/ / Language: Русский / Genre:adv_indian

Сатана и Искариот. Части вторая (окончание) и третья

Карл Май

В этом томе завершается история восстановления справедливости, в которой силы добра олицетворяют Виннету и Олд Шеттерхэнд, а силы зла — мошенники и стяжатели. Действие происходит в Африке и Северной Америке.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

(окончание)

Глава третья

МИЛЛИОНЕР

Прежде чем продолжить рассказ, я должен вспомнить одно ранее происшедшее событие. Я возвращался из долгого путешествия по Южной Америке и после благоприятного плавания сошел на сушу в Бремерхафене. Там я остановился в широко известном отеле Лерса, чтобы как следует упаковать свои вещи и подготовить их к перевозке по железной дороге.

За обедом напротив меня уселся молодой господин, лет двадцати шести, не более, который не принимал участия в общем разговоре, но украдкой меня разглядывал, стараясь при этом, чтобы я ничего не заметил. Он то и дело испытующе поглядывал на меня, опуская в промежутках между этими взглядами свои глаза в свою тарелку. Было видно, что он находится в нерешительности. Мне почудилось, что я где-то уже видел этого юношу, но, видимо, это была мимолетная встреча, так как я никак не мог его вспомнить. Наконец за десертом я увидел, что его глаза просветлели, а лицо его приняло удовлетворенное выражение. Казалось, он вспомнил, где меня встречал. Однако от этого его внимание ко мне ничуть не уменьшилось. Взгляд его по-прежнему был прикован к моей особе и к каждому моему движению.

Выйдя из-за стола, я уселся один за маленький столик у окна, чтобы выпить там кофе. Он прогуливался туда-сюда по столовой комнате. Я заметил, что ему очень бы хотелось поговорить со мной, и он не знал, как ему начать беседу. Наконец он решительно повернулся, подошел ко мне и сказал, несколько неловко поклонившись:

— Извините, господин! Не могли ли мы раньше где-то встречаться?

— Вполне возможно, — ответил я, вставая, чтобы ответить на его поклон. — Вероятно, вы помните лучше, чем я, то место, где это случилось.

— На том берегу океана, в Соединенных Штатах, на дороге из Гамильтона в Бельмонт, штат Невада. Вам знакомы эти города?

— Конечно. Когда вы там были?

— Года четыре назад. Я был среди золотоискателей, которые бежали от орды индейцев-навахо. Мы тогда основательно заблудились, так что не могли отыскать нужной дороги в горах, и наверняка бы погибли, если бы совершенно случайно и к счастью для нас не встретили Виннету.

— А, Виннету!

— Так вы знаете этого знаменитого вождя апачей?

— Немного.

— Только немного? Если вы тот, за кого я вас принимаю, то вы должны бы знать его гораздо лучше. Он тогда направлялся к озеру Марипоза, где он должен был встретиться со своим другом, точнее даже — со своим лучшим другом. Он позволил нам пойти с ним, потому что мы решились вернуться в Калифорнию, перевалив через Сьерра-Неваду. До озера мы добрались без приключений, а там нашли других белых, к которым мы смогли присоединиться. Накануне нашего отъезда появился друг Виннету. Оба собирались отправиться выше в горы, к Биг-Три, рассчитывая там поохотиться. Они покинули нас еще до рассвета следующего дня. Так случилось, что вы провели с нами только несколько часов у костра и плохо запомнили мое лицо.

— Я? — спросил я удивленно.

— Ну да, вы! Или это не вы были другом Виннету? Впрочем, тогда вы были одеты совсем по-другому. Именно поэтому я не так быстро вас узнал. Но теперь я мог бы поклясться, что вы-то и сидели у костра.

— А как зовут человека, за которого вы меня приняли?

— Олд Шеттерхэнд. Если я ошибся, то простите, пожалуйста, за беспокойство!

— Вы меня нисколько не побеспокоили. Я позволю себе задать вам тоже вопрос. Хотите ли выпить кофе?

— Да, я собираюсь заказать чашечку.

— Тогда прошу вас сесть рядом со мной!

Он принял приглашение, ему принесли кофе, он отпил глоток, а потом сказал:

— Вы были очень любезны, пригласив меня за свой столик. Однако куда менее любезно оставлять меня в неведении.

— Ну тогда я успокою вас, сказав вам, что вы не ошиблись.

— А! Значит, вы все же Олд Шеттерхэнд?

— Да, это я. Но не кричите так громко! Здесь есть господа, которым мало интересен и я сам, и мое имя, под каким я был известен там, на Диком Западе.

— Это радость делает меня таким крикливым. Вы же можете представить себе, в каком восторге я был, встретившись по эту сторону океана с таким…

— Тише! — оборвал я его. — По эту сторону океана, в море цивилизованных людей я подобен незаметной капельке. Вот, прочитайте мое настоящее имя!

Мы обменялись своими визитными карточками. На его карточке было напечатано: «Конрад Вернер». Когда я прочитал это имя, то заметил, что он меня при этом разглядывал так, словно ожидал, что оно знакомо мне. Когда же его ожидания не оправдались, он спросил:

— Может быть, вы уже слышали это имя?

— Возможно, и не раз, поскольку Вернеров в Германии, пожалуй, немало.

— Нет, я имею в виду — там, за океаном!

— Хм! Человека с таким именем я не встречал, но можно предположить, что я его имя услышал в тот раз из ваших уст.

— Разумеется, я сказал вам в тот раз, как меня зовут, потому что мы все назвали свои имена. Но я имею в виду другое. Имя Вернер, Конрад Вернер, очень известно за океаном. Не будете ли вы так добры, чтобы вспомнить Ойл-Свомп!

— Ойл-Свомп? Хм! Мне кажется, что я слышал это название, и притом в особых обстоятельствах. Это какая-то местность или болото?

— Это было болото, но сейчас здесь вырос город, и притом — часто упоминаемый город. Мне известно, что вы знакомы с Западом так, как немногие могут похвастаться, поэтому я до некоторой степени удивился, что вам незнакомо это название.

— Для этого есть веские основания. С какого времени об этом городе стали говорить?

— Да последние года два.

— Именно столько времени я провел в Южной Америке, и притом в таких краях, куда госпожа Молва либо совсем не приходит, либо появляется там слишком поздно. Поэтому не считайте меня каким-нибудь тунгусом или калмыком!

— О, нет! Тем больше меня порадует, что сегодня я смогу рассказать вам о том, что получилось из беспомощного парня, каким я тогда был. Поверите ли, что я превратился в нефтяного принца[1]!

— Эх, черт возьми! Нефтяной принц? Тогда мне надо поздравить вас от всего сердца!

— Спасибо! Да, теперь я — нефтяной принц. Конечно, я и не думал, что набреду на такое богатство, когда мы были с вами и Виннету. Собственно говоря, за это мне следовало бы поблагодарить апача, потому что это именно он внушил нам мысль перебраться из Невады назад в Калифорнию. Этот добрый совет и сделал меня миллионером.

— Если вы действительно им стали, то прошу вас больше не сердиться на это!

— Нет, нет! — рассмеялся он. — Если бы вы знали, кем я был прежде, то убедились бы, насколько излишня эта ваша просьба.

— Ну, и кем же вы были?

— Бездельником, праздным человеком!

— По вашему виду этого не скажешь!

— Потому что теперь я совершенно изменился. Я родился в приюте для бедняков и не раз попадал за тюремную решетку.

— Что вы говорите! Если это действительно так, то лучше уж покончить с такими воспоминаниями и промолчать про былое.

— Да мне бы и не пришло в голову говорить об этом кому-нибудь другому, но поскольку вы оказались именно тем, кто вы есть, я охотно облегчил сердце. Вы — немец. Возможно, вам знакомы места, из которых я родом.

Он назвал маленький городок в Рудных горах.

— Я очень хорошо знаю эти края, — отвечал я. — Я бывал там несколько раз.

— Тогда вы знаете, что местное население там живет в нищенских условиях. Теперь, может быть, там стало по-другому, лучше, но в мои времена государство гораздо меньше помогало общинам, которые были предоставлены сами себе. Представьте же себе очень бедных горожан и приют для бедняков с его еще более нищими обитателями! Они кормились только тем, что выпросят в соседних деревушках. Несколько сырых картофелин, несколько кусков засохшего хлеба, кусочек жесткого сыра — вот и все подаяние, которое они приносили домой из своих походов. Самые умные делали из этой жалкой милостыни муку. К сожалению, моя мать не была такой умной.

— Ваша мать? Она тоже жила в приюте для бедных?

— Да. Я же говорил вам, что родился в этом заведении. Когда мне было всего две недели, она стала и меня носить по деревням. Позднее я, маленький, ходил с нею. Это вызывало сострадание, потому что я, как и она, ходил в лохмотьях и был основательно обучен ею ремеслу попрошайки. Особенное внимание она обращала на тог чтобы я хныкал от холода и голода, когда мы заходили в дом или встречали кого-нибудь на дороге. Мне не надо было особенно и учиться этому, потому что я и так всегда испытывал сильный голод. Мать моя почти ничего не ела, да и мне давала самую малость, а все, что мы получали от сострадательных людей, продавалось. Есть люди, которые всегда готовы дать несколько пфеннигов за выпрошенный хлеб. А на вырученные деньги мать покупала вино, которое она любила больше всего, даже больше своего ребенка.

— Но это просто ужасно! Думаю, что нам об этом не стоит говорить. Не так ли?

— Нет! Вы не должны считать меня плохим человеком из-за того, что я рассказываю такие вещи о своей матери. Это я делаю только для того, чтобы лучше показать различие между тогдашними днями и современностью. Мать можно было считать безнадежно погибшим человеком, и я поплелся по ее ведущему на дно жизни пути, пока община не вынудила меня поступить в учение к сапожнику. Мой учитель занимался только мелким ремонтом, а из хороших мастеров меня никто не хотел брать. Мне давали кое-что поесть, а для лучшего аппетита колотили шпандырем[2] по спине. Вы можете предположить, что мне такая жизнь не понравилась. Я несколько раз сбегал, попрошайничал по округе, но каждый раз меня ловили и возвращали назад. Вы можете себе представить, как меня встречали у сапожника! Так прошли два года; я ничему не выучился и старался отлынивать от работы. Одним прекрасным вечером под Рождество сапожник раздавал подарки своей семье. Он был бедняком и не мог много купить, но тем не менее каждый ребенок получал хоть что-то. Я не получил ничего. Конечно, я не смог этого вынести, и раздача подарков, естественно, закончилась шпандырем. Сапожник отколотил меня, как никогда прежде, а после этого я с окровавленной спиной вынужден был улечься на холодный пол, мое обычное спальное место, прикрытое пучком соломы — у меня даже не было одеяла!

— А теперь… нефтяной принц? Да, действительно, это разница!

— И преогромная. Но между двумя этими состояниями лежит много лет лишений! Когда я лежал на своей жалкой подстилке, меня грыз голод и тряс холод, и тогда я решился снова уйти, но на этот раз так далеко, чтобы меня никто не смог найти. И вот я тихонько проскользнул на первый этаж, потом выбрался из дома, обошел город, а потом потопал по глубокому снегу, в ужасающую метель, к той цели, которая светилась передо мной.

— К какой же это?

— Конечно, я собрался в Америку!

— Что за безумство!

— Да, это было безумием, но что я понимал тогда? Я думал, что для того, чтобы попасть в Америку, надо только побежать быстро, очень быстро. Я слышал, что там можно разбогатеть, а я хотел стать богатым, очень богатым. Потом я собирался вернуться и опозорить своего учителя. Я знал, что он только и умеет, что латать старую обувку, и собирался заказать у него пару новехоньких, с иголочки, ботинок. В этом заключалась моя месть. Испорченные ботинки вместе с причитающимися ему за работу деньгами я хотел швырнуть ему в лицо, а потом гордо уехать назад, в Америку.

— Ну, теперь вы можете это сделать!

— Да, и я это сделаю. Я буду мстить, но по-другому. Если бедняга еще жив, я буду оказывать ему поддержку. За каждый полученный от него удар — а вы можете представить себе, что их было немало — я дам ему марку, а то и целый талер[3].

— Это бы мне понравилось, и я от всей души желал бы, чтобы этот сапожник был жив. Ваша история начинает интересовать меня, а вот начало было весьма печальным.

— Продолжение ее будет не намного лучше. В старой полотняной куртке, в полотняных брюках, какой-то ветхой шапке и деревянных башмаках я, прося милостыню, добрался до окрестностей Магдебурга.

— Боже милостивый! Но это же почти невозможно, чтобы во время такого продолжительного пути вас не увидел никто из полицейских, а уж тогда бы он непременно задержал вас!

— О, я был хитер; меня никто не мог поймать. Когда я чуял опасность, я никому не показывался на глаза, предпочитая голодать.

— И вы всегда находили людей, которые готовы были кормить вас и не задерживали?

— Да. Я заходил всегда только в самые бедные дома. Часто меня принимали подмастерья, которые, правда, смеялись надо мной, но не выдавали полиции. Наоборот, они кормили меня хлебом и давали добрые советы. Но я все же не мог долго вынести такой жизни, таких скитаний.

День ото дня мне становилось все хуже, пока наконец где-то за Магдебургом я не остался лежать посреди дороги. От голода, упадка сил я не мог двигаться дальше и зарылся в сугроб, чтобы там окончить свои дни. Я знал, что там наверняка замерзну. И я сейчас же заснул. Я проснулся оттого, что подо мной скрипели тяжелые колеса. Над собой я увидел брезент повозки; сам я лежал на теплой соломе и был прикрыт двумя толстыми попонами. Через какое-то время с передка повозки на меня взглянуло широкое, покрасневшее от мороза лицо. Возница увидел, что я открыл глаза, и спросил:

— Ты ожил, паренек? Откуда ты идешь?

— Из Саксонии.

— А куда направляешься?

— В Америку.

— Великолепно! А что на это скажет твой отец?

— Ничего. У меня его нет.

— А твоя мать?

— Ей не до меня. Она каждый день напивается допьяна.

— А чем ты, собственно говоря, занимался?

— Я — сапожный подмастерье.

— Как тебя зовут?

— Конрад.

— Хорошо! Теперь слушай, что я тебе сейчас скажу! Вот там, возле тебя, висят в корзинке хлеб и сыр: можешь поесть, сколько в тебя влезет. Потом заройся в солому поглубже и не вылезай оттуда до тех пор, пока я сам тебя не вытащу!

После этих слов человек исчез. Повторять про корзинку второй раз мне было не надо. В ней я нашел половину краюхи хлеба и большую головку сыра — всю эту еду я умял без остатка. Потом я залез под попоны, зарылся в солому и быстро заснул. Когда я проснулся, была глубокая ночь. Человек, говоривший со мной днем, лежал рядом со мной в повозке, которая остановилась посреди деревни, прямо на дороге.

— Парень, ты, однако, был голоден! — сказал он. — Да и спать ты горазд! Заметил ли ты, что мы несколько раз останавливались?

— Нет.

— Значит, ты хочешь в Америку? Ну, тогда ты попал очень кстати, потому что я тоже направляюсь за океан. Хочешь со мной?

— С большим удовольствием.

— Но ты же ушел без разрешения, удрал от своего хозяина! У тебя, наверное, и паспорта нет, и вообще никакого документа?

— Кроме того, что на мне, ничего нет.

— Слушай, а ведь это не так уж много! Но мне тебя жаль. Я выкопал тебя из снега, готов и в дальнейшем заботиться о тебе, если ты пообещаешь мне две вещи. Во-первых, ты должен меня слушать, а потом — ты никому не будешь рассказывать, кто ты такой, откуда взялся и куда направляешься.

— Это я охотно выполню.

— Хорошо! Тогда оставайся со мной, пока мы не попадем в Америку. Будешь называть меня братаном. Твой дедушка был братом моего отца. Ты — из Хальберштадта. Я взял тебя к себе, потому что все твои прочие родственники умерли, а со мной ты ездишь всего три месяца. Будешь говорить всегда только так, а не иначе?

— Да, — сказал я.

— Тогда тебе будет хорошо со мной. Значит, договорились! Пока ты спал, мы проехали через город; там я купил тебе у старьевщика ботинки и костюм. Примерь-ка!

Он немного откинул брезент, чтобы стало посветлее, и я мог сменить свои лохмотья на новое платье. Потом я должен был усесться рядом с ним, и мы покатили к гостинице, где он намерен был переночевать.

— Гуманный спаситель был, оказывается, возницей и занимался извозным промыслом? — прервал я его рассказ.

— Да он был тем, что называют в Гарце[4] сельским возницей.

— А, я представляю, что это такое. Люди едут на тяжелых повозках из страны в страну, подбирают с оказией груз и часто возвращаются на родину только через несколько лет. Своих лошадей они украшают меховыми попонами и надевают на них какие-то особенные хомуты. Это — трудолюбивые и порядочные люди, которым можно доверить целое состояние, не заботясь о его сохранности. Но ваш возница, кажется, был нечестным, по меньшей мере — с вами, потому что он сказал вам, что тоже едет в Америку, а это не могло быть правдой. Весьма вероятно, что он просто хотел вас использовать.

— Правильно. Но сначала я полностью доверял ему и даже полюбил его. Он звал меня Конрадом, а я его братаном. Я кормил и чистил лошадь, спал с нею в стойле и по мере возможностей брал на себя и другую работу. За это он меня кормил, а время от времени давал какую-нибудь поношенную одежду, но больше ничего. Когда прошло несколько месяцев, а мы даже не приблизились к Америке, я, конечно, понял, что он меня обманул, но свободная жизнь мне нравилась, и я оставался у него, пока он не отправился как-то в Оттендорф. Местечко это расположено возле моря, и мечты об Америке внезапно вспыхнули во мне с новой силой, и в результате я убежал в Бремерхафен.

— Без денег?

— Он, конечно, думал, что у меня ничего нет, и это его успокаивало. Но за те полтора года, что при нем находился, я не раз нагружал и разгружал повозки, за что перепадали кое-какие деньги. Эти небольшие суммы я утаивал от братана и тщательно хранил их. Так вот и получилось, что я смог добраться до Бремерхафена, не нищенствуя. На долгую жизнь в городе моих денег, конечно, не хватило бы. Поэтому я сразу же спросил, как мне пройти в ближайший матросский кабачок. Я не раз слышал, что именно в подобных кабачках может представиться возможность уехать в Америку. В кабачке, куда я попал, сидело много матросов. Один из них обратил на меня внимание и стал меня расспрашивать, я рассказал ему столько, сколько посчитал нужным, а он ответил, что хочет помочь мне. Он заказал для меня еду, а потом мы пили различные напитки: ром, арак, коньяк, пунш — пока я не потерял сознание. Когда я пришел в себя, то увидел, что нахожусь в какой-то узкой норе, размером вряд ли больше собачьей конуры, и вокруг меня темно. Надо мной что-то скрипело, а подо мной журчала вода. Время от времени до меня доносились обрывки каких-то команд. Я ощупью попытался найти выход из своей конуры, но не нашел его и вынужден был остаться лежать. Самочувствие у меня было плохое, голова гудела, словно там кто-то играл на контрабасе, а все тело было разбитым. Через какое-то время, но не очень скоро, я услышал шаги, потом — скрежет отодвигаемой задвижки, сразу же за этим я увидел перед собой человека в матросской одежде, державшего в руке фонарь. Я узнал того самого матроса, с которым я накануне сидел в кабачке. Он громко расхохотался и сказал:

— Ну, сухопутная крыса, выходи! Капитан хочет тебя видеть. Но говори с ним повежливей и ни в чем ему не перечь, а то он не из добряков, может и ударить.

С трудом я вылез из своей норы. Позже я узнал, что провел ночь в арестантской для строптивых членов команды. Я последовал за своим «добрым другом» по двум очень узким и крутым трапам, а потом оказался на верхней палубе шедшего под всеми парусами корабля. Вокруг нас ничего не было видно — одна вода. Меня отвели на корму, где уже поджидал капитан. На нем были очень белые брюки, на голове — обшитая золотыми галунами фуражка, а лицо обрамляли огромные усы и клинообразная борода. Он взял меня за плечи, несколько раз повернул, потом проверил мои мускулы и крепость рук, осклабился, словно кошка на мышь, которую собирается вот-вот проглотить, и спросил: «Откуда ты?» И на этот, и на все последующие вопросы я, не колеблясь, отвечал только правду, потому что при одном взгляде на его физиономию ложь застывала у меня на устах. «Ты, кажется, тот еще фрукт, но тобой займутся. Я намерен взять тебя юнгой. Вот стоит боцман, которому ты будешь подчиняться. За любое неповиновение получишь порку. Ну, а теперь пошел вон!» Боцман, на которого он указал, выглядел еще ужаснее капитана. Он взял меня за руку и потащил за собой, потом дал в руки горшок с дегтем и указал на канат, который болтался за бортом судна. От меня, ни разу в жизни не видевшего моря, потребовали» чтобы я висел за бортом и мазал его дегтем с наружной стороны. Я отказался, и тогда меня привязали к доске и лупили так долго, пока я не лишился от крика голоса. Мне стало так грустно, как никогда еще в жизни не было, и это еще мягко сказано. Мы направлялись в Вест-Индию, где-то разгружались и загружались снова, но меня на берег не пускали, да к тому же запрещали общаться с каждым, кто там побывал. Потом мы пошли в Бостон, оттуда — в Марсель, затем — в Саутгемптон и наконец — снова в Америку, на этот раз — в Нью-Йорк.

— Дорогой мой, зачем же вы все это терпели?

— Потому что я боялся, что меня просто убьют.

— Ба! Вы просто ничего не соображали. В море вы, конечно, были в безраздельной власти капитана, но в любой гавани вы могли найти возможность освободиться.

— Даже если меня силой удерживали на борту?

— Даже тогда. На судно ведь приезжают разные чиновники. Вам достаточно было только обратиться к одному из них, и он бы помог.

— На такое я не осмелился, потому что был беглецом. Но в Нью-Йорке я все же освободился. Капитана возненавидели двое матросов, которые были поумней меня. Ночью они тайком удрали на шлюпке, прихватив меня с собой. Побег удался, и я вышел на американский берег свободным человеком. Сначала я спрятался подальше, чтобы меня не увидели ни капитан, ни кто-нибудь из его сыщиков. В день нашего побега жители города что-то праздновали и никто не работал. Я отыскал строящийся дом и забрался туда, намереваясь выспаться, потому что длительный отдых был мне даже нужнее, чем еда и питье. Проснулся я уже вечером. Я был голоден, но тем не менее продолжал лежать, потому что, во-первых, я все еще боялся капитана, а, во-вторых, мне пришла в голову мысль: не найду ли я работу на стройке.

— Это вы отлично придумали. Только работа могла вас спасти.

— Да, я это, пожалуй, хорошо понимал. Корабельная школа, пройденная мною, была ужасной и сломила меня. И вот я решил ждать до следующего утра. Очень рано пришли каменщики и плотники. Я обращался ко многим из них, но они не понимали по-немецки, пока наконец я не встретил пруссака, уроженца окрестностей Кенигсберга. Он представлял себе Америку страной, заполненной горами золота, и вот… стал здесь подносчиком кирпичей. Благодаря его хлопотам, я получил ту же работу. Она была нелегкой, но дело пошло. Я жил исключительно бережливо и к зиме отложил больше сотни долларов. На эти деньги я отправился в Филадельфию, чтобы там заняться своим первоначальным ремеслом.

— Но вы же сказали, что ничему не выучились!

— Конечно, если пользоваться понятиями наших соотечественников. Но я узнал, что такое разделение труда. В Филадельфии я поступил на фабрику, где каждый рабочий умеет выполнять всего лишь одну операцию. А для этого не надо быть опытным сапожным мастером. В течение целого года я пришивал носки. За это время я накопил триста долларов и поехал в Чикаго, чтобы там поступить точно на такую же фабрику. Там я, конечно, долго не остался. Я хотел чему-нибудь научиться, но при разделении труда это оказалось невозможным. Я встретил одного ирландца, также сколотившего небольшую сумму. Он знал страну гораздо лучше меня и предложил мне отправиться вместе с ним на Запад бродячим торговцем — они легко зарабатывают деньги. Я согласился. Мы перебрались через Миссисипи, сложили свои капиталы, закупили товары и отправились вверх по Миссури. За два месяца мы распродали все товары и удвоили свой первоначальный капитал. Были сделаны еще четыре таких поездки, пока мой компаньон внезапно не исчез, прихватив не только свои, но и мои деньги.

— Ага! Тогда вы снова смогли спокойно заняться пришиванием носков к ботинкам!

— Я брался за другие дела, за все, что мне предлагали, работал прилежно, но больше не смог сделать никаких сбережений. С отчаяния я подался в золотоискатели.

— Чтобы ничего не найти!

— Верно. Голодными мы скитались по горам, и среди нас не было ни одного вестмена. Поэтому нам страшно не везло. В конце концов на нас напали навахи. Мы едва скрылись от них, но они бы нас наверняка настигли снова, если бы мы не повстречали Виннету, который довел нас до озера Марипоза, где мы увидели вас.

— Если бы вы в тот вечер рассказали мне свою историю вот так, как сегодня, то я бы дал вам какой-нибудь хороший совет, а то и помог бы делом.

— Этого я не мог сделать. Мои беспрестанные несчастья запугали меня. Как мог я, оказавшийся на дне жизни, докучать Олд Шеттерхэнду! И эта робость, возможно, сослужила мне хорошую службу. Потому что, спрашиваю я себя, стал ли бы я миллионером, если бы следовал вашим советам.

— Разумеется, я разделяю ваши сомнения. Скорее, я даже твердо убежден, что мне самому не удалось бы зайти так далеко. Ну, рассказывайте дальше! Что вы делали в Калифорнии?

— Ремесло меня не обогатило, торговля — тем более, тогда я попытался заняться земледелием. Я нанялся слугой в одно из поместий. Хозяин вскоре полюбил меня. Дело мне нравилось, и скоро мне стали платить больше. Но однажды черт соблазнил меня сыграть в карты. Я поставил на кон половину своего годового заработка и выиграл, притом был достаточно рассудительным, чтобы закончить игру. За два года я скопил пятьсот долларов. В это самое время хозяин послал меня за покупками в Джоун-Сити, а я взял свои деньги с собой, чтобы в городе вложить их понадежнее. Там я повстречался с одним янки, предложившим мне кусок земли в верховьях реки Птичьих Перьев. Он клялся самым дорогим, что этот участок представляет собой самые лучшие земли во всей Калифорнии. Я подскочил как ужаленный. Тогда я был слугой, а мог сам стать хозяином. Сотоварищи янки тоже стали меня уговаривать, и я купил эту землю.

— За сколько?

— Четыреста долларов, и все наличными.

— Янки и в самом деле был владельцем земли или его право на нее можно было оспорить? Вы же знаете, сколько обмана встречалось при подобных продажах. Я знаю, что не раз продавались и покупались вовсе не существующие имения.

— Нет, в моем случае это было не так. Прежде чем совершить покупку, я дал документы на проверку властям. Имение это существовало в реальности, земля принадлежала самому янки, и он мог ее продавать.

— А почему же он ее продавал? Если он ее так расхваливал, то уж лучше бы ему оставить эту землю себе!

— Для этого у него были причины. Он любил приключения и не мог усидеть на клочке земли.

— Хм! Пожалуй, здесь что-то скрывалось!

— Конечно. Потому что его сотоварищи, едва была заключена сделка и я заплатил деньги, стали высмеивать меня. Они прямо сказали мне, что я купил болото, никуда не годное болото.

— Болото, или по-английски «свомп»? Ага, теперь-то мы приближаемся к вашему Ойл-Свомпу!

— Когда после своего возвращения я рассказал о сделке хозяину, он очень на меня разозлился. Он неохотно отпустил меня и попробовал даже уговорить меня плюнуть на это болото, позабыть о потерянных четырехстах долларах и остаться у него. Он считал, что тем самым я сохраню при себе последнюю сотню долларов, которая должна была пойти на дорогу, а потраченные деньги я очень быстро накоплю у него вновь. Но я не пошел на это. Раз уж я купил землю, то я хотел по крайней мере увидеть ее, хотя бы на это и должны были уйти последние деньги. Итак, я отправился в дорогу, а вскоре встретил и спутника. Им оказался сын одного немца по фамилии Аккерман, разбогатевшего в Сан-Франциско и купившего лесной участок в верховьях той же реки, поблизости от моего болота. Потом отец поехал туда, чтобы построить в своем имении лесопильный завод. Он уже начал понемногу заниматься заготовкой леса, но позднее объем работ должен был значительно возрасти. Дела пока удерживали его сына в Сан-Франциско. Покончив с ними молодой человек теперь отправился вслед за отцом. Так мы и встретились в дороге. Он бывал в тех горах, но только однажды, да и то ненадолго. Он посмотрел мою карту и план, покачал головой и сказал: «Я вижу, что вы стали нашим ближайшим соседом, и не могу вас ничем обнадежить. Вы действительно купили болото. Конечно, за такую цену вы приобрели очень большой участок, но он ни на что не годится, совсем ни на что». Это было плохим утешением. Когда мы добрались до его отца и тот обо всем услышал, он подтвердил слова своего сына: «Вы владеете большой котловиной, которая целиком занята болотом, а окружена она голыми неплодородными скалами. Самое большее, что вы там найдете — это несколько отдельно стоящих кустов. Что поделаешь! Вы свои деньги выбросили на ветер». Я был в полном расстройстве: «Тогда я хочу по меньшей мере увидеть это болото. Это ведь станет единственным, что я могу с него получить». И тогда старший Аккерман ответил: «Конечно, единственным. Отдохните сегодня у меня, а утром поедете, и, если вам будет угодно, я поеду вместе с вами». На следующее утро мы отправились в путь. Сын его тоже поехал с нами. Долго мы ехали через густой хвойный бор, который принадлежал Аккерману и был почти неисчерпаемым источником сырья для его лесопильного завода. Потом путь пошел между голыми скалами, среди которых внезапно открылась широкая котловина, имевшая весьма неприглядный вид. Перед нами лежало болото, одно сплошное болото. На краю его виднелось несколько кустов. Потом шли заросли тростника, а за ними — мох, буро-зеленый болотный мох, перемежавшийся лужицами воды. Каждое второе растение здесь было погибшим, а животные совсем покинули эти печальные места.

— Вот оно, ваше владение! — сказал старший Аккерман. — Выглядит оно так удручающе, что я, сколько раз ни появлялся здесь, сразу же поворачивал обратно.

— Дальше, на ту сторону болота, вы, пожалуй, не забирались?

— Нет.

— А я очень хотел бы перебраться туда, чтобы посмотреть, как участок выглядит с той стороны.

— Естественно, так же точно, как здесь. Это же понятно с первого взгляда.

— Может быть! Но я хотел бы хоть один раз объехать все свое поместье. Посмотрю на него со всех сторон, потому что заплатил за это удовольствие четыре сотни долларов, и больше никогда сюда не приеду.

— Как хотите! Время у нас есть. Давайте объедем эти места. Но мы должны быть очень осторожными. Почва здесь обманчивая, и не заметишь, как провалишься в болото.

Дальше мы поехали один за другим, очень осторожно. Ветер дул нам в лицо, принося с собой какой-то странный запах. Старший из моих спутников, ехавший впереди, заметил это. Он придержал лошадь, втянул воздух носом и сказал:

— Что это за жуткая вонь? Такой я прежде не замечал. Какой-то гробовой запах!

— Пахнет трупом! — согласился его сын.

— Похоже на скипидар! — добавил я.

Мы двинулись дальше. Запах усилился. Мы добрались до такого места, справа от расстилавшегося перед нами болота, откуда мох далеко отступил. Выглядело эта местность так, словно ее полили отравляющим веществом. Вода казалась маслянистой: ее покрывала голубовато-желтоватая пленка. Тут старший Аккерман громко вскрикнул, соскочил с лошади и быстро пошел к воде.

— Бога ради! Что ты задумал, отец? — испуганно закричал его сын. — Вода отравлена! Стой! Остановись!

— Я должен посмотреть на это, посмотреть! — ответил старший с непонятным волнением.

— Но почва прогибается под твоими ногами!

— Пусть прогибается!

Теперь он добрался до чистой воды и стоял по колено в болотной жиже, и его засасывало все ниже. Мы увидели, как он зачерпывает ладонями воду и также нюхает ее. Его засосало уже повыше колен, тогда он энергичными движениями выбрался из трясины и подошел к нам. Он не стал садиться в седло, а подошел ко мне и спросил:

— Не жаловались ли вы, что у вас осталось всего сто долларов?

— Да, было дело.

— Так я могу купить у вас это болото. Сколько вы за него хотите?

— Странный вопрос! Вы отдадите мне те четыре сотни долларов, которые я заплатил?

— Нет, я дам вам больше, много больше.

— Сколько?

— Очень много. Ну, скажем, сто тысяч или даже полмиллиона долларов!

Я буквально онемел от изумления, потому что его слова не могли быть шуткой. Аккерман вообще шутить не любил, а теперь его лицо приняло совсем серьезное выражение. Я ничего не ответил, и он продолжал:

— Молодой человек, да вы не представляете, какой вы счастливчик, настоящий баловень судьбы! На поверхности этой воды плавает нефть. Здесь она выходит на поверхность. В недрах ее должно быть огромное количество. Вы — миллионер!

— Мил… ли… о… нер! — повторил я заикаясь. — Вы ошиблись, вы, должно быть, что-то перепутали!

— Нет, ни в коем случае. Я долго жил по ту сторону от новых штатов[5], в нефтяном районе. Я хорошо знаю, как выглядит нефть. Поверьте мне!

— Не-е-е-фть! Мил… ли… о… нер! — все еще растягивал я слоги, как будто бы Бог отнял у меня разум.

— Да, вы — настоящий миллионер! Таких здесь называют нефтяными принцами. То есть вы еще им не стали, но станете. Для этого недостаточно владеть землей, в которой скрыта нефть. Требуется еще добыть ее, а для этого нужны деньги.

— Добыть!

— Да, а это делают машины, которые дорого стоят.

— Тогда я не стану миллионером. Где же мне найти денег, чтобы купить машины?

— Дорогой мой сосед, не будьте таким наивным! Денег вам не надо, ни одного пфеннига. Дайте в газеты объявление, и сейчас же найдется сотня, а то и больше богатых людей, которые предоставят свои кассы в полное ваше распоряжение.

— А ведь верно! Да, это может быть!

— Но эти люди должны получить выгоду от вложения денег. Вам придется с ними поделиться прибылями, и весьма значительной долей. Но я знаю одного человека, который не надует вас, как эти господа.

— Кто же это?

— Он перед вами — это я, старый Аккерман, собственной персоной. Я поступлю с вами не только по-соседски, но и по-дружески. Хотите заключить сделку?

— А почему же не захотеть! Вот только хватит ли у вас на это денег?

— Да уж я как-нибудь наберу деньжат, не беспокойтесь об этом. А если моих денег не хватит, мы возьмем кредит, тогда как другие взяли бы с вас более высокие проценты. Подумайте над моим предложением! Ну, а теперь поедем дальше, чтобы осмотреть все болото и прикинуть, на что здесь можно рассчитывать.

Увиденное нами удовлетворило его до такой степени, что он тут же на месте предложил очень выгодный договор, который мы вскоре и подписали. Не буду рассказывать вам во всех подробностях, как дальше развивались события. Короче говоря, Аккерман оказался честнейшим человеком и не обманул меня, а вскоре слава о нашем Ойл-Свомп прошла по всем Соединенным Штатам и даже за их пределами. Нам предложили свои услуги крупные предприниматели, а наше предприятие достигло огромных размеров. Теперь, по прошествии неполных двух лет я назван нефтяным принцем, стал миллионером и приехал сюда, чтобы забрать с собой мать.

— А она еще жива?

— Надеюсь на это, хотя о ее судьбе совершенно ничего не знаю. Это была одна из причин, заставивших меня приехать в Германию.

— А у вас есть и другая причина возвращения? — спросил я, так как он перестал говорить и посмотрел на меня так, словно ожидал моего вопроса.

— Да, и я скажу вам о ней, потому что вы знаете хорошо Америку и не будете надо мной смеяться. А именно, я хочу разыскать в Германии кое-что… кое-что…

— Да говорите же, дорогой мой! Вам не стоит стыдиться. Если вы стесняетесь произнести это слово, то я скажу его за вас. Вы хотите найти здесь себе жену?

— Да, именно так!

— Потому что вам не нравятся американки?

— Верно! Что мне делать с женой, у которой маленькие ножки и крохотные ручки, но зато огромные претензии? Да, я мог бы легко удовлетворить эти требования, но я мог бы и себе кое-что позволить, а этого американка не потерпит. Я ведь никогда не знал семейного счастья, никогда. Я хотел бы понять, что это такое, почувствовать, ощутить. Тешу себя мечтой, хотя, может быть, это всего лишь предрассудок, что счастье можно найти только рядом с немецкой женщиной.

— Разделяю ваш предрассудок. Но вернемся к нашему разговору. Когда вы сюда прибыли?

— Вчера.

— И когда вы уезжаете?

— Завтра.

— И я тоже. Я поеду через Лейпциг, вам это по дороге. Хотите присоединиться ко мне?

— Охотно, если вы только позволите.

— Решено! Мы едем вместе!

Да, до Лейпцига мы поехали вместе. Там мы расстались. Мне надо было поехать в Дрезден, а его дорога шла на Цвиккау, в горы. Но перед расставанием он обещал разыскать меня в Дрездене, как только сможет, и рассказать о своей матери.

Он разыскал меня раньше, чем я ожидал — уже через два дня, и я узнал от него, что посещение родных мест оказалось напрасным. Матери в живых он не застал: она уже давно умерла от белой горячки. Он рассказал мне об этом таким равнодушным голосом, словно речь шла о совершенно чужом для него человеке. Конечно, он не знал материнской любви, но все-таки рассказ его я воспринял бы гораздо лучше, если бы он вложил в него хоть немного чувства.

Так как матери в живых он не застал, то бывшего своего учителя-сапожника разыскивать не стал и уехал со своей прежней родины, так и не сказав никому, кто он такой. Это странное бессердечие не позволяло судить о том, что происходит в его душе, но мне подумалось, что он вовсе и не пытался узнать, жива ли еще его мать. Он, так быстро разбогатевший человек, ни разу не помог ей, ни разу даже не написал. Это мне в нем очень не понравилось, хотя было достаточно причин, оправдывающих такое его поведение.

Он жил в лучшей гостинице города и ежедневно навещал меня, но мне все как-то не хватало времени пообщаться с ним так, как он этого хотел. Личность бывшего сапожного подмастерья, ставшего нефтяным принцем, представляла для меня определенный психологический интерес. Но это было и все. Я, правда, из вежливости принимал его визиты, но не чувствовал себя обязанным отвечать на них. Однако вскоре я должен был им заняться обстоятельнее.

Когда-то, на одной из прогулок по Рудным горам, я встретил в маленькой деревушке музыканта по фамилии Фогель[6], который так великолепно играл на виолончели, что я завел с ним разговор. Это был забавный человечек, говоривший на потешном местном диалекте. Он рассказал мне о своем сыне и дочери, еще более музыкальных, чем он сам. Сын «играет на виолине[7] совсем, как Паганини», а девушка будет «во всяком случае саксонским соловьем» — такой у нее прекрасный голос. Это так возбудило мое любопытство, что на следующий день я разыскал его домик. Семья его жила очень бедно, но отец не зря хвалился — дети у него были очень одаренные. Франц, так звали сына, моментально подбирал мелодию, которую я ему напевал, а Марта, дочка, обладала таким многообещающим голосом, что нищета отца просто удивляла.

Я решил усыновить обоих, а, вернувшись в Дрезден, рассказал о детях моему знакомому дирижеру, у которого я когда-то брал уроки. К моему удовлетворению, он сразу же понял меня; нам удалось уговорить нескольких состоятельных любителей музыки организовать сбор пожертвований, чтобы скопилась сумма, достаточная для обучения молодых людей. Мы привезли их в Дрезден. Дирижер сам занялся детьми, а я, как только возвращался из путешествий на родину, давал детям понять, что мой интерес к ним ничуть не уменьшился. Они полностью оправдали наши ожидания, и вскоре Франц Фогель стал первым скрипачом знаменитого оркестра, а его сестра стала любимицей публики. Они стали зарабатывать столько, что смогли обеспечивать своих бедных родителей, а также старую бабушку. Позднее Франц оставил оркестр, решив учиться дальше. Он хотел стать виртуозом, и обладал для этого и природными данными, и огромным трудолюбием. При этом он рассчитывал на поддержку прежних покровителей, а также на помощь сестры, которая к тому времени превратилась в настоящую красавицу. Оба были особенно благодарны мне за все, что я сделал для них, и выражали свою признательность очень сердечно всякий раз, как я появлялся в Дрездене.

Разумеется, вокруг Марты Фогель роились молоденькие ухажеры, окружая ее поклонением. Ей представлялись не раз возможности сделать блестящую партию, но ни одному из ее почитателей не удалось достичь этой цели. Казалось, она жила только для родителей и своего брата.

Кстати сказать, от ее бабушки я узнал, что сын ее, а значит, дядя молодых Фогелей, когда-то уехал в Америку и там исчез. О нем больше никогда ничего не слыхивали и считали его погибшим.

Вернувшись из Южной Америки, я прежде всего поспешил к Фогелям. Франц был близок к цели, а Марта стала еще прекраснее. Но у меня создалось ощущение, что они что-то мне не договаривают, хотя и не показывают вида, что появились трудности. Оказалось, что во время моего странствия умерли оба их благодетеля, и брат мог теперь положиться только на заработки сестры. Это бы мало что меняло, если бы их родители оставались такими же скромными в своих потребностях людьми, какими они были прежде. Но мастерство их детей вскружило им головы, особенно отцу.

Он оставил свою маленькую деревушку и переселился в столицу[8], живя там на широкую ногу, словно заработки его дочери сравнялись с доходами оперных звезд. Я узнал это не от нее, а от посторонних людей и вознамерился поддержать ее, но совершенно неожиданное обстоятельство помешало мне это сделать.

Случилось так, что «нефтяной принц», который вот уже несколько дней не был у меня, вдруг объявился и торжествующе сообщил, что он пришел пригласить меня на его обручение с певицей Мартой Фогель.

Я был скорее озадачен, чем поражен. Как это могло произойти столь быстро? Правда, я знал, что он посещал ее концерты, но и понятия не имел, какие планы он при этом строит. Любила ли она его? Вряд ли я мог этому поверить. Он был миллионером, однако, плохо его зная, я сомневался, достоин ли он такой чудесной девушки.

Я сразу же отправился к певице и нашел ее в таком хорошем и веселом настроении, что сразу же оставил намерение изложить ей свои сомнения. Я не хотел, чтобы она стала его женой, потому что не считал Вернера мужчиной, способным сделать Марту счастливой, однако у меня не было ни малейшего права копаться в тайниках личной жизни моего подопечного. Она выходила замуж за американского нефтяного принца, то есть делала «необычайно выгодную партию», как выражался ее отец. Против этого мне нечего было возразить, однако я нашел подходящее извинение, чтобы не присутствовать на помолвке.

Собственно говоря, Вернер как бывший беглец не имел документов. Не знаю, каким образом он достал необходимые для бракосочетания бумаги, но свадьба должна была состояться уже через четыре недели после обручения. Такая поспешность была вызвана его скорым отъездом в Америку.

Разумеется, меня пригласили на свадьбу, и я пошел — не ради него, а ради нее, потому что мое отсутствие обидело бы невесту. Через два часа после венчания Вернер был настолько… пьян, что вынужден был скрыться.

Его увидели опять только через несколько часов, и он снова принялся за шампанское. Вскоре он опять захмелел и показал свое настоящее лицо. Он хвастался своими миллионами и своей нищенской юностью, обливал пол ручьями шампанского, сыпал направо и налево оскорблениями и так нагло отвечал на обращенные к нему просьбы гостей, что те, один за другим, покидали вместе со своими дамами праздник. Я тоже намеревался удалиться, но новобрачная, со слезами на глазах, так искренне попросила меня остаться, что я выполнил ее желание. И вот вскоре остались только молодая чета, родственники Марты и я. Вернер все продолжал пить. Певица умоляюще посмотрел на меня. Я понял ее и с шутливым замечанием убрал бутылку. Он вскочил, вырвал бутылку из моих рук и, прежде чем я смог ему воспрепятствовать, ударил меня ею по голове, причем с губ его лился поток ругательств. Тогда я ушел, ни говоря ни слова.

Весь следующий день я прождал Вернера, полагая, что он придет извиниться, но он не появился, однако прислал мне письмо, в котором сообщал, что перед своим отъездом, который должен произойти сегодня же, вынужден сказать мне, что очень сожалеет о нашем знакомстве. Он, пожалуй, заметил, что я настроен против его брака, и строго-настрого запретил своей жене прийти попрощаться со мной.

Через несколько дней ко мне пришел Франц Фогель. Он не намерен был ехать в Америку и проводил новобрачных только до Бремерхафена. Франц передал мне несколько строчек, написанных рукой сестры, в которых она благодарила меня за все, но прежде всего за то, что на свадьбе я вел себя исключительно снисходительно по отношению к ее мужу.

Франц остался в Дрездене. Мне показалось, что его зять, несмотря на все свои миллионы, мало ему помогает. Время от времени Франц передавал мне приветы из-за океана. По его случайно оброненным словам, я понял, что его сестра не чувствует себя очень счастливой, а это ни в коей мере не способствовало изменению моего мнения о Вернере на более благоприятное. Я упрекал себя за то, что не сделал ни одной серьезной попытки воспрепятствовать браку славной девушки с этим негодяем.

Некоторое время спустя я снова оказался в Соединенных Штатах, потом был послан корреспондентом из Фриско в Мексику, пережил все, о чем было рассказано в предыдущих главах, и после всех этих приключений счастливо добрался до Техаса, где я на конфискованные мною деньги купил землю для немецких переселенцев и Плейера. Я долго оставался с ними, а потом вместе с Виннету поскакал через Льяно-Эстакадо в Нью-Мексико и Аризону, намереваясь поохотиться и посетить некоторые индейские племена. Наш путь шел через Неваду и Калифорнию, в Сан-Франциско, где Виннету намерен был превратить в наличные деньги слитки и золотые самородки, взятые им из его потайного «сберегательного ящика» во время нашего путешествия.

Мы рассчитывали пробыть там всего несколько дней. Во Фриско мы бывали часто и знали его столь же хорошо, как и сами горожане, а поэтому уговорили себя, что сможем там провести время гораздо плодотворнее, чем просто шатаясь по знакомому городу. Потом мы намерены были подняться в горы, проехать Неваду, Юту и Колорадо, где должны были расстаться, потому что я собирался из штата Колорадо, через Канзас и Миссури, податься на Восток и вернуться домой на пароходе.

Свои дела в Сан-Франциско мы закончили быстро и пошли прогуляться по городу. На мне был еще мой мексиканский костюм, а Виннету красовался в индейском наряде, но это не привлекло чьего-либо внимания, потому что подобные гости появлялись там чуть ли не ежедневно.

После обеда мы посетили знаменитые парки Вудворда, которые можно было бы сравнить с немецкими ботаническими и зоологическим садами. Мы как раз собирались зайти в аквариум, когда столкнулись с тремя людьми, которых я не заметил было поначалу, но они, как мне бросилось в глаза, остановились, завидев нас. Я на них совершенно не глядел. Это были чужестранцы, заинтересовавшиеся довольно необычным обликом Виннету. Но когда мы проходили мимо, я услышал прямо-таки родные слова:

— Черт побери! Не тот ли это доктор из Дрездена, который взял моих детей с собой в столицу?

Разумеется, я обернулся и увидел двух дам и одного господина. Одна из дам носила вуаль, поэтому я не мог различить ее черты. Другая была в весьма дорогом платье, которое ей не совсем шло, казалось, что внутри этого платья помещен совсем другой человек. Лицо ее было мне знакомо, но наряд и чужеродное окружение не позволяли мне вспомнить, где я ее встречал. Господин был одет как настоящий американец, но выглядел так смешно, что как только я взглянул на него, то сразу же засмеялся, воскликнув:

— Что за черт! Да вы ли это в самом деле? Вы стали самым настоящим янки!

Да, это был виолончелист Фогель из Рудных гор, отец Франца и Марты. После моих слов он гордо вытянулся на добрый дюйм вверх, стукнул себя в грудь и ответил:

— Мы стали не только американцами, но-о и мильонерами; подумайте только: настоящими мильонерами. А што это вы не спрашиваете о моей жене и о дочери? Вы што, больше их не знаете?

Стало быть, пожилая дама в платье с чужого плеча была фрау[9] Фогель, а другая — Марта, сестра опекаемого мною музыканта. Она подняла вуаль и протянула мне руку.

— Да, дочь моя — нефтяная принцесса, мильонерша, — важно кивнул отец. — Знаете ли вы, что за океаном, в Рудных горах, то-оже живут люди, из которых может выйти кое-что приличное! Но для этого нужны способности, подлинные способности!

— Отец! — попросила его дочь. — Ты же знаешь, что мы всем обязаны этому господину!

— Ну-у, собственно говоря — да. Как кто понимает. Он шунул к нам швой нос, а потом с ним и оштался, так что мы всего добились своей собственной хитроштью. Но из-за этого — ни-икакой вражды. Что же пригнало вас сюда, в Америку?

— Старые привязанности. Вы же знаете, что я часто путешествую.

— Да. И вы очень правы в том, что совершаете та-акое ба-альшое путешествие, потому что, кто та-ак постра-анствует, тот приезжает домой ка-ак образованный человек. Я узнал это на со-обственном опыте. Я приехал сюда са-авершенно иным, чем был та-ам, за океаном. Зна-аете, что та-ак можно ста-ать и одним из ба-альших людей. Начинаешь пря-амо-таки уважать самого себя. Здесь все по-другому: прекраснее, благороднее и дороже. Но вы же еще не-е видели на-аше оборудование, а потому да-алжны поехать с нами! Ни-ичего та-акого вы еще не-е видели. Мы живем сло-овно кня-язья или великие герцоги. Па-аехали! Са-адитесь в на-аш экипаш. Не-е бойтесь, ме-еста для ва-ас у нас хватит.

— Мне очень жаль, но я занят другими делами. Да к тому же я не один. Там вон стоит мой друг Виннету, о котором вы, фрау Вернер, и слышали, и читали.

До сих пор глаза ее были обращены только ко мне, и она совершенно не замечала апача. Теперь она повернулась к Виннету, протянула ему руку, а потом спросила меня:

— Значит, у вас нет времени? Очень жаль. И как долго вы будете находиться в этом городе?

— Сан-Франциско мы покинем уже завтра.

— А с нами вы поехать не хотите? Разве вы не понимаете, что это жестоко? Поехали! Я прошу вас!

— А ваш супруг…?

— Он обрадуется вам от всей души. Правда, вероятнее всего, его нет дома.

— Хорошо, я поеду. Позвольте мне только попрощаться со своим другом.

— Нет-нет. Я столько слышала и читала о знаменитом вожде апачей, что отношусь к нему с величайшим уважением. Попросите же его составить нам компанию!

— Да, — кивнул ее отец, — индеец должен то-оже ехать. Ему нас нешего бояться, потому что мы та-акие люди, ка-аторые ни одному дикарю не причинят зла. Но в наш экипаш не войдут пятеро. Я с женой найму дрошки, или как они здесь зовутся? Пошли, Ханне, ты поедешь со мной! Мы уже отправляемся и приедем да-амой вовремя.

И папаша увел свою супругу. Виннету, естественно, мало что понял из нашего разговора, который велся на немецком языке. Однако ему не нужно было слов. Когда я предложил Марте свою руку, апач немедленно занял место справа от госпожи и шел рядом с ней так гордо и уверенно, что ей нечего было стыдиться подобного эскорта.

Экипаж «нефтяного принца» ждал на стоянке. Таких лошадей и такую карету мог позволить себе содержать только миллионер. Мы сели, расположившись напротив дамы, а потом умчались со скоростью ветра.

Конечно, встреча здесь, во Фриско, со знакомыми была случайной, но удивляться этому не приходилось. Я с удивлением узнал, что у Марты здесь дом. Почему же Вернер жил в городе, а не в горах, на своем промысле? Конечно, я не высказал вслух этой мимолетной мысли, мелькнувшей у меня в голове. Через несколько минут я и так мог получить ответ на свой вопрос.

Карета остановилась перед зданием, которое по праву заслуживало название дворца. Во что должен был обойтись один только мраморный портал! А над входом были выбиты буквы из настоящего золота. Я не нашел времени прочитать их, потому что мы уже должны были выйти из экипажа, причем нам помогали при этом два негра, точнее — хотели помочь мне и Виннету. Потом мы прошли во внутренние покои через пышную прихожую и открыли дверь в маленькую комнатку, обставленную почти как будуар[10]. Едва хозяйка дома опустилась на диван, как этот будуар пополз вверх.

Очаровательная комнатка оказалась подъемником, приводимым в действие при помощи пара. Кто-нибудь другой вскрикнул бы от восхищения и благоговения, но Виннету был молчалив и невозмутим, как будто такого рода сюрпризы были для него привычны и повседневны.

Мы оказались в расположенной на втором этаже гостиной. Она была обставлена с излишней пышностью. Было очевидно, что хозяин старался, чтобы его богатство бросалось в глаза, но различные мелочи и расстановка мебели показывали, что его жена постаралась смягчить это впечатление.

Теперь, когда мы вышли из лифта, Марта, казалось, обрела уверенность. Она протянула мне и Виннету обе руки и сказала сердечным тоном с такой душевной теплотой, на какую только могла собраться:

— Вот мы и дома. Вам не стоит торопиться. Вы можете остаться здесь на несколько дней и даже недель. Обещайте мне это!

Выполнить это желание было невозможно, потому что я не мог находиться под одной крышей с ее мужем. Поэтому я ответил:

— С удовольствием, если бы это было возможно, фрау Вернер, но нам и в самом деле надо завтра же уезжать.

— О, у вас есть время, очень много времени! Там, в диких краях, вам, может быть, надо будет преследовать врага, когда буквально каждая минута дорога, но я достаточно читала про вас, чтобы знать, что в таком городе, как Сан-Франциско, вы находитесь в безопасности.

— Вы действительно заблуждаетесь. Есть очень серьезные причины, по которым…

— Пожалуйста, без отговорок! — прервала она меня. — Давайте говорить прямо, совершенно честно. Ведь это ваши отношения с моим мужем являются причиной того, что вы не хотите остаться. Не говорите ничего! Не пытайтесь извиняться! Я вам сейчас же докажу, что ваш визит для него очень приятен. Я немедленно вытащу его из-за стола. Отпустите мне на это всего несколько мгновений!

Она удалилась. Виннету и теперь не знал, о чем мы говорили, тем не менее он сказал:

— Эта скво такая красивая, каких я еще, пожалуй, не видел в жизни. Мой брат должен мне сказать, есть ли у нее муж?

— Есть.

— А кто ее муж?

— Один бедняк с моей родины, который разбогател на том, что нашел месторождение нефти.

— Где он с ней познакомился?

— В том же краю, где он родился. Двадцать лун назад она последовала за ним сюда.

Виннету ненадолго задумался, а потом продолжал:

— Это было время, когда Олд Шеттерхэнд тоже был на своей родине. Мой брат хорошо ее знал в родном краю?

— Да.

— Значит, ее муж получил эту женщину от тебя. Хуг!

Когда он произносил слово «хуг», а это всегда случалось в конце утверждения или предостережения, то это было признаком того, что он твердо верил в правоту своих слов и никакие уговоры и убеждения не могли заставить его изменить мнение. Я снова удивился его проницательности: он сразу же понял то, о чем другой не догадался бы за всю свою жизнь.

И вот Марта вернулась. Она сообщила нам с явным разочарованием:

— Моего мужа, к сожалению, нет в бюро, а раз это так, то рассчитывать на его быстрое появление не приходится. Он так занят!

При этом она так вздохнула, что скорее, казалось, надо бы было говорить об обилии работы у нее.

— Занят? — спросил я. — Но у него же есть, разумеется, служащие, которые ему помогают и на которых он может положиться.

— Конечно, но дела часто бывают такими запутанными, а его компаньон недостаточно занимается ими, и так получилось, что большая часть работы легла на плечи мужа.

— Запутанные, говорите вы? Я бы об этом не подумал. А его компаньон Аккерман, судя по тому, что я о нем слышал, очень деятельный и предприимчивый человек.

— Аккерман? Но я не о нем говорю. Мой муж давно уже перестал сотрудничать с Аккерманом. Теперешнего его партнера зовут Поттером, и он вовсе не немец, а янки.

— Почему же он порвал отношения с надежным немцем, который ему так помог и…

— Вы спрашиваете, почему, — прервала она меня. — Ах, мне и в голову не пришло, что вы еще ничего не знаете о случившемся. Разве вы, выходя из кареты, не прочли над дверью название фирмы?

— Нет.

— Значит, вы ничего не знаете о том, что мой муж теперь стал совладельцем земельного коммерческого банка?

— Понятия не имею! Земельный коммерческий банк? Хм! Но при этом он еще и владеет Ойл-Свомпом?

— Нет. Он расстался с Аккерманом и консорциумом.

— Но почему же? Почему?

— Вы с какой-то робостью спрашиваете, герр[11] доктор! Ему перестала нравиться жизнь в горах, на болоте, ну, а мне с родителями здесь, в городе, естественно, гораздо приятнее. Мы познакомились с Поттером, очень деятельным предпринимателем, хотя он и перекладывает много работы на плечи моего мужа. Он кое-что нам посоветовал, и мы последовали его рекомендации. Мой муж уступил свои права на Ойл-Свомп за три миллиона долларов. Мы переселились в город и основали на эти деньги наш земельный банк.

— А какую сумму выложил Поттер?

— Ничего он не заплатил. Мой муж дал капитал, а Поттер — знания. Вы же знаете, что у Вернера нет никакого опыта в финансовых делах.

— Почему же он тогда расстался с надежным предприятием, обменяв его на рискованное?

— Вы считаете наше теперешнее положение рискованным?

— Я не могу оценивать вашего положения, потому что не знаю ваших дел. Я знаю только, что ваш бывший сосед Аккерман был надежным партнером.

— Поттеру тоже можно верить. Но я слышу, что пришли мои родители. Не говорите в их присутствии о делах. Не хочу, чтобы их охватывало беспокойство, которое, весьма вероятно, не имеет под собой каких-либо оснований.

Подъемник доставил наверх стариков.

— Вот и вы зде-есь! — крикнул нам бывший виолончелист, выходя вместе со своей супругой из лифта. — Я все еще путаюсь в английском языке, а здесь так мало кучеров, понимающих по-немецки, в итоге мы немало поколесили по городу, пока парень не остановился перед нужной дверью. Ну, теперь-то мы не скоро устроим выезд!

— Тем не менее вы очень недолго сможете тешить себя видом нашего дорогого соотечественника, — сказала Марта. — Скоро он хочет покинуть нас.

— Тогда ему не стоило во-обще приходить к нам! Если уж я схвачу его за полу, то ни за что не отпущу.

— Мы еще поговорим об этом. Сначала я хотела попросить господ остаться хотя бы до обеда. Тогда появится Вернер и уговорит их подольше погостить у нас. Я займусь мамой, а ты отведи господ в курительную. Возможно, тебе удастся на время занять их беседой.

Нам не оставалось ничего другого, как последовать за стариком. Курительная комната была обставлена столь же роскошно, как и остальные помещения. И здесь мебель излишне украшена позолотой. Старый Добряк Фогель чувствовал себя не очень-то уютно среди этих светильников и картин, среди этой пышной мебели. Он не знал, куда девать руки и ноги, и наконец сел в кресло-качалку, потому что оно оказалось самым низким и самым удобным. Некогда в родном своем домишке он сиживал только на табуретке.

Не ожидая приглашения, я взял себе сигару, и Виннету последовал моему примеру. К сожалению, он не смог принять участие в нашей беседе.

— Мы ве-едь а-адни, — начал старик, — са-авершенно а-адни среди разумных людей, а стало быть, мо-ожем а-аткрыто га-аворить между собой. Не-е та-ак ли?

— Конечно, — кивнул я.

— Что вы ска-ажете о мильонере, моем зяте?

— Я его не знаю.

— Я думал, что вы его узнали на нашей родине?

— Я был знаком с ним очень недолго. А с тех пор я его не видел, да и ничего не слышал о нем.

— Хм, да! Он бы мог по меньшей мере ра-азок написать вам, но он та-ак плохо га-аворил пра-а вас. Как только моя дочь упоминала вас, он сразу же сердился.

— У него были для этого причины?

— Не-е, никаких. Но он начинает опрокидывать рюмки с утра, а поэтому весь день ходит как в тумане.

— Не может быть!

— Да, это так! Должно быть, он унаследовал это от матери, которая умерла а-ат белой горячки.

— А что думает по этому поводу ваша дочь?

— Что она должна думать! Ей нечего сказать. Если она хочет, чтобы муж чего-то не делал, ей нужно только попросить его, чтобы как раз это он и сделал.

— Ах вот что! О Боже! Но это же ужасная жизнь…

— Кошки с собакой! — выхватил он у меня изо рта окончание фразы. — Но, знаете, мы, мильонеры, можем себе такое позволить. Он живет внизу, она наверху. За целый-целехонький день они не перекинутся ни а-адним словцом, разве что он выйдет к обеду.

— И он держал себя так с самого начала?

— Не-ет. Наверху, в Ол-Швомп, он вел себя иначе. Там мы жили как бы единой семьей, но с тех пор как нашим компаньоном стал мистер Поттер, мой зятек стал са-авсем другим и начал жить очень странной жизнью. Знаете, я очень хорошо отношусь к этому Поттеру. А он придерживается та-акже высокого мнения а-а ма-аей дочери.

— Справедливы ли жалобы вашей дочери на то, что вашему зятю приходится много работать?

— Глупости! Не-е ве-ерьте этому. Поттер ведет все дело. Он и бегает, и пишет, работает день и ночь. А Вернер… тот просто лодырь. Он стал членом клубов и всяких там других обществ, где изрядно напивается и играет в карты. Да он был бы а-аслом, если бы этого не делал, потому что он теперь мильонер, и может па-азволить себе та-акое. А Поттер обязан за него работать.

Он все продолжал и продолжал говорить в подобном духе и заходил все дальше и дальше. Старик нес полный вздор, защищаясь только миллионами своего зятя. Он и не думал о том, в каком свете предстают передо мной хозяйственные и семейные отношения в доме, что меня сильно встревожило. При этом мне было не особенно ясно, любит ли Марта своего супруга. Если истинной любви не было, то она старалась скрыть это. Супруги первое время жили довольно хорошо, но потом появился Поттер и познакомился с четой Вернеров. Мне показалось, что этот янки охотится за состоянием Вернера. А тот все передоверил американцу, все глубже и глубже заходя в западню, в которой его подстерегала финансовая катастрофа. Вероятно, Поттер хотел довести до краха дело своего компаньона, а сам получить вместе с его состоянием и прекрасную юную фрау.

Что же я мог здесь поделать? Для разоблачения этого человека нужно время, и пожалуй, очень много времени, а тогда, наверное, уже будет слишком поздно. Я должен попытаться получить какие-то финансовые данные об их совместном деле, а против этого, разумеется, выступят оба компаньона. При этом я легко мог попасть в неприятное положение. Пока красноречивый старик без устали что-то болтал, я многое передумал и пришел в конце концов к тому, что самым лучшим для меня было бы воздержаться от вмешательства в чужие дела.

Вскоре пришла фрау Фогель и позвала нас к столу. Марта отослала слугу, потому что, по-видимому, хотела остаться с нами наедине. Еда была простой, и я заметил, что молодая женщина снова за долгое время немного оттаяла. Выйдя из-за стола, мы снова смогли взять по сигаре, а Марта отправилась в соседнюю комнату, которая, как я вскоре понял, была музыкальным салоном. Раздались вступительные аккорды фортепиано, а потом зазвучал великолепный голос бывшей певицы. Она пела немецкую песню.

Я сидел спиной к входу, повернув лицо к музыкальному салону. Виннету сидел напротив меня и слушал, затаив дыхание. Он не понимал немецких слов, но весь был захвачен пением. Вдруг лицо его совершенно изменилось, я увидел, что он пристально смотрит на дверь и даже сделал движение, словно собираясь встать со стула. Я быстро обернулся. За мной, на пороге раскрытой двери стояли двое мужчин: нефтяной принц и, как я узнал позднее, Поттер. Компаньон миллионера оказался крепким молодым человеком, но в данный момент лицо его выражало подозрительность и настороженность. Сильно покрасневшие глаза Вернера уставились прямо на меня. Он заметно покачивался. С первого взгляда было видно, что он пьян.

На мне был мексиканский наряд, а поэтому он меня узнал только тогда, когда я обернулся. Но когда он увидел мое лицо, то сейчас же его руки сжались в кулаки, и он, сильно шатаясь, пошел на меня, выкрикивая:

— Вот он, мерзавец, который хотел отбить у меня жену! И теперь он с нею? И она поет для него эту песню? Тысяча чертей! Поттер, хватай его! Сейчас мы пересчитаем ему кости!

Поттер намеревался уже откликнуться на его приглашение, и тогда я встал. Но прежде чем они ко мне приблизились, появилась Марта. Она услышала голос мужа и прервала пение. Она промчалась мимо меня, встала между нами, широко раскинула руки и закричала:

— Ни шагу дальше! Ты оскорбляешь не только меня и мою честь, но и себя самого!

— Прочь с дороги! — набросился он на нее. — Я хочу поговорить сейчас с ним. С тобой я разберусь позже!

— Я не отступлю ни на шаг! Я совершенно случайно встретила герра доктора и, естественно, пригласила его к себе. Ты хочешь оскорбить нашего гостя!

— Гостя? Гостя! — издевательски расхохотался он. — Моего гостя зовут Поттером. Я его пригласил! А этому чернильному пятну из Германии я устрою головомойку. Иди сюда, Поттер! Мы будем его колошматить, пока он не перестанет кричать! Прочь с дороги, баба!

Он схватил жену за руку, но сразу же отпустил, потому что рядом с Вернером вырос Виннету. Одно его властное движение заставило обоих нападавших отступить на несколько шагов.

— Кто из вас двоих владелец этого дома? — спросил апач на чистейшем английском.

— Я, — ответил Вернер, с большим трудом стараясь удержаться в вертикальном положении.

— Я — Виннету, вождь апачей. Слышал ты обо мне?

— Тысяча чертей!.. Виннету, Виннету!

— Да, такое имя я ношу. Кажется, ты с ним знаком. Но мне не известно, знаком ли ты также с моим характером и правилами моего поведения. Не советую тебе близко познакомиться с ними! Послушай лучше, что я тебе теперь скажу! Здесь вместе со мной находится мой друг и брат Олд Шеттерхэнд, с которым мы повстречали твою жену. Она пригласила нас зайти, и мы пошли за ней, чтобы оказать тебе честь своим присутствием. Мы поели в твоем доме, а она спела нам песню. Вот и все, что произошло. Если ты ее накажешь, Виннету отомстит за нее. Власть моя протирается до самого центра этого огромного города и до самого последнего уголка самого отдаленного дома. Я буду наблюдать за тобой. Скажи одно только гневное слово, и один из моих апачей ответит тебе ножом. Теперь ты знаешь, чего я хочу. Если ты будешь действовать вопреки моим советам, ты погибнешь!

Потом он схватился за свой пояс, вытащил золотую монету, положил ее на стол и добавил:

— Вот плата за съеденное нами в твоем доме. Олд Шеттерхэнд и Виннету могут не принимать от тебя подарков, потому что они богаче тебя. Я сказал!

Вернер ничего не осмелился возразить. Он стоял словно школьник, который только что получил нагоняй от учителя. Поттер, казалось, разозлился, но тем не менее испытывал при этом какую-то тайную радость. Я положил свою руку ему на плечо и спросил:

— Мастер, вы слышали мое имя, а значит, теперь знаете, кто я такой?

— Да, — ответил он.

— Ваши планы я вижу насквозь. Будьте великодушны по отношению к вашему компаньону, иначе вы не найдете у меня снисхождения. Я вернусь сюда и буду судить вас не по параграфам ваших книг и актов, а по строгим законам прерий. Ваш компаньон расскажет вам обо мне. Не верьте ему, будто он меня знает! И не верьте, что я добрый и всех прощаю. И притом вы видите, что я серьезно хочу оставить на ваших мускулах след печати Олд Шеттерхэнда.

Я обхватил правой рукой его плечи и сдавил их. Он не столько вскрикнул, сколько по-настоящему взвыл. Ну, а я с Виннету направился к двери. Мы прошли, ни разу не оглянувшись, до порога, вышли в прихожую, а потом забрались в лифт. Нажатие на кнопку привело его в движение, и мы стали опускаться; а потом мы покинули дворец, которому, по моему предчувствию, была предназначена судьба стать домом нищеты.

На следующий день мы уехали из Сан-Франциско, а еще три месяца спустя простились с Виннету на полтора года. Я оставил ему своего жеребца, а прежде чем расстаться, мы уговорились, как это бывало и раньше, о точном времени и месте нашей следующей встречи.

Несколько месяцев я оставался на родине; потом я снова отправился в странствие, на этот раз на Ближний Восток, и путешествовал там в течение двадцати месяцев. После возвращения оттуда я на некоторое время погрузился в чтение литературы и очень мало бывал на людях. Но раз в неделю я все же посещал одно певческое общество, почетным членом которого я состою еще и сегодня. Эти визиты были для меня лучшим отдыхом.

Однажды в субботу, после репетиции, мы собрались вместе, чтобы поговорить о благотворительном концерте, и в нашу уединенную комнату зашел хозяин и сказал мне:

— Нас посетили два господина. Они хотят с вами о чем-то переговорить.

— Кто такие?

— Я их не знаю. Один из них молод и выглядит очень прилично, а другой, темнокожий, весьма странный на вид. Он ничего не говорит, не снял шляпу и так смотрит на меня, что мне просто стало не по себе.

— Чарли! — услышал я вдруг через открытую дверь.

Я моментально вскочил. Ведь это только Виннету так произносил мое немецкое имя. А вот и он сам остановился перед дверью! Виннету, знаменитый вождь апачей, в Дрездене! А как выглядел могучий воин: темные брюки, такой же жилет, обтянутый снизу поясом, мешковатый короткий пиджак. В руке он держал суковатую палку, а на голове красовался цилиндр! Его-то и не снимал вождь апачей! Я рассказываю о его появлении очень коротко, но вряд ли мне надо доказывать, что неожиданное его прибытие вызвало у меня удивление столь же большое, по меньшей мере, как и мой восторг.

Я бросился к нему, а он столь же стремительно пошел ко мне навстречу. На полпути мы попали друг к другу в объятья. Мы снова и снова обнимались, разглядывали один другого, и наконец разразились шедшим от всего сердца смехом, что с апачем еще никогда не случалось. Он увидел своего друга Шеттерхэнда таким типичным бюргером, а лицо храброго воина апачей было таким спокойным и забавным, что удержаться от смеха не было никакой возможности.

Виннету не стал дожидаться ушедшего докладывать о нем хозяина, а пошел следом за ним. Ну, а вместе с Виннету был приехавший вместе с ним молодой человек, и это был не кто иной, как… Франц Фогель, прежний ученик моего капельмейстера.

Все присутствовавшие певцы знали апача по моим рассказам, и он в их воображении был окружен сияющим ореолом. Сначала они не хотели мне верить. Они не могли и представить, что он может появиться не в индейском костюме, без своего знаменитого «Серебряного ружья». Я догадывался, почему он не снял свою шляпу — он упрятал под цилиндр свои длинные, темные волосы. Я снял с него головной убор, волосы освободились и упали подобно водопаду на плечи, спадая на спину. Теперь присутствовавшие поверили, что перед ними действительно апач. Все стали здороваться с ним, а когда наш замечательный бас пропел ему здравицу, то остальные шумно его поддержали.

Как часто я просил Виннету поехать как-нибудь со мной в Германию или навестить меня там! Но просьбы мои всегда наталкивались на отрицательный ответ. Видимо, какая-то очень серьезная причина побудила его теперь приехать ко мне. Он видел по мне, как я хочу узнать цель его приезда, но покачал головой и сказал:

— Пусть мой брат не беспокоится. Послание, которое я привез, очень важное, но за время моего пути прошла уже целая неделя, так пусть пройдет и еще один час.

— Но как же ты смог меня здесь найти?

— Виннету приехал не один, а вместе с молодым бледнолицым, которого зовут Фогелем. Он знает, где ты живешь, и привел меня сюда. Там мы услышали, что ты находишься там, где поют, тогда и я захотел услышать пение, которым все наслаждаются. Потом мы вернемся назад, в твое жилище, и там я тебе скажу, почему я поехал через Большую Воду.

— Хорошо, я подожду до того часа, а ты пока послушаешь немецкое пение.

Когда певцы услышали про желание апача, они, разумеется, весьма охотно согласились для него спеть. Мы же с Фогелем сели за отдаленный столик и заказали пива, которое Виннету пил охотно, но очень умеренно. Потом начались выступления, превратившиеся в настоящий концерт. Все его участники очень гордились тем, что их может услышать такой известный человек.

Мы с Виннету взялись за руки. Я был очень счастлив тем, что наконец-то вижу его на своей родине, а он был рад оттого, что смог мне доставить это удовольствие. Думаю, что в глазах присутствующих мы представляли из себя очень трогательную пару. Сейчас бы нас не признал никто из тех, кому довелось видеть нас вместе в прерии или в горах. Виннету казался мне черной пантерой в овечьей шкуре, видимо, и он думал про меня нечто подобное. В Германии, как, впрочем, и везде, прежде всего внимание обращают на одежду, костюм делает человека.

Было, пожалуй, около полуночи, когда апач объяснил, что он наслушался достаточно песен. Ревностные музыкальные братья охотно удерживали бы его и до утра своим пением, а то и еще дольше. Но Виннету поблагодарил певцов, и мы ушли. Он ни словом не обмолвился о том, что слышал, но так как я знал его характер, то мог себе, пожалуй, представить, какое глубокое и неизгладимое впечатление оставило в его душе пение немцев.

Когда мы пришли ко мне домой, он внимательно огляделся, осмотрел каждый предмет, время от времени закрывая глаза, чтобы получше все отложилось в его памяти. Я снял со стены две трубки мира, набил их табаком и протянул одну из них апачу. Фогель удовлетворился сигарой. Потом я расположился на софе, покуривая трубку и поглядывая на своего лучшего, вернейшего и благороднейшего друга, а он сказал:

— Мы приехали из-за прекрасной белой скво, которую я посещал с тобой в Сан-Франциско.

— А, Марта, ваша сестра?

— К сожалению, да, — ответил Фогель. — Мы ничего не можем вам рассказать про нее утешительного. Я пробыл за океаном четыре месяца.

— Это слишком мало!

— Да, но для меня вполне достаточно. Эти месяцы стали для меня годами, потому что они не принесли мне ничего, кроме горьких разочарований. Мой зять обанкротился.

— A-а, к сожалению, я так и предполагал! А как дела у Поттера, его компаньона?

— Разумеется, он тоже обанкротился.

— А вот в это я никак не могу поверить. Он высосал все деньги из вашего зятя и наверняка припрятал солидную сумму. Можно ли это банкротство посчитать обманом?

— Нет, потому что ни один человек не потерял ни пфеннига.

— Никто не потерял ни пфеннига, но тем не менее было объявлено о несостоятельности банка? Значит, за такое короткое время огромное состояние было полностью израсходовано? Как такое стало возможным?

— Поттер много потерял на спекуляциях. Мой зять доверял ему во всем.

— Это можно было предвидеть. Поттер занялся вашим зятем, заранее нацеливаясь на его разорение, а свое обогащение. Если бы это было не так, то столь большое состояние нельзя бы было истратить за такое короткое время. Для видимости, он будто бы потерял его на разных спекуляциях, а в действительности он набил себе полный кошелек. Надеюсь, что его еще можно поймать за руку.

— Я этому не верю, потому что, будь это так, он бы не стал задерживаться в Сан-Франциско, а давно бы исчез. Моего зятя, естественно, пустили по миру. То немногое, что у него осталось, он отнял у семьи и спрятал в свой собственный карман. При этом он ходит из притона в притон и пьет, пока вместе с последним центом у него не вылетает разум.

— А что же теперь делает ваша семья?

— Плохи их дела. Когда я туда приехал, то еще ни о чем не догадывался. Я полагался на Вернера. Я думал, что благодаря денежной поддержке с его стороны, буду делать быстрые успехи на сцене. Но уже через три недели его банк лопнул. Я приехал только для того, чтобы стать лишним едоком. Родители и сестра были в отчаянии. Правда, Марта сохранила хладнокровие и думала о спасении. Я помог ей. Нам пришла в голову отличная идея — давать концерты. На первое время на самое необходимое хватало денег, которые сестра выручала за немногие бывшие у нее лишние вещи. Мы подумали и про вас. Мы и так вам многим обязаны. Если бы вы тогда были в Америке, то, конечно, помогли бы нам делом и словом. Но вас-то там и не было. Тогда Бог привел в наш дом Виннету.

— Как? Он приехал к вам домой?

— Да.

— Трудно поверить. После того, что мы у вас пережили, нельзя было ожидать, что он когда-нибудь снова захочет посетить ваш дом.

— Это был уже не тот дом. Нас буквально вышвырнули из дворца. Мы снимали крохотную квартирку. К счастью, в Сан-Франциско приехал Виннету. Он вспомнил о нас, отыскал наше жилище и попытался утешить нас. Я почти сгораю от стыда, признаваясь, что он дал нам денег. Мы не решались их взять, но он уверил нас, что мы скоро сможем отдать ему долг. Он пообещал также серьезно поговорить с Поттером и с тех пор не выпускал его из виду. И вот пришло официальное письмо из Нового Орлеана. В нем сообщалось, что там умер наш дядя, брат моей матери.

— A-а, припоминаю. Ваша бабушка рассказывала мне, что у нее был сын, который уехал в Америку, и больше о нем ничего не слышали. Она была убеждена, что с ним в дороге приключилось несчастье, и он умер.

— Это так. Но он вовсе не умер, а ничего о себе не сообщал. Он просто оказался неблагодарным. И вот недавно он умер миллионером. По меньшей мере, так сообщали нам власти.

— Я бы не очень рассчитывал на это богатство. Вы же узнали, какую цену оно может иметь, если попадет не в те руки. Но как это нью-орлеанским властям пришло в голову разузнать ваш адрес в Сан-Франциско?

— Они просмотрели старые письма и записки умершего, узнали, откуда он родом, и в итоге написали в Германию. Оттуда и сообщили наш новый адрес.

— Ну, значит, вам помогли. Если вы докажете, что являетесь единственными наследниками и других притязаний на наследство нет, вам очень скоро его передадут.

— Конечно, это было бы хорошо, но в деле есть одна закорючка. Мы оказались вроде бы единственными наследниками, но в то же самое время — и не единственными. У покойного был сын, но он куда-то пропал.

— Да, это может надолго затянуть дело.

— Вот то-то и оно!

— Сына будут разыскивать через газеты, и только когда никто не сможет ничего о нем сообщить, его будут считать погибшим. К сожалению, может, придется ждать много лет.

— Да, мы должны ждать. Если бы только нам пока выплатили хоть часть наследства!

— Вряд ли это получится. Либо все, либо ничего.

— К тому же в Новом Орлеане за дело взялся адвокат пропавшего. Он объявил себя другом юноши и уверяет, что тот еще жив. Сын нашего покойного родственника взял себе в спутники очень опытного и надежного человека. Этот спутник — так утверждает адвокат — сообщил бы, конечно, если бы молодой путешественник не просто пропал, а погиб. Адвокат хорошо организовал поиски своего друга и добился отсрочки судебного решения о наследстве.

— Это еще больше затянет дело. Какую фамилию носила в девичестве ваша мать?

— Егер.

— Стало быть, и старый миллионер был тоже Егером. Кем он был?

— Сначала сапожником. Уехал он из Германии подмастерьем, потом в Нью-Йорке купил магазинчик, видимо, благодаря удачной женитьбе, а потом стал потихоньку все больше богатеть.

— Сапожный подмастерье? Нью-Йорк? Магазинчик? Удачная женитьба? О, мне кажется, что это весьма знакомая история, которую я уже слышал.

— Какая история? Где вы ее слышали?

— Подождите-ка немного, подождите! Я должен порыться в памяти.

Я встал с софы и некоторое время ходил по комнате. Я вспомнил о письме, найденном мною в вещах Мелтона. Письмо это написал его племянник. Я прошел в библиотеку и вынул только что упомянутое письмо из ящика, в котором оно хранилось, чтобы прочесть его Фогелю.

— Да, здесь же все четко изложено. Связано ли это письмо с обсуждаемым нами случаем?

Я должен был получить полную ясность, а поэтому продолжил расспросы:

— Значит, Егер стал владельцем сапожного магазинчика в Нью-Йорке? А не занимался ли он поставками для федеральной армии?

— Занимался.

— И сбывал не только обувь, но и скорняжные изделия?

— Да, да. Здесь-то он и заработал свои миллионы. Но откуда вам это известно? Что это за письмо у вас в руках?

— Потом расскажу! Скажите-ка мне еще вот что: всегда ли он пользовался только своей немецкой фамилией Егер?

— Нет, он американизировал его на английский лад: Хантер.

— Что же вы мне сразу это не сказали! Почему вы мне назвали лишь немецкую фамилию?

— Я думал, что это к делу не относится.

— Это имеет прямое отношение к делу, очень даже нам пригодится, очень, а может быть, все от этого и зависит! Вам известно, как звали этого пропавшего сына?

— Да, его звали Смолл, Малыш. Странное имя, не правда ли?

— Да, но для вас это выгодно, потому что чем диковиннее имя, тем меньше можно его носителя спутать с другим человеком. Итак, Малыш Хантер. Он исчез. И где же? Разумеется, на Востоке! Или не так?

— Да, на Востоке! — выкрикнул вконец удивленный Фогель. — Вы и про это знаете, герр доктор?

— Да, знаю и про это! Вы пришли к осведомленному человеку, дорогой друг, который кое-чем может вам помочь.

— И Виннету так говорил!

— Ага. Он отыскал крошечную частицу следа, по которому вы должны идти, и притом сделал все возможное, чтобы вы его больше не потеряли. Подведите его только к этому следу, и он тогда позабудет усталость и покажет вам, на что способен.

— Значит, у вас есть след пропавшего без вести?

— Да, но прежде я еще хочу у вас спросить: не было ли в официальном письме указаний, где Малыш Хантер может быть?

— Было! Я припоминаю. Нашли одно его письмо, которое Малыш написал своему отцу из Каира.

— Хорошо — это уже что-то. Письмо старое?

— Про это ничего не было написано.

— Жалко! Абсолютно необходимо знать, когда Малыш Хантер был в Каире.

— Он останавливался там в гостинице на берегу Нила, около знаменитого пальмового парка, который он очень подробно описал.

— Еще что-нибудь вы знаете о содержании письма?

— Нет!.. Однако… все же я что-то вспомнил. Он просил отца писать на адрес американского консульства.

— Это важно, очень важно! У нас теперь есть след. Теперь мы отыщем вашего пропавшего родственника, но он, вероятнее всего, будет уже трупом.

— Вы полагаете, что он умер?

— Да. И тем не менее он явился за наследством.

— Как это понять? Мертвец ведь не может прийти за наследством!

— Иногда может! Конечно, это происходит в исключительных обстоятельствах, о которых вы еще узнаете, когда я переговорю с Виннету.

— Вы возбуждаете мое любопытство!

— Я не буду вас долго томить, а поэтому буду говорить с апачем не на индейском наречии, а по-английски. Вы понимаете этот язык?

— И даже очень хорошо. С того дня, когда моя семья перебралась в Америку, я стал усиленно заниматься английским языком.

— Ну, тогда мы должны будем перейти на английский, потому что апач плохо понимает немецкий. Мне не обязательно обращаться только к нему. Но скажите мне, известно ли вам, обращались ли власти Нового Орлеана в американское консульство в Каире?

— Обращались и городские власти, и тот адвокат, о котором я только что говорил.

— И какой ответ они получили?

— Пока никакого, ведь прошло еще слишком мало времени.

— Тогда я знаю все, о чем хотел узнать, прежде чем дать вам совет, которого вы от меня ожидаете. Ведь именно за ним вы и приехали ко мне?

— Да, признаюсь в этом честно. Моя сестра обратила наше внимание на то, что вы очень хорошо знаете Восток и…

Он запнулся.

— И?.. Говорите дальше! — потребовал я от него. — Если вы хотите от меня совета словом и делом, то должны быть полностью откровенны со мной.

— Но вы сами угадали мое желание, когда упомянули о слове и деле. Моя сестра считает, что вы знаете Восток, и только вы способны найти пропавшего живым или мертвым.

— Хм! Очень благодарен вашей сестре за доверие. Значит, от меня ждут не просто совета, но и действий! А знаете ли вы, как это называется?

— Да. Мы уже задавались этим вопросом. Мы рассчитываем на ваш труд и ваше время.

— А может быть, и еще больше: в известных обстоятельствах на карту будет поставлена сама жизнь.

— Неужели? — ужаснулся он.

— Да, жизнь. След, который мы обнаружили, приведет нас к весьма крупному мошенничеству, которое либо уже совершилось, либо еще не произошло. Спутник Малыша Хантера похож на него как две капли воды. У меня есть веские основания предполагать, что такое исключительное сходство и станет причиной убийства, которое должно в скором времени случиться, если только уже не произошло.

— Вы меня пугаете!

— Спутник убьет Малыша Хантера, чтобы самому заменить его, ведь он так похож на Малыша, и стать наследником старика Хантера. Этот его так называемый приятель — преступник, как и его отец, как и дядя, к которому он написал письмо. Они все — вдвойне и втройне убийцы. Я еще расскажу вам об этом подробнее. Конечно, я не могу с полной уверенностью говорить об убийстве, но, насколько я знаю упомянутых только что людей, они обязательно придут к мысли об убийстве, использовав таким образом в свою пользу смерть старика Хантера. Но прежде всего я теперь хочу поговорить с Виннету.

До сих пор мы говорили по-немецки, и апач мало что понимал, но он очень внимательно следил за выражениями наших лиц. Сначала на его лице можно было легко прочитать выражение напряжения. Но с того момента, как я достал письмо, его лицо выразило удовлетворенность. Когда он заметил, что я хочу теперь обратиться к нему, то его слова опередили мои:

— Мой брат Олд Шеттерхэнд подтвердил мои догадки. Пропавший бледнолицый странствует вместе с племянником Мелтона по тем краям, которые белые называют Востоком.

— Виннету очень внимательно наблюдал за нами. От его острого глаза ничего не укрылось.

— На это не требуется особой проницательности. Олд Шеттерхэнд еще раньше показывал мне это письмо и читал его, а я хорошо его запомнил. И вот я поехал в Сан-Франциско, чтобы увидеть прекрасную молодую женщину, муж которой когда-то страшно обидел нас и свою жену, так что я даже пригрозил, что если с его женой когда-либо случится несчастье, то ему будет плохо. Итак, я узнал, что она бедствует, и пошел к ней, чтобы утешить ее. Так как она доверяет мне, потому что я являюсь твоим другом и братом, то рассказала мне обо всем случившемся. Она также прочла мне письмо, пришедшее из Нового Орлеана. Из него-то я и услышал имя Хантера и еще кое-что другое, что вполне совпадало с содержанием твоего письма. Так что догадаться обо всем было нетрудно, если ты не слепой и не глухой. Скво однажды подарила тебе свое доверие. И я решил помочь ей. А сделать это я мог только через одного человека — через тебя. Поэтому я здесь. Молодого человека я взял с собой, потому что он здесь родился и, конечно, понимает язык твоей родины, в котором я не силен. Что дальше мне скажет мой брат?

— Джонатан Мелтон писал, что намерен использовать свое сходство с Малышом Хантером. Как думает Виннету, что он предпримет? Только ли он займется подлогами и обманами?

— Нет. Малыш Хантер умрет, если только вовремя его не спасти.

— И я убежден в этом. А вместо него появится Джонатан Мелтон и заберет наследство. Надо, чтобы сейчас же в Каир отправился энергичный человек, чтобы навести справки в консульстве и выяснить, куда исчез Хантер.

— А этим человеком можете быть только вы! — вмешался Фогель, хватая меня за руку. — Поезжайте скорее, поторопитесь, иначе будет поздно!

— Хм! Конечно, это дело необычно заинтересовало меня, но разве вы считаете, что я сижу здесь только затем, чтобы по любому поводу отбросить свою работу в сторону и спешить на южный берег Средиземного моря в погоню за преступниками?

— И тем не менее вы должны сделать это, должны! Если вы спасете Малыша Хантера, он щедро вознаградит вас. Ну, а если не застанете его живым, то вы разоблачите его двойника, и тогда мы с охотой выделим вам часть наследства.

— Уфф! — разъярился вождь апачей. — Олд Шеттерхэнд не берет денег, а подобное путешествие вообще не сможет оплатить ни один человек!

Я несколько смягчил эту гневную тираду:

— Успокойтесь, в глубине души я уже давно готов хоть сейчас поехать в Каир, если только будут устранены некоторые препятствия, противостоящие мне сегодня и завтра.

Виннету и в этот момент, как всегда проявил проницательность и благородство чувств, положив одним из хорошо знакомых мне движений руку на свой пояс и сказав при этом:

— Виннету просит Олд Шеттерхэнда не обращать внимания ни на какие препятствия. Каков отсюда путь до Каира?

— Сначала надо доехать по железной дороге до Бриндизи, а потом на пароходе добраться до Александрии.

— Сколько времени надо ехать по железной дороге и когда отправляется пароход?

— Рейсы совершаются регулярно, в определенные дни недели. Если отправиться отсюда завтра, а в Бриндизи попасть послезавтра, то уже на следующий день можно оказаться в море.

— Тогда мы едем завтра. Хуг!

Примерно на это я и рассчитывал. Не для того Виннету приехал ко мне домой, чтобы отправить меня в Африку, а самому возвратиться домой. Тем не менее меня поразил его уверенный, решительный тон, которым были сказаны последние слова. Я спросил:

— Но все ли взвесил Виннету, отправляясь в совершенно чужую для него страну!

— Тем лучше знает эту страну мой брат. И пусть он не пытается вводить меня в заблуждение! Разве ты мне не рассказывал сотни раз, что ты видел в тех странах, говоря при этом, как бы ты желал, чтобы и я хоть однажды посетил эти края?

— Да, ты прав.

— Вот теперь твое желание исполнится. Значит, ты не должен возражать.

Вождь апачей в Каире! Что за мысль! Ничего подобного нельзя было предположить. Я обрадовался этому, потому что, во-первых, я получал уникальную возможность стать его учителем, а во-вторых, нам представлялся случай использовать суждение самого проницательного из всех умнейших людей с большой для себя пользой. И в-третьих, а в этот момент это было самым главным, он положил руку на свой пояс. Мое нынешнее финансовое положение не позволило мне отложить столько денег, сколько требуется на такое длительное и дорогое путешествие. Движение его руки показывало, что в поясе скрыто достаточное количество такого презренного, и вместе с тем такого благородного металла, как золото.

Фогель очень обрадовался принятому нами решению. Он снова и снова принимался благодарить нас, пока мы строго-настрого не запретили ему этого. Он отправился в гостиницу, ну, а апач, естественно, остался у меня, но не надолго, потому что ранним утром мы должны были уже отправляться в путь. Но забот это особых не причинило, потому что длительных приготовлений к путешествию не потребовалось, так как все, что для этого нужно, у меня было всегда наготове.

Фогеля мы снабдили деньгами на обратную дорогу до Сан-Франциско. Он простился с нами у своего купе, получив при этом достаточно указаний, как ему и его родственникам вести себя в самых различных ситуациях.

Меня немало веселило то всеобщее внимание, которое сопровождало появление апача. Не скрою, что с первого и не очень внимательного взгляда он казался одетым в новехонькое платье бродягой. Но кто повнимательнее вглядывался в его осанку, в благородные, гордые черты его светло-бронзового лица, тот принужден был подумать о том, что перед ним находится необыкновенный человек.

Небольшие происшествия, то интересные, то забавные, случавшиеся с нами в дороге, к данному рассказу не относятся, скажу только, что Виннету, несмотря на свою обычную индейскую сдержанность, не переставал удивляться. Ему было здесь на что посмотреть, узнать много нового, неизвестного. В Александрии он купил себе арабский наряд, который очень ему был к лицу, но, казалось, что он чувствует себя в нем не очень удобно.

Прибыв в Каир, мы сразу же отправились в «Отель дю Нил», в котором проживал Малыш Хантер. Там мы узнали, что он съехал месяца три назад. Это совпадало со сведениями, полученными нами в американском консульстве.

Но у соотечественников богатого наследника мы узнали еще кое-что. Нью-орлеанские власти наводили справки, как и уже упомянутый адвокат. Письма сначала пересылались в Александрию, а позднее — в Тунис. Посредником в последнем из названных городов был купец-еврей по имени Муса Бабуам.

Полученные сведения вынуждали нас отправиться в Тунис, причем Каир мы должны были покинуть уже назавтра, так как времени было в обрез. Но для нашего успокоения нам сказали, что Малыш Хантер чувствовал себя очень хорошо, причем находился со своим спутником в очень дружеских отношениях. Сходство этих двух людей было поразительным, тем более, что они были одеты в совсем одинаковые костюмы.

Вечером мы прогулялись до «Отель д’Ориент», в котором я останавливался прежде. Какой-то особой цели у меня не было, просто я охотно возвращаюсь туда, где уже бывал прежде. Мы зашли в ярко освещенный сад и сели за пустой стол, пожелав выпить по стакану лимонада. Нас заметили, так как Виннету, распустивший свои длинные волосы, бросался в глаза.

В саду были расставлены столы, за которыми находилось множество гостей, радовавшихся прохладному вечернему воздуху. На довольно значительном расстоянии от нас сидел господин, судя по одежде — мусульманин, который при нашем появлении встал. Он подошел ближе, потом еще ближе и все время не спускал с нас глаз. Видимо, он уже видел меня в этих краях. Я перестал обращать на него внимание. Тогда он наполовину откинул капюшон своего светлого хаика[12] с головы, подошел совсем близко, положил мне руку на плечо и поприветствовал на чистейшем языке индейцев-техуа:

— Озенг-ге та, мо Олд Шеттерхэнд!

Это означало: «Добрый вечер, Олд Шеттерхэнд!» Потом он положил свою руку на плечо апача и повторил свое приветствие, изменив на этот раз имя:

— Озенг-ге та, мо Виннету!

Араб знал нас. От изумления я даже подскочил на стуле и спросил на том же самом индейском диалекте:

— To-а о ссе?[13]

Тогда он ответил по-английски:

— А ну, отгадай, старый убийца львов! Мне и в самом деле интересно, захочешь ли ты узнать меня по голосу!

— Эмери! Эмери Босуэлл! — закричал я, совсем откидывая капюшон и обняв его за плечи. Он также обнял меня, прижав к своей могучей груди, и сказал с умилением в голосе:

— Как я тосковал по тебе, старина! Ты бы никогда не напал на мои следы. И вот теперь мы встретились в этом благословенном саду. Этого хотела кисмет[14], и у меня тоже появилось единственное желание: чтобы мы не сразу расстались. Ты согласен?

— Охотно, дорогой друг! Значит, ты сразу же узнал нас обоих?

— Тебя сразу же, но вождь очень изменился в новой одежде. Кто бы мог в таком непривычном обличье узнать величайшего и знаменитейшего воина апачей. Это необычная удача встретить в далекой Кахире[15] Виннету. Я так удивился, что не поверил бы себе, не имей я таких зорких глаз. Дело должно быть весьма необычным и очень важным, если вождь решился поменять Льяно-Эстакадо на Ливийскую пустыню, а Скалистые горы — на древний Мокаттам[16].

— Да, это так. Садись к нам, и ты узнаешь про это дело.

Он приказал официанту принести за наш столик свой шербет и еще один стул и уселся рядом с нами.

Кто бы подумал о том, что именно сегодня я встречусь со своим добрым товарищем, смелым и непобедимым, знакомым мне по прериям и Сахаре! И у меня были все причины радоваться этой встрече. В это охотно поверят те читатели, которые знакомы с моим рассказом «Гум»[17]. Позвольте мне повторить здесь то, что я там написал про своего приятеля:

«На той стороне океана, на Диком Западе, я встретил человека, который так же, как и я, только лишь из страсти к приключениям отважился проникнуть в мрачные и полные опасностей глубины Индейской территории и во всех трудных ситуациях оставался мне верным другом и помощником.

Сэр Эмери Босуэлл был типичным англичанином, гордым, благородным, холодным, скупым на слова, отважным до удали, исполненным присутствия духа, сильным бойцом, опытным фехтовальщиком, метким стрелком и притом готовым на самопожертвование, если потребуется помочь другу. Наряду с этими многочисленными достоинствами добряк Эмери отличался, конечно, и мелкими недостатками, присущими всякому англичанину и, пожалуй, способными оттолкнуть чужака. Но мне они не мешали, скорее, наоборот, чаще приносили легкое удовлетворение, впрочем, тайное и невинное».

Да, да, это был тот самый Эмери Босуэлл, который вместе со мной и с еще немногими мужчинами захватил в Сахаре целый невольничий караван. А то, что он, обычно немногословный человек, приветствовал нас такой длинной для себя речью, было признаком его огромной и искренней радости, которую он испытывал при этом неожиданном свидании. Он знал Виннету столь же хорошо, как и меня, так как мы с ним почти в течение года объехали весь юго-запад Соединенных Штатов, пережив при этом много необычных приключений. Поэтому апач радовался этой непредусмотренной встрече почти в той же мере, что и я, но не в его привычках было показывать перед всеми свои переживания.

Я был очень рад встрече с ним именно здесь, именно в это время. Так уж всегда получалось, что он всегда для полезных дел находил время, и я сейчас же убедился, что он присоединится к нам.

Речь шла о том, чтобы разыскать исчезнувшего человека, раскрыть возможное преступление или, по меньшей мере, предотвратить его, а это все были задачи, очень соответствующие его авантюрному духу. А так как у него были все необходимые качества для решения таких задач, то лучшего спутника, чем он, я не мог бы найти. И если разыскиваемые нами люди пока еще неизвестно где скрывались, то с Виннету, знаменитейшим следопытом Запада, и с Эмери, почти столь же знаменитым Белуван-беем алжирской пустыни, их убежище можно было раскрыть.

Эмери был в высшей степени удивлен, встретив Виннету в Каире. Он был уверен, что только исключительные обстоятельства вынудили индейца к этому путешествию. Виннету, как всегда сохранявший выдержку, ни о чем не спрашивал, он ждал. Но Эмери был белым, и он не мог подавить свое любопытство. Заняв место рядом с нами, он обратился ко мне со всевозможными вопросами о цели нашего путешествия.

— Возможно ли такое! — воскликнул он. — Вы направляетесь в Тунис? И я тоже еду туда!

— Когда?

— Как вам будет удобно!

— Отлично! Стало быть, мы поедем вместе. Тебя что-то там интересует?

— Что за вопрос? Приключения. А вас?

— Скорее всего, и мы там встретим приключения. Только я думаю, что должна быть и какая-то другая причина, которая влечет тебя в Тунис.

— Верно! И это — Малыш Хантер!

— Уфф! — воскликнул индеец, которого это имя так поразило, что невольно нарушило его молчание.

— Малыш Хантер? — быстро спросил я англичанина. — Возможно ли? Так ты его знаешь?

— Да. И ты тоже, как мне кажется.

— Нет, но я буду искать его в Тунисе.

— Ты ступил на ложную тропу. Он находится в Египте, скорее всего — в Александрии.

— Но мы только что приехали оттуда! Как жаль, что мы не знали об этом. Мы справлялись здесь о нем, и нам сообщили, что он уже три недели, как отправился в Тунис.

— Ерунда! Он еще здесь.

— Но он распорядился переправлять все адресованные ему письма в Тунис, и некоторые из них уже были туда отправлены!

— Это ничего не значит. Он еще там, но он хочет уехать, и притом как раз со мной. Он ждет меня в Александрии.

— Значит, ты уже был связан с ним?

— Вопросы, все время одни вопросы! Мне что, изложить тебе все подробно?

— Для меня это было бы самым приятным!

— Хорошо. Но рассказ окажется короче, чем ты думаешь. Я встретился с ним на юге, в Негиле. Потом мы вместе ездили в Берд-Айн, примерно, месяца на два. Теперь Хантер должен ехать в Тунис, и я поеду с ним. Но прежде мне надо было попасть в Каир, закупить кофе. Он будет ждать меня в Александрии.

— И ты собрался в Тунис только ради него?

— Нет. Я бы и без него туда поехал. Я путешествовал с тобой по алжирской Сахаре, а теперь вот побывал в Египте. Хочется же узнать, что там находится посередине. А это — Тунис и Триполитания.

— Так, так. И кто же был рядом с Хантером?

— Никого.

— В самом деле никого? Но вместе с ним путешествует один спутник, которого зовут Джонатан Мелтон.

— Я не знаю этого человека, я никогда его не видел.

— И Хантер не упоминал о нем?

— Ни слова!

— Хм! Странно! А он ничего не сообщал о своих связях с Мелтоном?

— Абсолютно ничего. А самому мне и в голову не пришло справляться об этом.

— Но ведь не принято путешествовать с незнакомцем!

— Неизвестным?.. Фу! Хантер держится как порядочный человек. Я мог убедиться, что он долгие годы провел на Востоке. Чего же ты еще хочешь!

— Мне кажется, что я знаю его получше тебя, хотя пока и не видел его в глаза. Мы его разыскиваем. Он должен немедленно ехать домой, где его ждет наследство, и весьма значительное. Его отец умер. В каком александрийском отеле ты его должен встретить?

— Он живет не в отеле, а на частной квартире. Он отправляется в Тунис, чтобы посетить друга, Калафа бен Урика, коларази[18] тунисских войск.

— Калаф бен Урик? Странное имя! Так не могут звать ни араба, ни мавра, ни бедуина! Мне оно кажется придуманным им самим!

— Это тебя заинтересовало?

— Больше, чем ты думаешь. Может быть, ты знаешь, сколько лет этому Калафу бен Урику?

— Он уже пожилой человек. Хантер упомянул об этом случайно. Он также сказал, что я смогу говорить с коларази по-английски.

— По-английски? О! Выходит, что тунисский капитан понимает английский язык?

— Да, потому что он чужеземец. Хантер сказал мне, что восемь лет назад, когда капитан приехал в Тунис, он перешел в ислам.

— А откуда он приехал?

— Не знаю. Но поскольку он говорит по-английски, мне кажется, что мастер мой соотечественник.

— Англичанин? Я бы скорее принял его за американца, раз его посещает янки Хантер.

— Может быть. Мне это тоже кажется более правдоподобным. Меня бы очень обидело, если бы этот бывший христианин, а ныне магометанин уродился в моей Старой Англии.

Но о чем это ты задумался? Такие отсутствующие и вместе с тем колючие глаза я видел у тебя только тогда, когда ты напряженно ищешь разгадку чего-либо.

— Неужели? Возможно, я как раз теперь напал на один след, и притом исключительно важный и крайне интересный. Скажи мне только одно: Хантер, стало быть, ничего не сообщил тебе о своих знакомых. Не обмолвился ли он случаем о том, что он, кроме коларази, связан еще с одним человеком в Тунисе?

— Да, он говорил об этом. Письма, ему адресованные, пересылают одному тамошнему купцу.

— Ты запомнил его имя?

— Он еврей, и зовут его, если я не ошибаюсь… хм! Как же его зовут?

— Муса Бабуам?

— Да, верно, именно таково его имя! Но зачем ты расспрашиваешь о подобных мелочах, которые не представляют никакого интереса?

— Да потому, что подобные мелочи подводят меня к разгадке. Мне кажется, что этот твой Хантер — обманщик.

— Об… ман… щик? — спросил в высшей степени удивленный Эмери. — Но… это же… совершенно… невозможно!

— Не только возможно, но наверняка так оно и есть на самом деле.

Виннету до сих пор не проронил ни слова, но он все понял, потому что мы говорили по-английски. И теперь он сказал голосом убежденного в своей правоте человека:

— Мой брат Олд Шеттерхэнд находится на верном пути. Другой человек выдает себя за Малыша.

— Другой? — удивился Босуэлл. — Вы думаете, что он скрывается под фальшивым именем?

— Да, именно так мы считаем, — ответил я. — На самом деле Лже-Хантера зовут Джонатаном Мелтоном.

— Но раньше ты называл так его спутника?

— Конечно. Он и есть в действительности спутник того, за кого себя выдает.

— Для меня все это весьма загадочно и непонятно. Объясни, в чем тут дело!

Позднее он мог узнать обо всем, но сейчас я рассказал ровно столько, сколько ему нужно было, чтобы кое в чем разобраться. Он слушал со все возраставшим вниманием, а когда я окончил, казался не очень-то довольным услышанным. Я вынужден был подробнее посвятить его в это дело, и описал ему мое давнее путешествие в Мексику, а также другие события, словом, все, вплоть до нынешнего дня. Когда я закончил, то другой бы человек не сдержался в проявлении своих мыслей и чувств, но Эмери долго молчал, лишь задумчиво глядя перед собой. Потом, подняв голову, он сказал, прищурив глаза:

— Это будет крайне интересное путешествие в Тунис, потому что ты взял великолепный след. Мой мастер Хантер — это Джонатан Мелтон, его спутник, и никто другой.

— Как ты догадался об этом?

— И ты еще спрашиваешь! A-а, ты хочешь подвергнуть испытанию мою прозорливость!

— А знаешь ли ты, кто тот коларази — тунисский капитан?

— Томас Мелтон, которого девять лет назад ты преследовал от Форт-Юинты до Форт-Эдуарда. Вот уже восемь лет он здесь живет. Между этими двумя событиями, следовательно, прошел целый год, а для него этого времени было вполне достаточно, чтобы поднатореть в языке и поступить на военную службу в Тунисе. Что ты об этом думаешь?

— Полностью согласен с тобой.

— Тогда почему же тот Хантер, которого я знал, решил переадресовывать свои письма иудею, а не коларази, с которым он хорошо знаком?

— Именно потому, что он не Хантер, а Мелтон. Настоящий Хантер с коларази не знаком, следовательно, он должен был приказать переправлять письма к какому-нибудь деловому человеку, о котором только и знал, что сможет посетить его в Тунисе. Но это еще не все. Почему Хантер остановился в Александрии не в гостинице, а на частной квартире?

— Потому что он не хочет показываться на людях и старается забиться поглубже в свою нору.

— А почему же он целых три месяца не уезжает из Египта и скрывается здесь, в то время как все убеждены, что он давно живет в Тунисе?

— Потому что он выдает себя за подлинного Хантера, который и находится сейчас в Тунисе.

— Нет! Здесь, в Египте, он ни за кого себя не выдает — он просто прячется. Знакомство с тобой было с его стороны неосторожностью, за которую он, вероятно, еще будет себя упрекать.

— Но почему же он остался здесь? Почему он отправил в Тунис одного настоящего Хантера, в качестве спутника которого он поехал в путешествие?

— И это для тебя загадка? Ты этого не сможешь себе объяснить?

— По меньше мере — не полностью.

— Я предполагаю почти наверняка, что он узнал о смерти старого Хантера и ему пришла в голову мысль, которая, весьма вероятно, и раньше появлялась у него — стать наследником умершего. Это будет для него тем легче, что он удивительно похож на молодого Хантера, а во время длительного общения с ним он получил редкую возможность детально ознакомиться с жизнью юноши. Можно подумать, что он даже научился подделывать подпись своего попутчика. При известии о смерти старого богача он послал Малыша под первым удобным предлогом в Тунис, к коларази, а точнее говоря — к своему отцу Томасу Мелтону, а уж тот должен быстро найти верный способ убрать молодого человека с дороги. А сейчас он готовится ехать в Тунис, чтобы заменить пропавшего наследника, а потом собирается отправиться в Америку и получить наследство. Это — только мои соображения, но я думаю, что они верны.

— Мой брат Олд Шеттерхэнд прав, — согласился с моим мнением Виннету.

А Эмери на это сказал:

— Ты так это точно изложил, что я могу только согласиться с тобой. Но можно ли считать выполнимыми такие дьявольские планы?

— Подумай о Гарри Мелтоне, которого я зову сатаной и о котором я тебе рассказывал. Разве он не задумывал и не осуществлял еще худшие планы? К сожалению, некоторых из подобных типов и людьми-то трудно назвать. Вот к ним-то и принадлежит троица Мелтонов — отец, сын и дядя.

— Как я уже сказал, целиком разделяю твои мысли. Если твои предположения верны, то наш долг — спасти молодого Хантера, если только это возможно. Но как?

— Нам нужно как можно быстрее его найти. Мы должны действовать сами, не дожидаясь ничьей помощи, не полагаясь на вмешательство властей.

— Значит, отправляемся в Тунис?

— Да. Молодого Лже-Хантера мы возьмем под свое покровительство еще в Александрии, а отца его, думаю, захватим столь же легко.

— Но мы должны действовать осмотрительно!

— Что касается этого, то я не думаю, чтобы понадобилась особенная хитрость. Надо только действовать чуть поэнергичнее.

— Но мы же не можем все делать в одиночку, без поддержки тунисских властей!

— Да они проявят заинтересованность к моим планам, стоит лишь попросить их об этом.

— А-а, — засмеялся Эмери, — ты, пожалуй, пил на брудершафт с пашой Мохаммедом эс-Садоком, повелителем Туниса?

— Этого мне делать не приходилось. Однако у меня есть козырь получше: я хорошо знаю его военачальника, «господина ратей».

— Господин ратей? Что это за титул?

— Так прозвали моего друга Крюгер-бея, потому что он стал полковником личной охраны бея.

— Крюгер? Но это же вовсе не тунисское, а чисто немецкое имя!

— Да, он действительно по рождению немец. За плечами у него такая жизнь, какую не выдумает ни один романист. Этот случай совпадает с часто повторяемым мною утверждением: «Жизнь — это самый плодовитый писатель романов, который только может появиться на свет». Правда, о самом Крюгере, о его прежней жизни, я мало что знаю, но я полагаю, что он родом из Бранденбурга и был, вероятно, учеником пивовара или чем-то в этом роде. Но потом он отправился странствовать, его занесло во Францию, где он вступил в Иностранный легион[19]. В Алжире он дезертировал, пересек тунисскую границу, а там стал рабом. За исполнительность его определили в военные. Он терпеливо вынес все тяготы военной службы, продвинулся и попал в гвардию, где и выбился в полковники. Мохаммед эс-Садок-паша ему полностью доверяет.

— Стало быть, он хороший солдат?

— Дельный солдат, верный чиновник и хороший человек. К сожалению, он перешел в мусульманство! Он все еще искренне привязан к своей родине, но о некоторых немцах и слышать ничего не хочет. Для меня он сделал исключение, и оба раза, когда я находился у него, чувствовалась его искренняя симпатия ко мне. Если бы ты с ним познакомился, то также научился бы уважать его, а при этом еще и запомнил о нем много смешного.

— Почему?

— Он отличается тем, что легко путает свою теперешнюю веру с прежней, смешивает Библию и Коран, причем то и дело возникают смешные ситуации. Но нет ничего более смешного, чем его немецкая речь. Поскольку в немецком ты достаточно силен, то очень бы позабавился его речевым оборотам. Он получил весьма скудное образование и с детства путал формы «меня» и «мне». Во Франции он немножко научился говорить по-французски, а в Алжире и Тунисе со временем выучился арабскому. Но его лингвистический талант не позволил ему отделить три языка один от другого, и с особым трудом он разбирается в построении фраз, что делает его синтаксические комбинации просто невероятными. Арабскую речь он слышит каждый день, и сам ежедневно говорит по-арабски, а поэтому здесь он не только делает меньше ляпсусов, но даже приспособился к исключительному образному восточному способу выражения. По-немецки он говорил только в юности, да и то на местном диалекте и с ошибками, а в зрелые же годы он почти не пользовался родным языком и потому владеет им хуже всего. Это необычайно забавно, но в редких обстоятельствах, когда нужно говорить коротко и ясно, например, перед лицом опасности, его незнание языка может принести вред.

— А этот Крюгер-бей или… как ты его назвал?

— Господин ратей. Так он называет себя сам или по-арабски, раис эль-джиюш[20]. Как только мы будем обращаться к властям, а это весьма вероятно, я буду просить у него помощи. Я даже намерен заранее разыскать его и убежден, что он мне обрадуется.

— Может быть, ты захочешь передать ему и Лже-хантера?

— Это, пожалуй, будет излишним.

— Возможно, и так. Если этот человек узнает о наших планах, он постарается сбежать от нас. В этом случае нам придется запрятать его в тюрьму, и притом надолго, пока мы не поймаем и его отца.

— Мы не должны допускать, чтобы нас разоблачили.

— Ну ко мне-то он вражды не испытывает. А вот как быть, если он случайно догадается, кто вы такие? Ведь известно, какую роль в жизни играет случай.

— Это был бы воистину удивительный случай, если бы он узнал, что мы — Виннету и Олд Шеттерхэнд!

— Нам придется взять себе другие имена. И лучше бы было, если бы мы их выбрали уже теперь. Чем раньше мы их изменим, тем большей будет наша уверенность в том, что мы не проговоримся.

— Правильно. Что касается меня, то я не должен выдавать себя за немца, потому что мошеннику определенно известно, что Олд Шеттерхэнд по национальности немец.

— Да. Может быть, ты захочешь стать моим соотечественником?

— Хорошо, если ты разрешишь.

— Ладно! Тогда будь моим дальним родственником, неким мистером Джонсом, которого я встретил здесь случайно и который по делам отправляется в Тунис. А Виннету? За кого мы его будем выдавать?

— Ему, наверное, понравится на время превратиться в африканца. Мы выдадим его за мусульманина-сомалийца по имени бен Азра.

— Превосходно! Остается узнать, не возражает ли Виннету против этого.

Услышав эти слова, апач сказал:

— Называйте Виннету, как вам будет угодно — он все равно останется вождем апачей.

— Это, конечно, верно, — ответил ему я, — но не безразлично, за кого мы тебя будем выдавать, так как ты должен позаботиться о том, чтобы тебя действительно считали именно таким человеком. По дороге я объясню тебе, кто такие сомалийцы и как ты должен вести себя, изображая одного из них. Мы скажем, что ты не понимаешь по-арабски, что будет истинной правдой, но несколько лет назад ты переехал с Занзибара в Индию и там за эти годы выучился английскому. Когда мы отсюда отправляемся?

— Завтра утром, — ответил Эмери. — Тогда мы прибудем в Александрию незадолго до того часа, в котором мой друг мистер Хантер надеется вступить на пароход, уходящий в Тунис.

— А что это за судно?

— Французский торговый пароход.

— Значит, не messagerie[21]? Это меня радует. Стало быть, его предупредили из Туниса об этом пароходе.

— И я так думаю. Может быть, нам удастся что-нибудь узнать об этом.

— Но ведь мне и Виннету придется предъявить капитану какие-то документы!

— Положитесь на меня! Вы потеряли в дороге свои документы, и, я думаю, для капитана будет достаточно, если я покажу свой паспорт и поручусь за вас.

— А мне будет очень любопытно посмотреть, какие документы покажет Хантер. Настоящий, законный носитель этого имени, разумеется, взял свои документы с собой, если мы, конечно, не просчитались коренным образом.

— Увидим. Главное, чтобы у него не возникло никаких подозрений. Ты жил в Индии и там встретил Виннету, то есть богатого сомалийца бен Азру. Теперь вы едете в Лондон, где он хочет наладить торговые связи, и желает остановиться на короткое время в Тунисе, где тебе надо уладить кое-какие дела. Вот и все. Ну, а о дальнейших событиях пока говорить рано.

Очевидно, Эмери так близко принял к сердцу наши интересы, словно они были его собственные. Мы посидели еще некоторое время, а потом расстались, договорившись на следующее утро снова встретиться и отправиться в путь.

Глава четвертая

В ТУНИСЕ

О нашей поездке в Александрию особенно нечего рассказывать. Мы расположились там в гостинице, а потом Босуэлл пошел искать Хантера.

Мы было предположили, что он просто-напросто сыт по горло нашим обществом, но ошиблись, потому что вскоре он с Эмери вошел к нам, чтобы выразить нам признательность за совместное путешествие.

Когда я по зрелом размышлении вырабатываю себе какое-то мнение о человеке, то — даже если окажется, что я заблуждался, — мне необходимо побыть некоторое время одному и подумать, чтобы окончательно убедиться в его неверности. Если бы я был менее опытен и проницателен, то при виде этого молодого человека сразу бы отказался от всех своих подозрений. Он производил самое приличное впечатление, и я уже не удивлялся, что Эмери назвал его порядочным парнем. Ни в его внешности, ни в поведении нельзя было раскрыть какой-либо черты, которая могла бы подтвердить наши подозрения. Он держался свободно, открыто, безо всякого следа какой-либо неуверенности или даже скованности, какую можно было ожидать от человека, имеющего за собой прегрешения. Либо мы в нем ошиблись, либо он, несмотря на молодость, был отъявленным мошенником.

Пароход, который мы выбрали для своего плавания, пришел из какой-то палестинской гавани и отправлялся через Тунис и Алжир в Марсель. Как только мы вчетвером поднялись на борт, к нам подошел капитан и сухо сказал:

— Месье, это не пассажирский пароход. Потрудитесь освободить палубу.

Теперь надо было выяснить, предупредили ли капитана о нас, и Хантер спросил:

— А не возьмете ли вы пассажира, которого зовут Хантером?

— Хантер? Не вы ли этот господин?

— Я.

— Тогда вы, разумеется, можете остаться, Калаф бен Урик просил меня взять вас на борт. Но о других пассажирах речи не было.

— Эти трое господ — мои друзья, о которых Калаф бен Урик не знал, и я прошу вас принять их. Мы будем вам очень благодарны, если вы найдете место для всех.

— Место приготовлено только для вас, и мне придется потесниться самому и стеснить своего первого помощника. Однако ради Калафа бен Урика я нарушу правила и на этот раз сделаю исключение, чтобы принять ваших друзей.

Значит, французский капитан был чем-то обязан тунисскому офицеру. Казалось, что их дружба вовсе не имеет отношения к военной службе, а касается каких-то темных делишек, которые не принято оглашать. Иначе чем еще мог быть обязан капитан торгового судна офицеру другого государства? Это обстоятельство укрепило сложившееся у меня мнение о Калафе бен Урике, вследствие чего меня уже не могло обмануть открытое и честное лицо Хантера.

Мы получили на четверых две маленькие каюты, в каждой из которых еле разместились койки. Было интересно, с кем же захочет разделить компанию Хантер. Я был убежден, что выбор компаньона нужно было предоставить ему самому. Его решение могло и должно было прояснить ситуацию.

Наши вещи отнесли в одну из кают, а мы, пока судно снималось с якоря, поудобнее расположились на палубе. Мы сидели под тентом, покуривая и болтая о всякой всячине, причем я заметил, что Хантер исподтишка изучает нас. В особенности это касалось меня, потому что Эмери он уже знал. Я держался как можно непринужденнее и был с ним очень вежлив, чем хотел завоевать его доверие. Было бы очень хорошо, если бы он выбрал меня своим соседом, потому что в этом случае я бы уж нашел возможность хорошенько понаблюдать за ним.

Но мои усилия, кажется, не принесли успеха, потому что, незаметно поглядывая на него, я замечал, что он пристально смотрит на меня. Встретившись с моим взглядом, он немедленно отводил глаза в сторону. Я был уверен — ничто во мне не может ему показаться подозрительным; значит, недоверие, которое он, видимо, питал ко мне, просто-напросто было вызвано неосведомленностью.

Позже, когда Александрия давно осталась за кормой и мы оказались в открытом море, он подошел ко мне. Я в то время стоял у фальшборта, наблюдая бесконечную игру волн. До сих пор мы говорили только о самых общих вещах, не касаясь личного. Теперь он, пожалуй, решил побольше узнать обо мне. После нескольких ничего не значащих вопросов он перешел к сути:

— Я слышал, вы возвращаетесь из Индии, мистер Джоунс? Долго вы там пробыли?

— Всего лишь четыре месяца. Больше не позволили мои дела.

— Значит, вы не служите, а занимаетесь торговлей?

— Да.

— Не сочтите нескромным, если я поинтересуюсь вашей профессией.

— Я имею дело только с двумя товарами, и притом с самыми простыми: с мехом и кожей, — ответил я, потому что старина Хантер раньше тоже приторговывал кожами.

— Это и вправду прибыльное дело. Но я еще никогда не слышал, чтобы торговцы мехом и кожей ездили в Индию!

Тут, конечно, он меня подловил, но поскольку я все-таки однажды бывал в Индии, то попытался выкрутиться.

— Но вы не подумали о сибирских мехах.

— А разве их не везут оттуда в Китай?

— Конечно, везут, но я же англичанин. Китай слишком далек, да и берет за посредничество очень высокий процент. И вот мы вспомнили о том, что наши индийские владения очень далеко заходят в глубь Азии; оттуда легко организовать торговый путь к Байкалу, а тогда мы получим возможность удовлетворять свои потребности в сибирских мехах, не обращаясь ни к царю, ни к китайскому императору.

— Ах, так! Но главный-то источник товара для вас Северная Америка?

— Кожи я ввожу с берегов Ла-Платы, а меха — из Северной Америки. Я сам не раз отправлялся за товаром в Новый Орлеан.

— Новый Орлеан? У вас там, конечно, есть знакомые?

— Только купцы.

— Тем не менее разве вам никогда не попадалось на глаза мое имя? Правда, мой отец давно ушел на покой, но он все еще тесно связан с тамошним деловым миром.

Теперь он загнал меня в тупик, но я к этому сам стремился. Я сделал вид, что крепко задумался, а потом ответил:

— Ваше имя? Хантер? Хм! Хантер… Хантер… Нет, я никогда не сталкивался с такой фирмой. Хантер…

— Это не фирма. Он занимался поставками для армии и очень много — торговлей кожами.

— Армейский поставщик? Ну, это же совсем другое дело! «Хантер» — это ведь переводится как «охотник»?

— Да.

— Знавал я одного очень богатого человека. Он был немцем по происхождению и носил фамилию Егер[22]. Правда, он стал поставщиком военного ведомства и превратился в Хантера.

— Так это был мой отец! Стало быть, вы его знали?

— Собственно говоря, я не очень хорошо его знал. Как-то раз меня ему представили — вот и все.

— Где же? Когда?

— Не помню, к сожалению. При такой подвижной жизни, как моя, мелочи легко забываются. Видимо, это было у одного из моих партнеров по бизнесу.

— Разумеется! А так как вы не смогли его ближе узнать, то, вероятно, не получали и сведения о его смерти?

Здесь он дал маху. Большей ошибки просто нельзя было совершить. Я немедленно ею воспользовался, словно просовывая ногу в приоткрытую дверь:

— О его смерти? Так он умер? И давно, мистер Хантер?

— Да уже больше трех месяцев.

— А вы в этот тяжелый час, значит, оставались на Востоке?

— Да.

— У вас есть братья или сестры?

— Нет.

— Тогда вам надо срочно возвращаться домой. Богатое наследство не может долго ждать!

Он покраснел и закрыл глаза. Теперь-то он понял, какую ошибку совершил. Желая поправить дело, он стал выкручиваться:

— Вы не знаете, что это печальное известие я получил всего несколько дней назад.

— Ну, тогда совсем другое дело! Значит, теперь вы торопитесь домой?

Мой вопрос снова поставил его в неловкое положение.

— Не совсем, — ответил он, — но я постараюсь поспешить. Как бы я ни торопился, я должен побывать в Тунисе.

Это замечание было еще большей глупостью. Стало быть, он просто вынужден ехать в Тунис! И я быстро продолжал, чтобы не дать ему времени опомниться и осознать свою новую ошибку:

— Вынуждены? Это из-за дел с Калафом бен Уриком?

— С чего вы взяли? — удивился он, окинув меня быстрым, недоверчивым взглядом.

— Очень просто. Капитан же упоминал этого человека, которого он, кажется, знает. Калаф бен Урик, как я слышал, поручил ему вывезти вас из Александрии. Разве нельзя отсюда сделать вывод, что вы как-то связаны с Калафом?

Я, кажется, нашел его самое уязвимое место. Лоб его сморщился. Несколько мгновений он молча смотрел перед собой, а потом сказал:

— Раз уж вы слышали, что сказал капитан, то мне тоже можно кое-что рассказать вам о Калафе. Вы увидите его в Тунисе и… А оттуда вы поедете прямо домой?

— Вероятнее всего.

— Я тоже поеду через Англию. Значит, вполне возможно, что мы воспользуемся одним кораблем. Калаф собирался плыть со мной. Значит, вы все равно узнали бы то, что я расскажу вам теперь: Калаф — коларази.

— Кто? — спросил я, прикидываясь незнающим.

— Офицер в звании капитана. Родина его — Соединенные Штаты.

— Что? — удивленно вскрикнул я. — Американец? Значит, он христианин? Как же тогда ему удалось стать тунисским офицером?

— Он принял ислам.

— О боже! Вероотступник!

— Не судите его строго! О своей прошлой жизни он мне, правда, не рассказывал, но вы в нем, безусловно, найдете человека чести, и только тяжелые удары судьбы заставили его решиться на шаг, который вам кажется невозможным.

— Ничто в мире: ни страдания, ни пытки, ни угрозы — не могло бы побудить меня отречься от моей веры!

— Не каждый думает, как вы. Я не защищаю Калафа, но и не осуждаю. Однако мне известно, что он очень переживает, но мало что может сделать. Я хочу быть ему полезным, я решил освободить его!

— Освободить? Но ему же достаточно только подать просьбу об отставке!

— Он ее не получит, потому что тогда он, ясное дело, опять примет христианство.

— Тогда пусть возьмет отпуск и уедет за границу!

— Легко вам говорить. Предположим, что он получит отпуск и дезертирует — что потом? Он беден. На что ему жить? Нужен какой-нибудь состоятельный благодетель, который будет его опекать.

— Ну, так займитесь этим!

— Я думаю забрать его с собой в Америку, где, может быть, найду для него местечко. Я отправлюсь с первым кораблем, который оставит порт Голетту. Так как вы сделаете то же самое и к тому времени уже познакомитесь с Калафом, я вам обо всем рассказал. Если мне вдруг понадобится дружеский совет или поддержка, вы поможете мне?

— С превеликим удовольствием, мистер Хантер, — отвечал я, весьма обрадованный тем, что он вербует в союзники именно меня, своего тайного противника. — И каким образом я смогу быть вам полезен?

— Этого я пока не знаю. На первое время я попросил бы вас стать связным между мной и Калафом.

— Связным? Разве вы не намерены общаться с ним непосредственно?

— Нет, по меньшей мере — не сразу и не на виду у всех. Вы, очевидно, согласитесь, что если я решился помочь бежать офицеру, то у меня есть причины не показываться в городе. Если узнают, что я готовил этот побег, то у меня потом могут быть неприятности. Мне известно, что он покидал Тунис, но я не знаю, вернулся ли он назад. Вот это-то я и должен выяснить, не показываясь в городе. Не будете ли вы добры взять это на себя?

— Конечно же. С удовольствием.

— Тогда я вам скажу, что сойду на берег не в Голетте, тунисском аванпорту[23]. У капитана есть указание высадить меня у Рас-Хамара, а оттуда я отправлюсь к одному из друзей коларази в Загван, деревушку, расположенную к югу от Туниса. Друг этот торгует лошадьми, а зовут его Бу-Марама. Там я спрячусь и буду ждать судна, чтобы никто не догадался о моем участии в этом деле. А вы высадитесь в гавани, узнаете, вернулся ли Калаф бен Урик, и поедете в Загван к Бу-Мараме, а потом обо всем мне расскажете. Или я требую от вас слишком многого?

— Нет-нет. Правда, по профессии я торговец, но характер у меня несколько романтический, и я с большим удовольствием готов выполнить ваши пожелания. Мне очень приятно, что я смогу внести свой вклад в освобождение капитана.

— Значит, договорились, вы мне поможете. Вы дружны с Эмери Босуэллом?

— Да.

— Тогда не хочу вас разлучать. Оставайтесь с ним, а ваш сомалиец может делить каюту со мной. Вас это устроит?

Я согласился, потому что боялся возбудить его недоверие, напрашиваясь к нему в соседи. Впрочем, теперь мне не надо было следить за ним, раз уж я должен помогать ему в освобождении коларази — во всяком случае тогда я более простым способом смогу узнать о нем все, что мне нужно.

Теперь я точно знал, с кем имею дело. Молодого человека звали Джонатан Мелтон, а тунисский капитан был его родным отцом Томасом Мелтоном, вроде бы навсегда исчезнувшим. Если бы этот Джонатан знал, что я ношу в кармане письмо, написанное самим Сатаной, его дядей Гарри Мелтоном!

Он хотел скрыться в Тунисе, якобы опасаясь неприятностей, грозящих ему за участие в побеге капитана, но я-то знал подлинную причину, которую он мне не назвал. Настоящего Малыша Хантера каким-то образом занесло в Тунис, к капитану, желавшему убрать его с дороги; прежде чем он исчезнет, должен, естественно, появиться его преемник, который и выдаст себя за Малыша. Отсутствие капитана в городе было несомненно связано с убийством Хантера. Если капитана все еще нет, то Хантера, может быть, и удастся спасти. Если же он уже появился в Тунисе — значит, Хантер мертв. Я почувствовал себя так, словно палуба корабля загорелась у меня под ногами. Мне захотелось сейчас же оказаться в Голетте, где я немедленно оставил бы корабль, чтобы, не теряя ни минуты, поспешить на помощь.

Мое возбуждение передалось и Эмери, когда он услышал от меня о самозванце. Виннету был по природе хладнокровнее нас, и внешне он казался гораздо спокойнее, а когда наступил вечер, безбоязненно пошел на ночлег к опасному человеку, словно тот был всем известен своей чрезвычайной добропорядочностью.

Предоставленные нам каюты разделялись маленьким помещением, предназначение которого мне осталось неизвестным. Стало быть, те, кто находился в одной из кают, не могли наблюдать за происходившем в другой. Тем не менее мы с Эмери, обсуждая наши насущные дела, говорили очень тихо. Мы, естественно, прибегли к обычным для нас мерам предосторожности, хотя в данном случае они могли оказаться ненужными.

То, что я узнал о мнимом Хантере — я пока еще буду называть его этим именем, хотя на самом-то деле он был Джонатаном Мелтоном, — привело в большое изумление Эмери. Он все не мог понять, почему этот мошенник не пригласил меня в свою каюту. При этом Эмери справедливо полагал, что, если бы такое случилось, я смог бы подробнее расспросить молодого человека. Виннету же в качестве ночного соседа Хантера будет нам совершенно бесполезен. Я придерживался той же точки зрения.

Но очень скоро мы поняли, что ошиблись. К тому времени — а было часа два пополуночи — мы уже давно спали. Внезапно я услышал легкий стук в дверь. Он был таким тихим, что Эмери продолжал спокойно спать, я же моментально проснулся.

Я прислушался. Стук повторился. Тогда я встал, подошел к двери и, не открывая, спросил:

— Кто там?

— Виннету, — ответил тихий голос.

Тут я открыл дверь. В каюту торопливо вошел апач. Должно быть, у него было какое-то важное сообщение.

— Здесь темно, — сказал он. — Не могли бы мои братья зажечь свет?

— Значит, ты не только хочешь нам что-то сказать, но кое-что и покажешь? — спросил я.

— Да.

— Это важно?

— Может быть. Я не знаю. Хантер так бережно хранил эту кожаную вещь, которую бледнолицые называют бумажником.

— Ты тайком взял его у Хантера?

— Я украл его, чтобы как можно скорее вернуть на место.

— Хантер держал его в кармане?

— Нет. Вы, наверное, видели маленький чемоданчик, который он всегда держал при себе. Я лег спать и притворился спящим. Тогда Хантер открыл чемоданчик, чтобы переложить находящиеся там предметы. Среди них был и бумажник, из которого он вынул несколько бумаг, перечитал их и положил обратно. При этом он очень внимательно и недоверчиво посмотрел на меня, из чего я заключил, что эти бумаги должны содержать тайну, которую Хантер никому не хочет доверять. Поэтому я сразу же решил украсть бумажник. Он сложил все вещи назад в чемодан, закрыл его и спрятал ключ. Значит, прежде всего мне пришлось позаботиться о ключе. Когда Хантер уснул, а это произошло весьма не скоро, я сумел вытащить этот ключ у него из кармана.

— Черт возьми! Кажется, у тебя появились отличные навыки карманника!

— Человек должен иметь все, что только пожелает, но добиваться этого он может лишь в тех случаях, когда это идет на пользу и приводит к добру. Потом, пока он еще продолжал спать, я открыл чемодан и вытащил бумажник. Вот он. Мои братья могут взглянуть, есть ли там что-либо представляющее для них интерес.

В нашей каюте висела маленькая лампочка, которую мы, ложась спать, погасили; теперь мы зажгли ее снова. Не стоит, пожалуй, и говорить, что Эмери уже проснулся. Я, естественно, опять запер дверь, да еще и закрыл ее на задвижку. После этого мы занялись осмотром бумажника.

Кроме ценных бумаг, которые нас нисколько не интересовали, и кое-каких пустяков, мы обнаружили несколько тщательно запечатанных писем. Я вскрыл их. Первое же письмо привлекло наше внимание. Оно было написано по-английски и в переводе читалось примерно так:

«Дорогой Джонатан!

Какое счастье, что тебе удалось тайно от Хантера вынести из консульства в Каире его абонентский ящик! Вот это сообщение! Отец его умер, и Хантер должен ехать домой! Известие верное, что доказывается просто: ему одновременно написали и власти, и его друг, молодой адвокат. Естественно, ты завладеешь наследством; это удастся очень легко, и тогда у меня будут средства, чтобы сменить мое унылое изгнание на лучшую жизнь где-нибудь в уютном местечке.

Совпадает ли это с твоими планами? Скажу тебе откровенно — ничего лучше придумать нельзя! Мы заманим Хантера письмом в Тунис, которое ты напишешь от имени адвоката. Ты ведь мастер на подобные штучки. Почерк адвоката будет так похож, что Хантеру и в голову не придет сомневаться в подлинности того, что его друг, изучивший все законы, находится теперь в Тунисе и хочет переговорить с ним по очень важному делу. Он сразу же соберется и отправится ближайшей оказией в Тунис.

Но ты, разумеется, приехать с ним сюда не сможешь, потому что вы так похожи, что это обстоятельство может разоблачить тебя. Ты должен пока оставаться в Египте. Отыскать причину ты не затруднишься — например, ты можешь внезапно заболеть. Если после отъезда Хантера ты поселишься в Александрии, у грека Михалиса, то следующее письмо я пришлю туда. В нем я расскажу о том, что ты должен делать дальше.

Ты очень здорово придумал, отправив Малышу Хантеру поддельное письмо, в котором написал, что адвокат Фред Мерфи живет у меня. Теперь Хантер, естественно, придет прямо ко мне, а я уж найду возможность быстро и тайно устранить его. Потом я вызову тебя, и ты его заменишь. Так как все его связи ты изучил достаточно подробно и тщательно, тебе будет нетрудно там, в Соединенных Штатах, изображать из себя Малыша Хантера, по меньшей мере — так долго, пока нам не выплатят наследства».

Таково было содержание основной части письма, и оно, судя по всему, непосредственно относилось к нашему делу. Потом шли различные замечания иного Рода, для нас неинтересные, но адресату они зачем-то были нужны настолько, что он сберег письмо. Иначе сохранение этого столь опасного для него письма выглядело не только непонятным, но и неразумным. В нем настолько ясно излагался весь преступный план, что каждый, к кому они попали бы в руки по случаю или же вследствие неосторожности, сейчас же должен был бы догадаться, о чем идет речь, а потом был бы вынужден официально заявить об этом властям.

Почти таким же было содержание другого письма, отправленного несколько позднее:

«Дорогой сын!

Ты очень хорошо справился со своим делом. Все идет как по маслу. Малыш Хантер прибыл сюда и живет у меня. Лишь одно мне не очень нравится: в Каире он оставил распоряжение пересылать возможную почту или еще какие-нибудь вещи сюда, на адрес Мусы Бабуама. Конечно, он представления не имеет, что отец его умер. Он рассказывал мне про тебя и очень сожалел, что вынужден был оставить тебя больным.

Само собой разумеется, что он сразу же спросил о своем друге, адвокате Фреде Мерфи. Я был к этому готов и придумал вполне правдоподобный ответ, объясняющий его отсутствие. Но воспользоваться им мне не пришлось, потому что в дело вмешался случай.

А случилось вот что: против тунисского бея восстало бедуинское племя улед аяр; им показалось, что подушная подать, которую с них собирают, слишком высока. Я получил приказ немедленно выступить со своим эскадроном против мятежников. Их следовало наказать: чтобы отвадить от попытки нового бунта, содрать с этих бедуинов двойной налог. Малыша Хантера я решил взять с собой. При этом я разъяснил ему, что адвокат не ждал столь скорого его приезда и на время уехал из города. Поверить в это было большой глупостью, тем более что улед аяр живут по меньшей мере в ста пятидесяти километрах южнее Туниса, если не дальше. Завтра мы выступаем: нас ждет бой, и во время сражения я постараюсь найти удачную возможность; Хантер никогда не вернется.

По моим расчетам, экспедиция продлится четыре-пять недель; потом я вернусь в Тунис. Ты мог бы так все устроить, чтобы приехать сюда в это же время. Мой друг, французский капитан Вильфор, отбывает на корабле отсюда в Александрию; там он возьмет тебя на борт. Он пообещал мне высадить тебя не в порту, а раньше, не доходя мыса Хамар, так что ты можешь себе позволить открыто появиться на людях лишь после того, как я переговорю с тобой. Прежде чем идти ко мне, узнай, вернулся ли я. Пока я буду в походе, ты должен ждать меня в укромном месте. На этот случай я договорился с одним торговцем лошадьми, Бу-Марамой. Он живет в деревне Загван, что к югу от Туниса, и многим мне обязан. Он охотно приютит тебя и так укроет, что ни один человек не узнает о твоем присутствии. Естественно, истинной причины того, почему ты должен прятаться, он не должен знать.

Само собой разумеется, я возьму у Малыша Хантера все, что он носит при себе, и передам эти вещи тебе, чтобы ты мог удостоверить свою личность. В мои планы вовсе не входит ожидание отпуска или прошение об отставке — я просто дезертирую. На первом попавшемся корабле мы отправимся через Англию в Соединенные Штаты. В Англии нам придется ненадолго задержаться — на то есть причины. А именно: мы должны завязать хорошие знакомства, по возможности — с видными людьми, которые запомнят тебя как Хантера и в случае чего смогут подтвердить твою личность».

Дальше следовало несколько страниц, на которых обсуждались отношения и обстоятельства, нас совершенно не касающиеся; видимо, они-то стали причиной того, что и это письмо не было уничтожено.

Прочие бумаги не содержали ничего интересного для нас. Вообще-то двух приведенных писем оказалось вполне достаточно. Они были такими подробными, такими ясными, что ни о чем не пришлось догадываться. Мы словно увидели перед собой постыдный план, как будто о нем нам рассказал сам коларази.

— Ну вот, теперь мы знаем, почему он хочет высадиться у мыса, — сказал Эмери.

— И почему он хотел познакомиться с тобой, — добавил я.

— Да. Я узнаю его как Малыша Хантера и в случае необходимости смогу поручиться за подлинность его имени. Мерзавцу придется услышать от меня, что подлинно, а что нет! Мы, конечно, оставим у себя эти письма!

— О нет! Если он заметит их отсутствие, то станет нас подозревать и когда-нибудь сыграет с нами неприятную шутку.

— Ты считаешь, что их надо вернуть?

— Несомненно.

— А если он их уничтожит?

— Я думаю, что раз до сих пор у него были причины столь тщательно их хранить, то, видимо, еще какое-нибудь время они будут ему нужны. Мы же не будем упускать его из виду; он верит нам, и мы в любой момент сможем заполучить письма.

— Ты прав! Сейчас ни в коем случае нельзя пробудить в нем недоверие. Виннету должен положить бумажник назад в чемодан, а потом запереть его.

Конечно, это было нелегкой задачей; но если уж апач смог добыть ключ, следовало ожидать, что при возвращении его он не позволит себя поймать. Виннету взял письма и выскользнул из каюты. На другое утро он сообщил нам, что Лже-Хантер спал, а значит, не заметил, как фальшивый сомалиец бен Азра ночью рылся в его чемодане.

В продолжение всего дня Хантер вел себя с нами непринужденно, но я напрасно надеялся, что он снова заведет речь о нашем договоре, — он этого не сделал. Разумеется, он опасался моей любознательности; он не хотел оказаться в трудном положении после какого-нибудь моего вопроса. Прошла еще одна ночь, а когда занялось новое утро, мы приблизились к цели нашего морского путешествия. Только тогда Хантер наконец-то подошел ко мне и спросил:

— Вы все еще расположены выполнить мою просьбу, о которой мы с вами говорили?

— Разумеется! — ответил я. — Если однажды я что-то пообещал, то всегда стараюсь сдержать свое слово.

— Итак, вы справитесь, вернулся ли коларази в Тунис, а потом поедете в Загван, чтобы сообщить мне об этом?

— Да.

— Лучше всего узнать об этом вы сможете в казармах на северной окраине города. Когда мне ждать вас в Загване?

— Вероятнее всего, вскоре после полудня.

— Отлично! Тогда у меня к вам еще одна просьба. Поскольку я вынужден совершить путь от мыса Хамар до Загвана, как можно меньше бросаясь при этом в глаза, то мне нежелательно брать с собой чемодан. Не будете ли вы добры позаботиться о нем, захватить с судна, а потом отправить с носильщиком в Загван, к торговцу лошадьми?

— Охотно.

— Тогда я с вами пока прощусь. Стало быть, до встречи после полудня!

Он пожал мне руку и ушел в свою каюту. Виннету по моему знаку последовал за ним, что не могло вызвать подозрения. Потом апач сообщил мне, что Хантер взял из чемодана бумажник и спрятал на себе. Именно это мне и надо было узнать.

Возле мыса капитан приказал лечь в дрейф, чтобы отправить Хантера в шлюпке на берег; потом мы продолжили путь в порт, где я не преминул передать чемодан хаммалю[24].

Мне и в голову не пришло начинать обещанные розыски в казарме; я пошел сразу по верному адресу, то есть к моему другу Крюгер-бею. А где найти его, я знал очень хорошо. У него было две служебные квартиры: одна в касбе[25], городской резиденции правителя, а другая — в Бардо, укрепленном замке, расположенном в четырех километрах от города[26] и служившем правительственной резиденцией. Оставив своих спутников в одной из гостиниц нижнего города, я пошел сначала в касбу, где Крюгер-бея не оказалось; поэтому я отправился в Бардо. Каждый шаг по этой дороге мне был хорошо известен, потому что во время двух своих прежних приездов я так часто ходил этим путем к своему столь же любимому, как и оригинальному «господину ратей».

Придя в Бардо, я увидел, что в помещениях, куда я хотел попасть, ничего не изменилось. В приемной сидел старый унтер-офицер, который, как я знал, докладывал начальнику о посетителях. Он покуривал свою трубку, отстегнув для удобства саблю и положив ее у своих ног.

— Что тебе надо? — механически, даже не взглянув на меня, спросил он.

Я очень хорошо знал его, эту старую инвентарную рухлядь господина ратей. Прежде, еще в чине онбаши[27], он был моим приятелем, а теперь, как я сразу заметил, его произвели в чауши[28]. Простодушному седобородому мусульманину уже давно перевалило за шестьдесят, но выглядел он таким же бодрым, как и прежде, когда был моим проводником к улед саид. Звали его вообще-то Селимом, но повсюду он был известен только как Саллам, потому что это слово было у него вечно на устах и он — как скоро увидим — придавал ему все возможные и невозможные значения. Когда у него вырывалось восклицание «о, саллам!», это могло равным образом означать выражение блаженства, стыда, радости, горя, осуждения, восхищения, презрения и сотню иных понятий. Значение зависело только от интонации и выражения лица, а также от движения рук, которым он сопровождал свою лаконичную речь.

— Дома ли господин ратей? — ответил я ему вопросом.

— Нет.

Он все еще не глядел на меня. Мне было знакомо такое поведение.

Он никогда не позволял своему полковнику быть дома, прежде чем не получал бакшиш[29].

— Но я же знаю, что он здесь! — возразил я. — Вот, возьми пять пиастров и доложи обо мне.

— Хорошо! Раз уж Аллах настолько просветил твой разум, ты сможешь попасть к нему. Ну, давай деньги и…

Он запнулся. Произнося последнюю фразу, он поднял глаза, перевел их с руки, протягивавшей ему деньги, на мое лицо. Слова застряли у него в горле, он вскочил и радостно вскрикнул:

— О саллам, саллам, саллам и еще раз саллам, и трижды подряд саллам! Это ты, о блаженство моих глаз, о восторг моей души, радость моего лица! В хорошее время Аллах привел тебя к нам; ты нам нужен. Позволь обнять тебя и спрячь свои деньги. Спрячь деньги! Пусть лучше отсохнет моя рука, чем я возьму у тебя бакшиш… по крайней мере, сегодня; позже ты можешь дать вдвое больше.

Он обнял меня, расцеловал, а потом помчался в соседнюю комнату, откуда раздались громкие возгласы: «О саллам, саллам, саллам!» Не подумайте, что я рассердился, когда простой унтер обнял и поцеловал меня. О нет! Его радость была искренней. Правда, свое лицо он не мыл, пожалуй, уже несколько недель, на седой бороде повисли застывшие капельки бараньего жира, попавшие туда во время какой-то давней трапезы, они так и висели на бороде, пока не падали сами собой; рот же его пропах испарениями трубки, которую он, верно, ни разу не чистил; но я старательно отер губы сначала правой рукой, потом левой и от всего сердца порадовался тому, что встретил моего старого Саллама таким здоровым и бодрым. Человек не может быть слишком гордым. Возможно, есть в мире люди, которые — поцелуй я их — столь же старательно отерли бы рот, особенно после того, как своим поцелуем наградил меня старый Саллам!

Теперь я напряженно ждал встречи с Крюгер-беем. Можно было быть уверенным, что он встретит меня характерными путаными фразами на диалекте немецкого языка. Дверь распахнулась: Саллам вышел в приемную, схватил меня за руку, втолкнул внутрь и крикнул вслед:

— Он там, наместник Аллаха! О саллам, саллам!

Потом он захлопнул за мной дверь. Я оказался в селямлыке[30] господина ратей, и сам он собственной персоной стоял передо мной — слегка постаревший, чуть более согнутый, чем раньше, но с сияющими глазами и смеющимся лицом. Он протянул ко мне руки и приветствовал меня на превосходном немецком языке:

— Вы опять в Тунисе! Прошу вас изволить принять благородную дружбу, тысячу приветов при сотне чувств и изволить остаться вам другом вследствие Германии и несмотря на всегдашнюю Африку!

Если кому-нибудь удастся прочесть эти слова так быстро, как только можно, то этот счастливец получит приблизительное представление о виртуозном искусстве, с каким милейший Крюгер-бей обходился со своим родным языком. Он обнял и расцеловал меня с такой же сердечностью, как и старый Саллам, даже еще сердечнее, усадил на свой ковер, рядом с собой, а потом резво продолжил беседу, но предложу его фразы своим читателям в несколько исправленном виде, иначе они, боюсь, не поймут ни строчки.

— Садитесь же, садитесь! Мой старый Саллам принесет вам трубку и кофе с ускоренной чудовищностью, чтобы доказать вам наше восторженное состояние от вашего сегодняшнего здесь появления. Когда вы приехали?

— Сегодня, и прямо из Египта.

— Вы уже позаботились о номере в гостинице?

— Не совсем, по крайней мере — не для себя. Но мои друзья, верно, там уже разместились. Меня сопровождают два друга.

— Кто они?

— Помните ли мои приключения в алжирской пустыне?

— Да. Караван разбойников, которых перестрелял знаменитый англичанин; он освободил пленников и отправил их по домам.

— Верно! Этот знаменитый англичанин, Эмери Босуэлл, прибыл со мной. А помните мои давние рассказы о вожде апачей Виннету?

— С подробнейшей непрекращаемостью воспоминаний о ваших американских индейцах, среди которых главный ваш друг — Виннету.

— Да, и этот индейский вождь тоже здесь. Я расскажу вам, ради чего я объединился с этими необыкновенными людьми.

— Да, вы мне обо всем расскажите, — начал он и поинтересовался, не прихватил ли Виннету свое Серебряное ружье и привез ли я свои «Убийцу львов» да штуцер Генри[31]. Теперь он перешел на арабский язык, на котором говорил без ошибок.

Я утвердительно ответил на его вопросы, а потом осведомился:

— А что это вы так обстоятельно расспрашиваете о нашем оружии?

— Потому что оно может нам понадобиться.

— Для чего же?

— Завтра я выступаю в поход против племени улед аяр, которое возмутилось против налога.

— Улед аяр восстали? Я, правда, уже слышал об этом. Они не хотят платить подушную подать, но я-то думал, вы уже послали карательный отряд.

— Конечно, но вчера ко мне прискакал гонец и сообщил, что мои кавалеристы не только не добились цели, но и были окружены аярами. Только этому посланцу и удалось вырваться.

— Где задержали ваших людей?

— Возле развалин Музера.

— Я не помню этого места, но это лучше, чем окружение в открытом поле. Среди руин они наверняка отыщут укрытие и смогут продержаться до прихода помощи. Вообще-то здесь совершена одна непростительная ошибка. Улед аяр — храброе племя, и, судя по тому, что мне о них известно, я предполагаю, они могли бы собрать около тысячи всадников. Не так ли?

— Сотен девять, пожалуй.

— Ну, сотня — туда, сотня — сюда… Это одно и то же. В любом случае одного-единственного эскадрона против такого племени слишком мало. В эскадроне хоть были толковые офицеры?

— О да! Капитан, или ротмистр, стал моим любимцем за свой ум и храбрость. Ею зовут Калаф бен Урик.

— Кто он? Араб? Турок? Мавр? Бедуин?

— Не угадали. Он родился в Англии, военную службу отбывал в Египте, а потом перебрался в Тунис, где очень скоро дослужился до унтер-офицерского звания, а затем продвинулся еще выше. В конце концов он стал коларази, и вот теперь ему было доверено руководство экспедицией против улед аяр.

— Такой способный офицер, этот Калаф бен Урик? Хм! Как же случилось, что он поступил так неосторожно, отправившись в путь всего лишь с одним эскадроном? Разве паша не мог добавить кавалеристов?

— К сожалению, у него не было резерва.

— А что, если Калаф бен Урик посчитал, что может решить поставленную перед ним задачу такими малыми силами?

— И это тоже верно. Он сказал, что каждый из его людей настолько ловок и смел, что справится с десятком врагов.

— Куда он отправился?

— В Унеку.

— Значит, по караванному пути на юг. А не было ли при нем постороннего?

— Был.

— Кто он? Вы знаете?

— Нет.

— Я полагаю, что Калаф бен Урик должен был просить у вас разрешения, если хотел взять чужого, не приписанного к отряду человека.

— В качестве старшего командира подразделения он мог взять с собой любого понравившегося ему человека.

— Так! Значит, разрешение ему было не нужно. А сколько человек хотите взять с собой вы теперь, для выручки своего отряда?

— Три эскадрона. Мы выступаем завтра, после обеда.

— Стало быть, в час аср[32].

— Да.

— К сожалению, у мусульман есть поверье, что любой поход обречен на неудачу, если начался в другое время. Из-за этого вы теряете целый дневной переход. Возможно, именно эта потеря времени, сколь бы мала она ни была, послужит причиной гибели тех, кого вы решили спасти. Я бы не терял ни мгновения, выступив немедленно, хотя бы и ночью.

— Вы совершенно правы, но обычай не отменишь, да и приказу паши ничья воля противостоять не может.

— Если сам Мохаммед эс-Садок-паша так приказал, тогда ничего, конечно, не изменишь. Вам придется ждать до завтра.

— А вы, разумеется, отправитесь с нами? И оба ваших прославленных спутника?

— Хм! Я бы не возражал. Такой вот поход — в самый раз для меня. Что же касается Виннету и Эмери, они, думаю, тоже присоединятся.

— Мне очень приятно услышать это. Вашим друзьям, естественно, не надо оставаться в отеле, я очень прошу их принять мое приглашение и стать моими дорогими гостями.

— Хорошо, позвольте мне привезти их сюда. Багажа у них нет, а потому достаточно послать им двух лошадей. Естественно, и у меня нет лошади. Если вы хотите, чтобы мы сопровождали вас в экспедиции против аяров, дайте нам лошадей. Пожалуй, мне не стоит напоминать, что как Виннету, так и Эмери Босуэлл избалованы и предъявляют к верховой лошади высокие требования.

— Совсем как вы. Но опасаться вам нечего. Вы меня знаете и будьте уверены, что вам предоставят самых лучших лошадей.

— Мы будем благодарны за это. А я был бы очень признателен, если бы вы смогли дать мне лошадь уже сейчас. Мне же нужно вернуться в город, да при этом еще заглянуть в деревушку Загван.

— Что это там вам понадобилось?

— Я расскажу об этом попозже, когда у меня будет свободное время. Тогда же вы узнаете, что мы, трое мужчин, ищем в Тунисе. А теперь я прошу вас ответить мне на несколько вопросов. Есть ли у вас доказательства, что Калаф бен Урик англичанин?

— Нет.

— Чье у него сейчас подданство?

— Тунисское.

— Значит, если он совершит преступление, то по закону судить его будет не представитель его далекой родины, а паша?

— Да. Только Калаф бен Урик очень почтенный человек, к тому же — истинный правоверный; я поклянусь чем угодно в его добропорядочности и не допущу никаких нападок на моего любимца.

Он произнес эти слова таким строгим и значительным тоном, что я сразу же понял, как высоко он ценит Калафа бен Урика. Поэтому я тут же принял твердое решение: пока я не буду говорить Крюгер-бею, каковы наши намерения относительно его «любимчика». Поскольку он так расположен к ротмистру, то следует ожидать, что старый господин ратей может опрокинуть все наши расчеты. Я поспешил переменить тему и завел речь о делах совсем иного рода. Мы поговорили о пережитом, выкурили по трубке драгоценного джебели[33] да еще выпили кофе, который все снова и снова заваривал старый Саллам; мы беседовали о чем угодно, но только не о том, что было у меня на сердце.

В конце концов я вынужден был отправиться в путь, но для того лишь, чтобы вскоре вернуться. Крюгер-бей проводил меня до двери, что ему положено было делать только в отношении высоких персон; перед входом ждал великолепный рыжий жеребец, которого оседлали для меня. На нем я и поехал в отель, где сообщил своим спутникам, что они могут себя считать гостями Крюгера, а также сказал им, что с обвинением Калафа бен Урика я потерпел неудачу. Казалось невозможным, что этот коварный человек додумается до такого, очень невыгодного для нас варианта; а именно: добьется полного доверия моего уважаемого господина ратей. Как ни дорог он мне был и какие большие надежды он на меня ни возлагал, я осознавал, что не могу высказать необоснованное обвинение, а могу лишь выложить неопровержимые доказательства. Старый, такой милый и добрый, но чрезвычайно упрямый полковник гвардии паши был в состоянии так позаботиться о своем любимце, что тот бы окончательно ускользнул от нас. Следовательно, его надо было захватить врасплох.

— Но как это сделать? Совсем непросто захватить врасплох этого оборотня? — спросил Эмери.

— Нам поможет человек, выдающий себя за Хантера, — ответил я.

— Не понимаю, как это тебе удастся сделать?

— Я сейчас поеду к нему, а там уговорю, чтобы он, вместо того чтобы ожидать отца в Загване, присоединился к походу против аяров. Убежден, что внезапное свидание так ошеломит его отца, Калафа бен Урика, что он выдаст себя, а это даст нам возможность задержать его.

— Неплохая мысль! Но как же ты убедишь сына отправиться в поход?

— Это предоставь мне! Я так расчудесно все распишу, что он сам об этом попросит. Представь себе испуг коларази, когда он увидит сына, и его ужас, когда он встретит меня, Олд Шеттерхэнда, великолепно знающего всю его прошлую жизнь. И я буду считать, что ему помогают черти, если он не сделает или по меньшей мере не скажет чего-нибудь такого, что сразу убедит господина ратей в печальном факте: свое расположение он подарил хищному зверю в человеческом облике. Сейчас я поеду в Загван, а за вами скоро пришлют.

— Подожди-ка минутку! Есть одно обстоятельство, о котором ты, кажется, не подумал, а оно чрезвычайно важное. Крюгер-бей знает, конечно, что ты немец? Знает твое настоящее имя?

— Разумеется!

— И ты ему сказал, что с тобой приехал апач Виннету?

— И об этом тоже.

— А теперь этот Лже-Хантер должен ехать с нами? Да ведь он же узнает, что ты его обманул!

— Почему это?

— Потому что мы убедили его в том, что ты англичанин по фамилии Джоунс, а Виннету он считает сомалийцем по имени бен Азра.

— Ну и что за беда?

— Что за беда! Странный вопрос! А ведь в иных случаях ты не такой тугодум! Да ведь по пути он неизбежно услышит ваши настоящие имена. Это вызовет у него подозрения.

— Дальше можешь не продолжать. Я заставлю его поверить, что мы обманули не его, а господина ратей.

— Хм, может быть! Но удастся ли тебе это?

— Непременно. Говорю тебе, что чем коварнее бывает человек, тем легче его одурачить.

В дверь постучали, и вошел старый Саллам. Его господин прислал вместе с ним десять всадников, которые должны были стать почетным эскортом Эмери и Виннету — это показывало, как рад Крюгер-бей видеть нас у себя. Эмери очень немного заплатил по счету хозяину гостиницы, и кавалькада отправилась в Бардо; я же поспешил в Загван.

Прибыв туда, что для меня не составило никаких трудностей, я стал расспрашивать о жилище Бу-Марамы. К торговцу лошадьми приезжало, безусловно, много людей, а значит, моя личность никому бы не бросилась в глаза. Я остановился перед длинным и узким, выкрашенным в белый цвет одноэтажным зданием с плоской крышей. Сам Марама вышел на улицу, открыл ворота и пригласил меня во двор, где я увидел множество огороженных клетушек, в которых содержались выставленные на продажу лошади. Сначала он рассмотрел моего рыжего, потом удивленно взглянул на меня и только после этого, пока я спускался на землю, спросил, не отводя от меня колкого взгляда:

— Ты приехал, чтобы продать эту лошадь?

— Нет.

— Это хорошо, потому что иначе я считал бы тебя конокрадом. Я знаю твоего рыжего. Это настоящий мавританский жеребец породы хеннеша, любимый конь господина ратей нашего паши. Видимо, он одарил тебя очень большим уважением, доверив такую ценную лошадь.

— Он — мой друг.

— Тогда скажи ему, что я — ничтожный слуга его и твой — тоже! Какое твое желание я могу исполнить?

— Сегодня к тебе прибыл чужестранец, который намеревался у тебя спрятаться?

— Мне ничего об этом не известно. Кто тебе это сказал? — спросил он, заметно пораженный тем, что ДРУГ Крюгер-бея спрашивает о человеке, которого он прячет.

— Говори всегда правду; мне ты можешь довериться. Я прибыл на одном корабле с этим чужеземцем и послал тебе с хаммалем его чемодан. Скажи ему, что я хотел бы с ним поговорить.

— Вряд ли он тебя примет, — произнес он, все еще не питая ко мне полного доверия. — Мой гость хотел бы скрыться как раз от того человека, кого ты называешь своим другом. Как же он сможет показаться тебе на глаза! Сейчас я узнаю, тот ли ты человек, которого он ожидает. Откуда и когда прибыл ты?

— Из Александрии, сегодня утром.

— А где высадился чужестранец, с которым ты желаешь говорить?

— У Рас-Хамара.

— Какая страна является твоей родиной?

— Билад-ул-Инджилтарра[34].

— Как тебя зовут?

— Джоунс.

— Твои ответы совпадают со сведениями, сообщенными им, значит, я могу провести тебя к нему. Только скажи мне, знает ли полковник личной гвардии паши о том, куда ты поехал.

— Этого он не знает.

— Но ты ему скажешь?

— И не подумаю! Я знаю, что ты относишься к друзьям коларази Калафа бен Урика и только для его удовольствия принял чужеземца. Коларази мне очень симпатичен, и я знаю все его пожелания и намерения намного лучше тебя, а поэтому прошу тебя оставить все сомнения и отвести меня к твоему гостю. Я должен передать ему очень важные сведения, которые не терпят проволочки.

— Тогда пошли! Я отведу тебя к нему.

Конечно, я нисколько не удивился, что этот барышник мне не верит. Если он и не был посвящен в тайну Томаса Мелтона, то был более или менее подробно им проинструктирован и знал: власти не должны и подозревать, что у него скрывается чужестранец. Я прискакал на жеребце высокого должностного лица, а чем ценнее была лошадь, тем большим доверием этого чиновника я пользовался. Только одного этого момента было достаточно, чтобы вызвать подозрение у торговца.

Я оставил жеребца во дворе, а сам пошел за хозяином. Цель моего визита была очевидна: я собирался сообщить Джонатану Мелтону, что коларази, его отец, еще не вернулся из похода; но настоящее мое намерение сводилось к тому, чтобы побудить его оставить свое убежище и отправиться вместе с нами; тем самым я рассчитывал установить контроль над Мелтоном, чтобы он не смог от нас скрыться.

Но с чего начать, не возбудив у него подозрений? Слабый пункт моей позиции состоял в том, что он принимал меня за мистера Джоунса, а если он поедет вместе с нами, то непременно узнает от Крюгер-бея или от других, что я немец. Мне надо было объяснить это противоречие так, чтобы не вызвать у него сомнений.

Торговец лошадьми провел меня через ряд маленьких комнат, а потом оставил в последней из них и пошел доложить обо мне. Уже одно то, что он считал это необходимым, говорило о том, что я не смог рассеять его недоверия. В самом деле, отсутствовал он довольно долго, а вернувшись, пригласил меня войти; сам же удалился.

Лже-Хантер, поджидая меня, стоял в следующей комнате. Мне показалось, что она была обставлена получше других. Он протянул мне руку и сказал:

— Вот и вы! Похоже, вы не намерены со мной расставаться. Не так ли?

По его тону и выражению лица я заключил, что барышнику не удалось посеять в нем недоверие ко мне, и ответил:

— Разумеется. Здешний хозяин, кажется, меня в чем-то подозревает.

— Верно. А знаете почему?

— Надеюсь услышать это от вас.

— Потому что вы приехали на рыжем жеребце командира гвардейцев. Он сказал, что вы должны быть доверенным лицом господина ратей.

— Ах, вон оно что! Хм! Тогда он рассчитал и правильно, и нет.

— Как это так?

— Обстоятельства сложились весьма своеобразно! Я сам сначала был удивлен, но потом быстро решился воспользоваться случаем. Давайте-ка сядем! Я должен вам все рассказать. Это в некотором роде приключение, и я считаю весьма правдоподобным, что оно повлечет за собой много других.

— Что такое? Я — весь внимание. Рассказывайте! — потребовал он от меня, усаживаясь рядом со мной и предлагая мне сигару.

— Подумать только! — начал я. — В соответствии с вашим поручением я отправился в казарму, чтобы узнать там про коларази. У ворот сидели солдаты и разговаривали между собой. Я уже хотел обратиться к ним с вопросом, когда они все мигом вскочили и вытянулись в струнку. Я оглянулся. К воротам приближались всадники, во главе которых находился офицер высокого ранга. Конечно, я отступил назад. Но офицер, проезжая, бросил взгляд на меня; он тут же придержал лошадь, радостно вскрикнул и поприветствовал меня, назвав Кара бен Немси.

— О! Странно! Значит, вы очень похожи на человека, которого так зовут. Но вы сказали ему, что он заблуждается?

— Разумеется, я это сделал, но он только рассмеялся и принял это за шутку.

— В таком случае совпадение просто исключительное! И что это был за офицер?

— Сам Крюгер-бей, господин ратей.

— Это крайне интересно. Рассказывайте дальше! Что вы сделали потом? Вы убедили его, что он все же заблуждается?

— Я пытался разубедить его, но он оборвал меня, расхохотавшись, взял под руку и потребовал, чтобы я не заходил так далеко в своих шутках. Я вынужден был пройти с ним в казарму, где он провел меня в одну из офицерских комнат и попросил подождать его там, пока он не управится с кое-какими делами. А чтобы я не скучал, он оставил со мной старого фельдфебеля по прозвищу Саллам.

— Это и вправду похоже на приключение!

— Дальше будет еще лучше! Фельдфебель вдруг объявил, что он меня тоже знает, и назвал Кара бен Немси.

— Но вам удалось переубедить по крайней мере этого служаку?

— Нет, и это мне не удалось. Зато мне в голову пришла идея, правда, очень смелая, но она может принести мне исключительную выгоду. Вы же знаете, что я торгую мехами и кожами; вы также знаете, что тунисские бедуины добывают исключительно много шкур, из которых изготавливают в изобилии сафьян и марокен[35].

— Разумеется, я об этом знаю.

— Прекрасно! И как же мне, торговцу кожами, не использовать это удивительное сходство с Кара бен Немси?

— Каким образом вы рассчитываете это сделать?

— Самым простым в мире. Это же ясно, что дружба и покровительство Крюгер-бея могут быть необычайно полезны для купца-оптовика, потому что этот человек является правой рукой паши Туниса и может оказать большую помощь своему протеже. И вот я решился начать дела в Тунисе, скупив значительные партии шкур и кож. Надеюсь, что мое физическое сходство окажет мне бесценную поддержку в этих мероприятиях.

— Эта идея, — задумчиво начал он, — была бы очень полезной, если бы… если бы…

— Ну? Что «если бы»?

— Если бы не было оснований для вашего разоблачения.

— Каких оснований?

— Я предполагаю, вы хотите оставить Крюгер-бея в убеждении, что вы и есть Кара бен Немси?

— Да.

— И в то же время должны быть установлены планируемые деловые сношения с вами, с мистером Джоунсом? Как вы увяжете между собой эти факты? Вы же не можете оставаться мистером Джоунсом и в то же время выступать под именем Кара бен Немси!

— Конечно, не могу, да и не буду. Противоречие решается исключительно легко. Я буду Кара бен Немси, а мистер Джоунс — это мой друг, попросивший меня представлять здесь его интересы. Вы меня понимаете?

— Да, действовать подобным образом, конечно, можно, но я сомневаюсь, что вы доведете это дело до конца, потому что не сможете исполнить роль Кара бен Немси.

— Почему же? Я уверен, что смогу.

— Вряд ли. Вы подвергнете себя опасности и запросто можете погибнуть. Вероятно ваше разоблачение.

— О, что касается этого, то я нисколько не пугаюсь. Мне кажется, что сходство так велико, что я вполне могу на него положиться.

— Тем не менее я должен вам посоветовать не быть слишком самоуверенным. Одного портретного сходства недостаточно. Если Кара бен Немси дружен с господином Ратей, то тот знает не только его, но и все обстоятельства его жизни. Вы познакомились и общались друг с другом; как это случилось, что при этом происходило, что вы говорили и делали — все это вы должны знать абсолютно точно, если не хотите выдать себя. Одно-единственное опрометчивое слово, неверное замечание, маленькая неточность могут вас погубить. Потом последует месть, а вы же, пожалуй, знаете, что у мусульманина нет ни снисхождения, ни сострадания.

— Вы хорошо понимаете местные обычаи, но не надо меня пугать. Сыграть роль Кара бен Немси гораздо легче, чем вы думаете. Скажем, когда я остался в комнате вдвоем со старым фельдфебелем, мы очень оживленно поговорили, причем я расспросил его обо всем так, что он и не заметил и ни о чем не догадался. Теперь я знаю, что к чему. Когда вошел Крюгер-бей, я уже не колебался исполнить роль Кара бен Немси и уже смог все, что незадолго перед тем разузнал у фельдфебеля, превосходно использовать в свою пользу, а в ходе дальнейшей беседы узнал столько, что наверняка смогу уверенно сыграть выбранную роль.

— На словах-то это легко говорить, но от вас потребуется чрезвычайная осторожность и столь же глубокая проницательность. Вы, кажется, твердо решили выполнить задуманное, и я не хочу вас отговаривать от этого рискованного плана, ибо это было бы, напрасно, но скажите мне, правда ли, что Крюгер-бей немец?

— Да.

— И этот Кара бен Немси также, похоже, относится к той же самой нации, потому что «немси» означает «немец»?

— И это верно.

— Тогда будьте осторожны! Правда, мне не придет в голову считать немцев очень большими хитрецами, но они неглупы. Крюгер-бей добился исключительного положения, следовательно, он не может быть глупцом. Значит, опасность того, что он вас раскусит, очень велика. К тому же ему в голову может прийти крайне опасная мысль — заговорить с вами по-немецки. Что вы будете делать в этом случае?

— Что делать? Разумеется, поддержать его.

— О! Вы говорите по-немецки? — спросил он удивленно.

— Кое-как. Я некоторое время жил в Германии и настолько освоил язык этой страны, что могу им пользоваться и здесь. Крюгер-бей почти забыл свой родной язык и не сможет судить, хорошо я говорю на нем или плохо. Я уже говорил с ним по-немецки и заметил, что моему произношению он не удивился.

— Значит, вам очень повезло, но, несмотря на это, будьте осторожны! Когда вас раскроют, точнее — разоблачат, я не хотел бы оказаться на вашем месте. Так ли велика прибыль, на которую вы рассчитываете, чтобы посчитать риск незначительным?

— Конечно. Я могу это определить куда лучше вас: речь идет о сотнях тысяч.

— Но тогда вам придется надолго остаться в этой стране, и вы не сможете, как было задумано, уехать со мной?

— К сожалению, мне придется, пожалуй, отказаться от вашего общества, потому что завтра я отправляюсь в глубь Туниса.

— Завтра? Но это же очень скоро! Подумали ли вы об опасностях, которые вам будут грозить?

— Нет, потому что никаких опасностей не будет: ведь я еду под отличной защитой.

— Какой это еще защитой?

— Со мной поедет сэр Эмери.

— Он?.. В самом деле?.. — разочарованно протянул он. — Я был почти уверен, что он сядет вместе со мной на корабль!

— Теперь об этом не может быть и речи. Когда он услышал о том, что я задумал, он немедленно решил ехать вместе со мной. Конечно, я этому обрадовался, потому что он находчивый и очень опытный человек, общество которого мне будет крайне полезно. Но я поеду не только с ним — у меня будет и другой сопровождающий: Крюгер-бей.

— Сам Крюгер-бей? Это правда?

— Да. И господин ратей поедет не в одиночку: он прихватит с собой кавалеристов. Теперь вы видите, что мне нечего бояться.

— Кавалеристов? Для чего это?

— Чтобы наказать улед аяр.

— Странно! Я слышал об этом бедуинском племени и полагал, что они уже наказаны! Ведь коларази Калаф бен Урик отправился в поход, чтобы усмирить их!

— Я знаю об этом, и тут мы наконец-то добрались до цели визита. Я, разумеется, осведомился о коларази, как вы меня просили.

— Ну? Он уже вернулся?

— Нет. С ним случилось несчастье.

— В самом деле? Какое же? — спросил он испуганно.

— Вместо того чтобы одержать победу над аярами, он дал им себя окружить. Из ловушки ушел один-единственный солдат, он и привез сообщение в столицу.

— Тогда надо немедленно выслать подмогу! И срочно, сейчас же!

Он вскочил и возбужденно заходил по комнате. Удивляться тут было нечему, ведь он узнал от меня, что его отец находился в большой опасности. Конечно, он не мог мне сказать, что коларази был его отцом. Он продолжал:

— Крюгер-бей считает вас своим другом, и вы имеете на него какое-то влияние. Не можете ли вы побудить его выслать помощь коларази?

— Ваш вопрос излишен, мистер Хантер. Вы же слышали от меня, что господин ратей завтра вместе с кавалерийским отрядом выступает в поход.

— Против аяров?

— Да. Как только гонец принес печальную весть, сразу стали готовиться к выступлению. Крюгер-бей поведет три эскадрона.

— Три? Вы полагаете, этого достаточно, чтобы спасти коларази?

— Да, если только его не убили. Опасность велика, а до него примерно пять дней пути. Гонец скакал пять дней сюда, мы проедем пять дней туда, то есть с момента его окружения и до нашего прихода пройдет полных десять суток.

— Десять суток! Да за это время может произойти все, что угодно!

— Конечно, конечно! У него не было даже достаточно продовольствия, чтобы продержаться со своим эскадроном десять дней. О воде я уж и не говорю. Весьма правдоподобно, что он вынужден был сдаться.

— О Боже! Что же делать!

Лже-Хантер буквально носился по комнате, хватался руками за голову, что-то бессвязно бормотал, короче, вел себя как человек, охваченный необычайным возбуждением. Я смотрел на него, не произнося ни слова. Если я верно понимал мотивы его действий, теперь он должен был прийти именно к тому решению, на которое я рассчитывал, а именно — должен был дать согласие ехать с нами.

Я с нетерпением ждал, что же он теперь предпримет, но внешне никак не проявлял своего любопытства. Лже-Хантер внезапно остановился передо мной и сказал:

— Значит, вы присоединяетесь к походной колонне и сэр Эмери тоже?

— Да. И даже бен Азра, наш сомалиец, едет с нами.

— И он? А что бы вы сказали, если бы я тоже захотел поехать с вами?

— Вы? Хм!

— Перестаньте бурчать и дайте четкий ответ! Почему вы скорчили такую мину, которая явно выражает отчетливое «нет»?

— Потому что вы должны остаться и дожидаться возвращения коларази.

— Ба! Теперь это меня больше не интересует. Я был уверен, что он победит. Но он попал в ловушку, и теперь, естественно, я больше не связан прежним уговором.

Я намеренно окинул его внимательным взглядом. Заметив это, он спросил:

— Вы удивляетесь моему возбужденному состоянию?

— Признаюсь, да. Ведь коларази — совершенно чужой для вас человек. Какое вам до него дело!

— Конечно, вы правы, но такой уж у меня характер. Вы меня еще совсем не знаете. Я обещал участвовать в его освобождении, а свое слово я привык держать. Прежде это было освобождение из неудобного положения, стеснявшего его; теперь же под угрозой оказалась его жизнь. Разве не обязан я помочь ему в подобной ситуации? Питаю надежду, что вы удовлетворите мою просьбу.

— Хм! Вы хотите помочь коларази и в то же время сами просите поддержки!

— Оставьте свое ворчание и эти бесконечные «хм!». Теперь меня радует, что вы использовали свое сходство с Кара бен Немси, чтобы обмануть Крюгер-бея. Он принял вас за своего друга и не откажет вам в пустячной просьбе. Хотите замолвить за меня слово?

— Какую еще просьбу вы имеете в виду? — спросил я, внутренне обрадованный тому, что он сам пошел навстречу моему плану.

— Я хотел бы поехать с вами.

— Хм, весьма сомнительно, чтобы Крюгер-бей дал вам соответствующее разрешение, потому что в военный поход не берут первого встречного штатского.

— Но вас же он взял!

— Это потому, что он принял меня за Кара бен Немси, иначе, пожалуй, он бы поостерегся сделать это.

— Но ведь сэр Эмери и даже сомалиец смогут участвовать в походе!

— Они — гости бея, и он, по местным обычаям, не может отказать им.

— Отговорки, мистер Джоунс, отговорки! Скажите мне коротко и ясно: хотите вы за меня просить или нет?

— Хорошо! Я попытаюсь.

— Вот и отлично. Заранее вас благодарю. Выступают, стало быть, завтра утром?

— Завтра после обеда, совершив молитву аср.

— Тогда вы должны поскорее сообщить мне, успешно ли было ваше ходатайство. Где и когда я об этом узнаю?

— Сегодня же, через гонца, которого я пришлю не к вам, а к вашему хозяину. Однако господину ратей я должен сказать, кто вы такой и что собой представляете. Какое имя вы изволите себе присвоить? Какую биографию?

— Настоящие, это самое лучшее. Скажите ему, что меня зовут Малышом Хантером, а приехал я из Соединенных Штатов и знаком с коларази. Ну а теперь я больше вас не задерживаю. Не стоит терять время. Я убежден, что вы постараетесь и добьетесь разрешения для меня, а значит, я сейчас же начну готовиться в дорогу.

— Но взять с собой чемодан вы не сможете.

— Да я и не собираюсь таскать его с собой. Я возьму лишь самое необходимое да одолжу у своего хозяина хорошую лошадь. А теперь поторопитесь! Сейчас нельзя терять ни минуты драгоценного времени.

Он буквально подтолкнул меня к двери. Я вышел на улицу, сел на коня и вернулся обратно в город и поехал еще дальше — в Бардо.

Этот человек, в иных случаях такой хитрый, теперь был убежден, что держит меня в руках. Он в прямом смысле слова вынудил меня действовать до тех пор, пока он не сможет поехать с нами, чего я и сам желал и на что надеялся. В конце концов правый всегда оказывается умнее неправого.

У Крюгер-бея, в Бардо, я застал и Виннету, и Эмери. Они делились впечатлениями о пережитом, хотя Виннету при этом должен был, конечно, отмалчиваться, поскольку не знал арабского, да и не очень-то понимал немецкий. Правда, общаясь со мною, он приобрел кое-какой запас слов, но этого было совершенно недостаточно для того, чтобы принять участие в оживленном разговоре.

Мне было, разумеется, совсем нетрудно получить необходимое разрешение для Лже-Хантера, однако Крюгер-бей потребовал, чтобы тот держался подальше и от него, и от нас, а присоединился бы к простым солдатам.

— Я рад этому, — ответил я. — Его близость была бы и мне неприятной.

— Пошему? — спросил господин ратей (он, конечно, хотел сказать «почему»).

— Он мне просто несимпатичен. Кроме того, он не должен знать, что с нами едет вождь апачей.

— Есть у вас какие-нибудь основания для этого?

— Конечно, есть, но позвольте мне сообщить их вам позднее, при каком-нибудь подходящем случае.

— Как вы хотите! А если он спросит про Виннету, что вы ему ответите?

— Мы выдаем Виннету за сомалийца по имени бен Азра.

Таким образом, вопрос о разрешении для Лже-Хантера был решен, и я послал обещанного гонца в Загван. Через него я сообщил Лже-Хантеру, чтобы назавтра, еще до молитвы аср, он приехал в деревушку Унека, откуда отряд выступит в поход.

Мы провели с господином ратей очень интересный вечер, описание которого, к сожалению, отняло бы у нас слишком много времени; однако на следующее утро мы были вынуждены отказаться от его общества, так как приготовления к выступлению и прочие служебные обязанности не дали ему возможности потратить на нас ни одной минуты. За обедом мы также не встретились, а после трапезы выехали в Унеку, куда уже прибыл, чтобы осмотреть свое воинство, господин ратей — те самые войска, которые после молитвы аср должны были выступить в поход.

Кони выглядели совсем неплохо, а солдаты были вооружены саблями, пиками и ружьями. По моему совету Крюгер-бей позаботился и о нескольких быстроходных верблюдах, которые при некоторых обстоятельствах могли бы нам очень пригодиться. Само собой разумеется, что было вполне достаточно и вьючных верблюдов, нагруженных провиантом, боеприпасами, палатками и прочим всевозможным багажом. Кроме того, каждое из вьючных животных было снабжено бурдюком для воды. Перед нами был, правда, оживленный караванный путь, но и на нем попадалось много мест, где не было воды, так что бурдюки следовало заполнить заранее. А кроме того, возможно, нам пришлось бы долгое время стоять лагерем в безводной степи или пустыне; там ни в коем случае нельзя было обойтись без бурдюков с водой.

Лже-Хантер подъехал незадолго до часа аср. При нем было две лошади: на одной он сидел сам, на другой находился запас съестного. Он сразу же захотел присоединиться к нам, но Крюгер-бей, заметив это, попросил меня:

— Скажите этому человеку, что я не разрешаю чужим находиться слишком близко от меня. Господин ратей, как верховный главнокомандующий, не намерен снисходить до первого встречного.

Пришлось мне отправиться к американцу и в несколько смягченной форме передать ему предельно ясное высказывание моего друга:

— Крюгер-бей разрешил, чтобы вы нас сопровождали в походе, но он не желает вас видеть в своем близком окружении.

Собственно говоря, такое заявление было оскорбительным, но он, вопреки моему ожиданию, принял его совершенно спокойно и удовлетворенно ответил:

— Я доволен, я очень доволен.

— Ах, так? В самом деле? Это меня очень радует. Готов поверить, что вы считаете мое ходатайство недостаточно удачным.

— О нет! Вы должны были поступить именно так; большего я и не желал. Я вовсе не собирался все время находиться поблизости от господина ратей, быть под его присмотром. Это было бы мне просто неприятно. Как планируется поход?

— Первые дни мы пойдем обычным маршем. Позднее, когда вступим на вражескую территорию, выделим, конечно, авангард, арьергард и боковое охранение. Вы достаточно свободно говорите по-арабски и можете примкнуть куда вам захочется.

Когда настало время послеполуденной молитвы аср, Крюгер-бей приказал солдатам образовать круг, потом опустился на колени и произнес несколько стихов из Корана. После молитвы устроили легкий обед, а затем опять отправились в путь.

Описание перехода отняло бы у меня слишком много времени; достаточно сказать, что от развалин Тестура мы проследовали к реке Меджерда, а потом миновали Тунку, Тебурсук и Завхарим. Там уже бродили отряды улед аюн, оказавшихся еще более упрямыми, чем улед аяр — их постоянные враги, по крайней мере, в то время эти племена враждовали. Стало быть, теперь приходилось быть осторожными, поскольку к рассвету четвертого дня мы добрались до кочевий аяров. Мы выслали по сторонам дозоры и сформировали авангард. Я вместе с Виннету и Эмери присоединился к передовой части войска.

Наполнив предварительно бурдюки, мы вступили в пески. Эмери, зорко озирая окрестности, спросил меня:

— Тебе знакомы руины, к которым мы направляемся?

— Нет, у меня лишь общее представление о местности.

— Далеко еще до цели?

— Пожалуй, часов четырнадцать.

— Всего лишь? Значит, надо быть очень осторожным! Что это, собственно говоря, за племя — улед аяр? Стоит ли нам, то есть мне, тебе и Виннету, их бояться?

— Нет, один-единственный апач или индеец-сиу куда опаснее десяти или даже двадцати аяров.

— Это хорошо, но, однако, осторожность не помешает. Ты думаешь, они еще скрываются в руинах?

— Кто это может знать! Если коларази сдался, то они уже давно ушли; но если он еще держится, то они не сняли осады.

— Гм! А гонец, прошедший сквозь их цепь?

— Я уже думал об этом. Многое заставляет меня предполагать, что осаждавшие о нем знали. А если так, то они не замедлят сделать выводы. Раз гонец доберется до Туниса — так могли они рассуждать, — оттуда непременно пошлют помощь. Тогда аяры вышлют навстречу нам разведчиков, которых нам следует поостеречься.

— Но и им надо нас опасаться!

— Ты так думаешь? Но тогда бы и нам стоило самим отправить разведчиков.

— Только кого? Разве ты веришь глазам и ушам солдат тунисского паши?

— Нет, а уму их — еще меньше. Я бы не положился на таких разведчиков.

— Тогда пойдем в разведку мы сами и возьмем с собой Виннету. Он так скучает, наш апач. Говорить он может только с нами. Ему надо чем-то заняться. Пусть он поедет справа от меня, а ты слева. Мы поскачем в разные стороны, а потом встретимся. Согласен?

— Конечно! Я вообще-то еще не испытал как следует свою лошадь. Кажется, она горяча и вынослива. Медленный караванный шаг ей определенно не нравится, надо бы ее погонять. Так вперед же, Эмери!

Мы отделились от отряда. Эмери с Виннету направились на юго-запад, а я повернул на юго-восток. Как и мой друг Эмери, я был убежден, что аяры вряд ли упустят случай выслать навстречу нам шпионов; значит, надо было упредить их, раскрыть или даже схватить разведчиков.

Мой конь Хеннешах оправдал мои предположения. Хотя его и нельзя было сравнить с моим знаменитым вороным Ри, однако должен сказать, что он по резвости был вторым во всем нашем отряде; на лучшем, разумеется, ехал сам Крюгер-бей, который своего сивого заполучил из конюшни самого паши.

Мы мчались по песчаной равнине, причем я все время смотрел и вперед, и по сторонам, намереваясь заметить какого-нибудь встречного всадника, прежде чем обнаружат меня самого. Прошло с полчаса, за которые я проскакал добрую немецкую милю[36]; затем я проскакал еще столько же, а потом — и третью милю, ничего не заметив, и хотел уже возвращаться, повернув направо для встречи с Эмери, когда увидел на большом удалении от себя какие-то точки, которые то и дело взмывали в небо, а потом опять опускались на землю. По характеру их полета я понял, что это грифы — ну а где появился гриф, там есть и падаль. То, что труп находился в удалении от караванных троп, меня весьма удивило. Я поскакал туда.

Не доехав сотни, а может, и двух сотен шагов, я расслышал вроде бы человеческий голос. Потом, когда я преодолел половину этого расстояния, то смог разобрать и слова, произнесенные на арабском языке:

— Помогите, помогите! О Аллах, приди мне на помощь!

Голос был женским. И тут я отчетливо увидел то, что первоначально было принял за мужскую фигуру; вокруг нее кружились стервятники, время от времени пикируя на труп. Чуть поодаль сидело еще немало грифов в предвкушении добычи; при моем приближении они, однако, поднялись в воздух. Улетели и остальные птицы, когда я к ним подъехал, правда, недалеко, — и снова опустились на землю.

Да, теперь я убедился: лакомились они человечиной. Теперь женщина, голос которой доносился как бы из-под земли, кричала:

— Пришел, пришел; слава Аллаху!

Я направился туда, откуда раздавался голос. Из песка виднелась человеческая голова! Нельзя было различить — мужская или женская, потому что лицо так вздулось, что черты его стали неузнаваемыми, а голову покрывал голубой платок. Перед головой лежал ребенок, одетый в одну рубашку; он закрыл глаза и не двигался; ему было, видимо, чуть больше года. Пожираемый грифами труп лежал всего лишь в десяти шагах; от человека остались одни только кости.

Я содрогнулся от ужаса. Быстро соскочил с коня и наклонился к торчащей из песка голове; глаза у нее теперь были закрыты; очевидно, хозяин ее потерял сознание. Мне это очень подходило, так как помощь страдальцу удобнее всего было оказывать именно в таком состоянии. О ребенке я пока не беспокоился; закопанный или закопанная нуждались в моей помощи гораздо больше. Я снял платок и увидел спутанные длинные женские волосы. Значит, это было существо прекрасного пола!

Как можно ее быстро откопать, не имея при себе необходимого инструмента? Пришлось работать руками. Земля была плотно утоптана, но, когда я немного в нее углубился, дело пошло легче. К счастью, я скоро заметил, что женщину закопали в сидячем положении. Иначе надо было бы копать яму поглубже, а это негодяям, закопавшим бедную женщину, стоило бы больших усилий. Мне это обстоятельство значительно облегчило работу. Когда я достаточно откопал верхнюю половину туловища, мне нужно было только еще немного отбросить песка, и я смог вытащить все тело.

Я положил женщину наземь; она все еще была без сознания. Одета она была в одеяние, напоминающее рубашку, как это принято у бедных бедуинок. Лицо теперь чуть-чуть изменилось к лучшему, и я увидел, что страдалице вряд ли больше двадцати лет. Я взял ее за руку, едва-едва улавливая пульс.

Ребенок тоже еще был жив. Я снял с седла фляжку, выдолбленную из небольшой тыквы, и спрыснул лицо малыша живительной влагой. Он открыл глаза, но что это были за глаза! Глазное яблоко прикрывала серая пленка: ребенок оказался слепым. Я дал ему побольше воды; он пил и пил, а потом опять прикрыл веки. Дитя было так истощено, что сразу же опять заснуло.

Грифы снова принялись за свою ужасную трапезу. Если до сих пор они не осмелились приблизиться ко мне, то до трупа они уже добрались и стали растаскивать кости — зрелище было просто отвратительным. Я навел свой штуцер и выстрелил из обоих стволов; две птицы остались лежать на земле, остальные с громкими криками отлетели.

Мои выстрелы пробудили к жизни женщину. Она открыла глаза, приподнялась, посмотрела на ребенка, протянула к нему руки и воскликнула:

— Валади… валади… йа-Аллах, йа-Аллах… валади![37]

Потом, повернувшись на бок, она увидела то, что осталось от трупа, издала душераздирающий вопль, хотела было вскочить, подбежать к этим жалким останкам, но рухнула наземь — то ли от слабости, то ли от ужаса. Меня она не видела, так как я стоял с другой стороны. Казалось, что теперь она вспомнила последние мгновения, предшествовавшие ее беспамятству, потому что я услышал ее крик:

— Всадник! Где же он?

Она перевернулась, увидела меня и вскочила, сильно качнувшись при этом, но возбуждение придало ей силы, и она удержалась на ногах. Боязливо оглядев меня за какую-то секунду, она спросила:

— Кто ты? К какому племени принадлежишь? Не воин ли ты аюнов?

— Нет, — ответил я. — Тебе не надо бояться. Я не из местных; я приехал издалека, из чужой страны и охотно помогу тебе. Ты очень слаба; сядь, я дам тебе воды.

— Да, дай мне воды, воды! — нетерпеливо попросила она, присаживаясь с моей помощью.

Я протянул ей фляжку. Женщина пила большими глотками, как это делают истомленные жаждой люди. Она опустошила всю фляжку и только потом вернула ее мне. При этом взгляд ее снова упал на растерзанный труп; содрогнувшись, она закрыла лицо руками и зашлась в душераздирающих рыданиях.

Мои попытки успокоить ее добрым словом ни к чему не привели; она продолжала плакать навзрыд. Я посчитал, что слезы немного облегчат ей страдания, а потому умолк и пошел к трупу. В черепе я увидел несколько следов от пуль, стало быть, этого человека застрелили. На песке я не увидел никаких следов; видимо, ветер, как слаб он ни был, уничтожил все отпечатки — значит, убийство произошло не сегодня.

Пока я делал свои наблюдения, женщина настолько успокоилась, что мне показалось, будто теперь она сможет отвечать; я обернулся к ней и сказал:

— Тяжело у тебя на сердце, и душа твоя ранена; я мог бы не настаивать и дать тебе отдохнуть, но мое время принадлежит не мне одному, а я хотел бы знать, чем еще смогу тебе помочь. Будешь ли ты отвечать мне?

— Говори! — произнесла она, поднимая все еще залитое слезами лицо.

— Этот убитый был твоим мужем?

— Нет. Это был старик, друг моего отца; он отправился вместе со мной в Наблуму, помолиться.

— Ты имеешь в виду те развалины Наблумы, в которых находится могила чудотворца-марабута[38]?

— Да. Мы хотели преклонить колени возле этой могилы. Когда Аллах подарил мне ребенка, то дитя родилось слепым. Паломничество к могиле марабута могло вернуть ему зрение. Старик, решивший сопровождать меня, ослеп на один глаз и хотел исцелиться в Наблуме. Мой господин — я говорю о муже — позволил мне отправиться в путь вместе с ним.

— Но этот путь пересекал область разбойников-аюнов. Из какого же ты племени?

— Я принадлежу к улед аяр.

— Стало быть, аюны — твои смертельные врага; знаю, что свои отношения с вами они решают по обычаям кровной мести. Для вас двоих было очень смелым поступком отправиться в паломничество без сопровождения!

— Да кто бы поехал с нами! Мы бедны, и поэтому нет у нас друзей-приятелей, готовых отправиться в трудный путь и защищать нас.

— Но ведь твой муж и отец могли бы разделить ваше путешествие!

— Они и хотели, но вынуждены были остаться дома, потому что внезапно началась распря с солдатами паши. Если бы мой господин и мой отец поехали с нами, их бы посчитали трусами.

— Тогда вам следовало бы подождать, пока вражда не закончится миром.

— Этого мы не могли сделать. Мы дали обет начать паломничество в совершенно определенный день и не могли нарушить данное слово. Мы знали об опасности, угрожавшей нам, и поэтому сделали крюк к югу, чтобы проехать через земли дружественных нам мейджери.

— Почему же вы не стали возвращаться этим же путем?

— Мой спутник был старым и слабым; дорога сильно утомила его, и он считал, что у него не хватит сил на объезд; поэтому мы выбрали прямую дорогу.

— Это был весьма легкомысленный поступок. Лет-то старику было много, но мудрым он не стал. Его слабость не была основанием отказываться от кружного пути, потому что он мог отдохнуть у мейджери, ваших друзей, и набраться там сил.

— И я ему так говорила, а он мне ответил, что, согласно Корану и всем его толкованиям, паломники считаются людьми неприкосновенными и во время паломничества должна умолкнуть любая вражда.

— Я знаю это правило, но оно относится только к паломничествам в Мекку, Медину и Иерусалим, а при странствиях к прочим святым местам не действует. Кроме того, есть многие тысячи людей, которые даже во время Большого Хаджа[39] не руководствуются этим правилом.

— Я ничего не знала об этом, иначе не последовала бы за моим спутником по опасной дороге. Впрочем, он, кажется, и сам сомневался, потому что днем мы отдыхали, а шли только ночами, пока не миновали район кочевий аюнов.

— И тогда вы почувствовали себя в безопасности и перестали соблюдать осторожность?

— Да. Правда, мы все еще находились на вражеской территории, но до наших краев было уже недалеко. Поэтому мы двигались и днем.

— Вы не подумали о том, что там, где соприкасаются области двух враждебных племен, всего опаснее. В глубине вражеской территории часто куда спокойнее, чем на границе. К сожалению, ты узнала это достаточно хорошо.

— Да, Аллах направил нас по ложному пути, потому что так было записано в Книге судеб. Когда мы добрались до этого места, на нас напали аюны. Они пронзили пиками и ножами моего спутника, а затем застрелили его; они взяли его одежду и те мелочи, которые старик имел при себе. Меня же они закопали, чтобы я, как сказали эти разбойники, вдоволь насладилась видом трупа, а потом меня должны были заклевать грифы. Если бы мой ребенок не был слепым, они бы убили и его, потому что это был мальчик.

— Когда же это случилось?

— Два дня назад.

— Ужасно! Сколько же ты за это время вытерпела!

— Да. Пусть проклянет их Аллах и ввергнет в глубочайшие пропасти ада! Я вынесла неописуемые мучения — и не столько из-за себя, сколько из-за сыночка. Я же ничем не могла ему помочь. Он лежал передо мной, незрячий, на солнцепеке, а я не могла к нему даже не только подойти, но и притронуться, не могла защитить его, потому что мои руки были закопаны. А чуть в сторонке лежал старик, человек добрый и достойный уважения. Прилетали грифы и клевали его, и — я должна была на все это смотреть. Это было ужасно. Потом грифы стали подбираться ко мне и моему ребенку; я не могла шевельнуться и отгоняла их только криком. Я кричала громко, но грифы вскоре заметили, что защищаться я не в состоянии; они стали нахальнее, и если бы ты не пришел, то еще до вечера они растерзали бы меня и моего бедного ребенка.

Мальчонку она все прижимала и прижимала к себе, продолжая плакать — скорее от возбуждения, чем от какой-то ощутимой боли.

— Успокойся! — сказал я. — Аллах достаточно испытал тебя, но теперь твои мучения закончились. Если бы старик был близким тебе человеком, ты бы страдала намного больше. Теперь же ты можешь отдохнуть после выпавших на твою долю испытаний; ребенок жив, и ты, когда вернешься домой, будешь с восторгом и любовью принята своими близкими и родными.

— Ты прав, господин. Только как же я вернусь? Ни воды, ни еды у меня нет, и я так слаба, что не могу ходить.

— А могла бы ты сидеть на лошади, если бы я отдал тебе свою, а сам пошел рядом?

— Не думаю. К тому же у меня ребенок.

— Я понесу его.

— Твоя доброта, господин, столь же велика, как и мои страдания; но даже если бы ты захотел освободить меня от такого легкого груза, как мой ребенок, я не смогла бы усидеть на твоей лошади, потому что еще очень слаба.

— Тогда нам остается только один выход. Я посажу тебя перед собой на круп лошади, чтобы ты смогла держать в руках своего сына, а я буду тебя поддерживать, чтобы ты не свалилась. Вот, поешь-ка фиников, которые, к счастью, у меня остались, — это тебя подкрепит.

Женщина жадно набросилась на финики, а управившись с ними, сказала:

— Ты же знаешь, господин, что ни один мужчина не смеет коснуться чужой женщины, но раз уж Аллах отнял у меня силы и я не могу идти и даже ехать верхом без посторонней помощи, он не накажет меня, если я окажусь в твоих объятиях. Надеюсь также, что мой господин и повелитель тоже простит меня.

— Где ты надеешься его найти?

— Этого я не знаю, потому что он ушел воевать. Да сохранит Аллах ему жизнь! Но я смогу найти наш лагерь, где остались старики, женщины и дети. Он расположен у Джебель-Гшуир, и мы бы могли добраться до него завтра. Не хочешь ли ты отвезти меня туда? Наши примут тебя с радостью. Меня зовут Глате, я бедна, все меня любят, так что устроят достойную встречу моему спасителю.

— А если я окажусь вашим врагом?

— Врагом? Как можешь ты быть врагом народа улед аяр, если ты спас меня от ужасной смерти!

— И все же я ваш враг.

— Но это невозможно, ведь ты сказал мне, что приехал издалека. Как называется племя, к которому ты принадлежишь?

— Это не племя, а очень большой народ численностью десятки миллионов человек.

— О Аллах! Как велик должен быть оазис, в котором живет такое количество людей. Как называется эта местность?

— Наша страна называется Билад-ул-Алман, и я, стало быть, алмани, или, если ты когда-нибудь слышала это слово, немси, а зовут меня Кара бен Немси. Моя родина расположена далеко за морями.

— И как же ты стал врагом нашего племени?

— Собственно говоря, я и враг, и нет. Немси сами по себе не враждуют с людьми; мы любим мир и чтим заветы Аллаха; но в настоящее время я стал другом и попутчиком тех, кто называет себя вашими врагами — солдат паши.

— Как? — испуганно вскрикнула она. — Ты стал другом тех мучителей, кому мы отказались платить налог?

— Да, так получилось.

— Значит, ты наш враг, и я не могу с тобой ехать.

— Ты хочешь остаться здесь и умереть от жажды?

— Аллах-иль-Аллах! Ты прав. Если ты не возьмешь меня с собой, то я погибну здесь вместе со своим сыном. Что же мне делать?

— То, что ты уже решила: ты доверяешь себя моим заботам.

— Но ты же не повезешь меня в наш лагерь?

— Да, этого я не могу сделать. Во-первых, ты с ребенком еще очень слаба, а у меня нет с собой ни воды, ни пищи. Как сможете вы выдержать до завтра или даже до послезавтра! А во-вторых, я должен немедленно возвращаться к своим. Если я не приеду, они будут беспокоиться обо мне и станут повсюду искать меня. Могут произойти нежелательные встречи и даже вооруженные столкновения, а как раз этого я хотел бы избежать.

— Значит, ты отвезешь меня к солдатам, нашим врагам? Ты серьезно полагаешь, что я поеду с тобой?

— Да, и не только полагаю, но и убежден в этом. Или ты предпочтешь умереть?

— Ты прав. В моей душе идет борьба; не знаю уж, на что мне и решиться.

— Несмотря на все твои колебания, ведь и так ясно: ты поедешь со мной. Если не сделаешь это добровольно, я заставлю тебя.

— Аллах да сохранит тебя от этого! — испуганно вскрикнула Глате. — Неужели станешь принуждать слабую женщину? Ты хочешь быть таким же злым, как Улед аюн?

— Да, я вынужден принуждать тебя, но злость здесь совсем ни при чем. Мои намерения добры. Если ты останешься в пустыне, то наверняка погибнешь. Ты должна поехать со мной, а так как сейчас я вынужден возвращаться к солдатам, то тебе придется тоже отправиться к ним. Но бояться или приходить от этого в ужас совсем не следует. Я думаю, тебе будет хорошо. Я вынужден настаивать на своем только для того, чтобы спасти тебя. Не считай меня врагом. Когда я только увидел тебя закопанной в землю, я сразу же понял, что ты из аяров, моих теперешних противников. Тем не менее я выкопал тебя. Отсюда ты можешь понять, что я вовсе не враг. Я отправился вместе с солдатами, чтобы по возможности препятствовать кровопролитию, а если представится случай, то способствовать заключению мира. Посмотри на меня! Разве у меня лицо человека, которого надо бояться?

— Нет, — ответила она, улыбнувшись. — Взгляд твой вполне приветлив, а лицо доброе. Тебя-то я нисколечко не боюсь, а вот солдат — очень и очень.

— Но этого не стоит делать. Солдаты тоже будут дружески относиться к тебе. С женщинами мы войны не ведем.

— И ты можешь им приказать, чтобы они не обходились со мной как с врагом?

— Да, и они меня послушают.

— Значит, ты у них предводитель?

— И предводитель, и гость, а последнее, как ты знаешь, иногда даже выгоднее.

— Меня будут считать пленницей?

— Обещаю тебе, что ты останешься свободной и получишь все, что тебе потребуется. Ты будешь под моей личной защитой; ты все время будешь находиться где-то поблизости от меня, и я строго накажу каждого, кто посмеет до тебя даже дотронуться.

— А когда я смогу уйти?

— Как только позволят обстоятельства. Это может произойти очень скоро, может быть, уже послезавтра. Кроме того, все, что ты сможешь рассказать о нас своим, не должно причинить нам ущерба.

— Я верю твоим словам, потому что ты не выглядишь обманщиком. А поскольку ты мне обещаешь, то… Смотри-ка, — прервала она вдруг свою речь, — к нам приближаются двое всадников!

Она показывала в том направлении, откуда я приехал. Так как я смотрел на свою собеседницу, то не мог видеть, что там происходило. И женщина так была занята беседой, что увидела всадников только тогда, когда они подъехали совсем близко, так что я сразу узнал Эмери и Виннету.

— О Аллах! Пусть это не будут твои, господин, или мои враги! — сказала она озабоченно.

— Это мои друзья, и они ищут меня, потому что мое отсутствие показалось им слишком долгим, — ответил я. — Тебе нечего их бояться; они будут тебя защищать так же, как я сам. Они тоже чужеземцы и не принадлежат к племени аюнов. Один из них инглизи, а другой приехал из далекой Билад-ул-Америк.

Всадники подъехали к нам и спешились, а Эмери спросил:

— Почему ты так долго отсутствовал? Мы уже стали беспокоиться. Прошло больше двух часов. Мы думали, что случилось несчастье. Мы поскакали по твоему следу. Конечно, опять какое-нибудь приключение?

— Да, вот эта женщина находилась вместе со своим ребенком в величайшей опасности.

Я рассказал о случившемся, конечно, по-английски, чтобы и Виннету мог обо всем узнать. Когда я закончил рассказ, Эмери воскликнул:

— Какой ужас! Я уже слышал от Крюгер-бея, что эти улед аюн — настоящие негодяи, но ведь нельзя же так зверски обращаться с женщиной. Бедное создание! Сейчас мы дадим ей поесть и попить.

У них был запас воды. Эмери дал несчастной целую пригоршню фиников, а Виннету — кусок мяса, который вытащил из седельной сумки, куда он, по индейскому обычаю, всегда клал провизию.

Теперь мы увидели, как проголодалась эта женщина. Пока она ела, я заметил белую точку, вынырнувшую далеко на востоке, у самого горизонта, и становившуюся все больше и больше. Вскоре единое белое пятно разделилось, а потом стало двухцветным: темным внизу, белым вверху. Когда я показал в этом направлении, Эмери сказал:

— Это отряд бедуинов; внизу — темные лошади, а вверху — светлые бурнусы. Они направляются прямо к нам. Что делать?

Женщина тоже взглянула в ту сторону и испуганно закричала:

— Да защитит нас Аллах! Если мы сейчас же не покинем это место, то погибнем! Это же улед аюн.

— Но может случиться и по-другому.

— Нет. Они перессорились здесь со всеми, и если кто появляется днем, совершенно открыто в непосредственной близости от их кочевий, тот может быть только аюном. Бежим, господин, скорее, скорее!

Она вскочила.

— Подожди-ка! — остановил ее я. — Германи не побежит сразу от таких людей.

— Но их же больше десятка!

— Да будь их хоть двадцать, хоть тридцать, и то бы мы их не испугались.

— Тогда вы погибнете, и я вместе с вами! О Аллах, спаси нас от этой беды!

— Успокойся! Даю слово, что с тобой ничего не случится. Я уже думал о том, что их надо бы наказать за содеянное убийство, если это, конечно, улед аюн.

— Ты хочешь остаться? — спросил в своей лаконичной манере Эмери.

Он, разумеется, понял слова женщины и мой ответ.

— В любом случае, — ответил я.

— А если это не улед аюн?..

— Тогда это аяры, против которых мы выступили в поход, вот мы с ними и встретимся.

— Пленных брать?

— Да, а если придется стрелять, то только по лошадям. Люди нам нужны живыми.

— Да знаю я! Вечно ты бережешь человеческую жизнь, но с подобными негодяями это излишне.

— Ты считаешь, что превосходство на нашей стороне?

— Превосходство? Ха! Каждый из нас возьмет на себя по паре парней. Это меня позабавит!

Его обычно серьезное лицо сияло от внутреннего удовлетворения, когда он подходил к своей лошади, чтобы снять с луки ружье, которое он привык направлять против любого зверя, любого врага прямо в лоб.

Виннету тоже схватил свое Серебряное ружье, а рукой взялся за пояс, где висели надежный нож-боуи[40] и томагавк, привезенные им из-за океана.

— Для тебя, пожалуй, это будет первый бой в африканской пустыне, — заметил я.

— Виннету не верит, что дело дойдет до схватки, — ответил он. — Страх отдаст их в наши руки.

Тут женщина вскрикнула испуганней, чем прежде:

— О Милостивый и Охраняющий! Это действительно улед аюн! И с ними те шестеро, что закапывали меня.

— Ты не ошибаешься? — спросил я.

— Нет. Вон тот, с длинной черной бородой, что скачет впереди, как раз их предводитель. Что с нами будет! О Аллах, спаси нас!

Я посадил ее наземь и успокоил:

— Ни с твоей головы, ни с головки твоего ребенка ни волоска не упадет. Не нам надо бояться этих людей, а им — нас.

— Но это же невозможно, вам с ними не справиться. Их четырнадцать человек, а вас только трое!

У меня уже не осталось времени разубеждать ее, потому что конный отряд приблизился к нам на расстояние примерно трехсот шагов. Теперь всадники остановились и принялись нас разглядывать. Вероятно, улед аюн прибыли посмотреть, умерла ли женщина, и усладить свою душу зрелищем ее мучений. Молча мы заняли как раз ту позицию, какой требовало от нас положение: я находился возле женщины, в двадцати шагах справа стоял Эмери, на таком же расстоянии, но слева — Виннету, так что мы образовали оборонительную линию длиной в сорок шагов. Лошади остались позади нас.

Бедуины были вооружены допотопными длинноствольными кремневыми ружьями; у двоих предводителей были пики. Лошади у всех были отличные. Мне стало жалко их, и я крикнул своим товарищам:

— Если уж нам придется стрелять, то не по лошадям, как решили раньше, а по всадникам, но цельтесь в ноги или руки. Лошадей мне жалко, а вот убийц нисколько.

— Хорошо, исполним в точности, — ответил Эмери, приложивший уже к плечу свое не знающее отказа оружие и терпеливо разглядывающий светлыми глазами вражеский отряд.

Бедуины постояли перед нами минуты две, обмениваясь между собой взглядами; порой у кого-то из них вырывался возглас удивления или одобрения. Они не ожидали кого-нибудь встретить здесь, а наше самообладание явно нравилось им. Безусловно, если бы бедуинов было столько же, сколько нас, то они давным-давно бежали бы, встретив настолько превосходящего их соперника, а уж если бы и отважились остаться, то обязательно сидели бы в седле, чтобы в любой момент быть готовыми к бегству. Мы же не только не улизнули, но стояли перед ними неподвижными и спокойными. Такое поведение стало для них загадкой. Ничего подобного они еще никогда не встречали! Лишь в одном они были уверены: что видят перед собой мусульман, как раз в этом они и ошибались — ни один из нас не принадлежал к этой вере. Такую их убежденность выдало приветствие. Никогда правоверный мусульманин не станет встречать иноверца привычным «Салям алейкум», да и тому запрещено обращаться к стороннику ислама с подобным приветствием. И все же теперь чернобородый предводитель выехал на несколько шагов вперед, приложил руку к сердцу и крикнул в нашу сторону:

— Салям алейкум, ихван![41]

— Ал… сал… — кратко ответил я.

Выдавив из себя два этих слога, я очень ясно дал понять, что не намерен вступать с приветствующим в дружеские отношения. Он притворился, что не заметил этого, и продолжал:

— Как ты здесь оказался?

Я грубо оборвал его:

— Что тебе надо и кто ты такой?

Это противоречило всем правилам вежливости; он сразу же потянулся к прикладу своего ружья и ответил:

— Как ты осмелился задать свой вопрос! Ты что, прибыл сюда с края света, раз уж не знаешь, как положено себя вести? Знай же, что меня зовут Фарид аль-Асвад; я — верховный шейх племени улед аюн, которому принадлежит земля, на которой ты находишься. Ты ступил на нее, не спрашивая нашего разрешения, и должен будешь заплатить причитающийся за это налог.

— Велик ли налог?

— Сто тунисских пиастров и шестнадцать карубов[42].

Я быстро перевел налог на марки: это составляло по пятидесяти одной марке с каждого из нас.

— Если ты хочешь их получить, возьми! — крикнул я ему, одновременно прикладывая ружье к согнутой в локте руке.

Этим движением я хотел дать ему понять, что он ничего не получит.

— Морда у тебя весьма велика, не меньше, чем у нильского бегемота, — издевательски рассмеялся он, — однако мозг, кажется, не больше, чем у презренной саранчи. Как твое имя и как зовут твоих спутников? Откуда вы приехали? Что вам надобно? Какова ваша профессия и не забыли ли вы еще имен своих отцов?

В последнем вопросе содержалось, по местным понятиям, тяжелое оскорбление. Я ответил:

— Ты, кажется, испачкал свой язык в коровьих да верблюжьих испражнениях, раз говоришь такие зловонные слова. Я — Кара бен Немси из страны Алман; моего друга справа зовут Белуван-бей, он родом из страны Инджи; а слева от меня стоит Виннету, Эль-Харби ва Мансур[43], верховный вождь всех племен апачей в огромной стране Билад-ул-Америк. Мы привыкли наказывать убийц пулями, а не деньгами. Повторяю: хочешь денег — попробуй их взять!

— Твой разум еще меньше, чем я думал! Разве в моем отряде не четырнадцать сильных и храбрых мужчин, а у вас всего лишь трое? Значит, каждого из вас убьют пять раз, прежде чем он сможет прикончить хоть одного нашего!

— А ну-ка попытайся! Вы не пройдете и тридцати шагов, а уже наедитесь наших пуль!

Они дружно расхохотались. Не приняли же они мои слова за пустую похвальбу. Нет! Подобно древнегреческим героям, привыкшим начинать поединки обменом звучными тирадами, бедуины имели обыкновение в открытых столкновениях, перед тем, как пустить в ход настоящее оружие, использовать слово, и притом весьма искусно. Стало быть, когда я расхваливал своих спутников, то только следовал обычаям той местности, где мы находились. Насмешки аюнов не могли мне помешать; они непосредственно относились к делу. Когда смех прекратился, шейх продолжал с угрозой в голосе:

— Ты сказал об убийцах. Приказываю тебе сказать, кого ты имеешь в виду!

— Ты ничего не можешь мне приказать, тем более что, говоря об убийцах, я имел в виду вас!

— Это мы-то убийцы? Докажи это, ты, собака!

— За собаку я накажу тебя, и это так же верно, как то, что я стою здесь, а наказание настигнет тебя еще прежде, чем будет произнесена вечерняя молитва. Запомни это! Разве не вы убили старика, останки которого лежат вот тут перед нами?

— Но это не было убийством, это всего лишь кровная месть.

— А потом вы закопали в землю вот эту слабую женщину. Старик и женщина не могли защищаться, поэтому вы и осмелились трусливо напасть на них; но на нас вашей храбрости не хватит.

Новый и куда более сильный взрыв смеха был мне ответом. Потом шейх возобновил насмешки:

— Подойдите же сюда и покажите свое мужество, вы, шакалы, сыновья шакалов и внуки шакалов! Вы не осмелитесь сделать это; вы останетесь на местах, потому что знаете: мы вас разнесем в клочья. А когда мы захотим приблизиться, вы побежите и завоете от страха, словно собаки, которых хлещут кнутом!

— Подходите вы первые! Вас впятеро больше, стало быть, вы не должны бояться атаки. Ты сказал о бегстве, но я обещаю тебе, что это вам вздумается отступить, только это ни одному из вас не удастся. Запомни, что я тебе говорю! Вы совершили на этом месте преступление, за которое будете нами наказаны. Вы будете нашими пленниками, а кто захочет убежать, тех мы перестреляем. Итак, спешивайтесь и сдавайте нам свое оружие!

Теперь они разразились гомерическим хохотом[44], и я охотно допускал, что они могли считать меня сумасшедшим. Так думал и шейх, когда сказал мне:

— Твой разум весь испарился; твой череп пуст. Надо ли мне вскрыть его, чтобы доказать это?

— Ты напрасно смеешься! Посмотри, как спокойно и уверенно мы стоим перед вами! Можем ли мы сомневаться в своих силах? Повторяю: не пытайтесь бежать, потому что наши пули вас догонят!

При этих словах чернобородый повернулся к своим:

— Этот пес, кажется, говорит вполне серьезно; он вспомнил о своих пулях. Но и в наших стволах кое-что есть. Дайте-ка им свинца, а потом бросимся в атаку.

Он направил свое ружье на нас; его люди последовали примеру вождя. Прогремело двенадцать выстрелов, но ни одна пуля не попала в цель. Ба! — ни одна пуля даже не задела наших одежд, хотя мы стояли неподвижно; никто из нас даже не пошевельнулся. Теперь они намеревались броситься на нас, но на какое-то время застыли от удивления, увидев нас невредимыми. Тогда Эмери вышел на несколько шагов вперед и закричал своим зычным голосом:

— Ну, теперь-то хоть вы поняли, что не умеете стрелять? Мы оставались совершенно спокойно стоять, потому что знали: попасть в нас вы можете только по ошибке. Теперь мы вам покажем, как стреляем мы. Вот стоят двое с пиками; пусть один из них поднимет свою, а я в нее попаду!

Всадник повиновался этому требованию, но когда увидел, что Эмери изготовился к выстрелу, опустил пику и закричал:

— О Аллах! Что пришло на ум этому человеку! Он хочет стрелять по моей пике, а попадет в меня!

— А, испугался, — рассмеялся англичанин. — Тогда слезь с коня и воткни свою пику в землю! Потом ты отойдешь от нее, и я не смогу в тебя попасть.

Бедуин так и сделал. Эмери вскинул ружье и нажал на спуск, потратив на прицеливание не больше мгновения. Пуля попала точно под основание железного наконечника. Это был мастерский выстрел.

Улед аюн столпились, чтобы рассмотреть пораженную мишень. Никто даже не ахнул и не сказал ни одного громкого слова; они лишь тихонько перешептывались между собой — такое сильное впечатление произвел на них этот выстрел. В этот момент Виннету спросил меня:

— Может быть, мой брат тоже захочет показать, как он умеет стрелять?

— Да, — ответил я. — Я хотел бы взять их в плен без кровопролития, а поэтому должен доказать им несколькими выстрелами, что им не удастся от нас убежать.

— Значит, Виннету может позволить своему Серебряному ружью промолчать. А томагавки у этих людей есть?

— Нет, и они очень удивятся, если ты захочешь им показать свое искусство.

— Хорошо! Я не понимаю их речи, тогда мой брат может им сказать, что я перерублю своим томагавком ровно посередине вон ту пику, которая все еще торчит в земле.

Бедуины еще не оправились от изумления, когда я крикнул им:

— Отойдите от пики! У моего спутника есть такое оружие, какого вы еще не видели. Это — боевой топор, которым можно рассечь голову или настигнуть бегущего врага. Он покажет, как действует его оружие.

Бедуины расчистили место. Виннету сбросил свой длинный плащ, взял томагавк в руки, покрутил его несколько раз над головой и бросил в воздух. Томагавк сначала летел низко над землей, все еще по инерции вращаясь вокруг своей оси; на некотором расстоянии от бросавшего он даже коснулся земли, но тут же резко взвился вверх, описал широкую дугу и снова стал снижаться, попав точно в середину древка и перерубив его как соломинку.

Уже одно то обстоятельство, что цель была поражена на таком расстоянии и точно в указанном месте, вызвало удивление аюнов, которое только усилилось от того, что оружием был простой топор; при этом самым непонятным для них оказалось вращение томагавка и траектория его полета. Они почти онемели от изумления.

И тут случилось кое-что, еще более удивительное для них: Виннету положил свое Серебряное ружье на землю и пошел забрать свой топор. Он прошел посреди кучки кочевников до того самого места, где лежал топор, поднял его и тем же путем вернулся назад, не удостоив ни одного из противников даже взглядом. А те вытаращили глаза, разинули рты и молча уставились на нас.

— Это было очень смело! — заметил я апачу.

— Хо! — презрительно бросил он. — Эти люди — не воины. Они даже не успели бы перезарядить свои ружья.

— А если бы они на тебя набросились?

— Тогда я бы положился на свои кулаки и нож, да и ты бы со своим штуцером не дал меня в обиду.

Таков был наш Виннету — хладнокровный, отважный, убежденный в том, что в опасную минуту его не оставят без поддержки. Не давая бедуинам возможности оправиться от оцепенения, я крикнул:

— Ну а теперь — внимание! Я хочу показать вам действие своего волшебного ружья. Воткните в землю вторую пику!

Когда бедуины сделали это, я взял в руки штуцер и продолжал:

— Это ружье стреляет постоянно и совсем не требует перезарядки. Я пошлю в древко десяток пуль, каждую — ровно на два пальца над предыдущей. Смотрите!

Я вскинул ружье и начал стрельбу и после каждого выстрела незаметно подкручивал пальцами барабан штуцера. Бедуины смотрели на меня во все глаза, желая убедиться, что я действительно обойдусь без перезарядки; но когда после десятого выстрела я опустил штуцер, все бросились к древку. Не обращая внимания на слышавшиеся оттуда возгласы восхищения, я поспешил незаметно наполнить магазин десятью новыми патронами, чтобы позднее, в случае необходимости, располагать полным боезапасом на двадцать пять выстрелов.

Пули прошили древко в точно указанных мною местах; я показался бедуинам волшебником, однако мне хотелось еще больше поразить их воображение, и я крикнул:

— Выньте пику и отойдите еще на сто пятьдесят шагов, а там воткните ее опять в землю! Несмотря на такое большое расстояние, я двумя пулями расщеплю древко на три равные части!

Это показалось им совершенной фантастикой. Владелец второй пики, которая уже получила десять пробоин, не собирался выполнять мое указание, но шейх кивком головы вынудил его к повиновению, поскольку считал мою удачу случайной. Они уже видели, что я могу сделать несколько выстрелов за очень короткий промежуток времени; теперь я хотел продемонстрировать, как далеко бьет мое оружие. Тогда они убедятся, что я не был безумцем, когда обещал им, что ни на победу, ни на бегство они надеяться не смогут, несмотря на свое численное преимущество. Маленькие пули штуцера пробивали древко пики; крупный калибр «медвежебоя» должен был его расщепить.

Когда пику снова воткнули в землю, она показалась мне тонкой тростинкой. Попасть было трудно, но я знал достоинства своего ружья и вполне мог на него положиться. Подняв тяжелую махину, я прицелился. Два выстрела отдались громом; две трети древка свалились, оставшаяся треть была воткнута в землю. Аюны побежали к ней. Я же положил «медвежебой» наземь, схватил штуцер и крикнул Эмери и Виннету:

— А ну-ка быстро за ними, чтобы они не скрылись от нас. Виннету все равно не сможет с ними разговаривать, поэтому он мог бы позаботиться о лошадях бедуинов и об их оружии.

Мы оставили свою позицию и боязливо присевшую женщину с ребенком, поспешив за аюнами, потому что нам необходимо было оставаться так близко к ним, чтобы они не переставали бояться наших пуль. Мы сблизились с ними шагов до пятидесяти, стараясь, однако, не привлекать к себе внимания.

Тем временем куски древка переходили из рук в руки и удивлению не было конца. Шейх в неописуемом восхищении обернулся к нам и закричал:

— Вы стреляете, не заряжая ружей, а ваши пули летят раз в десять дальше, чем наши. Видно, дьявол вам помогает.

— Притом ты забыл самое главное, — ответил я, — ни одна из ваших пуль в цель не попала, а нам всегда везло. При этом вы стреляли в здоровых мужчин, в которых не попасть просто невозможно, а мы — в тоненькое древко. Уверяю тебя, что никогда ни одна из наших пуль не пройдет мимо цели. Ты помнишь, за какое время я сделал десять выстрелов?

— Столько же нужно для десяти ударов сердца.

— Тогда за какое же время я выстрелю четырнадцать раз?

— За время, равнозначное четырнадцати сердечным ударам.

— Верно! И каждый выстрел поразит одного из вас!

— Йа-Аллах, йа-рабб![45] Ты действительно собираешься стрелять по нас?

— Только в том случае, если вы меня заставите это сделать. Я уже сказал вам, что считаю вас своими пленниками. Так оно и будет! А теперь ответьте мне, что вы решили, сдадитесь вы без сопротивления или мне придется стрелять?

— Сдаться в плен? Я не сдамся. Какой позор — сдаться чужеземным псам, таким, как вы…

— Замолчи! — прикрикнул я на него. — Однажды ты уже назвал меня собакой, и я пообещал тебе, что ты будешь наказан еще до вечерней молитвы. Если ты еще хотя бы раз произнесешь это слово, наказание будет удвоено! Итак, спрашиваю в последний раз: «Вы сдаетесь?»

— Нет. Я пристрелю тебя!

Он навел на меня свое кремневое ружье; я рассмеялся:

— Стреляй скорей! Оно же у тебя не заряжено! Вы позволили провести себя. Я обратился сначала к тебе, чтобы твои люди последовали твоему примеру. Спускайся с коня…

Меня прервали. Эмери молниеносно поднял ружье и выстрелил, потому что один из аюнов, прятавшийся за двумя своими соплеменниками, посчитал, что никто его не видит, вынул пороховницу и патронташ и попытался зарядить свое оружие. Пуля англичанина попала ему в предплечье. Он громко вскрикнул и выпустил ружье из рук.

— Так тебе и надо! — крикнул я бедуину. — То же самое случится с каждым, кто вздумает сопротивляться. Я вас уже предупреждал и еще раз предостерегаю. Пуля свалит с лошади и тех, кто захочет убежать. Всем немедленно спешиться! Ружья сложить к ногам воина из Билад-ул-Америк! Ему же сдать ножи и любое другое оружие, а потом сесть на землю рядом.

Шейх медлил, ждал и раненый, у которого кровоточила рука. Я навел на последнего штуцер и пригрозил:

— Считаю до трех. Не послушаешься — размозжу тебе и другую руку. Ну, раз… два…

— О Аллах, что ты захочешь, то и случится, что не захочешь, того никогда не произойдет, — запричитал он, сполз с лошади, поднял ружье и отнес его Виннету, который принял это оружие и стал поджидать других.

Я подозвал женщину, дал ей в руки свой нож и сказал:

— Вспомни, что сделали эти негодяи с тобой и твоим ребенком, и помоги нам. Отрежь от плаща этого человека широкую полосу и свяжи ему руки за спиной так крепко, как только сможешь, чтобы ему не удалось развязаться. И то же проделай со всеми остальными!

— О господин, я восхищаюсь вашим мужеством! — воскликнула она. — Вы совершили чудо из чудес, и для вас все-все возможно!

Она выполнила мое указание, а я снова повернулся к шейху:

— Теперь ты видел, что происходит, когда нам сопротивляются. Немедленно повинуйся! Слезай с лошади!

Вместо того чтобы повиноваться моему приказу, он хотел было быстро повернуть лошадь и умчаться прочь, однако животное неверно поняло резкое движение повода и встало на дыбы. Я уже поднял штуцер, собравшись стрелять, но Эмери подскочил к шейху и закричал:

— Негодяй! На тебя и пули-то жалко. Мы сделаем иначе. А ну спускайся!

Он схватил шейха за ногу и сильно рванул на себя; всадник по широкой дуге полетел на землю, где Эмери оглушил его сильным ударом, в то время как мы с Виннету, наставив ружья, удерживали остальных. Шейх был разоружен и связан по рукам и ногам.

Я же обратился к бедуину, иссеченное шрамами лицо которого внушало наибольшее доверие:

— Теперь ты! Оставь седло и отдай ружье и нож! Раз… два…

Он не стал ждать до трех, а покорно, хотя и с мрачным выражением на лице, спустился с лошади, отдал Виннету свое оружие, позволил себя связать, а потом сел наземь.

Теперь, подумал я, пойдет быстрее и спокойнее. Я не ошибся. К нам повернулась мусульманская судьба: такова была воля Аллаха; так было записано в Книге жизни. Они все повиновались, и только двое решили выразить неодобрение нашим действиям. Один крикнул мне: «Да будет проклята твоя борода!» Я, разумеется, ничего ему не ответил. Другой же набросился на меня, мрачно пробормотав: «Пусть Аллах наденет на тебя шляпу!» Смысл его слов состоял в том, что правоверный ни за что не наденет шляпу; стало быть, он хотел пожелать, чтобы Аллах отнес меня к неверным, а поскольку я и так к ним принадлежал (в исламском понимании, конечно), то это ужасное проклятие не смогло ни вызвать мой гнев, ни довести до горьких слез. К тому же я немало дней в своей жизни носил и фетровые, и соломенные шляпы, а в милую пору экзаменов — так даже цилиндр, прозванный «трубой страха», дополнявший обязательный фрак; не говорю уж о лайковых шляпках за марку двадцать пфенниге»!

Итак, мы выполнили невозможное, точнее — то, что кажется невозможным каждому, кто не побывал в шкуре охотника в прерии Дикого Запада: втроем мы взяли в плен четырнадцать вооруженных врагов, к тому же сидевших на превосходных лошадях, однако практически не оказавших сопротивления. Могу с полной ответственностью утверждать, что проделать такое с четырнадцатью индейцами нам ни за что бы не удалось. Правда, хвалиться нам особенно-то было нечем, потому что легкую победу принесло заметное превосходство в вооружении. Чтобы убежать от нас, аюнам надо было бы взбунтоваться неожиданно и всем разом. Но, к нашему счастью, они были так поражены меткостью нашего оружия, так ошеломлены и так одурачены нами, что просто не смогли успеть принять нужное решение. Что уж говорить о его выполнении! Когда всех пленников связали и усадили на землю, Эмери спросил меня:

— Как же увезти бедуинов? Это будет, пожалуй, потруднее, чем взять их в плен.

— Ну, нет! Сначала я собирался послать тебя за солдатами, а Виннету со мной будет охранять пленных…

— Я поеду сейчас же!

— Подожди, дай мне сказать! Но теперь я полагаю, что это не нужно. Мы сами займемся их транспортировкой.

— Значит, они должны будут ехать верхом? Тогда один-другой могут удрать от нас, несмотря даже на то, что они связаны. Ты же не хотел никого убивать, а если кто-нибудь поскачет от нас, мы не сможем одновременно пуститься преследовать беглеца и охранять других!

— Они не ускачут! Каждый улед аюн поведет свою лошадь. Мы прицепим поводья к связанным за спиной рукам, так что пленник пойдет впереди, а его лошадь — за ним.

— Неплохо придумано. А если лошадь чего-нибудь испугается? Человек со связанными за спиной руками не сможет успокоить лошадь или усмирить ее.

— Этого ему совсем не надо будет делать. Мы-то втроем на что? Нам ведь в дороге делать будет нечего, вот и будем присматривать за лошадьми.

— Значит, вперед? До вечера осталось часа полтора. К счастью, мы за это время сможем достичь уорра, даже если эти парни пойдут пешком.

— Уорра? Какого уорра?

— Незадолго до того, как мы поехали тебя искать, проводник сказал, что сегодня мы должны добраться до уорра, пересекать который будем уже утром, и Крюгер-бей решил устроить лагерь в самом начале этого уорра.

— Ты знаешь туда дорогу?

— Мы обязательно попадем в это место, если отправимся отсюда прямо вперед.

Уорр — это усеянная скальными блоками пустыня. Песчаную пустыню бедуины обозначают словом «сахар», каменистую — «серир», пустынные горы — «джебель». Обитаемая пустыня получает название «фьяфи», тогда как ненаселенная местность называется «хала». Если пустыня поросла кустарником, то это «хайтья», а если там даже деревья растут, то это уже «хела».

Когда Эмери говорил о проводнике, он имел в виду солдата, пробравшегося через оцепление воинов улед аяр и доставившего послание в город Тунис. За это храбрец получил унтер-офицерский чин. А для того чтобы отыскать врагов, никакого проводника нам и не надо было; если же требовались какие-то пояснения о той или иной местности, то вполне достаточен был человек, знакомый с проходимыми местами, в которых он только недавно побывал.

Пленные были привязаны к своим лошадям так, как я сказал, и мы отправились в путь. Раненому перевязали руку, а шейх уже давно пришел в себя и хотя скрипел от возмущения зубами, но должен был покориться судьбе…

Глава пятая

В ГОРАХ ДЖЕБЕЛЬ-МАГРАХАМ

Глате — спасенная мною женщина — сказала, что она уже достаточно окрепла и может вместе со своим ребенком держаться в седле. Она поехала на одной из аюнских лошадей. Казалось, она больше не опасается за свою безопасность, поскольку с ее смертельными врагами, аюнами, мы обошлись далеко не по-дружески.

Мы трое, разумеется, ехали верхом, а нашим пленникам приходилось бежать рядом со своими лошадьми. Лошади аюнов не доставляли нам много хлопот. Эти послушные животные бедуинов ведут себя подобно собакам, которые покорно и с охотой следуют за своими хозяевами.

Солнце еще не достигло горизонта, как нам стали попадаться разбросанные повсюду большие и маленькие камни. Начался уорр, и чем дальше мы продвигались, тем крупнее и многочисленнее становились камни. Наконец мы увидели к югу от себя целый каменный массив; ночной переезд по подобной местности крайне неприятен, и мы смогли по достоинству оценить решение Крюгер-бея сделать остановку где-то в начале уорра.

Вскоре показался и сам лагерь, в котором царило большое оживление. Нас заметили; увидели также, что мы не одни, и множество любопытных высыпало навстречу; они были очень удивлены, когда услышали о случившемся; весть об этом быстро распространилась но лагерю.

Естественно, я обо всем доложил Крюгер-бею. Казалось, мое сообщение его не очень обрадовало, потому что он сказал:

— Вы трое совершили геройский поступок, да к тому же взяли в плен четырнадцать человек, но другой поворот событий был бы для меня куда приятнее.

— Другой поворот? Что вы имеете в виду?

— Теперь мы будем вынуждены таскать за собой этих пленных, а это может привести к большим неприятностям.

— Я так не думаю.

— Что вы имеете в виду?

— Они могут оказаться очень полезными при наших переговорах с аярами.

— Тогда, будьте добры, разъясните мне эту пользу, потому что я, честно говоря, этого не вижу!

— Улед аяр отказались платить подушную подать. Каким образом вы надеетесь вытребовать ее?

— Мы узнаем количество людей в племени: определим общее количество лошадей, коров, верблюдов, овец и коз.

— Значит, подушная подать будет выплачиваться скотом. Но весной было мало дождей, а в результате засухи неизвестно сколько животных пало. Стада уменьшились, и многие состоятельные кочевники превратились в бедных людей, бедняки же и вовсе стали нищими. Люди живут только тем, что дают им животные, иначе они пойдут грабить; сейчас они бедствуют. Они питали надежду, что Мохаммед эс-Садок-паша простит им в этом году налог или, по меньшей мере, снизит его; с этой просьбой они даже выслали послов к нему, но паша ничего не сделал. Со своих уменьшившихся стад кочевники будут вынуждены заплатить полный налог, отчего впадут в еще большую нужду. Это-то и ожесточило их; поэтому они и взбунтовались. И вот приходим мы, чтобы силой взыскать с них долг. Я Убежден, что они заплатили бы налог, если бы не понесли столь ощутимые потери. Вы не придерживаетесь такого же мнения?

— Пока что я согласен с вами! — кивнул он.

— Они просто не могут заплатить налог, иначе попадут в еще большую нужду и поэтому станут воевать не на жизнь, а на смерть. Численно аяры превосходят наших воинов. Если они победят, мы будем посрамлены и вынуждены будем возвращаться с позором. Этого мы не должны допустить!

— Такой позор перенести невозможно — лучше уж погибнуть с оружием в руках.

— Совершенно верно: лучше умереть! Ну а теперь возьмем другой вариант — мы побеждаем. Тогда все племя аяров погружается в глубочайшую нищету; оно почти все вымрет от голода, а оставшихся добьют болезни, всегда приходящие вслед за голодом. Нужно ли нам это?

— Вряд ли. Но почему же племя не может перекочевать в те края, где на новых пастбищах скот может откормиться, нагулять мясо да жир?

— Вы полагаете, что аяры должны сменить места кочевий, отыскать свежие луга, чтобы их стада достигли прежнего обилия? Тогда они уйдут в Алжир или Триполитанию[46], а стало быть, будут потеряны для паши, который уже не сможет получать с них налог — все из-за того, что он не согласился подождать один годик. Вы этого хотите?

— Нет, ни в коем случае!

— Итак, вы не желаете ни нашей победы, ни успеха аяров!

Он ответил не сразу; изумленный, он уставился на меня, задумался и, разумеется, понял мою правоту, потому что сказал смущенно:

— Не знаю, как и поступить. Может быть, вы со свойственной вам прозорливостью при объяснении причин происходящего поможете мне?

— Да, могу дать вам совет; я знаю средство, которое поможет аярам заплатить налог, не причинив им большого ущерба. Вы соберете его с аюнов.

— С аюнов? Каким образом?

— Мне известно, что аюны намного богаче аяров; они перенесут сбор налога куда легче. Когда я взял в плен их предводителя и тринадцать его спутников, я преследовал двойную цель; во-первых, я хотел наказать их за убийство, а во-вторых, я получил в руки козыри, которые мы сможем разыграть против аяров. Теперь мы сможем снизить величину причитающегося с аяров налога, а значит, примирить их с пашой, не сделав ни единого выстрела.

— Это бы все посчитали за чудо.

— Подумайте о том, что между аярами и аюнами действуют законы кровной мести. Нетрудно установить, сколько убийств совершили аюны; за это они должны заплатить цену крови. В наших силах заставить их сделать это, потому что шейх племени находится у нас в плену.

При этих словах Крюгер-бей подпрыгнул, несмотря на свой возраст и высокое положение.

— Да вознаградит вас Аллах за такую ценную мысль и за тот несравненный ум, который был нужен для того, чтобы до нее додуматься! А вы, оказывается, можете быть очень полезным человеком! Дарю вам свою дружбу! Она еще пригодится когда-нибудь.

Он пожал мне руку, а я спросил его:

— Теперь вы не будете осуждать меня за то, что я взял в плен шейха?

— Ни за что!

— Тогда прошу показать его вашим людям. Надо допросить его по поводу убийства старика, жестокости, проявленной к женщине и ребенку. А у меня к нему одно личное дельце.

— Что за дельце?

— Он несколько раз оскорбил меня, назвав собакой, а я пообещал наказать его за это. Ему полагается порка.

— Порка? А знаете ли вы, что свободный бедуин смывает побои кровью? Вас будет ждать его месть, чудовищная месть!

— Конечно, знаю; я знаю все, что вы хотите сказать. Но наказан он должен быть не только за оскорбления, но еще и за злость, за бесчувственность, проявившиеся в дьявольски ужасном обхождении с беззащитной женщиной и ее бедным ребенком. Кровная месть меня не касается; он убил старика, но я не призван быть его судьей; зато я видел слепого ребенка, лежавшего возле головы своей матери, торчавшей из земли и взывавшей о помощи; я видел грифов, слетевшихся к этому месту и готовых растерзать мать и ребенка. Это проявление жестокости изымается из обычая кровной мести, и шейх именно за нее должен получить наказание.

— И тем не менее я не могу не выразить сомнений в ваших полномочиях!

— Скажите, чего вы хотите? Мои христианские чувства возмущены подобной бесчеловечностью. Вы тоже были христианином, и я знаю, что в душе остаетесь им, хотя, к сожалению, носите мусульманский наряд. Вы только предупредили меня о последствиях, которые мне не страшны, а в глубине своего сердца считаете меня правым. Повторяю свою просьбу: позовите своих солдат! Я пообещал, что он будет наказан еще до вечерней молитвы, а свои обещания я привык исполнять. Если вы не согласитесь, я сам отлуплю его!

— Если вы твердо решили выполнить свое обещание, перед моими глазами или за моей спиной, то пусть уж, вам в угоду, наказание совершится здесь.

Дав свое согласие в такой исключительно ясной форме, Крюгер-бей распорядился привести к нему пленных. Он уселся перед отведенной для него палаткой; я должен был занять место по одну сторону от него, Виннету и Эмери — по другую.

Судя по способу, каким он пользовался своим родным языком, точнее, использовал его, чиновник вовсе не мог вершить суд; все его поведение определяли сложившиеся обстоятельства.

Когда солдаты услышали, что господин ратей желает поговорить с пленниками, они сошлись поглазеть. Офицеры образовали вокруг нас широкий полукруг. Привели шейха аюнов с его людьми. Он знал Крюгер-бея и поприветствовал его, но — только легким кивком головы. Свободный бедуин смотрит свысока на чиновника, выполняющего приказы своего начальства или солдата паши. Но здесь он ошибся; Крюгер-бей заорал на пленника по-арабски:

— Кто ты такой?

— Ты же меня знаешь! — дерзко ответил шейх.

— Мне тоже показалось, что я тебя знаю, но твое высокомерное приветствие дало мне повод усомниться, не ошибся ли я. Возможно, ты его светлость великий султан из Стамбула, нынешний предводитель всех правоверных?

— Нет, — ответил шейх, который никак не мог понять, куда клонит военачальник.

— Тогда почему же ты приветствуешь меня словно сам султан, на светлый лик которого не смеет пасть взгляд моих глаз? Вот я и хочу услышать, кто ты такой!

— Перед тобой Фарид аль-Асвад, верховный шейх племени улед аюн.

— Ах, вот оно что! Аллах снова открыл мне глаза, чтобы я смог узнать тебя. Итак, ты бедуин из племени аюнов, никто другой, как аюн, — и не больше, и все-таки твой затылок настолько одеревенел, что ты не удостаиваешь должным приветствием господина ратей, пашу — да ниспошлет ему Аллах тысячу лет благоденствия! Я научу тебя сгибать свою толстую шею!

— Господин, я — свободный аюн!

— Убийца ты!

— Я не убийца, я только осуществил кровную месть, но никого из присутствующих это не должно интересовать. Мы — свободные люди, и у нас есть свои законы, по которым мы и живем; мы платим паше подушный налог, а большего он от нас требовать не вправе, и никакого дела до наших обычаев ему нет.

— Ты ведешь себя так, словно главное для тебя — права, которые ты хорошо изучил, но ты, кажется, плохо знаешь свои обязанности. Я не оспариваю твои права, но и ты вспомни об обязанностях. Ты видишь во мне представителя паши и должен уважать и почитать меня как самого пашу. Ну-ка отойдите на двадцать шагов! А потом подойдете снова и поприветствуете меня, как положено моему положению! Иначе я мгновенно прикажу высечь вас!

— На это ты не осмелишься! — вспылил чернобородый. — Мы — свободные люди, как я уже говорил.

— Вы свободны в пустыне; когда же вы находитесь перед пашой или передо мной, то становитесь подчиненными, потому что платите нам налог. А там, куда я ставлю свою ногу, действуют законы паши. Кто им не подчиняется, тот заслуживает наказания. Ну, двадцать шагов назад, а потом — приветствовать, как следует! Шевелитесь!

Они увидели, что дело серьезно, да и я полагал, что Крюгер-бей приведет свою угрозу в исполнение, если пленники откажутся повиноваться ему. Они отступили на двадцать шагов, потом приблизились снова, низко склонившись до земли и прикладывая правую руку поочередно ко лбу, устам и груди. А Крюгер-бей опять заорал:

— А где же слово «салам»? Вы что, онемели?

— Салам алейкум![47] — приветствовал его шейх. — Аллах да продлит твои дни и подарит тебе все радости рая!

— Салам алейкум! Аллах да продлит твои дни и подарит тебе радости рая! — дружно повторили все тринадцать его спутников.

— Алейкум-ус-салам![48] — коротко ответил Крюгер-бей. — Что привело вас сюда?

— Нас заставили сюда прийти, — ответил шейх. — За то, что мы наказали одну женщину из племени улед аяр, с которыми нас разделяют обычаи кровной мести.

— Кто вас заставил?

— Те трое людей, что сидят рядом с тобой.

— Но вас-то было четырнадцать! Как же ты можешь, не краснея, сознаваться в том, что вас взяли в плен всего три человека?

— Нам не надо краснеть, потому что эти люди связались с шайтаном[49]; он дал им ружья, с которыми не справятся несколько сотен воинов.

— Это богобоязненные люди, и они с дьяволом не знаются. А вы-то ведь все храбрые воины, побеждавшие уже во многих сражениях, не знающие ни колебаний, ни страха.

— Ты же их еще не знаешь, а нам-то они уже сказали, кто они такие.

— Ну и кто же?

— Один из них немси, другой — инглези, третий — американи. Все трое неверные, место которым в аду. Что они тут делают, в нашей стране? Кто дал им право вмешиваться в наши взаимоотношения? Нам эти собаки…

— Стой! — с угрозой в голосе оборвал его полковник. — Не смей их оскорблять, потому что они — мои гости и друзья; вместе с ними вы оскорбляете меня. Не произноси больше таких слов!

И он продолжал совсем другим, гораздо более дружественным тоном:

— Между вами и улед аяр пролегла кровь? Давно ли?

— Почти два года назад.

— Я выступил в поход против них. Стало быть, теперь они мои враги, как и ваши.

— Мы знаем об этом и надеемся, что ты отнесешься к нам как к друзьям.

— А в чью же пользу закончилось то старое кровавое дело?

— В нашу.

— Сколько ваших людей убили враги?

— Ни одного.

— А вы у них?

— Четырнадцать мужчин.

Я знал, что внезапность дружеского тона полковника должна была иметь какую-то причину. И вот теперь он, резко изменив тон, строго сказал:

— Это вам дорого обойдется! Я выдам вас аярам.

— Этого ты не сделаешь! — испуганно воскликнул шейх. — Они же твои враги!

— Но когда я вас выдам, они станут моими друзьями!

— О Аллах! Они будут мстить и всех нас убьют! Но у тебя нет права выдавать нас. Мы же не твои рабы, которых ты можешь дарить по собственному желанию!

— Вы — мои пленники! Напоминаю вам, что прогулка на место, где вы закопали женщину, дорого вам обойдется!

Шейх мрачно уставился в землю прямо перед собой, затем, подняв глаза и проницательно и испытующе взглянув в лицо полковнику, спросил:

— Ты в самом деле собираешься нас выдать?

— Клянусь в этом своим именем и собственной бородой!

Гримаса лютой ненависти пробежала по лицу аюна, и он насмешливо продолжал:

— Ты, верно, думаешь, что они нас убьют?

— Да, вероятно, так они и поступят.

— Ты ошибаешься; клянусь моей душой, ты ошибаешься! Они не станут нас убивать, они возьмут с нас дине[50]: несколько лошадей, верблюдов и овец ценнее для них, чем наша кровь. Потом мы станем снова свободными и подумаем о тебе! Мы тебе… тебя…

Он сделал угрожающее движение рукой. Полковник притворился, что не видел этого жеста, и сказал:

— Не заблуждайся! Дело, видимо, не в нескольких головах скота, речь пойдет о гораздо большем.

— Нет, мы-то уж знаем обычную в наших краях цену и сможем ее заплатить сполна.

Тогда полковник обернулся ко мне и спросил:

— А ты какого мнения, эфенди?

Общепринято размер дине, цены крови, определять платежными возможностями человека, вносящего штраф. В данном конкретном случае можно было подразумевать, что улед аюн платят не столько за убитых аяров, сколько возмещают причитающуюся с тех подушную подать. Полковник знал об этом, а потому повернулся ко мне, надеясь, что я должен суметь повернуть разговор в нужном направлении. Я отвечал примерно так:

— Ты хочешь, о господин, переговорить с аярами о выдаче наших пленных?

— Да.

— В таком случае я вынужден просить твоей любезности, чтобы ты назначил меня руководителем этих переговоров.

— Я удовлетворяю твою просьбу, потому что знаю: лучшего человека для этой цели мне не найти.

— В этом случае аюны, разумеется, заплатят больше, чем они предполагают сейчас.

— Ты полагаешь? — спросил он, развеселившись.

— Да. Шейх аюнов назвал меня собакой, неверным; но я знаю Коран и различные его толкования куда лучше его. Я докажу это ему и накажу его за оскорбительные высказывания тем, что поставлю условием выдачи пленных уплату цены крови за убитых аяров в точном соответствии с Кораном и комментариями к нему.

Тут шейх презрительно рассмеялся и крикнул:

— Немси, неверный, христианин хочет знать Коран лучше нас и определять дине по Священной книге! Высокомерие помутило ум гяура!

— Помолчи! — предостерег его я. — Еще не раздался призыв к вечерней молитве, а ты называешь меня гяуром. Ты знаешь, что говорится в Коране и толкованиях к нему о дине?

— Нет, потому что там об этом совершенно ничего не сказано, иначе я должен был бы знать.

— Ты заблуждаешься, и я просвещу твой невежественный ум. Так слушай же, и пусть услышат это твои люди: Абд аль-Мутталиб, отец отца Пророка, пообещал восславить Господа, если он пошлет ему десять сыновей; в этом случае он решил принести в жертву одного из детей. Его желание исполнилось, и он, чтобы выполнить обет, спросил у судьбы, кого из десяти сыновей он должен принести в жертву. Жребий пал на Абдаллаха, позднейшего отца Пророка. Тогда Абд аль-Мутталиб взял мальчика за руку и вывел его из Мекки, намереваясь принести жертву за стенами города. Но тем временем жители города прослышали про его обет; они последовали за аль-Мутталибом и стали убеждать его не совершать жестокое и кощунственное деяние. Они пытались смягчить его отцовское сердце, но он не обращал внимания на уговоры и собирался осуществить свое намерение. Тогда один из мужчин попросил его сначала обратиться к известной прорицательнице. Абд аль-Мутталиб так и сделал, а та предложила поставить по правую руку мальчика, а по левую — десять верблюдиц, а потом бросить жребий, чтобы узнать, кого следует убить — мальчика или верблюдиц. Если жребий падет на Абдаллаха, то надо привести еще десяток верблюдиц и опять прибегнуть к жребию; процедуру эту придется продолжать до тех пор, пока судьба не выберет животных; тем самым Господь укажет, скольких верблюдиц стоит жизнь и кровь мальчика. Так и поступили. Десять раз жребий падал на мальчика, так что с левой стороны аль-Мутталиба оказалось уже сто верблюдиц. В одиннадцатый раз жребий указал на животных. В память о том дне цена человеческой крови была установлена в сто верблюдиц, и каждый воистину верующий мусульманин должен руководствоваться не обычаями той или иной страны, а упомянутым, освященным веками правилом Корана. Ну, что ты теперь скажешь?

Свой вопрос я адресовал шейху. Он какое-то время угрюмо смотрел в землю, потом спросил, бросив на меня свирепый взгляд:

— Что за мутакаллим[51] взял на себя смертный грех, посвятив неверного в тайны ислама? Пусть сожжет его Аллах в адском огне!

— Мой учитель был христианин, как и я. Мы, христиане, знаем ваше учение лучше вас самих. А теперь займись подсчетом! Вы убили четырнадцать аяров; это составляет четырнадцать сотен верблюдиц, — вот сколько вы должны заплатить, если хотите спасти свои жизни.

— Неужели аяры спятят и потребуют столько животных?

— Да, а то и еще больше. Они бы спятили, если бы не потребовали этого. Мы передадим вас в их руки только с этим условием. Мы сделаем им великолепный подарок, и они его с радостью примут, потому что смогут тогда уплатить подушную подать, да еще много скота оставят себе, возместив былые потери!

— Ты мыслишь как неродившийся ребенок! Откуда мы наберем четырнадцать сотен верблюдиц?

— Разве у этих животных нет цены?

— Значит, нам придется расплачиваться золотом? Да такого количества наличных денег нет во всей стране. Мы не будем платить — мы совершим обмен. Но про это ты не узнаешь, потому что ты неверный, гяур!

— Гяур! Опять оскорбление! Оно добавится к другим, что только увеличит твое наказание. И разве я сказал, что вы должны расплатиться деньгами? Если у вас распространена меновая торговля, а я знаю, что это так, то никому не запрещено возместить стоимость четырнадцати сотен верблюдиц. Вам известна стоимость верблюда, быка, лошади, овцы, козы, а отсюда легко сосчитать, сколько животных надо привести за верблюдиц. Вообще-то это еще не все, что вы должны заплатить.

— Как это не все? А что еще? — взорвался шейх.

— Ты знаком с тем, как толкуют Коран Самакшари и Бейдави?

— Нет.

— А я их изучал. Еще раз оказывается, что я, которого ты называешь презрительно гяуром, знаю учение, заповеди и законы ислама лучше вас, хотя вы и считаете себя верующими и истинными приверженцами Пророка. А упомянутые мною толкователи — самые знаменитые из всех, они в полном единодушии говорят: «Кто оскорбит, опорочит жену другого, погубит ее честь, тот должен уплатить половину цены крови; кто подвергнет ее жестокому обращению, тот тем самым погубит честь ее мужа и должен будет уплатить полную стоимость дине». Ты понял, о чем я сказал?

— Пусть уничтожит тебя Аллах! — прошипел он.

— Вы совершенно бесчеловечно обошлись с женщиной, которую я спас, а тем самым погубили честь ее мужа. Это обойдется вам в полную стоимость цены крови, то есть в сто верблюдиц или в соответствующее количество других животных. При этом я настолько добр к вам, что не включаю в расчет ту опасность, которой вы подвергли слепого ребенка. Но обещаю вам, что жизни свои вы сохраните только в том случае, если к четырнадцати сотням верблюдиц за убитых прибавите еще сотню за женщину! Она бедна, а я хочу, чтобы ее страдания были возмещены состоянием.

Тут шейх не смог больше сдержаться; он выскочил на два шага вперед и закричал:

— Пес! Как ты можешь требовать такое! Какое тебе, сукину сыну, дело до наших племенных отношений! Ты совсем сошел с ума, если воображаешь, что два самых сильных племени страны будут действовать в соответствии с твоими желаниями! Я бы придушил тебя, не будь у меня связаны руки. Получи хоть это! Я плюю на тебя, плюю прямо в твою морду!

И он действительно выполнил свою угрозу; но я, сидя на земле, резко отклонил корпус в сторону, так что плевок пролетел мимо. Здесь вмешался Крюгер-бей:

— Уведите собак, иначе они взбесятся! Они выслушали наши требования, и мы ни на пядь от них не отступим; вопрос о передаче пленников решен, и им придется уплатить цену крови в соответствии с нормой Корана, а кроме того, еще сотню верблюдиц за женщину, если только не хотят расстаться с жизнью. Если пленники недостаточно богаты, выкуп должно внести все племя!

Пленных увели, но шейха по моему знаку вернули, снова связав ему ноги, поскольку он проявил себя таким необузданным.

Солнце уже зашло, и наступило время салат-уль-магреб, молитвы, совершающейся сразу же после заката. В каждом караване, в любом отряде, находящемся в пути, выбирают человека, которому доверяется роль духовного руководителя; если не окажется имама, дервиша или другого духовного лица, то таким наставником становится человек, хорошо знакомый с религиозными обрядами. У нас таким знатоком оказался мой друг старый фельдфебель Саллам. Едва солнце коснулось горизонта, как он закричал громким, далеко разносившимся голосом:

— Хай алас-Салла, хай аллаль фела! Аллаху акбар!.. Вставайте на молитву, вставайте ради спасения своего! Аллах воистину велик! Верую, что нет Бога, кроме Аллаха; верую, что Мухаммад — Пророк его!

За этим призывом последовало предписанное правилами восхваление Аллаха, состоящее из тридцати семи стихов, или разделов, которое в мечетях сопровождается курением опия. Все солдаты опустились на колени, обратив лица в сторону Мекки, и молились с таким рвением и благоговением, каких следовало бы пожелать многим христианам. Только шейх, связанный по рукам и ногам, не мог молиться. Он почти не сводил с меня глаз, и я заметил, как в его взгляде сменялись выражения то презрения, то насмешки. Последний раздел молитвы гласит:

«Един Бог, и нет у него спутников. У него власть, у него и слава. Он дает жизнь и убивает, но сам не умирает. В его руках добро, и он распоряжается всеми вещами. Нет Бога, кроме Аллаха! Он держит обещания и помогает своим слугам. Он, единый, возвеличивает свое войско и уничтожает рать врагов. Нет Бога, кроме Аллаха, и мы не служим никому другому — только ему; мы — его слуги, искренние, верные; мы останемся ими даже тогда, когда неверные захотят отвратить нас от него. Во веки веков будь прославлен Господь, правитель мира! Да будет прославлен он и утренней и вечерней порой! Да славится он в небесах и на земле, в румянце утренней и вечерней зари, до и после полудня и в самый полуденный зной!»

Едва прозвучали эти последние слова и молящиеся поднялись с колен, шейх проскрипел осипшим голосом, причем так громко, что все находившиеся возле меня смогли услышать:

— Ну, ты, пес, как же твоя клятва?

Я не отвечал.

— Ты, кажется, позабыл о своей угрозе! Грозиться-то легко, а вот выполнить задуманное — у тебя просто не хватает смелости!

Я все еще не говорил ни слова.

— Стало быть, ты лжец, который, едва извергнув слово, тут же пожирает его! Разве ты не собирался наказать меня еще перед салат-уль-магреб? И вот молитва закончилась. Ты не держишь своего слова — я презираю тебя!

— Саллам! — позвал я своего старого друга.

Фельдфебель подошел ко мне.

— Что сейчас была за молитва?

— Магреб.

— А какая будет потом, когда совсем стемнеет?

— Салат-уль-ашья, ночная молитва.

— Хорошо. Ну-ка позови бастоннаджи[52]!

— Кого-то надо наказать?

— Шейха племени улед аюн.

— Сколькими ударами?

— Сотней.

— Господин, тогда он много дней не сможет встать на ноги и будет не способен сам двигаться.

— Но бить надо будет не по пяткам, а по спине.

— Ну, тогда другое дело! Аллах да благословит твой разум, господин! Теперь мы опять наконец-то сможем прочитать «Заключение», чего не было уже довольно долго: каждый удар сопровождается именем Аллаха. Ты позволишь мне произносить эти имена? Я сделаю это с большим удовольствием!

— Не возражаю!

Он ушел исполнять мое поручение. В какой мусульманской воинской части нет бастоннаджи! Этот человек в чине унтер-офицера быстро прибыл со своими помощниками на место; сюда же, к палатке полковника, потянулись со всего лагеря солдаты и офицеры.

А тот не нашел никаких возражений против экзекуции; да он даже обрадовался этой процедуре и приказал набить себе и нам трубки, чтобы наше удовлетворение было полнее. Мы все еще сидели у входа в палатку, а шейх лежал перед нами. Я не собирался поступать с ним так строго; мне вообще неприятно присутствовать при подобных сценах; но шейх заслужил порку бесчеловечным отношением к женщине, да и все его последующее поведение не располагало к снисходительности.

— Сотня ударов! Хорошенькая порция! — сказал Эмери. — Я бы такой не хотел, нет уж, спасибо!.. А он выдержит?

— Разумеется.

— А фельдфебель будет при этом читать молитву?

— Да.

— «Заключение»? Оригинальный народ эти мусульмане! Во время порки стократно восхвалять Аллаха!

— Я не рассматриваю это как богохульство. Сотня ударов и сотня имен Аллаха — тут уж не обсчитаешься. Мне еще не доводилось присутствовать при подобной экзекуции, но меня уверяли, что довольно часто наказуемый тоже произносит имена Аллаха… скорее, пожалуй, ревет, чтобы приглушить боль.

— Посмотрим и послушаем. Это и в самом деле любопытно!

Надо сказать, что завершающая мусульманская молитва, называемая «Заключением», содержит сотню эпитетов Аллаха, произносимых под земные поклоны и вскидывание рук. Видимо, христианскому читателю очень интересно будет узнать, какими словами называют Аллаха приверженцы ислама, поэтому я приведу здесь отрывок из этого «Заключения»:

«Всемилосерднейший! Всевластный! Всесвятейший! Освобожденный ото всех ошибок! Всепокрывающий! Высокочтимый! Великолепнейший! Творец! Всепорождающий! Всемилостивейший! Всепринуждающий! Всеведающий! Всепринимающий! Всерасширяющий! Всеунижающий! Всевозвышающий! Всепочитающий! Всесокращающий! Всеслышащий! Всевидящий!..» Ну и так далее.

Когда шейх увидел подходящего бастоннаджи, он уставился на меня каким-то отсутствующим взглядом, потом вдруг глаза его ожили, и он спросил меня:

— Кто… кто этот человек?

— Бастоннаджи, — с готовностью ответил я, нисколько не проявляя враждебности. — Ему придется заняться тобой.

— Я… я должен… получить… сто… сто палок! Гяур!

— Замолчи, иначе ты получишь сто пятьдесят!

— Я — свободный улед аюн! Никто не посмеет меня ударить!

— Кроме бастоннаджи!

— Это повлечет за собой кровь… кровь… кровь!

— Перестань грозить, скоро ты взвоешь! Ты все получишь сполна, чтобы почувствовать, как легко исполняю я свои угрозы.

— Тебе это будет стоить жизни!

— Не болтай! Не такому трусу, как ты, покушаться на мою жизнь! Сегодня я посмотрел, чего ты стоишь! Бастоннаджи, можно начинать!

— Покрепче?

— Выполняй свой долг, но я не хочу, чтобы он умер.

— Тогда он не умрет, но не дай мне Аллах изведать то наслаждение, которое я приготовил для этого человека! Разденьте его!

Этот приказ вовсе не подразумевал снятие одежд. Наказуемого положили на землю, завернули его бедуинский плащ и развязали руки, чтобы прикрутить их к древку копья, которое держали двое солдат. Двое других уселись на пятки, и шейх оказался распростертым на песке спиной вверх.

— Мы готовы, господин! — отрапортовал бастоннаджи, выбирая правой рукой палку из связки, которую он держал в левой.

— Начинайте! — кивнул я.

Все посмотрели на старого Саллама, который вытянул руки вперед и начал молитвенное завывание:

— Бисмиллахи ’р рахмани ’р рахими… Велики и многочисленны грехи этого мира, и скрывают они сердца во зле. Но не дремлет правосудие, и наказание не минует грешников. О Аллах, о Мухаммад, о праведные халифы! Слушайте, правоверные, благочестивые любимцы добродетели, сто священных имен того, кто без греха, кто вершит вечное правосудие и возмездие! Слушайте их, а не стоны этого червяка, чьи грехи будут теперь отмечены на его безбожной спине! О Всемилосерднейший! О Наисострадательнейший! О Всевластный!..

Естественно, за каждым из этих трех имен последовал палочный удар. Потом последовали другие — медленно, один за другим. При восклицании «О» бастоннаджи размахивался, а при следующем слоге опускал палку. Шейх сначала не подавал признаков жизни; он крепко сжал зубы и не проронил ни звука. Но при пятнадцатом имени шейх со стоном раскрыл рот, а вместе с семнадцатым стал плачущим тоном считать:

— О Сочувствующий всем… О Открытый всем… О Всеведающий… О Всеприемлющий… О Всерасширяющий…

Теперь я, конечно, видел и слышал, что «Заключение» исключительно хорошо подходит для того, чтобы крики и вопли наказуемого становились все музыкальнее и звучнее. Шейх вполне заслужил свою сотню ударов, но зрелище становилось для меня просто невыносимым, и, когда отсчитали шестидесятый удар, я приказал прекратить наказание и унести пленника. Морально он пострадал вряд ли меньше, чем физически, и я был твердо убежден, что получил заклятого врага, но это меня нисколько не волновало.

Глате, женщина, которую я спас, подошла ко мне поблагодарить за наказание, постигшее ее мучителя. По тому, как с ней до сих пор обходились, она поняла, что ей здесь нечего опасаться. Она не знала, что за нею тайно наблюдают. Мы опасались, что спасенная ускользнет из лагеря и потом, встретив воинов своего племени, сообщит им важные сведения о нас, даже не подумав, что становится предательницей.

Спать мы легли вовремя, потому что завтрашний путь через уорр был не только трудным, но и становился все опаснее по мере нашего приближения к развалинам, в которых, как мы предполагали, враги прятали наших людей.

Подъем на следующее утро был ранним. Позавтракав, мы накормили лошадей и верблюдов, а потом выступили в путь. В самый последний момент ко мне подъехал Виннету и сказал:

— Мой брат может отъехать со мной? Я ему кое-что покажу.

— Что-нибудь хорошее?

— Скорее плохое.

— О! Что же это такое?

— Как известно моему брату, у Виннету есть привычка быть осторожным даже там, где другим это кажется совершенно излишним. Я решил на всякий случай объехать лагерь и заметил след, вызвавший у меня подозрение.

В то время как весь отряд, привязав пленных к лошадям, покинул лагерь, Виннету поехал со мной на юго-восток, где мы увидели на песке, между двумя большими камнями следы человека, сначала прошедшего к лагерю, а потом вернувшегося обратно. Мы пошли по следам и добрались до места в скалах, где человек, оставивший следы, встречался с другим, подъехавшим на лошади. Судя по всему, они долго беседовали.

Следы, по нашей оценке, были оставлены восемь часов назад, значит, встреча состоялась около полуночи. Теперь нам оставалось только отправиться по следу всадника. Он уходил все время на юго-восток, значительно отклоняясь от того направления, каким должен был двигаться наш отряд. Это немного успокоило нас, мы повернули лошадей и через каких-нибудь полчаса соединились с походной колонной.

Конечно, мы сейчас же поделились своими наблюдениями с Крюгер-беем и Эмери. Первый отнесся к нашему сообщению легкомысленно и нисколько не озаботился им; другой же вознамерился вместе с нами смотреть этим вечером во все глаза. Причина у нас для этого была. Эмери поинтересовался:

— Может быть, всадник побывал в лагере, пока мы спали?

— Нет.

— Значит, у него были причины не показываться. А тот, кто не хочет, чтобы его видели, другом быть не может; остается предположить, что он враг.

— А тот, кто тайно по ночам встречается с врагом, — изменник. Стало быть, в нашем отряде есть предатель, — сказал я.

— Ты прав, я того же мнения, но кто бы это мог быть? Если мы сегодня вечером будем внимательны, то, может быть, и поймаем его. Долго ли еще ехать до этих развалин?

— Мы должны прибыть к ним завтра после полудня.

— Тогда можно ожидать, что всадник сегодня вечером опять появится, чтобы разузнать новости. Мы задержим его, а вместе с ним и второго заговорщика.

К сожалению, это наше пожелание не сбылось, потому что произошли события, в реальность которых мы вряд ли бы поверили, если бы нам об этом сказали заранее, хотя мы и знали, что коларази Калаф бен Урик — отъявленный мошенник. Он перешел к врагам и сошелся с ними куда ближе, чем мы думали. Ночной всадник действительно оказался шпионом аяров, а тот, с кем он общался, был не кто иной, как наш проводник, которому мы так доверяли.

Уорр очень затруднял наше продвижение вперед. Мы не могли двигаться плотной колонной, нам приходилось делиться и высылать гораздо больше патрулей и разведчиков, чем обычно это делается. Однако ближе к полудню, когда мы сделали короткий привал, проводник утешил нас заявлением, что уорр часа через три кончится, а дальше опять пойдет открытая степь, в которой, к счастью, можно отыскать траву.

Через час после полудня мы продолжили путь, а еще через полчаса к нам подъехал проводник и сообщил полковнику:

— Вон там, на той стороне, находится место, где убили мюльасима[53] Ахмеда.

Он показал направо, то есть на юго-запад.

— Мюльасима Ахмеда? — удивленно переспросил Крюгер-бей.

— Да.

— Так он убит?

— Да. Я же тебе говорил, господин!

— Ни словечка!

— Прости, господин! Я точно помню, что рассказал тебе об этом. Как бы мог я забыть такую важную новость или умолчать о ней!

— Может быть, я не обратил на нее внимания? Наверно, я тоже думал о чем-нибудь очень важном и пропустил твои слова мимо ушей. Ахмед мертв! Убит! А кем?

— Его убили несколько аяров у ручейка на той стороне.

— Убийц схватили?

— Да, мы их поймали и тут же расстреляли. Их было трое.

— А куда вы дели труп Ахмеда?

— Мы захоронили его там, где он погиб.

— Расскажи мне все подробнее!

— Мы ехали тем же самым путем, что и сейчас. Мюльасим от кого-то услышал, что в десяти минутах езды отсюда есть вода, и поскакал туда, потому что его лошадь сильно устала, и он решил напоить ее. Остальные поехали дальше, но вдруг мы услышали выстрел. Коларази сразу же послал десятерых; среди них находился и я; мы должны были выяснить, кто стрелял. Когда мы подъехали к источнику, то увидели троих аяров, расположившихся у воды. Они не обратили никакого внимания на наше приближение; они-то и застрелили мюльасима. Мы схватили их и привезли к коларази. Тот дал приказ об остановке. Суд был недолгим — аяры получили по пуле. Потом офицеры с небольшой командой отправились к источнику, где и похоронили мюльасима. Мы завалили его тело камнями и трижды разрядили свои ружья.

— Ахмед, бравый, смелый Ахмед! Я должен увидеть его могилу! Покажи ее нам!

Еще и по сей день не могу объяснить, почему я тогда был таким беспечным и поверил проводнику. Ведь его рассказ звучал так неправдоподобно! Он будто бы докладывал Крюгер-бею, а тот ничего не запомнил! Я должен был бы подумать о ночном всаднике. Но он же ускакал на юго-восток, тогда как мы двигались на юго-запад.

Итак, мы отправились за проводником — Крюгер-бей, Эмери и я. Виннету с нами не поехал, может быть, только потому, что он не мог принимать участия в нашем разговоре. Прежде чем мы покинули отряд, полковник приказал солдатам продолжать движение, хотя и сбавив темп.

Мы продвигались среди скал, и длилось это, разумеется, гораздо больше десяти минут. Такая задержка должна была бы меня удивить. Наконец мы прибыли на место.

Под высокой отвесной скалой виднелась жалкая лужица, которая, судя по всему, пополнялась буквально по капле. В сторонке громоздилась горка мелких камней. Указав на них, проводник сказал:

— Вот и могила.

— Я должен помолиться, — сказал полковник, слезая с коня.

Мы тоже спрыгнули на землю, оставив оружие на луках седел. Кроме нас, не видно было ни души. Трудно было даже предположить присутствие людей в этом неприветливом месте. Крюгер-бей опустился на колени и начал молиться. Мы с Эмери остались стоять, скрестив руки на груди. Проводник остался на лошади, что тоже должно было нам сразу броситься в глаза.

Закончив молитву, полковник поднялся на ноги и спросил:

— А как лежит мюльасим? Лицом к Мекке?

— Конечно, господин, — ответил проводник.

Не думая ничего плохого, я возразил:

— Но ведь это же невозможно. Мекка расположена на востоке, а эта груда вытянута с юга на север.

— Верно! О Аллах! Его же неправильно положили!

— К тому же, — добавил я, становясь внимательным, — что это я вижу? Груду камней должны были сложить две недели назад, но эти булыжники трогали гораздо позже.

— Да, их навалили намного позже, — согласился Эмери.

— Почему? — спросил полковник.

— Посмотри, как сыплется песок, мелкий, как мука, хотя никакого ветерка не чувствуется! Песочная пыль забилась во все щели, во все трещинки, на других камнях она видна повсюду. Здесь же, вверху на камнях и на булыжниках внутри груды, незаметно даже следов песка. Значит, ее сложили не четырнадцать дней назад. Да, я могуутверждать, что ей не три и даже не два дня. Возможно, ее сложили только сегодня, чтобы… Have care! ’sdeath![54]

Эмери прервал свою речь и выпалил это предупреждение на английском языке, потому что в тот самый момент неожиданно вокруг нас закружились какие-то странные существа, бросившиеся на нас и наших лошадей, так что мы не смогли добраться до притороченного к седлам оружия. Я, правда, быстро выхватил из-за пояса револьвер, но столь же стремительно шесть, восемь, нет! — девять человек набросились на меня сзади и спереди, со всех сторон и крепко схватили меня. Я напряг всю свою силу, и мне удалось все-таки освободить руки. Я уже собирался стрелять; двенадцать револьверных пуль дали бы мне время для передышки; но тут кто-то рванул мои ноги назад; я полетел носом в землю, и сейчас же вся эта дикая орава подмяла меня под собой. К ним присоединились другие бандиты. Один вырвал у меня револьвер; другой выдернул из-за пояса нож; они связали меня — я стал пленником.

Падая, я успел заметить удирающего галопом проводника и внезапно понял, что он нас предал. Справа от меня лежал Крюгер-бей, а чуть поближе — Эмери; оба были, как и я, связаны. Наконец англичанин крикнул мне:

— Мы вели себя как ослы; проводник оказался предателем. Но успокойтесь! Убивать нас, кажется, не хотят. Значит, у нас есть время. Виннету бросится по нашим следам и обязательно отыщет нас!

Их было человек, пожалуй, пятьдесят — тех, что захватили нас врасплох; они прятались в окрестных скалах, и мы не смогли заметить ни одного оставленного ненароком следа. Один из них, видимо, вождь, сказал Крюгер-бею:

— Ты-то нам и был нужен, но двоих других мы тоже заберем с собой, а завтра мы встретимся с твоим войском, чтобы уничтожить его, если паша не даст нам верблюдов, лошадей, овец и другое питание для солдат. Скорее уезжаем отсюда, пока их не хватились!

Нас заставили сесть на собственных лошадей и крепко прикрутили к ним; потом отряд помчался прочь, на юго-запад, напрямик через разбросанные по полю камни, минуя их, пока наконец часа через два уорр не кончился.

Охотнее всего я отхлестал бы себя по щекам, но, во-первых, руки мои были связаны, а во-вторых, лучше уж было отказаться от подобного самоуничижения. Моего оружия, моего прекрасного, доброго оружия, не было. Его навесил на себя предводитель, парень с лицом обезьяны. Казалось ясным, что в плен нас захватили улед аяр.

Эмери надеялся на Виннету. Да, я верил в апача больше, чем в кого-нибудь другого, но что мог он сделать один, если учесть, что в арабском он был не силен! Значит, не было здесь ни одного человека, с кем он смог бы договориться. Однако мне и в ум не пришло посчитать партию проигранной. Эмери был прав; кажется, нам хотели сохранить жизнь, потому что ни один из нападавших не воспользовался оружием при нашем пленении. Это должно было нас успокоить. Далее, у нас были в руках хорошие козыри, которые мы могли разыграть: спасенная нами Глате и пленные улед аюн, которых мы хотели выдать их смертельным врагам, вследствие чего последние достигнут того, что, как я слышал, они хотели получить.

Неприятно мне было только то, что нас разделили. Меня поместили в голове маленького отряда, полковника — в середину, а Эмери — в хвост, отчего мы не могли переговариваться друг с другом. Я прилежно поглядывал на восток, где должны были находиться наши люди, но ничего не смог увидеть, хотя скалы исчезли и местность стала ровной. Скорее всего наше отсутствие показалось им слишком долгим, и они сделали остановку, чтобы разыскать нас. К сожалению, я был убежден, что проводник сделает все возможное, дабы их обмануть и запутать.

Пустыня, местами каменистая, местами песчаная, закончилась, как и обещал проводник; равнину скорее можно было назвать степью, потому что она поросла травой, хотя и скудной. Теперь отряд повернул на восток, и лошади перешли в галоп. Сначала мы двигались на юго-запад, а теперь повернули на восток. Это был обходной маневр, чтобы сбить с толку преследователей.

Солнце склонялось к западу; примерно через три четверти часа надо было ожидать сумерек. Местность все время повышалась, и по правую руку показались вершины холмов. Два холма выделялись особенно характерными очертаниями, хотя находились они на приличном удалении. Это должны были быть высокие горы, то есть в этой стране они считались таковыми. Я не ошибся — это были горы Маграхам. Стало быть, теперь наш путь шел не к развалинам. Видимо, улед аяр уже оставили их и переместились в окрестности Маграхам.

Мы описали широкую дугу, и уорр, по которому мы ехали прежде, находился теперь не далее чем в часе хорошей скачки к северу от нас, если, конечно, я верно сориентировался. Это было очень важно. Вообще в различных обстоятельствах очень многое зависит от правильной оценки своего расположения на местности, и поэтому я всегда очень тщательно занимался этим.

Теперь мы увидели перед собой весьма своеобразную горную систему. Справа и слева круто поднимался на значительную высоту плотный массив, срезанный посредине почти до самого уровня степи. Мне показалось, что здесь какое-то гигантское существо пекло хлеб, а потом, взяв в руки огромный многокилометровый нож, разрезало буханку пополам, до самого низа, и обе половинки немного отодвинуло одну от другой. По боковым сторонам массива было бы легко взобраться до вершины, тогда как со стороны разделявшей массив трещины, или прохода, это было бы невозможно, потому что стенки обрывались почти вертикально.

«Проход будет иметь большое значение для нас», — подумал я, едва увидев его, и это предположение полностью оправдалось уже в следующую ночь. Аяры скакали прямо в ущелье.

Но прежде чем мы до него добрались, я обернулся и внимательно посмотрел в том направлении, откуда мы приехали. Если я не ошибся, то там, очень-очень далеко, двигалась маленькая светлая точка размером не больше горошины. Это был человек, одетый в хаик, светлый плащ, и предчувствие подсказало мне, что это может быть Виннету, что впоследствии и подтвердилось. Он мчался по нашему следу, а значит, сделал тот же самый объезд, что и мы; ему нас, должно быть, было видно лучше, чем нам его: ведь нас было пятьдесят человек, и все — в белых бурнусах[55]. Я был уверен, что такой человек, как апач, приехав сюда, поведет себя крайне осторожно и ни в коем случае не позволит себя заметить. Я догадывался, что он очень скоро спасет нас, или, по крайней мере, меня, несмотря на любую опасность.

Мы въехали в ущелье, где над нами поднимался гладкий скальный обрыв, словно срезанный ножом. Пожалуй, никто бы не смог взобраться по этим скалам. Мы не проехали и пяти-шести сотен шагов, как прямо впереди вынырнули как из-под земли палатки походного лагеря бедуинов, между которыми сновали люди. Тут и там рубили сухие ветки, готовя топливо для вечерних костров. Не одна сотня обитателей лагеря высыпала нам навстречу, приветствуя своих победоносных товарищей чисто по-восточному, то есть чрезмерным ликованием. За палатками расположились солдаты, которых, как я заметил, сторожили часовые, а еще подальше я разглядел огромное множество лошадей. Повсюду видны были только мужчины, и ни одной женщины. Стало быть, мы и в самом деле находились в походном лагере, а солдаты, которых караулили часовые, были пленными из того самого окруженного эскадрона, который, как я уже знал, был вынужден сдаться. Теперь я был готов к тому, чтобы встретиться с коларази Калафом бен Уриком, точнее — с шулером и убийцей Томасом Мелтоном, что было его подлинным именем. Я очень злился, что он увидит меня пленником, однако я успокоил себя, вспомнив, что и сам он сейчас находится в таком же положении. Но тут я, пожалуй, сильно заблуждался.

Мне было совершенно непонятно, почему аяры разбили лагерь здесь, в узком ущелье. Как я со стыдом убедился, они прекрасно были осведомлены о нашем приближении. А что бы произошло, если бы наш отряд разделился и вошел в ущелье одновременно с двух сторон? В таком случае оказавшиеся между нами аяры погибли бы, поскольку не смогли бы подняться по отвесным стенам ущелья и спастись. Вскоре мне пришлось узнать, почему они чувствовали себя так уверенно.

Со всех сторон мы встречали презрительные взгляды, еще хуже были насмешки и обидные словечки, которые мне довелось услышать. Самым лучшим было ни на что не обращать внимания.

Слева, прижавшись к самой стенке ущелья, стояла необычно большая палатка, украшенная полумесяцем и прочими финтифлюшками. Видимо, это была палатка шейха. К ней нас и привезли шестеро всадников, в то время как остальные поотстали. Подъехав к большой палатке, эти шестеро спешились, развязали нас и вынудили спуститься на землю. Перед палаткой сидел на коврике старик с длинной седой бородой, придававшей ему весьма почтенный вид. Пока он наблюдал за нами, я изучал его. Взгляд его был проницательным, но открытым, а лицо выдавало человека, достойного доверия; такого даже можно бы было полюбить. Среди своих он пользовался бесспорным авторитетом, о чем свидетельствовала почтительная робость, с какой воины, сбежавшиеся поглазеть на нас, остановились в уважительном удалении от палатки. В руках он держал длинную трубку, время от времени затягиваясь из нее.

Парень с обезьяньим лицом передал ему мои ружья, потом принес оружие Эмери и Крюгер-бея и, кажется, дал полный отчет обо всем происшедшем — во всяком случае они о чем-то долго говорили между собой вполголоса. Мы все это время стояли неподвижно, терпеливо ожидая, что будет дальше. Закончив переговоры с шейхом, рапортовавший вместе с пятью другими бедуинами удалились; они увели с собой и лошадей. Теперь Крюгер-бею надоело ждать, он подошел к шейху и сказал:

— Мы же знакомы. Ты — Мубир бен Сафи, верховный шейх племени улед аяр. Приветствую тебя!

Шейх отвечал:

— Да, я тебя знаю, но приветствовать не буду. Кто такие эти двое?

— Один из них Кара бен Немси из страны Алман, а другой — Белуван-бей из страны Инглис.

— При тебе был еще один чужеземец из Билад-ул-Америк?

— Да. А откуда ты знаешь? — удивленно спросил полковник.

— Я все знаю, а откуда — тебя это не касается. Где этот американи?

— С моими людьми.

— Жалко! Здесь кое-кто очень хотел бы с ним повидаться.

Этот «кое-кто» был, разумеется, Мелтон, который, как я предполагал, находился среди пленных солдат. Но мое предположение было ложным, потому что в тот самый момент быстрыми шагами подошел высокий худой бедуин, у которого шейх спросил:

— Его похоронили?

— Не совсем еще, — ответил пришедший. — Надо засыпать яму; я убежал пораньше оттуда, потому что услышал, что предложенная мною проделка удалась. Где чужеземец из страны Америк?

— Его с ними нет.

Пришедший приблизился. Едва Крюгер-бей увидел его, как изумленно воскликнул:

— Калаф бен Урик, мой коларази! Тебя взяли в плен?

— Никто меня в плен не брал, я совершенно свободен, — гордо ответил тот.

— Свободен? Тогда и меня тотчас освободят, потому что я предполагаю…

— Молчи! — оборвал его изменник. — Не жди от меня никакой помощи! Я больше не хочу иметь с тобой ничего общего, потому что…

Он прервался посреди фразы и отступил на несколько шагов. Взгляд его случайно упал на мое лицо. Он сразу же узнал меня, но не хотел верить собственным глазам и спросил у шейха, с трудом переведя дыхание:

— А вот этот пленник сказал тебе свое имя?

— Да. Его зовут Кара бен Немси, он из страны Алман.

Тогда коларази выпалил по-английски:

— All devils![56] Значит, глаза меня не обманули, хотя это показалось мне совершенно невероятным! Олд Шеттерхэнд! Вы же Олд Шеттерхэнд?

Я спокойно улыбнулся и ничего не сказал, а он продолжал:

— Олд Шеттерхэнд! Можно ли в это поверить? И все же! Ведь мне говорили, что Олд Шеттерхэнд приехал в Сахару. Эй, парень, если ты не трус, говори! Тот ли ты человек, трижды проклятое имя которого я только что назвал?

Он положил мне руку на плечо. Я стряхнул ее и ответил:

— Томас Мелтон, умерь свой восторг! Столько раз Олд Шеттерхэнд отыскивал твой след, что причин для ликования у тебя не должно быть!

— Итак, вы — Олд Шеттерхэнд! И вы прибыли вместе с Крюгер-беем, старым немецким бродягой, учить уму-разуму аяров?! Ну, радуйтесь! Это вам хорошо удастся! Вы еще вспоминаете иногда Форт-Юинту?

— И весьма часто! — ответил я с таким выражением лица, словно мне только что сказали о том, будто я получу в жены прекраснейшую дочку Великого Могола[57]. — Если я правильно понял, то вы вынуждены были поспешно скрыться оттуда по какой-то весьма уважительной причине.

— А Форт-Эдуард вы вспоминаете?

— Конечно! Как мне кажется, я поблизости от него ласково оттаскал вас за вихры.

— Да, вы гнали меня оттуда по лесам и прерии словно бешеную собаку, которую надо пристрелить, а потом закопать где-нибудь поглубже. Вот это была гонка! Но вы совершили глупость, не осудив меня лично и не вздернув тут же! Вы гуманно передали меня полиции, а та тоже прониклась христианским духом и была столь по-детски наивной, что оставила одну небольшую щель, сквозь которую я улизнул из ее сетей. С того времени ваш горячо мною любимый лик исчез из поля зрения. Я так по нему стосковался — просто сердце разрывалось! Теперь можете себе представить, как я обрадовался нашей неожиданной встрече и с какой любовью заключу вас в свои объятия. Скажу вам, сэр, что вы должны просто расплыться от несказанного счастья, словно дерево в степном пожаре. Я еще очень многим вам обязан, гораздо большим, чем вы думаете. Может быть, вы еще помните моего брата Гарри?

— Да. Я вообще знаю вашу милую семейку лучше, чем вы это себе представляете и чем это вам было бы желательно.

— Хорошо! Давайте-ка остановимся! Пожалуй, вы и асиенду Арройо помните?

— Которую поджег ваш братец? Конечно.

— Стало быть, и рудник Алмаден-Альто?

— Где я взял в плен вашего брата? Конечно.

— Он тогда из-за вас потерял все свое состояние. Он успел, правда, скрыться, а когда позднее опять вынырнул, денег уже не было. Какой-то проклятый индеец нашел их в старой шахте!

— Тут вы заблуждаетесь. Я тогда же взял деньги с собой и разделил их среди бедных немецких эмигрантов, которых он так скверно разыграл.

— Thunder-storm![58] Возможно ли это? Ну, я так горячо отблагодарю вас, что вы это долго будете помнить. Эх, если бы здесь был мой братец! Какое это было бы для него блаженство, если бы он увидел вас здесь в плену, в моих руках! Но вы, кажется, считаете его покойником?

— Конечно!

— Будьте так добры, не выставляйте себя на посмешище! Вы передали его индейцам, которые должны были совершить над ним скорый суд, точно так же, как сегодня мне вас выдали аяры; но он улизнул от них и теперь пребывает в полном здравии, что вас несомненно порадует. Кроме того, замечу, что вам придется поторопиться с проявлениями своей радости, потому что вам осталось очень немного времени. Самое позднее завтра вы будете мертвым.

— Ха-ха-ха! — рассмеялся я так искренне, как только мог.

Смех мой должен был его разозлить, потому что я надеялся таким путем выведать у него что-либо о военных планах аяров. Если бы мне удалось его рассердить, он бы полностью забылся.

— Напрасно смеешься, — предостерег он. — Я говорю серьезно!

— А я тем не менее смеюсь, потому что сильно сомневаюсь, что нахожусь в вашей власти. И даже если бы это было так, как вы себе это представляете, исполнить ваши планы будет очень нелегко.

— Не потому ли, что я боюсь вас, Олд Шеттерхэнд?

— Нет, хотя признаюсь, что Олд Шеттерхэнд справлялся и не с такими трудностями, выходил победителем в схватках с более грозными противниками. Я и пальцем не пошевельну для своего освобождения — все сделают за меня войска, с которыми я сюда пришел.

— А я вам говорю: прежде чем они придут, вы умрете!

— Тогда они отомстят за меня, потому что я полностью убежден в их победе.

При этих словах он разразился громким смехом:

— Какая уверенность! Какое простодушие!

— Смейтесь, смейтесь! А наши солдаты погонят вас под конвоем.

— Ого! Как будто я не знаю этих трусов! Давайте я вам расскажу, как все произойдет.

Наконец-то он дошел до нужного мне возбуждения. Тем не менее я прервал его, естественно, лишь для того, чтобы еще больше разозлить его:

— Оставьте свои басни для себя! Я знаю этих солдат лучше вас. Вы были просто легкомысленны, укрепившись здесь, в этом ущелье, представляющем из себя сущую ловушку. Утром или — самое позднее! — к полудню подойдут войска и запрут вас здесь; тогда отсюда не будет выхода!

— Это вы мне говорите? Разве вы не понимаете, какую непростительную глупость вы совершили, сказав мне такое? Предположим, что мы были настолько непредусмотрительны, что слепо, как вы полагаете, забрались в западню, но в таком случае вы своим замечанием сами указали мне на опасность, угрожающую нам, и мы немедленно ее устраним.

— Zounds![59] — вырвалось у меня, при этом я изобразил такое отчаяние, какое бывает у человека, осознавшего, что он совершил крупный промах.

— О! Вижу, вы поняли, какой из вас хитрец. А о нас не беспокойтесь! Мы зашли в ущелье, чтобы спрятаться от чужих глаз. Здесь вовсю могут пылать костры, не причиняя никакого ущерба нашей безопасности. Но рано утром мы покинем это место, точнее — половина из нас, потому что остальные останутся и так далеко отойдут в глубь ущелья, что их невозможно будет заметить. Ушедшие же спрячутся снаружи, близ входа в ущелье. Потом подойдут ваши храбрые солдаты и углубятся в ущелье, которое окажется западней для них, потому что, как только они проникнут туда, сзади на ваши войска нападут аяры и погонят их на скрывающихся в засаде своих товарищей. Ребенку ясно, что для ваших людей не будет другого исхода, кроме как сдаться на милость победителей!

Теперь я вызнал все, что мне было нужно, и притворился убежденным доводами коларази, изобразив на лице как можно большее отчаяние. Потом мое лицо внезапно просветлело, и я сказал:

— Расчет может оказаться верным, если только солдаты пойдут в вашу западню.

— Пойдут — можете не сомневаться! Об этом уже позаботились! Проводник, указаниям которого вы так доверяли, — мой союзник. Сегодня утром он заманил вас к источнику, накануне вечером я побывал в вашем лагере и приказал ему оставить отряд без командиров. Точно так же завтра он заведет солдат в ущелье.

— Черт побери! Но ведь вы же офицер и должны быть на стороне Крюгер-бея!

— Ерунда! Долго я гнул голову перед ним, долго льстил ему, но теперь у меня есть дело поважнее и совсем другие планы. Я вернусь в Соединенные Штаты и воспользуюсь возможностью разбогатеть. Я сознательно позволил окружить свой отряд и обдуманно привел своих солдат к шейху аяров. Отправив гонца к Крюгер-бею, я заманил его сюда вместе с тремя эскадронами. Теперь солдаты принадлежат шейху; паша может их выкупить. Но Крюгер-бей принадлежит мне и должен будет за свое освобождение заплатить изрядную сумму. Вот здесь находится англичанин, а в вашем отряде остался американец. Оба должны будут заплатить мне выкуп. Вы же представляете для меня самую ценную добычу, но вас никакие деньги не спасут, вы должны будете умереть страшной смертью. Все плохое, что вы сделали мне и моему брату, разом отплатится. И знаете, почему я с вами так откровенен?

— Нет. Ваша искренность меня изумляет.

— Чтобы доказать вам, что я полностью уверен в своем деле. У вас не должно быть никаких надежд на спасение.

— Но тогда и для этого англичанина, и для того американца не останется никаких шансов на спасение, как, впрочем, и для Крюгер-бея.

— Почему это?

— Как только вы получите деньги или вексель, вы их тотчас убьете или прикажете убить, чтобы они вас не выдали.

— Видите, как вы внезапно поумнели! — осклабился он. — Вам совершенно ни к чему знать, что я с ними сделаю и о чем договорюсь; это дело касается только меня и их. Тех денег, что они мне заплатят, с грехом пополам хватит только на дорогу. Только за океаном я найду много денег; уж об этом я позабочусь.

— Неужели вы получили наследство? — задал я вроде бы случайный вопрос.

Он расхохотался мне в лицо и ответил, не задумавшись о том, что я все знаю:

— Да, наследство, дорогой мой сэр! А теперь — хватит откровений! Полковник должен остаться у шейха, а вы и англичанин пойдете в мою палатку, где я должен позаботиться о вас; вы прямо-таки удивитесь, как прочны мои ремни и веревки, которыми я вас свяжу. Еще только одно слово шейху.

Коларази обернулся к нему:

— Пока что Крюгер-бей принадлежит тебе. Хорошенько стереги его! А этих двоих я заберу с собой; они — моя собственность, так же как и полковник, но его я тебе пока оставлю, чтобы ты смог переговорить с ним об условиях освобождения его солдат.

Эмери стоял рядом со мной и слышал каждое слово негодяя. А тот взял одной рукой меня за локоть, другой — Эмери, собираясь увести нас, но тут его остановил шейх:

— Стой! Ты-то, кажется, покончил с теми двумя, но мне надо тебе кое-что сказать.

Лицо говорившего приняло мрачное, я бы сказал — почти угрожающее, выражение. Я догадывался, что шейх не согласен с Мелтоном, а это было нам только на пользу. За нашу жизнь я теперь уже нисколько не опасался, но было ясно, что у Мелтона нас ждут куда большие испытания, чем у шейха. Мои надежды питали следующие соображения. На Крюгер-бея, правда, я не мог надеяться, однако полагал, что вместе с Эмери найду какой-нибудь способ освободиться. И даже если эта надежда меня обманет — здесь был Виннету, в которого я безгранично верил.

Но был ли он действительно здесь? Я на это надеялся, даже мог бы в этом поклясться: настолько хорошо я знал лучшего и надежнейшего из моих друзей и товарищей. Я был твердо убежден, что белая точка на горизонте, которую я видел, и был Виннету, а отсюда мог легко представить, что он сделает, оказавшись к нам поближе, поскольку совершил бы то же, окажись я на ею месте. Ведь наши намерения и помыслы в подобных случаях всегда были одинаковыми.

Он, безусловно, уже разведал, что мы завернули в узкое ущелье, разрезавшее гору на две половины, западную и восточную. Виннету, как и мы, прибыл с запада: в любом случае он сразу заметил большой вход в ущелье. Апачу необходимо будет узнать, кто находится в ущелье и что там происходит, а для этого ему придется взобраться на гору, чтобы с высоты хорошенько осмотреться. Я представил себя взобравшимся на вершину и глядящим вниз. Вскинув глаза вверх, я и в самом деле увидел на краю отвесно обрывающейся скалы человеческую фигуру, которая быстро взмахнула рукой, а потом скрылась. На такой высоте взрослый человек казался мальчиком, но я его сразу же узнал. Это был Виннету, и движением руки он подал знак, что увидел нас своим орлиным глазом и все рассмотрел. Теперь я полностью успокоился; я знал, что он, несмотря на все препятствия, придет освободить нас. Он будет следить сверху до тех пор, пока не увидит, куда нас поведут.

— Там, наверху, лежит Виннету и смотрит на нас, — шепнул я Эмери. — Когда здесь все успокоится, он спустится к нам.

— Хорошо, — ответил тот, не поднимая глаз. — Славный парень! Он нас выручит!

А изменник коларази с выражением крайнего изумления посмотрел на шейха и спросил его:

— Что ты еще хочешь мне сказать?

— То, чего ты пока, видимо, не знаешь, а именно: ты находишься в лагере улед аяр, а я — предводитель этих воинов.

— Я знаю об этом.

— Почему же в таком случае ты ведешь себя так, словно ты здесь главный? Почему ты решаешь судьбу наших пленных, как будто бы они были твоими?

— Но они же и есть мои!

— Нет. Их схватили мои воины. Кто поймает птицу, тому она и принадлежит. Оба этих человека останутся у меня, точно так же, как и господин ратей.

— Я не могу с этим согласиться!

— Меня не интересует, согласен ты или нет. Здесь все признают только мою волю!

— Нет! Я тоже здесь начальник!

И, показывая на меня, он продолжал:

— Ты не знаешь, как я заинтересован в этих людях. Этот вот — беглый преступник, на совести которого много убийств, не говоря уже о прочих грехах. Он желал смерти моей и моего брата, но ничего у него, по счастью, не вышло. У меня с ним — кровная вражда; он принадлежит мне — слышите: мне, а не вам.

При этих словах я подошел к нему и, поскольку руки мои были крепко связаны, пнул его с такой силой ногой, что он полетел на землю, и закричал:

— Негодяй! Ты же все перевертываешь с ног на голову! Это ты — беглый каторжник и убийца, это я преследую тебя, чтобы свершить правосудие!

— Собака! — взвыл он, вскочив на ноги и бросаясь на меня. — Ты осмелился опорочить мое имя…

Продолжить он не смог. Чтобы добраться до меня, ему надо было проскочить мимо Эмери, а тот наградил коларази таким пинком, что Мелтон перевернулся и потерял сознание. Это случилось так быстро, что никто не успел вмешаться. Хотя мне показалось, что даже будь на то время, никому бы не пришло в голову защитить коларази от заслуженного наказания.

Я хотел было обратиться к шейху и уже раскрыл рот, но старик подал мне знак молчать и сказал:

— Тише! Я не хочу ничего слышать, что бы ты ни собирался мне сообщить. Вам будет достаточно того, что я не накажу вас за подобное обращение с этим человеком. Отсюда вы можете понять, что я о нем думаю. Он назвал тебя беглым каторжником и убийцей. Ты не похож на сбежавшего разбойника, да господин ратей и не потерпел бы преступников в своем близком окружении. Ты — алмани, значит, христианин?

— Да.

— Стало быть, тебе известна жизнь вашего Спасителя, которого и мы считаем пророком?

— Да.

— У него было двенадцать учеников. Один из них предал его и продал. Ты знаешь, как его зовут?

— Иуда Искариот.

— Отлично! Вот такой же Иуда Искариот этот коларази, предавший и продавший своего друга и господина, полковника султанских войск. Похоже, он хочет отомстить вам и, возможно, даже убил бы вас. Я его знаю. Это — убийца; я могу это доказать, потому что только сегодня он пристрелил человека, другом которого себя называл. Но с вами такого не случится; я вас ему не выдам. Вы — не его, а мои пленники.

— Может быть, тебе рассказать, почему он желает моей смерти?

— Не сейчас, у меня нет на это времени. А что вас ожидает, вы узнаете. Чтобы вы не смогли убежать, я прикажу хорошенько сторожить вас, а чтобы вы не могли договориться между собой, я разделю вас. Каждый из вас будет ночевать в своей палатке. Господин ратей останется в моей.

— Но я расскажу тебе об очень важных вещах, с помощью которых смогу доказать…

— Не сейчас, не сейчас, — прервал он меня. — Позднее, когда у нас будет время, ты сможешь сообщить мне все, что пожелаешь.

Он подозвал двоих бедуинов, дал им вполголоса какие-то указания, и они увели нас. Один из них втолкнул нас в разные палатки и вдобавок связал мне еще и ноги. Потом он забил в землю кол и привязал меня к нему. А выполнив эту работу, уселся снаружи — сторожить меня перед входом в палатку.

Разлука со спутниками была, конечно, неприятна, но здесь ничего поделать было нельзя.

Тем временем становилось все темней и темней. Опустился вечер, а после ночной молитвы мой сторож принес мне несколько глотков воды. Еды я не получил вовсе. Стоит еще отметить, что он полностью обчистил мои карманы.

Через полотняную стенку палатки я различил костры, во множестве вспыхнувшие в лагере, но все они скоро опять погасли — за исключением одного, оставленного на всю ночь. Постепенно лагерный шум затих; спать легли рано, потому что завтра еще до рассвета бедуины должны были покинуть ущелье.

Мой сторож время от времени покидал свой пост у входа и появлялся в палатке, проверяя, на месте ли я и прочны ли путы. Кажется, он собирался не спать всю ночь.

Я прилагал все усилия, чтобы ослабить веревки на руках, и надеялся до утра освободиться от них. Если бы это мне удалось, я был бы спасен. Но это оказалось ненужным, потому что еще до полуночи я услышал тихий шорох за стенкой палатки. Было так темно, что я совершенно ничего не мог различить, но сразу же понял, что это появился Виннету, и прислушался.

— Чарли, Чарли! — прошептал он совсем рядом.

Да, это был он, Виннету, потому что только апач произносил так мое имя.

— Я здесь, — ответил я столь же тихо.

— Разумеется, связан?

— Да, ноги, да еще и привязан к столбу.

— Сторож заходит в палатку?

— Время от времени.

— Каким образом вас взяли в плен?

Я коротко рассказал ему об измене коларази и добавил:

— Крюгер-бей проводит ночь в палатке шейха, а где держат Эмери, мы скоро узнаем.

— Я уже знаю, потому что видел, куда его повели. Он находится на противоположной стороне лагеря.

— Ну же, скорее освободи меня! Нам надо торопиться.

— Нет, я этого делать не стану, иначе мы все испортим. Улед аяр не должны заметить, что вы исчезли. Тогда они сразу же подумают, что мы приведем сюда солдат, и немедленно свернут лагерь. Ничего не поделаешь, придется вам пока оставаться здесь. Мой брат Олд Шеттерхэнд это понимает?

— Да. Но в таком случае я должен рассчитывать на то, что наши солдаты придут обязательно!

— Ты сможешь на это рассчитывать, потому что ты и приведешь их сюда.

— Но ты сам только что сказал, что я не смогу уйти! Сторож сразу же это заметит и поднимет тревогу.

— Он ничего не заметит, потому что здесь, на твоем месте, останусь я.

— Виннету! — почти вслух воскликнул я. — Какая жертва!

— Никакой жертвы. Я не смог бы договориться с солдатами. Если здесь останусь я, а ты уйдешь, совершенно ясно, что мы их поймаем, потому что ты еще ночью окружишь бедуинов, а утром им не удастся выйти из ущелья. Для меня оставаться здесь нисколько не опасно.

Он был прав.

— Хорошо, я согласен, — ответил я. — Ты был у наших после того, как мы попали в плен?

— Нет, у меня не было времени. Прежде всего мне надо было вызволить тебя.

— Как же я найду их?

— Если ты поедешь прямо на север, то должен наткнуться на них. Они наверняка устроили стоянку там, где кончаются скалы.

— На южной окраине уорра? И я так думаю. Ты говоришь о поездке верхом. Ты имеешь в виду свою лошадь?

— Да. Выбравшись из ущелья, пройди тысячу шагов к северу; там я ее привязал. Мое оружие висит на седле; только нож я взял с собой.

— Ты оставишь его себе, чтобы на всякий случай было чем защититься. А как быть со сторожем, если он войдет и окликнет тебя?.. Ты же не сможешь ответить!

— Я буду храпеть — пусть подумает, что я сплю.

— Ладно! Надеюсь, я не задержусь с возвращением. Тебе подать какой-нибудь знак?

— Да. Троекратный крик грифа.

— Ладно! Теперь развязывай меня! Потом я свяжу тебя, но так, чтобы ты легко смог освободить руки.

Так и сделали. Потом я простился с апачем и выполз из палатки. Это оказалось несложным делом. Полотняную стенку палатки крепили к положенным на землю жердям с помощью шнурков. Два из них развязал Виннету, и стенка приподнялась настолько, что он смог пролезть в палатку. Я выполз тем же путем и снова крепко завязал шнурки. Я был свободен, а мой сторож и не подозревал об этом.

Собственно говоря, я еще был не совсем свободен, потому что мне надо было порядочно пройти по лагерю, однако я был уверен, что никому не удастся задержать меня.

Молодой месяц вышел на небо, хотя здесь, в ущелье, я не мог его видеть. Было довольно светло, но я не увидел ни одного неспящего, бодрствующего человека. Бедуины лежали тесными группами, которые очень легко было обходить. Подобно змее, я скользил по земле и уже через четверть часа оставил за собой последнего аяра. Тогда я встал и побежал.

Бедуины и в самом деле чувствовали себя в полной безопасности. Они даже не поставили часового у выхода из ущелья. Теперь тысячу шагов на север. Уже на восьмисотом я увидел лошадь, потому что в открытой степи было значительно светлее, чем в узком и глубоком ущелье. Я вскочил в седло и помчался, почувствовав теперь, сев на лошадь Виннету, тронув рукой его оружие, полную свободу.

Я летел галопом все дальше на север. Первая четверть только началась, и от луны виднелся лишь узкий серп, но было так светло, что видеть я мог достаточно далеко. Через какой-нибудь час я достиг первых скальных блоков, отмечавших границу уорра. Конечно, отыскать лагерь среди скал было куда труднее, чем в открытой степи. Я взял в руки Серебряное ружье апача и выстрелил, немного погодя — еще раз. Прислушавшись, я уловил через какие-то полминуты два ответных выстрела. Они донеслись с запада. Я двинулся туда, и вскоре мне повстречались солдаты. Когда в лагере услышали мои выстрелы, то подумали, что возвращается Виннету. Оттуда выстрелили два раза в ответ, чтобы указать ему направление, да еще послали навстречу людей. Солдаты удивились, увидев вместо индейца меня, но я ничего не стал объяснять им: время было дорого.

В лагере меня встретили с восторгом и ликованием. Я сразу же вызвал проводника. Когда он появился, то не выказал и намека на страх или смущение.

— Знаешь ли ты, как нас взяли в плен? — спросил я его.

— Да, господин. Я же был при этом.

— И почему же только ты один избежал пленения?

— Потому что я один остался в седле. Лошадь быстро унесла меня.

— Гм, да-а! А что ты потом сделал?

— Доложил о том, что вас взяли в плен.

— А потом?

— Мы вас обыскались среди уорра.

— Почему же там?

— Мы предположили, что улед аяр спрятались там вместе с вами.

— А разве вы не пошли по их следу?

— Это было не нужно, потому что твой друг, которого зовут бен Азра, уже сделал это.

— Ага, поэтому вы и посчитали это ненужным! Если кто-то делает что-то хорошее, другим не стоит этим заниматься, потому что это не нужно. Странные у тебя понятия. Ну, настоящая-то причина — в другом… Где прятались улед аяр, прежде чем на нас напали?

— За скалами.

— Ага, там, значит, они нас поджидали. Тогда они должны были точно знать, что мы туда придем. А узнали они это от того, кому было известно, что ты приведешь нас к воде. Кто еще знал об этом?

— Никто!

— Да, никто, кроме тебя. Значит, это сделал ты.

— Я? О Аллах! Что за мысль! Разве я не доказал свою верность? Разве я не ездил в Тунис, чтобы привести оттуда подмогу?

— Ты хотел сказать — чтобы передать в руки аяров еще больше солдат! С кем ты говорил вчера около полуночи возле нашего лагеря?

Этого вопроса он не ожидал и оторопел.

— Отвечай! — приказал я.

— Господин, на… на такой… на такой вопрос… я не могу ответить, — смущенно пробормотал он.

— Ах, ты не можешь ответить! Кто это был?

— Ни с кем я не разговаривал. Я вообще не покидал лагеря.

— Не лги! Ты говорил с коларази Калафом бен Уриком и обсуждал с ним, как выдать нас аярам.

— Машалла![60] Господин, скажи мне, кто это так очернил меня, я убью его на месте!

— А тебе не приходит в голову, что это ты, а не он заслуживаешь смерти? По законам войны.

— Господин, я невиновен! Я знаю…

— Молчи! — прикрикнул я на него. — После нашего исчезновения ты в качестве проводника руководил поисками и намеренно не обратил внимания на наши следы. Коларази сам сказал мне, что он с тобой уговорился.

— Мошенник! Да он…

— Тихо! Ты изменник и всех нас хотел выдать. Разоружить негодяя и связать его! Господин ратей завтра произнесет ему свой приговор.

Люди были настолько удивлены, услышав обвинения в подобном преступлении, брошенные в адрес унтер-офицера, до сих пор пользовавшегося большим доверием, что не поторопились выполнить мой приказ. А проводник воспользовался этим, воскликнув:

— Приговор? Мне? Но прежде будет прочитан твой, и немедленно, о проклятый гяур!

Он выхватил нож и попытался пырнуть меня. В руках у меня было ружье Виннету, и мне удалось парировать удар, а потом я бросился на изменника. Но он прошмыгнул у меня под рукой и поспешил к тому месту, где стояли лошади. Окружающие были так ошеломлены, что никому и в голову не пришло бежать за ним. Я тоже остался на месте; но Серебряное ружье я приложил к плечу.

Сам по себе этот человек меня нисколько не интересовал. И в ином случае я бы, конечно, отпустил его на все четыре стороны. Но можно было сказать почти наверняка, что он побежит прямо к аярам, а вот этого я допустить не мог. Скалы заслоняли лошадей, но как только проводник окажется в седле, его станет видно. Этого момента я и поджидал. Послышалось фырканье лошади, потом — удар копытом: он вскочил в седло. Я видел только его голову и плечи, прицелился в его правое плечо и нажал на спуск. Грохнул выстрел, раздался крик — и всадник исчез.

— Я сбил его с лошади, — объяснил я солдатам, опуская ружье. — Поторопитесь и приведите его ко мне!

Несколько человек поспешили исполнить мое приказание. Когда его доставили ко мне, проводник был без сознания.

— Пусть хаким[61] перевяжет его, а потом — связать! — приказал я. — И не спускать с него глаз.

— Для чего связывать? — раздался вдруг голос позади меня. — До сих пор этот человек казался порядочным. Кто же стреляет в человека из-за недоказанного подозрения!

Слова эти были сказаны по-английски; обернувшись, я увидел перед собой Лже-Хантера. Вовремя он мне попался!

— Вы меня осуждаете? — спросил я его на том же языке. — У вас нет на это никаких прав.

— А у вас есть доказательства виновности этого унтер-офицера?

— Есть.

— Тогда вы должны предъявить их, чтобы его отдали под полевой суд! В любом случае у вас не было основания стрелять в него!

— Тьфу! Я всегда знаю, что делаю. За то, что я совершил и еще сделаю, я буду отвечать перед Крюгер-беем. А вот с какой это стати вы так нежны к изменнику?

— Надо еще доказать, что он изменник!

— Это уже доказано. Правда, в последнее время я заметил, что вы питаете особое расположение к этому человеку и много общаетесь с ним наедине. Теперь вы его защищаете, хотя никто вас об этом не просил. Можете вы объяснить: в чем причина такой особой снисходительности?

— Мне не надо перед вами оправдываться! Вас совершенно не касается, что я делаю и о чем думаю!

— Так! Это — ваше мнение, мое же несколько иное. Сказать ли вам, почему вы завязали такие тесные и даже, я бы сказал, интимные отношения с этим изменником?

— Вы чересчур самонадеянны!

— Отнюдь! Он являлся связным между вами и коларази Калафом бен Уриком, которого вы хотели освободить.

— Откуда это вы узнали столько интересного?

— Вы удивитесь еще больше, услышав, что мне известно о ваших связях с неким Томасом Мелтоном.

— То… ма… сом… Мел… то… ном! — выдавил он по слогам.

Было темно, но я не сомневаюсь, что он смертельно побледнел.

— Да. Не будете же вы утверждать, что не знаете этого человека или, по меньшей мере, никогда о нем не слышали?

Он понял, что, по крайней мере, кое-что мне известно. Но он просто не мог предположить, что я знаю все. Отрицать, что он знает Мелтона, глупо, поэтому он ответил:

— Мне и в голову не придет отрицать, что я слышал это имя. Но какое вам до этого дело?

— Очень небольшое, как вы сейчас поймете. Вы знаете, кто такой Томас Мелтон?

— Да, вестмен[62].

— А еще шулер и убийца.

— Может быть, но меня это не касается.

— Удивительно, потому что я знаю, что вам известна история, происшедшая в Форт-Юинте.

— А вы ее тоже знаете? — спросил он неосторожно, потому что тем самым как бы согласился, что и в самом деле знает эту историю.

— Немножко, — продолжал я. — Там он, по обыкновению, жульничал и попался. Возникла потасовка, в которой он пристрелил офицера и двух солдат. Не так ли?

— Что-то припоминаю… — ответил он с демонстративным равнодушием.

— А потом он выплыл в Форт-Эдуарде, как вам, вероятно, тоже известно?

— Что вы ко мне пристали? Какое мне дело до этого человека?

— Ну-ну, сейчас вам станет интереснее. Если я не ошибаюсь, его в тот раз задержал один вестмен, которого звали… звали… хм! Как же его звали?

— Олд Шеттерхэнд!

— Да, верно, теперь и я вспомнил! Олд Шеттерхэнд! Он был шотландец или ирландец?

— Нет, он немец, из тех, что всюду суют свой нос!

— Да, да, он во все вмешивался! Я вспомнил еще одну историю, в которой тон задавал тоже Олд Шеттерхэнд. Не было ли у Томаса Мелтона брата по имени Гарри, который поехал в Мексику, в штат Сонора, чтобы там разбогатеть?

— Я слышал кое-что об этом.

— И Олд Шеттерхэнд, кажется, прогнал этого Гарри оттуда?

— Да.

— А у Томаса Мелтона был сын, которого звали Джонатан?

— Черт возьми! Как вы об этом узнали?

— По случаю узнаешь многое, когда от скуки попадешь на разговорчивого человека. Джонатан Мелтон поехал в путешествие чьим-то компаньоном, сначала в Европу, а потом вроде бы на Восток?

— От… откуда… вы… это… знаете? — спросил он запинаясь.

— Я же сказал: узнал случайно. Он сопровождал какого-то американца… хм! Как же его звали? Вы не знаете?

— Нет.

— Нет? Это меня крайне удивляет, потому что — я голову отдам на отсечение — этого американца звали ну точно так же, как и вас. Его звали Малыш Хантер! Разве не так?

— Не знаю. Отстаньте от меня!

— Нет, не отстану, потому что дело-то чертовски интересное. А знаете, что в нем интереснее всего?

— Откуда же мне знать!

— Тогда слушайте главное. Я сам в нем принимал участие, причем сыграл далеко не последнюю роль. Мое имя не Джоунс, меня зовут Олд Шеттерхэнд.

— Олд… Шет!..

От ужаса он едва выдавил первые слоги моего прозвища и отпрянул, точно прямо перед ним в землю ударила молния.

— Да, так меня зовут. И вы сами уже произнесли это имя, когда упомянули мой любопытный нос. Может быть, еще сегодня я с вами поиграю, с вами и с коларази Калафом бен Уриком.

Он пропустил мимо ушей последнюю угрозу и сказал растерянно:

— Олд Шеттерхэнд… И вы хотите выдать себя за такого человека? Вы — это он? Ни за что не поверю…

— Позже вам кое-что станет ясно. Спросите Эмери, который хорошо меня знает и был со мной на Диком Западе! Спросите Крюгер-бея, которому отлично известно, что я немец, а на той стороне океана меня звали Олд Шеттерхэнд! Впрочем, я приготовил вам еще один сюрприз. Второй мой спутник вовсе не сомалиец, и зовут его, разумеется, не бен Азра. Он — самый знаменитый из вождей апачей, он — Виннету.

— Вин… не… ту! — повторил мой собеседник, запинаясь, словно ему не хватало дыхания. — Э… то… дей… стви… тель… но… он?

— Это так же верно, как то, что я — Олд Шеттерхэнд. Если вы слышали о нас, то, пожалуй, знаете, что мы неразлучны.

— Это-то я знаю. Но что привело вас в Тунис?

— Мы ищем Томаса Мелтона.

— Черт побери! — выругался он.

— Сначала мы приехали в Египет, но вместо Томаса нашли его сына Джонатана, намеревавшегося отправиться в Тунис, и тут мы поняли, что там он должен встретиться с отцом, а поэтому поехали вместе с ним.

— И… и… и…?

— И не ошиблись. Мы нашли Томаса Мелтона под личиной вашего любимого коларази Калафа бен Урика. Ну, я же обещал вам сообщить нечто интересное. Разве я не сдержал своего слова?

— Оставьте меня в покое! Какое мне дело до всех этих людей! Меня зовут Малыш Хантер, и я не желаю иметь с вами ничего общего.

Он хотел отвернуться, но я удержал его за руку и сказал:

— Пожалуйста, подождите, сэр! Охотно верю, что вы не намерены общаться со мной; но теперь вопрос в другом — захочу ли я иметь дело с вами. Я никак не могу разрешить вам уйти. Да, я собираюсь удержать вас возле себя, хотите вы того или нет. Я задержу вас до тех пор, пока не переговорю с тем молодым американцем, который добрался до этих мест вместе с коларази Мелтоном.

— Я его не знаю; мне ничего о нем не известно!

— Ах, вот оно что? И все-таки это такая личность, которая должна была вызвать у вас живейший интерес, потому что его зовут точно так же, как вас, — Малыш Хантер.

— Это невозможно!

— Нет, это так! Видите, тот человек опасен для вас, потому что выдает себя за Малыша Хантера.

— Но вы же не думаете всерьез…

— Я думаю, что вы-то и есть настоящий Малыш Хантер, потому что убежден: вы сможете это доказать. В этом я твердо уверен.

— Откуда такая убежденность?

— А из вашей записной книжки.

— Записной книжки? Откуда вы знаете про мою записную книжку? Ни один человек, кроме меня самого, туда не заглядывал.

— Тут вы заблуждаетесь. Я туда заглядывал. Да и не я один: Виннету и сэр Эмери — тоже.

— Вы меня не проведете!

— Я ничего не выдумываю, говорю правду. Вы помните, что на корабле Виннету занимал место по соседству с вами? Мы хотели разузнать про вас побольше, вот Виннету и держал глаза постоянно открытыми, а они у него зоркие. Он заметил, что вы постоянно беспокоились о своем бумажнике и прятали его. Когда вы заснули, он отважился на воровство. Вы крепко спали, ему удалось вытащить из вашего кармана ключ, вскрыть чемодан и вынуть оттуда бумажник. Конечно, он пришел потом к нам, в нашу каюту, и мы поспешили ознакомиться с его содержимым. Потом он все положил на место. Теперь вы понимаете, почему я убежден в том, что вы-то и есть настоящий, подлинный Малыш Хантер.

— Значит, вы меня обокрали!

— Ну нет! Ведь ваша собственность осталась при вас. В крайнем случае, вы могли бы упрекнуть нас только в несколько чрезмерном любопытстве. Но я и сейчас не хотел бы вас обкрадывать. Согласен, ваш бумажник мне был нужен, но я бы не стал красть его у спящего; нет, такое не пришло бы мне в голову, но вы теперь будьте так добры и дайте его мне сами.

— Этого я не сделаю! — вскрикнул он.

— Сделаете! — сказал я уверенно. — Если вы его не вытащите, мне придется вас принудить.

— У меня его нет с собой! Я его оставил в чемодане у загванского лошадника.

— Ошибаетесь. Такую важную вещь не оставляют у чужих людей. Во время нашего похода бумажник часто бывал у вас в руках, и он всегда возвращался в нагрудный карман. Вот он здесь, я его чувствую.

При этих словах я похлопал его по груди в том месте, где лежал бумажник. Он отступил, закричав:

— Не трогайте меня! Я не терплю подобного обращения!

— О, вы вытерпите еще больше. Смотрите!

Я обратился, разумеется, не по-английски, к окружившим нас офицерам, которые не поняли ни слова из нашего разговора, но заметили, что его содержание было неприятным для Джонатана Мелтона. Достаточно было нескольких замечаний, и его схватили, повалили на землю и связали. Я взял в руки его бумажник, оставив все прочее, что было при нем. Потом его отвели к пленным аюнам, под бдительную охрану. Теперь у него не должно было остаться ни малейшего сомнения в том, что я его раскусил.

У нас было, как уже сказано, три эскадрона. Во главе каждого из них стоял коларази, по-нашему ротмистр, которому подчинялись старший и младший лейтенанты. С этими девятью офицерами я устроил короткий военный совет, рассказав им, как обстоят дела.

Первый эскадрон должен был расположиться перед входом в ущелье. Я во главе второго намеревался обогнуть горный массив, чтобы блокировать выход из ущелья. Третий эскадрон получил задание занять вершины массива по обе стороны от ущелья и в случае необходимости открыть оттуда огонь. Этот эскадрон, выходит, должен был разделиться; одну его половину коларази поведет на правый склон горы, другую старший лейтенант выведет слева от ущелья. В тылу, где должен был занять позицию я, находились лошади, там же оставались солдаты плененного эскадрона, которых охраняли воины аяров. Если в самом начале схватки мне удастся освободить пленников, мы получим дополнительную сотню бойцов.

— Когда должна начаться атака? — спросил один из офицеров.

— Атаки как таковой не будет. Первому эскадрону ничего не надо будет делать — только отбросить врагов, когда они попытаются выйти из ущелья. Та же задача у второго эскадрона, если аяры попытаются выбраться через другой выход. Правда, я с частью солдат все же попытаюсь отбить у караульных наших пленных товарищей. Правда, это должно произойти без единого выстрела, так что нашу попытку и сражением-то назвать нельзя. Другие подразделения не должны торопиться и ввязываться в необдуманные схватки. Нам ведь не надо уничтожать врагов. Мы должны только взять их в плен. Поэтому избегайте кровопролития! Чем больше аяров погибнет, тем меньше у паши останется налогоплательщиков.

— Но надо же точно определить время, когда ты нападешь на стражу, чтобы освободить наших товарищей. Нам это необходимо знать!

— Верно. Я выбрал момент начала утренней молитвы.

— Ничего из этого не выйдет.

— Почему?

— Ты христианин и, наверно, не подумал о том, что мы обязаны молиться.

— Я так не думаю. Вы успеете и помолиться, и к бою подготовиться. Аяры совершают утреннюю молитву по правилам ханафитов[63]. Вы начинаете молитву, как только на востоке появляется первый слабый проблеск зари. А у ханафитов молитва начинается позднее, когда можно видеть исфирар, то есть «желтый блеск». Значит, когда они только начнут свою молитву, вы будете уже готовы к бою. Как только аяры начнут молиться, я выйду вперед, чтобы освободить пленных. Да и вообще: одно наше появление так ошеломит сторожей, что они — по меньшей мере в первый момент — забудут о всяком сопротивлении. А позже плененный эскадрон будет освобожден, и мы сможем спокойно позволить врагам подойти к нам.

Я сделал еще несколько распоряжений, и мы выступили из лагеря, направившись к ущелью. Часа через полтора мы оказались в непосредственной близости от прохода в скалах и разделились. Первый эскадрон поскакал ко входу, предварительно выслав разведчиков. Второй эскадрон, разделившись надвое, стал взбираться по склону, а я с третьим поскакал вокруг, на южную сторону горного массива, где находился выход из ущелья. Там я приказал людям остановиться и пошел на разведку.

Аяры были сверхнеосторожны. Они и с этой стороны не выставили постов. Я прошел шагов двести по ущелью, так никого и не встретив.

Я приложил ладони рупором ко рту и трижды прокричал, подражая голосу грифа. Звук разнесся далеко по ущелью, и я был убежден, что Виннету его услышал.

Теперь оставалось дожидаться рассвета. Я выслал посты в ущелье, остальные конники расположились у входа. В соответствии с моими указаниями они вели себя сравнительно тихо. Только время от времени слышалось фырканье лошадей.

Время шло; луна давно исчезла, и звезды уже потеряли яркость. Начинало светать.

— Господин, нам можно молиться? — спросил меня коларази.

— Да, но, разумеется, потихоньку.

Все солдаты опустились на колени и исполнили предписанный ритуал. Тем временем зарево зари становилось все ярче, пока восточная половина неба не пожелтела. В глубине ущелья этого еще нельзя было видеть, но тем не менее оттуда послышался громкий, хорошо поставленный голос:

— Хай алас-сала… на молитву, вставайте ради спасения; молитва лучше сна!

Стало так светло, что мы могли оглядеться. Я быстро проскользнул в ущелье и прошел так далеко, как только смог, нисколько не боясь быть замеченным. Еще вчера я увидел, что ущелье не делало изгибов, а располагалось почти по прямой; я мог оглядеть его почти целиком.

Совсем недалеко от меня стояло довольно много лошадей. За ними лежали пленные, их не связали, но человек двадцать караулило их. Лагерь был разбит немного поодаль. Там все коленопреклоненными стояли на земле, пленники вместе со своими стражниками. Я поспешил назад и отобрал тридцать человек.

— Не говорите ни слова, — приказал я им. — Чем меньше шума мы наделаем, тем скорее с ними справимся. Не стреляйте, валите их на землю прикладами! И тут же назад.

Мы вошли в ущелье. Одноголосое чтение сменялось фразами, произносимыми всеми молящимися. Мы уже добрались до лошадей. Обежали лошадей и набросились, высоко подняв приклады, на охранников. От ужаса они остолбенели. Удар следовал за ударом. Двое или трое аяров все же вскочили и с криком побежали прочь, другие были повержены.

— Вставайте, люди! — крикнул я пленникам. — Вы свободны. Поспешите к лошадям; берите их за поводья — сколько каждый сможет — и уходите с ними вон из ущелья, где вас ждут освободители!

Они вскочили и побежали к лошадям. Каждый вскакивал на спину лошади, беря в повод еще одну или даже двух. После небольшого замешательства все вместе поскакали к выходу из ущелья. А из лагеря доносились крики ужаса и ярости; никому в голову не пришло продолжать молитву. Каждый хватал свое оружие и куда-то мчался, отчаянно крича. Но пленные с захваченными лошадьми уже вышли в открытую степь; у них не было оружия, а значит, они вынуждены были отойти назад. Я со своими солдатами выступил вперед. Мы разомкнулись на всю ширину ущелья, образовав несколько цепей, и дали предупредительный залп. Собравшиеся было идти на нас штурмом аяры отступили или, по меньшей мере, остались на месте, крича друг на друга и отчаянно жестикулируя. Но от растерянности это их не избавило. И тут раздался голос шейха. Он кое-как навел все-таки порядок, и мы увидели, как аяры уходят от нас вдоль ущелья. Но оттуда тоже раздались выстрелы; сверху, с обеих вершин, — также. Ущелье заполнилось ужасным воем и причитаниями аяров, столпившихся теперь в середине ущелья. Я выслал к ним лейтенанта. Он поднял вверх белый платок. Парламентеру я поручил пригласить шейха к нам, пообещав ему, что он сможет вернуться к своим в любую минуту. Однако он должен был отдать аярам приказ не стрелять, по крайней мере, до его возвращения.

Я видел, как мой посланец исчез в гуще врагов. Прошло еще минут десять, пожалуй. Толпа расступилась, и он показался снова. Рядом с ним шагал шейх. Значит, он питал ко мне доверие, надеялся, что я сдержу свое обещание. Когда он подошел ближе, я — из вежливости — прошел ему навстречу половину оставшегося расстояния, приложил обе руки к груди, поклонился и произнес:

— Привет тебе, о шейх племени улед аяр! Вчера, когда я был твоим пленником, ты не захотел говорить со мной. Поэтому я ушел из твоего лагеря, чтобы теперь, свободным человеком, просить тебя сегодня поговорить со мной.

Он поклонился в ответ и сказал:

— Приветствую тебя! Ты обещал, что я смогу свободно уйти от тебя. Это твердое обещание?

— Да. Ты сможешь уйти, когда захочешь, потому что я пришел к тебе с миром.

— Но ты ведь за это потребуешь налог!

— Нет.

— Нет? — протянул он удивленно. — Разве вы пришли к нам как враги не для того, чтобы полностью очистить нас от того, что еще осталось?

— Вы обещали Мохаммеду эс-Садок-паше уплатить подушную подать, но слова не сдержали. Это его право — отобрать силой то, в чем вы ему отказываете; значит, вы должны будете платить; но я не враг тебе и хочу научить тебя, как уплатить налог, не тронув ни единого из твоих животных.

— Аллах велик и милосерден! Если твои слова верны, то ты, конечно, будешь моим другом, а не врагом!

— Я сказал правду. Будь добр, садись со мной рядом, ты услышишь мои предложения.

— Речь твоя благоухает, словно бальзам. Земля, на которой ты сидишь, должна дать покой и моим ногам.

Мы положили друг подле друга два молитвенных коврика; шейх опустился на один, я — на другой. Бедуин не торопился. Наше положение заставляло нас сделать паузу, во время которой я тщательно осматривал ущелье. Он же не отрывал глаз от меня и после продолжительного молчания заговорил первым:

— Господин ратей рассказал мне вчера о тебе, эфенди. Я узнал о многом из того, что ты сделал и пережил. Но он не раскрыл мне, что ты еще и волшебник.

— Почему ты так считаешь?

— Вчера вечером ты лежал связанным в своей палатке. Твой сторож двенадцать раз заходил в эту ночь в палатку, ощупывал твои путы, проверяя, на месте ли ты. Незадолго до утренней молитвы он в последний раз приходил к тебе. И вот теперь ты сидишь здесь и говоришь со мной как свободный человек! Разве это не волшебство?

— Нет. Разве сторож знал, что он ощупывает именно меня?

Это чудо было легко объяснить. Я связал руки Виннету не очень крепко, и он, как только услышал мой крик, освободился от пут, выскользнул из лагеря. Теперь он, должно быть, находился у входа в ущелье, вместе с первым эскадроном. Однако я не стал лишать его веры в чудеса и сказал:

— Ну, теперь тебе понятно, что было бы лучше, если бы ты соизволил выслушать меня еще вчера? А теперь я хочу знать: не задели ли кого-нибудь из вас наши выстрелы? Может быть, кого-то ранили или убили?

— Нет.

— Ну что же, хорошо! Я дал приказ стрелять в воздух. А вот если наши переговоры с тобой окончатся неудачей, тогда наши пули найдут вас. Но я надеюсь, что ты не вынудишь нас сделать женщин вашего племени вдовами, а их детей сиротами… Какие отношения у вас с племенем улед аюн?

— С этими собаками мы находимся на тропе кровной мести!

— Сколько человек они у вас убили?

— Тринадцать! Да пошлет Аллах всех аюнов в ад!

— Они беднее вас или богаче?

— Богаче. Они и прежде были богаче, а теперь, когда мы потеряли свои стада, разница стала еще значительнее. Они-то пасут свои стада вблизи уэда Сальяна, где воды всегда хватает.

— Как случилось, что ты договорился с коларази Калафом бен Уриком?

— Он сам предложил мне договор, когда мы окружили его отряд.

— Разве он не мог спастись по-другому?

— Конечно, мог! У его солдат было оружие получше, чем у нас. Они могли прорваться, да при этом убить многих из нас. Но он предпочел заключить со мной соглашение и сдаться. Его солдаты переходят в мое распоряжение, а также и те, которых он сюда заманит.

— Что же он за это потребовал?

— Свою собственную свободу и жизнь господина ратей, с которого он надеялся получить огромный выкуп.

— Ты и не представляешь, с каким человеком ты заключил договор.

— Он — Искариот, я же тебе сказал.

— Еще хуже. Позже я расскажу тебе о нем; сейчас у нас для этого слишком мало времени, слишком оно ценно, потому что я тоже должен заключить с тобой договор, но куда более выгодный, так как он не приведет тебя к противоречию с долгом и одновременно не навлечет на тебя гнев паши.

— Хорошо сказано! Я слушаю твои слова, о эфенди.

— Сначала я скажу тебе, чего я от тебя требую, а это — освобождение господина ратей и англичанина, находящихся у тебя в плену. Потом — выдача коларази и, наконец, полная уплата подушного налога, за которым мы и пришли.

— Эфенди, последнее я не смогу осуществить. Это просто невозможно!

— Подожди! Я еще скажу тебе, что ты получишь от нас, если согласишься на мои требования. Ты получишь четырнадцать сотен верблюдиц или их стоимость.

Он посмотрел на меня широко раскрытыми глазами, покачал головой и сказал:

— Кажется, я плохо понял тебя, эфенди. Прошу тебя, повтори еще раз!

— Охотно! Ты получишь четырнадцать сотен верблюдиц или их стоимость.

— Но за что? Подумай, эфенди, ведь я тебе не ставил никаких условий.

— Да. Отсюда ты можешь видеть, что куда выгодней быть противником христианина, а не мусульманина. А все, что тебе пока непонятно, я объясню. Есть ли в вашем племени молодая женщина по имени Глате?

— Да. Она — любимица всего племени. Аллах послал ей, однако, испытание, погасив глаза ее сыночка, потому что ребенок родился слепым. Поэтому она отправилась с одним достойным старцем к святому месту просить Аллаха, чтобы он вернул глаза ее ребенку. Скоро она должна вернуться.

— Она приехала со мной. В пути она попала в руки аюнов, которые убили старика, а женщину зарыли в землю по самую шею.

— Аллах-иль-Аллах! Еще одно убийство! Уже четырнадцатое! Такое количество крови взывает к мести. И эти собаки не пощадили даже женщину-паломницу! Что за муки! Какая смерть! Закопать по шею в землю! А потом прилетят грифы и выклюют глаза!

— Так почти и произошло, но Аллах смилостивился над этой женщиной. Он привел к ней меня, и я ее выкопал. Но прежде я сделал еще кое-что, чему ты, несомненно, обрадуешься: я взял в плен Фарида аль-Асвада.

— Фарида аль-Асвада? Кто это? Ведь не шейха же аюнов ты имеешь в виду!

— Почему же нет?

— Потому что это было бы для меня высочайшим из наслаждений, а на мою долю наслаждений-то и не осталось. А тот шейх совсем не такой человек, который запросто позволит себя схватить.

— Ба! Да ты, кажется, считаешь его храбрым человеком! А вот я видел его совсем другим. Со мной было только двое спутников, мы втроем взяли в плен не только его, но еще и тринадцать его воинов, причем ни один из них не осмелился сопротивляться. Причем все они были вооружены и сидели на великолепных лошадях.

Тут шейх поднялся с молитвенного коврика и воскликнул с пафосом:

— О Аллах, Аллах, благодарю тебя! Все опять стало так хорошо! Эти собаки пойманы — для моей души это прямо райское удовольствие, а то, что четырнадцать аюнов захвачены всего тремя храбрецами, продлит мою жизнь на долгие годы! Какой позор для них… какой позор! Ты, эфенди, должен мне рассказать, как все это произошло, но прежде поведай мне, что ты сделал с собаками, попавшими в твои руки. Ты их убил?

— Нет. Христианин не может убить даже своего злейшего врага. Месть — дело Божие. Они еще живы и содержатся при мне.

— Живы и в твоей власти! Что ты сделаешь с ними? Скажи мне… скажи это мне поскорее!

Он почти дрожал, ожидая моего ответа.

— Я передам их тебе.

Произнеся эти четыре слова, он снова опустился на коврик, став передо мной на колени, схватил мои руки и спросил, почти взревев от волнения:

— Это правда… правда? Ты не изменишь своего решения?

— Да, я выдам их тебе, но, конечно, только тогда, когда ты выполнишь поставленные мною условия.

— Я выполню их… выполню! О Аллах, о Мухаммад! Мы получим в руки четырнадцать аюнов — четырнадцать, и среди них — самого шейха! Мы сможем насладиться местью! Им придется отдать свои жизни! Их кровь прольется…

— Стой! — прервал я его вдохновенную речь. — Им не должна угрожать опасность.

— Как? — спросил он озадаченно. — Нам надо отомстить за четырнадцать смертей, мы получаем в руки четырнадцать своих извечных врагов и не смеем им отомстить? Это же невозможно! Ничего подобного еще не происходило на этой земле. Да все будут смеяться над нами, посчитают нас людьми без чести, которые вытерпят любое оскорбление, простят даже убийство!

— Нет, никто так не подумает о вас, потому что все будут знать, что вы отказались от мести за цену крови.

— Эфенди, нам трудно будет понять это условие!

— Трудно? Тогда вы ни за что не получите аюнов.

— Но ты забываешь, что и твои условия не будут выполнены!

— Я ничего не забываю. Это ты забыл, что находишься в моей власти. Триста солдат стоят с той и с другой стороны ущелья. Вы не сможете отсюда выйти. А еще сотня стрелков расположилась на высотах. Ваши пули их не заденут, а они смогут убирать вас одного за другим, и вы никак не сможете помешать стрелкам. Мне достаточно только подать знак, и наши ружья заговорят. Что ты тогда сможешь сделать?

Он мрачно посмотрел в землю, а через некоторое время ответил:

— Ничего, совершенно ничего! Мы были слишком беспечны, нам не следовало оставаться в этом ущелье.

— Да, вы хотели нас здесь захватить, а теперь сами попали в западню, из которой без нашего согласия не выберетесь. Знаешь, мне некогда убеждать тебя. Даю тебе на размышление пять минут. Итак, запомни. Я требую выдачи англичанина и господина ратей. Вы также отдадите все, что отобрали у них и у меня. Кроме того, я требую выдачи коларази Калафа бен Урика. За это я передаю вам четырнадцать аюнов при условии, что вы соглашаетесь на выкуп. Кроме того, я выпущу вас из ущелья и позабочусь о почетных условиях мира с пашой.

— Которому мы должны уплатить подушную подать?

— Разумеется. Я полагаю, что он не сможет от нее отказаться, ведь он живет за счет налогов. Он же не бедуин, живущий своими стадами.

— Но эта подать слишком высока для нас! Стада надо сначала вырастить.

— Ты кое-что позабыл: четырнадцать сотен верблюдиц. Часть из них могла бы пойти в уплату долга.

— Аллах велик! Четырнадцать сотен верблюдиц! Да это же намного больше, чем надо заплатить паше. Большую часть скота мы, выходит, сохраним у себя и сможем значительно увеличить наши поредевшие стада.

— Да. Ну, теперь ты видишь, как я о вас позаботился. А женщина по имени Глате, любимица вашего племени, должна получить награду за пережитые ею ужас и мучения. Она бедна, но я пообещал сделать ее богатой. Улед аюн должны дать и ей сотню верблюдиц.

— Эфенди, твоя доброта велика, а твои руки благословляют каждого, кого они коснутся! Но общее число верблюдиц достигнет пятнадцати сотен, а это слишком много.

— Но не для аюнов, ведь они же так богаты.

— Но подобная жертва значительно уменьшит их богатство!

— Это меня не волнует! У них богатства убудет, у вас прибудет.

— Верно, но как раз поэтому я и сомневаюсь, что они согласятся на такую высокую цену.

— Они вынуждены будут согласиться, потому что выбора у них нет: либо высокий выкуп, либо смерть, а любой предпочтет скорее отдать все свое состояние, чем умереть. Я буду посредником между вами и ими; ты можешь быть уверен, что я не скину с выкупа ни единой верблюдицы.

— Они могут согласиться, но не сдержат слова!

— Бред! Четырнадцать аюнов будут освобождены не прежде, чем внесут дине полностью, без каких-либо скидок.

— Ты не знаешь этих людей. Они отложат выплату, а тем временем вооружатся и нападут на нас, чтобы освободить пленных и ничего не заплатить.

— Нет, этого не случится. Ведь пленников вы держите как заложников и, само собой разумеется, скорее убьете, чем позволите отбить.

— Это так.

— И кроме того, подумай еще об одном обстоятельстве, о котором ты, кажется, позабыл. Я посодействую вам в получении исключительно высокого выкупа за кровь, чтобы вы смогли заплатить налог. Мы с войском уйдем не раньше, чем он будет внесен. Значит, мы подождем, пока улед аюн не уплатят дине. До этого времени мы останемся с вами, будем вашими гостями, в случае необходимости будем сражаться на вашей стороне. В наших интересах дать аюнам короткий срок для платежа; выходит, им не удастся найти время и вооружиться. А если они, несмотря ни на что, будут настолько глупы, что захотят напасть, мы вступимся за вас и поддержим в бою. Тогда аюны будут уничтожены или, по меньшей мере, притихнут на время.

— Эфенди, твои слова дают мне уверенность, что ты поступишь с нами по-хорошему и такое важное для нас дело закончится именно так, как ты думаешь и говоришь.

— Значит, ты согласен на мои условия?

— Сам-то я согласен, но ты же знаешь наши обычаи и должен понимать, что такие дела я не могу решать в одиночку. Прежде мне придется созвать джам — собрание старейшин. А ты? Есть ли у тебя право решения? В нашей стране ты чужой, а такие вопросы может решать только паша.

— Господин ратей замещает здесь пашу; что бы он ни сделал, паша одобрит это; я же убежден, что Крюгер-бей согласится со всеми моими требованиями и обещаниями.

— Эфенди, я уважаю твои слова, но милее мне было бы услышать их из уст господина ратей.

— Хорошо, ты это услышишь. Позволь ему прийти сюда и переговорить со мной.

— Может быть, ты сам пойдешь со мной? Тогда ты бы смог сначала поговорить с ним, а потом и с собранием старейшин. Если ты все им растолкуешь, это произведет на них более глубокое впечатление, чем мой рассказ о выгодах и обещаниях, в которые и поверить-то трудно.

— Ты гарантируешь мне свободу?

— Да. Ты ведь так же поступил со мной.

— И я могу положиться на тебя?

— Как на себя самого. Клянусь тебе бородой Пророка, моей собственной бородой и вечным блаженством моих предков, что ты сможешь уйти от нас в любое угодное тебе время и совершенно свободно!

— Я верю тебе и надеюсь, что твои воины будут уважать твою клятву.

— Они сделают это!

— Тем не менее может оказаться, что кто-то не уважит твою клятву. На этот случай предупреждаю тебя, что, если с вашей стороны раздастся хоть один выстрел или хоть один человек сделает подозрительное движение в мою сторону, я немедленно дам знак к началу сражения. И уже первый наш залп принесет вам триста пуль.

— Этого не случится, уверяю тебя!

Несмотря на это его заверение, я громко, чтобы шейх слышал, отдал приказ: солдаты, как только услышат выстрел, должны будут ворваться в ущелье. Я был убежден, что и другие наши отряды сразу же начнут боевые действия. Потом шейх ушел. Я сопровождал его.

Когда мы добрались до аяров, я почувствовал обращенные на меня со всех сторон враждебные взгляды. Шейх отыскал возвышение, на котором его все могли видеть, и оповестил собравшихся:

— Люди, слушайте, что я вам скажу. Эфенди-чужестранец, которого зовут Кара бен Немси, принес нам мир, богатство и почет. А это такие подарки, которым мы будем радоваться, как ягнята, нашедшие свежую лужайку. Я обещал ему неприкосновенность; он может уйти, когда пожелает, и никто не должен ему мешать. Он, как я, а я, как он. Моя кровь — его кровь, а его честь одновременно и моя честь. Он находится под моей защитой, а значит, и под вашей. Нам надо собрать джам, чтобы узнать, какую радость, какое счастье нам ниспослала судьба!

Слова эти произвели потрясающее впечатление. Мрачные и злые до того лица стали дружескими; все задвигались, заговорили… И вдруг раздался крик:

— Тихо! На это я не могу согласиться! Гяур был нашим пленником и сбежал от нас. Кто тут может дать ему свободу! Я требую, чтобы его связали и опять уложили на место!

Говоривший проталкивался вперед. Это был коларази Томас Мелтон. На его распухшее красно-сине-зеленое лицо было неприятно смотреть. Опухоль осталась после вчерашнего пинка Эмери. Он пробрался ко мне и продолжал, обращаясь к шейху:

— Я уже говорил тебе, что этот человек принадлежит мне!

— Что ты там говорил, меня не касается, — ответил шейх. — Эфенди находится под моей защитой.

Я был готов к какому-нибудь быстрому выпаду коларази и держал наготове Серебряное ружье Виннету.

— Под твоей защитой? — спросил злобно коларази. — Как это ты можешь брать под защиту моего смертельного врага?

— Он принес нам счастье и почет. Мы заключим с пашой мир.

— Мир? А как же я? Что будет с нашими договоренностями?

— Они больше недействительны. Ты видишь, что мы со всех сторон окружены. Мы можем выбирать только между миром и смертью.

— A-а! И тогда вы, трусы, ухватились за мир! А немецкий пес не должен отвечать передо мной?

— Нет, не должен. Он под защитой.

— Тогда сбереги его, если сможешь!

Молниеносно коларази выхватил нож и попытался пырнуть меня, но прежде чем нож достиг груди, я ткнул его ружейным прикладом под подбородок, так что голова его дернулась назад, а сам Мелтон, описав широкую дугу, полетел на землю. Он так и остался лежать, а из уголка его рта потекла струйка крови.

— Эфенди, благодарю тебя за этот удар! — сказал шейх. — Им ты отвел от себя смертельный нож. Если бы ты был задет, моя клятва, которой я обещал тебе неприкосновенность, оказалась нарушенной и тем самым стала бы ложной, а моя седая голова покрылась бы вечным, несмываемым позором. Он мертв?

Последний вопрос относился к одному из аяров, который склонился над Мелтоном.

— Он не двигается, но вроде бы живой, — раздалось в ответ.

— Тогда свяжите ему руки и ноги, чтобы он, очнувшись, не наделал тут вреда! А ты, эфенди, будь добр и ступай в мою палатку, где найдешь господина ратей!

Я последовал приглашению и увидел Крюгер-бея привязанным к столбу.

— Вы здесь, вы! — радостно встретил он меня. — Я думал, что вас, как и меня, надежно связали!

— Как видите, я свободен, а сейчас развяжу и вас.

— Слава Богу! Значит, вас не посчитали нужным связать?

— Что вы! Я был связан точно так же, но убежал.

И я рассказал ему вкратце, как освободился. Он слушал меня с большим напряжением, и оно еще усилилось, когда я сообщил ему о предложениях, сделанных мною шейху, и обосновал их. Когда я закончил, полковник воскликнул:

— Машалла! Что вы за человек!

— Как вы к этому относитесь? Вы одобряете их или нет?

— Разумеется, одобряю!

— Это меня радует. Я убежден, что действовал по-вашему. Вы бы потребовали от аяров не больше, чем это сделал я, и пообещали бы им все то, что предложил я?

— Именно так.

— Хорошо. Тогда идемте! Снаружи уже собрались старейшины. Они ждут меня. Или, может быть, с ними поговорите вы?

— Я предпочел бы говорить сам, поскольку я здесь представляю пашу.

— Согласен с вами. Здесь вы являетесь полномочным представителем паши Туниса, и если вы сами обратитесь к собранию старейшин, это подействует сильнее. Если вы что-нибудь упустите, я напомню.

Мы вышли из палатки, перед которой кружком расселись старейшины. Они не выказали никаких признаков удивления, увидев, что я развязал господина ратей. Когда тот захотел пройти в середину их круга, они посторонились. Коларази Мелтона видно не было; его куда-то унесли.

Естественно, все аяры с нетерпением ожидали результата собрания, от которого зависели судьбы войны и мира, жизни и смерти. Они с любопытством толпились поблизости, хотя из почтения к старейшинам не приближались вплотную. Джам у бедуинов пользуется величайшим авторитетом, и многим цивилизованным хлыщам стоило бы поучиться у этих необразованных людей, как надо почитать стариков.

Речь господина ратей была, как всегда, когда он не пользовался родным немецким языком, образцом ораторского искусства. Он подтвердил все мои обещания и, окончив говорить, был намерен удалиться, чтобы дать джаму время на обсуждение, но тут поднялся шейх и сказал:

— Твои слова, о господин, были подобны розам, запах которых молодит сердце. Ты хочешь уйти, чтобы дать нам время посовещаться? Это не нужно. Надо ли обсуждать условия, которые мы не сможем ни улучшить, ни смягчить? Я согласен с каждым твоим словом и призываю моих соплеменников сделать то же. У кого есть хоть слово возражения, может говорить!

Никто не ответил на этот призыв, и шейх продолжил:

— А кто согласен с тем, что сказал господин ратей, пусть встанет!

Встали все.

Тогда шейх взобрался на высокий камень, откуда его могли видеть все воины аяров, и звучным голосом, разносившимся далеко окрест, объявил о достигнутой договоренности, которую надо было теперь отпраздновать. Его голос перекрыли крики ликующей толпы. Шейх подошел ко мне, пожал руку и сказал, что удачный исход этой ссоры, казавшейся такой опасной, достигнут только благодаря моему участию, на что все участники совета старейшин, в свою очередь, потрясли мою руку, а за ними подходили еще и еще люди, исполняя тот же ритуал. Я пожал не одну сотню рук, и совсем еще недавно враждебные лица и глаза приняли совсем иное выражение.

Прежде всего я, естественно, кинулся освобождать Эмери. Он слышал шум, громкие голоса и понял, что произошло что-то важное, но ему и в голову не пришло, что был заключен мирный договор, следствием которого и было его немедленное освобождение. Тем больше были его удивление и радость, когда я вошел в палатку, где находился он.

Это было первое следствие нашего договора; а вторым стало возвращение нам оружия и всего, что у нас забрали; не пропало ни одной, даже самой незначительной вещицы.

После этого я справился, где мне найти коларази. Его отнесли в собственную палатку и там связали точно так же, как накануне нас. Когда я вошел, глаза у него были открыты; но он зажмурил их, притворившись, что все еще без сознания, чтобы избежать моих насмешек. Он сплевывал кровь, а два рядом лежащих зуба доказывали, что удар прикладом был далеко не ласковым. Убедившись, что он не сможет освободиться, я ушел.

Было решено, что аяры выйдут из ущелья и расположатся лагерем перед ним. Однако прежде надо было оформить договор, что и было сделано под пение священной фатихи и других молитв. На этой церемонии достаточно было присутствия Крюгер-бея и Эмери. Я предпочел уклониться от этого скучного действия и отправился к своим солдатам, чтобы сообщить им о договоренности.

После этого я поскакал, но не в объезд горы, а напрямик, через ущелье, через толпу наших недавних врагов, на северную сторону массива, где расположился первый эскадрон. Люди очень удивились, когда увидели меня скачущим этой дорогой, прямо со стороны врага.

Естественно, они восприняли мое сообщение о мире с радостью. Правда, они были убеждены в нашей победе, но если бы дело дошло до сражения, раненые и убитые были бы и с нашей стороны, а поэтому всегда лучше уклониться от боя.

Как уже было сказано, я предполагал, что Виннету присоединится именно к этому эскадрону — так оно и случилось. Не успел я раскрыть рот, как он вышел мне навстречу и спросил:

— Мой брат заключил мир с воинами аяров?

— Да, и дела пошли — лучше не надо. Соглашение не стоило ни капли крови, и этим я обязан одному тебе, моему лучшему другу и брату. Ты очень помог мне, оставшись вместо меня в плену.

— Виннету не заслуживает благодарности, потому что мой брат Чарли сделал бы для меня то же самое. Да и никакой опасности не было; связан я был некрепко, а значит, в любой момент мог уйти. Что же стало с Томасом Мелтоном, изменником и убийцей?

— Он лежит связанный в своей палатке. Улед аяр покинули ущелье и стали лагерем близ входа в него. Мы расположились поблизости от них и намерены собрать все наши войска.

Коларази этого эскадрона выслал гонцов, и полчаса спустя вся наша кавалерия собралась с северной стороны ущелья. Бывший в плену эскадрон Мелтона получил позднее от бедуинов своих лошадей и оружие.

По арабскому времени было четыре часа, а по европейскому — около десяти часов утра, когда закончились все церемонии заключения мирного договора. Аяры во главе со своим шейхом, Крюгер-беем и Эмери выехали из ущелья и были встречены троекратным салютом одного из отрядов нашей кавалерии; в ответ они тоже разрядили свои ружья, беспорядочно, каждый по-своему, — таков уж был их обычай. Эмери присмотрел за тем, чтобы прихватили коларази Мелтона. Теперь тот не мог уже притвориться потерявшим сознание, и он начал новую игру. Выглядел он ужасно. Еще после пинка Эмери лицо его пострадало, а теперь к этому добавились и последствия удара прикладом. Подбородок, правда, остался цел — коларази отделался потерей нескольких зубов, но нижняя половина лица теперь тоже опухла, и больше, чем верхняя. Его подвели ко мне и формально передали в мое распоряжение, как того и требовали условия нашего договора. Кажется, пострадал и его язык, потому что говорил он с большим трудом. Шейх изложил это в нескольких словах. Когда Мелтон услышал их, он грубо набросился на шейха:

— Что? Ты выдаешь меня этим людям?

— Я вынужден, — ответил бедуин. — Это было одним из условий мирного договора.

— Но разве не ты обещал мне свободу, когда я сдался тебе вместе с эскадроном? Я поставил условие: не обходиться со мной как с пленником. Я должен был остаться свободным. Так-то ты держишь свое слово? Учти, если ты не выполнишь нашей договоренности, ты окажешься бесстыдным лжецом, бесчестным предателем, который платит своему союзнику черной неблагодарностью!

Вообще-то он был прав; видимо, и шейх понимал это, чем я объяснил себе спокойствие, с которым он принял последнее оскорбление. Позднее, однако, я убедился, что причина здесь была иной. Но если бы шейх сейчас же захотел ответить, он бы не смог, потому что, едва Мелтон высказал последние слова, как его гневно оборвал Крюгер-бей:

— И ты осмеливаешься так говорить, негодяй? Ты отважился рассуждать о бесстыдной лжи и бессовестной измене? Кто же здесь лжец и кто изменник? Ты упрекаешь шейха, что он как союзник плохо поступил с тобой. Но кто же для тебя я сам? Может быть, какой-нибудь союзник? Нет, я был твоим покровителем, защитником, другом; я относился к тебе как отец. И как же ты за все это мне отплатил! Ты заманил меня сюда из Туниса, чтобы взять в плен.

— Ложь! — заорал Мелтон.

— Собака, ты же еще и лжецом меня хочешь выставить!

— Не тебя, а тех, кто внушил тебе такие мысли.

— Значит, моего друга Кара бен Немси? Это его ты называешь лжецом? Слушай, ты, сын, внук и правнук предков, обитающих в аду, точно так же, как и они, будешь там торчать и жариться на вечном огне! Я просто не могу понять такой бессовестности. Вся твоя душа состоит из лжи! Как мог Аллах допустить, чтобы я покровительствовал этому человеку! Я прикажу повесить тебя. Уберите этого Иуду!

— Постой! — вмешался я. — Если ты считаешь его своим пленником, я должен предупредить, что раньше предъявил права на коларази.

— Но мои-то права законнее!

— Может быть, но он мне нужен для выяснения важных обстоятельств.

— Тогда я не буду тебе мешать.

— Хорошо! Но только прошу тебя, пусть он остается крепко связанным и пусть его хорошо охраняют. Тогда он будет совершенно неопасен для нас.

— Не беспокойся! Этот пес от меня не уйдет — можешь не беспокоиться! Скрутите его как следует да еще привяжите к столбу!

Приказ этот был отдан старому Салламу, и тот поспешил его исполнить. А шейх Мубир бен Сафи добавил, глядя на Крюгер-бея:

— Господин, ты был прав, назвав этого пса Искариотом; я сделал такое же сравнение немного раньше.

— У тебя был для этого повод? Неужели и с тобой он вел себя бесчестно?

— Меня он не смог обмануть, хотя не решусь сказать, что ему бы не удалось это. Но он предал тебя, выдал мне прямо в руки. Ты был моим врагом; ты пришел, чтобы победить нас, поэтому я согласился на его предложение, которое он мне сделал. А вознамерился он пленить тебя. Сделка была для меня очень полезной, однако это не помешало мне сравнить его с Иудой Искариотом и всем сердцем презирать его. Но с другим он поступил точно так же, и даже хуже.

— С кем?

— Со своим спутником.

При этих словах я быстро вмешался:

— Как раз об этом человеке я и хотел справиться. Я знаю его и теперь очень боюсь, что путешествие в эти края стало для него роковым. Где он сейчас?

— Там, в ущелье.

— В ущелье? Боже! Да там же не осталось ни одного человека, по меньшей мере — живого! Значит, он мертв?

— Да.

— Его убили?

— Я так считаю.

— Коларази?

— Конечно!

— Как звали этого человека?

— Настоящего имени я не знаю. Коларази называл его своим другом. Он постоянно обращался к нему: «друг мой».

— Но вы-то должны были как-то его звать!

— Разумеется. Как тебе известно, у нас есть обычай называть чужих людей, имени которых мы не знаем или оно труднопроизносимо, по какому-нибудь характерному признаку, выделяющему их из толпы. Этому юноше мы дали именно такое прозвище: Отец двенадцати пальцев.

— Это еще почему? Не потому ли, что у него было двенадцать пальцев на ногах, и это многие заметили?

— Именно так. Возле развалин мы окружили солдат. Там, невдалеке, был источник. Солдат, конечно, мы посчитали пленниками, но коларази и его друг остались свободными. Последний пил из источника, потом мыл лицо, руки и ноги. Один из наших людей заметил, что на каждой ноге у него было по шесть пальцев.

— Это чрезвычайно интересно и может оказаться очень важным! Теперь я открою вам то, чего не знает еще даже мой друг господин ратей: я приехал сюда, чтобы спасти от смерти Отца двенадцати пальцев.

— Как? — спросил Крюгер-бей. — Ты знал, что его должны были убить?

— Я догадывался об этом. Речь идет о преступном плане, чрезвычайно хитроумном и весьма своеобразно приводимом в исполнение. Слушайте!

Я рассказал господину ратей и шейху то, что им следовало узнать. Когда я закончил, Крюгер-бей воскликнул:

— Что за действия! Что за расчет! Какая неимоверная подлость! Если бы ты заговорил раньше, мы бы поторопились и прибыли бы сюда не вчера. Тогда бы Отец двенадцати пальцев не умер!

— Я этому не поверю! Мы торопились и просто не могли двигаться быстрее. А если бы нам даже удалось прибыть сюда на денек пораньше, не уверен, что это спасло бы жизнь бедному Малышу Хантеру.

— Тем не менее я считаю, что ты должен был рассказать!

— Я не мог. Если бы я решил посвятить тебя в дело, то мне пришлось бы сказать тебе о том, что коларази преступник, сбежавший из тюрьмы убийца. Не так ли?

— Разумеется.

— А он был твоим любимчиком. Помнишь один наш разговор в Бардо? Я было начал говорить о нем, я нащупывал почву, но при первом же слове, каким я попытался расшатать твое доверие к коларази, ты разгневался, прервал меня, да так, что я надолго вынужден был замолчать.

— И тем не менее ты не должен был молчать. Ты — мой друг, и я, может быть, прислушался бы к тебе!

— Нет, тогдашнее твое возбуждение было слишком велико. Да и прислушайся ты, мне бы все равно не удалось поколебать твоего доверия к этому человеку. Я даже думаю, что все сорвалось бы, если бы я посвятил тебя в тайну коларази.

Он опустил голову, помолчал немного, а потом сказал:

— Вынужден сказать откровенно, что я на самом деле кое в чем тебе помешал. Согласен, я был расположен к этому негодяю.

— Стало быть, ты готов успокоить мою совесть?

— Да. Ты ничего не упустил, ты не сделал ничего такого, что изменило бы ход событий.

— Благодарю тебя! А теперь, о шейх, расскажи нам, что тебе известно о смерти Отца двенадцати пальцев. Хорошие ли у них были отношения с коларази?

— А как же! Коларази был очень приветлив с этим молодым человеком. Видимо, это входило в его план; он хотел усыпить бдительность Отца двенадцати пальцев. Мы поставили лагерь в ущелье. Позавчера после вечерней молитвы они вдвоем вышли из лагеря и направились к месту, расположенному между пленными солдатами и лошадьми. Потом мы услышали выстрел, негромкий, скорее даже слабый. Такой звук издают крохотные чужеземные пистолеты с вращающимся барабаном; они заряжены шестью пулями, но у них только один ствол. Потом коларази вернулся в лагерь и рассказал мне, что его друг только что застрелился.

— Он привел какую-нибудь причину?

— Да. Он сказал, что его друг сделал это от тоски, уныния, пресыщенности.

— А вы замечали у него тоску?

— Нет. В те немногие дни, что он у нас провел, у него было постоянно веселое лицо, и он часто вызывал у нас смех своими шуточками.

— Но ведь это совсем не подходит тоскующему человеку!

— Коларази сказал нам, что его другу уже очень давно наскучила жизнь и он не раз пытался покончить с собой. Именно по этой причине коларази старался не спускать с него глаз.

— Дальше! Что вы сделали, услышав о мнимом самоубийстве?

— Я приказал зажечь факел из пальмовых волокон; потом мы отправились на то место, где лежал труп.

— А молодой человек был в самом деле мертв? Ты в этом убедился?

— Нет, потому что наша вера учит: прикоснувшийся к трупу становится нечистым. Если бы умерший был одним из наших, это было бы совсем другое дело; но он был чужестранцем. Так почему же мы должны были марать руки, прикасаясь к нему?

— Хм! Его похоронили?

— Да, это сделал коларази.

— И никто ему не помогал?

— Никто, и по той же причине. Да коларази никого и не просил об этом.

— Когда это случилось?

— Вчера. Когда вас привели ко мне, коларази как раз подошел. Он явился прямо от могилы; он не успел закопать ее и потом отправился доканчивать свое дело, когда мы развели вас по палаткам.

— Ты видел отверстие от пули?

— Да, смертельный металл вошел прямо в сердце. Ты что, считаешь подобные вещи важными, расспрашивая меня о них?

— Исключительно важными. Я должен немедленно отыскать могилу; прошу тебя пойти со мной.

Конечно, он согласился, но перед уходом сделал несколько необходимых распоряжений по лагерю. Крюгер-бей, Виннету и Эмери тоже пошли с нами. По пути я все расспрашивал шейха:

— Разве из твоих слов не вытекает, что ты не веришь в самоубийство?

— Конечно, не верю, потому что такой жизнерадостный человек, как Отец двенадцати пальцев, не мог убить себя. И потом, коларази — это такой человек, который способен на все. Он буквально охранял чужеземца, казалось, что юноша — его пленник.

Разговаривая, мы прошли почти все ущелье, пока наконец шейх не показал нам место, где находилась могила. Собственно говоря, о могиле как таковой не могло быть и речи: это была кучка камней, прикрывавшая труп. Мелтон выполнил свою работу спустя рукава. Мы разобрали кучку за несколько минут.

— Heavens![64] — вырвалось у Эмери, когда он увидел убитого. — Какое сходство!

— Уфф! — выпустил воздух Виннету, не добавив к этому восклицанию ни слова.

— Машалла! — ужаснулся господин ратей. — Да ведь это же тот человек, которого ты привез из Туниса!

— Ты находишь сходство между ними?

— Да, и очень большое, я сам бы в это не поверил, если бы не видел собственными глазами.

— И тем не менее именно сходство позволило этому человеку выполнить свой план! Надо внимательно осмотреть его одежду!

На своем веку я повидал многих мертвецов, но этот производил на меня особое впечатление, и не только вследствие обстоятельств, оборвавших его жизнь, но прежде всего — выражением мертвого лица. На нем застыла улыбка, такая мирная, такая, я бы сказал, блаженная, словно он спал, а счастливое сновидение ублажало его душу. В какой-то момент мне даже показалось, что он жив, я потрогал его руками, чтобы убедиться, что он действительно мертв.

В его карманах я ничего не обнаружил. Но, осматривая тело, я заметил повязку на левой руке.

— Что это такое? — спросил я шейха.

— У него было пулевое ранение. Мы окружили ваших кавалеристов очень быстро, коларази практически не сопротивлялся, и мы обошлись всего одним выстрелом. А пуля, как известно, дура — попала в чужеземца, который здесь вообще ни при чем, его просто заманили сюда. Пуля почти срезала ему первую фалангу большого пальца на левой руке, так что пришлось ее откромсать ножом.

— Ах, так! Я должен на это взглянуть.

Я размотал повязку, на которую пошел кусок головной накидки, и убедился, что кончика пальца нет. Ко мне приблизился Виннету, осмотрел рану и сказал:

— Теперь мой брат мог бы обнажить сердце!

Я так и сделал. Да, как раз там, где расположено сердце, виднелся след револьверной пули; она быстро и чисто сделала свою работу, потому что и рана и кожа вокруг нее были такими чистыми, будто тело отмывали. И на одежде не было заметно пятен крови.

Виннету приложил палец к тому месту, куда вошла пуля, несколько раз нажал на него, а потом сказал:

— Мой брат Чарли позволит мне изучить след пули?

— Конечно!

Я подвинулся. Он вытащил нож. Я, по правде говоря, побаиваюсь подобных операций, но все же вынужден был ему помочь. Я понял, о чем подумал Виннету; у меня промелькнула та же мысль. Вот мы столкнулись с самоубийством, но его можно было совершить только правой рукой, потому что раненой и перевязанной левой рукой юноша не мог бы выстрелить. Значит, надо было определить путь пули, чтобы выяснить, действительно ли выстрел был сделан правой рукой.

Виннету действовал как опытный и очень умелый хирург. Он орудовал своим длинным, прочным и с виду неуклюжим охотничьим ножом так осторожно и легко, как не удалось бы и дипломированному врачу с его тончайшим инструментарием. Конечно, работа шла медленно; только через полчаса мы узнали, какой путь прошла пуля в теле покойника. Она вошла сзади, в районе верхнего левого ребра. Следовательно, направленный несколько вниз выстрел невозможно было произвести правой рукой. Апач выпрямился и протянул нам пулю, сказав при этом:

— Убийство!

— Well! — согласился Эмери. — Этот парень — не самоубийца. Такое направление было бы у пули только в том случае, если бы стреляли левой рукой, а ею-то Малыш Хантер как раз и не мог воспользоваться.

— Значит, Мелтон — убийца! — заключил я. — У меня сразу возникло такое подозрение, а теперь появились и доказательства. Теперь надо непременно установить, кем был убитый. Давайте разуем его. Нам надо пересчитать пальцы у него на ногах!

Так и сделали. В самом деле, на каждой ноге у него было по шесть пальцев: вместо мизинца по два маленьких, но полностью сформированных пальчика, только на втором отсутствовал ноготь. Больше на теле мы ничего особенного не обнаружили — ни родимых пятен, ни каких-либо других отметин, которые могли бы пригодиться при определении личности.

Потом мы похоронили погибшего, сложив камни в форме креста, и тихо помолились за упокой души несчастного, расставшегося с миром без причастия.

Как только мы закончили похоронную церемонию, шейх настоял на очищении. Церемония эта состояла в том, что мы обтерли руки и лицо песком, а шейх вполголоса пробормотал какую-то короткую молитву. Потом сказал:

— Ну вот, теперь вы снова чисты, и никто не будет бояться прикоснуться к вам. Можно возвращаться в лагерь!

— Подожди немного! — попросил я. — Могила расположена на территории, принадлежащей аярам, верховным шейхом которых ты являешься. Можешь ли ты обещать, что это место будет почитаться вами и твои люди не обесчестят его?

— Клянусь Аллахом и Пророком его! Но почему ты так заботишься о могиле чужого тебе человека?

— Я предполагаю, что через некоторое время она еще раз может быть вскрыта. Вы же представляете себе, что здесь произошло?

— Да.

— Мы должны составить документ, который имел бы законную силу по ту сторону океана, в Америке. Ты, как шейх племени, которому принадлежат эти земли, должен будешь подписать его, мы — тоже, но как свидетели, а если свою подпись поставит господин ратей, то это все, что мы можем сделать в данных обстоятельствах. А теперь, Мубир бен Сафи, я прошу тебя ответить мне на один очень важный вопрос: где сейчас находятся вещи убитого?

— Его лошадь мы пустили в свой табун. Оружие взял себе коларази, но, когда сам он лежал связанным в палатке, я приказал принести это оружие мне. Я покажу его тебе, если захочешь — забирай его.

— А другие вещи? У убитого наверняка были при себе часы, может быть, кольцо и, уж точно, всякие мелочи, которые люди берут в дорогу. Ничего такого мы не обнаружили. Может быть, коларази присвоил и эти вещи?

— Об этом я ничего не знаю!

— Как это ничего? Ты же снял с него все, что на нем было.

— Оружие я взял себе, потому что пленнику его иметь не положено, но в его карманах я не рылся и всем строго-настрого запретил что-нибудь отбирать у коларази.

— Почему?

— Я выполнял соглашение, которое мы заключили, когда он сдался в плен. Я вынужден был пообещать, что его собственность никто не тронет.

— Значит, все, что он взял у убитого, должно еще оставаться у него?

— Разумеется, потому что я убежден: ни один из моих воинов не посягнул на эти вещи.

— Хорошо! Посмотрим, так ли это! Пошли!

— Да, пошли! Меня не волнует, что будет с коларази и его собственностью. Свое обещание я сдержал, а защищать его имущество от вас я не обязан. С тех пор, как я выдал его вам, вы можете делать с ним все, что хотите, а мне больше нет дела до него.

Как только мы вышли из ущелья и добрались до лагеря, шейх расстался с нами. Нам не показалось странным, что ему не хотелось показываться на глаза человеку, еще совсем недавно бывшему его союзником в борьбе с нами. Крюгер-бея отвлекли командирские обязанности, а мы, остальные трое, отыскали Мелтона. Он был крепко связан, да еще и прикручен к врытому в землю столбу. Возле пленника мы увидели двух часовых. Заметив нас, он отвернул голову, давая понять, что знать о нас не желает.

— Мастер Мелтон, — обратился я к нему, — мы пришли выяснить у вас кое-что. Думаю, что у вас хватит благоразумия, чтобы ответить нам.

Он ничего не сказал, даже не посмотрел в нашу сторону. Тогда я продолжил:

— Итак, кто был этот чужестранец, что приехал сюда с вами из Туниса?

Он не ответил. Тогда я приказал одному из солдат:

— А ну-ка позови бастоннаджи! Пусть он вернет этому человеку способность говорить.

Мелтон вскинул голову и выкрикнул:

— Ты не посмеешь меня высечь! Я не так беспомощен, как ты думаешь! Сегодня не повезло мне, а завтра фортуна может изменить тебе! Запомни это!

— Не смешите людей! Вам, пожалуй, будет слишком трудно развернуть те силы, которыми вы мне грозите. Взгляните-ка на человека, стоящего рядом со мной. Припомните: разве вы не встречали его раньше?

Он чертыхнулся.

— Неужели вы никогда ничего не слышали о Виннету, верховном вожде апачей? — продолжил я.

Он повторил свое проклятие.

— Можете ругаться сколько угодно, но в Штатах вы должны заплатить по счету, и мы сделаем все, чтобы это произошло. Но об этом мы поговорим после, а теперь я с Виннету заставлю вас ответить на наши вопросы. Смотрите, бастоннаджи со своими помощниками уже здесь! Даю вам слово, что каждый ваш отказ говорить будет стоить вам десяти ударов по пяткам. Итак, кем был тот чужеземец, о котором я только что спрашивал?

Он долго смотрел мне прямо в лицо, словно пытаясь угадать мои мысли, а потом ответил:

— Что это вам взбрело в голову спрашивать об этом человеке?

— Он меня заинтересовал.

— Поймать вы меня хотите, поймать! Знаю я вас! От вас всего можно ждать!

— А я и не скрываю своих планов. Я твердо намерен приказать высечь вас, если вы наконец не ответите мне. Итак, кто этот чужеземец?

Бастоннаджи стоял в позе, по которой можно было понять, что он ожидает только моего знака, поэтому Мелтон сквозь зубы ответил:

— Это мой сын.

— Ваш сын? Ага! Однако это странно! Разве вы не выдавали его аярам за своего друга?

— А разве сын не может быть другом? И я что, обязан отчитываться перед этими дикарями?

— Хм! Ладно, в конце концов, это ваше дело, как называть своего сына. Но он почему-то исчез. Где он скрывается?

— Не прикидывайтесь! Вы же знаете, что он умер. Бедуины рассказали вам об этом.

— Но как это вашему сыну пришла в голову несчастная мысль лишить себя жизни?

— Меланхолия, пресыщение жизнью!

— И ваш сын приехал из Штатов в Тунис только затем, чтобы застрелиться? Он хотел доставить вам удовольствие лицезреть это? Кажется, он питал к вам необычайно нежные чувства!

— Бросьте шутить! Откуда мне знать, что меланхолику может прийти в голову такая дурь!

— Но вас это вроде бы и не очень обеспокоило. Во всяком случае, печальным вы не выглядите. Но тем не менее примите мои соболезнования. Я слышал, что он застрелился в вашем присутствии? Это правда?

— Да, он застрелился из своего револьвера.

— А не из вашего?

— Прекратите глупые шутки! У меня нет револьвера. Тунисскому коларази такое оружие не положено.

— Но как же смог ваш сын управиться с револьвером? Он же был ранен в руку!

— Но в левую!

— Ах, вот оно что! Надеюсь, вы наследовали самоубийце?

Он снова испытующе поглядел на меня, чтобы догадаться, куда я гну, и, когда я повторил вопрос, ответил:

— Само собой разумеется, если вы имеете в виду, что я взял себе все, что было у сына в момент смерти.

— Я охотно взглянул бы на это наследство. Вам трудновато засунуть руку в карман, поэтому я возьму на себя труд сделать это вместо вас.

— Валяйте!

Это слово он произнес с гневом, и все-таки мне показалось, что Мелтон вложил в него также добрую толику насмешки и злорадства. Я опустошил его карманы и скрупулезно изучил их содержимое. Но я нашел только такие вещицы, которые принадлежали, как оказалось, самому пленнику; там не было ничего, что могло бы быть собственностью Малыша Хантера.

— Что это стало с вашим лицом, дорогой сэр? — рассмеялся он мне в глаза. — Если бы вы сейчас взглянули на себя в зеркало, то смогли бы, без сомнения, утверждать, что вы самый остроумный человек в мире. А я был ослом, всегда считая вас величайшим дураком! Видите, как можно заблуждаться!

Он почувствовал, как я разочарован; я собрал всю свою волю и заговорил, стараясь, чтобы в моих интонациях не угадывалось досады:

— Итак, это все, что у вас есть и чем владел ваш сын?

— Да, — кивнул он, приветливо усмехаясь.

— Удивляюсь я вам и ему! Тунисский коларази не может быть таким бедняком, да и сын ваш, кажется, не больно-то экономил.

— Экономил? Где? На ком?

— На Малыше Хантере.

— All devils! — взорвался он. — Малыш Хантер! Что вы знаете о Малыше Хантере!

— Что это очень приятный молодой человек, который путешествовал по Востоку ради собственного удовольствия.

— По Востоку?

— Да. И не один. Его сопровождал также очень приятный молодой человек. Если не ошибаюсь, его звали Джонатан Мелтон.

— Не понимаю!

— Представьте, я тоже! Я думал, что оба они, Малыш Хантер и Джонатан Мелтон, находятся в Египте, и вот, к своему удивлению, вдруг узнаю, что Мелтон был здесь и застрелился прямо у вас на глазах!

В третий раз он испытующе долго посмотрел на меня. Кажется, теперь ему кое-что стало ясно; он понял, что я здесь появился не случайно и знаю о его планах куда больше, чем ему этого хотелось бы.

— Может быть, вы соизволите дать мне какое-то объяснение? — спросил я.