто ты?

— Хамсад аль-Джербая.

— А я — Хаджи Халеф Омар-ага, спутник и защитник моего хозяина.

— Кто твой хозяин?

— Великий врач, живущий в этой комнате.

— Великий врач? Что же он лечит?

— Все.

— Только не умничай! Есть лишь один человек в мире, который может лечить все.

— Кто же это?

— Я!

— Ты тоже врач?

— Нет, но я тоже защитник своего хозяина.

— Кто же твой хозяин?

— Этого никто не знает. Мы ведь только что въехали в этот дом.

— Вы могли бы остаться снаружи.

— Почему?

— Потому что вы невежливые люди и не даете ответа, когда вас спрашивают. Скажешь ты мне, кто твой хозяин?

— Да.

— Ну?

— Он… он… мой, а не твой хозяин.

— Шутник…

После этого последнего слова я услышал, как мой Халеф в большом возмущении удалился. Другой, насвистывая, остался стоять у входа, потом он начал что-то тихо бурчать и зудеть себе под нос, потом наступила пауза, а за нею он вполголоса затянул песню.

Я чуть не подпрыгнул от радостного изумления. Правда, он пел по-арабски, но эти арабские стихи, которые замечательно рифмовались, звучали в переводе на один из немецких диалектов следующим образом:

Что там за шуршанье в кустах, что за шум?

Я думаю, это — Наполиум [59].

Что ищет он там весь день и всю ночь?

Живее, камрад, гони его прочь!

Кто вывел в поля посредине страны

Солдат, облаченных в чудные штаны?

Зачем там стоять им день и всю ночь?

Живее, камрад, гони-ка их прочь!

И мелодия была той же самой — нота за нотой, звук за звуком. Когда он закончил вторую строфу, я подскочил к двери, открыл ее и посмотрел на поющего. Он был одет в широкие белые шаровары, такого же цвета курточку, обут в кожаные ботинки, а на голове носил феску — самый обычный в этих краях вид.

Увидев меня, он уперся кулаками в бока, притворился, что его не смущает мое появление, и спросил:

— Нравится, эфенди?

— Очень! Откуда ты знаешь эту песню?

— Сам сочинил.

— Скажи это кому-нибудь другому! И мелодию сам сочинил?

— А ее-то тем более!

— Врун!

— Эфенди, я Хамсад аль-Джербая, я не позволю себя оскорблять!

— Возможно, что ты Хамсад аль-Джербая и тем не менее большой обманщик. Я-то знаю эту мелодию.

— Значит, тебе ее кто-то напел или насвистел, услышав ее от меня.

— А ты от кого ее услышал?

— Ни от кого.

— Кажется, ты неисправим. Это мелодия немецкой песни.

— О эфенди, что ты знаешь о Германии?

— Песня называется «Что там за шуршанье в кустах, что за шум? Я думаю…»

— Ура! — радостно оборвал он меня, потому что я произнес эти слова по-немецки, — Может быть, вы сами немец?

— Разумеется!

— Действительно? Немецкий эфенди? Откуда же вы, господин хаким-баши, позвольте спросить?

— Из Саксонии.

— Саксонец! Вы должны были приехать сюда еще до заключения мира [60]. И уже стали турком?

— Нет. А вы пруссак?

— Конечно! Пруссак из Ютербога.

— Как вы сюда попали?

— По железной дороге, потом — на пароходе, на лошадях и верблюдах, а еще пешком.

— А кем вы были прежде?

— Ну, скажем, цирюльником. В один прекрасный день мне это разонравилось, и тогда я пошел поглядеть на белый свет, туда-сюда, пока вот не добрался до этих мест.

— Вы обо всем должны мне рассказать. Кому вы теперь служите?

— Мой хозяин — сын константинопольского купца. Зовут его Исла бен Мафлей. У него ужасно много денег.

— Что он здесь делает?

— А я откуда знаю? Кого-то вроде ищет.

— Кого же?

— Кажется, женщину.

— Женщину? Это просто замечательно!

— Возможно, он ее найдет.

— И кто эта женщина, которую он так настойчиво ищет?

— Какая-то черногорка — то ли Зенича, то ли Зеница, или как там это произносится?

— Что-о-о? Ее зовут Зеницей?

— Да.

— Ты это точно знаешь?

— Разумеется! Во-первых, он держит у себя ее портрет; во-вторых, он постоянно делает… Стоп, слышу, что он хлопнул в ладоши. Господин-эфенди, я должен идти наверх!

Я не мог успокоиться и беспрерывно ходил по комнате. Хотя этот цирюльник из Ютербога [61], столь поэтично назвавший себя Хамсадом аль-Джербаей, был мне и интересен в высшей степени, но еще больше пробудилось во мне участие к его хозяину, который здесь, на Ниле, искал черногорку по имени Зеница.

Тем временем стемнело. Пришел капитан дахабии и поднялся наверх, но через каких-то полчаса снова послышалась его шаркающая походка, и он вошел ко мне. Халеф подал табак и кофе, а потом удалился. Некоторое время спустя я услышал, как он спорит с ютербогским турком.

— Что, течь на судне уменьшилась? — спросил я Хасана.

— Еще нет. Я смог сегодня только выкачать воду и законопатить щель. Завтра Аллах снова даст день.

— И когда ты отплываешь?

— Ранним утром послезавтра.

— Ты взял бы меня с собой?

— Моя душа обрадовалась бы, если ты будешь со мной.

— А если бы еще кое-кого прихватить?

— На моей дахабии много места. Кто он?

— Это не мужчина, а женщина.

— Женщина? Ты купил себе рабыню, эфенди?

— Нет. Она жена другого.

— Он тоже поедет с нами?

— Нет.

— Так ты ее купил у него или нет?

— Да нет же.

— Он подарил ее тебе?

— Нет. Я отниму ее у него.

— Аллах керим! Ты хочешь взять у него жену без разрешения?

— Что-то вроде.

— Ты знаешь, как это называется? Похищение.

— Конечно.

— Похищение жены у правоверного наказывается смертью. Разве твой разум помрачился, разве стала сумрачной душа, что ты решился на преступление?

— Нет. Все гораздо сложнее. Я знаю, ты мой друг и умеешь молчать. Я все тебе расскажу.

— Открой врата своей души, сын мой. Я слушаю!

Я рассказал ему о своем сегодняшнем приключении, и он внимательно меня выслушал. Когда я окончил, он поднялся.

— Встань, сын мой, возьми свою трубку и следуй за мной!

Я догадался о его замысле и последовал за ним. Капитан вел меня наверх, в комнату купца. Слуги его не было на месте, поэтому мы вошли, предварительно объявив о себе легким покашливанием.

Нам поднялся навстречу совсем молодой мужчина. Ему было лет двадцать шесть. Дорогая трубка, которую он курил, свидетельствовала о том, что уроженец Ютербога был, видимо, прав относительно «ужасных денег». На первый взгляд купец выглядел весьма симпатичным, и я сразу же, в первую минуту знакомства, почувствовал к нему расположение.

Старый Абу эль-Рейсан взял слово.

— Это оптовый торговец Исла бен Мафлей из Стамбула, а это эфенди Кара бен Немей, мой друг, которого я очень люблю.

— Приветствую вас обоих у себя. Садитесь! — ответил молодой человек.

— Хочешь доставить мне удовольствие, Исла бен Мафлей? — спросил старик.

— Охотно. Скажи мне, чего ты хочешь.

— Расскажи вот этому человеку историю, которую ты поведал мне.

На лице купца отразились удивление и досада.

— Хасан эль-Рейсан, — сказал он, — ты дал мне клятву молчания и уже проболтался!

— Спроси моего друга, сказал ли я хоть одно слово!

— Почему же ты тогда привел его сюда и желаешь, чтобы я рассказал свою историю еще и ему?

— Ты говорил мне, что во время рейса, куда бы я ни пристал вечером, я должен держать глаза и уши открытыми и справляться о твоей пропаже. И вот я открыл свои глаза и уши и привел к тебе этого человека, который, возможно, сообщит тебе важные сведения.

Исла резко вскочил, отбросив трубку.

— Это так? Ты можешь сообщить мне нужные сведения?

— Мой друг Хасан не перемолвился со мной ни единым словом, поэтому я не знаю, чем я могу тебе помочь. Спрашивай.

— Эфенди, если ты только сможешь сказать мне то, что я хотел бы услышать, я заплачу тебе так щедро, как этого не сможет сделать ни один паша!

— Я не требую никакой платы. Говори!

— Я ищу девушку, которую зовут Зеницей.

— Что ж, я знаю женщину, которая так назвала себя.

— Где? Где, эфенди? Говори скорей.

— Не мог ли бы ты сначала описать мне ее?

— О, она красива, как роза, и прекрасна, как утренняя заря; она благоухает, как цветок резеды…

Я прервал его движением руки.

— Исла бен Мафлей, это вовсе не то описание, которого я ждал. Говори со мной не языком жениха, а голосом рассудка! Когда она пропала?

— С тех пор прошло две луны.

— Не было ли при ней какой-нибудь вещи, по которой ее можно было бы узнать?

— О эфенди! Что же это должно быть?

— Какое-нибудь украшение: кольцо, возможно, цепочка…

— Кольцо, кольцо! Да! Я ей подарил кольцо, золотой ободок которого так тонок, словно он бумажный, но на нем укреплена прекрасная жемчужина.

— Я видел его.

— Где, эфенди? О, скажи это скорее! И когда?

— Сегодня, несколько часов назад.

— Где?

— Недалеко от этого места, не дальше, чем в часе пути отсюда.

Молодой человек опустился передо мной на колени и положил мне обе руки на плечи.

— Это верно? Ты не обманываешь меня? Ты не ошибаешься?

— Это правда, и я не ошибаюсь.

— Так пойдем. Вставай! Мы должны идти к ней.

— Не получится.

— Выйдет, должно выйти! Я дам тебе тысячу пиастров… две… три тысячи, если ты меня приведешь к ней!

— Даже если ты мне дашь сто тысяч пиастров, я не смогу тебя сегодня привести к ней.

— Когда же? Завтра? Ранним утром?

— Возьми свою трубку, зажги ее и садись! Кто слишком быстро берется за дело, тот медленно достигает цели. Мы должны посоветоваться.

— Эфенди, я не могу. Вся моя душа горит.

— Зажги свою трубку!

— У меня на это нет времени. Я должен…

— Хорошо! Если у тебя нет времени на разумные слова, то я пойду.

— Стой! Я сделаю все, что ты хочешь. — Он вернулся на свое место и взял из тазика тлеющий уголек, чтобы поджечь табак в трубке. — Я готов. Теперь говори! — потребовал он от меня после этого.

— Сегодня один богатый египтянин послал за мной, потому что заболела его жена… Он следил за мной все время, но женщина все же нашла время тихо шепнуть мне: «Спаси Зеницу!» Следовательно, таково ее настоящее имя, хотя хозяин дома называл ее Гюзель.

— Что ты ей ответил?

— Что я ее спасу.

— Эфенди, я люблю тебя. Тебе принадлежит моя жизнь! Он похитил ее и увез. Он захватил ее обманом. Пойдем, эфенди, мы должны идти. Я должен по меньшей мере увидеть дом, в котором ее держат в плену!

— Ты останешься здесь! Завтра я снова пойду к ней и…

— Я пойду с тобой, сиди!

— Ты останешься здесь! Знакомо ей вот это кольцо, которое ты носишь на пальце?

— Она очень хорошо его знает.

— Можешь ты мне одолжить его?

— Охотно. Но зачем?

— Завтра я буду говорить с нею и постараюсь устроить все так, чтобы она увидела кольцо.

— Сиди, это просто замечательно! Она сразу же догадается, что я нахожусь где-то поблизости. А потом?

— Расскажи сначала о том, что мне необходимо знать.

— Ты все должен узнать, господин. Наше дело — одно из крупнейших в Стамбуле. Я — единственный сын у отца, и в то время как он хозяйничает на базаре и присматривает за слугами, я совершаю необходимые путешествия. Очень часто я бывал по делам в Скутари [62] и увидел там Зеницу, когда она с подругой прогуливалась вдоль озера. В следующий раз я опять ее увидел. Отец ее живет не в Скутари, а в Черногории, а она иногда приезжала в этот город, чтобы навестить свою подругу. Когда же два месяца назад я снова приехал на то озеро, подруга исчезла вместе со своим отцом — и Зеница тоже!

Ее отец, храбрый Оско, оставил свои горы, чтобы найти своего ребенка хоть на краю земли, а я вынужден был поехать в Египет. Этого настоятельно требовали наши дела. И вот на Ниле мне повстречался пароход, поднимавшийся вверх по реке. Когда лодка, на которой я находился, скользила мимо него, я услышал, что на судне называют мое имя. Я посмотрел туда и узнал Зеницу, скинувшую с лица чадру. Возле нее стоял красивый, но угрюмый мужчина, который сразу же опять набросил ей яшмак [63], — больше я ничего не видел. С этого часа я ищу ее следы.

— Стало быть, ты не знаешь, добровольно или по принуждению она оставила родину?

— Конечно, ее увезли силой.

— Я доберусь до нее — в этом ты можешь быть уверен.

— А что потом? Хасан эль-Рейсан, готов ли ты взять эту женщину на свою дахабию?

— Готов, хотя я и не знаю человека, у которого она находится.

— Он называет себя Мамуром, как я уже сказал.

— Если бы он действительно был мамуром, то есть начальником провинции, то тогда он достаточно силен, чтобы погубить всех, если ему удастся поймать нас, — сказал капитан с очень серьезным выражением на лице. — Чикарма — похищение жены у правоверного — карается смертью. Друг мой Кара бен Немей, завтра ты должен продумывать каждый свой шаг.

Мы еще долго обсуждали план действий, а потом расстались, отправившись спать, однако я был убежден, что для Ислы бен Мафлея эта ночь окажется бессонной.

Глава 4

ПОХИЩЕНИЕ

Спать мы легли очень поздно, поэтому не было ничего удивительного в том, что я проснулся наутро не слишком рано. Может быть, я спал бы и дольше, если бы не пение цирюльника, который прислонился снаружи к входной двери и, казалось, хотел в мою честь использовать весь свой запас немецких песен.

Я разрешил певцу войти, желая немного поболтать с ним, и обнаружил в его лице очень добродушного, но легкомысленного парня, которого я, даже несмотря на всю свою любовь к родине, конечно, не обменял бы на моего бравого Халефа. Тогда я не мог представить, при каких неприятных обстоятельствах встречусь с ним позже.

Перед обедом я зашел на корабль к Абу эль-Рейсану, и едва только управился с едой, как появилась лодка, которая должна была отвезти меня. Путь повторял вчерашний, но сегодня, естественно, я был внимательнее ко всему, что могло мне оказаться полезным. В саду, который мы должны были пройти, лежало много крепких и довольно длинных жердей. Как внешние, так и внутренние ворота были всегда закрыты широкими деревянными засовами, конструкцию которых я запомнил в деталях. Собак я нигде не видел, а от лодочника узнал, что в число обитателей усадьбы, кроме хозяина и больной и старой сиделки, входят одиннадцать феллахов. По ночам они также спали в доме. Сам же хозяин всегда спал на диване в своем селямлыке.

Лишь только я вошел в дом, хозяин направился мне навстречу. У него было куда более приветливое выражение лица, чем накануне, в те минуты, когда он прощался со мной.

— Добро пожаловать, эфенди! Ты — великий врач!

— А кто в этом сомневается?

— Она уже вчера поела.

— Надо же!

— Она говорила с сиделкой!

— Приветливо?

— Приветливо и много.

— Это хорошо. Может статься, она полностью выздоровеет и раньше чем за пять дней.

Он опять довел меня только до той комнаты, где мне пришлось ожидать вчера. Там мне надлежало остаться и сегодня. Я огляделся повнимательнее. Окон в комнате не было, а узкие отверстия для света были зарешечены. Деревянная решетка, ограждавшая комнату, была устроена так, что ее можно было открыть, вытянув длинную палочку-задвижку. Быстро решившись, я вытянул эту палочку и так припрятал ее за решеткой, что задвижка стала незаметной глазу. Едва я управился с этим, как снова появился Абрахим. За ним вошла Зеница.

Я приблизился к ней и начал задавать свои вопросы. В то же время я как бы в забывчивости играл кольцом, которое мне дал Исла, и притом так усердно, что оно соскользнуло с моего пальца. Кольцо подкатилось к ее ногам; она быстро наклонилась и подняла его. Сейчас же к ней подошел А6рахим и взял кольцо из ее рук. Как ни быстро это произошло, у нее все-таки было время бросить на него взгляд. Что Зеница его узнала, я понял, увидев, как она вздрогнула, и уловив невольное движение ее руки к груди. Теперь мне здесь больше нечего было делать.

Абрахим спросил, что я думаю о состоянии пациентки.

— Бог добр и всемогущ, — ответил я, — он посылает верующим помощь часто прежде, чем они об этом подумают. Если Бог этого захочет, она будет уже завтра здоровой. Она может принять лекарство, которое я ей пришлю, и пусть ждет моего следующего прихода.

Сегодня он отпустил меня, не рискнув сказать ни слова. В селямлыке уже ждал Халеф с аптечкой. Я дал больной только сахарную пудру. За доставку «лекарства» маленький ага получил еще больший бакшиш, чем вчера. А потом мы снова поплыли вниз по течению.

Капитан уже ждал меня в комнате у купца.

— Ты ее видел? — крикнул мне купец.

— Да.

— Узнала она кольцо?

— Уверен, что она его узнала.

— Значит, она поняла, что я нахожусь поблизости!

— Она догадывается об этом. И если она верно истолковала мои слова, то знает, что сегодня ночью ее спасут.

— А как?

— Хасан эль-Рейсан, ты управился с починкой судна?

— До вечера обязательно управлюсь.

— Готов ли ты принять нас на борт и отвезти в Каир?

— Конечно.

— Так слушай меня! В дом ведут две двери. Разумеется, они запираются изнутри. Войти через них мы не сможем. Но есть еще другой путь, хотя он тоже трудный. Исла бен Мафлей, ты умеешь плавать?

— Да.

— Хорошо. От Нила под ограду, к бассейну, находящемуся посреди двора, ведет канал. Вскоре после полуночи, когда все спят, мы там встретимся, ты проникнешь по каналу в бассейн, выберешься во двор и сразу же отыщешь дверь. Она заперта на засов, который отодвигается очень легко. Когда откроешь дверь, то попадешь в сад, калитку которого можно открыть точно таким же образом. Как только двери будут открыты, войду я. Мы вытащим из сада жердину и приставим ее к стене, чтобы подняться к решетке, за которой расположены женские покои. Решетку я уже открыл изнутри.

— А потом?

— Что должно произойти потом, определится само собой. На лодке мы доберемся до того места, где первой нашей заботой будет привести в негодность лодку Абрахим-Мамура, чтобы он не смог преследовать нас. Тем временем рейс приготовит к плаванию свою дахабию.

Я взял в руки карандаш и на листке бумаги нарисовал план дома, чтобы Исла бен Мафлей смог ориентироваться, когда сегодня вечером он выберется из бассейна. День уже подходил к концу, и когда настал условленный час, я позвал Халефа и дал ему необходимые указания.

Халеф быстро собрал наши пожитки. Плата за комнату была внесена вперед.

Я отправился к Хасану, а Халеф с вещами поспешил за мной. Корабль был готов к плаванию, надо было только отчалить от берега. Через некоторое время явился Исла со своим слугой. И вот мы сели в длинную узкую лодку, спущенную с дахабии. Слуги гребли, а я сидел у руля.

Была одна из тех ночей, когда думаешь, что на всем обширном земном шаре нет ничего опасного.

Осуществить задуманное было нелегко, но нас в ожидании событий уже охватывала нервная дрожь. Начни мы действовать, стало бы, как обычно, гораздо спокойнее. Скорее уж мы могли бы обвинить Абрахим-Мамура перед судом, но мы не знали, каково будет соотношение сил, какими законными или незаконными средствами он располагает, чтобы отстоять свое право на Зеницу. Только от нее могли мы получить необходимые сведения, чтобы выступить против Абрахима в суде, а добыть их мы могли только тогда, когда Зеница окажется в наших руках.

Не прошло и часа, как появились темные очертания здания в окружении каменной ограды. Мы пристали чуть ниже ограды, а потом я вышел один на берег — провести разведку. Во всей округе я не обнаружил ни малейшего следа жизни. И внутри ограды все, казалось, погрузилось в глубочайший покой. У входа в канал стояла лодка Абрахима с веслами.

Я забрался в нее и отогнал поближе к нашей.

— Вот эта лодка, — сказал я слугам. — Спуститесь немного по течению, наполните ее камнями и затопите. Весла нам могут понадобиться. Мы возьмем их в свою лодку. Ее вы не крепите, а держите наготове, чтобы мы могли сразу отплыть, лишь только займем места в лодке. Исла бен Мафлей, пошли со мной!

Мы подкрались к каналу. Вода была грязновата. Я бросил в воду камень и убедился, что канал неглубок. Исла разделся и вошел в воду. Она доходила ему до подбородка.

— Пойдешь? — спросил я его.

— Плыть лучше, чем идти. В канале столько тины, что она доходит мне почти до колен.

— Ты не раздумал?

— Нет. Отнеси мою одежду к воротам. Вперед! Он оттолкнулся ногами, вытянул вперед руки и исчез в отверстии стены, через которое в усадьбу попадала вода из Нила.

Я не сразу покинул это место, а еще немного постоял на всякий случай. Оказалось, что я поступил верно, потому что, едва лишь отойдя, принужден был вернуться, когда в отверстии снова появилась голова пловца.

— Я не смог пройти. Стена слишком высока. Но если бы она и была пониже, то это бы тоже не помогло, так как дом крепко заперт. И канал тоже — крепкой деревянной решеткой.

— Ты не смог ее снять?

— Она устояла перед моим натиском.

— Как далеко она отсюда?

— Решетка, должно быть, находится возле фундамента дома.

— Дай-ка я сам взгляну. Оденься, подержи мое платье и жди меня здесь.

Теперь я скинул одежду, зашел в воду и поплыл. Канал и в саду не был открытым. Его прикрывали каменные плиты. Когда я, по моему расчету, должен был достичь дома, передо мной возникла решетка. По ширине и высоте она полностью заполняла сечение канала. Она состояла из крепких, хорошо подогнанных деревянных брусьев и была прикреплена к стене железными скобами. Загородка, несомненно, было доставлена с целью преградить доступ в бассейн животным. Я попробовал тряхнуть ее. Она не поддалась, и я понял, что выломать ее целиком не удастся. Я схватился обеими руками за один брус, уперся высоко поднятыми коленками в стенку — рывок изо всех сил, и деревяшка треснула и надломилась. Теперь появилась брешь, и я за две минуты вырвал еще четыре бруса. Так образовалось отверстие, сквозь которое я мог протиснуться.

Стоит ли возвращаться, чтобы уступить дальнейшее Исле? Нет, это было бы потерей времени. Я уже все равно вымок, а местность знал лучше его.

Я пробрался сквозь проделанное мною отверстие и поплыл дальше в мутной воде. Когда я посчитал, что должен уже находиться под внутренним двориком, свод резко пошел вниз, почти сблизившись с поверхностью воды. Теперь я знал, что нахожусь где-то вблизи бассейна. Канал превратился в трубу, заполненную водой. Следовательно, я должен был проползти или проплыть под водой, что было не только крайне неудобно и утомительно, но еще и связано с большой опасностью. А что будет, если на пути встретится второе непредвиденное препятствие и я не смогу вернуться, чтобы перевести дыхание?.. А если меня заметят, когда я вынырну? Можно же было предположить, что кто-то окажется во дворе.

Но на раздумья не было времени. Я набрал полные легкие воздуха, нырнул и стал медленно продвигаться вперед то вплавь, то шагом — так быстро, как только можно.

Я уже оставил за собой приличный отрезок пути, и воздуха у меня оставалось в обрез, когда и в самом деле я натолкнулся на новое препятствие. Это, как я почувствовал на ощупь, была сетка из проржавевшего железа.

Теперь мне стало действительно страшно. Вернуться назад я уже не мог: я, конечно, захлебнусь, прежде чем достигну места, где повышающийся свод канала позволит мне вынырнуть и глотнуть воздуха. К тому же решетка казалась укрепленной очень прочно. У меня, естественно, остались только две возможности: или мне удастся справиться с решеткой, или я бесславно утону. Нельзя было терять ни мгновения.

Я уперся в решетку — никакого результата. Я надавил на нее всей своей тяжестью, но снова безуспешно. А если я не пройду, если к тому же сразу же за решеткой не откроется бассейн, я погибну. Воздуха и сил у меня еще оставалось на какую-то секунду; мне казалось, как будто какая-то ужасная сила разрывает легкие… Еще одно последнее, самое последнее напряжение. Господи Боже на небесах, помоги! И действительно: решетка подалась, она выскочила из пазов. Я рванулся вперед. Долгий-долгий, глубокий вдох, мгновенно вернувший меня к жизни, и я снова нырнул. Во дворе кто-нибудь мог заметить мою голову, торчащую посреди маленького водоема, поэтому я подобрался к его краю, осторожно поднялся и огляделся.

Луны не было, но южные звезды давали достаточно света, что позволило мне различить все предметы. Я вышел из бассейна и хотел тихо прокрасться к стене, когда услышал тихий стук. Я посмотрел на решетку, за которой находилась женская половина. Здесь, надо мною, чуть правее, было то место, откуда я вынул задвижку, а левее я заметил щель в решетке той комнаты, в которую так и не смог войти. Конечно, это была спальня Зеницы. Неужели она бодрствовала, поджидая меня? Может быть, тот стук раздался от решетки, открытой ею в своей комнате? Если бы это было так, то она видела, как я выхожу из воды, а теперь снова отступила в глубину комнаты, потому что не могла узнать меня.

Я прокрался ближе и приложил ладони ко рту.

— Зеница! — прошептал я.

Щель увеличилась. Появилась темная головка.

— Кто ты? — прошептала она.

— Хаким, навещавший тебя.

— Ты пришел, чтобы спасти меня?

— Да. Ты догадалась об этом и поняла мои слова?

— Да. Ты один?

— Да. Исла бен Мафлей за стеной.

— Ах! Абрахим его убьет. Он не спит ночью. Он сторожит. А сиделка спит в комнате рядом со мной. Стой… слушай! О, беги быстрей!

За дверью, ведущей в селямлык, послышался шум. Щель наверху закрылась, и я мгновенно поспешил назад, к бассейну. Там было единственное место, где можно было найти убежище. Осторожно, чтобы по воде не пошли волны, которые бы выдали меня, я соскользнул в бассейн.

Едва это произошло, как открылась дверь и появился Абрахим. Осматривая все закоулки, он медленно обошел двор. Я стоял в воде по самый рот, а голова была прикрыта бортиком, так что египтянин меня не обнаружил.

Я опять выбрался из воды, проскользнул в воротам; отодвинув засов и открыв их, я оказался в саду. Быстро пройдя его, я открыл входные ворота в стене. Я уже хотел повернуть за угол, чтобы привести Ислу бен Мафлея, как он сам появился.

— Хамдульиллах, эфенди! Тебе это удалось?

— Да. Хотя и пришлось тяжело. Дай мне одеться!

Штаны и рубашка были совершенно мокрыми. Я накинул куртку и сказал ему:

— Я уже поговорил с Зеницей. Она меня поняла и ждет нас.

— О, пойдем! Быстрей, быстрей!

— Сейчас.

Я пошел в сад, чтобы принести жердь, которую заметил прежде. Потом мы вошли во двор. Щель наверху, в решетке, уже снова приоткрылась.

— Зеница, звезда моя, моя… — воскликнул Исла приглушенным голосом, когда я указал вверх.

Я прервал его:

— Ради всего святого в мире, тише! Сейчас не время для сердечных излияний. Ты молчи, говорить буду я. Потом я обратился к Зенице:

— Готова ли ты идти с нами?

— О да!

— Через комнату пройти нельзя?

— Нет. Но на той стороне, за деревянными колоннами, есть приставная лестница.

Нам, стало быть, не понадобится ни жердь, ни захваченная с собой веревка. Я пошел и отыскал лестницу. Она оказалась прочной. Когда я ее приставил, Исла полез вверх.

Я же тем временем подкрался к селямлыку, чтобы прислушаться.

Прошло немного времени, прежде чем я увидел девушку. Она спускалась, а Исла ее поддерживал. В тот самый момент, когда девушка ступила на землю, она нечаянно толкнула лестницу. От толчка лестница качнулась и с громким шумом рухнула.

— Бегите! Быстрее к лодке! — предупредил я.

Они побежали к воротам, а я в то же самое время услышал за дверью шаги. Встревоженный шумом, Абрахим спешил к выходу. Я должен был прикрывать отход беглецов, а поэтому не очень быстро шел за ними. Египтянин заметил меня. Увидел он также рухнувшую лестницу и открытую решетку.

Он испустил такой крик, что его точно услышали все обитатели дома:

— Вор, грабитель, стой! Сюда, сюда! Эй, люди! Эй, рабы! На помощь!

С громким рыком он устремился за мной. Другие разбуженные шумом и криком обитатели дома присоединились к нему.

Египтянин догонял меня. У выходных ворот я оглянулся. Он был всего в десяти шагах, а во внутренних воротах уже показался второй преследователь.

Оказавшись за стеной, я заметил, что Исла бен Мафлей с Зеницей бегут направо, и повернул налево. Абрахим позволил себя обмануть. Он не заметил беглецов. Он видел только меня и побежал за мной. Я прыгнул за угол, находившийся от дома выше по течению реки, тогда как наша лодка ждала меня ниже дома. Я помчался вдоль берега.

— Стой, негодяй, стреляю! — раздавались сзади возгласы.

Наверное, это не пустые угрозы — он вооружен. Я побежал дальше. Если его пуля настигнет меня и даже если я не буду убит сразу, то попаду в плен, потому что за Абрахимом следовали его слуги, как я понял по крикам. Грохнул выстрел. Абрахим целился плохо — на бегу, вместо того чтобы остановиться, и пуля просвистела мимо. Но я притворился, будто она попала в меня, и бросился на землю.

Абрахим пробежал мимо, потому что теперь он заметил лодку, в которую как раз забирались Исла с Зеницей. Лишь только он миновал меня, я снова вскочил. Несколькими длинными прыжками я настиг Абрахима, обхватил его за шею и сшиб с ног.

Крик феллахов раздавался теперь почти рядом, потому что я потерял в схватке время; но я все же достиг лодки и запрыгнул в нее. Халеф немедленно оттолкнулся от берега, и, когда преследователи подбежали к воде, мы уже отплыли на расстояние в несколько корпусов лодки.

Абрахим тем временем поднялся на ноги. Он мгновенно оценил ситуацию.

— Назад, назад, эй вы, люди!.. Назад к нашей лодке! — заревел он.

Все свернули к каналу, к тому месту, где стояла их лодка. Первым добрался туда Абрахим. Яростный крик вырвался из его груди, когда он увидел, что лодка исчезла.

Тем временем мы вышли из спокойных прибрежных вод и достигли быстрины. Халеф и ютербогский цирюльник гребли. Я тоже взял одно из весел, позаимствованных в лодке Абрахима. Исла последовал моему примеру, и наша лодка устремилась вниз по течению.

За все время мы еле успели перевести дух и не произнесли ни единого слова. Наше состояние не располагало к разговорам.

Прошло уже много времени с той поры, как мы отправились в путь. Так что теперь горизонт покраснел и можно было рассмотреть освободившиеся от тумана нильские дали. Позади на берегу остался Абрахим с его людьми, столпившимися на берегу, а дальше, вверх по течению, появился парус, огнем вспыхнувший в свете утренней зари.

— Сандал! — сказал Халеф.

Да, это был сандал, одна из тех узких барок, скорость которых столь значительна, что они почти выдерживают соперничество с пароходом.

— Абрахим окликнет сандал и догонит нас на нем, — сказал Исла.

— Будем надеяться, что это купеческий сандал, капитан которого не будет его слушать!

— Если Абрахим предложит рейсу приличную сумму, тот не станет отказываться.

— Даже в этом случае преимущество будет у нас. Пока сандал пристанет и рейс договорится с Абрахимом, пройдет какое-то время. Да еще Абрахим, прежде чем ступить на борт, должен запастись всем необходимым для сравнительно дальнего путешествия, так как он не знает, каким долгим будет преследование.

Парус исчез из нашего поля зрения, а мы так усердно заработали веслами, что всего лишь через полчаса увидели дахабию, на которой должны были плыть дальше.

Старый Абу эль-Рейсан стоял на корме, облокотясь о фальшборт. Он видел, что в лодке сидит женщина, следовательно, понял, что наше предприятие удалось, по меньшей мере, на первом этапе.

— Причаливай! — крикнул он. — Спустить трап!

Мы поднялись на борт, а лодку матросы закрепили за кормой. Потом подняли парус. Корабль отвернулся бушпритом [64] от берега; ветер наполнил полотнище, и течение понесло нас. Я подошел к рейсу.

— Все прошло хорошо? — спросил он меня.

— Очень хорошо. Я расскажу тебе, но сначала разъясни мне, может ли хороший сандал догнать твой корабль?

— Мое судно очень хорошее, но добрый сандал догонит любую дахабию.

— Тогда нам только остается молиться, чтобы нас не преследовали!

Прошло часа два с момента нашего отплытия, когда я заметил позади нас парус, становившийся с каждой минутой все больше и больше. Когда стал различим корпус судна, я узнал тот сандал, который мы видели утром.

— Ты видишь корабль? — спросил я рейса.

— Он принадлежит рейсу Халиду бен Мустафе.

— Ты знаешь этого рейса?

— Да, но мы не друзья.

— Почему?

— Честный человек не дружит с нечестным.

— Хм, нечто подобное я подозревал.

— Что?

— Что на борту находится Абрахим-Мамур.

— Увидим.

— Что ты станешь делать, если сандал захочет подойти к борту дахабии вплотную?

— Я должен разрешить им это. Так велит закон.

— А если я не соглашусь на это?

— Что ты собираешься предпринять? Я, рейс своего корабля, должен поступать в соответствии с предписаниями закона.

— А я — рейс своих желаний.

К нам присоединился Исла. Я не хотел докучать ему своими вопросами, но он сам завел речь:

— Кара бен Немей, ты мой друг, лучший изо всех, кого я встречал в жизни. Ты хочешь узнать о том, как Зеница попала в руки египтянина?

— Весьма охотно бы выслушал твой рассказ, но для такого разговора нужны время и внимание, а сейчас не то положение.

— Ты чем-то обеспокоен?

Он еще не заметил гнавшийся за нами корабль.

— Обернись и посмотри на этот сандал позади нас.

Он обернулся, увидел приближающееся судно и спросил:

— У них на борту Абрахим?

— Вполне возможно, потому что рейс этого судна такой негодяй, что вполне мог продаться.

— Откуда ты знаешь, что он негодяй?

— Об этом мне сказал Абу эль-Рейсан.

— Да, — подтвердил тот. — Я знаю этого капитана и знаю его судно. Даже если бы он был очень далеко, я узнал бы его по парусу, сшитому из кусков и многократно залатанному.

— Что мы будем делать? — спросил Исла.

— Прежде всего надо убедиться, находится ли на судне Абрахим.

— А если он там?

— На борт нашего судна он не должен ступить.

Наш судоводитель сравнил скорость сандала и собственного корабля, а потом сказал:

— Он все быстрее приближается к нам. Я прикажу поставить еще один парус.

Сказано — сделано. Но уже через несколько минут выяснилось, что решение лишь оттягивается, но не отменяется. Сандал подходил к нам все ближе и ближе. Наконец он оказался на расстоянии длины корпуса. На сандале убрали один парус, чтобы уменьшить скорость судна. Мы увидели стоящего на палубе Абрахим-Мамура.

— Он там! — сказал Исла.

— Где он стоит? — спросил рейс.

— На самом носу, возле бушприта.

— Этот? Кара бен Немей, что нам делать? Они нас окликнут, и мы должны им ответить.

— Кто, по вашим законам, должен отвечать?

— Я, владелец судна.

— Слушай, что я тебе скажу, Абу эль-Рейсан. Готов ли ты сдать мне свое судно в аренду, пока мы не достигаем Каира?

Капитан удивленно посмотрел на меня, однако сразу же понял, какую цель я преследовал.

— Да, — ответил он.

— И ты, как рейс, должен делать то, что хочу я?

— Да.

— Итак, я владелец?

— Да.

— И ты ни за что не отвечаешь?

— Нет.

— Хорошо. Собери своих людей.

По его команде все собрались, и капитан объяснил им:

— Люди, я говорю вам, что этот эфенди, которого зовут Кара бен Немей, нанял нашу дахабию до самого Каира. Так?

— Да, так, — подтвердил я.

— Значит, вы сможете засвидетельствовать, что я больше не являюсь хозяином судна?

— Мы подтвердим это.

— Тогда идите по своим местам. Разумеется, вы должны знать, что я сохраняю командование судном, так как это приказал Кара бен Немей.

Они удалились, заметно удивленные столь странным сообщением.

Тем временем сандал поравнялся с нами. Капитан, старый, долговязый и очень худой человек с пером цапли на тарбуше, подошел к фальшборту и спросил:

— Эй, на дахабии, кто у вас рейс? Я поклонился ему и ответил:

— Рейс Хасан.

— Хасан Абу эль-Рейсан?

— Да.

— Хорошо. Я его знаю, — ответил он со злорадным выражением лица. — У вас на борту женщина?

— Да.

— Выдайте ее.

— Халид бен Мустафа, ты, наверное, сошел с ума!

— Увидим. Мы швартуемся к вам.

— Этого мы вам не позволим.

— Каким это образом ты не позволишь?

— Сейчас тебе покажу. Посмотри-ка на перо, прикрепленное к твоему тарбушу!

Я быстро поднял ружье, незаметно для него подготовленное мною для выстрела, прицелился и нажал на спусковой крючок. Перо слетело с тарбуша. Даже самое ужасное несчастье не смогло бы так напугать достойного бен Мустафу, как этот предупредительный выстрел. Он дернулся, словно его тощие конечности были резиновые, схватился обеими руками за голову и укрылся за мачтой.

— Теперь ты знаешь, как я стреляю, бен Мустафа, — закричал я ему вслед. — Если твой сандал еще хотя бы минуту останется у нашего борта, я не перо с тарбуша снесу, а вырву душу из твоего тела. Можешь быть уверен в этом!

Угроза подействовала. Он поспешил к рулю, вырвав его из рук вахтенного, и сменил курс. Через пару минут сандал находился уже так далеко от нас, что моя пуля его бы уже не настигла.

— Теперь мы какое-то время будем в безопасности, — сказал я.

— Он больше не подойдет так близко, — согласился Хасан, — но он не выпустит нас из виду, пока мы не пристанем там, где он рассчитывает прибегнуть к помощи закона. Правду сказать, этого я не боюсь. Опасаюсь я другого.

И он указал рукой на воду, и мы сейчас же поняли, о чем он думал.

Уже некоторое время назад мы заметили, что струи воды стремились вперед с большей силой и скоростью, чем прежде, а ставшие скалистыми берега сходились ближе. Мы достигли одной из тех стремнин, более или менее опасных для судоводителей, которые ставят судоходству по Нилу почти непреодолимые препятствия. В таких местах людская вражда должна умолкнуть. Все внимание поглощает природная угроза. Голос рейса громом прокатился над палубой:

— Взгляните, люди, приближается шелляль! [65] Соберитесь и читайте Священную Фатиху!

Люди последовали его призыву и начали:

— Храни нас, о Аллах, от дьявола, побитого тобою камнями!..

— Во имя Аллаха милостивого, милосердного! — затянул рейс.

Со страшной силой бились теперь волны о скальные блоки, едва прикрытые водой; волны, пенясь, опрокидывались на палубу, и их шум перекрывал любую, даже самую громкую команду. Судно стонало и кряхтело по всем швам; весла отказывались загребать, и дахабия, не слушаясь руля, рыскала по кипящей воде.

Стремительно ринулись мы в теснину. Весла были убраны. Теперь мы находились в тесной щели, стены которой так приблизились, что мы почти касались их руками. Бешеная сила течения, словно желая выкинуть судно в воздух, швырнула нас через искристый, брызжущий пеной гребень порога, и мы полетели вниз, в самое жерло котла. Вокруг нас клокотало, брызгало, бушевало, неистовствовало, гремело и ревело. Потом непреодолимая сила снова подхватила нас и толкнула вниз, по круто падающей плоскости, водная поверхность которой виделась нам гладкой и приветливой, но за этой гладью нас подстерегала коварная ловушка — мы не плыли, нет! — мы падали, стремительно низвергались по обрывистому пути и…

— Аллах керим! — раздался голос Хасана, теперь такой пронзительный, что все его услышали. — Аллах-иль-Аллах, за весла, юноши, мужчины, герои, тигры, пантеры и львы! Смерть перед вами. Разве вы этого не видите? За работу, за работу, ради Аллаха, за работу, собаки, трусы и негодяи! Работайте, герои, работайте, хорошие, храбрые, несравнимые, испытанные, отборные!

Судно устремилось к горловине. Вот она открылась перед нами, а в следующий момент она наверняка нас уничтожит. Скалы такие острые, а поток такой крутой, что, кажется, от судна останутся разве что щепки…

— О Спаситель, помоги нам! Левее, левее, собаки, стервятники, пожиратели крыс, поглотители дерьма! Левее, левее, славные, великолепные, отцы всех героев! Аллах, Аллах, машалла!

Судно повиновалось почти нечеловеческим усилиям и промчалось мимо скал. На несколько мгновений мы оказались на свободном фарватере, и все рухнули на колени, чтобы поблагодарить Всемогущего.

— Эш, хету ину-ля иль-ляха иль-Аллах! [66] — торжествующе зазвучало над палубой. — Помилуй нас!

Сразу же за нами пронеслось что-то, словно вытолкнутое тетивой лука. Это был сандал, на котором люди пережили те же самые опасности, что и мы. Его скорость опять превысила нашу, и вот он пролетел мимо. Но открытый фарватер был настолько узким, что лишь с большим трудом мы смогли уклониться от столкновения. Сандал пронесся, едва не задев наш борт. На сандале, прислонясь к мачте, стоял Абрахим-Мамур, пряча за спиной правую руку. Оказавшись напротив меня, он прижался щекой к укрываемому до этого момента старенькому кремневому ружью… Я откинулся, почти упал навзничь… Пуля просвистела надо мной, а в следующий момент сандал уже был далеко впереди нас.

Все видели покушение на убийство, но ни у кого не было времени на удивление или гнев, потому что нас снова подхватило течение и потащило в лабиринт среди остроугольных утесов.

В это время спереди донесся громкий крик. Силой шелляля сандал был брошен на скалу. Матросы отчаянно колотили веслами по воде, и корабль, только слегка поврежденный, был снова подхвачен потоком и, освобожденный, устремился прочь. Но при ударе один человек из команды сандала выпал за борт. В полном отчаянии он полувисел, цепляясь из последних сил за скалу. Я схватил канат, сплетенный из пальмового луба, и бросил его несчастному. Он ухватился за конец, и его потянули к борту. Тонувший оказался Абрахимом.

Как только он выбрался на палубу и выжал воду из одежды, он, сжав кулаки, набросился на меня.

— Собака, разбойник, обманщик!

Я спокойно поджидал его, и мое спокойствие подействовало. Он остановился передо мной, так и не решившись начать драку.

— Абрахим-Мамур, будь вежлив — ведь ты находишься не в своем доме. Скажи только еще одно слово, которое мне не понравится, и я прикажу привязать тебя к мачте и высечь кнутом.

Побои являются величайшим оскорблением для араба, а вторым, не менее обидным по значению, — угроза их нанести. Абрахим рванулся ко мне, но мгновенно овладел собой.

— Ты держишь на борту мою жену!

— Нет.

— Ты говоришь мне неправду.

— Я сказал правду, потому что находящаяся на борту женщина не является твоей женой. Она обручена вот с этим молодым человеком, который стоит возле тебя.

Он бросился в каюту, но путь ему преградил Халеф.

— Абрахим-Мамур! Я — Хаджи Халеф Омар бен Хаджи Абулаббас. Видишь, у меня в руках два пистолета. Я уложу тебя, как только ты захочешь пойти туда, куда мой хозяин запрещает ходить!

Мой маленький Халеф сделал такое лицо, что египтянин понял: эта угроза серьезная. Поэтому он отвернулся и фыркнул:

— Я буду жаловаться, как только вы ступите на сушу, чтобы высадить своих матросов.

— Жалуйся. Однако до тех пор, пока ты ведешь себя мирно, ты не враг мне, а гость.

Мы счастливо преодолели самые опасные места шелляля и могли теперь при необходимости перейти к делу.

— Теперь ты нам расскажешь, как Зеница попала в руки этого человека? — спросил я Ислу.

— Я позову ее, — ответил он, — она сама вам это расскажет.

— Нет, она должна оставаться в каюте, потому что ее появление озлобит и до крайности возбудит египтянина. Скажи нам прежде всего, мусульманка она или христианка.

— Она христианка.

— Какой конфессии?

— Вы называете ее греческой.

— Она не стала его женой?

— Он купил ее.

— Как! Возможно ли такое?

— Да. Черногорки не закрывают лица. Он увидел ее в Скутари и сказал ей, что любит ее и что она должна стать его женой. Она, конечно, высмеяла его. Тогда он поехал в Черногорию к ее отцу и предложил за нее очень крупную сумму. Тот, однако, выгнал этого человека. Тогда египтянин подкупил отца подруги, к которой часто ходила Зеница, и тот вступил в сделку с этим человеком.

— Каким образом?

— Он выдал ее за свою рабыню, продал Абрахим-Мамуру и составил расписку, в которой представил Зеницу рабыней.

— Так вот почему так внезапно исчезла подруга вместе со своим отцом?

— Только поэтому. Абрахим привез Зеницу на корабль и переправил ее сначала на Кипр, а потом в Египет. Остальное вы уже знаете.

— Как зовут того человека, который ее продал? — невольно спросил я.

— Баруд эль-Амасат.

— Эль-Амасат… Эль-Амасат… Имя кажется мне очень знакомым. Где я его слышал? Этот человек турок?

— Нет, армянин.

Армянин! О, теперь я вспомнил! Хамд эль-Амасат, тот армянин, который хотел убить нас в Шотт-Джериде, а потом убежал из Кбилли… Не он ли это был?.. Нет, вроде бы не сходилось по времени.

— Не знаешь ли ты, — спросил я Ислу, — нет ли у этого Баруда эль-Амасата брата?

— Нет. Зеница тоже не знает; я ее очень подробно расспрашивал об этом семействе.

В это время подошел слуга Хамсад эль-Джербая и обратился ко мне:

— Эфенди, я хочу кое-что сказать.

— Говори!

— Как зовут этого египетского шалопая?

— Абрахим-Мамур.

— Так! Следовательно, он был мамуром?

— Разумеется.

— Не заставляйте только меня верить этой басне, потому что я знаю этого человека лучше, чем он меня!

— А! Кто же он?

— Я видел его в числе тех, кто подвергся палочному наказанию, а так как это была первая экзекуцию подобного рода, на которой я присутствовал, то я очень обстоятельно разузнал о наказанном.

— Ну, так кто же он?

— Он занимал пост атташе при персидской миссии, или какой-то другой значительный пост, и выдал государственную тайну. Или совершил похожее преступление. Его должны были приговорить к смерти, но у него оказался покровитель, так что остановились на отстранении от должности и палочном наказании. Его имя Дауд Арафим.

Случайно оказалось, что цирюльник из Ютербога знал этого человека. Теперь у меня словно пелена с глаз спала. Я увидел его в Исфагане, на площади Альмай-ден-Шах, где его привязали к спине верблюда, чтобы доставить в качестве пленника в Константинополь. Очень недолгое время мой путь совпадал тогда с этим караваном. Так случилось, что и он меня видел, а теперь, видимо, вспомнил.

— Благодарю тебя, Хамсад, за сообщение. Разумеется, пока больше никому не говори об этом.

Теперь меня нисколько не беспокоила мысль, что Абрахим будет жаловаться. Не знаю, как эта мысль пришла ко мне, но я никак не мог избавиться от подозрения, что с Барудом эль-Амасатом, продавшим ему Зеницу, Абрахим познакомился не только при покупке девушки. Абрахим был разжалованным чиновником, потом оказался в плену, был присужден к наказанию, а теперь выдает себя за мамура, владеет большим состоянием — над этими обстоятельствами я крепко задумался.

Я решил никому не говорить о сообщении цирюльника, чтобы Абрахим не заметил, что его раскусили.

На ближайшей стоянке нам надо было высадить матросов, нанятых выше шелляля, поэтому наш корабль пристал в берегу.

— Бросим якорь? — спросил я рейса.

— Нет. Я отойду сразу, как только люди покинут судно.

— Почему?

— Чтобы избежать встречи с полицией.

— А Абрахим?

— Он сойдет на берег вместе с матросами.

— Я не боюсь полиции.

— Ты чужой человек в стране и находишься под защитой своего консула. Значит, тебе ничего не сделают… А!

Последнее восклицание относилось к лодке с вооруженными мрачными людьми. Это были хавасы, полицейские.

Лодка пристала к нашему борту, и все сидевшие в ней поднялись к нам на палубу еще прежде, чем мы достигли берега. Команда сандала, тоже высадившаяся здесь, рассказала о том, что Абрахим утонул в шелляле, а также сообщила о похищении женщины. После этого старый рейс Халид бен Мустафа, как мы позднее узнали, впопыхах прибежал к судье и произнес такую пламенную обвинительную речь против меня, убийцы из числа неверных, мятежника, разбойника, бунтовщика, что я, в сущности, должен был бы быть безмерно довольным уже тем, что меня просто повесят.

Поскольку во многих восточных странах правосудие редко принимает во внимание документальные доказательства, то при судебных разбирательствах поступают чрезвычайно быстро и просто.

— Кто рейс этого корабля? — спросил полицейский начальник.

— Я, — ответил Хасан.

— Как тебя зовут?

— Хасан Абу эль-Рейсан.

— Находится у тебя на борту некий эфенди, хаким, неверный?

— Вот он стоит. Его зовут Кара бен Немей.

— А есть ли на твоем судне еще и женщина по имени Гюзель?

— Она в каюте.

— Хорошо. Все вы — мои пленники. Следуйте за мной к судье. Судно будут охранять мои люди.

Дахабия пристала к берегу, и ее команда вместе с пассажирами была вся выведена на сушу. Зеница, уже полностью закутанная в покрывало, поднялась в заранее приготовленные носилки. Она должна была последовать за нашей процессией, которая с каждым пройденным шагом становилась все многолюднее, потому что и стар и млад, большие и маленькие присоединялись к ней. Хамсад эль-Джербая, бывший цирюльник, шел за мной и храбро насвистывал прусский марш «Я должен, я должен из города уйти!».

Сахбет-бей, или начальник полиции, сидел со своим секретарем, ожидая нашего прихода.

Он носил звание бимбаши [67], командующего тысячью человек, но, несмотря на это, выглядел отнюдь не воинственно и не слишком интеллигентно. Как и весь экипаж сандала, он считал Абрахим-Мамура утонувшим и принял воскресшего с явным уважением, что было полной противоположностью брошенному в нашу сторону презрительному взгляду.

Мы разделились на два лагеря: по одну сторону — команда сандала вместе с Абрахимом и несколькими его слугами, которых он прихватил с собой, по другую — люди с дахабии с Зеницей, Ислой, мною, Халефом и цирюльником.

— Прикажешь подать трубку, господин? — спросил мнимого мамура сахбет-бей.

— Пусть принесут!

Он получил трубку, а также коврик, чтобы усесться. Потом начался разбор дела.

— Ваше превосходительство, скажи мне твое благословенноеАллахом имя!

— Оно звучит: Абрахим-Мамур.

— Так ты был маму ром? В какой провинции?

— В Эн-Насире.

— Ты обвиняешь. Говори; я выслушаю и буду судить.

— Я обвиняю этого гяура, хакима, в похищении женщины. Я обвиняю капитана дахабии в содействии похищению женщины. Насколько замешаны в это дело слуги этих двоих людей и матросы дахабии, ты сможешь установить сам, о бимбаши.

— Расскажи, как было совершено похищение. Абрахим рассказал. Когда он окончил, были заслушаны его свидетели, следствием чего стало обвинение меня капитаном сандала, господином Халидом бен Мустафой, еще и в попытке убийства.

В глазах сахбет-бея сверкнула молния, когда он повернулся ко мне.

— Гяур, как твое имя?

— Кара бен Немей.

— Как называется твоя родина?

— Джерманистан.

— Где расположена эта горсть земли?

— Горсть земли? Хм, бимбаши, ты показываешь свое незнание!

— Собака! — вскочил он. — Что ты этим хочешь сказать?

— Джерманистан — великая страна. Жителей в ней в десяток раз больше, чем во всем Египте. Конечно, ты этого не знаешь. Ты вообще плохо разбираешься в географии и поэтому позволяешь обмануть себя Абрахим-Мамуру.

— Осмелься сказать еще хотя бы слово в таком тоне, и я прикажу пришпилить твое ухо к стене.

— Осмелюсь! Этот Абрахим говорит, что он был мамуром провинции Эн-Насира. Но мамуры существуют только в Египте…

— А разве Эн-Насира не в Египте, гяур? Я сам там бывал и знаю мамура как собственного брата, даже как себя самого!

— Ты лжешь!

— Пришпильте его покрепче! — приказал судья.

Я вытащил свой револьвер, а Халеф, увидев это, — свой пистолет.

— Бимбаши, предупреждаю тебя, что уложу первого, кто до меня дотронется, а потом тебя! Ты лжешь, говорю это еще раз. Эн-Насира — это маленький, очень незначительный оазис между Эль-Хамрой и Тигертом в Триполитании. Там нет никакого мамура, а правит бедный шейх, которого зовут Мамра ибн Алеф Абузин и которого я очень хорошо знаю. Я мог бы и дальше ломать комедию и позволять тебе расспрашивать, но не хочу терять времени. Как случилось, что ты заставляешь стоять истцов, тогда как обвиняемый, преступник, может сидеть и даже получить от тебя трубку?

Бравый вояка смущенно посмотрел на меня.

— Ты так полагаешь, гяур?

— Предупреждаю тебя: не оскорбляй меня этим словом! У меня с собой паспорт и путевое свидетельство от паши Египта, а это мой спутник родом из Стамбула. У него есть султанский паспорт, следовательно, он находится под покровительством падишаха.

— Покажи свидетельство!

Я дал ему свой документ, а Исла предъявил свой. Он прочитал их и со смущенным видом вернул нам.

— Говори дальше.

Такое его поведение показывало: он не знал, что ему делать. Итак, я снова пошел в наступление.

— Ты сахбет-бей и бимбаши, а не знаешь своей службы. Когда ты читаешь собственноручное письмо султана, то должен сначала прижать его ко лбу, глазам и устам и потребовать от всех присутствующих согнуться в поклоне, как будто здесь присутствует сам его величество. Я расскажу хедиву и великому визирю в Стамбуле, какое уважение ты им оказываешь.

Такого он не ожидал. Начальник полиции так испугался, что вытаращил глаза и раскрыл рот, не говоря ни слова. Я продолжал:

— Ты хотел узнать, что я имел в виду, сделав только что свое заявление? Я, обвинитель, вынужден стоять, а этот человек, обвиняемый, может сидеть!

— Кто его обвиняет?

— Я, он, он — все мы.

Абрахим удивился, но ничего не сказал.

— В чем ты его обвиняешь? — спросил сахбет-бей.

— В тех самых преступлениях, в которых он обвинил нас.

Я увидел, что Абрахим забеспокоился. Судья попросил меня:

— Говори!

— Мне очень жаль, бимбаши, что ты должен испытатьтакое огорчение.

— Какое огорчение?

— Ты должен осудить человека, которого знаешь так же хорошо, как своего брата, даже как себя самого. Ты даже бывал у него в Эн-Насире и доподлинно знаешь, что он мамур. Но я говорю тебе, что тоже его знаю. Зовут его Дауд Арафим. Он был султанским чиновником в Персии, но его отстранили от должности и всыпали к тому же палок.

Теперь Абрахим поднялся.

— Собака!.. Сахбет-бей, этот человек потерял рассудок!

— Сахбет-бей, слушай меня дальше, тогда выяснится, чья голова сидит лучше и прочнее — моя или его!

— Говори!

— Эта женщина христианка, свободная христианка из Черногории. Он ее похитил и силой вывез в Египет. Вот этот мой друг — ее законный обрученный, поэтому он и приехал в Египет и снова забрал ее. Ты знаешь нас, потому что прочел наши документы. Его же ты не знаешь. Это — похититель женщин и обманщик. Прикажи ему предъявить документ, или я пойду к хедиву и расскажу ему, как ты вершишь правосудие на должности, которую он тебе доверил. Теперь решай!

Естественно, бравый вояка оказался в затруднительном положении. Он, конечно, не мог опровергать свои слова и поступки, однако он очень хорошо понимал, что я прав. И он решился действовать так, как это может сделать только лишь египтянин.

— Пусть народ очистит помещение и идет по домам! — приказал он. — Я обдумаю это дело, а суд состоится после обеда. Вы все, конечно, мои пленники!

Хавасы палками выгнали зрителей. Потом увели Абрахима и команду сандала и, наконец, вывели нас во двор здания, где мы могли свободно, без помех передвигаться. Стоящие у выхода хавасы, казалось, охраняли нас. Через четверть часа они исчезли.

Я разгадал задумку сахбет-бея и подошел к Исле бен Мафлею, сидевшему подле Зеницы, у фонтана.

— Ты думаешь, что мы сегодня выиграем процесс?

— Я этого вовсе не думаю. Я доверяю тебе, — ответил он.

— А если мы его выиграем, что станет с Абрахимом?

— Ничего. Я знаю этих людей. Абрахим даст бимбаши деньги или дорогой перстень, который он носит на пальце, и начальник полиции освободит его.

— Ты хочешь его смерти?

— Нет. Я нашел Зеницу — этого мне достаточно.

— А что об этом думает Зеница?

Зеница ответила сама:

— Эфенди, я была такой несчастной, но теперь я свободна. Я не хочу больше думать о нем.

Это меня удовлетворило. Надо было еще спросить Абу эль-Рейсана. Тот категорически заявил мне, что будет очень рад, если отделается как можно дешевле. Успокоенный таким образом, я стал проводить рекогносцировку.

Сандала у берега не было. Он словно растворился. Во всяком случае, достойный Халид бен Мустафа еще раньше нас понял намерения судьи и улизнул со своим судном и экипажем.

Но где находился Абрахим-Мамур?

Дахабия подняла якорь, и мы продолжили свое прерванное путешествие с приятным сознанием того, что счастливо выпутались из весьма скверной истории.

Глава 5

АБУЗЕЙФ

За спиной осталась земля Осириса и Исиды, страна сфинкса и пирамид, страна, в которой народ божий нес ярмо рабства и таскал на себе скалы Мокаттама, возводя одно из чудес света, которое еще и сегодня вызывает восхищение путешествующих по Нилу. Там, в тростниках издревле почитаемой реки, царская дочь нашла мальчонку, призванного освободить свой народ от рабства и дать ему Закон в десяти божественных заповедях, которые еще и тысячелетия спустя составляют основу всех законов и уложений.

У ног моих в жгучем сиянии солнца искрились воды Арабского залива [68]. Эти воды когда-то, повинуясь голосу Иеговы-Саваофа, образовали две стены, между которыми порабощенный народ страны Гесем нашел путь к свободе, тогда как армия их угнетателей и преследователей обрела ужасную гибель. Это были те самые воды, в которых в более позднюю эпоху чуть не погиб «великий султан» Наполеон Бонапарт.

Желая добраться до Красного моря, я шел из Каира до Суэца необычным путем. Пространство, лежащее между этими городами, уже давно не заслуживает названия «пустыня». Прежде она устрашала как полным отсутствием воды, так и разбойниками-бедуинами, которые занимались своим ремеслом в глухих урочищах. Теперь положение изменилось; это и стало причиной моего уклонения к югу. Скачка по пустошам была для меня много интереснее путешествия по проторенной дороге. Поэтому я и теперь намеревался миновать Суэц, который мог предложить мне только уже виденное мною, уже известное.

Мы поскакали, и вскоре перед нами появились голые высотки Джеком и Даад, а когда справа стал виден высоченный Джебель-Гариб, мы поняли, что Гроб Фараона остался позади. Слева от нас море образовало бухту, в которой стоял на якоре корабль.

Это была одна из тех барок, которые на Красном море называют самбук. Матросы покинули корабль. Они сидели или лежали на мелководье, окунувшись в теплую морскую воду. Несколько в стороне, на мате, сидел в важной позе капитан или владелец судна. Я сразу же увидел, что это был турок. Самбук нес султанскую символику, а команда была одета в турецкую военную форму.

Когда мы приблизились, ни один из моряков не сдвинулся с места. Я подъехал чуть не вплотную к предводителю, поднял правую руку к груди и намеренно приветствовал его не по-турецки, а по-арабски.

— Аллах да сохранит тебя! Ты капитан этого судна?

Он поднял на меня гордый взор, обстоятельно и долго меня разглядывал и наконец ответил:

— Я.

— Куда направляется твой самбук?

— Во все концы.

— Чем ты загружен?

— Разными грузами.

— Не возьмешь ли пассажира?

— Этого я не знаю.

Такой ответ уже не назовешь неразговорчивостью — это была грубость. Я покачал головой и сказал сочувственно:

— Ты, видно, келле [69]. Коран призывает правоверных проявлять сострадание к таким людям. Мне жаль тебя!

Он посмотрел на меня с гневом и изумлением.

— Ты меня жалеешь? Ты называешь меня несчастным?

— Аллах наградил твои уста даром речи, но душа твоя нема. Обратись к Мекке и проси Аллаха, чтобы он возвратил твоей душе язык, иначе она не сможет попасть в рай!

Он презрительно засмеялся и положил руку на пояс, за который были засунуты два внушительных размеров пистолета.

— Молчать лучше, чем болтать. Ты болтун, но верги-баши Myрад Ибрахим предпочитает молчать.

— Верги-баши? Старший сборщик таможенных налогов? Значит, ты очень важный человек, во всяком случае, известный. Несмотря на это, ты должен отвечать мне, когда я тебя спрашиваю.

— Ты намерен угрожать мне? Оказывается, я верно предположил, что ты из племени джехеинов.

Арабы из этого племени известны на Красном море как контрабандисты и разбойники. Сборщик таможенных податей посчитал меня одним из них. В этом была причина его неприязни ко мне.

— А ты боишься бени-джехеин? — спросил я его.

— Myрад Ибрахим еще никогда не боялся!

Какой надменностью засветились при этих словах его глаза! Однако в лице его проявилось нечто заставлявшее сомневаться в его храбрости.

— А если бы я действительно был джехеином?

— Я бы тебя не испугался.

— Конечно. С тобой двенадцать моряков и восемь слуг, а со мной только трое. Но никакой я не джехеин. Я никогда не принадлежал к бени-араб, я приехал из стран заката.

— Из стран заката? Но на тебе же одежда бедуина, и говоришь ты по-арабски!

— Разве это запрещено?

— Нет. Ты франсез или ингли?

— Я принадлежу к немей.

— Немей! — сказал он пренебрежительно. — Так ты бостанджи [70] или безирган [71]?

— Ни тот ни другой. Я — язмакджи [72].

— Писатель? Вай-вай! А я-то принял тебя за храброго бедуина! Что такое писатель? Это не мужчина: он только грызет перья и пьет чернила. У писателя нет ни крови, ни сердца, ни мужества, ни…

— Остановись, — прервал его мой слуга. — Мурад Ибрахим, ты видишь, что у меня в руке?

Халеф спустился с лошади и стоял перед турком с бегемотовой плеткой в руках. Тот нахмурился, но ответил:

— Плетка.

— Чудесно. Меня зовут Хаджи Халеф Омар бен Хаджи Абулаббас ибн Хаджи Дауд аль-Госсара. Этот сиди — Кара бен Немей. Он никого не боится. Мы пересекли Сахару и весь Египет, совершили много героических дел. О нас говорят во всех кофейнях и на всех кладбищах мира. И если ты осмелишься сказать еще хотя бы одно слово, которое не понравится моему эфенди, ты отведаешь вот этой плетки, хотя ты и верги-баши, а при тебе состоит множество людей!

Угроза возымела исключительно быстрое действие. Оба бедуина, бывшие до сих пор моими провожатыми, отскочили на несколько шагов — как будто увидели изготовившегося к укусу скорпиона. Матросы и другие спутники турка вскочили и рванулись к оружию, сам же верги-баши поднялся с поразительной легкостью. Он схватился за свой пистолет, но Халеф уже приставил к его груди ствол своего собственного ружья.

— Хватайте его! — приказал верги-баши, в то время как сам он осторожно опускал свой пистолет.

Храбрецы сохранили, правда, угрожающее выражение на своих лицах, но ни один не осмелился дотронуться до Халефа.

— Угрожать плетью верги-баши? Знаешь ли ты, что это означает? — спросил турок.

— Знаю, — ответил Халеф. — Угроза плетью означает, что верги-баши отведает ее, если осмелится и дальше говорить в прежнем тоне. Ты — турок, государев раб, я же — свободный араб!

Я заставил своего верблюда опуститься на колени, сошел на землю и вытащил свой паспорт.

— Мурад Ибрахим, ты видишь, что вас мы боимся меньше, чем вы нас. Ты сделал очень большую ошибку, оскорбив эфенди, который находится под покровительством падишаха!

— Под покровительством падишаха, да благословит его Аллах? Кого ты имеешь в виду?

— Себя.

— Себя. Ты немей, стало быть, гяур…

— Опять ты меня оскорбляешь, — прервал я его.

— Ты — неверный, а о гяурах в Коране сказано: «О вы, которые уверовали! Не берите себе близких друзей, кроме вас самих. Они не преминут вам вредить, они хотели бы того, чтобы вы попали в беду». Как же может неверный быть под покровительством государя, являющегося защитником правоверных?

— Знаю я слова, которые ты говоришь. Они содержатся в третьей суре Корана, в суре Имран. Но раскрой свои глаза и склонись в смирении перед паспортом, данным падишахом. Вот он.

Верги-баши взял пергамент, прижал его ко лбу, глазам, груди, отдал земной поклон и прочел. Потом он вернул мне паспорт.

— Почему ты мне не сказал сразу, что ты аркадаш [73] султана, то есть находишься под его опекой? Я бы не назвал тебя гяуром, хотя ты и принадлежишь к неверным. Добро пожаловать, эфенди!

— Ты приветствуешь меня и, не переводя дыхания, позоришь мою веру! Мы, христиане, знаем законы вежливости и гостеприимства лучше вас: мы не называем вас гяурами, потому что наш Бог един с тем, кого вы зовете Аллахом.

— Ты — эфенди, а образованный господин всегда сможет найти основания и доказательства, даже если он не прав… Откуда ты прибыл?

— Из страны Гипт [74], там, на западе.

— А куда ты направляешься?

— В Эт-Тур.

— А потом?

— В монастырь на Джебель-Синай.

— Так тебе надо переправиться через море?

— Да. Куда идет твой корабль?

— Тоже в Эт-Тур.

— Не возьмешь ли меня с собой?

— Если ты хорошо заплатишь и позаботишься о том, чтобы мы не осквернились от тебя.

— Об этом не заботься. Сколько ты за это хочешь?

— За всех четверых да еще за животных?

— Только за меня и моего слугу Хаджи Халефа. Эти двое мужчин вернутся со своими животными назад.

— Чем ты будешь платить? Деньгами или чем другим?

— Деньгами.

— Еда наша?

— Нет. Вы дадите нам только воды.

— В таком случае ты заплатишь за себя десять, а за своего Хаджи Халефа восемнадцать мисри [75].

Я рассмеялся бравому малому в лицо. Это было чисто по-турецки: за короткий переезд и несколько глотков воды потребовать восемнадцать мисри, то есть почти тридцать четыре талера.

— За день ты дойдешь примерно до бухты Наязат, где твое судно станет на ночь на якорь? — спросил я.

— Да.

— Значит, к полудню мы будем в Эт-Туре?

— Да. Почему ты спрашиваешь?

— Потому что за такую короткую поездку я не дам восемнадцати мисри.

— Тогда ты останешься здесь и будешь вынужден плыть с каким-нибудь другим капитаном, который запросит еще больше.

— Я не останусь здесь и не поплыву с другим. Я отправлюсь с тобой.

— Тогда ты дашь ту сумму, которую я назначил.

— Слушай, что я тебе скажу! Эти двое проводников дали мне своих верблюдов и сопровождали меня пешком от Каира всего за четыре талера Марии-Терезии. Во время хаджа каждый паломник перебирается через море всего за один талер. Я дам тебе за себя и за слугу три талера — этого достаточно.

— Тогда ты останешься здесь. Мой самбук — не торговое судно — он принадлежит султану. Я взимаю закат [76] и не могу брать на борт пассажиров.

— Как раз потому, что твой самбук принадлежит султану, ты и должен меня взять. Посмотри-ка еще раз в мой паспорт! Здесь написано: «Оказывать любую помощь, даже бесплатно, заботиться о безопасности». Ты понял? Частному лицу я должен был бы заплатить, сколько он потребует. Слуге же султана мне платить не надо. Я добровольно даю тебе эти три талера. Если ты еще не понял, то я сделаю так, что ты возьмешь меня даром.

Ему стало ясно, что я загнал его в угол, и он несколько умерил свои требования. Наконец, после долгого спора он протянул мне руку.

— Пусть будет так. Ты находишься под покровительством падишаха, и я возьму тебя с собой за три талера. Давай их!

— Я заплачу их, сходя с корабля в Эт-Туре.

— Эфенди, все ли христиане такие жадные, как ты?

— Они не жадные, они предусмотрительные. Позволь мне пройти на борт. Я хочу спать на корабле, а не на берегу.

Я расплатился с проводниками, которые, получив еще и бакшиш, немедленно взобрались на своих верблюдов и, несмотря на поздний час, отправились в обратный путь. Потом мы с Халефом поднялись на борт. Палатки у меня с собой не было. Странствующие по пустыне страдают как от полуденной жары, так и от сравнительно резкой ночной прохлады. Тот, кто беден и не наскребет на палатку, чтобы согреться, прижимается ночью к своему верблюду или к своей лошади. Сейчас со мной больше не было животных, и я вынужден был искать убежища за перегородкой на корме самбука.

Крик с суши прервал мой отдых. Турок призывал своих людей к вечерней молитве.

Но едва стихла молитва, как я услышал другой голос. Он раздавался за скалой, закрывавшей вид на север.

— В Аллахе находим мы полное удовлетворение; и великолепен Он, Милостивый! Нет никакой власти, никакой силы, кроме той, что от Бога, Высочайшего, Великого. О Господи наш, йа-Аллах, о Охотно Прощающий, о Всемогущий! Йа-Аллах, Аллах-ху!

Эти слова были произнесены глубоким басом, однако имя Аллаха молящийся каждый раз произносил на квинту выше. Я узнал эти слова и эти восклицания: так привыкли молиться воющие дервиши. Турки поднялись и посмотрели в том направлении, откуда раздавался голос. Вскоре появился маленький плот, на котором стоял на коленях человек, работающий коротким веслом и в такт гребкам приговаривавший молитву. Вокруг его красного тарбуша был обмотан белый тюрбан. Белой была и вся остальная одежда. Это свидетельствовало о принадлежности к дервишскому ордену кадирийя, состоявшему по большей части из рыбаков и моряков и учрежденному Абд-аль-Кадером аль-Джилани. Увидев самбук, гребец на мгновение насторожился, а потом закричал:

— Ля-илла иль-Аллах!

— Иль-Аллах! — ответили хором остальные.

Он держал курс на судно, подогнал плот к самому борту и поднялся на палубу. Мы, то есть Халеф и я, не одни находились на борту: за нами на судно проследовал рулевой. К нему-то и обратился дервиш:

— Аллах тебя храни!

— Меня и тебя! — гласил ответ.

— Как ты себя чувствуешь?

— Так же хорошо, как и ты.

— Кому принадлежит этот самбук?

— Его величеству султану, любимцу Аллаха.

— А кто ведет его?

— Наш эфенди, верги-баши Мурад Ибрахим.

— Чем вы загружены?

— У нас нет фрахта. Мы направляемся от одного места к другому, собирая закат, предписанный великим шерифом Мекки.

— Много подают правоверные?

— Ни один не отказывается, потому что тому, кто подает милостыню, Аллах отплатит вдвойне.

— Куда вы направляетесь?

— В Эт-Тур.

— Завтра вы туда не попадете.

— Мы заночуем у Рас-Наязат. Куда ты хочешь попасть?

— В Джидду.

— На этом плоту?

— Да. Я дал обет добраться до Мекки на коленях.

— Но подумай про банки, рифы, отмели, свирепые ветры, которые то и дело здесь дуют, про акул, которые стаями будут окружать твой плот!

— Аллах — единственная сила. Он меня защитит. Кто эти люди?

— Гя… Немей со своим слугой.

— Неверный? Куда он едет?

— В Эт-Тур.

— Разреши-ка мне здесь поесть фиников; потом я отправлюсь дальше.

— А тебе не хотелось бы остаться на ночь у нас?

— Я должен плыть дальше.

— Но ведь это очень опасно.

— Правоверному нечего бояться. Его жизнь и ее конец отмечены в Книге судеб.

Он сел и вытащил пригоршню фиников.

Вход за перегородку я нашел запертым на задвижку. Мы отошли на край палубы, и я перевесился через фальшборт. Оба собеседника были на приличном удалении от меня, а я очень пристально смотрел на воду, и они могли подумать, что я не понимаю их разговор. Дервиш спросил:

— Это немей? Он богат?

— Нет.

— Откуда ты это знаешь?

— Он дал только шестую часть суммы, затребованной нами. Но у него есть государев паспорт.

— В таком случае, он, безусловно, очень важный человек. Много у него багажа при себе?

— Совсем никакого багажа. Правда, много оружия.

— Он будет носить оружие, чтобы только пощеголять. Ну, вот я и управился с едой. Теперь мне надо отправляться дальше. Поблагодари своего хозяина за то, что он позволил ступить на свой корабль бедному факиру [77]!

Несколько мгновений спустя он уже опять стоял на коленях на своем плоту. Он схватил весло, заработал им в такт, подпевая при этом своим «Ля-Аллах, Аллах-ху!».

Этот человек произвел на меня странное впечатление. Почему он забрался на судно, а не пристал к берегу? Почему он спрашивал, богат ли я, а во все время разговора буквально обшаривал палубу взглядом, остроту которого так и не смог скрыть. Внешне у меня не было ни малейшей причины для опасений, и тем не менее этот человек показался мне подозрительным. Я готов был поклясться, что он не был дервишем.

Когда он уже больше не мог меня видеть невооруженным глазом, я направил на него подзорную трубу. Хотя в тех краях сумерки очень короткие, все-таки еще было достаточно светло, чтобы различить его в окуляре. Он уже не стоял на коленях, как это предписывал бы дервишу взятый им обет, а удобно уселся и, наполовину развернув свой плот, греб к противоположному берегу. Да, что-то было «неладно в датском королевстве».

Халеф стоял возле меня и наблюдал за мной. Он, казалось, занимался тем, что пытался проникнуть в мои мысли.

— Ты еще видишь его, сиди? — спросил он меня.

— Да.

— Он думает, что мы больше не можем наблюдать за ним, и гребет к берегу?

— Это так. Каким образом ты об этом догадался?

— Только Аллах всеведущ, но и у Халефа глаза еще зоркие.

— И что видели эти глаза?

— Что этот человек не дервиш и не факир.

— Да?!

— Да, сиди. Или ты когда-нибудь видел и слышал, чтобы человек из ордена кадирийя говорил и пел причитания воющих дервишей?

— Верно. Однако почему он выдает себя за дервиша?

— Это надо попытаться отгадать, эфенди. Он сказал, что будет грести и ночью. Почему он этого не сделал?

Здесь наш разговор прервал рулевой. Он подошел и спросил:

— Где ты будешь спать, эфенди?

— Я лягу за загородкой.

— Не пойдет.

— Почему?

— Потому что там хранятся деньги.

— Тогда ты принесешь нам ковры, чтобы мы могли в них завернуться. Мы будем спать на палубе.

— Ты получишь ковры, сиди. А что бы ты стал делать, если бы на наше судно напали враги?

— Каких врагов ты имеешь в виду?

— Разбойников.

— А что, здесь есть разбойники?

— Поблизости живут джехеины. Они повсюду известны как самые большие мошенники, и ни одно судно, ни один человек не защищены от них.

— Я думал, что ваш хозяин, верги-баши Мурад Ибрахим, герой, отчаянный человек, что он никого не боится: ни разбойников, ни джехеинов.

— Да, таков он и есть. Однако разве он один может справиться с разбойниками, что мы все сможем предпринять против Абузейфа, Отца Сабли, который опаснее и ужаснее льва в горах или акулы в море?

— Абузейф? Я его не знаю. Я никогда еще о нем не слышал.

— Это потому, что ты чужестранец. Джехеины пригоняют свои стада на выпас на острове Либна и Джебель-Хасан, оставляют с ними очень немного пастухов, а остальные отправляются грабить и воровать. Они нападают на барки и либо забирают все, что там найдут, либо вымогают большой выкуп. А предводительствует этими разбойниками Абузейф.

— И что делает против них правительство?

— Какое?

— Разве вы не находитесь под защитой падишаха?

— Она не распространяется на джехеинов. Это свободные арабы, которым покровительствует великий шериф Мекки.

— Так помогите себе сами! Поймайте разбойников!

— Эфенди, ты говоришь как франк, который не понимает сути дела. Кто может поймать и убить Абузейфа?

— Он всего лишь человек.

— Ему помогает шайтан. Абузейф может сделаться невидимым. Он может летать по воздуху и ходить по морю. Абузейфа не ранит ни сабля, ни нож, ни пуля, а его собственная сабля заколдована. Он проникает сквозь двери и стены. Одним ударом он разъединяет душу и тело у сотни врагов, и даже больше.

— Хотел бы я его увидеть!

— Вай-вай, не желай этого, эфенди! Черт скажет ему, что ты хочешь его видеть, и тогда можешь быть уверен, что он придет. Схожу-ка за коврами для вас, а ты потом ложись спать, но прежде моли своего Бога, чтобы он охранил тебя от всех грозящих тебе опасностей.

— Благодарю за совет, но я молюсь обычно перед сном.

Он принес нам легкие коврики, в которые мы и закутались. Очень скоро мы заснули, потому что очень устали с дороги.

Ночью несколько матросов охраняли на суше спящих товарищей, а на борту — деньги. Утром все собрались на судне. Подняли якорь, подтянули снасти, развернули парус, и самбук направился на юг.

Мы шли под парусами примерно три четверти часа, когда заметили лодку, шедшую перед нами в том же направлении, но на веслах. Когда мы подошли поближе, то увидели в лодке двух мужчин и двух полностью закутанных в покрывала женщин.

Лодка вскоре остановилась, и мужчины дали знак, что намерены переговорить с самбуком. Рулевой приказал опустить парус и тем самым снизил скорость нашего судна. Один из гребцов поднялся в лодке и крикнул:

— Самбук, куда?

— В Эт-Тур.

— Мы тоже туда. Не возьмете ли нас?

— Заплатите?

— Охотно.

— Тогда давайте на борт.

Корабль лег в дрейф, и четыре человека поднялись на борт, а лодку взяли на буксир, после чего самбук продолжил плавание.

Верги-баши отправился в каюту — конечно, для того, чтобы устроить места женщинам. Вскоре они скрылись от взглядов мужчин. Женщины должны были пройти мимо меня. Мне, европейцу, не надо было отворачиваться, и, к своему удивлению, я заметил, что их вовсе не окружает аромат духов. Женщины стран солнечного восхода привыкли так умащивать себя благовониями, что запах чувствуется уже на значительном расстоянии. Впрочем, запах меня поразил — запах, который, словно невидимый шлейф, тянулся за ними, тот самый запах, что знаком каждому на Востоке: наполовину верблюжий, наполовину табачный — неочищенного табака, который привыкли курить многие бедуины. У меня было впечатление, как будто мимо меня прошли два погонщика верблюдов.

Поэтому я очень внимательно посмотрел им вслед, пока они не исчезли за дверью перегородки, но ничего особенного больше не смог заметить. Может быть, они совершили долгое путешествие на верблюдах, так что испарения «корабля пустыни» еще задержались в их одеждах.

Оба их спутника сначала долго говорили с рулевым и баши; потом один из них подошел ко мне.

Не дав ему опомниться, я схватил его, развернул в нужном направлении и дал такого пинка, что он далеко отлетел по палубе. Но в тот же момент он был уже опять на ногах.

— Горе тебе, ты оскорбил правоверного! Ты умрешь!

Он вытащил свой ханджар [78] и бросился на меня. Его спутник последовал за ним, тоже с обнаженным оружием.

Я быстро выхватил из-за пояса у Халефа бегемотовую плеть, чтобы отделать ею нападающих. Но делу не суждено было зайти так далеко, потому что в этот момент открылась дверь в перегородке и появилась одна из женщин. Она молча подняла руку, а потом отступила. Оба араба сдержали свои шаги и, не говоря ни слова, отошли в сторону. Но, уловив их взгляды, я понял, что хорошего мне от них ждать нечего.

Турки с поразительным равнодушием взирали на происходящее. Если бы кого-то на судне убили, они бы посчитали, что это совершился его кисмет — и ничего больше.

— Сиди, — сказал Халеф, не отходивший от меня ни на шаг, — ты ее видел?

— Кого? Или что?

— Бороду?

— Бороду! Какую бороду?

— Ту, которая была у…

— Женщины? У женщины была борода?

— На ней была чадра, но не двойная, как раньше, а простая, и тогда я увидел растительность.

— Усы?

— Нет, бороду. Это вовсе не женщина, а мужчина. Сказать об этом баши?

— Да, но так, чтобы этого никто не слышал.

Он ушел. В любом случае он не ошибался. Поскольку я знал, что вполне можно довериться его зорким глазам, то невольно связал это новое обстоятельство с появлением дервиша. Я видел, как Халеф говорит с баши. Тот покачал головой и рассмеялся — он явно не верил. При этом Халеф с крайне возмущенным выражением на лице отвернулся от него и вернулся ко мне.

— Сиди, этот баши так глуп, что даже меня посчитал ненормальным.

— Как так?

— А тебя еще ненормальнее.

— Так…

— Он сказал, что у женщин никогда не бывает бороды, а мужчина никогда не напялит женскую одежду. Сиди, что ты думаешь об этих женщинах, которые носят бороды? Может быть, это джехеины?

— Именно так я и считаю.

— Тогда мы должны держать глаза открытыми, сиди.

— Это единственное, что мы можем сделать. К тому же самое главное заключается в том, что мы должны попытаться спрятать свое недоверие и свою настороженность. Держись от меня в стороне, но так, чтобы мы в любой момент могли соединиться.

Он удалился на порядочное расстояние, а я улегся на ковер. Потом я занялся записью наблюдений в дневник, однако при этом сохранял в поле зрения как перегородку перед каютой, так и обоих арабов. Мне казалось, что в любой момент надо ждать неприятностей. Однако день прошел, а ничего внушающего опасения не случилось.

Уже темнело, когда мы бросили якорь в маленькой бухте, образованной подковообразным изгибом Джебель-Наязат, частицы крупного скалистого блока Синая.

Я охотно бы осмотрел несколько ближайших трещин и расселин, но, к сожалению, прежде, чем турки сошли на берег, чтобы разжечь, как обычно, костер, уже наступил вечер.

Обе вечерние молитвы, одна через час после другой, торжественно прозвучали в окружении крутых скалистых склонов. Если здесь кто-то прятался, то наверняка услышал о нашем присутствии, даже не увидев нашего костра. Как и накануне, я предпочел провести ночь на судне. Мы договорились с Халефом попеременно дежурить. Позднее несколько матросов вернулись на борт, чтобы сменить вахтенных, и тогда из-за перегородки вышли обе женщины — насладиться на палубе свежим вечерним воздухом. Они снова укутались в двойные покрывала. Это я заметил, потому что южные звезды светили так ярко, что было нетрудно осмотреть всю палубу. Но вскоре женщины вернулись в свою каюту, за дверью которой я мог наблюдать, хотя и лег на этот раз на баке.

Халеф спал шагах с пяти от меня. Когда наступила полночь, я украдкой разбудил его и прошептал:

— Выспался?

— Да, сиди. Теперь ты спи!

— Могу я на тебя положиться?

— Как на себя самого!

— При малейшем подозрении буди меня!

— Будет исполнено, сиди!

Я тщательно завернулся в ковер и закрыл глаза. Я хотел спать, но мне никак не удавалось заснуть. Я стал повторять в уме таблицу умножения — и это не помогло. Тогда я вспомнил про средство, всегда помогавшее мне заснуть. Я закрыл глаза и так закатил их, что зрачки были направлены вертикально вверх, а потом попытался ни о чем не думать. Подступила дремота и… Стоп, что это было?

Я высунул голову из-под ковра и внимательно посмотрел в сторону Халефа. Он тоже насторожился, потому что вытянулся, как бы прислушиваясь к звукам на судне. Теперь я ничего не слышал, но только опять приложил ухо к палубе, звукопроводность которой была лучше, чем воздух, как снова услышал странный шорох, прогнавший мою дремоту, хотя и был он чрезвычайно тихим.

— Халеф, ты что-нибудь слышишь? — прошептал я.

— Да, сиди. Что это такое?

— Не знаю.

— Я тоже. Слушай!

Едва уловимый ухом всплеск донесся теперь с кормы. Огонь на берегу потух.

— Халеф, я схожу на несколько минут на корму. Стереги мое оружие и одежду.

Из тех троих, что вернулись на борт, двое уже спали, улегшись прямо на палубу. Третий присел на корточки… и тоже спал. Возможно, за мной наблюдали из каюты, поэтому мне надо было проявлять величайшую осторожность. Я отложил ружье и штуцер, а также снял тюрбан и бедуинский плащ хаик, которые могли меня выдать своим белым цветом. Потом, пригибаясь к палубе, я добрался до борта и медленно пополз, пока не достиг того места, где вдоль бакборта хлипкое сооружение, что-то вроде куриного насеста, вело на крышу перегородки и к рулю. Я медленно, как кошка, полез наверх — необходимо было соблюдать осторожность.

Мой план удался, и тогда я пополз вниз, в гребной отсек. Разъяснился и странный шорох. Лодка, доставившая женщин и взятая самбуком на буксир, была привязана так плотно, что находилась прямо под люком в широкой корме корабля. Из этого-то люка в тот самый момент, когда я осторожно подсматривал сверху, спустили на линьке маленький, но нелегкий предмет. Трение линька о край люка и вызывало слабенький шорох, который, правда, можно было различить только тогда, когда ухо прижималось к доскам палубы. Внизу, в лодке, находились трое мужчин; они приняли неизвестный предмет, а потом подождали, пока линь снова пошел вверх и с корабля смайнали [79] вторую посылку.

Мне все сразу стало ясным. В лодку перегружали золото верги-баши, то есть тот налог, который он собрал, и… Для дальнейших предположений у меня не было времени.

— Взгляните наверх — нас предали! — крикнул низкий голос с высокого берега, откуда можно было видеть всю палубу; одновременно хлопнул выстрел, и пуля вонзилась в доску рядом со мной.

Второй выстрел раздался сверху. Пули, по счастью, летели мимо, но я не мог дальше рисковать. Я только успел увидеть, как линь снизу обрубили, а лодку отогнали; потом я спрыгнул с надстройки на палубу.

В этот же самый момент открылась дверь каюты, и я заметил, что в задней стенке не хватает двух досок и через это отверстие бесшумно поднимаются несколько человек. Женщин я не увидел, но человек девять набросились на меня.

— Халеф, сюда! — громко крикнул я.

Вытащить оружие я не успел. Трое нападавших схватили меня и позаботились о том, чтобы я не смог дотянуться до пояса. Трое прыгнули навстречу Халефу, а остальные повисли у меня на руках, когда я попытался защищаться. На берегу раздались выстрелы, зазвучали проклятия, крики о помощи. Временами густой бас, знакомый мне с недавних пор, отдавал команды. Это был голос дервиша.

— Это немей. Не убивайте его, а только свяжите! — приказал один из тех, что держали меня в своих объятиях.

Я попытался освободиться, но это не удалось. Шестеро против одного! Где-то недалеко от меня сухо щелкнул пистолетный выстрел.

— На помощь, сиди, я ранен! — крикнул Халеф.

Мощным толчком я отбросил державших меня на несколько шагов.

— Оглушите его! — раздался задыхающийся голос.

Меня опять схватили — еще крепче, и я, несмотря на отчаянное сопротивление, получил несколько ударов по голове, повергнувших меня на палубу. В моих ушах словно шумел морской прибой. Посреди этого гула я слышал, как щелкали ружья и звучали голоса. Потом мне показалось, что меня стянули по рукам и ногам шнуром и поволокли. Потом я уже совершенно ничего не ощущал.

Когда я очнулся, то почувствовал жгучую пульсирующую боль в затылке. Вокруг меня было полностью темно, но громкое внятное бульканье позволило мне предположить, что я нахожусь в трюме быстро идущего корабля. Мои руки и ноги были так крепко связаны, что я не мог пошевелить ими. Правда, путы не врезались в тело, тому что связали меня не веревками или ремнями, а тряпками, но они все равно мешали отгонять судовых крыс, очень тщательно обследовавших меня.

Прошло много времени, а в моем положении ничего не менялось. Наконец я услышал шум шагов, однако не смог ничего увидеть. Мои путы развязали, и чей-то голос приказал мне: «Вставай, пойдем с нами!»

Я поднялся. Меня вывели из трюма через полутемную среднюю палубу наверх. По пути я осмотрел свою одежду и обнаружил — как к своему удивлению, так и успокоению, — что ни малейшей вещи, кроме оружия, у меня не отобрали.

Выйдя на палубу, я заметил, что нахожусь на маленьком барке со строгими очертаниями, несшем два треугольных паруса и один трапециевидный. Такой такелаж на этом обильном штормами, шквалами, рифами и мелями море требовал от капитана хорошего разумения своего дела, мужества и хладнокровия. Команды на корабле было по меньшей мере втрое больше, чем нужно, а на носу стояла пушка, так замаскированная ящиками, тюками и бочками, что ее нельзя было заметить с другого судна. Команда состояла из шумных обветренных матросов, каждый из которых нашпиговал свой пояс стреляющим, ударным и колющим оружием. На корме сидел мужчина в красных штанах, зеленом тюрбане и голубом кафтане. Его длинный жилет был богато украшен золотом, а в служившей ему поясом сотканной в Басре шали сверкало дорогое оружие. Я сразу же узнал в нем дервиша.

Возле него стоял араб, которого я на самбуке повалил на палубу. Меня подвели к ним. Араб разглядывал меня мстительно, дервиш — презрительно.

— Знаешь ли, кто я? — спросил меня дервиш.

— Нет, но догадываюсь.

— Ну, так кто я?

— Ты Абузейф.

— Верно. На колени передо мной, гяур!

— Разве не написано в Коране, что поклоняться должно одному только Аллаху?

— На тебя это не распространяется, потому что ты неверный. Я приказываю тебе стать на колени, чтобы выразить свою покорность.

— Я еще не знаю, заслуживаешь ли ты почтения, и даже если бы я узнал это, то выразил свое уважение к тебе другим способом.

— Гяур, ты встанешь на колени, или я снесу тебе голову!

Он встал и выхватил свою кривую саблю. Я приблизился к нему еще на один шаг.

— Ты в самом деле Абузейф или палач?

— Я — Абузейф и сдержу свое слово. На колени, или я положу твою голову к своим ногам!

— Береги свою собственную!

— Гяур!

— Трус!

— Что! — зашипел он. — Ты назвал меня трусом!

— Почему ты напал на самбук ночью? Почему переодел своих шпионов в женское платье? Почему ты показываешь отвагу здесь, окруженный и защищенный своими людьми? Стал бы ты против меня один на один — посмотрел бы я на твою удаль.

— Я Абузейф, Отец Сабли, и десять человек, таких, как ты, ничего не смогут сделать против моего клинка!

— Так смело можно говорить, когда боишься действовать!

— Действовать? Разве этот десяток на месте? Будь это так, я бы доказал тебе в одно мгновение, что говорю правду!

— Десятка не надо… Достаточно одного.

— Может быть, ты и хочешь стать этим одним?

— Ба! Ты же этого не позволишь!

— Почему это?

— Потому что ты боишься. Ты убиваешь языком, а не саблей.

После своих слов я ожидал от разбойника усиленного взрыва гнева, однако был разочарован. Он спрятал свой гнев под холодным, убийственным спокойствием, снял саблю с пояса у своего соседа и протянул ее мне.

— Вот, бери и защищайся! Скажу тебе открыто: даже если ты обладаешь ловкостью Афрама и силой Келада, при третьем моем ударе ты станешь трупом.

Я взял саблю.

В странной ситуации я оказался. Видимо, Отец Сабли фехтовал, по восточным понятиям, отлично, но я знал, что восточный человек чаще всего оказывается в сравнении с европейцем столь же плохим фехтовальщиком, как и плохим стрелком. Мне еще не довелось скрестить клинки с восточным противником по всем правилам фехтовального искусства, и хотя врученная мне сабля была довольно непривычной — слишком легкой для парирования ударов, но весьма тяжелой для обманных движений, — я испытывал большое удовольствие, готовясь продемонстрировать Отцу Сабли превосходство европейской школы владения холодным оружием.

Вокруг нас собрался весь экипаж. Кажется, никто не сомневался, что при третьем ударе Абузейфа я в самом деле стану мертвецом.

Отец Сабли напал на меня столь быстро и резко, не признавая никаких правил, что у меня не было времени занять оборонительную позицию. Я парировал нечеткий удар из кварты [80] и тут же попытался использовать ослабление его защиты. К моему удивлению, от удара наотмашь он ловко увернулся под моим клинком. Абузейф поставил защиту и попытался сделать обманное движение, но неудачно. Я в свою очередь точно так же защитился и поразил его кончиком сабли. Мой укол пришелся в задницу, поскольку я вовсе не собирался серьезно ранить его. Разъярившись, Отец Сабли забылся, отступил для разгона и в прыжке попытался снова нанести удар из кварты. Я сделал полшага вперед, поставил жесткий заслон — оружие вырвалось у него из руки, описало в воздухе широкую дугу и, перелетев через фальшборт, упало в воду.

Все вокруг замерли. Я отступил и опустил оружие. Отец Сабли стоял передо мной, неподвижно уставившись мне в глаза.

— Абузейф, ты очень искусный фехтовальщик!

Мои слова вернули его в сознание, но вопреки своему ожиданию я увидел на его лице не признаки гнева, а изумление.

— Человек, ты — неверный, а все же победил Абузейфа.

— Ты облегчил мне поединок, потому что фехтовал необдуманно. Мой второй удар стоил тебе крови, а третий выбил у тебя оружие. Да, я совершенно не был готов к своему третьему удару, тогда как твой должен был меня поразить насмерть. Вот твоя сабля — я в твоих руках.

Разумеется, этот взвешенный призыв к его благородству возымел успех.

— Да, ты в моей власти, ты мой пленник, но свою судьбу ты держишь в собственных руках.

— Как это?

— Если ты сделаешь то, что я от тебя потребую, ты скоро снова станешь свободным.

— Что я должен сделать?

— Ты обещаешь, что будешь заниматься со мной фехтованием?

— Да.

— И учить меня так, как этому учат у немей?

— Что ж, могу.

— И пока будешь плыть на моем корабле, ты не дашь увидеть себя ни одному чужому глазу?

— Хорошо.

— Ты должен немедленно покидать палубу по моему приказу, когда на горизонте покажется любой другой корабль.

— Согласен.

— Своему слуге ты не скажешь ни единого слова.

— Где он?

— Здесь, на корабле.

— Связанный?

— Нет, он болен. Точнее, ранен в руку, а еще у него сломана нога, так что он не может подняться.

— Тогда я не могу дать такое обещание. Мой слуга — мой друг, за которым я должен ухаживать. Тебе придется разрешить мне видеться с ним!

— Я не разрешаю этого, но обещаю тебе, что о нем будут хорошо заботиться.

— Этого мне недостаточно. Если он сломал ногу, я должен ему ее выправить. У вас на судне нет, пожалуй, никого, кто бы понимал в этом.

— Я сам в этом понимаю. Не хуже врача. Я перевязал ему рану и положил ногу в лубок. У него уже нет болей. У тебя есть друзья среди инглис?

— Да.

— Это значительные люди?

— Среди них есть паши.

— Значит, они тебя выкупят.

Это было нечто совершенно новое! Стало быть, убивать он меня не хотел. Он требовал только, чтобы я оплатил свою свободу.

— И сколько же ты желаешь?

— У тебя при себе очень мало золота и серебра. Сам ты не сможешь себя выкупить.

Значит, мои карманы он уже проверил. Но то, что я зашил в рукава моей турецкой куртки, он не нашел. Впрочем, этого было мало для выкупа. Поэтому я ответил:

— У меня ничего нет — я небогат.

— Я верю этому, хотя у тебя отличное оружие, да еще ты возишь с собой неизвестные мне инструменты. Но ты знатен и знаменит! Ты сам сказал это на самбуке вот этому человеку.

— Я пошутил.

— Нет, ты говорил ему серьезно. Кто так силен и так умеет владеть саблей, как ты, тот должен быть офицером высокого ранга, за которого твой падишах охотно заплатит выкуп.

— Мой король ничего не будет платить за свободу. Он потребует ее от тебя безвозмездно.

— Я не знаю никакого короля немей. Как же он будет говорить со мной, как он вынудит освободить тебя?

— Он сделает это через своего посланника.

— Но и этого человека я не знаю. В здешних краях нет никаких посланников немей.

— Посланник находится в Стамбуле, при дворе султана. У меня хороший паспорт, стало быть, я — один из тех, кто находится под покровительством султана.

Он рассмеялся.

— Падишах не властен над этими краями. Здесь правит великий шериф Мекки. Но я сильнее их обоих. Я не стану торговаться о тебе ни с твоим королем, ни с его посланником.

— С кем же тогда?

— С инглис.

— Почему с ними?

— Потому что они должны обменять тебя.

— На кого?

— На моего брата, который находится у них в руках. Он на своем барке напал на один из их кораблей и был взят в плен. Инглис отправили его в Аден и хотели убить. Теперь они вынуждены будут освободить его в обмен на твою голову.

— Видимо, ты заблуждаешься. Я не принадлежу к инглис. Они, пожалуй, оставят меня в твоих руках, а твоего брата убьют.

— Тогда ты тоже умрешь. Ты умеешь писать и составишь к ним письмо, которое я прикажу передать инглис. Если ты напишешь письмо хорошо, они обменяют тебя, напишешь плохо — сам себя убьешь. Итак, хорошенько обдумай содержание письма. У тебя в запасе еще много дней.

— Сколько?

— Перед нами бурное море, но я буду плыть и ночью, насколько это будет возможно. Если удержится благоприятный для нас ветер, через четыре дня мы будем в Джидде. Оттуда до Саны, где я спрячу свой корабль, почти столько же. Стало быть, у тебя целая неделя, чтобы подумать над посланием, потому что только в Сане я распоряжусь отправить посла.

— Я напишу письмо.

— И ты обещаешь мне не предпринимать никаких попыток к бегству?

— Этого я тебе не могу обещать.

Какое-то время он серьезно смотрел мне в лицо.

— Аллах акбар, а я-то верил тому, что среди христиан тоже есть почтенные люди. Стало быть, ты хочешь убежать от меня?

— Использую любую возможность для этого.

— Тогда мы не станем фехтовать. Ты можешь меня убить и спрыгнуть в воду, чтобы спастись вплавь. Ты умеешь плавать?

— Да.

— Подумай, ведь в этих водах плавают такие рыбы, которые сожрут тебя.

— Я знаю это.

— Я прикажу строго охранять тебя. Вот этот человек, что стоит рядом со мной, будет постоянно находиться возле тебя. Ты его оскорбил, и он не спустит с тебя глаз, пока ты либо станешь свободным, либо умрешь.

— Что станет в любом из этих случаев с моим слугой?

— С ним ничего не случится. Правда, он совершил большой грех, став слугой неверного, но он турок, не гяур; он получит свободу вместе с тобой или после твоей смерти. Теперь ты можешь оставаться на палубе, однако как только вахтенный прикажет, ты должен спуститься вниз, где тебя запрут в каюте. — На этих словах он отвернулся и ушел.

Я же пошел снова на бак, потом стал прогуливаться вдоль релинга. Устав, я улегся прямо на палубе. Араб постоянно оставался вблизи меня, поотстав на пять-шесть шагов. Это было столь же излишне, сколь и неприятно для меня. Ни один человек не говорил со мной ни слова. Молча протягивали мне воду, кускус и горсточку фиников, Как только к нам приближался какой-нибудь корабль, я вынужден был спускаться в свою каморку, у дверей которой мой страж занимал пост столько времени, пока я не получал возможность снова появиться наверху. Вечерами дверь запирали на засов, да еще устраивали завалы из разного ненужного барахла.

Глава 6

СНОВА СВОБОДЕН!

Миновало три дня. Я больше заботился о больном Халефе, чем о себе самом; но все мои усилия пробраться к нему не дали результата. Я знал, что он тоже находится в трюме, как и я, однако любая попытка подать за спиной сторожа знак моему храброму слуге только повредила бы нам обоим.

Плавание наше между тем шло быстро. Мы дошли до тех краев между Джебель-Эюбом и Джебель-Келая, откуда берега вплоть до самой Джидды становятся все более низменными и пологими. Приближался час сумерек. На севере — вот редкость! — появилось маленькое облачко, что-то вроде пелены, которое Абузейф разглядывал с озабоченным видом. Наступила ночь, и мне пришлось отправиться в трюм. Было куда более душно, чем обычно, и эта духота час от часу усиливалась. К полуночи я еще не заснул. И вот я услышал отдаленный глухой шум, грохот и раскаты грома, которые стремительно приближались, настигая корабль. Я почувствовал, как он нырнул носом в волны, выровнялся, а потом с удвоенной скоростью снова ринулся вниз. Во всех корабельных швах стонало и кряхтело. Мачта треснула у самого основания, а по палубе туда-сюда перебегала команда с криками страха, воплями и молитвами.

Между тем раздавались громкие рассудительные команды вожака. Мне казалось, что только он не потерял хладнокровия. По моим приблизительным подсчетам, мы приближались к высоте Рабиг, а к югу от нее по морю было рассеяно бесконечное множество скал и коралловых рифов, что делало судоходство опасным даже днем. Там находился также остров Гават, а между ним и мысом Хатиба высятся две коралловые скалы. Проход между ними даже при солнечном свете и в спокойную погоду связан с величайшим риском, и поэтому судоводители, приближаясь к этому месту, всегда подбадривают себя молитвой. Этот проход называется Ом-эль-Хаблайн (Место Двух Канатов), — название намекает на способ, при помощи которого в прежние времена пытались избавиться от опасности.

К этому проходу и гнал нас с бешеной скоростью ураган. Высадиться на берег до прохода было невозможно.

Я встал со своего ложа. Если судно наскочит на скалу, то я все равно погибну, ибо моя каморка заперта.

Вдруг мне показалось, как будто в реве стихии я услышал какой-то шум перед дверью. Я подошел ближе и прислушался. Я не ошибся. Кто-то разбирал хлам, наваленный перед дверью, а потом эта дверь открылась.

— Сиди!

— Кто там?

— Слава Аллаху, который позволил мне найти нужное место! Разве ты не узнаешь голос своего верного Халефа?

— Халеф! Но этого не может быть! Его не может здесь быть. Халеф сломал ногу и не может ходить.

— Да, сиди, я ранен пулею в руку — впрочем, легко. Ногу я не ломал.

— Значит, Абузейф лгал мне.

— Нет, это я его обманул. Я вынужден был притворяться, чтобы помочь моему доброму сиди. И вот три дня я лежал с перевязанной ногой внизу, в трюме, а сегодня ночью снял гипс и выбрался на разведку.

— Храбрый Халеф! Этого я тебе никогда не забуду!

— Я еще кое-что узнал.

— Что именно?

— Абузейф бросит якорь невдалеке от Джидды. Он задумал совершить паломничество в Мекку. Ему необходимо помолиться, чтобы Аллах даровал его брату снова свободу. Многие из его людей пойдут с ним.

— Может быть, тогда нам удастся убежать.

— Посмотрим. Это произойдет завтра. Твое оружие сложено в каюте Абузейфа.

— Ты придешь опять завтра вечером, если этой ночью мы не лишимся жизни?

— Приду, сиди.

— Но ведь это опасно, Халеф!

— Сегодня так темно, что меня никто не смог увидеть, а приглядывать за нами у них нет времени, сиди. Завтра Аллах нам поможет.

— У тебя что-нибудь болит?

— Нет.

— Что случилось с самбуком? Я был без сознания и ничего не помню.

— Они украли все деньги, которые лежали в каюте капитана, и связали команду. Только нас двоих они взяли с собой, чтобы в обмен на тебя освободить брата Абузейфа.

— Ты уверен в этом?

— Я подслушал их разговоры.

— А как появился барк в ту ночь?

— Он стоял на якоре недалеко от нас, за скалами, и поджидал нас… Доброй ночи, сиди!

— Доброй ночи!

Он выскользнул, задвинул засов и снова восстановил баррикаду у двери.

Проснулся я на почти неподвижном судне. Дверь моей каюты была открыта, снаружи стоял мой сторож.

— Хочешь наверх? — спросил он меня.

— Да.

— Наверху ты сможешь оставаться только до полуденной молитвы.

Я вышел на палубу и не нашел уже никаких следов шторма. Судно стояло на якоре в очень узкой бухте, глубоко врезавшейся в сушу.

Почти до полудня я оставался на палубе, не заметив ничего необычного. Потом Абузейф призвал меня к себе. Он находился не на палубе, а в своей каюте, где я увидел развешанным по стенам все мое оружие. Здесь был и патронташ. Кроме того, я заметил несколько больших сумок из козьей кожи, лежащих на полу и, очевидно, наполненных порохом. Абузейф при моем появлении немедленно захлопнул большой сундук, тем не менее у меня было достаточно времени заметить, что в нем содержатся чистые холщовые мешочки, а в них, возможно, находятся похищенные с самбука деньги.

— Немей, я хочу поговорить с тобой, — сказал он. — Ты все еще отказываешься дать мне обещание не предпринимать никаких попыток к бегству?

— Я не лжец и поэтому скажу тебе откровенно, что убегу, как только мне представится возможность.

— У тебя не будет такой возможности. Но ты вынуждаешь меня обходиться с тобой строже, чем я хотел бы. Два дня меня не будет на борту. За это время ты не сможешь покидать свою конуру и будешь лежать там со связанными руками.

— Это жестоко.

— Да, но ты сам виноват.

— Я вынужден покориться.

— Можешь идти. Запомни, однако, что я отдал приказ немедленно убить тебя, как только ты попытаешься освободиться от пут. Если бы ты был правоверным, я попросил бы тебя стать моим другом. Ты гяур, но у меня нет к тебе ни ненависти, ни презрения. Я поверил бы твоему обещанию, однако ты не хочешь его дать. И вот теперь тебе придется выносить последствия твоего отказа. А сейчас ступай вниз!

Меня увели в подпалубное помещение и заперли там. Какой это было мукой — лежать связанным в духоте и в тесном, замкнутом трюмном отсеке! Видимо, было уже далеко за полночь, когда мне показалось, что раздался тихий шум за дверью.

Я насторожился, однако, разумеется, ничего больше не смог услышать. Говорить я ни в коем случае не мог. Видимо, пробежала крыса.

Какое-то время все оставалось спокойным. Потом я услышал приближающиеся шаги, за которыми последовал тот легкий шум, который возникает, если на полу расстилают ковер или циновку. Послышался короткий, приглушенный стон, а потом снаружи послышался тихий голос:

— Сиди, сиди; я держу его!

Это был Халеф.

— Кого? — спросил я.

— Твоего сторожа.

— Я не могу ничем помочь тебе, Халеф. У меня связаны руки.

— Ты привязан к стене?

— Нет. Выйти к тебе я могу.

— Так иди, дверь открыта.

Когда я вышел из своей тюрьмы, то осознал, что араб судорожно подергивается на дощатой палубе, а Халеф придавил его коленями и сжал руками ему шею.

— Пошарь-ка у него за поясом, сиди… нет ли там ножа?

— Подожди! Что-то есть.

Крепко связанными в запястьях руками я все же смог вытащить нож, крепко зажал его рукоятку зубами и перепилил путы.

— Получилось, сиди?

— Да, теперь руки у меня свободны. Слава Богу, он жив.

— Сиди, он заслуживает смерти.

— И тем не менее мы его свяжем, заткнем рот и положим в мою каморку.

— Тогда он выдаст нас мычанием.

— Я развяжу ему тюрбан и обмотаю голову. Ослабь немного хватку, чтобы он мог дышать! Так… вот кляп… вот его пояс, чтобы связать руки и ноги… опусти шею и держи его ноги… так, готово. Понесли его в каюту!

Задвинув за пленником засов, я глубоко вздохнул и ступил за Халефом на трап.

— И что теперь, сиди? — спросил он меня.

— Как все получилось?

— О, очень просто. Они меня совсем не охраняли, потому что думали, будто я не могу двигаться. На палубе я услышал, что Отец Сабли с двенадцатью матросами отправился в Джидду. Он взял с собой много денег, чтобы передать их великому шерифу Мекки. Потом я услышал, что стерегший тебя араб хочет спать у твоей двери. Он ненавидит тебя и давным-давно убил бы, если бы не опасался наказания Абузейфа. Если я хотел попасть к тебе, то мне надо было опередить его. Тогда я прокрался по палубе так, что меня никто не заметил. Ты учил меня этому в пустыне. Лишь только я пробрался к двери, пришел и он.

— А, так это был ты! Я тебя слышал.

— Когда он улегся, я прихватил его за шею. Остальное ты знаешь, сиди!

— Благодарю тебя, Халеф! Возьми оружие этого человека себе. Теперь идем. Я пойду впереди.

Пока мы пробирались наверх, я не мог удержаться от улыбки. Абузейф хотел сделать великому шерифу подарок, но это была лишь малая часть того, что этот пират раньше похитил у самого шерифа. Высунувшись из люка, я почувствовал тот запах, который распространяется близ опийного шинка. На баке в беспорядке валялись люди, и нельзя было понять, спят они или только ожидают упоения одуряющим ядом. По счастью, путь в капитанскую каюту был свободен. Согнувшись в три погибели, мы пробрались к ней. По причине восточной беззаботности замка на двери не было. Петли оказались нескрипучими, потому что были сделаны из кусочков кожи, набитых сверху и снизу на косяк и саму дверь.

Я открыл ее ровно на столько, сколько было нужно, чтобы проскользнуть внутрь, а когда мы оказались в каюте, снова прикрыл дверь. Теперь я почувствовал себя так уверенно и свободно, словно оказался в комнате собственного дома. Здесь висело мое оружие, а в пяти шагах от него находился борт судна, с которого одним прыжком можно было достичь суши. Часы, компас, деньги были у меня с собой.

— Что мне взять? — спросил Халеф.

— Одно из одеял, которые лежат там, в углу. Они нам пригодятся. Я тоже одно возьму.

Мы оставили каюту и без помех добрались до борта. Расстояние до берега было все же больше, чем я предполагал. Это видно было даже в слабом свете звезд.

— Ты перепрыгнешь, Халеф? — озабоченно спросил я. Я знал, что он хороший прыгун. Правда, здесь не было места для разбега.

— Осторожно, сиди!

Он поднялся, поставил ногу на планшир и уже в следующее мгновение очутился на берегу. Я не замедлил последовать его примеру.

— Хамдульиллах! Теперь мы свободны. Но что делать дальше? — спросил Халеф.

— Пойдем в Джидду.

— Ты знаешь дорогу?

— Нет.

— Может, у тебя есть карта, которая покажет путь?

— Тоже нет. Но нам надо держаться только на юг. Абузейф пошел пешком. Это верный признак того, что город расположен не слишком далеко от этой бухты. Давай прежде всего осмотрим оружие.

Мы отошли за ближайший же куст молочая, достаточно прикрывший нас, потому что это был не мелкий арабский, а высокий ост-индский вид. Мое оружие было заряжено. Разумеется, никто из пиратов не умел обращаться с револьвером, штуцером и тяжелым «медвежебоем», которому матросы особенно удивлялись. Араб привык к длинному, легкому ружью. Есть племена, которые все еще вооружены кремневыми ружьями странной, допотопной конструкции.

Убедившись, что наше бегство никто не заметил, мы отправились незнакомой дорогой. Нам следовало как можно дольше идти вдоль берега, поэтому приходилось обходить многочисленные бухточки, то более, то менее крупные, так что вперед мы продвигались очень медленно. В восемь часов утра мы увидели перед собой минареты города, обнесенного высокой, довольно хорошо сохранившейся стеной.

— Давай узнаем, не Джидда ли это, сиди, — предложил Халеф.

Уже с час мы встречали арабов, но не заговаривали с ними.

— Нет, и так совершенно ясно, что это Джидда.

— А что мы там будем делать?

— Прежде всего я хочу осмотреться.

— И я тоже.

— Как долго ты пробудешь в Мекке?

— Семь дней.

— Ты найдешь меня в Джидде. Но будет ли твой хадж действительным? Он же совершается не в месяц паломничества?

— Будет. Смотри, вот ворота. Как они могут называться?

— Видимо, это северные ворота, Баб-Эль-Медина. Выполнишь ли ты одну мою просьбу?

— Да, так как я знаю, что ты мне не прикажешь ничего такого, что я не смогу сделать.

— Ты здесь не должен говорить ни одному человеку, что я христианин.

— Как ты скажешь, так я и сделаю.

— Ты должен все делать так, словно я мусульманин.

— Да. Но ты тоже выполнишь одну мою просьбу?

— Какую?

— Я должен купить в Мекке азиз-кумахш [81] и много подарков, а также раздать милостыню…

— Не беспокойся. Ты получишь свои талеры еще сегодня.

— Их-то мне, может быть, и не надо, потому что они отчеканены в стране неверных.

— Тогда я дам тебе ту же сумму в пиастрах.

— У тебя есть пиастры?

— Пока нет, но я получу их у менялы.

— Благодарю тебя, сиди! И у меня будет достаточно денег, чтобы съездить еще и в Медину?

— Я думаю, достаточно, если ты будешь бережлив. Путешествие туда тебе дорого не обойдется.

— Почему?

— Я поеду с тобой.

— В Медину, сиди? — спросил он задумчиво.

— Да. Разве это запрещено?

— Путь туда для тебя свободен, но войти в Медину ты не сможешь.

— А если я тебя подожду в Янбу [82]?

— Это прекрасно, сиди, это можно!

— Стало быть, мы договорились.

— А потом куда ты хочешь?

— Прежде всего в Мадаин-Салих [83].

— Господин, тогда ты сам отдашь себя на смерть. Разве ты не знаешь, что это — город призраков, которые не потерпят у себя смертных?

— Они вынуждены будут примириться с моим присутствием. Это очень таинственное место. О нем рассказывают удивительные вещи, и поэтому я хочу его увидеть.

— Ты его не увидишь, потому что духи закроют нам путь, но я тебя не покину, даже если должен буду умереть вместе с тобой. Тогда я уже стану настоящим хаджи, которому всегда открыты небеса. А потом куда ты пойдешь?

— Или на Синай, в Иерусалим и Стамбул, или в Басру и Багдад.

— А меня возьмешь с собой?

— Да.

Мы достигли городских ворот. С внешней стороны у городской стены ютилось множество отдельно стоящих хижин из соломы или пальмовых листьев, в которых жили бедные поденщики или еще более бедные торговцы дровами и овощами. Оборванный парень закричал мне:

— Здоров ли ты, эфенди? Как дела? Как твое самочувствие?

Я остановился. На Востоке всегда надо располагать временем, чтобы ответить на привет.

— Благодарю тебя! Я здоров, дела идут хорошо, и мое самочувствие превосходное. А как твое здоровье, сын храброго отца, как идут твои дела, наследник благочестивейшего среди всех мусульман племени?

Я употребил эти слова, увидев на лице парня мешале. Джидда, хотя она в новейшее время и открыта для посещения христиан, считается священным городом, а жители таких городов получают привилегию носить особый знак. Через четыре дня после рождения ребенка ему наносят по три разреза на щеку и по два — на каждый висок, шрамы от которых остаются на всю жизнь. Это и есть мешале.

— Твои слова подобны цветам. Они пахнут, как гурии, дочери рая, — ответил человек. — И у меня все хорошо, и я доволен делом, которым занимаюсь. Оно будет полезным и для тебя.

— Какое у тебя дело?

— У меня есть три осла. Мои сыновья погонщики, а я им помогаю.

— Они у тебя дома?

— Да, сиди. Не привести ли мне двух ослов?

— Сколько я должен тебе заплатить?

— Куда ты хочешь поехать?

— Я здесь впервые и хотел бы найти себе жилище.

Он окинул меня странным взглядом. Чужеземец — и пешком! Это его поразило.

— Сиди, — спросил он, — не хочешь ли туда, куда я отвел твоих братьев?

— Каких братьев?

— Вчера, во время вечерней молитвы, пришли пешком, так же, как и ты, тринадцать человек. Я отвел их в большой хан [84].

Несомненно, это был Абузейф со своими людьми.

— Никакие они мне не братья. Я не хочу жить ни на постоялом дворе, ни в гостинице. Я хочу снять дом.

— Какое счастье! Я как раз знаю дом, где ты найдешь квартиру, которая даже для принца слишком хороша.

— Сколько ты потребуешь, если мы поедем на твоих ослах?

— Всего два пиастра.

Это составляло примерно двадцать пфеннигов с человека.

— Веди животных.

Он удалился тяжелым шагом и вскоре вывел из-за ограды двух ослов, таких маленьких, что они, казалось, могут пробежать у меня между ног.

— Они нас выдержат?

— Сиди, любой из них увезет нас троих.

Конечно, это было преувеличением, однако мое животное вело себя так, будто ему было не слишком тяжело. Не раз оно, почувствовав на спине всадника, пробовало пуститься бодрой рысью, однако быстро успокаивалось, а сразу же за городской стеной и вовсе перешло на шаг.

— Стой, — вдруг раздался трескучий голос откуда-то со стороны, — давай деньги!

В проломе стены справа от меня зияла четырехугольная дыра. В ней торчала голова. Прежде всего в глаза бросались огромные очки, в которых сохранилось только одно стекло. Ниже этого стекла я разглядел огромный нос, а пониже — большое отверстие, из которого, вероятно, исходили только что услышанные мною слова.

— Кто это? — спросил я нашего провожатого.

— Городской сторож. Он взимает султанский налог.

Я подтолкнул своего ослика к пролому и, чтобы позабавиться, вытащил паспорт.

— Что тебе надо?

— Денег!

— Вот!

Я сунул ему под незащищенный стеклом глаз султанскую печать.

— Прошу прощения, ваша милость!

Отверстие под носом закрылось, голова исчезла, и сразу же после этого я увидел, как в сторонке из-за остатков стены выскочил какой-то худой человек. Одет он был в старую, поношенную янычарскую форму: широкие голубые шаровары, красные чулки, зеленую куртку, а на голову был нахлобучен белый колпак с длинным, свисающим на спину концом. Это был храбрый привратник.

— Почему он убежал? — спросил я провожатого.

— У тебя есть паспорт от государя, и тебе ничего не надо платить. Стало быть, он, требуя денег, оскорбил тебя и теперь испугался твоей мести.

Мы двинулись дальше и через минут пять добрались до дверей дома, который, что бывает довольно редко в мусульманских странах, глядел на улицу четырьмя зарешеченными окнами.

— Здесь!

— Кому принадлежит дом?

— Ювелиру Тамару. Он сделал мне заказ.

— Ювелир сейчас дома?

— Да.

— Тогда можешь возвращаться. Вот тебе еще и бакшиш! Расточая благодарности, провожатый залез на одного из своих ослов и уехал прочь. Я вместе с Халефом вошел в дом, и чернокожий слуга провел меня в сад, где находился хозяин дома. Я высказал ему свои пожелания, и он сейчас же повел меня опять в дом, где показал несколько пустых комнат. Две из них я снял на неделю, за что должен был заплатить два талера, что надо было рассматривать как очень приличную плату. Но зато меня никто не будет выпытывать. Я назвал только имя, которым меня наградил Халеф.

После обеда я пошел осматривать город.

Джидда оказалась очень красивой. Я убежден, что она с полным правом носит свое имя: ведь Джидда переводится как «богатая». Гуляя, я все раздумывал о возможности посетить Мекку и не замечал, как вокруг меня становится все безлюдней. Вдруг внезапно — не сон ли это? — от воды донеслось:

Теперь пойду к канатчику…

Родная песенка на немецком языке! И где — здесь, в Джидде! Я оглянулся и увидел лодку, в которой сидели двое. Один из них был местный, что я заключил по цвету кожи и одежде. Лодка, конечно, принадлежала ему. Другой стоял в маленьком суденышке. Это была в высшей степени странная личность. На голове у него был накручен голубой тюрбан. Он носил красные турецкие шаровары, а поверх них — европейский сюртук устаревшего покроя. Вокруг шеи был обвязан желтый шелковый платок, а из платка вправо и влево торчали два стоячих воротничка того самого типа, который на моей дорогой родине обычно называют «фатер-мердер», то есть «отцеубийцей». На весьма обширную талию этот человек повесил саблю в таких громадных ножнах, что можно было предположить в них наличие сразу трех клинков.

Именно он-то и пел. Заметив, что я от удивления остановился, он мог подумать, что встретил среди бедуинов восторженного поклонника пения, потому что приложил левую руку ко рту, повернулся поэффектнее направо и запел:

Когда и турок, и русак Вдвоем насядут на меня…

Радость моя была еще большей, чем тогда, когда ютербуржец Хамсад аль-Джербая удивил меня своей песней в Доме на Ниле! Я тоже приложил руку ко рту.

— Пой дальше! — крикнул я певцу.

Не знаю, понял ли он меня, но немедленно предоставил возможность услышать себя еще раз. Тогда я и решился ответить йодлем [85].

Тут он испустил громкий радостный крик, бросил с головы тюрбан, выхватил из ножен саблю и замахал ею высоко над головой. Потом он снова отправил саблю на место, надел тюрбан, вцепился в руль и направил лодку к берегу.

Я пошел ему навстречу. Он выпрыгнул на берег, но, рассмотрев меня вблизи, остался, озадаченный, стоять.

— Турок, говорящий по-немецки? — с сомнением в голосе спросил он.

— Нет, я немец и лишь немножко говорю по-турецки.

— Значит, правда! Я не хотел верить своим ушам. Вы выглядите совсем арабом. Могу ли я спросить, кто вы?

— Писатель. А вы?

— Я… я… я… хм! Скрипач, театральный комик, судовой кок, личный секретарь, бухгалтер, супруг, купец, вдовец, рантье, а теперь турист, возвращающийся домой.

— Здесь вы, конечно, многое испытали! Стало быть, вы хотите домой?

— Да. Собственно говоря… в Триест, если по дороге не передумаю. А вы?

— Я снова увижу родину только через несколько месяцев. Что вы делаете здесь, в Джидде?

— Ничего. А вы?

— Тоже ничего. Может быть, мы поможем друг другу?

— Конечно, если вас это устроит.

— Само собой разумеется! У вас есть квартира?

— Да, уже целых четыре дня.

— А у меня примерно столько же часов.

— Значит, вы еще не устроились. Могу я вас пригласить к себе?

— Конечно. Когда?

— Да прямо сейчас. Идемте! Это недалеко.

Он полез в карман и заплатил своему лодочнику, а потом мы зашагали назад, к гавани. По пути, пока не пришли в одноэтажный домик, разделенный входной дверью на две половины, мы обменялись лишь общими замечаниями. Он открыл правую дверь, и мы вошли в маленькое помещение, единственной мебелью в котором был длинный деревянный помост, прикрытый длинной циновкой.

— Вот моя квартира. Добро пожаловать! Располагайтесь!

Мы еще раз пожали друг другу руки, и я уселся на циновку, тогда как он пошел в соседнюю комнату и открыл стоявший там рундук.

— Для такого гостя я стану беречь эти прелести? — крикнул он мне оттуда. — Смотрите, что я вам подам!

Разумеется, он предложил мне одни изысканные кушанья.

— Вот горшок с апельсиновыми пирожными, только вчера испеченными в кофейной машине. Это самое лучшее, чем можно насладиться в такую жару. Вот два блинчика, выпеченные в банке из-под табака — каждый в отдельности. Вот остаток английского пшеничного хлеба, немножко черствый, но он, конечно, еще сгодится. У вас, как я вижу, хорошие зубы. Тогда вот полпалки бомбейской колбасы — может быть, с небольшим запашком, но это ничего. А в этой бутылке — настоящий старый коньяк. Когда вина нет, это все-таки лучше, чем вода. Стакана у меня нет, да он и не нужен. Потом в этой банке… табак нюхаете?

— К сожалению, нет.

— Жаль. Табачок отличный. Курите?

— Охотно.

— Вот! Здесь только одиннадцать сигар, но мы их разделим: десять вам, а одна мне.

— Или наоборот!

— Не выйдет.

— Давайте обождем с этим. А там, в этой жестяной коробке, что у вас?

— Догадайтесь!

— Покажите-ка!

Он дал мне коробку, и я к ней принюхался.

— Сыр!

— Угадали! К сожалению, нет масла. Теперь угощайтесь! Нож у вас, разумеется, есть, вот вилка.

Мы ели с большим удовольствием.

— Я саксонец, — сказал я ему и назвал свое имя. — Вы родились в Триесте?

— Да. Меня зовут Мартин Албани. Мой отец был сапожником. Я хотел стать кем-нибудь позначительнее, точнее говоря — купцом, однако мне приятнее было общаться со скрипкой, чем с цифрами и всем остальным. Растила меня мачеха. Ну… Вы знаете, как в таких случаях обыкновенно поступают. Отца я очень любил, однако познакомился с компанией арфистов из Прессница [86] и присоединился к ним. Мы поехали в Венгрию, Милан, а потом еще южнее, по всей Италии, пока наконец не добрались до Константинополя. Вы знаете людей такого типа?

— Конечно. Такие люди часто странствуют в далеких странах.

— Сначала я играл на скрипке, а потом стал комиком. К сожалению, с нами случилась беда, и я был рад, что нашел место на торговом судне. Так я добрался до Лондона, а оттуда на одном английском корабле отплыл в Индию. В Бомбее я заболел и попал в госпиталь. Заведовал им порядочный человек, конечно, не мастак в счете и письме. Он дал мне работу, когда я выздоровел. Позднее я перешел счетоводом к одному торговцу; тот умер от лихорадки, а я женился на его супруге. Хотя Бог и не послал нам детей, мы жили счастливо до самой ее смерти. А теперь я тоскую по родине…

— Почему вы прямо не едете в Триест?

— Мне надо было привести в порядок кой-какие счета в Маскате и Адене.

— Так вы, значит, все же привыкли к счетоводству?

— Разумеется, — сказал он, смеясь. — А теперь… Дела меня не торопят, я сам себе хозяин… Что случится, если я погляжу на Красное море? Вы же тоже этим заняты!

— Конечно. Как долго вы здесь останетесь?

— Пока не случится подходящей оказии. Вы, верно, думали найти во мне баварца или тирольца, когда услышали мое пение?

— Да, но я не чувствую разочарования… Мы ведь все-таки земляки и радуемся, что встретились.

— Как долго вы здесь останетесь?

— Хм! Мой слуга совершает паломничество в Мекку. Пожалуй, я прожду его с неделю.

— Это меня радует. В таком случае мы сможем побыть вместе подольше.

— Согласен. Но два дня мы все же не будем общаться.

— Почему?

— Мне бы тоже хотелось пойти в Мекку.

— Вам? Я думал, что христианам это запрещено!

— Это так. Но… разве меня узнают?

— Верно. Вы говорите по-арабски?

— Да, насколько это нужно для моей кухни.

— И вы знаете в точности, как вести себя паломнику?

— И это тоже. Каждый примет меня за мусульманина, и я смогу спокойно вернуться.

— Это кажется абсолютно безопасным, и тем не менее путешествие все-таки рискованное. Я читал, что христианин может в крайнем случае приблизиться к священному городу на девять миль.

— Тогда мы не смогли бы находиться в Джидде, если только не подразумеваются английские мили. На пути отсюда до Мекки расположено одиннадцать кофеен. Я буду спокойно заходить во все, вплоть до девятой, и при этом говорить, что я христианин. Времена сильно изменились. Теперь достаточно не позволить христианам входить в город. Однако я попытаюсь войти.

Я настолько настроил себя на такое путешествие, что теперь мое решение посетить Мекку стало твердым. С этой мыслью я заснул и проснулся с ней. Халеф принес мне кофе. Я сдержал слово и дал ему его деньги еще накануне.

— Сиди, когда же ты разрешишь мне отправиться в Мекку? — спросил он меня.

— Ты уже познакомился с Джиддой?

— Еще нет, но я скоро закончу осмотр.

— Как ты поедешь? С каким-нибудь делилем?

— Нет, проводник слишком дорог. Я подожду, пока наберется побольше паломников, а потом двинусь в путь на наемном верблюде.

— Ты можешь отправляться, когда захочешь.

Делили — это особого рода чиновники, которые сопровождают чужеземных паломников и смотрят за тем, чтобы те не нарушили ни одного предписания. Среди паломников бывает очень много женщин и девушек. Но так как незамужним женщинам посещение святынь запрещено, делили извлекают из этого прибыль: за отдельную плату они женятся на свободных паломницах, которых они вывозят из Джидды, сопровождают в Мекку, а потом, по завершении паломничества, дают им свидетельство о разводе.

Едва Халеф ушел из моей комнаты, как я услышал голос снаружи:

— Дома твой хозяин?

— Говори по-арабски! — ответил Халеф на заданный по-немецки вопрос.

— По-арабски? Этого я не могу, мой мальчик! Самое большее — я мог бы сказать несколько турецких слов. Но подожди, я сам сейчас дам знать о себе, потому что твой хозяин точно уж торчит там, за дверью.

Это был Албани. И сразу же раздалось его пение.

Конечно, Халеф застыл от удивления там, снаружи, и если я не отвечал, то произошло это из-за моего слуги: он должен был еще кое-что выслушать. Через очень недолгое время триестинец продолжал, а когда и это нежное воспоминание не возымело успеха, Албани пригрозил:

И вот я новый бей теперь,

Позволь же мне сказать:

Коль сам ты не откроешь дверь —

Придется мне ломать!

Я не мог позволить, чтобы дело зашло так далеко, поднялся и открыл дверь.

— Ага, — сказал он и рассмеялся, — помогло! Я почти был уверен, что вы уже отправились в Мекку.

— Тсс! Мой слуга ничего не должен знать об этом.

— Прошу прощения! Отгадайте сначала, с какой просьбой я пришел?

— С желанием реванша за ваше вчерашнее гостеприимство? Мне очень жаль! В случае необходимости я мог бы поделиться боеприпасами, но не провиантом, по меньшей мере — не такими яствами, какие были в вашем меню.

— Ба! У меня действительно просьба или скорее вопрос.

— Говорите!

— Вчера мы немного побеседовали о ваших приключениях. Отсюда я предположил, что вы уверенно держитесь в седле.

— Разумеется, я немного езжу верхом.

— Только на лошади или на верблюде тоже?

— И на лошади, и на верблюде. И даже на осле, к чему меня как раз вчера вынудили.

— А я еще никогда не ездил на верблюде. И вот сегодня утром я услышал, что совсем близко сдают верблюдов внаем, при этом у меня остается возможность хоть однажды поиграть в бедуина.

— А, вы хотите отважиться на прогулку?

— Именно так!

— С вами случится приступ морской болезни.

— Неважно.

— Против этого даже доза креозота [87] не поможет.

— А я загорелся этой идеей. Объехать берега Красного моря и не покататься на верблюде! Могу ли я пригласить вас сопровождать меня?

— Время у меня есть. Куда вы хотите ехать?

— Мне все равно. Может быть, вокруг Джидды?

— Согласен. Кто займется верблюдами? Вы или я?

— Конечно, я. Вы возьмете слугу?

— Как вы распорядитесь. Здесь никогда не знаешь, что случится, а слуга на Востоке, в сущности, никогда не бывает лишним.

— Тогда пусть он едет.

— Когда я должен прийти?

— Через час.

Он ушел. Я произнес перед ним речь умышленно, так как первому выезду новичка на верблюде неизменно сопутствует романтическое настроение.

Когда через три четверти часа я вместе с Халефом вошел в жилище Албани, тот был увешан оружием.

— Идемте. Владелец верблюдов уже ждет. Или вы хотите сначала перекусить? — спросил он меня.

— Нет, я сыт.

— Тогда мы возьмем продукты с собой. Моя сумка забита ими.

— Вы ждете приключений и берете с собой продукты? Бросьте это! Если мы проголодаемся, то разыщем палатки кочевников. Там мы найдем финики, муку, воду, а может быть, и чекир.

— Чекир? Что это такое?

— Пирог, в который запекают молотых кузнечиков.

— Ну и ну!

— Да он изумительно вкусный! Кто-то обожает устриц, виноградных улиток, птичьи гнезда, лягушачьи ляжки и прокисшее молоко с личинками. Такой гурман воспримет саранчу как деликатес. А знаете, кто долгое время питался саранчой с диким медом?

— Я думаю, это какая-нибудь библейская личность.

— Разумеется, и притом очень возвышенный и святой человек. Попона у вас есть?

— Вот.

— Хорошо. Надолго ли вы наняли верблюдов?

— На весь день.

— С проводником?

— Без.

— Это хорошо. Правда, в этом случае вам пришлось оставить залог, зато никто нам не помешает. Пошли!

Владелец верблюдов жил через два дома. Я сразу же узнал в нем турка. Во дворе стояли три верблюда, над судьбой которых можно было бы лить горькие слезы.

— Где твой загон? — спросил я турка.

— Там!

Он указал на стену, разделявшую двор на две части.

— Открой дверь!

— Для чего?

— Потому что я хочу посмотреть, есть ли у тебя верблюды получше.

— Есть там, внутри.

— Покажи-ка их мне!

Видимо, он не очень-то доверял мне, но все же приоткрыл дверь и позволил мне бросить взгляд в отгороженную часть двора. Там лежали восемь прекраснейших верблюдов. Я подошел ближе и рассмотрел их.

— Сколько ты хочешь получить за тех трех верблюдов, что предназначил для нас?

— Пять махбубских цехинов за всех.

— И за такую цену мы получим вьючных животных с израненными ногами! Взгляни, ты можешь смотреть сквозь их бока насквозь! Их губы отвисли, как рваные рукава твоей куртки, а их горбы… о, у них вообще нет горбов! Они проделали длительное путешествие; они истощены и бессильны, так что и седла-то выдержать не смогут. А как выглядят эти седла! Поторопись и дай нам других верблюдов, другие седла и другие попоны!

Он посмотрел на меня со смешанным чувством недоверия и гнева.

— Кто ты такой, чтобы отдавать мне подобные приказы?

— Смотри сюда! Видишь султанский паспорт? Может быть, я должен рассказать ему, что ты обманщик, что ты терзаешь до смерти своих бедных животных? Ну-ка быстрей, седлай вот тех трех хеджинов, бурых справа и серого в углу, иначе руки тебе удлинит мой кнут!

Бедуин немедленно схватился бы за пистолет или нож, но этот человек был турком. Он поспешил исполнить мой приказ, и вскоре три лучших верблюда под очень богатыми седлами лежали перед нами. Я повернулся к Халефу:

— Теперь покажи этому сиди, как надо садиться в седло! Он показал, а потом я встал на сдвинутые передние ноги верблюда, на котором должен был ехать Албани.

— Внимание! Как только вы коснетесь седла, хеджин станет подниматься, причем сначала на передние ноги, так что вы запрокинетесь назад, а потом он выпрямит задние ноги, и вы качнетесь вперед. Оба этих толчка вы должны компенсировать движениями своего тела в противоположную сторону.

— Попытаюсь.

Он набрался сил и взобрался в седло. Животное сразу же поднялось, хотя я не снимал своей ступни с верблюжьих ног. Бравый певец частушек откачнулся назад, но не упал, потому что крепко вцепился в луку седла. Но когда верблюд подбросил вверх свой зад, Албани, все еще не расцепивший рук, вылетел из седла и, перелетев через голову животного, упал на песок.

— Гром и молния! Это совсем не такое легкое дело! — сказал он, поднимаясь и потирая плечи. — Но я все же должен быть в седле. Поставьте верблюда опять на колени!

— Рррээ!

Услышав команду, верблюд снова улегся. Вторая попытка удалась, хотя всадник и испытал два резких толчка. Я же вознамерился устроить еще один выговор хозяину:

— Деведжи [88], ты сам-то умеешь ездить на джеммеле?

— Да, господин.

— И управлять тоже можешь?

— Да.

— Нет, ты этого не можешь, потому что ты совсем не знаешь, что для управления верблюдом нужен метрек [89].

— Прости, господин.

Он сделал знак слугам, и те принесли погонялки. Теперь и я забрался на верблюда.

Сейчас мы производили совсем другое впечатление, чем оно было бы в том случае, если бы мы удовлетворились жалкими вьючными верблюдами. Наши седла были очень красиво отделаны кистями и пестрым шитьем, а попоны так велики, что полностью закрывали животных. Мы выехали на улицу.

— Куда? — спросил я Албани.

— Выбор я предоставляю вам.

— Хорошо. Значит, через Баб-эль-Медину!

Мой новый знакомый притягивал взгляды всех встречных: его одежда слишком бросалась в глаза. Поэтому я пустился в путь по многочисленным боковым улочкам и после нескольких объездов счастливо выбрался к воротам.

До сих пор Албани сносно держался в седле. Но вот наши верблюды пошли «медвежьей рысью», их обычным аллюром, из-за которого новички получают великолепную возможность познакомиться с морской болезнью, не увидев даже ни одной капли соленой воды. Вначале Албани еще смеялся над самим собой. Он не владел умением смягчать толчки животного собственными движениями. Он клонился то туда, то сюда, то вперед, то назад. Его длинное арабское кремневое ружье мешало ему, а огромная сабля, бряцая, била верблюда по боку.

Вскоре мы оставили за собой небольшую возвышенность, и теперь перед нами открылась широкая равнина. Албани, казалось, все больше и больше осваивался в седле: он уже не жаловался. Так мы преодолели за час, наверное, две немецкие мили, когда перед нами возникла фигура одинокого всадника. Он был примерно в полумиле от нас и ехал, по всей видимости, на отличном верблюде, потому что расстояние между нами буквально таяло, и всего лишь через десять минут мы оказались лицом к лицу.

На всаднике была одежда состоятельного бедуина, а капюшон его бурнуса был глубоко надвинут на лицо. Его верблюд стоил дороже трех наших, вместе взятых.

— Селям алейкум! — приветствовал он меня, обнажая руку, чтобы откинуть капюшон.

— Алейкум! — ответил я. — Куда путь держишь в этой пустыне?

Его голос звучал мягко, почти как голос женщины. Его рука была хотя и загорелой, но маленькой и нежной, а когда он откинул капюшон, я увидел совершенно безбородое лицо, карие глаза живо рассматривали меня… Это была… женщина.

— Мой путь ведет меня всюду! — ответила она. — А куда ведет тебя твой?

— Я еду из Джидды, объезжаю своего верблюда, а потом снова вернусь в город.

Ее лицо помрачнело, а взгляд стал недоверчивым.

— Так ты живешь в городе?

— Нет, я приезжий.

— Ты паломник?

Что я должен был отвечать? У меня были планы выдать здесь себя за магометанина; но когда спросили вот так прямо, я не осмелился ответить ложью.

— Нет, я не хаджи.

— Ты чужой в Джидде и, несмотря на это, приехал сюда не для того, чтобы отправиться в Мекку? Или ты был в священном городе раньше, или ты не правоверный.

— Я еще не был в Мекке, так как моя вера не похожа на вашу.

— Ты еврей?

— Нет, я христианин.

— А эти двое?

— Один христианин, как и я, а другой мусульманин, который собирается отправиться в Мекку.

При этих словах ее лицо внезапно просветлело, и она обратилась к Халефу:

— Где твоя родина, чужестранец?

— На западе, далеко отсюда, за великой пустыней.

— У тебя есть жена?

Халеф почти так же, как я, удивился этому вопросу, высказанному вопреки обычаям Востока. Он ответил:

— Нет.

— Ты друг или слуга этого эфенди?

— Я ему и друг, и слуга.

Тогда она снова обратилась ко мне:

— Сиди, поехали со мной!

— Куда?

— Ты любишь поболтать или просто боишься женщины?

— Ба! Вперед!

Она повернула своего верблюда и поскакала назад, по тому самому следу, который ее животное оставило на песке. Я держался рядом с нею, остальные поотстали.

Женщина была далеко не юной, и лучи пустынного солнца, а также лишения и напряженный труд задубили кожу ее лица и уже изрезали ее морщинами; но когда-то она, конечно, была привлекательной, и это было отчетливо видно по ней. Что привело эту одинокую всадницу в пустыню? Почему она ехала в Джидду, а теперь возвращалась с нами назад? Почему она была явно обрадована, когда услышала, что Халеф собрался в Мекку, и почему она не сказала, куда везет нас? Она была для меня загадкой. При ней было ружье, а на поясе виднелся ятаган; да! — в седельных ремнях верблюда торчал даже дротик, который может быть таким опасным в руке умелого араба. Она производила впечатление свободолюбивой бесстрашной амазонки, и это слово здесь было совершенно уместно, так как подобные воинственные женщины во всех краях Востока встречаются чаще, чем на Западе, где все-таки женщине предоставляется больше свобод.

— Какой это язык? — спросила она меня, услышав ответ Албани.

— Это язык немцев.

— Значит, ты немей?

— Да.

— Немей, должно быть, храбрые люди.

— Почему?

— Самым храбрым человеком был Султан эль-Кебир, Наполеон… и тем не менее его победили немей… шимаклер, северные немей, немси-немлекетлер, то есть австрийцы, и московиты. Почему твои глаза так пристально меня рассматривают?

Значит, она слышала и о Наполеоне, и об исходе европейской войны. Ясно, что у нее было необычное прошлое.

— Прости меня, если мой взгляд тебя оскорбил, — ответил я. — Я не привык в твоей стране встречать таких женщин, как ты.

— Женщин, носящих оружие? Женщин, убивающих мужчин? Женщин, даже управляющих своим племенем? Разве ты не слышал про Галие?

— Галие? — спросил я, вспоминая. — Разве она не из племени бегум?

— Вижу, что ты ее знаешь.

— Она была подлинным шейхом своего племени и разбила в сражении под Тарабой войска Мехмеда Али, которыми командовал Тунсун-бей?

— Да. Теперь ты видишь, что женщина может сравниться с мужчиной?

— Что говорит об этом Коран?

— Коран? — спросила она с выражением пренебрежения. — Коран — это книга; вот у меня ятаган, ружье и дротик. Во что ты веришь? В Книгу или в оружие?

— В оружие. Итак, ты видишь, что меня нельзя назвать гяуром, потому что я думаю то же самое, что и ты.

— Ты тоже веришь в свое оружие?

— Да, но еще больше в священную книгу христиан.

— Я ее не знаю, но твое оружие вижу.

Это был, безусловно, комплимент в мой адрес, потому чтоараб привык судить о человеке по оружию, которое тот носит при себе. Женщина продолжала:

— Кто убил больше врагов — ты или твой друг?

Албани, судя по его оружию, должен был, разумеется, казаться храбрее меня. Однако я был убежден, что добряк-триестинец со своей огромной саблей не был, конечно, опасен еще ни одному человеку. Я ответил уклончиво:

— Мы с ним об этом еще не говорили.

— Как часто ты исполнял кровную месть?

— Еще ни разу в жизни. Моя вера запрещает мне убивать даже врага. Его должен судить закон.

— А если сейчас появится Абузейф и захочет тебя убить?

— Тогда я стану защищаться и в случае необходимости убью его, потому что при самообороне это разрешается… Ты говоришь об Отце Сабли. Ты его знаешь?

— Я его знаю. Ты тоже назвал его прозвище. Ты о нем слышал?

— Я не только слышал об Абузейфе, но и видел его. Она резко повернулась ко мне:

— Видел? Когда?

— Несколько часов назад.

— Где?

— В последний раз на его собственном корабле. Я был его пленником, а вчера убежал от него.

— Где стоит его корабль?

Я указал направление, в котором, как я предполагал, Находилось судно.

— Он стоит вон в той стороне, укрывшись в бухте.

— А сам Абузейф на корабле?

— Нет, он поехал в Мекку, чтобы преподнести подарок великому шерифу.

— Великого шерифа нет в Мекке. Сейчас он находится в Эт-Тайфе. Благодарю тебя за важное известие. Поехали.

Крайне нетерпеливо она погнала своего верблюда и через какое-то время повернула направо, к видневшейся на горизонте гряде холмов. Когда мы к ним приблизились, я заметил, что эти холмы сложены из того же красивого серого гранита, который я позднее видывал в Мекке. В долине с крутыми склонами я увидел палатки. Женщина показала на эти палатки рукой и сказала:

— Там они живут.

— Кто?

— Проклятые люди из племени атейба.

— Я думал, что атейба живут в Эль-Заллале, Тале и вдоль вади Эль-Нобейат.

— И там они тоже живут, но поехали. Ты должен все узнать!

Перед палатками лежали штук с тридцать верблюдов и несколько лошадей, а когда мы приблизились, свора тощих мохнатых собак подняла озлобленный вой, на звук которого появились обитатели палаток. Они схватились за оружие и выглядели очень воинственно.

— Подожди здесь! — приказала повелительница.

Она заставила своего верблюда опуститься на колени, ступила на землю и подошла к мужчинам. Ни Халеф, ни Албани не слышали нашего с нею разговора.

— Сиди, — спросил Халеф, — к какому племени принадлежат эти люди?

— К племени атейба.

— Я слышал об этом племени. К нему причисляют себя самые храбрые люди в этой пустыне. Всякому каравану паломников угрожают их пули. Они — злейшие враги джехеинов, к которым принадлежит Абузейф. Что от нас хочет эта женщина?

— Пока не знаю.

— Так мы еще узнаем об этом. Но держи свое оружие наготове, сиди. Я им не верю, потому что они отвергнуты и прокляты.

— Откуда ты это знаешь?

— А ты разве не знаешь, что все бедуины, живущие в окрестностях Мекки, собирают капли с восковых свечей, пепел от воскурении и пыль с порога Каабы, а потом натирают себе лбы? У этих же людей на лбу ничего нет. Они не могут пойти ни в Мекку, ни к порогу Каабы, потому что они прокляты.

— Почему их отвергли?

— Возможно, это мы узнаем от них.

Тем временем наша знакомая перебросилась парой слов с мужчинами, после чего один из них приблизился к нам. Это был почтенного вида старик.

— Пусть Аллах благословит ваше прибытие! Войдите в наши палатки. Вы будете нашими гостями.

Сие заверение убедило меня в том, что среди атейба нам не угрожает никакая опасность. Если араб однажды произнес слово «гость», ему можно полностью доверять. Мы спустились со своих верблюдов и пошли в палатку, где опустились на серир, низкую, покрытую циновкой деревянную табуретку. Нас угостили скромной пищей.

Пока мы ели, никто не произнес ни слова. Потом каждому из нас протянули по дешевой трубке «бери», и под едкий дым томбакского табака, привезенного то ли из Багдада, то ли из Басры, началась беседа.

Мы получили только по одной «бери» — это было верным признаком бедности этих людей.

В палатке находилось свыше двадцати человек. Слово взял приветствовавший нас старик:

— Я — шейх этого лагеря и буду говорить с тобой, сиди. Обычай запрещает мучить гостя вопросами, но тем не менее я должен тебя спросить кое о чем. Ты позволишь мне это?

— Позволяю.

— Ты принадлежишь к нессара?

— Да, я христианин.

— Что ты делаешь здесь, в стране правоверных?

— Хочу изучить эту страну и ее жителей.

Всем своим видом он выразил сомнение.

— А когда ты все изучишь, что ты будешь делать потом?

— Вернусь к себе на родину.

— Аллах акбар, а мысли нессара неисповедимы! Ты мой гость, и я поверю всему, что ты скажешь. Этот человек твой слуга? — при этом он показал на Халефа.

— Мой слуга и мой друг.

— Мое имя Малик. Ты говорил с дочерью шейха Малика. Она сказала мне, что твой слуга хочет совершить хадж.

— Это так.

— И ты будешь ждать, пока он вернется?

— Да.

— Где?

— Я еще не знаю.

— Ты чужестранец: но ты понимаешь язык правоверных. Знаешь ли ты, что такое делиль?

— Делилем называется проводник, который показывает паломникам святые места и достопримечательности Мекки.

— Это ты знаешь. Однако делиль делает и кое-что другое. Незамужним женщинам запрещено находиться в священном городе. Если девушка хочет попасть в Мекку, она отправляется в Джидду и фиктивно выходит замуж за какого-нибудь делиля. Он везет ее в Мекку как свою жену, там она выполняет положенные священные обряды. Когда хадж кончается, делиль снова дает ей свободу. Она остается девушкой, а делиль получает плату за свой труд.

— И это я знаю.

Пространное введение старого шейха пробудило мое любопытство. Какие такие планы позволили ему связать паломничество Халефа со службой делиля? Это я получил возможность узнать немедленно, потому что шейх безо всякого перехода попросил:

— Разреши своему слуге стать на время хаджа делилем!

— Зачем? — спросил я его.

— Это я скажу тебе после того, как ты дашь разрешение.

— Не знаю, сможет ли он. Ведь делили — чиновники, поставленные властями.

— Кто же запретит ему жениться на девушке, а после паломничества снова освободить ее?

Это верно. Что касается меня, то я охотно дам свое разрешение, если ты думаешь, что оно необходимо. Он — свободный человек. По этому поводу ты можешь сам к нему обратиться.

Было форменным наслаждением наблюдать за лицом моего доброго Халефа. Он был по-настоящему смущен.

— Хочешь ты это сделать? — спросил его старик.

— А девушку я могу прежде увидеть?

Шейх слегка усмехнулся, а потом ответил:

— Почему ты хочешь увидеть ее прежде? Стара она или молода, красива или безобразна — это же безразлично, потому что после хаджа ты ее освободишь.

— Та, которую нельзя видеть, дочь араба или турка?

— Дочерям арабов не пристало прятать свои лица. Ты увидишь девушку.

По его знаку один из присутствующих поднялся и покинул палатку. Вскоре он вернулся с девушкой, очень похожей на ту амазонку, которую я сразу же посчитал матерью этой девушки.

— Вот она. Посмотри на нее! — сказал шейх.

Халеф жадно воспользовался этим разрешением. Кажется, ему понравилась эта, видимо, пятнадцатилетняя, но уже полностью повзрослевшая темноглазая красавица.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Ханне, — ответила она.

— Твой взор блестит подобно лунному свету; твои щеки горят, как цветы; губы пылают, как плод граната, а ресницы тенисты, словно листва акаций. Мое имя звучит Халеф Омар бен Хаджи Абулаббас ибн Хаджи Дауд аль-Госсара. Если смогу, я буду исполнять твои желания.

Глаза моего Халефа тоже светились, но не как лунный, а как солнечный свет; его речь распускалась цветами восточной поэзии. Возможно, он остановился на краю той самой пропасти, в которую рухнули планы его отца и деда, Абулаббаса и Дауда аль-Госсара, — пропасти, в которую их влекли любовь и брачные узы.

Девушка снова удалилась, и шейх спросил Халефа:

— Ну, как же звучит твое решение?

— Спроси моего хозяина. Если он не отсоветует, я выполню твое пожелание.

— Твой хозяин уже сказал, что он дает тебе разрешение.

— Верно! — согласился я. — Но теперь скажи нам, почему эта девушка хочет в Мекку и почему она не отыщет делиля в Джидде?

— Ты знаешь Ахмед-Иззет-пашу?

— Губернатора Мекки?

— Да. Ты должен его знать, потому что каждый чужеземец, посещающий Джидду, обязательно представляется ему ради получения покровительства.

— Значит, он живет в Джидде? Я не был у него. Я не нуждаюсь в покровительстве турка.

— Ты, правда, христианин, но и ты человек. Покровительство паши получают только за высокую цену. Да, он не живет в Мекке, куда, собственно говоря, и назначен; он живет в Джидде, потому что там находится порт. Его жалованье превышает миллион пиастров, но он умеет превысить эту сумму в пять раз. Каждый должен ему платить, даже контрабандисты и пираты, и именно поэтому он живет в Джидде. Мне сказали, что ты видел Абузейфа…

— Я видел его.

— Ну, этот разбойник — хороший знакомый паши.

— Быть того не может!

— Почему же? Что лучше: умертвить вора или оставить его в живых, чтобы постоянно вытягивать из него деньги? Абузейф принадлежит к джехеинам, я — к атейба. Два этих племени живут в смертельной вражде, несмотря на это, он осмелился прокрасться к нашим палаткам и похитить мою дочь. Он вынудил ее стать его женой. Конечно, она сбежала от него и вернулась с дочерью назад. Ты видел обеих: с моей дочерью ты приехал, а ее дочь только что была здесь, в палатке. С того самого времени я ищу его, чтобы с ним рассчитаться. Однажды я нашел его. Это было в серале [90] наместника. Тот стал защищать разбойника и позволил ему ускользнуть, пока я караулил у ворот. Позднее шейх моего племени послал меня с этими вот людьми совершить жертвоприношение в Мекке. Мы стали лагерем недалеко от ворот ар-Рама. Там я увидел Абузейфа с несколькими его людьми. Он намеревался посетить святилище. Гнев овладел мной; я напал на него, хотя вблизи Каабы любая ссора запрещена. Я не хотел его убивать. Я собирался только заставить его последовать за мной, чтобы драться с ним вне городских стен. Он защищался, и его люди помогали ему. Завязалась потасовка, которая кончилась тем, что подоспели евнухи и пленили нас. Но Абузейфу и его людям оставили свободу. Нам же в наказание запретили доступ к святым местам. Все наше племя было проклято и вынуждено было изгнать нас, чтобы освободиться от проклятия. Теперь мы вне закона. Однако мы отомстим за себя и покинем эти края. Ты был пленником Абузейфа?

— Да.

— Расскажи, как это случилось.

Я кратко рассказал ему о своих приключениях.

— Точно ли ты знаешь место, где прячется корабль?

— Я бы нашел его и ночью.

— Проведешь нас туда?

— Вы убьете джехеинов?

— Да.

— В таком случае моя вера запрещает мне быть вашимпроводником.

— Ты не хочешь отомстить за себя?

— Нет, потому что наша религия требует от нас любить всех, даже своих врагов. Только законные власти имеют право наказывать злодеев, а вас никто не уполномочил быть судьями.

— Твоя религия милостива, но мы не христиане, мы наказываем врага, потому что он нашел бы защиту у судьи. Ты описал мне место, и я найду корабль даже без твоей помощи. Только обещай мне, что ты не предупредишь джехеинов.

— Я не буду их предупреждать, потому что у меня нет желания еще раз стать их пленником.

— Так мы договорились. Когда Халеф поедет в Мекку?

— Завтра, если ты мне позволишь, сиди, — ответил слуга вместо меня.

— Ты можешь ехать завтра.

— Тогда пусть он останется с нами, — попросил шейх. — Мы будем сопровождать его до священного города — до тех пор, куда нам можно приблизиться, а потом доставим его тебе.

Здесь мне пришла в голову мысль, и я ее высказал:

— Я мог бы поехать с вами и ожидать его возвращения у вас.

Я заметил, что это пожелание вызвало общую радость.

— Эфенди, я вижу, что ты не презираешь отверженных, — ответил шейх. — Добро пожаловать к нам! Ты останешься с нами и поможешь нам вечером заключить брак.

— Так не пойдет. Сначала я должен вернуться в Джидду, чтобы уладить дела. Мой хозяин должен знать, где я нахожусь.

— Тогда я буду сопровождать тебя до самых ворот города. В Джидду мне также нельзя входить, потому что это тоже священный город. Когда ты хочешь ехать?

— Немедленно, если тебе угодно. Мне потребуется очень немного времени, и я снова вернусь к тебе. А надо ли для заключения этого брака привезти кади [91] или муллу [92]?

— Ни кади, ни мулла нам не нужны. Я — шейх своего лагеря, и все, что мною совершается, имеет законную силу.

Но пергамент или бумагу, на которых мы напишем контракт, ты мог бы прихватить. Воск и печать у меня есть.

Чуть ли не моментально приготовили верблюдов, и мы забрались в седла. Маленький отряд состоял, кроме нас троих, из шейха, его дочери и еще пятерых атейба. Я последовал за стариком без возражений, хотя он и поехал не прямым путем, а ближе к морю, гораздо правее. Албани теперь держался на верблюде увереннее. Длинные ноги джеммелов буквально отбрасывали назад расстояние.

Но вот шейх остановился и указал рукой в сторону.

— А знаешь, эфенди, что находится там?

— Что?

— Бухта, в которой укрылся корабль разбойников. Что, я угадал?

— Ты можешь так думать, но ты не должен спрашивать меня.

Он угадал верно и теперь молчал. Мы поехали дальше. Через какое-то время на горизонте показались две маленькие точки как раз в том направлении, где лежала Джидда. Мне показалось, они двигались не нам навстречу, а как раз в только что упомянутую бухту. В подзорную трубу я различил, что это были пешеходы; здесь, в пустыне, это просто поражало. Нетрудно было догадаться, что это были люди Абузейфа. Возможно, мой сторож уже сумел сообщить капитану о нашем бегстве. В таком случае эти двое были бы гонцами, возвращавшимися на корабль.

Малик тоже опознал их и очень внимательно наблюдал за ними. Потом он повернулся к своим людям и шепотом отдал распоряжение. Сейчас же трое из них повернули назад в том самом направлении, откуда мы приехали. Я разгадал замысел. Малик предположил то же самое, что и я; он хотел захватить этих людей в плен. А чтобы осуществить свой план, он должен был отрезать им путь к бухте. И сделать это таким образом, чтобы разбойники ничего не заметили. Поэтому он не послал свою троицу наперерез, а приказал им сделать вид, что они возвращаются назад, а потом, лишь только они исчезнут из поля зрения встречных, описав дугу, обогнать их. В то время как оставшиеся продолжали путь, шейх спросил:

— Эфенди, не мог бы ты немного подождать нас? Или ты поскачешь в город, а потом мы встретим тебя у ворот?

— Ты хочешь говорить со встречными, и я останусь подле тебя, пока ты будешь с ними беседовать.

— Вполне возможно, что это джехеины!

— Возможно. Трое твоих людей отрежут их от корабля; ты поскачешь прямо за встречными, а мы с Халефом будем продолжать скакать в прежнем направлении, чтобы джехеинам не пришло на ум убежать в Джидду.

— Твой совет хорош; я последую ему.

Он повернул, и я дал Албани знак присоединиться к шейху. Албани тем охотнее выполнил мой приказ, что мы с Халефом должны были скакать самым быстрым галопом. Мы вдвоем летели словно в атаку и, оказавшись на одном уровне с преследуемыми, повернули им за спину. Только теперь они поняли наши намерения и пришли в замешательство. Позади себя они увидели меня и Халефа, сбоку к ним приближался Малик, и только путь вперед казался еще свободным. Они удвоили скорость, но ушли совсем недалеко, когда перед ними выросли три всадника атейба. Хотя на расстоянии им было невозможно узнать хотя бы одного из нас, однако путники предположили в окружающих их всадниках врагов и попытались убежать. Возможность для этого им представилась.

Они были вооружены. Если бы встречные разделились, мы тоже должны были бы это сделать, ну а уверенно целящемуся хладнокровному пешеходу вполне возможно было помериться силами с двумя или даже тремя всадниками. Однако либо им эта идея не пришла в голову, либо им не хватило мужества осуществить ее. Путники остались стоять рядом, и мы окружили их. Я сразу узнал в этих двоих моряков с разбойничьего корабля.

— Откуда вы идете? — задал им вопрос шейх.

— Из Джидды, — ответил один из них.

— И куда направляетесь?

— В пустыню, искать трюфели.

— Но у вас же нет ни верховых животных, ни корзинок!

— Мы только хотели сначала посмотреть, растут ли они здесь, а потом мы приедем с корзинками.

— Из какого вы племени?

— Мы живем в городе.

Разумеется, они нагло лгали — ведь должны же были эти люди понять, что я их узнал. Халефа тоже разозлила их дерзость. Он раскрутил свою плетку и сказал:

— Не думаете ли вы, что этот эфенди и я ослепли? Вы — негодяи и лжецы! Вы — джехеины из команды Абузейфа. Если вы сейчас же не признаетесь в этом, я научу вас говорить, отстегав плеткой!

— Что вам за дело до того, кто мы такие?

Я спрыгнул с верблюда, не заставляя его опускаться на передние ноги, и взял у Халефа плетку.

— Не будьте посмешищем! Слушайте, что я вам скажу. Меня не касается, что у вас произошло с этими воинами из племени атейба, что они от вас хотят; зато мне вы должны дать ответ на несколько вопросов. Если ответите, вам нечего меня бояться. Не ответите — я так вас разукрашу этой плеткой, что вы никогда больше не сможете показаться на глаза ни одному храбрецу из свободных арабов!

Пригрозить побоями — одно из величайших оскорблений для бедуина. Оба немедленно схватились за ножи.

— Мы убьем тебя раньше, чем ты сможешь ударить, — с угрозой в голосе сказал один из них.

— Вы, верно, еще не поняли на своей шкуре, как крепок кнут из шкуры нильского бегемота. Он острый, как ятаган; он обрушивается тяжелее, чем дубина, и он быстрее пули из вашего пистолета. И разве вы не видите, что оружие всех этих людей направлено на вас? Оставьте же свои ножи за поясом и отвечайте! Вы были посланы к Абузейфу?

— Да, — медленно процедили они, осознав, что молчать они дальше не могут.

— Чтобы рассказать ему о моем бегстве?

— Да.

— Где вы его встретили?

— В Мекке.

— Как же вы так быстро сходили в Мекку и обратно?

— В Джидде мы наняли верблюдов.

— Как долго останется Абузейф в священном городе?

— Очень недолго. Он направляется в Таиф, где сейчас находится шериф-эмир.

— Тогда у меня к вам больше нет вопросов.

— Сиди, ты хочешь отпустить этих разбойников? — закричал Халеф. — Я их застрелю, чтобы они больше никому не навредили.

— Я дал им слово, и ты его вместе со мной будешь держать. Следуй за мной!

Я снова вскочил на верблюда и поскакал прочь. Халеф держался позади меня. Албани несколько отстал. Он обнажил свою длинную саблю, но мне это показалось лишь театральным жестом — настолько я верил в него. Он хладнокровно оставался в седле, когда атейба спешились, чтобы схватить джехеинов. Это им удалось, после того как они обменялись с соперниками несколькими безвредными ножевыми ударами. Каждого пленника привязали к верблюду, и всадники повернули назад, увозя джехеинов в свой лагерь. Остальные атейба последовали за нами.

— Ты пощадил их, сиди, но они тем не менее умрут, — сказал Халеф.

— Их судьба ни меня, ни тебя не касается! Подумай лучше, что ты будешь делать сегодня вечером. Жених должен быть настроен миролюбиво!

— Сиди, я знаю, что ты никогда не станешь женихом, но я-то им уже стал, а поэтому мое сердце подобно носу, вдыхающему ароматы цветов.

Наши спутники нас догнали. Никто не проронил ни слова о происшедшем, а когда показалась городская стена, шейх дал приказ придержать джеммелов. Он прихватил заранее двух свободных животных, которыми мы должны были воспользоваться на обратном пути.

— Я подожду тебя здесь, сиди, — сказал он. — Сколько пройдет времени, пока ты снова не окажешься с нами?

— Я вернусь, прежде чем солнце проделает путь, равный по длине твоему копью.

— А пергамент ты не забудешь?

— Нет. Я захвачу также чернила и перо.

— Сделай милость. Да хранит тебя Аллах, пока мы снова не увидим тебя!

Атейба присели на корточки возле своих верблюдов, а мы втроем поскакали в город.

— Ну, разве это не приключение? — спросил я Албани.

— Разумеется, приключение — и еще какое! Ведь почти произошло убийство. Я серьезно готовился к бою.

— Да. Вы выглядели как Неистовый Роланд, которому пальца в рот не клади. Пошла ли вам впрок поездка?

— Конечно. Вначале вы-таки заставили меня подсуетиться, но потом все пошло сносно. И все-таки для себя я предпочитаю удобный немецкий диванчик!.. А вы хотите уехать с этими арабами?.. Тогда мы, верно, больше не увидимся.

— Может быть, потому что вы собираетесь уехать при первой возможности. Однако я столько раз переживал неожиданные встречи, что не исключаю, что новое наше свидание вполне возможно.

Потом эти слова и в самом деле исполнились. А пока мы, вернув верблюдов хозяину, простились так сердечно, как это только положено землякам, встретившимся на чужбине. Потом я вместе с Халефом отправился на квартиру — запаковать пожитки и проститься с Тамару, нашим хозяином. Не думал я, что столь быстро откажусь от квартиры. На двух нанятых ослах мы снова выехали из города. Там мы пересели на ожидавших нас верблюдов, после чего вместе с атейба двинулись в их лагерь.

Глава 7

В МЕККЕ

Мы скакали почти в полном молчании. Неразговорчивее всех оказалась дочь шейха. Она не промолвила ни слова, но в ее глазах горел злой огонь, а когда она бросала взгляд налево, где за ровным горизонтом угадывался корабль Абузейфа, ее правая рука постоянно хваталась либо за рукоять ханджара, либо за приклад длинноствольного ружья, пристроенного поперек седла.

Когда мы были вблизи лагеря, Халеф подъехал ко мне.

— Сиди, — спросил он, — каковы обычаи твоей страны? Делает ли там некто, берущий жену, подарок невесте?

— Конечно, у нас это делает каждый, как и у вас.

— Да, таков обычай и в Джезират эль-Араб [93], и вообще на Востоке. Но поскольку Ханне должна стать моей женой только для видимости, на несколько дней, я и не знаю, нужен ли подарок.

— Подарок — знак вежливости, всегда вызывающей добрые чувства. Я бы на твоем месте проявил вежливость.

— Что же мне ей дать? Я беден и ничего не приготовил к свадьбе. Как ты считаешь, может быть, преподнести ей мой адешлик?

Он купил себе в Каире маленькую коробочку из папьемаше и хранил в ней спички. Вещь была для него весьма ценной, потому что он заплатил раз в двадцать дороже торговцу за коробочку, которая не стоила и тридцати пфеннигов. Любовь заставила его пойти на подвиг: отказаться от своей драгоценности.

— Отдай ей эту коробку, — ответил я как можно более серьезно.

— Хорошо, она ее получит! Но отдаст ли она ее назад, когда перестанет быть моей женой?

— Она оставит ее у себя.

— Аллах керим! Аллах не лишит меня моего имущества! Что мне делать, сиди?

— Ну, если тебе так дорог адешлик, дай ей что-нибудь другое!

— Но что же? У меня больше ничего нет. Не могу же я отдать ей свой тюрбан, свое ружье или бегемотовую плетку!

— Так не давай ничего.

Он озабоченно покачал головой:

— Так тоже не пойдет, сиди. Она моя невеста и должна что-нибудь получить. Что подумают атейба о тебе, если твой слуга возьмет женщину, не одарив ее?

Мое счастье, что мы уже добрались до лагеря.

Во время нашего отсутствия одну из палаток передвинули и подготовили для меня. Вступив во владение ею, я достал кожаный мешочек и вынул медальон, под стеклянной крышкой которого двигался маленький чертенок. Он был точно так же обработан, как, например, запонка, имитирующая черепаховый панцирь, и висел на цепочке из стекляшек, которые на свету играли всеми цветами радуги. В Париже такое украшение, конечно, стоило бы не больше двух франков.

Я показал его Халефу. Он бросил взгляд на медальон и испуганно отступил.

— Машалла! Это же шайтан, которого Бог хотел проклясть! Сиди, как получил ты в свою власть черта? Ля-илла иль-Аллах, ве Мохаммед ресул Аллах! Храни нас, Господи, от трижды побитого камнями черта, так как не ему, а тебе одному хотим мы служить!

— Он тебе ничего не сделает, потому что крепко заперт.

— Он не сможет выйти? Нет, правда?

— Конечно, не сможет.

— Поклянись своей бородой.

— Клянусь бородой!

— Тогда покажи-ка еще разок, сиди! Однако, если ему удастся освободиться, я погиб, а моя душа перейдет на тебя и твоих предков!

Он очень осторожно взял цепочку кончиками пальцев, положил медальон на землю и наклонился, чтобы поподробнее его рассмотреть.

— Валлахи… биллахи… таллахи… [94] это — шайтан! Видишь, как он разевает пасть и высовывает язык? Он вращает глазами и покачивает рожками, он скручивает кольцом хвост, угрожает когтями и трясет кулаком! Ах, если он разорвет оболочку!

— Этого он не сможет сделать. Это же только искусственная фигурка!

— Искусственная фигурка, сделанная человеческими руками? Эфенди, ты обманываешь меня, чтобы я осмелел. Кто может сделать черта? Никто не сможет: ни один человек — ни правоверный, ни христианин, ни еврей не сможет. Ты самый великий талеб и самый смелый герой, какого только носит земля, потому что ты победил шайтана и запер его в эту тесную тюрьму! Хамдульиллах, теперь земля защищена от него и от его дьявольских духов, и все последователи Пророка могли бы ликовать и радоваться мучениям, которые испытывает здесь шайтан! Почему ты показал мне эту цепь, сиди?

— Ты можешь подарить ее своей невесте.

— Я?.. Эту цепь, которая ценнее всех алмазов в троне самого Великого Могола? Кто владеет этой цепью, будет знаменит среди всех сыновей и дочерей правоверных. Ты действительно хочешь ее подарить?

— Да.

— Так будь добр, сиди, и позволь мне оставить ее у себя! Лучше уж я подарю девушке коробку со спичками.

— Нет, ты дашь ей эту цепь. Я тебе приказываю!

— В таком случае я вынужден повиноваться. Но где были эта штука и другие вещи, пока вчера ты не положил их в мешочек?

— Путь сюда из Каира лежал через опасные края, и поэтому я носил их при себе, в штанинах турецких шаровар.

— Сиди, твой ум и предусмотрительность превышают хитрость черта, которого ты вынудил жить в своих шароварах. А когда я должен отдать цепь Ханне?

— Как только она станет твоей женой.

— Она станет самой знаменитой среди всех дочерей арабов, так как все племена будут рассказывать о ней и восхвалять ее, держащую в плену шайтана. А могу я посмотреть и другие сокровища?

Но до этого дело не дошло, потому что шейх прислал за нами. В его палатке мы застали всех атейба.

— Сиди, ты принес пергамент? — спросил Малик.

— У меня есть бумага столь же хорошая, как и пергамент.

— Ты напишешь договор?

— Если ты хочешь…

— Итак, мы можем начать?

Халеф, к которому был обращен этот вопрос, кивнул, и сразу же поднялся один из присутствующих мужчин.

— Как звучит твое полное имя?

— Меня зовут Халеф Омар бен Хаджи Абулаббас ибн Хаджи Дауд аль-Госсара.

— Из какой страны ты родом?

— Я родом с запада, где солнце заходит за великую пустыню.

— К какому племени ты принадлежишь?

— Отец моего отца — пусть обоих благословит Аллах! — жил в знаменитых племенах уэлад-селим и уэлад-бу-себа, что в высоких горах Шуршум.

Задавший вопрос был родственником невесты. Теперь он обратился к шейху:

— Все мы знаем тебя, о мужественный, о храбрый, о мудрый и справедливый. Ты — Хаджи Малик эфенди ибн Ахмед Хади эль-Айни бен Абуали эль-Бесами Абушихаб А6дуллатиф эль-Ханифи, шейх храброго племени бени-атейба. Вот этот человек, герой племен уэлад-селим и уэлад-бу-себа, которые живут в горах, поднимающихся до неба и называющихся Шуршум. Он носит имя Халеф Омар бен Хаджи Абулаббас ибн Хаджи Дауд аль-Госсара и является другом великого эфенди из Франкистана, которого мы принимаем в нашей палатке как гостя. У тебя есть дочь. Ее имя Ханне. Ее волосы подобны шелку, глаза — маслу, а ее добродетели незапятнанны и сверкают, как хлопья снега, лежащие на вершинах гор. Халеф Омар желает взять ее в жены. Скажи, о шейх, все, что ты на это должен ответить!

Шейх как мог изобразил полную достоинства задумчивость, а потом ответил:

— Ты сказал, сын мой. Садись и слушай мою речь. Этот Халеф Омар бен Хаджи Абулаббас ибн Хаджи Дауд аль-Госсара — герой, слава о котором уже много лет назад дошла до нас. Его рука непобедима, его бег сравним с бегом газели, его глаз сродни орлиному. Он бросает джерид [95] на много сотен шагов. Его пуля всегда бьет наверняка, а его ханджар уже видел кровь многих врагов. К тому же он выучил Коран, а в совете он — один из умнейших и опытнейших. К тому же этот могучий бей из страны франков считает его дружбу очень ценной… Так почему же я должен отказать ему в руке моей дочери, если он готов выполнить мои условия?

— Какие условия ты ему ставишь? — спросил предыдущий оратор.

— Девушка — дочь могущественного шейха, поэтому он не может получить ее за обычный выкуп. Я требую кобылицу, пять верховых верблюдов, десять вьючных верблюдов и пятьдесят овец.

При этих словах лицо Халефа сделалось таким, словно он проглотил прямо со шкурой и шерстью эти пятьдесят овец, десять вьючных и пять верховых верблюдов да еще и лошадь в придачу. Откуда ему взять этих животных?

К счастью, шейх продолжал:

— Однако я даю ей утренний подарок [96] из одной кобылицы, пяти верховых и десяти вьючных верблюдов и пятидесяти овец. Мудрость ваша признает, что при таком идеальном равенстве выкупа и подарка совершенно не нужно обмениваться ими. Я только требую, чтобы он рано утром, во время фагра, молитвы при восходе солнца, отправился в паломничество в Мекку, взяв с собой жену. Он исполнит там священные обряды и немедленно вернется назад к нам. Он будет обходиться со своей женой как с девственницей, а после своего возвращения откажется от нее. За эту службу он получит одного верблюда и полный мешок фиников. Но если он воспримет свою жену не как чужую женщину, то ничего не получит и будет убит. Вы свидетели того, что я именно так высказался.

Распорядитель обернулся к Халефу:

— Ты слышал слова шейха. Каков твой ответ?

Было видно, что Халефу не подходит один пункт, а именно, требование возвратить свою жену. Однако он догадался покориться обстоятельствам и ответил:

— Я принимаю эти условия.

— Так подпиши договор, эфенди, — попросил шейх. — Подпиши его дважды: один раз за меня, другой — за него!

Я выполнил его желание, а потом прочитал написанное. Там содержалось согласие шейха, который приказал капнуть воском на каждый экземпляр и воспользовался головкой эфеса своего кинжала в качестве печати. Потом договор подписали он и Халеф.

Итак, когда были выполнены формальности, можно было начинать неизбежные свадебные торжества. Они оказались очень скромными, поскольку речь шла только о фиктивном браке. Забили и зажарили барана. Пока он поджаривался на вертеле, воины племени устроили имитацию боя. Стрельбы, по понятным причинам, не устраивали.

Когда наступила ночь, состоялся пир. Ели только мужчины, и лишь когда они насытились, остатки получили женщины.

Близилась полночь, когда я удалился в палатку поспать. Халеф составил мне компанию.

Сон мой был таким крепким, что разбудил меня только верблюжий топот. Горизонт на востоке уже посветлел, а над районом бухты он был окрашен светло-красным заревом. Там что-то пылало, и предположение о том, что это пылало, упрочилось царившим в лагере оживлением. Ночью мужчины куда-то уезжали. Теперь они возвращались назад, сами увешанные добычей и нагрузив ею своих верблюдов. Дочь шейха тоже была с ними, и, когда она спрыгнула с верблюда, я заметил, что ее одежда забрызгана кровью. Малик поприветствовал меня и сказал, показывая на зарево:

— Ты видишь, что мы нашли корабль? Когда мы пришли, они спали, а сейчас они все собрались у псов, своих предков.

— Ты убил их и ограбил корабль?

— Ограбил? Смотря что понимать под этим словом… Разве не принадлежит победителю собственность побежденного? Кто захочет оспорить у нас то, что мы завоевали?

— Налоговые деньги, похищенные Абузейфом, принадлежат шерифу-эмиру.

— Шерифу-эмиру, который нас изгнал? Да даже если деньги и принадлежали бы ему, он бы не получил их назад. Но ты на самом деле думаешь, что это был закат? Тебе лгали. Только шериф имеет право собирать этот налог, и он никогда бы не доверил это право турку. Турок, которого ты принял за сборщика налогов, был либо контрабандистом, либо таможенником египетского паши, да поразит его Аллах!

— Ты его ненавидишь?

— Его ненавидит каждый свободный араб! Ты разве ничего не слышал о гнусных преступлениях, которые свершились здесь во времена ваххабитов [97]? Неважно, кому принадлежат деньги, паше или судье, — они останутся моими. Однако близится время утренней молитвы. Будь готовым следовать за нами. Мы не сможем дольше здесь оставаться.

— Где ты разобьешь свой лагерь?

— Я направлюсь в такое место, откуда смогу наблюдать за дорогой из Мекки в Джидду. Абузейф не сможет от меня уйти.

— Учел ли ты грозящие тебе опасности?

— Ты полагаешь, что человек из племени атейба боится опасностей?

— Нет, однако даже самый храбрый человек должен одновременно соблюдать осторожность. Если Абузейф попадет тебе в руки и ты его убьешь, ты должен будешь немедленно оставить эти края. Возможно, ты также потеряешь ребенка своей дочери, которая в это время будет находиться с Халефом в Мекке.

— Я скажу Халефу, где он нас найдет в таком случае. Ханне должна отправиться в Мекку раньше, чем мы выступим. Она — единственная среди нас, кто не побывал в священном городе, а позднее она, может быть, туда не попадет. Поэтому я уже давно выискивал для нее делиля.

— Ты решил, куда ты переберешься?

— Мы направляемся в пустыню Эн-Нахман, к Маскату, а оттуда, возможно, отправим посланца на Евфрат, к племенам бени-шаммар и бени-обеид, чтобы те приняли нас в свой состав.

После непродолжительных сумерек наступил день. Из-за горизонта встало солнце, и арабы преклонили колени для молитвы. Вскоре после этого палатки были свернуты, и караван пришел в движение. Только теперь, когда стало светло, я увидел, сколь много предметов присвоили себе атейба на судне. В результате этого налета они в одночасье стали богатыми людьми, поэтому были необычайно оживлены.

Я ничего не сказал. Я был подавлен, потому что вынужден был считать себя невольным виновником гибели джехеинов. Конечно, мне не в чем было упрекнуть себя, но стоило все же спросить у своей совести, не должен ли был я действовать иначе. Близость Мекки также многое мне обещала! Вот она рядом, священная, запретная! Должен ли я избегать ее или надо рискнуть и попытаться посетить город? Все в ней притягивало меня, и тем не менее я должен был серьезно отнестись к возникшим у меня сомнениям. В случае удачи я только и смогу сказать, что был в Мекке — и больше ничего. А если меня раскроют, моя смерть станет неизбежной. И что это будет за смерть! Но в этом вопросе обдумывание и взвешивание причин ни к чему не вели, и я решил отдаться на волю обстоятельств. Ведь я часто так делал, и удача сопутствовала мне.

Шейх совершил крюк, чтобы встретить в пути как можно меньше людей. Только вечером он разрешил всем отдохнуть. Мы оказались в узком ущелье, сжатом крутыми гранитными стенками, между которыми немного прошли вперед, пока не достигли некоторого подобия котловины, не имевшей, казалось, никакого другого выхода. Здесь мы спешились. Поставили палатки, и женщины разожгли костер. Сегодня была весьма обильная и разнообразная трапеза, заимствованная, конечно, на судовом камбузе. После ужина наступил долгожданный момент дележа добычи.

Поскольку я ни на что не претендовал, то оставил арабов за этим занятием и пошел прогуляться по котловине. В одном месте мне показалось, что все же можно подняться вверх по склону, и я попытался это сделать. Звезды светили ярко, и подъем удался. Примерно через четверть часа я стоял на вершине и смотрел во все стороны. Вдали на юге я увидел вереницу голых гор, над которыми поднимался тот белесоватый отблеск, который отбрасывают вечерами огни больших городов. Там — Мекка!

Снизу до меня доносились громкие голоса атейба, споривших из-за доли в добыче. Прошло немало времени, пока я возвратился к ним. Шейх встретил меня упреком:

— Эфенди, почему ты не остался с нами? Ты должен был прежде всех получить свою часть из того, что мы нашли на корабле!

— Но меня при взятии судна не было, следовательно, мне и ничего не полагается.

— Разве мы нашли бы джехеинов, если бы не встретили тебя? Ты был как бы нашим проводником и поэтому должен получить то, что причитается.

— Я ничего не возьму.

— Сиди, я слишком мало знаю твою веру и поэтому не смогу ее оскорбить, к тому же ты мой гость, но если эта вера запрещает тебе взять добычу, то она неправильна. Враги мертвы, и их корабль потоплен. Разве должны мы были жечь или ломать эти так необходимые нам вещи?

— Не будем спорить. Вы оставите себе все, что у вас есть!

— Нет, не оставим. Позволь отдать свою часть Халефу, твоему спутнику, хотя он уже получил свое.

— Тогда отдайте ему мою часть.

Маленький Халеф Омар не знал, куда деваться от счастья. Он получил оружие и кое-что из платья, а кроме того, кошелек с серебряными монетами. Он не отказался, и я еще должен был пересчитать его серебро, чтобы убедиться, каким исключительно богатым человеком он стал сегодня. Сумма, впрочем, составляла почти восемьсот пиастров и была вполне достаточной, чтобы сделать счастливым бедного араба.

— На эти деньги ты пятьдесят с лишним раз покроешь издержки своего пребывания в Мекке, — заметил шейх.

— Когда мне надо идти в священный город? — спросил его Халеф.

— Завтра утром.

— Я еще никогда там не был. Как мне вести себя там?

— Я тебе расскажу. Обязанность каждого паломника — немедленно после прибытия пойти в Эль-Харам, Большую мечеть. Так, значит, ты подъедешь туда, оставишь верблюда и подойдешь к мечети. У входа найдешь провожатого, он всему тебя и обучит. Только обязательно проси его о цене, перед тем как идти в мечеть, а не после, иначе тебя обманут. Как только ты увидишь Каабу, исполнишь два риката, дважды падешь ниц с предписанными при этом молитвами — в благодарность за то, что счастливо достиг святых мест. Потом подойдешь к кафедре и снимешь обувь. Туфли оставишь, за ними будут смотреть. Здесь не разрешают, как в других мечетях, держать обувь в руках. Потом нужно семикратно повторить таваф, обход Каабы.

— В какую сторону?

— Направо, так, чтобы Кааба постоянно оставалась с левой стороны. Первые три обхода совершаются быстрым шагом.

— Почему?

— В память о Пророке. Пошел слух, что он опасно болен, и чтобы опровергнуть этот слух, он трижды быстро обежал Каабу. Последующие обходы совершаются медленно. Ты знаешь молитвы, которые при этом произносят. После каждого такого обхода целуют священный камень. Потом, когда закончишь таваф, ты прижмешься грудью к двери Каабы,раскинешь руки и громко попросишь Аллаха об отпущении всех твоих грехов.

— И все?

— Нет еще. Теперь ты должен подойти к Эль-Маджему, маленькому, выложенному мрамором углублению, из которого Ибрахим с Исмаилом должны были брать известь, когда строили Каабу, и совершить два риката перед «макам Ибрахим», камнем, который при строительстве служил Ибрахиму подставкой для ног. Потом ты пойдешь к священному источнику Земзем и после короткой молитвы выпьешь столько воды, сколько сможешь. Я дам тебе с собой несколько бутылок. Ты их наполнишь и привезешь мне, ибо святая вода Земзема помогает при всех болезнях души и тела.

— Это церемония у Каабы. А что дальше?

— Дальше последует пробежка от ас-Сафы до ал-Марвы. На горе ас-Сафа стоят три открытых арки. Ты пойдешь к ним, повернешь лицо к мечети, поднимешь руки к небу и попросишь у Аллаха помощи на святом пути. Потом ты пробежишь шестьсот шагов до балкона ал-Марвы. По дороге увидишь четыре каменных столба, мимо которых ты должен пробежать вприпрыжку. На вершине ал-Марвы снова помолишься, а потом еще шестикратно преодолеешь тот же путь.

— И тогда все процедуры будут проделаны?

— Нет, потому что теперь ты должен позволить обрить себе голову и посетить Джамру [98], которая расположена на таком же расстоянии от города, на каком мы теперь от него находимся. Потом совершишь священные обряды и можешь возвращаться. В месяц большого паломничества правоверный должен выполнить больше обрядов, и времени ему больше надо, потому что в город стекаются многие тысячи пилигримов. Тебе же будет достаточно двух дней, а на третий ты снова окажешься с нами.

За этим инструктажем последовали еще какие-то объяснения на пальцах. Мне они были неинтересны, поскольку были связаны с Ханне. Я лег отдыхать. Когда наконец появился Халеф, он прислушался, не сплю ли я. Заметив, что я еще не сплю, он спросил:

— Сиди, кто тебе будет прислуживать во время моего отсутствия?

— Никто. Я обойдусь. Халеф, хочешь доставить мне удовольствие?

— Да. Ты же знаешь, что я для тебя сделаю все, что смогу.

— Ты должен привезти шейху воды из священного источника Земзем. Привези и мне одну бутылку!

— Сиди, требуй от меня все, но только не это. Такое я не смогу выполнить. Пить воду из этого источника разрешено только правоверным. Если я привезу тебе хоть немного этой воды, то не уберегусь от вечного ада!

Ответ был дан с такой твердой убежденностью, что я больше и не пытался настаивать. После некоторой паузы Халеф спросил:

— Не хочешь ли ты сам принести себе святую воду?

— Я же не смогу!

— Сможешь, если только перед этим перейдешь в истинную веру.

— Давай-ка спать, — сказал я вместо ответа.

На следующее утро Халеф выехал из лагеря со своей женой как достойный супруг. При отъезде он получил наказ: говорить, что прибыл из дальних стран, и никоим образом не выдавать, что его спутница, которая, впрочем, тщательно закуталась в покрывала, принадлежит к племени атейба. Часть пути с ними проскакал воин, которому было поручено наблюдать за дорогой из Мекки в Джидду. Часового выставили и у входа в наше ущелье.

Первый день прошел без особых происшествий. На другое утро я попросил у шейха разрешения отправиться в недолгую поездку по окрестностям. Он дал мне верблюда и наказал соблюдать осторожность, чтобы не было раскрыто место нашей стоянки. Я надеялся совершить поездку в одиночестве; но, когда я уже собирался взобраться на верблюда, ко мне подошла дочь шейха и спросила:

— Эфенди, могу ли я поехать с тобой?

— Конечно, можешь.

Когда мы выехали из ущелья, я непроизвольно выбрал направление на Мекку. Я думал, моя спутница предупредит меня; однако она держалась рядом, не проронив ни слова. Только когда мы проскакали в этом направлении уже около четверти часа, она свернула направо и попросила меня:

— Следуй за мной, эфенди!

— Куда?

— Хочу посмотреть, на месте ли наш сторож.

Всего через пять минут мы его увидели. Он сидел на возвышении и пристально смотрел на юг.

— Он не должен нас видеть, — сказала дочь шейха. — Поехали, сиди, я провожу тебя, куда ты хочешь!

Что она этим хотела сказать? Она поскакала налево и при этом с улыбкой посмотрела на меня, потом пустила своего верхового в галоп и наконец остановилась в какой-то узкой долине, где она спешилась и опустилась на землю.

— Подсаживайся ко мне и давай поболтаем, — сказала она.

Дочь шейха становилась для меня все загадочнее, однако я принял ее приглашение.

— Ты считаешь свою веру единственно правильной, эфенди? — начала она странную беседу.

— Конечно! — ответил я.

— Я тоже, — ответила она спокойно.

— Ты тоже? — спросил я удивленно, потому что впервые мусульманские уста делали мне подобное признание.

— Да, эфенди, я знаю, что только твоя религия истинна.

— Откуда ты это знаешь?

— От себя самой. Первым из данных человеку мест был рай. Там все Божьи творения жили вместе, не причиняя друг другу страданий. Так хотел Аллах, и поэтому только та религия истинна, которая к этому призывает. Такова религия христиан.

— Ты с ней знакома?

— Нет, но один старый турок как-то рассказывал нам о ней. Скажи, мог бы христианин похитить девственницу?

— Нет. Если он это сделает, то будет сурово наказан.

— Ты видишь, что ваша религия лучше нашей? У вас Абузейф не похитил бы меня и не вынудил бы стать его женой. Ты знаешь историю этой страны?

— Да.

— В таком случае ты знаешь, как свирепствовали здесь турки и египтяне, хотя мы одной с ними веры. Они позорили наших матерей, а наших отцов тысячами сажали на кол, четвертовали, жгли, отрубали им руки и ноги, носы и уши, выкалывали глаза и убивали детей. Я ненавижу эту веру, однако должна в ней оставаться.

— Почему ты должна хранить свою веру? Ты можешь в любой момент…

— Молчи! — грубо оборвала она меня. — Я делюсь с тобой своими мыслями. Учителя мне не требуются! Я сама знаю, что надо делать: буду мстить всем тем, кто меня обижал.

— И тем не менее ты считаешь, что христианская религия истинна?

— Да. Но разве должна я только любить и прощать? Даже за то, что мы, атейба, не можем посещать священный город, я отомщу. Догадайся как?

— Подскажи мне.

— У тебя ведь есть тайное желание посетить Мекку?

— Кто тебе это сказал?

— Я сама знаю. Отвечай!

— Конечно, я хотел бы увидеть город.

— Это очень опасно, но я хочу отомстить за себя и поэтому привезла тебя в это место. Если бы ты оказался в Мекке, стал бы ты участвовать в обрядах?

— Предпочел бы уклониться от этого.

— Значит, ты не хочешь оскорбить свою веру и поступаешь правильно. Ступай в Мекку; я подожду тебя здесь!

Ну, разве это было не удивительно? Она хотела отомстить исламу, позволив ноге неверного осквернить священный город. Оказывается, в роли миссионера я мог, хотя и с большими затратами времени и энергии, выполнить эту задачу, невозможную для праздного гуляки.

— Где находится Мекка? — спросил я.

— Перейдя эту гору, ты разглядишь ее в долине.

— Почему надо идти, а не ехать верхом?

— Если ты приедешь, в тебе признают паломника и не оставят без присмотра. Если же ты войдешь в город пешком, то каждый будет думать, что ты уже был там и только выходил на прогулку.

— И ты действительно будешь меня ждать?

— Да.

— Как долго?

— Вы, франки, назвали бы этот отрезок времени «четыре часа».

— Это мало.

— Задумайся над тем, что тебя очень легко могут раскрыть, если ты там будешь долго. Ты сможешь только разок пройтись по улицам и увидеть Каабу. Этого достаточно.

Она была права. Хорошо было уже то, что я поддался искушению. Она показала на мое оружие и покачала головой:

— Ты полностью похож на местного жителя, но разве араб может носить такое оружие? Оставь свое ружье здесь, а мое возьми.

В первое мгновение после этих слов меня охватили сомнения, но у меня не было никаких оснований не доверять дочери шейха, поэтому я поменял ружья и начал подъем. Когда я достиг гребня, то увидел Мекку, лежащую передо мной на расстоянии получаса ходьбы в долине между голыми, безлюдными высотами. Я различил цитадель и минареты нескольких мечетей. Эль-Харам, главная мечеть, была расположена в южной части города.

Туда я прежде всего и направился. Настроение у меня было как у солдата, который участвовал в нескольких мелких стычках, и вот внезапно услышал гром настоящего сражения.

В город я попал беспрепятственно. Дорогу мне не надо было расспрашивать, ибо я запомнил расположение мечети. Дома, мимо которых я шагал, были построены из камня, а улицы были посыпаны песком из пустыни. Уже через короткое время я стоял перед прямоугольником Большой мечети. Я медленно стал огибать его. Ограда состояла из нескольких рядов колонн, над которыми возвышались шесть минаретов. Я насчитал в ограде двести сорок шагов в длину и двести пять — в ширину. Внешний вид я решил рассмотреть позднее и вошел через проход во внутренний двор. В проходе сидел местный житель и торговал медными фляжками.

— Селям алейкум! — с достоинством поприветствовал я его. — Сколько стоит такой куле?

— Два пиастра.

— Да благословит Аллах твоих сыновей, а также сыновей твоих сыновей, потому что твоя цена низка. Вот тебе два пиастра, я беру куле.

Я забрал фляжку и пошел между колонн. Оказавшись вблизи кафедры, я снял башмаки и стал рассматривать внутренний двор святого дома. Точно в центре находилась Кааба. Она была полностью покрыта черной шелковистой материей. Вид у нее был какой-то странный. К святилищу вели семь мощеных дорожек, а между ними зеленели лужайки. Возле Каабы я заметил священный источник Земзем, перед которым несколько служителей раздавали паломникам воду. Святилище вовсе не произвело на меня впечатления святости. Туда-сюда сновали со своим грузом носильщики паланкинов и чемоданов. Под колоннадами сидели писари.

Я увидел даже торговцев фруктами и разнообразными мучными изделиями.

Взглянув случайно через одну из колоннад, я заметил верхового верблюда, как раз опустившегося в тот миг на колени, чтобы дать возможность сойти на землю всаднику. Животное было удивительно красиво. Всадник повернулся ко мне спиной и подозвал служку, в обязанности которого входило наблюдать за верховыми животными паломников. Все это я видел краем глаза, пока шел к источнику. Прежде всего я хотел наполнить свою фляжку, но вынужден был некоторое время подождать, пока очередь дойдет до меня. Я преподнес раздающему маленький подарок, потом закрыл фляжку и крепко прижал ее к себе. Потом я повернулся и… оказался меньше чем в десяти шагах от Абузейфа.

Внезапный страх охватил меня, но, к счастью, не парализовал. В такие мгновения человек думает и решает с необыкновенной быстротой. Стараясь не привлекать к себе внимания, я широким шагом направился к колоннам, за которыми лежал верблюд Абузейфа. Только это животное и могло меня спасти. Это был тот блеклого цвета хеджин, какого можно встретить в горах Шаммар.

Башмаки мои, конечно, пропали. У меня уже не было времени обуть их, потому что за спиной я уже слышал крик: «Гяур! Гяур! Стражи святилища, хватайте его!»

Воздействие этих слов было могучим. У меня не хватило времени оглянуться, но я услышал гул водопада, вой урагана, топот тысячеголового стада буйволов. Теперь не было нужды умерять шаг. Я помчался по двору, проскочил между колоннами, вспрыгнул на три ступеньки и оказался перед верблюдом, ноги которого, по счастью, остались неспутанными. Удар кулака отбросил в сторону сторожа, и в следующее мгновение я уже был в седле, с револьвером в руках. Но… подчинится ли животное?

Слава Богу! Под знакомый возглас хеджин поднялся в два толчка, а потом с быстротой ветра помчался прочь. Позади меня затрещали выстрелы… Только вперед, вперед!

Если бы, как это нередко случается, верблюд оказался упрямым, я бы погиб.

Не прошло трех минут, как я выехал за пределы города.

Оглянуться я отважился, только когда позади осталась половина подъема. Там, внизу, все кишело от преследовавших меня всадников, ибо, услышав крик Абузейфа, мусульмане поспешили в ближайшие дворы и конюшни и вскочили на находившихся там лошадей и верблюдов.

Куда мне надо было направиться? К дочери шейха, предав тем самым ее? Однако надо же было ее предупредить! Я подгонял верблюда беспрерывными выкриками. Его скорость оказалась несравненной. Наверху, на гребне, я еще раз оглянулся и заметил, что нахожусь уже в безопасности. Только один-единственный всадник находился сравнительно близко ко мне. Этим всадником был Абузейф. Ему как назло попалась очень быстрая лошадь.

Вниз по склону я буквально летел. Дочь Малика высматривала меня. Мое появление на верблюде, да еще такое поспешное, позволило ей догадаться о случившемся. Она немедленно вскочила на своего верблюда, а того, на котором приехал я, взяла за недоуздок.

— Кто тебя раскрыл? — крикнула она мне.

— Абузейф. .

— Аллах акбар! Этот мерзавец гонится за тобой?

— Он уже близко.

— А остальные?

— Они пустились в погоню слишком поздно.

— Так держись подальше от меня и скачи все время прямо через гребни и долины.

— Зачем?

— Ты увидишь.

— Сначала мне надо приблизиться к тебе. Дай мне мое ружье!

Мы обменялись ружьями на скаку. Потом дочь пустыни спряталась за выступ скалы. Теперь я догадался о ее намерении: она хотела взять Абузейфа в клещи. Через несколько мгновений он показался наверху, на гребне. Я намеренно поехал чуть медленнее и заметил, что теперь он стремится быстрее меня нагнать. Пока я взбирался на следующий косогор, он галопом несся по долине, даже не заметив по следам, что я там был не один. Когда я достиг вершины, то увидел с высоты еще несколько преследователей, а далеко внизу — свою спутницу, выехавшую из-за скалы. Ее замысел удался: Абузейф оказался между нами, а поскольку второго верблюда она больше не держала за повод, пустив его бежать свободно за собой, то разбойник, даже если бы обернулся, принял бы ее за одного из преследователей.

За себя я больше не боялся и, поскольку другие преследователи отставали все дальше и дальше, решил позаботиться о том, чтобы Абузейф не ушел от нас. Поэтому я поспешил выбраться из мелкосопочника и выехать на равнину, только в противоположном от лагеря атейба направлении. Одновременно я все больше сдерживал своего джеммела.

Мы скакали уже три четверти часа, пока я наконец не выбрался на равнину. Я держал такую скорость, чтобы Абузейф все время оставался на расстоянии, превышающем дальность выстрела. Теперь и дочь шейха достигла подножия холмов, но тут же я увидел, как на последнем гребне появился еще один преследователь. Должно быть, он скакал на отличном верблюде, потому что неумолимо приближался к нам. По скоростным качествам его верблюд далеко превосходил лошадь Абузейфа.

Я уже стал опасаться — правда, не за себя, а за свою спутницу, как вдруг с изумлением установил, что этот всадник свернул в сторону, как будто хотел обогнать нас, срезав путь. Я попридержал своего верблюда и пристальнее посмотрел назад. Возможно ли это? Маленький паренек на летящем хеджине выглядел точно так же, как мой Халеф. Где достал он такого скорохода и как он догнал нас? Я снова придержал своего верблюда, чтобы еще раз, и притом поточнее, приглядеться к всаднику. Да, это был Халеф! Он старался, чтобы я узнал его, и махал руками, как будто хотел поймать ласточку.

Теперь я совсем остановил верблюда, уселся поудобнее в седле и взял в руки ружье. Преследователь должен был услышать мой голос.

— Ррррреее, ты, Отец Сабли! Не приближайся, иначе я встречу тебя пулей!

— Ах ты собака! — закричал он. — Я возьму тебя живым и приведу в Мекку, осквернитель святыни!

Мне не оставалось ничего другого: я прицелился и выстрелил. Щадя его, я целился в грудь лошади. Она кувыркнулась и погребла Абузейфа под собой. В конвульсиях лошадь еще несколько раз дернулась и испустила дух.

Я ожидал, что всадник постарается поскорее выбраться, но этого не произошло. Либо он сильно ушибся, либо только притворялся, подпуская к себе поближе. Очень осторожно я подъехал к нему. Одновременно возле него оказалась женщина из племени атейба. Он лежал с закрытыми глазами на песке и не двигался.

— Эфенди, твоя пуля опередила мою! — пожаловалась женщина.

— Я стрелял только в лошадь, а вовсе не в него. Однако он мог сильно удариться или сломать себе шею. Я посмотрю.

Я спешился и осмотрел Абузейфа. Если не случилось каких-нибудь внутренних разрывов, то он был только оглушен. Атейба вынула свой ханджар.

— Что ты хочешь делать?

— Взять себе его голову.

— Ты этого не сделаешь, потому что я тоже имею право на нее.

— Мое право старше!