/ / Language: Русский / Genre:love_history / Series: Семья Дотри

Как покорить герцога

Кейси Майклз

Рафаэль Дотри, капитан английской армии, в одночасье стал герцогом и владельцем огромного поместья. Титул и имение достались Рафаэлю неожиданно: дядюшка, тринадцатый герцог Ашерст, и его сыновья трагически погибли во время кораблекрушения. Фамильный особняк встретил новоявленного герцога множеством проблем. Юные сестры, едва достигшие семнадцати лет, жаждали показаться в свете. На жизнь Рафаэля было совершено несколько покушений. А главное — Шарлотта Сиверс, или Чарли, как прозвал ее Рафаэль еще в детстве, превратилась из вредной девчонки в красивую женщину, но чем больше внимания проявлял герцог, тем больше она отдалялась. Какая-то страшная тайна, связанная с погибшими кузенами, мешала Чарли ответить на ухаживания Рафаэля.

Кейси Майклз

Как покорить герцога

Моему новому редактору, единственной на свете Марго Липшульц, женщине с ангельским терпением

Пролог

Знаменитое очарование Парижа уже начало блекнуть. Сколько лет они говорили о том дне, когда победят Бонапарта и с триумфом войдут в этот город городов? Когда их сапоги тонули в грязи Испании, а провизия постоянно задерживалась и пустые желудки присыхали к хребту, разговор о красотах Парижа облегчал души.

Но после пяти дней непрерывных холодных проливных дождей все мысли обратились к одному: когда же Веллингтон прикажет войскам возвращаться в Англию?

Там тоже наверняка дождливо, но, в конце концов, это же добрый английский дождь!

Однако капитанам Рафаэлю Дотри и Фитцджеральду Свейну вряд ли придется вместе с толпой солдат грузиться на корабли, направляющиеся в Дувр и в другие английские порты. Сегодня днем выяснилось, что они находятся в числе тех, кому поручено через несколько недель сопровождать Бонапарта к его «новой империи» на Эльбе.

Фитц сказал Рафу, что следует гордиться своим участием в такой исторической миссии и, возможно, однажды, усадив своих внуков на колени, они поведают им об этом замечательном событии.

Внуков? Прищурив темно-карие глаза, Раф потребовал, чтобы друг поскорее нашел местечко, где они смогли бы, если повезет, как следует промочить глотку.

Рафа пробирала дрожь: его мундир насквозь промок. Он придвинулся ближе к огню, едва тлевшему в камине трактира, который Фитц отыскал для них, и провел пальцами между прядями своих слишком длинных черных волос, которых давно не касалась рука цирюльника, сомневаясь уже, что когда-нибудь сможет смыть с них грязь и жир, а затем потер щетину на подбородке. Нужно бы найти новую бритву, чтобы выглядеть пристойно, прежде чем явиться завтра утром в штаб, а также чистую рубашку. Да бог с ней, с чистой, лишь бы была сухая.

— Ну-ну, посмотрел бы ты на себя, — ухмыльнулся Фитц. — Съежился у огня, словно старая дева, никогда не знавшая тепла в своей постели. Не подать ли вам плед, чтоб укутать плечи, госпожа Дотри?

— Заткнись, Фитц. — Раф подавил еще один приступ дрожи. Временами ему казалось, что он больше никогда не согреется. — Так где этот добрый эль, о котором ты говорил?

— Слишком много претензий для человека, привыкшего спать в окопах в последние годы. И черт с ним, с этим элем… где здесь сговорчивые мамзели?

Вскочив со стула, Фитц ухватил за плечо хозяина, проходившего мимо их стола:

— Парле ву инглиш, месье?

Толстый, неопрятный трактирщик, вытаращив глаза, на одном дыхании выпалил целую тираду по-французски, и Раф ухмыльнулся в кулак, когда тот обозвал Фитца здоровенным волосатым тараканом.

— Будьте любезны, две кружки вашего лучшего пива и чего-нибудь горячего, что там у вас есть на кухне, — быстро вставил Раф на безупречном французском, бросив хозяину монету, и тот повернул к бару.

— Чертовы лягушатники. Похоже, до них еще не дошло, что мы побили их, а, Раф?

— О, они все понимают и ненавидят нас за это. Я бы сказал, что мы с тобой до сих пор живы лишь потому, что большинство парижан прежде всего винят во всем Наполеона. Я слышал, что сегодня нужно снова усилить охрану, чтобы защитить его от прежних «верных сторонников». Интуиция подсказывает мне, что нам следовало бы устраниться и просто позволить им схватить его. Личный эскорт из тысячи его собственных солдат, в мундирах и с оружием? Зовущих его между собой — ни много ни мало — императором Эльбы? И за это мы сражались, Фитц?

— Верно, слишком уж мы нянчимся с этим недомерком. И вообще, как долго нам придется охранять его? Не то чтобы я очень стремился назад, в Дублин. Сейчас здесь сыро и холодно, однако Париж в отношении уступчивых женщин превыше всех ожиданий по сравнению с Дублином.

— Это лишь потому, что все женщины Дублина уже знают тебя и держатся подальше.

— И то верно. — Фитц пригладил свою аккуратно подстриженную бородку, и его зеленые глаза заискрились. — Местные дамы без ума от такого красавчика, как я. А теперь будь любезен, ответь на мой вопрос.

Раф отхлебнул из кружки порядочный глоток. Служанка швырнула на стол две миски с дымящимся тушеным мясом, подмигнув ему, прежде чем уйти. Ее аппетитный округлый зад был вызывающе соблазнителен, однако странным образом это не пробудило у Рафа никакого желания. Хотя за сходную плату она постирала бы ему рубашку, а он тем временем вздремнул бы.

— Как долго? Шесть месяцев или дольше, согласно приказу. — Раф взял потемневшую местами деревянную ложку и воткнул ее в густое варево, понимая, что сейчас лучше просто закрыть глаза и не задаваться вопросом, что это за мясо. — Надеюсь, я найду возможность поговорить с ним.

Фитц вскинул брови:

— Поговорить с Бонн? С чего это тебе вдруг вздумалось?

Раф обхватил себя руками, пытаясь хоть как-то согреться, прежде чем приняться за еду.

— Не знаю, почему я говорю это тебе… ты лишь посмеешься, но я подумываю написать книгу о войне. Ведь ты и сам понимаешь, Фитц, что за все годы под началом Веллингтона мы ни разу так и не столкнулись с самим Бонапартом на поле боя?

— Сдается мне, нам никогда и не хотелось. Итак, ты метишь стать новым Байроном?

— Вряд ли. Это означало бы отвести себе роль героя. Нет, всего лишь простая история, которую никто не прочтет, даже те внуки, которых ты пытаешься мне навязать. В любом случае к Рождеству мы возвратимся в Англию. Надеюсь, ты все еще намерен погостить у меня несколько месяцев?

— Ну да. Я столько слышал о твоем доме, что как будто уже побывал там, но все равно хочу познакомиться с твоей знатной родней. Тем более что за все эти годы я ни одного письма от них не видел. Да и ты им почти не пишешь — разве что по случаю черкнешь пару слов. А как насчет тебя, Раф?

Когда они принялись за еду, Фитц спросил:

— Позволит тебе твой дядюшка герцог снова управлять этим якобы твоим имением?

Раф положил ложку. Есть и без того не хотелось, но теперь аппетит совсем пропал.

— Я никогда ничем не управлял, Фитц, и ты знаешь это. Этим занимались наследники матери по линии ее мужей, и каждый следующий хуже предыдущего. Но, по крайней мере, они слушали мою мать и отказывались от всех предложений его светлости сделать управляющим одного из его людей.

— Почему отказывались?

— Потому что мой дядя не замедлил бы протянуть руку помощи, а второй рукой загреб под себя в два раза больше. И к тому же моя мать терпеть его не может.

— Но имение ведь твое, не так ли? Ты покинул Англию еще юношей, но, когда вернешься, у тебя будет больше прав на него, чем у других?

— В идеальном мире так и было бы. — Раф потер веки: они смыкались, несмотря на все его усилия. — Но так как Уиллоубрук не является частью майората, всем управляет мать, пока мне не исполнится тридцать. — Он снова потянулся к кружке. — И что же? Хорошо она управляет наследством, которое будет принадлежать ее сыну? Да нет. Она то и дело находит себе новых мужей. Вот чем она занимается.

— Возможно, ей захочется выйти замуж за прекрасного молодого ирландца, — поддразнил Фитц Рафа, толкнув его в бок. — Я позволю тебе управлять имением, сколько душе угодно, сынок, пока мы с твоей матушкой… Чем мы с ней займемся, Раф, а?

— Я даже обсуждать это не хочу. Кроме того, когда я уезжал, она только сняла траур после смерти мужа, поэтому, кто его знает, возможно, в Уиллоубруке уже другой отчим, а моих сестер снова отправили на «хранение» к герцогу, пока дражайшая госпожа Хелен корчит из себя скромную новобрачную.

— Да ладно тебе! Помню, ты рассказывал, как сам не один год провел вместе с герцогом и его сыновьями, пока он не купил тебе офицерское звание[1]. Щедрый дядюшка — еще не самое плохое, что может стрястись с человеком.

— Именно в этом Чарли обычно уверяла меня. Это маленькое чудовище почти сводило меня с ума, но у нее был свой резон, как и у тебя.

Фитц заглянул в свою кружку:

— Вроде я еще не пьян… Здесь еще достаточно эля. Чарли? И ты говоришь: «она»?

Раф улыбнулся, вспомнив девочку, которая была несколькими годами младше его: высокая, тонкая, с длинными ногами и руками. Она постоянно таскалась за ним, словно он был рыцарем в блестящих доспехах.

— Извини, я хотел сказать: Шарлотта. Шарлотта Сиверс. Имение ее отца клином входит во владения моего дяди, как кусок пирога. Коттедж «Роза» и земли вокруг него — пожалуй, еще большая заноза для его светлости, чем Уиллоубрук.

— Розы, занозы… что-то в этом есть.

По какой-то неведомой причине, словно отдавая дань некоему прошлому, Раф все еще ощущал себя обитателем этой «Розы». Он прятался тогда в яблоневом саду от уроков со своими кузенами, и Чарли окликнула его со своего «насеста» в ветвях одного из деревьев. Он не понимал, как ей это удается, но, похоже, она всегда знала, где он будет находиться, и можно было не сомневаться, что и она окажется там. Внимание девочки порой льстило ему, но иногда раздражало. В тот день он был раздражен и, чтобы выказать свое недовольство, поднял яблоко, упавшее на землю, и, не особо задумываясь, швырнул в ее сторону.

Это было глупо. Яблоко могло попасть в нее. Девочка могла испугаться, упасть с дерева и ушибиться.

Однако это маленькое чудовище ловко поймало яблоко одной рукой и запустило его обратно.

Три недели он ходил с подбитым глазом.

— Раф! Ты снова витаешь в облаках. Кажется, я сказал, что щедрый дядюшка — еще не самое плохое, что может стрястись с человеком.

Раф встряхнулся, отгоняя воспоминания детства, отчего голова почему-то заболела еще сильнее.

— Верно. Но мальчик, которым я был в девятнадцать, — совсем не тот мужчина, каким, надеюсь, стал сейчас, в двадцать шесть. Я, конечно, благодарен дядюшке за все, но принимать его холодную благотворительность больше не намерен. Я ничем не могу помочь сестрам и признателен дядюшке за то, что он сделал для них, да и для меня, но теперь пора пробивать дорогу в жизни своими силами.

— О чем это ты?

— Я имею в виду, Фитц, что моим сестрам будет неплохо жить с дядей, и поэтому решил остаться в армии. Посмотрим правде в глаза: ведь я ничего другого не умею — только воевать.

— Наверняка ты поразишься, дружище, — заговорщицки произнес Фитц, ухватив его за руку, — но, сдается мне, нам больше не с кем воевать.

Раф заставил себя улыбнуться и, когда служанка возвратилась еще с двумя кружками эля, притянул ее на колени и зашептал ей на ухо. Хихикнув, она кивнула и тут же стала покусывать его шею, а Фитц пробормотал себе под нос, что Рафу всегда везет.

У него были все основания так считать. Раф знал, что ему в некотором смысле повезло с дядей. Но будь он проклят, если снова станет жить у него из милости. Возможно, когда человек не так уж богат, гордость становится для него единственным достоянием.

Нужно было также подумать о сестрах и об их будущем. Когда он уезжал на Пиренейский полуостров, близнецы были всего лишь смешными неугомонными детьми, несколькими годами младше Чарли. Сейчас им, должно быть, уже по шестнадцать, и, насколько Раф знал свою мать, — а он прекрасно ее знал! — госпожа Хелен не задумывается об их будущем.

Он понятия не имел, как завести с дядей разговор о Николь и Лидии, но надеялся, что с помощью своей тетки Эммелины сможет уговорить его добавить кое-что к небольшому приданому, выделенному девочкам их отцом, и вывезти их на светский сезон в Лондон.

А как ему быть с его легкомысленной, миловидной, проматывающей наследство, ужасно взбалмошной матерью? Этот вопрос не давал Рафу заснуть по ночам.

Однако в любом случае он был сыт по горло дядюшкиными милостями. Он провел слишком много лет, выслушивая изводившего его кузена Джорджа, графа Сторрингтона, который относился к своим родственникам как к нищим попрошайкам всякий раз, когда они появлялись со своими пожитками на пороге герцогского дома. Сглатывая ком в горле, он принимал помощь для своих сестер — но не брал ни одного жалкого пенса для себя, в чем давным-давно поклялся.

Возможно, в течение следующих шести или девяти месяцев, пока он будет нянчиться с Бонапартом, у него появится время, чтобы обдумать план своей дальнейшей жизни. Слишком много лет он не заглядывал дальше следующего дня, предстоящей битвы, очередных поисков еды и сухого жилья для своих солдат. По молчаливому согласию ни он, ни Фитц не решались говорить о будущем далее следующего дня, чтобы не накликать беду.

Однако теперь, когда война выиграна и Раф с удивлением обнаружил, что он еще цел, можно было больше не опасаться думать о будущем.

Из-за всех этих неугомонных мыслей у него разболелась голова. Голова буквально раскалывалась… и весь он словно разваливался на части.

— Послушай, дружище, — проворчал Фитц, — эта бедная девочка трудится до седьмого пота, пытаясь хоть как-то встряхнуть тебя, если ты понимаешь, о чем я… А ты сидишь здесь как чурбан, свесив руки и уставившись в камин. Почему бы тебе не уступить ее мне? Я-то знаю, как обращаться с девицами этого сорта.

Очнувшись от задумчивости, Раф заметил, что служанка смотрит сейчас на него с некоторым разочарованием.

— Тысяча извинений, моя дорогая, — сказал он по-французски, отпуская ее с колен. — Ты очаровательна, но я очень устал. А вот у того лохматого парня, — Раф ткнул пальцем в сторону Фитца, — много монет.

Благосклонность служанки тут же переключилась на Фитца, она улыбнулась и перебралась к нему на колени.

— О, так уже лучше! Вот так, лапушка, поерзай на мне еще своей пухлой попкой. Вот все, что мне надо от Парижа, — это лучше, чем глазеть на тамошние статуи да шикарные сады! — воскликнул он, когда пышногрудая девица прижалась к нему своими необъятными прелестями. — Прости, дружище, но ты и сам все понимаешь.

— В этом весь ты, Фитц, — спокойно произнес Раф. — Но прежде чем поднимешься наверх, отдал бы мне свой кошелек для сохранности. Черт побери! — Он тряхнул головой и быстро моргнул. — Что там, в этом эле? Вся комната кружится.

Фитц взглянул на друга:

— Ты еще не выпил достаточно, чтобы комната кружилась. Знаешь, Раф, ты выглядишь не слишком… Позволь-ка пощупать твой лоб.

Удерживая одной рукой соблазнительно ерзающую служанку, он потянулся к Рафу, притронулся к его лбу и, отдернув руку, резко затряс ею.

— Проклятье! Да ты горишь!

— Не может быть, Фитц. Я чертовски замерз. Это все мокрый мундир.

Раф сжал челюсти: его зубы начали стучать — он снова ощутил дрожь, лишившись тепла роскошного тела служанки.

— Не думаю. Мне кажется, это лихорадка, которую ты подцепил в Альбуере[2]. Она снова вернулась, и будь я проклят, если это не так. Давай возвратимся в казармы, пока ты не совсем скис, чтобы мне не пришлось тащить тебя на себе, как это было в Витории[3].

— Успокойся, — отмахнулся Раф. — Если это снова лихорадка, то хуже уже не будет. Лучше веди-ка девушку наверх и покажи ей, на что способен, в отличие от других, настоящий ирландец. А я… Я просто подожду тебя здесь у камина.

Раф опустил голову на руки.

— Совсем не хочется возвращаться в этот дождь и сырость.

— Ваша светлость? Прошу прощения, сэр, за беспокойство, но не могу ли я с вами поговорить?

— Раф, — прошептал Фитц, слегка подтолкнув его локтем в бок. Голос его внезапно напрягся. — Этот чудной малый, что у того края стола, хочет поговорить с тобой. Сдается, он обращается к тебе, потому сказал «ваша светлость». Наверняка он не может так обращаться ко мне. Да подними же голову! Здесь что-то странное…

Раф заставил себя открыть глаза и искоса взглянул на озадаченного друга, который продолжал смотреть в сторону другого конца стола.

— Дьявольщина! — произнес он, резко выпрямившись, чтобы разглядеть довольно взъерошенного англичанина невысокого роста, который стоял там, как и говорил Фитц.

Более того, там было несколько таких англичан… возможно, с полдюжины взъерошенных малорослых англичан, которые раскачивались и переплетались между собой. Раф пытался выделить одного из этой толпы.

— Простите? Чем могу помочь?

— Вы Рафаэль Дотри, не так ли? — спросил человек. — Ох, только бы это и вправду были вы, ваша светлость! Я разыскиваю вас уже почти месяц с тех мор, как закончилась война и стало безопасно пересекать Ла-Манш. Возможно, ни одно из писем вашей тетушки не дошло до вас?

— Ты слышишь, Раф? Ваша светлость. Он снова произнес это, — заметил Фитц, сталкивая служанку с колен.

Девица разразилась потоком грязной французской брани, что заставило бы покраснеть даже Рафа, если бы он прислушался.

— Да, я действительно сказал именно так, — произнес мужчина. — Вы позволите мне сесть, сэр?

Раф и Фитц удивленно переглянулись.

— Разумеется. — Раф указал на пустой стул перед мужчиной. Изо всех сил он пытался держать глаза открытыми. — Однако боюсь, что я не…

— Я вижу, что вы не в курсе дела. Меня зовут Финеас Коутс, ваша светлость, и на меня возложена печальная обязанность сообщить вам, что ваш дядя Чарлтон Дотри, тринадцатый герцог Ашерст, и его сыновья, граф Сторрингтон и достопочтенный лорд Гарольд Дотри, трагически погибли, когда их яхта затонула у побережья Шорхэма около шести недель назад. По законам наследования вы, сэр, как сын своего отца и последний Дотри, являетесь теперь Рафаэлем Дотри, четырнадцатым герцогом Ашерстом, а также владельцем младшего титула, графом Сторрингтоном, и… и еще виконтом — каким, я, к сожалению, не могу сейчас вспомнить… Вы слышите меня? Сэр?

Раф снова медленно опустил голову на скрещенные руки. Голос человека едва был слышен сквозь звон в ушах. «Забавно», — подумал он, улыбнувшись. В прошлый раз во время приступов лихорадки ему казалось, что он видит ангелов, а не каких-то странных коротышек в плохо скроенных обтрепанных куртках и грязных красных жилетах. Уж лучше бы ангелы…

Фитц встряхнул его:

— Раф, ответь ему. Ты слышал, что он сказал?

— Да, да. Исчезли. Что-то в море…

— У Шорхэма, ваша светлость, да. Сестра покойного герцога, леди Эммелина Дотри, поручила мне также передать лично вам письмо с просьбой возвратиться в Ашерст при первой возможности. Мои соболезнования, сэр, и мои поздравления, ваша светлость. Ваша светлость?

Фитц убрал с лица Рафа длинную прядь влажных волос.

— Не думаю, что его светлость слышит вас, Финеас. Может, вы расскажете мне подробней об этом деле с герцогством? Ко всем этим шикарным титулам, должно быть, прилагаются некоторые деньги?

— Во всей Англии не найдется сыра, перемазанного маслом так густо… э-э-э, то есть я хотел сказать, его светлость весьма богат.

Фитц хлопнул Рафа по спине.

— Слышишь, Раф? Ты богат, счастливчик! Просыпайся, выпьем за твою удачу! На твои денежки, конечно, ведь у тебя их теперь много.

Раф не шевельнулся, даже когда Фитц потряс его за плечо.

— Ну, что скажете, Финеас? Бедняга! Все его проблемы разрешились, заботы развеялись на все четыре стороны, а он даже не знает об этом. Его светлость решил немного поспать. Но, как обычно, к утру он будет и порядке.

— О, он пьян, сэр, — понимающе кивнул Финеас.

— К несчастью для него, нет. Но я бы не прочь, — подмигнул Фитц.

— Да, капитан, вполне вас понимаю. — Финеас жадно пожирал глазами почти полную миску, стоящую перед Рафом. — В этом случае, так как мне было приказано ни при каких условиях не покидать его светлость, когда я отыщу его, не будет ли правильным присоединиться к вашему обеду, капитан? Должен сказать, это блюдо восхитительно пахнет!

Часть первая

Дружба — это любовь без крыльев.

Лорд Байрон

Ашерст-Холл, ноябрь 1814

Глава 1

Шарлотта Сиверс бросилась на поиск злодеек. И она твердо решила: пленных не брать.

Всего несколько минут назад, пребывая в счастливом неведении, она удобно устроилась в гостиной небольшого дома в поместье своих родителей и наслаждалась видом сверкающих серебром ноябрьского инея деревьев за окном, с ветвей которых лишь недавно облетела листва. В комнате было тепло и уютно.

Но затем экономка принесла ей одно из писем, прибывших с утренней почтой.

Сделав еще глоток душистого чая, Шарлотта распечатала послание своей близкой подруги и стала читать его. Чувство тревоги и изумления все возрастало, пока только что полученные сведения не превратили ее блаженное неведение в праведный гнев.

— Закоренелые лгуньи! Мошенницы! Гнусные интриганки!

Ее зубы стучали от холода: она выбежала из дома, не успев найти накидку теплее, чем эта потрепанная, в которой она работала в саду, висевшая на крючке возле кухни.

— Им повезет, если я оставлю их в живых!

Она зашагала по протоптанной тропинке, которая пела через лес от дома к середине дороги к Ашерст-Холл.

— А глупее всех я, потому что верила им!

Дело в том, что после многих месяцев упомянутого неведения мисс Шарлотта Сиверс обнаружила, что Николь и Лидия Дотри — а судя по всему, в основном Пики, так как Лидия, понимая, что у нее нет выбора, действовала совместно с ней, — водили ее за нос. Они водили за нос всех.

Все это время, с самой весны, когда Николь и Лидия впервые получили известие от Рафаэля Дотри, что с ним все в порядке и он осведомлен о смерти своего дяди и кузенов, они ловко обманывали Рафа, свою тетку Эммелину и Шарлотту.

Ах да, и миссис Бизли. Впрочем, обвести вокруг пальца миссис Бизли было не так уж сложно: близнецы годами практиковались, прежде чем настало время одурачить гувернантку.

Сгорая от нетерпения скорее взглянуть в лицо сестрам Дотри и задать им хорошую взбучку, Шарлотта спешила по влажным скользким листьям, усеявшим тропинку, но внезапно упала, испуганно вскрикнув: «Черт побери!»

Тут же вскочив на ноги, она быстро огляделась: не услышал ли кто-нибудь это неподобающее леди восклицание, а затем отряхнула с накидки прилипшие листья и комочки мха.

Чтобы успокоиться и прийти в себя, Шарлотта сделала несколько глубоких вдохов. Ведь она считалась благовоспитанной, благородной девушкой, а сейчас несется по лесу, словно дикий вепрь.

Но тут она снова вспомнила, как Ники и Лидия все лето и осень посылали письма туда и обратно, брату — выдавая себя за тетку, а тетке — представляясь своим братом. Письма эти Шарлотта видела, близнецы давали их ей читать — а тем временем наверняка потешались за ее спиной над ее доверчивостью.

И что еще хуже: если бы Эммелина не написала ей сейчас лично, и ее слова и вопросы не противоречили тому, о чем она говорила в тех письмах, которые близнецы показывали Шарлотте, она бы до сих пор оставалась в неведении.

У Шарлотты возникли подозрения сразу же, как только она начала читать письмо: почерк Эммелины слишком отличался от того, которым были написаны письма, якобы приходившие в Ашерст-Холл.

И это подозрение превратилось в твердую уверенность, когда она прочла: «Шарлотта, клянусь, я иногда думаю, что Раф — это Ники в брюках. Эта девчонка никогда не могла написать слово длиннее трех букв».

В этот момент Шарлотта подумала, что Раф, который учился, хотя и урывками, вместе со своими кузенами, становится круглым невеждой, как только дело доходит до грамматики и правописания.

— Они заплатят за это! — воскликнула она, откидывая со щеки выбившийся из-под капора каштановый локон, под которым на ее безупречной коже виднелось грязное пятно.

Эммелина, счастливая в своем новом браке, проводила долгий медовый месяц в Озерном крае и была спокойна, пребывая в уверенности, что Раф вернулся домой сразу же после получения известий о перемене в своей судьбе.

И бедный Раф, выполняющий свои обязанности на Эльбе, был убежден, что леди Эммелина крепко держит в своих руках Ашерст-Холл, и в том числе заботится о его молодых сестрах, пока он не завершит свою миссию.

— А я одурачена двумя испорченными чудовищами, почти что школьницами, — не считая того, что они наверняка нашли способ избавиться от своих занятий, — бормотала Шарлотта, вышагивая по тропинке, подобрав подол платья. — Сочувствовать девочкам: ах, как им не хватает брата… Подшучивать вместе с ними над Эммелиной, потерявшей голову от любви. Они спокойно управляли хозяйством все эти месяцы, едва выйдя из детской и из-под опеки гувернантки, лишь потому, что их брат написал, что с удовольствием — нет! «с удавольствеем» — предоставил бы им больше свободы. Их брат написал? Ха! Клянусь, я откручу им головы!

Занятая мыслями о том, как она расправится с ними, Шарлотта выбежала из леса на покрытую гравием подъездную дорогу, петлявшую через ухоженный парк.

Вдруг перед ней возник всадник на лошади, мчавшейся стремительным галопом. Шарлотта едва не поскользнулась на камнях, вскинув руки и издав сдавленный вскрик.

Лошадь испуганно заржала — то ли из-за неожиданного появления Шарлотты, то ли из-за того, что всадник резко натянул поводья. Встав на дыбы, она забила копытами в воздухе, словно пытаясь вскарабкаться по невидимой лестнице.

Незадачливый всадник тут же слетел с лошади, упав навзничь.

Шарлотта, девушка далеко не из робких, быстро овладела собой. Она смело схватила повисшие поводья, чтобы удержать лошадь, — но, как тут же заметила, та, судя по всему, не собиралась убегать. Затем Шарлотта направилась к лежащему всаднику, надеясь, что тот встанет без посторонней помощи, если только у него не разбита голова или не случилось что-то похуже.

— Вы в порядке, сэр? — осторожно спросила она, склоняясь над мужчиной, запутавшимся в коричневом дорожном плаще с многослойным воротником. — Приношу извинения. Я знаю, что целиком и полностью виновата в вашем несчастье, но считаю, что с вашей стороны будет чрезвычайно тактично и по-джентльменски, если вы сделаете вид, что так не считаете.

Мужчина что-то пробормотал, но неразборчиво, так как его голову все еще окутывал этот на редкость модный плащ. Однако Шарлотта не сомневалась, что его ответ не был столь великодушен, как она могла бы надеяться.

— Простите, но если б вы расстегнули свой плащ, то, возможно, смогли бы освободиться? — Шарлотта округлила глаза, сознавая, что, скорее всего, лишь ухудшила положение. — Мне пойти… Мне пойти за помощью?

— Боже упаси, нет, — ответил мужчина, стараясь выпутаться из плаща и сесть. — Я и без того порядочным дураком себя выставил, так что благодарю покорно. В публике я не нуждаюсь.

Наконец его голова появилась из свернувшегося клубком плаща. Крупная прядь черных волос закрывала глаза.

— Где моя чертова шляпа?

— У меня, — сказала Шарлотта, держа шляпу в руках. — Она слегка помялась, но думаю, ее вполне можно привести в порядок. Грязь сухая и легко очистится.

Мужчина все еще не глядел на нее, занятый попытками привести в порядок воротники своего плаща так, чтобы они снова правильно лежали на плечах. Шарлотта насчитала четыре воротника, каждый следующий был большего размера — довольно впечатляюще! Будь воротников хоть на один больше, мужчину можно было бы причислить к денди, а меньше — выглядело бы уже и вполовину не так модно. Однако сейчас, вывернутая наизнанку над его головой, вся эта прекрасная новомодная лондонская одежда лишь причиняла неудобство.

— Так, мадам. Полагаю, вы считаете, что я должен прийти в восхищение от вашего сообщения. Как мне повезло! Мой плащ лишь разорван — ах, всего на две части! — а моя новая шляпа слегка помята. Какое счастье! Возможно, вы думаете, что мне следует поблагодарить вас?

— Не стоит грубить, — произнесла Шарлотта, понимая, что, возможно, виноваты оба.

Мужчину сбросила лошадь, его прекрасная одежда — несомненно, очень дорогая — испорчена. По ее вине? Ради бога! Пожалуй, ей не стоило обращать внимание на то, что, если б он не натянул поводья с такой силой, его лошадь — похоже, вовсе не норовистая — не встала бы на дыбы. Ну да, ей, возможно, вообще не следовало обращать на это внимание.

— Я не собиралась сбрасывать вас с лошади. Это был несчастный случай.

— Несчастный случай, как же! Тот идиот, который устроил в Лондоне Большой пожар, тоже так говорил. Вы выскочили на дорогу, мадам. А теперь будете утверждать, что именно я виноват в том, что вообще ехал по ней.

— Вздор! — резко ответила Шарлотта, уже теряя терпение. — Вы вправе находиться здесь. А собственно, почему вы здесь? — нахмурив брови, спросила она.

Мужчина наконец встал и выхватил у нее шляпу. Он надел ее, но тут же сбросил, коротко выругавшись, и шляпа упала на дорогу. Шарлотта привстала на цыпочки. Надо же! Он высокий! Это впечатляло.

— В чем дело? Что случилось? Что-то с головой? Но я ничего не вижу.

Но как она могла увидеть? Он был очень высок, что поразило Шарлотту. При ее высоком росте не так уж много ей встречалось мужчин, которым она оказалась бы по плечо. Этот человек действительно заставил ее почувствовать себя неловко.

— Проклятье! — Мужчина прикоснулся к затылку и посмотрел на руку: пальцы были в крови. — За шесть лет войны остаться почти невредимым, а всего в миле от дома — разбить голову! Да еще из-за женщины, не иначе!

От дома? Он сказал: от дома. Она услышала это. Ее глаза широко раскрылись от изумления.

Пока он шарил в кармане, отыскивая носовой платок, чтобы зажать рану, Шарлотта смотрела на Рафаэля Дотри, которого в последний раз видела в тот день, когда он уехал на войну, да еще только в своих глупых девичьих мечтах в последующие годы.

Он выглядел совсем не таким, каким она помнила его.

Этот человек казался в два раза крупнее того Рафа, которого она знала прежде, — хотя, возможно, все дело было в том, что он весил на добрых три стоуна больше, чем тот долговязый юноша, из-за чьей широкой искренней улыбки у нее подгибались колени. Волосы? Да, это были все те же угольно-черные волосы, которые она помнила, только длиннее.

Но черты его лица казались более резкими, мужественными, а кожа стала смуглой, как у фермерских работников… за эти годы солнце и ветер продубили ее, и в уголках глаз появились морщинки.

Шарлотта снова оглядела его.

Это не были глаза Рафа. Цвет тот же — глубокий, карий, почти золотистый. Но взгляд их стал тяжелым.

Глаза человека, умудренного годами, а не те смеющиеся глаза мальчика, которого она знала прежде. Эти глаза видели то, чего она и представить себе не могла.

Шарлотта подавила легкую дрожь: ее охватила какая-то смутная робость, к которой, однако, примешивалось откровенное любопытство. Почему она никогда не задумывалась, что война и шесть долгих лет, проведенных вдалеке от Ашерст-Холл, могут так изменить его?

— Раф?

Все еще прижимая платок к затылку, он взглянул на нее:

— Простите?..

Неужели в его глазах и вправду зажегся интерес?

— Боюсь, у вас преимущество передо мной, мадам.

— Если так, ваша светлость, то это что-то новенькое, — ответила Шарлотта, сделав насмешливый реверанс. И похоже, она не собиралась придержать язык. — Пожалуй, мне следовало бы сбросить вас с лошади еще шесть лет назад. Возможно, в тот день, когда вы с Джорджем и Гарольдом как ни в чем не бывало обсуждали в моем присутствии прелести новой служанки в деревенском трактире — словно меня рядом и вовсе не было.

— Постойте, мадам… Неужели…

Раф моргнул и наклонился ближе, внимательно вглядываясь ей в лицо.

— Чарли? Ей-богу, это ты! И все еще бушуешь во всем Ашерст-Холл, как я погляжу. Мне следовало бы сразу догадаться. Может, тебе стоило бы опять швырнуть мне в голову яблоко. Тогда бы я сразу вспомнил. От тебя всегда можно было ожидать какой-нибудь выходки.

Шарлотта подавила желание снова встать на цыпочки и влепить ему пощечину.

— А вы, ваша светлость, всегда были бесчувственным грубияном. К тому же я — Шарлотта, а не Чарли. Терпеть не могу, когда меня называют Чарли.

— В самом деле? — живо улыбнулся он, и в груди у Шарлотты что-то сжалось. Пусть это был и не тот Раф, которого она помнила, но улыбка была та самая — открытая, искренняя. — Мне больше нравится Чарли. Как можно, обладая здравым умом, хотеть, чтобы тебя называли Шарлоттой?

Она молча признала, что он прав. Она ненавидела свое имя, перешедшее к ней от двоюродной бабки, которая соблаговолила выделить девочке небольшое приданое с условием, что она будет носить ее имя. Но все же…

— Все называют меня Шарлоттой, — сухо сообщила она Рафу. — Но вы можете называть меня мисс Сиверс.

— Черта с два, — ответил Раф, рассматривая свой платок. Затем, по-видимому удовлетворившись увиденным, сунул его в карман и снова взглянул на Шарлотту. — Ты стала хорошенькой. Но, наверное, отпугнула всех мужчин. Я помню, как ты пугала меня. Тебе, должно быть, уже двадцать два?

— Не совсем, ваша светлость.

— Значит, почти.

Раф взял у нее поводья и снова повернул к Ашерст-Холл, предоставив ей возможность либо поднять его шляпу и следовать за ним, либо просто остаться торчать на дороге, как самому нелепому созданию на свете.

— Представляю, как ты скоро начнешь примерять чепчики, готовясь стать старой девой.

Шарлотта взглянула на его красивую модную шляпу и, приподняв юбки, отшвырнула ее ногой в кусты.

— Ну уж нет, ваша светлость, — ласково произнесла она вдогонку. — Я просто жду, когда вы возвратитесь и мы поженимся, ведь я всегда любила вас издали. Думаю, это само собой разумеется.

Ага! Теперь она полностью завладела его вниманием. И все, что ей нужно было сделать, — это сказать правду, как бы неприлично это ни было. Хотя она была уверена: это единственное, чему Раф никогда не поверит.

— Черт побери! Я сражен наповал. Ты всегда была забавной девчонкой, не так ли? — улыбнулся он ей. — Но ты совершенно права, Чарли, и я прошу прощения. Это не мое дело, замужем ты или нет. Итак, теперь, когда мы наконец объяснились и я вполне убедился, что моя рана не смертельна, почему бы тебе не сказать, куда ты так спешишь?

Шарлотта собралась было ответить ему, но тут же закрыла рот. У Рафа и без того достаточно забот, не хватало ему еще узнать, как его сестры развлекались в течение многих месяцев.

— Я… я спешу скорее попасть в усадьбу. Я не знала, что будет так холодно, когда вышла из дому.

Похоже, ответ его удовлетворил.

— Они знают о моем приезде? — спросил он на повороте дороги, когда Ашерст-Холл наконец показался вдалеке. — Я писал Эммелине из Лондона, но мог опередить почту.

— Да… кстати, — сказала Шарлотта, сжимая руки в перчатках, — Эммелины сейчас нет здесь.

Она взглянула на Рафа, пытаясь сообразить, насколько он осведомлен.

— Она с мужем уехала в Озерный край. Это часть их свадебного путешествия.

Раф кивнул:

— С герцогом Уоррингтоном, да. Я справлялся о нем в Лондоне. Порядочный человек, по общему мнению. Но кто же тогда присматривает за сестрами?

«Хороший вопрос», — подумала Шарлотта.

— Ну, я, разумеется.

— Ты? Но ты сама еще почти девочка!

— Только что ты примерял на меня чепчик старой девы, — напомнила она, мысленно добавив к своему списку причин для расправы с близнецами — уже довольно длинному — еще один пункт: из-за них она стала лгуньей.

— Значит, ты живешь в Ашерст-Холл, а не направляешься туда с визитом? Ты просто вышла на прогулку?

— Конечно… — помедлив, согласилась Шарлотта, задумавшись, насколько далеко она может зайти, покрывая проделки Николь и Лидии, прежде чем это аукнется ей самой. — Ну да, на прогулку. Навестить родителей. Моя мама… У мамы сильная простуда.

— Возможно, она подхватила ее, гуляя в холодную погоду в неподходящей накидке, — усмехнулся Раф, поддразнивая ее. — Это должно стать для тебя уроком, Чарли.

Она не обратила на это внимания.

— Но я не одна опекаю близнецов, — импровизировала на ходу Шарлотта. — Их гувернантка, миссис Бизли, как тебе известно, постоянно находится в доме, а также вся прислуга — их там более сорока человек. Вряд ли Николь и Лидия предоставлены самим себе, чтобы проказничать.

Проказы, интриги, козни… о, они заплатят за все. Обе заплатят!

— А моя мать? Она тоже здесь? — спросил Раф.

Он, безусловно, доверял ей. В конце концов, к чему ей лгать? Эммелина права: мужчины действительно доверчивы.

Шарлотта покачала головой:

— Ваша мать, ныне вдовствующая герцогиня Ашерстская, как она то и дело напоминает нам, уехала в Лондон на малый сезон, а оттуда, думаю, отправится в Девон — там предполагается загородный прием на несколько дней.

— Она действительно вдовствующая герцогиня? Господи, представляю себе. Должно быть, она рада без памяти.

— Да, только не потому, что вдовствующая, — улыбнулась Шарлотта, вспомнив, как Хелен Дотри металась между желанием прикрепить к корсажу знак высокого титула и мыслями, что она настолько стара, что приходится герцогу матерью. — Думаю, она довольна, что стала леди Дотри.

— Моя мать никогда ничем не удовлетворяется, Чарли, — произнес Раф, когда они остановились в конце изгибающейся кольцом подъездной дороги, которая вела к огромным парадным дверям Ашерст-Холл, и посмотрели на особняк. — Мне до сих пор не верится. Я все еще чувствую себя нищим попрошайкой, явившимся в усадьбу.

Он повернулся к ней, и от его взгляда, проникающего до самой глубины души, ее сердце снова сжалось в комок. Ей следовало бы крепче держать себя в руках.

— Сейчас ты похож на своего кузена Джорджа.

— Пожалуй… Они действительно умерли? Все это не просто долгий сон наяву и скоро я увижу свою маленькую комнату рядом с детской?

— Герцогские апартаменты уже готовы для вас, наша светлость, — довольно мягко ответила она, ибо, глядя сейчас в эти золотисто-карие глаза, она увидела перед собой прежнего Рафа, не такого самоуверенного, каким он выглядел недавно. — Ваша тетушка Эммелина позаботилась об этом.

— Все еще трудно поверить, что герцога больше нет. И его сыновей…

— Пусть они покоятся в мире, — вздохнула Шарлотта, глядя на Ашерст-Холл с его четырьмя дверьми, дюжиной массивных дымоходов и тридцатью спальнями. Где-то там, за этими массивными стенами из песчаника, двум ни о чем не подозревающим плутовкам предстояло вот-вот оказаться в ежовых рукавицах мисс Шарлотты Сиверс.

— Ну, что касается моих апартаментов, это не слишком важно, — сказал Раф, и она почувствовала на себе его взгляд. — А о Джордже и Гарольде ты не заботилась?

Шарлотта отвернулась, слегка вздрогнув, но не от холода.

— На самом деле в эти последние годы мне было известно о них не слишком много, они в основном жили в Лондоне.

— Да, в особняке на Гросвенор-сквер. Я останавливался там на неделю, прежде чем отправился сюда. Необходимо было обновить гардероб. Купил этот плащ, шляпу. — Он вопросительно взглянул на нее: — Где моя шляпа, Чарли?

Ей действительно следовало перестать сочувствовать этому человеку.

— Во-первых, Шарлотта. И я отвечаю за ваших сестер, ваша светлость, а не за шляпу.

— Вот теперь я вспоминаю и этот нравоучительный тон. Ты бросила мою шляпу там, посреди дороги, да? Чтобы наказать меня за чепчик старой девы?

— Посреди дороги? Вовсе нет, — возразила она.

— Нет, это я оставил ее там, не так ли? Я несу за нее полную ответственность. Знаешь, Чарли, я бы не говорил это кому-то другому, но сознание того, что я теперь ответствен за все это, — Раф взмахом руки указал на Ашерст-Холл, свое имение, все свое наследство, — несколько пугает.

— Вполне могу представить, ваша светлость, — ответила Шарлотта, вздохнув при мысли о близнецах. — Когда на твои плечи внезапно сваливается ответственность, которую не ожидал, это порядком сбивает с толку.

— Гаррис, мой мажордом в Лондоне, порядком утомился, называя меня «ваша светлость» и не слыша ничего в ответ. Я понимаю, что это случилось не вчера, но только сейчас, когда возвратился в Англию, я стал осознавать всю важность произошедшего. Я удобно чувствовал себя капитаном Рафаэлем Дотри. И не уверен, Чарли, что справлюсь со всем этим.

Это прозвучало неожиданно откровенно и честно, и сердце Шарлотты снова потянулось к нему. Она, не раздумывая, положила руку ему на плечо.

— Ты прекрасно справишься, Раф. И все в Ашерст-Холл помогут тебе.

— Вот так уже лучше. Ты назвала меня Рафом. Пожалуйста, всегда называй меня так, Чарли… Шарлотта, — кивнул он, вздохнув.

Но, видимо, тут же вспомнил, что он — герцорг Ашерст и должен делать вид, что не подвластен страхам, опасениям и вообще любым человеческим слабостям.

— Я слишком долго держу тебя на холоде. Пойдем в дом.

Шарлотта представила лица девочек при встрече не только со своим братом (если его рослая фигура и внушительный вид произвели на нее такое впечатление, то каким он покажется сестрам?), но и с самой Шарлоттой Сиверс, которая стоит рядом с ним и глядит на них уничтожающим взглядом.

— Хорошо. По крайней мере, тебе следует позаботиться о своей голове.

— Забавно, но мой друг Фитц тоже много говорит о моей голове, хотя и не в столь вежливых выражениях. Вы с ним наверняка быстро найдете общий язык.

— Извини?..

— Не обращай внимания. Скоро Фитц прибудет сюда в моей карете, и объяснений не потребуется.

Парадные двери открылись, как только они поднялись по широким каменным ступеням.

— О, я вижу, лакеи моего покойного дяди любопытны, как всегда. За нами наблюдали, Шарлотта. Хорошо еще, что я не запятнал твою репутацию, попытавшись соблазнить тебя, пока мы стояли здесь.

— Ты бы не сделал этого, — произнесла Шарлотта, тут же придя в себя.

— Ну да, а должен был?

Она пристально взглянула на него.

— Знаешь, Раф, ты и наполовину не столь остроумен, каким себе кажешься.

— Да, и Фитц так считает.

Он взял ее под руку, и они вместе вошли в огромный вестибюль Ашерст-Холл. Дверь за ними сразу же закрылась, и холодный сырой день остался за порогом.

— Его светлость возвратился с Эльбы, — сообщила Шарлотта явно пораженному молодому лакею, который, вместо того чтобы тут же броситься к Рафу и помочь ему снять плащ, стоял открыв рот и, вытаращив глаза, глядел на нового хозяина.

— Билли, — тихонько подтолкнула его Шарлотта, — плащ его светлости.

— Какой большой, да, мадам? — продолжая таращиться, пробормотал Билли, прежде чем его оттолкнул в сторону Грейсон, чопорный седовласый мажордом Ашерст-Холл.

— Позвольте мне, ваша светлость, — сказал Грейсон, ловко принимая плащ Рафа и одновременно отвешивая безупречный поклон, официальный и одповременно подобострастный. — Могу я осмелиться приветствовать вас с прибытием домой? Я уже распорядился, чтобы предупредили леди Николь и Лидию. Они ожидают вас в большом зале.

— Спасибо, Грейсон, — сдержанно произнес Раф и повернулся к Шарлотте, чтобы помочь ей снять накидку. — Как хорошо быть дома. Моя дорожная карета вскоре будет здесь. Проследите, пожалуйста, чтобы позаботились о моем багаже, а также оказали достаточную помощь моему лучшему другу капитану Фитцджеральду. Он ранен, и его нужно как можно скорее перенести в спальню.

— Почту за честь, ваша светлость, — снова отвешивая поклон, сказал Грейсон.

— Почтет за честь? Бедняга, пожалуй, лопается от злости, что ему приходится кланяться мне, Он бы скорее спустил меня с лестницы, — прошептал Раф, когда они с Шарлоттой шли по широкому коридору, облицованному черно-белым мрамором, к двойной двери, ведущей в большой зал. — Знаешь, когда-то я подложил ему в постель жабу.

— Да. Двух жаб: одну под подушку, а другую под покрывало. Чтобы он решил, что уже все в порядке, когда уберет ту, которую вначале заметит.

Раф взял Шарлотту за руку, и она ощутила слабую дрожь во всем теле, в чем вполне отдавала себе отчет.

— И еще — хотя, думаю, ты знаешь об этом. Потолок в этом зале устроен так, что даже шепот слышен в каждом углу.

— Так какого же черта ты…

Они оглянулись. Грейсон следовал за ними шагах в двадцати. Его большие уши приобрели весьма подозрительный багрово-красный оттенок.

— Ступайте, Грейсон, ступайте! — бросил ему Раф и, слегка сжав руку Шарлотты, заставил ее ускорить шаг, в то время как Билли поспешил вперед, чтобы поскорей открыть двойные двери. — Я начал не лучшим образом? — прошептал Раф.

— Ох, не знаю, — ответила Шарлотта, озабоченно оглядывая огромный зал: где же Николь и Лидия? — Думаю, ты проявил хорошие манеры, упав к моим ногам. Ах, вот они, ваши дорогие, любимые сестры, которым не терпится приветствовать вас в вашем доме.

Шарлотта глядела, как Николь вскочила и нетерпеливым жестом указала Лидии, чтобы та тоже встала.

Они обе неподвижно стояли перед небольшим атласным диваном, словно их ноги приросли к полу.

Сейчас близнецам было по шестнадцать — уже далеко не те неуклюжие девочки, еще не вышедшие из детского возраста, которых Раф в последний раз видел перед тем, как отправился на войну. Шарлотта подумала, что они вряд ли узнали бы друг друга.

Внешне сестры-двойняшки выглядели совершенно разными. В сущности, все трое детей Дотри были мало похожи друг на друга.

Николь отличалась почти таким же черным цветом волос, как и у Рафа, но глаза ее были не золотисто-карие, а фиалковые — Шарлотта еще ни у кого не видела таких глаз. Выразительно изогнутые брови и длинные черные ресницы делали взгляд этих фиалковых глаз каким-то особым, почти завораживающим. Колдовским, как однажды почти всерьез заметил отец Шарлотты, добавив, что в прежние времена девушка несомненно окончила бы свои дни на костре.

У Николь была безупречная светлая кожа, но, так как она отказывалась носить шляпку и любила проводить время на воздухе, ее нос и щеки усеивали симпатичные веснушки, а румянец, столь неподобающий леди, лишь украшал ее.

Одним словом, Николь выглядела как всегда — цветущее дитя природы, полное озорства и проказ.

Лидия была полной противоположностью. У этой сестры Николь, похожей на их мать, волосы были пшеничного цвета, а глаза голубые, как летнее небо. Кожа ее не пестрела веснушками: она никогда не забывала надевать шляпку — и не потому, что боялась веснушек, а оттого, что ей говорили, что всегда следует носить ее. Застенчивая, тихая, прилежная, Лидия напоминала полураспустившийся бутон цветка, который, склонив головку, старается не привлекать внимания в своем укромном уголке сада, чтобы его не сорвали прежде, чем он будет готов расцвести. Сейчас Лидия стояла наклонив голову так низко, что Шарлотта могла видеть лишь эти огромные голубые глаза, в которых сквозило чувство вины.

Однако небольшой, тонко очерченный подбородок Николь был приподнят почти вызывающе.

Если бы художник смог запечатлеть сейчас позу сестер, не понадобилось бы никаких слов, чтобы описать их характер.

Или понять, кто из них главный.

— Девочки, как замечательно! — сказала Шарлотта, сделав лишь один вдох, который, как показалось ей, длился целую вечность. — Ваш брат возвратился. Я уже рассказала ему, что ваша тетя Эммелина поручила мне опекать вас, пока она путешествует, и как мы прекрасно проводим время здесь в ожидании ее приезда. А теперь не стойте, словно статуи, подойдите поприветствуйте брата.

Лидия подняла на нее округлившиеся глаза, оторопев от этого потока лжи, которую Шарлотта только что вывалила на них. Но Николь, всегда готовая затевать козни, сказала даже не моргнув:

— И она настоящий тиран, мы даже не осмеливались ни на что, стараясь вести себя самым лучшим образом, как подобает сестрам герцога. Герцога, Раф! Разве может быть что-то чудеснее?

Протянув руки, она шла к нему по огромному ковру, который, казалось, протянулся на целую милю, и, произнося последние слова, оказалась уже достаточно близко, чтобы броситься к брату в объятия.

Обнимая сестру, Раф взглянул на Шарлотту, и в его глазах промелькнул испуг.

— Ты… ты выросла, — произнес наконец он, когда Николь отступила на шаг, с улыбкой глядя ему в лицо. — Я… я не уверен. — Он кашлянул в кулак. — Ты кто?

— Я Николь, конечно. Ты называл меня Ники, что мне ужасно не нравилось, но теперь мне кажется, что это прекрасное имя. Лидия, что ты там застыла? Иди поздоровайся с Рафом.

Она снова повернулась к брату и заговорщицки прошептала:

— Называй ее Лидией. У этого имени не так уж много уменьшительных, которые звучали бы менее официально.

Шарлотте хотелось подтолкнуть Рафа локтем, чтобы он взял правильный тон. Ему следовало немедленно поставить Николь на место, иначе он рисковал утратить контроль. Но он промолчал. Николь совсем сбила его с толку. И это не предвещало ничего хорошего для ее предстоящей поездки в Лондон.

— Добро пожаловать домой, ваша светлость, — присев в реверансе, сдержанно произнесла Лидия, протянув ему руку и тут же отдернув ее — возможно, как предположила Шарлотта, решив, что брат собирается поцеловать ее.

— Благодарю… Лидия. — Раф посмотрел, как она вернулась на место и села, расправив юбки. — Может, Лидди? — предложил он. — Но я никогда не называл ее так.

Закусив губу, Николь покачала головой:

— Не вздумай! Мама говорит: слава богу, что мы не католики, иначе Лидия давно ушла бы в их монастырь. Но с ней все в порядке. Все дело в том, чтобы знать, как держать ее в руках.

Шарлотта округлила глаза:

— А то, что ты делаешь, — это правильно и всегда тебе на пользу?

— Она моя сестра. Я защищаю ее, — заявила Николь. В ее фиалковых глазах заплясали озорные искры. — Могу я предложить вам, ваша светлость, бокал вина? Когда нам сообщили, что вы на подъездной дороге, я едва успела распорядиться, чтобы Грейсон принес лучшую бутылку из винного погреба дядюшки Чарлтона. Я налью всем по бокалу. Нужно провозгласить тост в честь вашего возвращения.

Раф вопросительно взглянул на Шарлотту:

— Ты позволяешь им пить вино?

— Разумеется, нет, — ответила Шарлотта, взглянув на Николь. — Тебе, моя девочка, придется удовольствоваться лимонадом.

Оттопырив пухлую губку, Николь скорчила недомол ьную гримасу, но тут же улыбнулась:

— Видишь, Раф? Шарлотта настоящий тиран в том, что касается приличий. Не так ли, Шарлотта? Право, я даже не знаю, что бы мы делали без нее в эти недели, пока тетя Эммелина отсутствует.

Раф все больше становился похожим на безоружного в стане врагов.

— Недели?! Эммелина уехала на целые недели? Она не писала мне об этом ни в одном из своих писем.

— Моя суровая наставница должным образом отчитала меня, поэтому я просто прикажу Грейсону, чтобы он налил тебе вина, Раф.

Николь торопливо вышла, лишь на мгновение бросив Шарлотте предупреждающий взгляд: все будет прекрасно, если ты сейчас ничего не испортишь.

Шарлотта с трудом сглотнула и повернулась к Рафу. Он вопросительно глядел на нее. И она пошла в наступление:

— Так ты утверждал, что не веришь, будто я должным образом слежу за твоими сестрами?

— Я… нет, нет, конечно нет. Прости меня, пожалуйста. Безусловно, если Эммелина сочла, что ты способна отвечать за близнецов, то как я могу сомневаться в ее решении? Но они… они уже не маленькие девочки, ведь так, Чарли?

— Шарлотта, — напомнила она, уже не слишком надеясь, что он будет следить за этим. — Да, уже не маленькие. Но еще и не молодые женщины, как бы этого ни хотелось Николь. На прошлой неделе я застала ее в спальне Эммелины: она пыталась взбить волосы и надеть довольно безвкусную пару ее золотых сережек с рубинами, о покупке которых Эммелина, должно быть, уже пожалела.

Раф быстро взглянул на диван, на котором сидели девочки, взяв друг друга за руки и перешептываясь.

— Я начинаю скучать по войне, — устало сказал он. — Слишком взрослые для детской комнаты, слишком молодые для сезонов. О боже, что же мне делать с ними?

— Что делать? Оставить их здесь, в деревне, пока уедешь щеголять в Лондон. На время как бы забыть о них, пока не наступит время нарядить их, как рождественскую елку, и отправить на ярмарку невест, изо всех сил моля Бога, чтобы к концу сезона не пришлось везти их обратно в деревню. Что еще делают семьи с дочерьми?

Раф ухмыльнулся:

— Пожалуй, я уловил какой-то неодобрительный намек в твоем голосе, Чарли? Не была ли ты одной из тех, кого привозили обратно в деревню? Ну конечно же была. Неужели все мужчины в Лондоне слепы? Или ты действительно ждала моего возвращения домой?

Шарлотта почувствовала, как при этих словах краска бросилась ей в лицо, хотя их не следовало принимать всерьез.

— Я сказала это лишь потому, что ты разозлил меня, — солгала она и почти обрадовалась, когда к ним подошел Грейсон, чтобы сообщить его светлости о прибытии его друга капитана Фитцджеральда.

— Весьма… необычный джентльмен, ваша светлость, — произнес он, и по его тону было ясно, что он не вполне одобряет капитана. — Он желает вашего немедленного присутствия, сэр.

— Желает? Я скорее поверю, что мой добрый друг капитан Фитцджеральд требует моего присутствия!

— Да, ваша светлость. Я понял, что это ваш друг, как только он открыл рот.

— Удар в спину? Прекрасно, Грейсон.

Раф взял Шарлотту за руку и развернул лицом к выходу.

— Пойдем, Шарлотта. Хочу познакомить тебя с этим негодяем.

— Я не желаю навязываться…

— Чепуха. Сейчас, когда Эммелина упорхнула отсюда, не знаю, что бы я делал без тебя, встретившись со своими сестрами. Я хочу познакомить своих друзей друг с другом.

Шарлотта слабо улыбнулась. Как замечательно! Просто чудесно. Раф считает ее своим другом. Своим другом детства. Чарли. Ощущая некоторую озабоченность своим новым статусом, всеми обязанностями по отношению к слугам, в отсутствие Эммелины, и даже не узнав своих сестер, он, возможно, чувствует, что Шарлотта удобна сейчас для него, как пара старых носков.

А что же Шарлотта? Что ощущала она, когда думала о нем? Она не знала. Она любила Рафа таким, каким он был; в детстве она любила юношу — таким, каким он был тогда. Что она может знать о том Рафе, каким он стал сейчас?

Он считал ее своим другом, по-дружески держал за руку. Захочет ли он когда-либо большего? И что ей тогда делать? Сказать ему правду? Но как он тогда посмотрит на нее своими опасными глазами?

Сдерживая дрожь, она последовала за ним в вестибюль.

Глава 2

Раф тащил Шарлотту за собой, спеша увидеть капитана Свейна Фитцджеральда. Фитца поддерживали двое слуг, его нога, с прибинтованной шиной, выглядела неуклюже, когда он старался не касаться ею мраморного пола.

— Вот, наконец, и ты! — рявкнул Фитц, увидев Рафа. — Хоть один из этих кретинов понимает по-английски? Где мои костыли? Никто не несет мне эти проклятые костыли! Они продолжают твердить, что его чертова светлость требует, чтобы меня носили на руках. Тьфу ты, Раф, меня не должны таскать повсюду, словно жалкого сосунка!

— Грейсон, будьте добры, посмотрите, где костыли, — сказал Раф, отпуская руку Шарлотты, чтобы поддержать друга. — Кто ведет себя как ребенок, с тем и обращаются как с ребенком. Почему тебя так раздражает, что тебе хотят помочь? Или ты собираешься ползти по лестнице в свою постель?

— В постель? Ох, нет, Раф Дотри. Я не позволю, чтобы меня уносили в какую-то постель, как больного, что бы там ни говорил этот твой модный лондонский хирург. Я в порядке, даже больше, чем в порядке, и вполне могу позаботиться о себе. Только дай мне эти треклятые… О, привет, юная леди!

Раф ухмыльнулся: тон его друга внезапно изменился.

— Да, Фитц, леди, — в отличие от женщин твоего сорта. Веди себя прилично, лохматая ирландская деревенщина, и я представлю тебя ей.

— Милая крошка. Одна из твоих сестер-близняшек? — прошептал Фитц в самое ухо Рафа. — Могу я поволочиться за ней?

— В зависимости от твоих планов. У тебя честные намерения?

— За все мои двадцать шесть лет они еще не были честными, — по-прежнему шепотом ответил Фитц.

— Между прочим, я все слышу, — сказала Шарлотта, стоя в дверях между вестибюлем и залом. — Слышу нас обоих.

Фитц в панике взглянул на Рафа:

— Она не может слышать меня. Скажи, ведь не может?

— Сожалею, Фитц, однако может, — рассмеялся Раф, глядя на испуганное лицо друга.

Вот разве что Шарлотта удивила его. Впрочем, она не переставала изумлять его с тех пор, как он ее увидел. Ее редкая привлекательность, дерзкий язык, насмешливо почтительное отношение к титулу Рафа, который явно не производил на нее особого впечатления… Эта девушка чрезвычайно заинтриговала его.

Шарлотта направилась к улыбающемуся Фитцу. Остановившись всего в нескольких шагах, она смерила его взглядом, как бы оценивая серьезность травмы, и рассмеялась, глядя ему в лицо:

— Не думаю, что вы сможете волочиться куда-либо в ближайшее время, капитан.

— Фитц, мадам. С вашего позволения. И я приношу вам свои искренние извинения. Я имел счастье быть в обществе настоящей леди много лет назад, но никогда не находился в присутствии женщины настолько очаровательной.

— Вы мне льстите, капитан. — Шарлотта присела в легком реверансе. — Мне следует быть весьма осторожной, иначе красноречивый повеса, наподобие вас, может разбить мое девичье сердце.

Раф расхохотался, забывшись настолько, что крепко хлопнул друга по спине, и тот едва не свалился на пол.

— Ох, прости, Фитц. Я не хотел сбить тебя с твоей единственной здоровой ноги. Тем более что мисс Сиверс уже проделала это со мной. Мисс Шарлотта Сиверс, позвольте мне, хотя и с опозданием, представить вас моему другу, капитану Свейну Фитцджеральду. Фитц, поклонись Чарли.

— Здравствуйте, Фитц, — сказала Шарлотта. — Приятно с вами познакомиться. — И добавила, бросив быстрый взгляд на Рафа: — Так как здесь, в деревне, мы в довольно неофициальной обстановке, то, пожалуйста, называйте меня Шарлоттой.

— Так это твоя Чарли, да? Ты наверняка был большим недотепой в юности, мой друг, если не видел, какой восхитительный образец совершенства твоя Чарли. Не понимаю, как ты мог оставить ее.

Раф взглянул на Шарлотту, которая тут же отвела взгляд.

— Ага! Теперь я рассердил его и вогнал вас в краску, мисс Сиверс? Я прошу прощения, Шарлотта, и считаю честью для себя познакомиться с вами.

Фитц посмотрел в сторону входной двери.

— О, а вот и мои костыли! Будьте любезны, передайте мне их.

— Нет! — предупредил Раф приближающегося слугу. — Держите их подальше, иначе мой друг разнесет меня в щепки, когда услышит то, что я скажу. Я послал за твоими костылями, Фитц, только чтобы ты заткнулся. Грейсон, распорядитесь, чтобы их спрятали подальше, а капитана Фитцджеральда отнесли наверх в его спальню.

— Чтоб ты сквозь землю провалился, Раф Дотри! Я не позволю себя нести!

— Прекрасно! Тогда тебя потащат. Но так или иначе, ты отправишься наверх.

— Черта с два… простите, Шарлотта.

Фитц быстро отвесил девушке легкий поклон.

— Не обращайте на меня внимания, Фитц, — улыбнулась ему Шарлотта (без сомнения, со злорадством, как показалось Рафу). — Мне давно не доводилось слышать хорошей перепалки.

Раф надеялся, что его друг наконец прислушается к голосу разума.

— Фитц, ты знаешь, что сказал доктор. Я бы оставил тебя в Лондоне, если б ты не поклялся жизнью своей матери, что будешь следовать всем его указаниям, как только мы приедем сюда.

— И не дурак ли ты, что поверил мне? Я не буду этого делать, Раф. Изнывать от безделья, лежа в кровати целых два месяца? Доктор спятил.

Раф жестом указал слугам — теперь их было уже четверо:

— Возьмите его, пожалуйста.

— Нет! Раф! Я тебя предупреждаю! Позволь мне, я сам! Слышишь ты, жалкий…

Раф наблюдал, как слуги тащат Фитца по витой лестнице, покачивая головой, когда тот проклинал то его, то слуг, замолкая, как только боль вынуждала его смириться с неизбежностью.

— Бедняга, — сказала Шарлотта. — Что с ним случилось?

— Надеюсь, Фитц сам расскажет тебе. Он попал в интересную историю на прошлой неделе. Думаю, последняя версия — нечто вроде того, что он получил увечье, спасая ребенка… нет, двух детей и их няньку, когда лошадь понесла экипаж. Наш храбрый капитан почти герой.

— Но ведь это не так?

Раф снова взял Шарлотту под руку, решив возвратиться в главный зал, но затем вспомнил, что сестры все еще там, и повел ее в дальние комнаты.

— Он так спешил снова ступить на твердую землю после штормового плавания, что, сбегая по сходням, поскользнулся на пристани и перелетел через ограждение.

— Какое унижение! Но я буду свято хранить его тайну. Не хочешь ли возвратиться в зал?

— Я бы предпочел возвратиться на Эльбу и немного поскучать, — честно признался Раф. — Я чувствую себя здесь так, будто посягаю на то, что мне не принадлежит. И, откровенно говоря, мои сестры пугают меня до онемения. Я не должен признаваться в этом, но женщины несколько нервируют меня, ведь я столько лет был лишен светского общества.

— Я нервирую тебя, Раф? — спросила Шарлотта, когда он открыл дверь и они вошли в кабинет покойного дяди.

Теперь это его кабинет. Хотя ему пришлось справиться с чувством, что, прежде чем войти в эту дверь, он должен постучать и попросить разрешения.

— Нервируешь ли ты меня? Если честно, все и всё здесь заставляет меня хотеть лишь одного: снова оказаться на хорошей войне.

— Что ж, прости, но здесь никто не воюет. Я дам тебе пару минут, чтобы ты освоился, — спокойно скачала Шарлотта. — На самом деле тут почти ничего не изменилось.

Он проследил за Шарлоттой взглядом, когда она сделала вид, что интересуется книгами на одной из полок, и ему вспомнилась девочка, которая гонялась за ним, Джорджем и Гарольдом, но в присутствии других делала вид, что не замечает их. Она была таким забавным созданием. Слишком высокая для девочки, худая, как вешалка, руки-ноги длинные… У нее была такая копна волос, что ему не раз приходилось выпутывать их из ветвей деревьев, когда она пыталась догнать их в то время, как они мчались через лес в деревню. Она была несносной. На восемь лет младше Джорджа, на шесть младше Гарольда и на четыре — моложе Рафа. И к тому же девушка. Но на самом деле ребенок: ей было пятнадцать в тот день, когда он, девятнадцатилетний, уехал, чтобы получить офицерский чин.

Он не узнал ее там, на подъездной дороге. Она была все такой же высокой, по-прежнему тонкой, но вся ее фигура приобрела изящную округлость. Непокорная копна черных волос, похоже, наконец была укрощена, и основном безжалостно зачесана назад, открывая лицо; часть локонов свободно ниспадала на спину. Ее волосы выглядели… причесанными.

Ее мягкие карие глаза все те же, время не изменило их… в отличие от его: иногда он ловил напряженный тревожный взгляд своих глаз в зеркале во время бритья. Ему нравился ее нос, прямой и как-то дерзко вздернутый, и по-детски беззащитные пухлые губы.

На самом деле, как только она начинала говорить, Раф видел перед собой ту Чарли, которую он помнил. Чарли всегда говорила то, что думала, и никогда не льстила. Он помнил, что ему нравилась эта ее черта, даже когда он обдумывал, как бы улизнуть от нее.

Но сейчас он не собирался избегать ее. Пожалуй, напротив.

Она считала, что была влюблена в него тогда, шесть лет назад. Смущает ли ее это сейчас? Она посмеялась, вспомнив об этом, когда они встретились на дороге, но полной уверенности у него не было. Насколько он может сейчас произвести на нее впечатление? Он уже не тот зеленый юнец, что прежде, и не обольщается по поводу своей привлекательности.

Куда же подевалась за все эти годы невинная юношеская влюбленность? Был ли он сейчас действительно герцогом, тот Раф, которого он оставил в прошлом? Была ли она на самом деле сейчас Шарлоттой, повзрослев и оставив Чарли далеко в своем детстве?

Сейчас они были чужими. Незнакомцами, которые когда-то считали, что знают друг друга очень хорошо…

— Раф! Я задала тебе вопрос.

Он стоял посреди большой, обшитой темными панелями комнаты, в которой много раз выслушивал выговоры от своего дяди, опасавшегося, что характер Рафа мог стать таким же испорченным, как и у его взбалмошной матери.

— Прости, Шарлотта. — Раф слегка покачал головой, на ходу пытаясь придумать, как объяснить причину своего молчания. — Я вспомнил, как однажды отколотил Джорджа за то, что он обозвал мою мать разодетой шлюхой. Дядюшка Чарлтон предупредил меня, что я могу быть ростом выше Джорджа или Гарольда, сильнее их и даже умнее, но никогда не стану больше, чем тот, кто я есть, и потому должен знать свое место.

Шарлотта уселась в одно из больших кожаных кресел у камина.

— Но он умер, Раф. Они умерли, все трое. И ты действительно занимаешь то положение, о котором никто никогда и помыслить не мог. Ты чувствуешь, что тебе нужно доказывать что-то, или ты потрясен?

Да, это была его Чарли. Больше никто не осмелился бы задать ему этот вопрос, спросить четырнадцатого герцога Ашерстского, не испытывает ли он неудобства в связи с этим титулом. Даже Грейсон, который никогда не был в особом восторге от Рафа, не осмелился бы заговорить об этом.

Улыбнувшись Шарлотте, Раф подошел к дядюшкиному столу и присел на его край.

— Как я выгляжу, Чарли? Я похож на герцога?

Она покачала головой:

— Не могу сказать. Сядь в его кресло у стола. Сядь в свое кресло. Оно твое, ты знаешь. Твое, а когда-нибудь будет принадлежать твоему сыну, а затем его сыну. Ты — герцог Ашерст.

— Дядя Чарлтон наверняка думал почти то же о своих сыновьях, — сказал Раф, обойдя вокруг стола и осторожно усаживаясь в большое кожаное кресло. — Джордж и Гарольд никогда не уходили на войну, никогда не рисковали жизнью и здоровьем ради нашего короля. Но тем не менее я здесь, а их больше нет. Это судьба, как ты думаешь, Чарли? Или я просто случайный герцог?

Шарлотта подалась вперед, сжав руки на коленях, и спокойно спросила:

— Могу я сказать тебе кое-что?

— Пожалуйста.

Раф откинулся на спинку кресла, от всей души надеясь, что не делит его с призраком дядюшки.

— Ты осел, Раф. — Шарлотта снова выпрямилась.

Раф невольно улыбнулся:

— Ты серьезно? Эммелина, несомненно, распоряжалась здесь всем. Не могу представить, чтобы Грейсон или кто-то еще игнорировал ее.

Шарлотта, не сводившая с него взгляда, слегка отпела глаза, потупившись.

— Она… Твоя тетя была в трауре.

— Да, разумеется. А затем она вышла замуж. Я понимаю, почему она не могла уделять слишком много внимания домашним делам.

— Точно! — воскликнула Шарлотта, подхватив его слова на лету. — О… да, именно так. В любом случае тебя должно беспокоить лишь то, что тебе необходимо предпринять, чтобы привести дела в порядок. Кроме того, Эммелина не возвратится сюда сейчас, ведь она теперь герцогиня Уоррингтон и скоро подарит его светлости наследника.

Раф с удивлением посмотрел на нее:

— Неужели? Она ничего не писала мне об этом.

— Но… ах… она бы и не стала, наверное. — Шарлотта снова отвела взгляд. — Возможно, она не хочет говорить о чем-то настолько личном с мужчиной? Я только сегодня получила письмо, в котором она сообщает эту радостную новость. — Она слегка наклонила голову. — Близнецы тем более об этом не знают.

— Да, и снова о близнецах. Они еще не вполне выросли, но уже и не дети. Ты собираешься сказать мне, что я и в этом плохо разбираюсь?

— Мог бы и лучше, — пожала плечами Шарлотта. — Мне бы хотелось, чтобы Лидия была немного бодрее. А Николь чуть скромнее. С Лидией у тебя не будет проблем, Раф.

— А с Николь?

Шарлотта глубоко вздохнула.

— Как ты сам понимаешь, тебе придется держать ее и руках.

— Ну и словечко, прошу прощения!

— Так и есть. Ты — герцог. Это твой титул, все титулы — твои. У тебя было несколько долгих месяцев, чтобы привыкнуть к этому неоспоримому факту. Это твой кабинет. Этот огромный дом — твой. Земли и фермы, лес и мельницы, и все остальное здесь — твое. Яхта Джорджа тоже принадлежала бы тебе, если б не затонула. Кстати, и состояние тоже твое. Изрядное состояние, более чем изрядное. Итак, не кажется ли тебе, что давно пора прекратить игру в благодарного бедного родственника или человека, недостойного находиться здесь, и начать вести себя как подобает герцогу?

— Ну, я…

— Не дразни Грейсона, или ты рискуешь отдать власть в его руки, — продолжала она, не обращая внимания на его попытки что-то сказать. — Я знаю, твой приезд оказался неожиданным, но ты уже более часа в своем доме, а мажордом все еще не собрал слуг в вестибюле, чтобы приветствовать хозяина.

— Я не нуждаюсь…

— Нет, ты должен! Слуги подчинялись Грейсону целых восемь месяцев, а он не подчинялся никому. Возьмись за дело, Раф. Прими на себя ответственность. Ты был капитаном Королевской армии и наверняка знаешь, как командовать людьми, как заставить их выполнять твои приказы. Ты посылал их в бой, сражаться и, быть может, умирать за тебя.

— Управление слугами вряд ли похоже на…

— Ты так думаешь? О, ты заблуждаешься. Грейсон почти запугал миссис Пиггл — твою экономку, и слуги заняли разные стороны. Ашерст-Холл превратился в военный лагерь после смерти дяди, я клянусь в этом. Ты должен проявить твердость, сегодня же, или готовься к бунту.

— В самом деле? И как ты держишь ее в руках, если Эммелина поручила тебе следить за ними?

— Я просто стараюсь думать обо всем, чего Николь не следует делать, и предполагаю, чем она займется. План, боюсь, небезупречный, так как я обнаружила, что мой ум и наполовину не так изощрен, как ее.

— Это немного настораживает, учитывая, что ты обычно мало чего не решалась попробовать. Насколько я помню, ты всегда попадала в переделки и выпутывалась разве что чудом. Временами, насколько я помню, мне казалось, что ты катишься в пропасть.

— Мне так и говорили, — довольно сдержанно произнесла Шарлотта, поднимаясь с кресла и явно прерывая разговор. — Я позвоню Грейсону? Ты должен поставить этого человека на место, и промедление лишь еще больше повредит тебе.

— Я сделаю это, — сказал Раф, также поднимаясь. — Хотя, возможно, мне следовало бы переодеться, прежде чем я пройдусь перед строем слуг, заложив руки за спину и торжественно принимая их поклоны и реверансы. О господи, Шарлотта, ты ведь знаешь: в какой-то момент я рассмеюсь и все испорчу.

— Возьми булавку в эти свои заложенные за спину руки и, когда почувствуешь, что собираешься хихикнуть, как это не подобает герцогу, просто уколи себя, — предложила она, уже направляясь к двери.

— Булавку? Конечно. Что бы я делал без тебя, Чарли?

Подойдя к двери, она приостановилась на мгновение, чтобы взглянуть ему в лицо. Наконец она улыбнулась в ответ после паузы, которая явно показалась ему неловкой, хотя он и не знал почему.

— Продолжайте называть меня Чарли, ваша светлость, и, вероятно, поймете.

Раф громко рассмеялся, глядя, как она уходит, выпалив напоследок эту великолепную тираду, и покачал головой, удивляясь, отчего он внезапно почувствовал себя снова таким одиноким.

Выждав несколько минут, он последовал за ней, надеясь, что Финеас уже распорядился приготовить ванну и распаковать наконец для него смену белья.

Поднимаясь по лестнице, Раф продолжал разглядывать свой новый дом, в котором ему в течение многих лет временами приходилось жить — но только как сыну своего отца, бедному родственнику, в очередной раз отправленному сюда своей взбалмошной матерью.

С ним все будет в порядке, все будет прекрасно через несколько дней. Ему просто нужно привыкнуть к новым обстоятельствам, вот и все.

Слава богу, что ему повезло встретить здесь своего доброго старого друга, Чарли… нет, Шарлотту. Помимо Фитца, вышедшего сейчас из строя, она была его единственным другом.

Глава 3

Шарлотта ускорила шаг на последних ступеньках постницы и повернула направо по коридору, направляйся к спальне Николь. В очередной раз подавив мысли о Рафе, она была сейчас нацелена на выполнение своей «боевой задачи».

Подойдя к двери, она, не постучав, толкнула ее, вошла в комнату и захлопнула дверь за собой.

— Ах, ты!..

Леди Николь Дотри, сидевшая за туалетным столиком, улыбнулась в зеркало, продолжая расчесывать длинные черные волосы.

— Еще раз здравствуй, Шарлотта. Прими мои поздравления.

Шарлотта прошагала через большую розово-белую спальню. Ее шаги сильно заглушали роскошные абиссинские ковры.

— Поздравления с чем, Николь? С тем, что я до сих пор тебя не удавила?

— Конечно. Ах да, и еще… — Николь повернулась на скамеечке, обтянутой атласом. — Как тебе удалось раскрыть нашу маленькую хитрость? Я поняла это сразу, как только увидела тебя. Я где-то допустила оплошность? Мой брат что-то сказал тебе? Не представляю, как еще ты могла узнать.

— И я не представляю, как тебе удавалось так подло лгать все это время. — Забрав у Николь серебряную щетку для волос, Шарлотта не слишком уж бережно провела ею по волосам девушки. — Ты обманывала не только свою тетю и брата, но и меня.

— Именно это тебя раздражает? — спросила Николь, поморщившись, когда щетка наткнулась на узел спутанных волос.

— Учитывая, что я была здесь единственной, кто читал письма, — да, раздражает. Почему ты не рассказала мне, чем ты занималась? Я бы помогла тебе.

Произнося эти слова, Шарлотта поняла, что она действительно должна была бы помогать Николь и Лидии в их грандиозном мошенничестве. В конце концов, Эммелина заслужила свое счастье и душевный покой, а Раф явно желал, как это было перед смертью дяди, сопровождать Бонапарта в изгнание и нести службу по его охране. Тогда все не выглядело бы так, словно близнецов бросили без присмотра где-нибудь в пещере.

Николь запрокинула голову и улыбнулась Шарлотте.

— Да, думаю, ты могла бы помочь, но Лидия не согласилась бы.

Шарлотта толкнула ее голову вперед.

— Лжешь. Лидию, как мы обе знаем, можно убедить во всем, когда ты сочиняешь несусветные истории. Признайся, Николь, ведь это именно ты решила скрыть от меня свою авантюру. Тебе пришлось проводить не один час, сочиняя эти фальшивые письма. Я могла бы помочь. И наверняка я смогла бы поправить твое ужасное правописание.

— В таком случае приношу глубокие извинения. Лидия, со своим вечным упрямством, лишь согласились с планом, но при условии, что ей не придется сочинять эти письма. Ты не собираешься рассказать об этом тете Эммелине?

— Нет. Сегодня утром я получила от нее письмо. Она ждет прибавления семейства. Они с герцогом уже возвратились в его имение, и она не будет больше путешествовать, пока не родится ребенок. Не стоит расстраивать ее.

— У Эмми будет ребенок? Как замечательно!

Вскочив, Николь крепко обняла Шарлотту, но тут же отпрянула и нахмурилась:

— Нет, постой. Вовсе не замечательно. Кто же представит нас с Лидией будущей весной, когда мы поедем и Лондон на сезон?

— Ты не поедешь в Лондон на сезон, негодная девчонка! Тебе только шестнадцать.

— В следующем месяце уже семнадцать, — напомнила Николь. — Луиза Мэдисон поехала на свой первый сезон, когда ей было семнадцать.

— Да, и вернулась домой через три недели, опозоренная и изгнанная из общества, потому что оказалась настолько глупа, что позволила офицеру с половинным жалованьем поцеловать себя в саду леди Каслри. Ты хочешь, чтобы тебя срочно выдали замуж за третьего сына викария?

Николь пожала плечами:

— Луиза всегда была глупа. Я никогда не стану целоваться с офицером, у которого половинное жалованье. Я даже не снизойду до того, чтобы танцевать с тем, у кого титул ниже графского.

Шарлотта закатила глаза.

— Я уверена, что твой брат услышит это с огромным облегчением. Но ты не поедешь. Ты слишком молода, и здесь нет никого, кто бы мог вывезти тебя в свет.

— Есть ты, — улыбнулась Николь Шарлотте.

— Вряд ли это могу быть я. Прежде всего, я слишком молода для компаньонки, и меня точно упрячут в сумасшедший дом, если я дольше чем на пять минут задумаюсь о том, как заставить тебя прилично вести себя. Я серьезно, Николь. Перестань улыбаться. И не гляди на меня так. Постой… ты куда? Что ты задумала?

Николь была уже на полпути к двери, ее распущенные волосы ниспадали до середины спины.

— Ну, — сказала она, резко повернувшись, чтобы взглянуть на Шарлотту, — думаю, что все должно быть ясно. Я сижу здесь, истрепав все нервы, в ужасе от того, что сделала. Обманула свою дорогую тетю, любимого брата. Больше делать нечего. Я должна пойти к нему немедленно и покаяться в своих грехах.

— Ты гадкая маленькая… Не смей!

— Но, Шарлотта, ты должна понимать, что нечестно держать бедного Рафа в подобном неведении. То есть, конечно, ты тоже совершенно ничего не знала все эти долгие месяцы, но все же… Полностью одураченная двумя девчонками, едва покинувшими детскую… О, дорогая, что же Раф подумает о тебе, когда все узнает? — комично нахмурилась Николь.

— Пожалуй, меня не волнует, что он подумает, — произнесла Шарлотта, надеясь, что это не прозвучало так, словно она оправдывается.

— Фи! — как сказала бы миссис Бизли. Конечно, волнует. Всем известно, что ты всегда была влюблена и него. Ведь ты все еще носишь иногда этот его жалкий старый шарф. Я понимаю тебя. Совсем как в бульварном романе, как говорит миссис Бизли.

Шарлотта открыла рот, чтобы возразить, но поняла, что уже проиграла.

— О, замечательно! Да, возможно, я думала, что влюблена в него. Но это было давно. А сейчас я просто не хочу, чтобы он считал меня полной идиоткой. Что тебе от меня нужно? Я не могу быть твоей компаньонкой. Возможно, я и старая дева, но тебе нужен тот, кто занимает Сюлее высокое положение и по крайней мере в два раза более осведомленный, как именно вы с Лидией должны себя вести. Вы сестры герцога, не забывай об этом. Я-то всегда была одной из сотен куда менее знатных девушек. Таких, как я, никогда не приглашали в Олмак, им позволили участвовать только в самых скромных собраниях… ох, поверить не могу, что гожусь на что-либо подобное!

Николь возвратилась к туалетному столику, открыла средний верхний ящик и извлекла свернутый лист бумаги.

— Вот. Вот список всех наших родственниц. Я переписала его несколько недель назад, так как всегда разумно быть готовой к тому, что планы могут измениться в последнюю минуту. Лидия научила меня этому. Одним словом, это все, что осталось, — ну, здесь только женщины. Раф единственный джентльмен среди них со стороны нашего отца. И бог знает, сможем ли мы обратиться к маминой семье. Все они либо моты, либо погрязли в карточной игре.

— Да нет же, — произнесла Шарлотта, разворачивая бумагу. — Кто тебе сказал это?

— Мама, — тут же ответила Николь. — Она должна шить, не так ли?

— Надеюсь, — сказала Шарлотта, читая короткий список имен. — Где ты взяла этот список?

— Я выписала его из фамильной Библии в кабинете дяди Чарлтона… то есть Рафа.

— Тогда это все объясняет. Маргарет, единственная сестра твоего деда, живет в Шотландии и считает себя больной. Она никогда не путешествует. Помню, Эммелина рассказывала мне об этом, когда готовила памятный список для твоего дяди и кузенов.

— Но ее имя не единственное там, — с надеждой произнесла Николь.

— Что касается второго имени, Ирэн Мердоч. Ты, случайно, не помнишь это бесцеремонное создание? Она жила здесь три дня, сидела в главном зале, держа на пышных коленях блюдо с засахаренными фруктами, постоянно пополнявшееся, и рассказывала всем, кто мог слышать, как ей всегда нравилась гранатовая брошь твоей покойной тетки и что она не сомневается, что Эммелина подарит ей ее на память.

— Эта свинья?! Это и есть кузина Ирэн? О нет! Только не она. — Николь наклонилась ближе, чтобы взглянуть на список. — Кто там еще остался?

— Учитывая, что я прежде говорила тебе, что твоя тетя Мэрион умерла более тридцати лет назад, могу сказать, что осталась… — Шарлотта саркастично улыбнулась, — только твоя мама, чтобы вывести в свет тебя и Лидию.

— Мама! — Фиалковые глаза Николь удивленно раскрылись. — Но ведь ты сказала, что нам нужен кто-то респектабельный. Сейчас она снова ищет себе очередного мужа и наверняка положит глаз на любого, кто обратит внимание на меня или на Лидию. Это будет катастрофа.

— Думаю, ты права, — с некоторой иронией произнесла Шарлотта. — Но ведь можно посмотреть на все иначе. Раф — герцог и теперь обязан обзавестись собственной детской комнатой, как это сделали герцог Уоррингтон и Эммелина. Дай ему год, и он найдет себе прекрасную герцогиню, которая не замедлит вывезти нас обеих в свет. Ведь любая женщина, имеющая хоть каплю рассудка, должна побеспокоиться, чтобы вы с Лидией уехали из Ашерст-Холл — и, думаю, прежде всего это касается тебя.

Шарлотта ощутила, как у нее внезапно заныло в груди, но постаралась не обращать на это внимания.

Николь взяла лист бумаги, разорвала его пополам и стала мерить шагами комнату.

— Герцогиня. Рафу нужна герцогиня. Да, разумеется. И Лидия не настолько готова к своему выезду, как мне хотелось бы, — продолжила она, явно говоря это самой себе. — Я выйду замуж, а она останется в старых девах, как несчастная Шарлотта. Хорошая сестра не допустит этого, Лидия не должна пропасть без меня…

Шарлотта пристально глядела на нее, скрестив руки на груди и постукивая по полу носком башмака.

— Между прочим, я все слышу, Николь.

— Что? — улыбнулась ей Николь. — Извини, Шарлотта. Погоди минуту. А как в отношении тебя? Почему бы тебе не выйти замуж за Рафа? Он не уродлив и очень богат. И похоже, ты ему нравишься. А так как ты уже знаешь Лидию и меня и признаешь, что, по крайней мере, раньше он тебе нравился, мы не будем… ну, мы не будем мешать тебе, как могли бы помешать кому-нибудь чужому.

Шарлотта опустила взгляд.

— Ты не можешь планировать чью-то жизнь подобным образом, Николь. Раф женится, когда захочет.

— Почему? Люди женятся по многим причинам. Тетя Эммелина рассказывала нам, что твой папа выбрал…

— Я передумала, Николь, — быстро прервала ее Шарлотта, моргая, чтобы сдержать подступившие слезы. — Иди расскажи ему. Расскажи Рафу, что ты сделала, сними грех с души, даже если мне придется затем признаться ему, что я солгала, что Эммелины не было здесь все эти полгода или больше, что я на самом деле не жила здесь, как ваша компаньонка, что вы полностью одурачили меня. Расскажи ему все это.

У Николь вытянулось лицо.

— Я чем-то расстроила тебя? Извини, Шарлотта. Я грубая и эгоистичная и всегда думаю только о себе. Я просто имею в виду, что вы с Рафом подошли бы друг другу, ведь вы так хорошо знаете друг друга. И это было бы так просто, ведь мы уже друзья… и ты сказала ему, что живешь здесь с нами. Ты сказала это там, внизу, разве не так?

У Шарлотты перехватило дыхание.

— О господи, я и вправду это сказала? Как я могла забыть об этой лжи?

Николь погрозила пальцем Шарлотте:

— Ты думаешь, было легко сочинять всякие истории, запоминая все маленькие выдумки? Я считаю умение лгать талантом, которого ты явно лишена. Итак, что теперь, Шарлотта? Попросим Грейсона послать кого-то подобрать тебе одежду? Через час обед, и ты вряд ли можешь спуститься вниз в этом жалком платье.

— Что не так с моим платьем? — Шарлотта оглядела свое простое серое платье, которое носила уже несколько сезонов.

— Ну, дорогая, если ты не понимаешь этого, то я соглашусь с тобой. Тебе нельзя поручить выбор нового гардероба для нас с Лидией, когда мы будем в Лондоне.

— Я все еще не понимаю, почему ты считаешь, что твой брат согласится взять тебя с собой в Лондон?

— Не понимаешь? Мы сейчас откажемся от сезона, так как я способна прислушаться к голосу разума. Но мы должны по крайней мере поехать в Лондон весной с Рафом. Наверняка ты понимаешь это. Всю жизнь мы просидели взаперти здесь или в Уиллоубруке. Через несколько недель нам исполнится семнадцать — слишком взрослый возраст, чтобы отправлять нас в детскую еще на год теперь, когда мы уже полгода, а то и больше наслаждались свободой. Представь, что я натворю, если останусь здесь со своими затеями, когда Раф уедет весной в Лондон.

— Лучше бы меня переехало почтовой каретой!

— Вот именно! Найдем компромисс, Шарлотта. Ты можешь сопровождать нас как друг и почти член семьи.

— Ты играешь с огнем, Николь, — предупредила ее Шарлотта, устав от ее затей. — Я все еще могу рассказать Рафу правду, и вы с Лидией никогда не покинете эту спальню, не говоря уже о Лондоне.

Николь крепко обняла ее.

— Пожалуйста, прости меня, я так виновата! Мы не должны ссориться, если не хотим, чтобы нас разоблачили.

— К сожалению, ты права. И это означает, что нам придется подкупить Грейсона, чтобы он послал кого-то в коттедж «Роза» вместе со мной за моими вещами и мы могли бы притвориться, будто я жила здесь с тобой эти последние недели. Сколько у тебя карманных денег?

— У меня? Я потратила все в деревне за последнюю неделю. Разве ты не видела мою новую мантилью? Но Лидия хранит свои денежки, словно скряга. У нее не меньше восьми фунтов в ридикюле, который она прячет на дне ящика своего комода. Было десять, но я купила не только мантилью. Миссис Хэлбрук заверила меня, что эти прелестные желтые лайковые домашние туфли привезли прямо из Лондона, я просто должна была приобрести их.

— Ты берешь деньги взаймы у своей сестры? Или просто берешь их?

— О, только не нужно стыдить меня, — улыбнулась Николь. — Я все верну в следующем квартале, и она даже не узнает. Все равно она тратит деньги только на книги.

— Ты невыносима.

— Я знаю. — Николь опустила голову. — Лидия дала бы мне эти два фунта, но почему-то гораздо приятней было незаметно проскользнуть в ее комнату и… ну, я больше никогда не поступлю так с моей дорогой сестрой, обещаю. Думаю, мне досталось все дурное, а Лидии — все доброе. Если я собираюсь дебютировать в Мейфэре[4], мне следует постараться исправиться.

— Да, следует, — согласилась Шарлотта, не слишком на это надеясь. — Начни прямо завтра, с утра пораньше. А теперь принеси мне эти восемь фунтов, и я поговорю с Грейсоном.

Спустя пять минут Шарлотта вышла в коридор с восемью фунтами в кармане и остановилась, прислонившись к закрытой двери. В своем ли она уме? Только глупец мог бы счесть, что этот фарс сойдет ей с рук.

В сущности, на ее стороне было лишь одно: презрительная уверенность Грейсона, что Раф — неприемлемый герцог. А если она найдет правильный подход к дворецкому, сумеет убедить его, что ему поневоле пришлось служить новому хозяину? Да, тогда Грейсон может пойти навстречу.

Она чувствовала себя ужасно из-за того, что не рассказала Рафу правду о том, что вытворяли его сестры.

Но в каких целях? Сейчас Раф, похоже, действительно потерял почву под ногами, но она была уверена, что со временем он полностью освоится. Нет никаких причин расстраивать его: в конце концов, с близнецами все прекрасно, их репутация сохранена, и дом не сгорел из-за всех их проделок.

Кроме того, если рассказать обо всем Рафу, то об этом узнает и Эммелина, чего Шарлотта совершенно не хотела бы: ведь она только что вышла замуж и сейчас ожидает ребенка.

— Ну, убедила себя? — тихо пробормотала Шарлотта.

Она решила, что убедила, и главной причиной была мысль, что Раф не должен узнать правду не только потому, что она будет выглядеть лгуньей, но и оттого, что сочтет ее самой бестолковой женщиной на свете, не углядевшей ложь Николь и Лидии. Собираясь отыскать Грейсона, она направилась к лестнице.

На верхней площадке она остановилась, увидев, что книзу, в вестибюле, полно горничных, лакеев, кухарок и их помощниц… и там находился Раф.

Присев, чтобы ее не заметили, она наблюдала сквозь стойки перил, как в сопровождении чопорного Грейсона новый герцог, заложив руки за спину — она это отметила! — обходил выстроившихся полукругом слуг Ашерст-Холл, кивком выражая свое расположение при каждом представлении, каждом поклоне, каждом реверансе.

Раф выглядел великолепно в своей элегантной лондонской одежде. Его темные волосы, все еще слегка книжные, блестели в свете большого канделябра: он смыл с себя дорожную пыль, пока она оставалась наедине с Николь.

Шарлотта снова сморгнула слезы, когда Раф подошел к концу шеренги слуг, где, выстроившись в ряд по росту, стояли шестеро детей главного повара. Он принял торт из рук самого младшего, взъерошив мальчишке волосы, и Грейсон быстро хлопнул три раза в ладоши, отпуская слуг.

— Благодарю, Грейсон, — услышала она, как произнес Раф, когда вестибюль опустел, и осталось лишь двое слуг, снова занявших свое место у парадной двери, словно ожидая, что в любой момент, громыхая по подъездной дороге, прибудет карета принца-регента.

— Да, ваша светлость, — сказал Грейсон, протягивая руку в белой перчатке к небольшому серебряному подносу. — Я возьму это у вас, сэр.

— Черта с два! Парень дал мне это — единственный, кто предложил мне хоть немного еды с тех пор, как я приехал. Я позволял тебе выказывать недовольство, Грейсон, так как знаю, насколько верен ты был покойному герцогу. Но предупреждаю: я больше не потерплю пренебрежительного отношения ни от тебя, ни от любого обитателя Ашерст-Холл. Прислуга находится под твоим руководством, Грейсон, но ты не настолько незаменим, как тебе кажется. Сомневаюсь, что кто-либо из них захочет последовать за тобой, если… ты понимаешь, о чем я?

— Да, ваша светлость, — сказал Грейсон, поклонившись.

А затем повернулся кругом и с достоинством покинул вестибюль, подняв подбородок и выпрямив, как штык, спину.

Раф оглянулся и посмотрел на Шарлотту. Его молодая искренняя улыбка изумила ее. Отломив кусок торта, он сказал:

— Все прошло хорошо, Чарли, не так ли? Мне даже не пришлось воспользоваться булавкой.

Прежде чем она успела подняться и найти, что ответить, он сунул кусок торта в рот и направился в главный зал. Шарлотта осталась на месте, не уверенная, что ноги удержат ее, если она попытается встать. Что там Николь сказала ей? Ах да: «А как в отношении тебя? Почему бы тебе не выйти замуж за Рафа? Он не уродлив и очень богат. И похоже, ты ему нравишься».

— Он мне тоже нравится, — прошептала Шарлотта, прижавшись горячей щекой к кованым железным перилам. — Очень нравится.

Глава 4

— Надеюсь, ночь прошла спокойно, — сказал Раф, подходя к постели друга и с улыбкой глядя, как Финеас орудует ножницами, старательно подравнивая рыжеватую бородку Фитца. — Как твоя нога?

Финеас последний раз щелкнул ножницами, аккуратно свернул полотенце, лежавшее на груди Фитца, и отошел в сторону.

— Он будет уверять вас, что все в порядке, ваша светлость, но слуга, которому приказано было спать рядом в гардеробной, сказал, что он всю ночь стонал во сне.

— Разве он тебя спрашивает? — Фитц резко ткнул рукой в сторону Финеаса, который легко уклонился. — Я в порядке, Раф. Просто ногу слегка растрясло в карете. А сейчас мои кости на месте. Где мои костыли?

— Можешь требовать сколько угодно, но ты их не получишь. — Раф осторожно присел на край широкой кровати. — У него был жар, Финеас?

— К утру почти спал, ваша светлость. Мы сняли шину, как велел врач, считая, что это должно немного помочь ему. Вам чуть легче, капитан?

— Убирайся к черту, — беззлобно пробормотал Фитц, протянув руку, чтобы потереть левое бедро. — Если б я был лошадью, ты бы приказал пристрелить меня, и, пожалуй, оказал бы мне услугу. Сколько вы еще собираетесь держать меня здесь взаперти?

— Думаю, месяца два, как мне сказали, — ответил Раф, искренне жалея друга. — Нужно найти для тебя какое-то развлечение.

— Отлично. Предпочитаю ту хорошенькую рыжеволосую служаночку, которая приходила сегодня утром поддержать огонь в камине. Благодарю!

— Погибаем, но не сдаемся, да, Фитц? — рассмеялся Раф.

Он подождал, пока Финеас выйдет из комнаты, и сказал:

— На самом деле хотелось бы, чтобы ты был внизу рядом со мной. Вчера я встретился с сестрами.

— Звучит мрачно. Они похожи на лошадей?

— Вряд ли. Гораздо хуже. Откровенно говоря, пояс целомудрия неподходящий наряд для этих юных незамужних сестричек. Могу лишь благодарить Господа, что здесь находилась Чарли. Она помогла мне при первой встрече с ними.

— Ах да, очаровательная мисс Шарлотта. — Фитц пригладил свою короткую бородку. — Похоже, она сочувствует мне. Как думаешь, ее симпатия дойдет до того, чтобы навестить бедного солдата? Возможно, почитать ему стихи?

Раф нахмурился:

— Она хорошенькая, не правда ли? Это странно. Я никогда не считал Чарли привлекательной. Помню, она постоянно надоедала мне, настоящий репей. Но она была моим другом. Порой единственным другом здесь, в Ашерст-Холл.

Фитц ухмыльнулся в бороду.

— Ну что ж, твоя подруга может надоедать мне в любое удобное для нее время.

— Ты здесь всего одну ночь и уже строишь планы в отношении дам? — сказал Раф, надеясь, что эти слова прозвучали легко и беспечно.

Ему не стоило бы притворяться.

— Придерживаешь ее для себя?

— Нет, — быстро ответил Раф. Не слишком ли быстро? — Тебе известно, что ты иногда бываешь назойливым сукиным сыном?

— Да, и горжусь этим, — ответил Фитц, вполне довольный собой. — Я также горжусь тем, что способен понять намек, поэтому прекращаю дразнить тебя. Но если ты не хочешь пригласить ко мне Шарлотту, то как насчет кого-либо из твоих новых служанок? Может, прикажешь ей принести мне несколько книг, чтобы я мог убить время? Еще лучше, если кто-то почитает их мне. Представь: я лежу в постели, звук дивного голоса Шарлотты окутывает меня, мои веки в блаженстве смыкаются, каждое ее слово — словно бальзам на мои раны… У твоего покойного дяди имелись книги?

— Разумеется, тысячи. Я не помню, чтобы кто-то в имении читал их. Однако не обещаю, что Чарли согласится. Кроме того, у тебя достаточно сил, чтобы самому держать книгу и самому читать ее.

Вставая с постели, Раф качнул матрац и заметил, как его друг поморщился.

— Возможно, завтра тебе станет легче?

— Проклятье! Надеюсь, да, — пробормотал Фитц, снова потирая бедро. — Ты никому не рассказал, как это случилось? Еще не хватало, чтобы ты бегал по дому как городской глашатай, оповещая всех, какой неуклюжий болван твой друг.

— Только Чарли. Прости, Фитц. Но она никому не скажет, если я попрошу ее. Можешь придумывать любую героическую, самую необычайную историю, какую только захочешь.

— Лошадь, которая понесла карету, не впечатляет тебя?

— На самом деле я скорее думал о французах, которых мы прогнали с Эльбы за неделю перед отъездом домой.

— Которые прибыли туда спасать своего императора, — кивнул Фитц. — Но это не я заметил их в трактире и насторожился. Я видел только их спины, когда мы гнались за ними до их баркаса. Нет, это твоя история, дружище, ведь это тебя, а не меня чуть не подстрелили, хотя я благодарю тебя за предложение. Я подумаю о чем-то еще таком же героическом. А теперь будь добр, убирайся. Раненому солдату необходим отдых.

Раф неохотно покинул спальню, понимая, что старается как можно дольше оттянуть время, встречая свой первый полный день в доме в качестве герцога.

Стоял ноябрь. Какие были обязанности у герцога в ноябре? Когда его дядя не уезжал в Лондон или на какой-нибудь загородный прием, он всегда совершал верховые прогулки или осматривал имение со своим управляющим… Вот именно, он найдет своего управляющего и отправится с ним осматривать хозяйство.

Определившись с планом, Раф возвратился в свою огромную спальню, чтобы найти Финеаса, уже приготовившего ему в гардеробной одежду для верховой езды.

— Ах, как хорошо, что мне не придется разыскивать вас по всему дому. Мисс Сиверс говорит, чтобы вы поторопились переодеться, ваша светлость. Я починил и почистил ваш дорожный плащ, но что-то нигде не могу найти чудесную новую касторовую шляпу. Ваша мисс Сиверс говорит, что попробует ее найти, потому что вам нужно надеть что-нибудь на голову в такой холод, как я понимаю. Ваша мисс Сиверс не упоминала, часом, куда вы собираетесь?

— Ох, упоминала, упоминала, — ответил Раф, ощущая необъяснимое внутреннее сопротивление диктату Чарли. Даже если она права, черт побери! — И она не моя мисс Сиверс, Финеас. И возможно, я никуда не собираюсь… Черт, помоги мне снять этот жакет.

— Женщины всегда верховодят мужчинами, когда им позволяют это, ваша светлость, — сказал Финеас, помогая высвободить широкие плечи Рафа из великолепно сшитого жакета. — Об этом предупреждал меня мой отец, когда я был еще совсем малым. Будь он нищим или королем, говорил мой отец, но рано или поздно мужчина непременно обнаружит себя под женским башмаком.

— Спасибо за то, что поделился со мной открытием своего отца, Финеас. Но я не нахожусь ни под каким женским башмаком. Я просто соглашаюсь с предложениями мисс Сиверс, потому что она более знакома с… Но почему я объясняюсь с тобой?

— Не возьму в толк, ваша светлость. — Финеас не успел достаточно быстро отвернуться, чтобы спрятать улыбку. — Пойду повешу ваш жакет на место. У вас всего три выходных костюма, пока не доставят всю эту кучу модной одежды, которую вы заказали в Лондоне.

Раф стоял перед трюмо, поправляя на плечах куртку для верховой езды. Его новый гардероб слишком отличался от военной формы, в которой он ходил, спал, делил ее с вшами и другими паразитами гораздо чаще, чем ему хотелось бы вспоминать, изнывал от жары под палящим солнцем, замерзал холодными зимами.

— Финеас! Где мой мундир?

— Вылетел в трубу, ваша светлость. — Камердинер, отряхивающий пыль с жакета, снова взял в нём верх над сыщиком с Боу-стрит. — Не мог же я пойти продать мундир королевских войск старьевщику! Чтобы потом в нем шатались по Пикадилли всякие лондонские отбросы, прикидываясь взаправдашними солдатами? Ведь он вам больше не понадобится, ваша светлость, не так ли?

— Вылетел в трубу? Его больше нет?

Раф почувствовал внезапное желание увидеть свой Мундир еще раз. Мысль, несомненно, неблагоразумная. Он был частью его жизни так много лет, и Раф собирался оставаться в нем, пока тогда, в парижском трактире, не появился Финеас с поразительной новостью, изменившей всю его жизнь.

— За исключением лент, галунов и пуговиц и тому подобного — да, ваша светлость. Сэр? Ваша мисс Сиверс, весьма вероятно, ожидает вас внизу.

— Хорошо, — сказал Раф, в последний раз оглядывая себя.

Он знал, что его костюм для верховой езды цвета темной бронзы будет выглядеть модно и прилично, но в нем не было ничего красного, а жаль. В красном он, по крайней мере, знал, кто он такой[5].

Кем он был сейчас, он вообще не знал.

Едва прикоснувшись к перилам, он увидел сквозь их стойки Чарли, стоявшую в вестибюле. На ней был плотно прилегающий темно-синий жакет в гусарском стиле и юбка с запахом. Костюм дополняла треуголка, сдвинутая набок. Она ритмично постукивала носком ботинка, одновременно нетерпеливо похлопывая его шляпой о бедро.

Раф все еще не мог привыкнуть к мысли, что Чарли стала взрослой. И к тому же такой привлекательной. Он не знал, куда она собирается отправиться с ним, но рядом с ними должен находиться грум: такая красивая молодая женщина, согласно этикету, ни в коем случае не должна оставаться наедине с мужчиной.

Можно подумать, что Раф собирается воспользоваться случаем. Вовсе нет! Даже если б у него и возникла такая мысль.

— Мои извинения, Чарли! — выкрикнул он, быстро сбегая по ступенькам. — Я получил твой приказ всего несколько минут назад.

Она взглянула на него, сдвинув брови:

— Мой приказ?

— Да, — сказал он, пересекая вестибюль, чтобы взять у нее свою шляпу. — Что-то о том, куда я собираюсь.

Шарлотта комично поморщилась.

— Я должна помнить, что слуги имеют несносную манеру цитировать то, что им следует выбросить из головы, и забывать то, что обязаны помнить. Прости, Раф. Но думаю, что тебе лучше не откладывать. Предлагаю начать с леса, затем осмотреть дома арендаторов, и затем мельницу. Или, может, ты хотел бы поехать в деревню?

— Мы могли бы обсудить все это прошлым вечером, если бы ты соизволила явиться к обеду.

— Меня задержали другие дела, — сказала она, не собираясь оправдываться, хотя виновато отвела взгляд. — Мне пришлось навестить родителей и вместе с моей служанкой забрать несколько нужных вещей. Прости, я не сообразила, что ты пропадешь здесь без меня.

— И то правда, Чарли, ты попала в точку. Я обнаружил, что тебя нет, когда мне пришлось пялиться в тот длинный стол, в то время как мои сестры подчеркнуто игнорировали меня. Николь без умолку трещала о какой-то новой шляпе с лентами, а поведение Лидии еще больше укрепило меня в мысли, что она боится меня до смерти.

— Лидия придет в себя. Она довольно замкнута. Скромница. Думаю, тебя это должно устраивать. Не забывай, они близнецы и обе могли бы быть такими, как Николь.

— Господи помилуй! — воскликнул Раф, шутливо воздевая руки. — Лидия замкнута? Это плохо, если она не такая бойкая, как окружающие ее джентльмены. Она действительно обещает стать синим чулком?

— Не совсем, но она очень серьезная молодая девушка. Девочка. Она постоянно утыкается носом в книгу и почти все время проводит в библиотеке, сидя на подоконнике с какой-нибудь новой находкой.

Раф на минуту задумался.

— Тогда она сможет подыскать для Фитца какие-нибудь книги. Он только что попросил, чтобы кто-нибудь пришел почитать ему.

— О, сомневаюсь, что Лидия когда-либо осмелится войти в мужскую спальню. Но я попрошу ее выбрать несколько книг, которые могут понравиться Фитцу, и передать их со слугой.

— Да, думаю, ты права. Я имею в виду не то, чтобы Фитц позволил себе… ведь Лидия еще ребенок… о, черт, Чарли, я не знаю, что имею в виду. Не будет ли малодушием с моей стороны признать, что я даже не представляю, как позаботиться о сестрах? Прошлым вечером, за обеденным столом, я лихорадочно соображал, что бы такое сказать, что могло бы вовлечь их в беседу. Но откуда мне знать, что может интересовать девушек их возраста?

Шарлотта взглянула на него с искренней симпатией.

— Тебя беспокоит, что они не любят тебя? О, Раф, это так мило! Не думаю, что большинство мужчин может волновать, что о них думают их две шестнадцатилетних сестры.

— Кто-то должен нести ответственность за них.

— Ответственность — да. Но ты действительно беспокоишься. Это так мило.

— Чарли, скажи мне еще раз, что я милый, и клянусь, я оставлю тебя здесь и пойду опустошу половину дядюшкиного винного погреба.

— Хорошо, приступим к делу. Ты встретился с прислугой здесь, но у тебя есть гораздо больше людей, чьи хлеб с маслом и крыша над головой зависят от герцога. Они должны увидеть тебя. Мистер Каммингс опытный управляющий, но твои люди слишком долго оставались без настоящего хозяина.

— Понимаешь, Шарлотта, о том, что мне нужно делать или говорить всем этим людям, я знаю не больше, чем о том, как мне справиться с Николь и Лидией. Я всего лишь солдат.

— Люди, которыми ты командовал, доверяли тебе, полагались на твои силы, решения и руководство, верили, что ты позаботишься о них, не предашь и не подвергнешь напрасной опасности. Так же поступай и с работниками в своем имении. Заботься о них, относись к ним доброжелательно, когда руководишь ими, и они будут тебе преданы.

— Послушать тебя, Чарли, так кажется все легко. Однако мы оба знаем, что все не так просто.

Лакей, которого звали Билли, как Рафу уже было известно, подал ему перчатки и стек, и они с Шарлоттой направились вниз по широким ступеням туда, где несколько слуг держали поводья их лошадей.

— Я не вижу лошади для грума.

Шарлотта искоса взглянула на него.

— Вы считаете, нам нужен сопровождающий, ваша светлость? Сейчас совсем светло, и мы поедем на лесопильню. Сомневаюсь, что за это время мы успеем особенно нагрешить.

— Ладно, забудь, — натянуто произнес Раф, почувствовав жар в затылке. — Взбирайся на эту чертову лошадь.

Шарлотта подождала, пока ей помогли сесть в дамское седло, и они пустили лошадей по подъездной дороге, а потом сказала:

— Я только что подумала о том, что может помочь тебе при первой встрече с твоими арендаторами. Ты помнишь, что мы в детстве научились делать, когда встречались с бешено лающей собакой?

— Помню. Не отступать и не выказывать страха. — Раф рассмеялся: — Значит, моих людей можно сравнить со злыми собаками?

Шарлотта наморщила нос. Сейчас она выглядела прелестно, но он все еще немного злился на нее, помня, как она поддразнила его при упоминании о груме.

— Думаю, это не вполне уместно. Но совет стоящий. На самом деле, Раф, рано или поздно тебе придется с этим столкнуться. Ты — законный герцог Ашерст.

— И чтобы стать им, я переступил через три трупа, — произнес он, содрогнувшись в душе, услышав собственные слова.

Действительно ли он чувствовал себя так, словно посягнул на чужое? Словно вор, пляшущий на могилах своего дяди и кузенов?

Еще несколько минут они ехали молча, а затем повернули на изрытую колеями дорогу, протянувшуюся вдоль густого подлеска и деревьев, росших всего в нескольких ярдах от них по обе стороны.

Раф все время ощущал на себе взгляд Шарлотты, пока она наконец не произнесла:

— Ты знаешь, Раф, трупы так и не нашли. Эммелина заказала заупокойную службу в часовне имения, когда уже не осталось никакой надежды, но там… но в усыпальнице ничего не было. Только медные пластины на том месте, где должны были быть их могилы. Эммелина сделала все возможное.

— В письме, которое Финеас передал мне от нее, говорилось о новой яхте и шторме. Я понял, что их тела вряд ли когда-либо найдут.

— Мне жаль, но этого можно было избежать. Экипаж хотел повернуть назад, когда заметили приближающуюся грозу, но ваши кузены и дядя не согласились с капитаном. Единственный выживший человек, который продержался на воде довольно долго, пока его не подобрало проходящее судно, говорил также об изрядном количестве вина и нескольких женщинах на борту. Не леди, Раф. Просто женщины. Извини за откровенность, но Джордж был всегда немного не в себе. Могу только удивляться, почему герцог согласился на эту экскурсию.

— Возможно, ты знаешь лишь о нескольких блудницах, — сказал Раф, имея в виду, что его дядюшка всегда отличался хорошим аппетитом к женскому телу, и тем большим, чем менее респектабельными были женщины. — Наверняка Эммелине было неловко услышать об этом. А тебе — рассказывать мне.

Шарлотта пожала плечами с явно деланным равнодушием.

— Я совсем не думаю об этом. Или о них. Они умерли, так в чем вопрос?

— Возможно, хорошо бы иметь какие-то сведения. Я не знаю того, кто выжил из экипажа яхты.

— Он не был членом экипажа, Раф. Это некий мистер Хью Хобарт. Он и написал Эммелине о последних минутах затонувшей яхты. По его словам, Джорджа и Гарольда с их… гм… с их спутницами укачало, и все они были в каютах, когда огромная волна опрокинула судно. Твой дядя с мистером Хобартом находились на палубе, когда яхта запоздало повернула к берегу.

— Боже мой! Должно быть, они были в ужасе. Мы попали в шторм в Ла-Манше, когда шли сюда. Это был трофейный испанский галеон, крепкое судно, но его швыряло, как пробку. Могу представить, что мог сделать разбушевавшийся Ла-Манш с маленькой яхтой.

— Поэтому твой друг Фитц и поспешил сойти на берег. Да, последнее, что запомнил мистер Хобарт, когда пришел в себя в маленькой шлюпке, которую взяли на буксир, — это как яхта накренилась и гик[6] с размаху ударил твоего дядю прямо в грудь и в голову. Наверняка это был смертельный удар. Сожалею, Раф.

— Да, и я тоже.

Шарлотта повернула лошадь на еще более узкую дорогу, которая, как он знал, вела к лесопилке. Ашерст-Холл находился довольно близко к Сассекс-Уилд, что делало лесное хозяйство доходным для имения. Повсюду, где рубили взрослые деревья, выращивали саженцы. Раф вспомнил, как дядя поучал Джорджа, что одна только вырубка — это жадность и недальновидность и что за каждый посеянный в землю пенни пожнешь фунт. Это и есть путь к настоящему богатству. Покойный герцог был тяжелым человеком, но он прекрасно управлял своими землями.

— Мистера Хобарта пригласили на церемонию поминовения, но он был вынужден отказаться, так как еще не выздоровел после травм. Эммелина так хотела встретиться с ним и узнать больше о последних часах своей семьи.

— Пожалуй, я должен сам поговорить с этим джентльменом, — сказал Раф, наблюдая, как отовсюду сбегаются люди и выстраиваются вдоль дороги. — Он был, как я полагаю, другом Джорджа?

— Не знаю, тебе лучше спросить его самого. Я никогда не слышала этого имени, пока Эммелина не получила письмо и не прочитала его мне. Эммелина тоже не знала этого человека, но это ни о чем не говорит, ведь у твоих кузенов были обширные знакомства. А вот и мистер Каммингс! — Шарлотта заметила всадника, приближавшегося к ним по тропе. — Ты с ним незнаком. Твой дядя нанял его, когда мистер Уиллард уехал в Хэмпшир, чтобы провести преклонные годы со своей взрослой дочерью. Называй его Джоном.

— Да, мэм, — шутливо произнес Раф. — Однако у меня есть мысль. Не проще ли мне уволить его и нанять тебя управлять Ашерст-Холл и всей моей жизнью?

Ему показалось, что в мягких карих глазах Шарлотты что-то промелькнуло… Гнев? Нет. И вряд ли обида. Что-то другое… Но что? Вина? Нет, непохоже.

— Я только пытаюсь помочь, Раф, — сказала она.

— Да, Шарлотта, я знаю. Пожалуйста, прости меня. — Он протянул руку к ее рукам, державшим поводья. — Я бы пропал без тебя.

Она улыбнулась, но в ее прекрасных карих глазах веселья, похоже, не было.

— О, ты недолго будешь во мне нуждаться. Я абсолютно уверена, что ты способен стать прекрасным герцогом. Не забывай, Раф, что «иные родятся великими, иные достигают величия, а иным…».

— «…а иным величие жалуется»[7]. Да, Чарли, я помню, как учил Шекспира вместе с Джорджем и Гарольдом, когда жил здесь из милости. Но я не был рожден для величия, не достиг ничего мало-мальски великого и получил этот титул, не прилагая никаких усилий.

Шарлотта в гневе округлила глаза.

— Тебе действительно нужно остановиться, Раф. Заслужили ли Джордж и Гарольд родиться теми, кем они были? Рождается ли кто-то тем, кем он заслуживает быть? То, как мир воспринимает тебя и как ты сам воспринимаешь себя, определяет твое поведение. А теперь поверни свою шляпу. Так слишком видна вмятина, а это не соответствует твоему положению.

Раф запрокинул голову и весело расхохотался.

— Ты была бы первоклассным сержантом. — Он послушно поправил шляпу. — А как мои сапоги, сержант? Они в порядке?

В ответ на этот непосредственный выплеск эмоций она лишь подняла подбородок, и он услышал решительное «уффф!».

— Ваша светлость! — произнес мистер Каммингс, остановившись шагах в десяти от них и снимая шляпу. — Нам сказали ожидать вашего приезда сегодня утром. Добро пожаловать домой, сэр.

— Спасибо, Джон, — ответил Раф, подстегивая лошадь, чтобы подъехать ближе, и протягивая ему руку. — Могу я быть с тобой откровенным? Отдаюсь на твою милость. Есть ли здесь нечто такое, что тебе хотелось бы показать мне сегодня?

— Ну… мисс Сиверс могла бы… — Каммингс бросил быстрый взгляд в сторону Шарлотты, которая, как заметил Раф, тут же покачала головой. — То есть буду очень рад, ваша светлость, показать вам нашу усовершенствованную лесопилку. Мы… э-э-э… я ввел некоторые изменения с тех пор, как его светлость, к прискорбию, скончался, и число несчастных случаев снизилось более чем наполовину. Я счастлив сообщить вашей светлости, что более чем за полгода мы не потеряли ни одного пальца или руки.

Раф взглянул на Шарлотту, щеки которой слабо порозовели. Что, к черту, здесь происходило?

— Неужели, Джон? Похвально, весьма похвально. Мне бы очень хотелось увидеть эти усовершенствования.

— Тогда оставлю вас вдвоем, — сказала Шарлотта, поворачивая лошадь.

Раф перехватил поводья ее лошади. Ему необходимо было выяснить, что здесь происходило.

— О нет, пожалуйста, мисс Сиверс, я не могу позволить вам вернуться в Ашерст-Холл без сопровождения. Мне придется настаивать, чтобы вы присоединились к нам.

Она улыбнулась одними губами, пронзая его понимающим взглядом.

— Сочту за честь, ваша светлость.

Они последовали за Джоном Каммингсом к лесопилке мимо выстроившихся длинным рядом рабочих, которые размахивали в воздухе шляпами.

— Ваша светлость, добро пожаловать домой! — слышал он на всем пути вежливые и даже восторженные приветствия.

До него доносились также громкие приветствия Шарлотте: «Благослови вас Бог, мисс Сиверс!» и «Долгих вам лет, мисс Сиверс». Из хижины, судя по всему принадлежавшей смотрителю лесопилки, выбежала маленькая девочка и протянула Шарлотте букетик полуувядших цветов.

Приветствуя работников — его работников, — то и дело касаясь полей шляпы и продолжая улыбаться, Раф спросил:

— Есть здесь что-то, о чем мне необходимо знать, мисс Сиверс? Что происходило здесь за месяцы со дня смерти дяди и до моего приезда в Ашерст-Холл? Или вы предпочитаете, чтобы на каждом шагу я встречался с маленькими сюрпризами?

— О, все в порядке, Раф, — устало произнесла Шарлотта. — Эммелина вначале была погружена в свое горе, а затем… ну, затем увлеклась герцогом Уоррингтоном. Джон Каммингс хороший работник, но даже хорошие работники нуждаются в руководстве. Я оказалась… я оказалась под рукой.

— И готовой помочь. У тебя всегда был талант совать нос повсюду. Не удивлюсь, если узнаю, что в мое отсутствие ты энергично управляла Ашерст-Холл, хотя Эммелине следовало бы написать мне об этом.

— И ты поскорее возвратился бы домой, горя желанием освободить меня от непосильной работы или в негодовании вышвырнуть вон?

— Одно из двух, разумеется. И о чем только думала Эммелина?

— Безусловно, я не могу отвечать за Эммелину. Но как девушка, помолвленная с твоим кузеном Гарольдом, надеюсь, некоторые сочтут естественным, что я…

— Прошу прощения, минутку, — обратился Раф к Джону Каммингсу, который уже спешился перед лесопилкой.

Затем он схватил поводья лошади Шарлотты и повернул обеих лошадей назад, по той же дороге, которой они приехали. Натянув поводья, как только они оказались в добрых двух сотнях ярдов от лесопилки, он соскочил с лошади, приподнял Шарлотту и поставил ее на землю рядом с собой, прежде чем она успела запротестовать.

— Повтори, — кратко приказал он.

— Честное слово, Раф, я не помню, чтобы ты был чем-то так потрясен. — Шарлотта наклонила голову, словно разглядывая букетик, который все еще сжимала в руке, одетой в перчатку. — Я сказала, что поскольку твой кузен Гарольд был помолвлен…

— Я слышал, что ты сказала, черт побери! — прервал ее Раф, еще более раздраженный.

Его глаза застилала красная пелена, сквозь которую он с трудом различал девушку. Чарли, его Чарли была помолвлена с этим ублюдком, с этим садистом Гарольдом?! Ему хотелось крушить все вокруг, выкрикивать в небо проклятия! Но он лишь спросил:

— А теперь объясни, почему ты не рассказала мне об этом вчера?

Словно защищаясь, она сжала свой стек.

— Я не думала, что это важно.

— Не думала? Ты собиралась выйти за моего кузена и считаешь, что это не важно?

— Это… это случилось совсем недавно, Раф. Мы обручились всего за две недели до того, как Гарольд погиб.

— Утонул в койке на яхте своего брата, кувыркаясь со шлюхой, празднуя таким образом помолвку с любимой женщиной. Тебя, должно быть, не обрадовало, когда мистер Хобарт поделился этими сведениями с тобой и Эммелиной.

Шарлотта, оторвав наконец взгляд от цветов, пожала плечами:

— Все было не так. Я не испытывала иллюзий по поводу этого брака.

Раф тряхнул головой, пытаясь понять.

— Так почему? Почему ты приняла его предложение?

— Я не должна отвечать на этот вопрос. — Раф не мог не заметить, как сверкнули ее глаза. — Но я отвечу, потому что мне ясно, что ты тупой как бревно. Герцог хотел прибрать к рукам коттедж «Роза», о чем он всегда мечтал, как прежде и его отец. И мой отец наконец согласился. Брак… брак был средством скрепить соглашение. Что-то вроде приданого. Подобные соглашения известны, и я уже вышла из того возраста, чтобы считаться подходящей партией. Это… это казалось приемлемым компромиссом.

— И ты тоже согласилась? Ты была готова стать предметом сделки?

Она ответила, избегая его взгляда:

— Второй сын — это не главный приз, но вторым сыном герцога не следует пренебрегать. И как ты заметил, мне уже почти двадцать два, и брак с Гарольдом, который недолго докучал бы мне — по крайней мере, пока не уехал бы искать развлечений в Лондоне, — не дал бы мне умереть старой девой. Да, Раф, я понимаю, что тебе не хотелось бы слышать эти слова, но я согласилась. А теперь перестань таращиться, словно видишь меня впервые, и давай возвратимся к Джону Каммингсу.

Раф потирал подбородок, продолжая глядеть на Шарлотту.

— Нет. Я не верю этому. Не верю, что ты согласилась выйти замуж за Гарольда, и не важно, насколько разумным мог быть этот компромисс в глазах некоторых. Здесь что-то не так, Чарли.

— Все именно так, Раф, за исключением того, что еще один человек должен бы поблагодарить меня за помощь в эти прошедшие трудные месяцы, а не устраивать мне допрос, — сказала Шарлотта, поворачиваясь, чтобы схватиться за луку седла обеими руками. — А теперь будьте любезны, ваша светлость, подойдите ко мне.

— Мы не все обсудили, Чарли. Далеко не все.

— Я все сказала, — коротко ответила она. — Ты собираешься помочь мне или нет?

— Да, но только потому, что Джон Каммингс и половина людей в этом имении уже, наверное, бродят вдоль дороги, высматривая нас. Я серьезно, Чарли. Это еще не закончено.

— Это, как ты выражаешься, закончилось со смертью твоего кузена. И ничто из этого не имеет к тебе отношения.

— Черта с два не имеет. Проклятье… давай свою ногу!

Раф переплел пальцы и, наклонившись, подставил руки, помогая ей взобраться в седло.

Он окинул ее еще одним долгим взглядом, прежде чем снова сесть на лошадь, которая ходила кругами, словно уже и не знала, что намерен дальше делать ее хозяин.

Внезапно касторовая шляпа с изогнутыми полями слетела с головы Рафа.

— Раф! — вскрикнула Шарлотта.

Ее лошадь легко гарцевала, когда звук ружейного выстрела эхом отозвался между деревьями по другую сторону узкой дороги.

В один миг он оказался рядом: мгновенная реакция на ружейный выстрел выработалась у него за долгие годы сражений. Схватив Шарлотту за талию, он стащил ее с лошади, одновременно высвобождая ноги из стремян. Держа ее сверху, чтобы она не ушиблась о твердую землю, он рухнул вместе с ней на дорогу. Перекатившись, чтобы защитить ее своим телом, Раф Взглянул на левую обочину дороги, затем на правую. Сосчитал до десяти. Затем до двадцати.

Второго выстрела не было.

Лежа под прикрывавшим ее Рафом, Шарлотта пыталась восстановить дыхание, сбившееся, когда они рухнули на землю.

— Что… что…

Раф протянул руку, чтобы подтащить шляпу поближе, и увидел в ней две дырки: входное и выходное отверстия от пули. Всего на дюйм ниже, и выходного отверстия не было бы.

— Интересно, — сказал он скорее для себя. — Не забавно, но интересно.

— Интересно? — Шарлотта оттолкнула его кулаками. — Слезь с меня, увалень. Тебя сейчас чуть не убили. Интересно!

— Слезть? — спросил он, пытаясь отвлечь ее, но в то же время не отрывая взгляда от ее полных губ. — Пожалуй, я не прочь здесь оставаться.

Однако Джон Каммингс и еще несколько человек, услыхавшие выстрел, быстро приближались к ним по дороге, что не оставило Рафу выбора, и он помог Шарлотте встать на ноги.

— Это был браконьер, Чарли, — быстро сказал он, в то время как она отряхивала юбку и пыталась привести в порядок шляпку. — Браконьер, который охотится. Не более чем случайность, ошибочный выстрел.

— Тебе это неизвестно. Кто-то мог попытаться убить тебя.

— И ты собираешься поделиться этим предположением с Джоном Каммингсом?

Несколько мгновений Шарлотта смотрела на него, а потом покачала головой:

— Нет. Не думаю. Но мы поговорим об этом, Раф.

— Мы поговорим о многом, Чарли, — сказал он, сделав шаг вперед и подняв руки, показывая, что с ним все в порядке.

Глава 5

Фитц сунул палец в дырку на шляпе Рафа, теперь уже окончательно испорченную.

— Расскажи все снова, — сказал он, глядя на Рафа.

— Вряд ли я смогу что-то еще добавить. Дорога с обеих сторон окружена густым лесом. И так как Бони кружил, словно дервиш, в тот момент, когда прозвучал выстрел, я не понял, с какой стороны дороги прилетела пуля.

— Значит, ты не бросился вдогонку?

— Вдогонку за кем, Фитц? — Стоя у каминной полки, Раф согревал в ладонях бокал вина. — Есть только два вывода. Либо браконьер отвратительно целился, либо кто-то пытался убить меня.

— Либо Шарлотту, — заметил Фитц, но затем покачал головой. — Нет, не ее. Скорее тебя. Ты уверен, что нет другого мужчины из семьи Дотри, который зарится на герцогство, или как там это называется? Что сказала Шарлотта?

— Она почти ничего не сказала, так как я постарался отвлечь ее, когда это случилось. Я выдал все за случайность, и мы отправились на лесопилку, чтобы шумно одобрить дисковую пилу высотой с твою кровать… так-то вот.

— И ты считаешь, что поступил разумно? Вместо того чтобы собрать пару дюжин мужчин, прочесать лес и найти того, кто стрелял в тебя?

— В меня или в кролика.

— Ты не похож на кролика. Ты выше. Хотя какое-то сходство есть… возможно, уши.

— Премного благодарен, — ухмыльнулся Раф. — В любом случае я не собираюсь терять сон, размышляя над тем, что кто-то хочет убить меня.

Немного помедлив, он решил рассказать Фитцу о том, что действительно его беспокоит.

— Сейчас есть нечто более серьезное, что не выходит у меня из головы.

— Звучит зловеще. — Фитц попытался привстать над грудой подушек, но, поморщившись, оставил эту затею. — Следует ли мне задернуть между нами полог и вступить в роль исповедника?

— Это не исповедь, Фитц. Это то, что я услышал и что предпочел бы не слышать вовсе.

Раф придвинул к себе стул с прямой спинкой, повернул и оседлал его, широко расставив ноги. Положив подбородок на скрещенные руки, он посмотрел на Друга.

— Чарли была помолвлена с моим кузеном Гарольдом незадолго до его смерти.

Фитц нахмурился, помолчал пару минут и покачал головой:

— Нет, прости. Я что-то не пойму. Эта новость расстроила тебя? Почему?

— Если б у меня был ответ на это, дружище, ты бы первым узнал его. Почему она не сказала мне об этом, Фитц? У нее было достаточно возможностей. Например, когда я спросил, почему Эммелина оставила ее в качестве компаньонки, когда уехала со своим мужем. И не только тогда. У нее было много возможностей сказать: «Знаешь, Раф, я была помолвлена с твоим кузеном, прежде чем он пошел на корм рыбам».

— И она должна была, несомненно, сказать именно так, — улыбнулся Фитц. — Помолвка гораздо лучше, чем сам брак. Ты думаешь, они… ну, ты понимаешь?

Раф оттолкнул стул и вскочил на ноги.

— Нет, Фитц, не знаю. По крайней мере, не хочу знать, и ты обяжешь меня, если не будешь больше говорить ничего подобного.

— Вот как? Знаешь, что я думаю, Раф? Я думаю, что ты… ревнуешь.

— Это смешно, — быстро ответил Раф. — Просто Гарольд был таким… нет, не буду говорить плохо о покойном.

— Даже если он был… кем? Наглецом, грубияном, тупой скотиной? Что ты еще имеешь в виду?

— Развратным, безнравственным, распущенным, испорченным, жестоким негодяем.

— Можешь остановиться, достаточно. Гнусный тип, верно?

— Именно так. На самом деле я думал, что он просто хвастун. Они с Джорджем всегда плели мне, легко верному младшему кузену, невообразимые истории о своих любовных похождениях. Но затем я поймал Гарольда в конюшне, когда он предавался своим… склонностям.

— Пожалуй, лучше бы мне этого не слышать. И все же, думаю, тебе стоит рассказать, иначе не пойму, почему эта помолвка так расстроила тебя.

— Хорошо, но это не слишком приятно. Однажды поздней ночью я возвращался из деревни и услышал, как кто-то стонет в конюшне. Я пошел разузнать, что там происходит, и обнаружил Гарольда, который оседлал одну из судомоек и хлестал ее стеком по голым ягодицам. Господи, он надел на нее узду и заставил закусить удила.

— Да, не слишком приятную картину ты нарисовал мне, дружище.

— Еще бы. — Раф потер виски, прогоняя всплывшую перед его мысленным взором сцену. — Гарольд был крупным парнем, но запутался в собственных штанах и не мог как следует драться. Я чуть не убил его, Фитц. Отхлестал до потери сознания его же собственным стеком. Понадобилось три конюха, чтобы оттащить меня.

— Я бы попридержал их, чтобы ты отвел душу.

Раф слабо усмехнулся.

— Не сомневаюсь, ты придержал бы, и нас бы вместе повесили. Как бы там ни было, именно после этого герцог купил мне звание. Я покинул Ашерст-Холл через день на рассвете и больше никогда не видел ни Гарольда, ни Джорджа, ни своего дядюшку.

— Знаешь, что я думаю, Раф? Я думаю, что наконец понял, почему так мало слышал о твоей семье за все эти годы. Но погоди, выходит, герцог вознаградил тебя за то, что ты отхлестал его сына?

Раф взглянул на друга.

— Нет, не совсем. Я был молодым и горячим, Фитц. Обнаружив, что конюшня часто становится игровым полем для Гарольда, я предупредил герцога, что если когда-либо снова застану Гарольда за таким занятием, то убью его. Думаю, герцог поверил мне, и он не сомневался также, что Гарольд не прекратит подобные развлечения с любой женщиной, которая ему понравится, согласится она на это или нет. Кстати, он заверил меня, что в этом нет ничего особенного для здорового молодого джентльмена и что служанка, возможно, тоже получала удовольствие. «Пора тебе повзрослеть» — вот что сказал мне герцог. Понимаешь, по мнению моего дяди, именно я был не прав. А Гарольд просто делал то, чем занимаются все мужчины.

— То есть бездушные ублюдки. Скоты. Как думаешь, Шарлотта знала о наклонностях своего жениха?

Раф вздохнул, пожав плечами:

— Наверняка ни для кого не было тайной, что и Джордж, и Гарольд недалеко ушли от своего отца. Ты сказал, ублюдки? Тебе известно, сколько бастардов Дотри вокруг Ашерст-Холл? Я знаю по крайней мере одиннадцать. Моя мать показывала их мне, предупреждая, чтобы я случайно не женился на ком-нибудь из них и не преподнес ей внука с обезьяньими ушами или еще с чем-то подобным.

— Ну, давай, дружище. — Фитц протянул бокал, чтобы Раф наполнил его. — Я действительно не знаю, что тебе сказать и что бы ты хотел услышать. Но думаю, что твоя подруга детства в чем-то разочаровала тебя. Я не прав?

— Пожалуй, прав. Она призналась, что этот брак должен был состояться в обмен на землю ее отца и гарантию ее положения. Это не был брак по любви. Я… Может быть, я просто удивлен. Поражен при мысли, что Чарли уже выросла и может… Ну, не важно.

— Продать себя в надежде однажды стать герцогиней? В конце концов, на пути оставался только Джордж. Честолюбие — черта, нередко присущая женщинам.

— Это не так, — сказал Раф, изо всех сил пытаясь уловить то, что все еще ускользало от него. — Ашерст-Холл. Она сделала это ради Ашерст-Холл. Не из-за титула и не из-за этого особняка, где мы находимся. Люди, Фитц. Она сделала это ради циркулярной пилы и… и новых тростниковых крыш для хижин работников, и… ну, не рехнулась ли она!

— Не рискну гадать о состоянии мозгов Шарлотты, — ухмыльнулся Фитц, — но думаю, у тебя самого с рассудком не все в порядке, друг мой. Ни одна женщина не выходит замуж ради возможности играть роль управляющего имением.

— Ты прав. Ей не стоило выходить за Гарольда ради этого. Гораздо удачнее для нее было бы выйти замуж за моего дядю. Он получил бы землю, которую так жаждал, а она — Ашерст-Холл, чтобы играть роль…

— Похоже, ты мало выпил, Раф. Или перебрал. В любом случае я бы сказал, что ты сейчас не в состоянии рассуждать. И еще, если ты хочешь узнать, почему Шарлотта согласилась на помолвку с твоим недоноском кузеном, то должен спросить об этом ее.

— Она отказывается обсуждать это.

— Ах, отказывается… И ты собираешься смириться с этим? И это капитан Рафаэль Дотри, который однажды повесил вверх ногами проворовавшегося интенданта, пока тот не признался, где находится провизия, без которой умирали солдаты? Капитана Рафаэля Дотри остановила женщина? Лучше бы мне сдохнуть, чем дожить до этого дня! Стыдись, Раф Дотри, стыдись!

Слушая, как друг подтрунивает над ним, Раф наконец понял, что он заметил в глазах Шарлотты. Стыд. Стыд и порядочный страх. Именно это он заметил, когда она сказала, что почти не видела Джорджа и Гарольда в последние годы. Когда бы ни упоминались имена Джорджа или Гарольда, в ее взгляде снова проскальзывал стыд, смешанный со страхом. Но почему? Почему?

— Заткнись, Фитц, я не боюсь ее.

— Да? Тогда чего же ты боишься, дружище? — на этот раз совершенно серьезно спросил Фитц.

Слова Рафа прозвучали так тихо, что Фитцу пришлось напрячься, чтобы расслышать их.

— Возможно, я боюсь услышать ее ответ…

Теперь, когда герцог возвратился в имение, Шарлотта сообщила близнецам, что они больше не нуждаются в ее опеке и она собирается возвратиться в коттедж «Роза» к своим родителям. К родителям, с которых она прошлой ночью взяла клятву держать все в секрете, когда примчалась домой за своей служанкой Мари, чтобы та упаковала ее вещи и помогла принести их в Ашерст-Холл.

Она знала сейчас, что не может оставаться в Ашерст-Холл. Прежде всего у нее не было никакой причины оставаться здесь и не было необходимости в дальнейшем обмане.

Но не потому она покинула особняк на следующее утро после поездки на лесопилку. Она ушла, бежала, потому что ей нужно было спокойно вздохнуть. Она не могла сделать это, когда Раф находился с ней в одной комнате, глядя на нее, заставляя ее рассказывать о том, о чем она не хотела не только говорить, но даже думать.

Мать Шарлотты, чей мир замыкался на ее розах и оранжерее, вряд ли заметила, что ее дочь возвратилась или что она вообще покидала дом. Но ее отец все понимал и продолжал избегать ее — так же, как избегал с того вечера, когда герцог Ашерст явился в коттедж «Роза», чтобы объяснить, почему скромное имение, которым семья Сиверс владела шесть поколений, скоро станет частью Ашерст-Холл. И почему Шарлотта станет женой Гарольда.

Пять дней Шарлотта терпела отсутствующий взгляд матери и досаду отца, прежде чем открыто поговорила с ними во время завтрака.

— Новый герцог находится в особняке около недели. Этого времени более чем достаточно, чтобы мы нанесли ему визит, выразили соболезнования по поводу утраты дяди и кузенов.

Эдвард Сиверс пробормотал что-то себе под нос. Нечто вроде: «Пока я дышу — ни за что».

Шарлотта посмотрела на отца, состарившегося за ту ночь. От удара, который он получил тогда, он не оправился даже за последние месяцы. Теперь, хотя и пытался скрыть свои чувства, он стал ее обвинителем.

— Папа, пожалуйста… все закончилось. Леди Эммелина помогла мне найти брачный контракт. Мы сожгли его в камине герцога и развеяли пепел. Коттедж «Роза» по-прежнему твой. Новый герцог не может изменить этого.

— Я дал слово и сам все подписал, — сказал отец. — Я отдал свою дочь, такой, какой она была. И я никогда не прощу себя. Коттелж «Роза» теперь ничего для меня не значит.

Шарлотта взглянула на мать, сидевшую в конце стола, и снова убедилась, что та ничего не слышит. Джорджианна Сиверс всегда была доброй душой, склонной к забывчивости и смутным страхам. Она тоже изменилась за эти месяцы, стала разговаривать сама с собой, и порой, когда Шарлотта глядела в ее выцветшие голубые глаза, она видела в них только пугающую пустоту.

— Отец, Раф не заберет коттедж «Роза». Я знаю его, он никогда не сделает этого. Мама будет жить здесь в безопасности. Я обещаю. Мы должны жить так, словно нам нечего скрывать, нечего бояться. Пожалуйста, ты мог бы пойти со мной и нанести утренний визит новому герцогу? Мама выглядела сегодня лучше и смогла выйти к столу. Сейчас самое подходящее время.

— Он Дотри. Как мы можем доверять ему?

— Я доверяю ему, папа, потому что он похож на Джорджа или Гарольда не больше, чем ты. Раф хороший человек.

— Тогда еще более важно, чтобы я рассказал ему все, чистосердечно признался во всем, — ответил отец, вздохнув. — Раз уж я пообещал себе по крайней мере оставаться человеком чести.

Шарлотта похолодела от ужаса.

— Нет, папа, ты не должен рассказывать ему! Я уничтожила брачный контракт. Нас всех могут отправить в тюрьму, если кто-то об этом узнает.

Эдвард Сиверс погрозил дочери своим длинным пальцем.

— Ты сказала, что он хороший человек. Хороший человек не упрячет нас в тюрьму. Он или хороший человек, или нет, Шарлотта. Ты видела его. Я лишь помню нетерпеливого молодого парня, горячившегося по любому поводу.

— Ты не должен рассказывать ему, отец. Я знаю, у тебя добрые намерения, но подумай обо мне.

Она заметила разочарование в его глазах. Это был всего лишь миг, но она заметила это. В последние месяцы она часто видела его разочарованный взгляд.

— Ты все еще обвиняешь меня, отец?

— Нет, нет, дорогая. Конечно нет. Но если бы ты не вышла одна той ночью…

Он посмотрел на жену: Джорджианна любовалась узором на скатерти, который рисовало утреннее солнце, просвечивающее сквозь кружевные занавески. Она водила по нему пальцем, отрешенно улыбаясь.

— Давай прекратим этот разговор, Шарлотта. Все это слишком огорчительно.

— Да, конечно, — безучастно произнесла Шарлотта, понимая, что отец воспользовался ее смущением, чтобы настоять на своем.

Коттедж «Роза» не всегда был таким, как сейчас, местом позора и тайны. У Шарлотты было счастливое, даже беззаботное детство. А теперь отец смотрел на нее, словно не желая признавать. А мать? Ах, сколько раз ей хотелось подойти к ней, чтобы та обняла и утешила ее.

— Значит, ты не нанесешь утренний визит герцогу, отец?

— Передай ему наши соболезнования, если увидишь его, дорогая, и объясни, что твоя мать неважно себя чувствует.

— Да, отец. — Шарлотта поднялась из-за стола. — Я могу идти?

Эдвард взглянул на жену, которая все еще продолжала водить пальцем по кружевному солнечному узору.

— Да, дорогая, можешь. Ты сегодня вернешься в Ашерст-Холл?

— Нет, в этом нет необходимости. Думаю, я помогу маме в оранжерее.

— Она будет довольна. Джорджианна! Ты слышишь это? Шарлотта собирается помочь тебе с твоими растениями.

Джорджианна наконец подняла глаза и перевела взгляд с мужа на дочь:

— О, здравствуйте! Какая я ужасная хозяйка, не уделяю внимания своим гостям. Не хотите ли взглянуть на мои чудесные цветы?

Шарлотта моргнула, сдерживая слезы.

— Пожалуй, да, мадам, благодарю. Мне бы очень хотелось.

Она помогла матери подняться и, взяв ее за тонкую холодную руку, вывела из комнаты для завтрака.

Спустя час, когда одна из служанок пришла за Джорджианной, чтобы та приняла лекарство до полудня и немного вздремнула, Шарлотта тщательно вычистила щеткой землю из-под ногтей и переоделась в костюм для верховой езды, намереваясь прогуляться и выбросить из головы все лишнее.

Она отказалась от компании грума, пообещав, что только объедет поместье и поля Ашерст-Холл, не заезжая в деревню и не выезжая на дороги, окружающие имения. Грум знал, что ему все равно не поспеть за Федрой, и потому только кивнул, подводя кобылу к сажальному камню.

Шарлотта придерживала Федру, и та шла шагом, но, как только они выехали из двора конюшни, пустила застоявшуюся кобылу галопом, и вскоре конюшня и дом остались далеко позади.

— Давай, Федра, — подгоняла она лошадь, наклонившись вперед и шепча ей в ухо. — Быстрей!

Лошадь прядала ушами, и Шарлотта почувствовала, как напряглись ее сильные мышцы, когда она собралась перейти на быстрый галоп.

Сердце Шарлотты стучало в одном ритме со звуком подков лошади, летящей через убранное поле. Она припала к крупу кобылы, понукая ее и жадно вдыхая обжигающий холодом ноябрьский воздух, надеясь, что все ее грустные сумбурные мысли выветрятся из головы, а ветер высушит щеки, мокрые от слез.

Приближалась низкая живая изгородь, отделяющая землю коттеджа «Роза» от Ашерст-Холл, но Федра не замедлила бег. Напротив, кобыла, казалось, мчалась еще быстрее и только в последний момент выбросила себя в воздух. Они плавно перелетели через преграду и точно приземлились по другую сторону изгороди.

— Хорошая девочка! — выкрикнула Шарлотта навстречу порыву ветра. — Ты хочешь летать, да? О да, Федра! Давай улетим! Давай улетим далеко-далеко!

Еще одна изгородь, возникшая перед ними, оказалась позади, а затем еще одна, и Шарлотта неохотно сдержала Федру, переведя ее на легкий галоп, а потом — на легкий шаг. Она оглядела окрестности и помяла, что оказалась дальше, чем собиралась, и находится сейчас слишком близко к Ашерст-Холл, чтобы чувствовать себя спокойно.

— Давай, девочка, — сказала она, поворачивая кобылу. — Пора домой.

Теперь не должно быть бешеного галопа, головокружительных прыжков через изгороди. В голове у нее сейчас просветлело, но было ясно, что нужно снова заполнить ее каким-то планом будущих действий. Она не могла просто взять и убежать от своих тревог, как бы ей этого ни хотелось.

Шарлотта приблизилась к первым невысоким воротам и заставила Федру подойти поближе, чтобы наклониться и снять веревочную петлю, удерживающую створки ворот. Но остановилась, услышав звук копыт и увидев Рафа, несущегося к ней галопом на своем гнедом мерине.

Она почувствовала, как внутри у нее что-то сжалось. Но отчего? Расстроилась ли она потому, что не хотела видеть его, или же намеренно направилась этим путем в надежде встретиться с ним? Она больше не верила, что знает ответ на эти вопросы. Он выглядел так красиво, сидя прямо в седле. Тень от полей шляпы падала ему на глаза, скрывая их выражение. Был ли он рад видеть ее? Или все еще имел кучу вопросов и собирался здесь, вдали от всех обитателей Ашерст-Холл, потребовать ответа на них?

Она не была готова. И никогда не будет готова. Повинуясь порыву, Шарлотта быстро сняла веревочную петлю, собираясь бежать. Она научилась жить, видя разочарование в глазах отца, но не думала, что сможет выдержать такое же разочарование во взгляде Рафа.

— Постой, Шарлотта! — окликнул он ее. — Я как раз собираюсь нанести визит тебе и твоей семье. Мы можем поехать вместе.

Шарлотта вздохнула и закрыла ворота. Пожалуй, она никогда не сможет убежать от него. Она подождала, пока он подъедет ближе, и сказала:

— Я бы попросила тебя отложить этот визит, Раф. Моя мама не совсем здорова.

— Все еще простужена?

Он наклонился, чтобы снять веревочную петлю, и лошадь открыла створки, толкнув их своей широкой грудью.

— Что? О да, — сказала Шарлотта, помогая Федре пройти в ворота и ожидая, пока Раф снова закроет их. — Но благодарю, я, разумеется, передам, что ты осведомлялся о ней.

— Да, пожалуйста. Я собирался пригласить вас на обед. Мои самые первые гости, Чарли. Я знаю, что должен устраивать званые обеды для своих соседей. Граф, сквайр, викарий. Но я решил, что начну с тебя и твоих родителей. Ведь они знают меня еще с детства.

— Ты хотел попрактиковаться на нас, Раф? — спросила Шарлотта, невольно улыбаясь. — Это такая честь.

Гримаса на его лице доставила ей удовольствие.

— Проклятье, ты подловила меня. Да, я хотел попрактиковаться. Но в основном мне хотелось увидеть тебя, поговорить с тобой, и приглашение на обед твоих родителей показалось единственной возможностью для этого. Ты избегаешь меня почти неделю, Чарли. Почему?

Стараясь не встречаться с ним взглядом, она пристально смотрела вдаль, словно что-то заметив. Наконец, она нашла, как ей показалось, подходящее объяснение.

— Чепуха, Раф. У меня нет причины оставаться в Ашерст-Холл, так как ты уже вернулся туда. Присмотра миссис Бизли за девочками вполне достаточно. Боюсь, что мое присутствие в твоем доме стало таким… таким привычным с тех пор, как Эммелина вышла замуж, что слуги могут прислушиваться ко мне больше, чем к тебе, а это неправильно. Тебе нужно утвердиться как хозяину.

— Именно этим мне и полагалось заниматься в последние дни, а не любоваться мельничными жерновами и сокрушенно цокать языком при виде заболоченных полей, делая вид, будто понимаю, что к чему. Будь оно неладно, Чарли, ты должна была оставить мне инструкции. Я ни о чем не имею понятия. Я точно пропаду без тебя.

Теперь она посмотрела на него. Его непритворная улыбка так поразила ее, что она нахмурилась и снова отвела взгляд. Ну почему он настолько для нее привлекателен? Так восхитительно безрассуден?

— У тебя есть Грейсон и миссис Пиггл.

— Да, что касается миссис Пиггл…

— Ой-ой-ой! Звучит угрожающе. Женщины иногда расстраиваются. Грейсон снова пытался посягнуть на ее главенство на кухне? С ней все в порядке?

— Расстраиваются, говоришь? Ну, знаешь, Чарли, можно подумать, что, по-твоему, когда миссис Пиггл расстраивается, то ложится в постель и отказывается вставать.

Шарлотта закусила губу, чтобы сдержать улыбку.

— Можно подумать — да. Если не знать миссис Пиггл. Случилось что-то ужасное?

Раф протянул руку и ухватил поводья Федры.

— Давай остановимся ненадолго, хорошо? Позволь, я помогу тебе, и мы прогуляемся и поговорим.

Он спешился первым, повел обеих лошадей к ближайшему дереву, обмотал поводья вокруг двух низких ветвей, затем подошел к Шарлотте и протянул к ней руки. Она позволила ему взять ее за талию, оперлась руками о его плечи и подняла ногу над лукой седла. Раф, все еще прижимая Шарлотту к себе, медленно опустил ее, пока ее ноги не коснулись земли.

Сейчас он глядел на нее как-то странно. Казалось, он может заглянуть ей в самую душу, если только сделает достаточное усилие. Она не решилась сказать, что вряд ли ему понравилось бы то, что он увидит!

— Благодарю, — сказала она, быстро убрав руки с его плеч и отступив на шаг.

Ее каблук попал на шаткий камень, и она упала бы, если б Раф снова не подхватил ее за талию и не притянул к себе.

— Осторожнее! — сказал он, глядя ей в лицо. — Фитц предупреждал меня, что теперь, когда я стал герцогом, прекрасные женщины будут бросаться к моим ногам, но я и не предполагал, что ты будешь одной из них.

— Очень смешно, Раф. — Шарлотта попыталась убрать его руки. — Совсем так же, как ты не так давно упал к моим ногам. Надеюсь, теперь мы квиты.

— Да, но только если я сниму эту очаровательную шляпку с твоей головы, швырну ее на землю и спляшу на ней джигу.

Его улыбка погасла.

— Чарли… Шарлотта… я действительно скучал по тебе все эти дни.

Они стояли так близко друг к другу, и она чувствовала его руки на своей талии, свежесть его дыхания.

— Я… мне жаль…

— Ах, ты извиняешься. Значит, ты намеренно избегала меня. Почему, Шарлотта? Что я сделал не так?

Она взглянула на него с некоторым удивлением:

— Ты? Ты не сделал ничего плохого.

Он снова усмехнулся:

— Прекрасно. Значит, во всем виновата ты.

Шарлотта знала, что он дразнит ее, но все же едва не расплакалась. Он продолжал держать ее, и она положила руки ему на плечи, не зная, что делать дальше.

— Ты хочешь узнать о Гарольде, но я не хочу говорить о нем. Да, думаю, в этом вся моя вина, что я не собираюсь потакать твоему праздному любопытству.

— Удар в цель! — Раф склонил голову набок, оценивающе глядя на нее, а затем кивнул: — Хорошо, Шарлотта — заметь, я называю тебя Шарлоттой, как ты и просила. В моей жизни есть вещи, события, поступки, которые я совершал, но я предпочел бы, чтобы ты никогда не узнала о них. Чтобы все было честно, предлагаю тебе также воспользоваться этим правом.

Шарлотта едва удержалась на ногах от облегчения, ощутив слабость в коленях.

— Правда, Раф? Ты согласен, что нам не стоит обсуждать мою помолвку с твоим кузеном?

— Я лучше забуду, что она вообще была.

— Спасибо, — спокойно произнесла Шарлотта. — Правда, Раф, спасибо тебе за понимание.

Он покачал головой:

— Нет, Шарлотта, ты ошибаешься. Я ничего не понимаю. Я просто знаю, что, если буду требовать объяснений, ты станешь избегать меня. Поэтому я постараюсь никогда не поднимать этот вопрос.

— О, Раф, мне так жаль…

— Нет, больше никаких «мне жаль». У меня есть идея. Думаю, мы уже достаточно поспорили и повоевали. Теперь мы, так сказать, расставили все по местам и должны снова скрепить нашу дружбу.

— Ты в своем уме? Если ты думаешь, что я снова позволю уговорить себя проколоть палец и смешать нашу кровь, как ты уже сделал, когда мне было десять, то должна сказать тебе, Раф Дотри, что я уже не настолько…

Его поцелуй захватил ее врасплох, теплые губы прижались к ее рту, и она умолкла, чувствуя, как везде, где соприкасаются их тела, словно вспыхивают искры.

Он убрал руки с ее талии, обнял и крепче прижал к себе, и она, вдруг ощутив такую легкость и свободу, словно сейчас воспарит в небеса, ухватилась за его плечи, чтобы удержаться.

Он попытался протолкнуть язык ей в рот, но Шарлотта застыла в панике, все ее тело сжалось, и она отпрянула, отталкивая его.

— Шарлотта! — окликнул он ее.

Она опустила голову, пряча глаза, учащенно и тяжело дыша.

— Что не так, дорогая? Неужели Гарольд…

При этих словах, означавших, что он почти не сомневался, что она целовалась не раз, и, возможно, не только целовалась, Шарлотта закрыла лицо руками и отвернулась.

— О господи, я идиот. — Раф положил руки ей на плечи, но тут же отдернул их, когда она отшатнулась. — Мне нужно встретиться с Фитцем, чтоб он отвесил мне хорошего пинка и спустил с лестницы. Шарлотта… Чарли… я обещал, что мы никогда не будем говорить о Гарольде, и тут же нарушил слово. Наверное, ты… любила его. Ты можешь простить меня?

Шарлотта уронила руки и повернулась к Рафу, глядя на него в крайнем изумлении.

— Любила? Ты так думаешь? Это самое большое твое заблуждение. Я ненавидела его. Черт побери, Раф, можем мы просто не говорить больше об этом? Он мертв, он больше ничего не значит для нас.

— Он кое-что значит, Шарлотта, — тихо произнес Раф. — Он оставит нас, только когда ты решишь довериться мне, чтобы я мог помочь тебе забыть его. Но сейчас мы будем притворяться, что дела обстоят именно так, как ты хочешь, и столь долго, сколько захочешь. Поэтому… позволь рассказать тебе о Грейсоне и миссис Пиггл.

Она поблагодарила его одними глазами, глубоко вздохнула, успокаиваясь.

— Так что же они натворили?

— Ага, так ты знаешь, что она способна кое-что натворить! И все же не предупредила меня.

— Я предупреждала, что ты должен взяться за Грейсона, иначе будут проблемы.

Они оставили лошадей щипать траву и прогуливались сейчас вдоль изгороди. Шарлотта действительно начала успокаиваться. Как Рафу удалось так легко возвратиться к их прежним, непринужденным дружеским отношениям? Она не знала. Но если он постарался, то и она тоже должна это сделать.

— Проблемы, да. Вернее, крупные неприятности, сегодня утром она подожгла его постель.

Шарлотта остановилась, изумленно глядя на Рафа.

— Что она сделала? О господи, ведь мог сгореть весь дом! Что с ней случилось?

— В ее оправдание скажу тебе, что она не собиралась сжигать весь дом. По словам Николь, которую я, струсив, послал к миссис Пиггл узнать, что та скажет по этому поводу, Грейсон якобы подорвал ее авторитет, нагло вмешавшись в составление недельного меню.

— Но он делает это не впервые, — вздохнула Шарлотта.

— Итак, миссис Пиггл ворвалась к нему в комнату, чтобы разобраться с ним. Грейсон возмутился — могу себе представить как: ведь она застала его, когда он менял подштанники. Я не должен произносить при тебе слово «подштанники», да? Извини, я гораздо дольше был солдатом, чем герцогом.

Шарлотта попыталась сдержать улыбку, но тщетно.

— Не важно. Так что было дальше?

— Дальше разгневанный Грейсон швырнул эти самые подштанники прямо ей в голову. Она в долгу не осталась: схватила небольшой канделябр, оказавшийся у нее под рукой, и запустила ему в голову. Грейсон погасил пламя своими подштанниками, а я оказался перед выбором: либо уволить их обоих, либо потребовать, чтобы они немедленно поженились, так как считаю, что мужчина, представший перед женщиной без подштанников, скомпрометировал ее. Ну, что скажешь?

Слушая Рафа, Шарлотта медленно качала головой. Его вопрос заставил ее внутренне сжаться при одном воспоминании.

— Я бы сочла, что вид Грейсона без подштанников — достаточное наказание для женщины, — откровенно сказала она. — Но отнесись к этому серьезно, Раф. Ты должен что-то сделать. Эта вражда станет непримиримой, если ее не прекратить.

— Я знаю. Если бы они были под моим командованием, то, думаю, смог бы устроить им военный трибунал. Но при том, что Николь и Лидия полностью на стороне миссис Пиггл, я не имею ни малейшего понятия, как мне быть. И Грейсон находится в Ашерст-Холл все время, сколько я себя помню. Когда мой дядя был жив, они не сражались подобным образом. Он бы не позволил.

— Все порядком боялись твоего дядю, у которого в Ашерст-Холл все шло как по маслу, хотя и не так уж весело, — сказала Шарлотта. — После его смерти все они словно почувствовали себя свободными. Как тебе известно, слуги обожали Эммелину и сохраняли по крайней мере видимость мирных отношений, пока она оставалась в имении. Но с тех пор, как ты говоришь, неприятностей столько, что мало не покажется. Думаю, ты должен отпустить одного из них. Или обоих. Ясно, что эта вражда никогда не утихнет.

— Да, я знал, что ты скажешь это, — произнес Раф, когда они повернули назад к лошадям. — Фитц говорит почти то же самое. Ты поможешь мне, Чарли?

— Ты хочешь, чтобы я уволила их? — скептически спросила она.

— Нет, конечно нет! Но Эммелина уехала, а у меня нет ни единой мысли о том, что требуется от экономки такого большого дома. Я могу нанять кого-то еще менее подходящего, чем миссис Пиггл.

— Знаешь, по зрелом размышлении, мне не хотелось бы, чтобы ее уволили, — сказала Шарлотта, искренне сочувствуя экономке. — И она действительно не виновата. В конце концов, Грейсон сам спровоцировал ее, настаивая, что кухня находится в его ведении. Все, что спучилось после, было просто… ну, неудачей.

— Иерархия слуг, как я начинаю понимать, еще более строгая, чем иерархия общества в целом. В ней существуют определенные ранги, сейчас мне это ясно. Однако миссис Пиггл устроила пожар.

— Не предумышленно, — почти сердито возразила Шарлотта. Она перевела дыхание, напомнив себе, что они с Рафом говорят о миссис Пиггл, а не о ней. — Грейсон виноват не меньше. Хотя я знаю, что всегда легче обвинить женщину во всем дурном в этом мире.

Раф взял ее за руку и повернул к себе.

— Неужели? Ты видишь этот мир таким, Шарлотта?

— Я вижу мир таким, глядя на него, Раф. Не потому ли вы, мужчины, не допускаете, чтобы мы владели собственностью, высказывали свое мнение о политике или зарабатывали на кусок хлеба не каким-либо самым подневольным трудом…

— Или выбирали в мужья того, кого хотите?

Сейчас она словно вела одновременно два разговора: один с Рафом, другой — с самой собой.

— Да, если желаешь — и выбирали в мужья кого хотим. Наверное, мы, женщины, очень опасные существа, если вы, мужчины, чувствуете необходимость держать нас так крепко под своим башмаком.

— Тебе нужно побеседовать с моим камердинером. Он говорит прямо противоположное. Но оставим это на потом. Так ты поможешь мне?

— Я… думаю, смогу поговорить с миссис Пиггл вместо тебя.

— Я бы хотел, чтобы ты возвратилась в Ашерст-Холл. Никакие постели не горели, когда ты находилась там, чтобы присматривать за близнецами. Хотя бы пока я все не улажу.

Ей следовало это помнить. Раф никогда легко не отступал. Он давил и давил на нее, и, так как ей было не безразлично, что он о ней думает, она в конце концов уступала и делала то, что он хотел. Но не без борьбы.

— В такой крайности нет необходимости. Я могу приезжать каждый день. Кроме того, с Грейсоном должен разобраться именно ты.

— Нет, так не пойдет. Мне нужно, чтобы ты находилась там, пока я со всем не определюсь. Пожалуйста! Ведь ты мой друг? Если я соглашусь решить вопрос с Грейсоном, ты возвратишься в Ашерст-Холл? Миссис Пиггл находится там лишь для виду — по крайней мере, пока. Кстати, если подумать, я не видел женского общества и не сидел за приличным обеденным столом шесть лет. Не думаю, что смогу выдержать еще один обед с Николь и Лидией, если рядом не будет кого-либо, чтобы можно было поговорить не только о том, как я весной возьму их с собой в Лондон — что, впрочем, вряд ли.

— Ах, так вот почему ты собирался пригласить моих родителей на обед! Ты хотел использовать их для защиты от двух девчонок, едва вышедших из детской.

— Я знаю. Мне так стыдно. — Раф улыбнулся, уже не сомневаясь, что выиграл их поединок. — Я никудышный герцог, малодушный трус, полностью заслуживающий твоего презрения. Так ты сделаешь это? Пожалуйста! Я действительно скорее бы возвратился на поле боя. По крайней мере, тогда я знал бы, кто враг, и он не носил бы юбки.

— Ох, ладно. — Шарлотта демонстративно вздохнула. — Не стоило бы, но сделаю. Но только для того, чтобы ты уделял внимание более важным делам в имении, а не домашним проблемам со своими слугами.

— Нет, ты делаешь это только потому, что знаешь: и буду изводить тебя до умопомрачения, пока ты не согласишься. И все же мне так стыдно!

— Нет, тебе не бывает стыдно. И каким-то образом ты всегда добиваешься своего.

— Не всегда, Чарли, — спокойно произнес он, подставив ей сцепленные руки, чтобы она могла взобраться на лошадь. — Но я никогда не сдаюсь.

Глава 6

Теперь вместо того, чтобы несколько раз в неделю приезжать из коттеджа «Роза» в Ашерст-Холл и проверять, все ли в порядке с близнецами, а также встречаться с Джоном Каммингсом по делам имения — что она делала с тех пор, как Эммелина вышла замуж, — Шарлотта отправлялась по тропинке через лес навещать родителей, а затем сбегала обратно в Ашерст-Холл.

Она ненавидела это слово: «сбегать». Но была достаточно честной, чтобы признать, что ведет себя совсем неподобающе для любящей, почтительной дочери.

Была ли она легкомысленной и эгоистичной? Или бессердечным ребенком? Вполне возможно, и она это знала.

Тем не менее она старалась не встречаться с Рафом, за исключением тех моментов, когда они все собирались за обедом или в главном зале по вечерам. Но он не слишком часто заглядывал в главный зал, предпочитая компанию своего друга Фитца.

Любой мог бы решить, что Раф избегает ее.

«И это хорошо, — думала Шарлотта, торопливо шагая по той самой дороге, на которой она недавно неожиданно столкнулась с Рафом, — ведь так мне легче избегать его».

Она понимала его тактику. Он предоставляет ей отсрочку, чтобы снова явиться со своими вопросами.

Она сознавала это и с благодарностью принимала эту отсрочку.

Он почти всегда ездил верхом, и потому она ходила навещать родителей через лес по тропинке.

Он завтракал рано в утренней комнате, прежде чем уйти с Джоном Каммингсом, и она выпивала чашку утреннего шоколада у себя в спальне.

Так как она понимала, что ему все еще не терпится спросить ее о Гарольде, то начинала болтать о всякой чепухе с Николь и Лидией, как только разговор за обеденным столом утихал: она знала, что Раф с трудом переносит «женскую болтовню» и поспешит уйти из-за стола.

Пока одна из девочек говорила о чем-то, Шарлотта мысленно подыскивала новую тему для разговора, а затем следующую. Именно поэтому накануне вечером она наконец разрешила близнецам начать подбирать гардероб для поездки в Лондон.

Шагая по тропинке, Шарлотта хмурилась, вспоминая, какой радостный вопль раздался во главе стола, когда Николь зааплодировала, радостно крича:

— Видишь, Раф, Шарлотта согласна, что мы должны сопровождать тебя в Лондон, когда ты поедешь туда в марте с капитаном Фитцджеральдом! Она согласна, что мы не должны засыхать здесь!

— Я не говорила этого! — запротестовала Шарлотта, но тут же спохватилась: возможно, и говорила. — Ты собираешься весной в Лондон, Раф, — сказала она, понимая, что он по-своему, неумело, по-мужски пытается найти способ сблизиться с сестрами. — Насколько мне известно, девочки никогда не покидали имение. Думаю, будет жестоко отказывать им в этом коротком путешествии.

— Да, Раф, — радостно подхватила Николь, — именно жестоко. Не говоря уже о том, насколько опасно предоставлять нас самим себе. Ты и понятия не имеешь, в какую неприятность может попасть Лидия, если она решит напроказничать.

— Николь! — в смущении воскликнула Лидия, всегда такая спокойная и благонравная.

Шарлотта улыбнулась, прикрываясь салфеткой. Николь определенно знала, как подбросить кошке мышку, когда хотела добиться своего. Совсем как ее брат.

— Пожалуйста, Раф! — взмолилась Николь, молитвенно сложив ладони и заискивающе глядя на него. — Шарлотта права. Мы никогда нигде не были.

Шарлотта ожидала, что Раф решительно воспротивится, но после первой вспышки он в основном глядел на нее сквозь прикрытые веки, словно глубоко задумался. А затем улыбнулся, довольно зловредно, как ей показалось.

— Только если Шарлотта согласится сопровождать вас и оберегать от всяких неприятностей. Как, Шарлотта?

— Это будет неуместно, — быстро ответила Шарлотта. — Не говоря уже о том, что почти невозможно, по крайней мере, что касается последнего.

— Ах, но сейчас ты ошибаешься, Чарли, потому что это возможно. И даже вполне. Ты знаешь, я получил письмо от матери, в котором она сообщает, что остановится на время сезона в моем особняке на Гросвенор-сквер, поэтому твое присутствие будет вполне уместно. Более того, я соглашусь только при этом условии.

Итак, теперь Шарлотта собиралась снова отправиться в Лондон и поселиться на этот раз в особняке герцога на Гросвенор-сквер, а не в тесном домике на Хаф-Мун-стрит, который ее родители лишь и смогли позволить себе снять для ее единственного сезона четыре года назад.

Хотя официально сестер еще не следовало вывозить в свет, Рафа могли засыпать приглашениями на балы и рауты, в личную ложу герцога на театральные представления и, возможно, вручить пригласительный билет в Олмак. Не то чтобы Шарлотта ожидала, что эти приглашения будут относиться и к ней, но это было вполне вероятно. В конце концов, она будет находиться в особняке вместе с герцогом, явно считаясь гостьей его матери, поэтому игнорировать ее будет трудно.

И она окажется за целые мили от коттеджа «Роза» и всех несчастий, от которых она так стремилась избавиться.

Но главное, там будет Раф. Он будет в Лондоне.

— Я и впрямь сошла с ума, если считаю, что из этого что-то выйдет, прежде чем он осознает всю значительность своего нынешнего положения, — пробормотала Шарлотта, переступая через обнаженный корень дерева и тут же зацепившись капюшоном за низко висящую ветку, о которой знала и всегда старалась держаться от нее подальше.

Она остановилась, протянув руку, чтобы отцепить капюшон, и вдруг поняла, что в лесу стало как-то неестественно тихо. Не было слышно ни пения птиц, ни мягкого шуршания мелких зверьков, снующих в зарослях.

— Черт возьми, все спрятались. Собирается дождь, а я застряла у этого дурацкого дерева, — проворчала она, еще сильнее дергая капюшон.

Она даже не заметила, как солнце, обычно в это время года еще довольно ярко освещавшее опавшую листву, закрыла огромная черная туча. Казалось, что наступили сумерки.

А затем, словно по безмолвной команде, с юго-запада задул ветер. Но не легкий ветерок, который мог лишь пронести листву у ее ног, а настоящий ветер, завывающий в верхушках деревьев, низко склоняющий их и в то же время подхватывающий опавшую листву, всякий сор и мелкие камешки, с немелодичным воем взметая все и кружа в воздухе.

Сразу резко похолодало, словно сама природа распахнула окно в зиму, и Шарлотта вздрогнула. Она пыталась дрожащими пальцами отцепить капюшон от ветки, которая словно вырывалась от нее сейчас, и ей пришлось освободиться от накидки, чтобы завязки не удушили ее.

Сердце ее колотилось в груди, пока Шарлотта сражалась с деревом, и она не могла понять, отчего разразилась эта внезапная буря. За свои двадцать два года она видела немало бурь в конце ноября, но никогда еще не случалось такого стремительного урагана, возникшего совершенно неожиданно, который ничто не предвещало.

Однако она читала о том, что такие ураганы бывают. Она полагала, что каждый либо слышал рассказы об этом, либо, как и она, читал «Шторм» Даниэля Дефо, где подробно, с приведением свидетельств очевидцев, описывались последствия урагана необычайной силы, пронесшегося более ста лет назад над Англией[8]. В Ла-Манше тогда погибло более семисот судов и столько же в Темзе. От Борнмута до Лондона и дальше разрушения были ужасными: затопленные поля, лежащие в руинах жилища, вырванные с корнем деревья и тысячи погибших людей. Сколько же этих несчастных было застигнуто на улице первыми порывами ураганного ветра?

Тот ураган тоже возник внезапно и бушевал в течение двух дней, почти полностью изменив облик Южной Англии.

— Прекрати! Это просто буря! — одернула она себя, и ее тревогу смело ветром.

Освободив наконец свой капюшон, Шарлотта пыталась снова закутаться в накидку. Она натянула капюшон на голову, закрыв лицо, чтобы пыль не попадала в глаза и рот, и повернулась спиной к ветру, который почти вытолкнул ее на тропинку.

Здесь, среди деревьев, ей грозила опасность: любое из них могло сейчас сломаться и упасть на нее. Ей нужно бежать в укрытие, и срочно. Она находилась гораздо ближе к Ашерст-Холл, чем к коттеджу «Роза», но размышляла не более доли секунды, прежде чем снова повернулась лицом к ветру и направилась к своему дому.

Огромное каменное здание Ашерст-Холл могло наверняка выстоять перед любым ураганом. Но коттедж «Роза» сложен из кирпича лишь наполовину, его верхний этаж бревенчатый, оштукатуренный снаружи, а крыша тростниковая, и стоит он, открытый всем четырем ветрам.

И там мамина любимая оранжерея, вся остекленная, со стеклянной крышей.

Покидая сегодня коттедж, Шарлотта видела, что отец часом раньше взял повозку, запряженную пони, и поехал в деревню в аптеку, чтобы восполнить запас маминых лекарств. А мама в оранжерее пересаживала растения.

— О господи, пожалуйста… — горячо молилась Шарлотта, с трудом передвигаясь.

Она сражалась с ветром, цепляясь за стволы деревьев, а ее накидка раздувалась позади, словно парус, замедляя шаг. Она развязала завязки, и накидка тут же взвилась у нее над головой и исчезла в верхушках деревьев, оставив ее в одном тонком муслиновом утреннем платье.

Внезапно сплошной стеной хлынул косой дождь, ударив ей в лицо. Она мгновенно промокла до нитки, почти ничего не видя перед собой: под мощным ветром дождевые струи кинжальными ударами били в глаза.

Позади раздался ужасный треск. Оглянувшись, Шарлотта увидела, как засохшее дерево, под которым она укрывалась всего несколько минут назад, с корнем вырвало из земли. Оно рухнуло на тропинку, закрыв ее наполовину, и его верхние ветви переплелись с ветвями других деревьев.

Ее страх был вполне оправдан, и Шарлотте хотелось дать волю слезам. Ей хотелось найти самое крепкое дерево и спрятаться за ним. Хотелось сжаться в маленький комок и закрыть уши, чтобы не слышать воя ветра.

Она продолжала идти. Порывы дождя слепили ее, вокруг сейчас были лишь небольшие деревья, тропинка, которую она знала так хорошо, почти исчезла, и она боялась потерять ее и заблудиться в лесу. Но она продолжала идти. Выбора у нее не было.

И вдруг прямо перед собой на тропинке она увидела Рафа, спешившего к ней. Она зажмурилась, не веря своим глазам, а затем снова открыла их, не сомневаясь, что видение исчезнет.

Но Раф не исчез. Голова его была не покрыта, черные волосы намокли под дождем, и на нем была только куртка для верховой езды и лосины. Его сапоги для верховой езды из мягкой кожи утопали в грязи, в которую превратилась тропинка, и он бежал, спотыкаясь, к ней, его несло к ней ветром.

Он обхватил ее руками, и она выдохнула его имя, уткнувшись ему в грудь.

— Слава богу! — воскликнул Раф, осыпая поцелуями ее волосы и щеки. — Слава богу!

Он схватил ее за плечи и, слегка отстранив от себя, спросил, все еще почти крича:

— Ты в порядке? Можешь идти?

Но даже сейчас, рядом с ним, когда она слышала его слова, Шарлотту не покидала тревога. Она кивнула, ощутив волну дрожи, когда взглянула на него, своего спасителя.

Он поцеловал ее в губы, и она прильнула к нему, успокаиваясь и впитывая его силу. Эта близость слишком пугала Шарлотту, но буря, по крайней мере сейчас, отвлекла ее от этих страхов.

— Господи! — Раф обнял ее за плечи и притянул к себе, когда они направились тем путем, которым он пришел, прямо навстречу ветру.

Он пытался как можно лучше прикрыть ее от ветра, но Шарлотта понимала, что оба они находятся во власти разбушевавшейся стихии.

Природа разыгралась не на шутку. Молнии временами били совсем близко, выжигая под веками слепящие отпечатки. Земля содрогалась от ударов. Где-то неподалеку молния расщепила дерево, и тотчас потянуло гарью.

— Раф! Что… что случилось? — прокричала она ему. — Это конец света?

— Молчи! — крикнул он ей в ухо. — Не открывай рот, ты захлебнешься.

Мокрые волосы прилипли к его лбу и щекам, лицо поливал дождь. Он улыбнулся ей. Широко улыбнулся:

— Не падай духом, Чарли! Сейчас не время раскисать.

Глупо, но при этих словах Шарлотта всерьез расплакалась. Чисто по-женски. Уткнувшись лицом ему под мышку, она сейчас ни о чем не думала, не беспокоилась, что в любой миг дерево может упасть на них, сосредоточившись лишь ни том, что с огромными усилиями передвигала ноги.

Она уже потеряла в жидкой грязи один сапожок, а другой соскользнул с ее ноги, когда они приближались к концу тропы. Но Шарлотта не обращала на это внимания.

Ветер и дождь усилились, когда они вышли из леса, и Раф чуть пошатнулся, но восстановил равновесие, удержав их обоих, и они двинулись по небольшому косогору к тыльной стороне коттеджа.

— Господи Иисусе!

Раф внезапно остановился, еще сильнее прижав Шарлотту к себе.

Она с усилием подняла голову и посмотрела на свой дом.

У коттеджа «Роза» было несколько кирпичных дымовых труб, две из них — на обоих концах дома, возвышавшиеся над крышей на добрые пятнадцать футов. Во всяком случае, обе они были там сегодня утром. Сейчас одна из них все еще стояла над частично разрушенной крышей дома, а вторая, снесенная ветром, проломила стеклянную крышу оранжереи.

От оранжереи почти ничего не осталось. Похоже, не уцелело ни одно стекло, и весь каркас, лишенный опоры, выглядел сейчас беспорядочной грудой искореженных брусьев, которые ветер снес в сторону.

— Мама! — закричала Шарлотта, вырываясь из рук Рафа, но он крепко держал ее, направляя к фасаду дома и главному входу.

Он затащил ее вверх по скользким мраморным ступеням, втолкнул в глубокий дверной проем и, схватив медный дверной молоток, стал колотить им изо всей силы.

Но напрасно. Слуги спрятались в подвале, а шум урагана заглушал стук молотка.

— Стой… здесь! — приказал Раф.

Шарлотта смогла лишь кивнуть. Прислонившись спиной к двери, она медленно сползла вниз, слишком измотанная, чтобы протестовать. Как хорошо было без ветра, без дождя! Она могла оставаться здесь навсегда и никогда не узнать, какой ужас ждет ее за этой дверью.

Почти безучастно наблюдала она, как Раф, обеими руками отбросив волосы с лица, высматривал что-то сквозь бурю из их ненадежного укрытия. Он поглядел по сторонам и, снова бросившись навстречу бушующему ветру и дождю, возвратился через несколько минут с чугунным скребком для очистки обуви, сделанным в виде фигуры охотничьей собаки.

Как же ему удалось вытащить из земли костыль в фут длиной? Достаточно было взглянуть на Рафа, чтобы получить ответ. Ясно, что Рафаэль Дотри твердо решил проникнуть внутрь коттеджа, и не важно каким образом.

— Чарли! Закрой голову юбками! — крикнул он, как оружие, поднимая скребок.

Шарлотта пыталась справиться с прилипшими мокрыми юбками, отвернувшись от толстой дубовой двери с полудюжиной витражных стекол в свинцовой раме.

После нескольких попыток один из витражей наконец не выдержал удара, а за ним и остальные.

Шарлотта поднялась на ноги, чтобы посмотреть, как Раф орудует костылем скребка, пытаясь выломать раму, не переставая восхищаться его силой, пока он снова и снова колотил по ней тяжелым чугунным орудием. Должно быть, он прирожденный солдат.

Она услыхала, как он тихо выругался.

— Не поддается? Наверное, кто-то запер дверь изнутри, когда начался ураган. Что же теперь делать? Раф, я должна попасть в дом! Мама… Раф! Что ты делаешь? Прекрати!

Он задрал подол намокшего платья и нижней юбки Шарлотты и обернул вокруг нее.

— Не дергайся, Чарли. Я слишком большой, чтобы пролезть туда, придется это сделать тебе. Подними руки над головой. Умница. Пролезай внутрь и достань ключ. Это для того, чтобы ты не поранилась об остатки стекол. Ведь ты не хочешь оцарапать свое хорошенькое личико? — сказал он, натягивая платье так, чтобы оно закрыло ей голову, полностью закутывая ее.

И прежде чем Шарлотта попыталась протестовать, он поднял ее, обхватив сильными руками вокруг бедер в хлопчатобумажных панталонах, и протолкнул головой вперед в проем в двери. «Совсем как таран в осажденную крепость, — раздраженно подумала Шарлотта. — По крайней мере, следует быть благодарной: он поступил вполне по-джентльменски, вначале выбив стекло».

Она вскрикнула, почувствовав, что повисла в воздухе, перегнувшись в талии. Ее крик заглушили юбки, свисающие над головой и руками, которыми она размахивала вслепую, пытаясь нащупать каменный пол вестибюля. Затем она перекатилась через голову и шлепнулась на спину. Из нее словно дух вышибло, она попыталась сделать глоток воздуха, и перед глазами замелькали яркие серебряные звездочки.

— Ты собираешься отдыхать там весь день?

Шарлотта стащила с лица платье и нижние юбки.

Запрокинув голову, она увидела Рафа, просунувшего голову в отверстие, и поняла, что если ее юбки все еще обмотаны вокруг талии, то ниже талии — лишь мокрые, прилипшие к телу хлопковые панталоны до колен и голые ноги.

Похоже, Раф тоже понял это, и Шарлотта наблюдала, как он откровенно разглядывает ее смеющимися карими глазами.

— Да, я вижу. Весьма симпатично, Чарли! — прокричал он сквозь рев урагана. — Почти так же привлекательно, как и твоя округлая попка, которая только что прошмыгнула мимо меня. И все же, как бы я ни наслаждался, восхищаясь этим видом, стоя здесь, пока стихия бушует за спиной, — пойди отыщи этот чертов ключ!

Кое-как она поднялась на ноги, как смогла, оправила юбки, бросилась к небольшому столику, стоявшему прямо в дверном проеме, и с силой потянула его ящик. Если бы она не держала крепко его ручку, он упал бы на ее босые ноги. Все содержимое с грохотом рассыпалось по каменным плитам пола.

— Только поручи женщине мужскую работу…

— Замолчи! — крикнула Шарлотта, опускаясь на колени, чтобы подобрать большой металлический ключ.

Спустя мгновение замок был открыт, и Раф зашел внутрь, захлопнув за собой дверь.

— Пойдем, Шарлотта, отыщем твоих родителей.

— Мою маму, — ответила она, несколько успокаиваясь, когда он крепко сжал ее руку, и они направились в глубь коттеджа. — Отец уехал в деревню перед тем, как я отправилась в Ашерст-Холл. Бог даст, он до сих пор там и в безопасности. Но мама была в оранжерее, когда я попрощалась с ней. Буря началась так неожиданно, Раф. Если она все еще оставалась там, когда упала труба…

— Я уверен, не оставалась, — заверил ее Раф.

Они спешили по коридору к кухне, замедляя шаг, только чтобы быстро заглянуть в попадавшиеся по пути комнаты. Когда они повернули в короткий коридор, который вел прямо в кухню, Шарлотта стала звать мамину служанку, кухарку или любого, кто мог бы откликнуться.

В кухне было пусто. Огонь в камине погасили упавшие кирпичи и сажа, осыпавшаяся из обвалившейся трубы.

— Нужно проверить оранжерею.

— Нет, погоди, дорогая. Это слишком опасно, вряд ми мы кого-то найдем наверху, там могла обвалиться крыша. Вначале подвал, — сказал Раф, в то время как Шарлотта тащила его за руку в комнату для завтрака, из которой был выход в оранжерею. — Скорее всего, они укрылись в подвале. Особенно после того, как рухнула труба. Они не могли оставаться наверху.

Но единственным человеком, которого они обнаружили в подвале, была Бетти Энн, молоденькая служанка Сиверсов, выполнявшая все работы по дому. Она сидела скорчившись в углу и раскачивалась взад-вперед, ее колени ударялись друг о друга, а дикий взгляд широко раскрытых глаз был пустым.

Раф шагнул вперед, чтобы расспросить девушку, но Шарлотта уже повернулась и побежала вверх по ступенькам. Ему ничего не оставалось, как поспешить за ней.

— Чарли! Ты не должна выходить отсюда!

Он схватил ее за руку и толкнул в кресло, стоявшее в комнате для завтрака.

— Черт возьми, Чарли, я не шучу! Оставайся здесь, или я привяжу тебя к креслу!

Она кивнула: легче было согласиться с ним.

— Найди ее, Раф. Пожалуйста.

Он сжал ее руку:

— Я найду ее.

Сквозь чудом уцелевшую французскую дверь ей были видны развалины оранжереи. Выждав, пока Раф откроет ее и исчезнет из вида, она на цыпочках последовала за ним, остановившись, только когда вспомнила, что у нее босые ноги. Осколки стекол могли сильно поранить их.

Шарлотта бросилась назад к кухне, к вешалке, где висели накидки, а под ними на полу стояли башмаки. Быстро сунув ноги в пару отцовских сапог на толстой подошве, она, неуклюже передвигаясь, возвратилась в комнату для завтрака.

Раф стоял там, ожидая ее. Взгляд его был непроницаем, но она заметила, как напряглись его челюсти, а губы плотно сжались.

— Ее там нет?

— Мне нужно что-нибудь…

Он оглядел комнату, явно что-то отыскивая. Затем подошел к одному из высоких окон и, с силой дернув, сорвал парчовую портьеру.

— Раф! Что ты делаешь? Что бы ни было, я иду с тобой. Она там? Мама там, она ранена? Ты не можешь помешать мне пойти к ней, Раф, не можешь!

Мгновение он колебался, глядя на ее ноги, а затем кивнул.

— Она жива, Чарли. — Он подошел ближе и прикоснулся к ее руке. — Она жива, но… — Раф вздохнул. — Послушай, я не хочу, чтобы ты видела это, хорошо? Я принесу ее сюда, но ты должна оставаться здесь. Обещаешь?

И она снова согласилась. Она согласилась бы на все, лишь бы он принес ее маму.

Схватив в охапку портьеру, он пошел обратно, туда, где бушевал ураган, завывал ветер и хлестал дождь, плотно закрыв за собой французскую дверь.

Шарлотта начала считать до десяти, но не выдержала и последовала за ним.

Она с трудом, сражаясь с ветром, приоткрыла дверь и едва проскользнула в узкую щель, как ветер, бешено кружащий среди разрушенной оранжереи, сменил направление. Дверь вырвалась из рук, верхняя петля разболталась и согнулась, и Шарлотте пришлось оставить нее попытки снова закрыть ее.

И все же оранжерея находилась с подветренной стороны, и ураганный ветер был здесь вполовину слабее, чем тогда, когда они приближались к коттеджу.

Спустя несколько мгновений Шарлотта сориентировалась. Перевернутые столы, на которых размещались мамины любимые растения, преградили ей путь внутрь длинного узкого сооружения. Повсюду валялись кирпичи: похоже, труба провалилась сквозь крышу оранжереи, засыпав все внутри — и всех, кто в ней находился, — ужасными обломками.

Шарлотта продолжала пробираться вперед.

— Чарли, назад! Проклятье, не делай больше ни… О господи!

Она почти наступила на нее.

Тело Марты Гримсли лежало, наполовину заваленное красными кирпичами упавшей трубы, видна была только нижняя его часть. Что кухарка делала здесь, в оранжерее? Могла быть только одна причина: когда разразилась буря, Джорджианна Сиверс отказалась оставлять свои любимые цветы. А Марта, служившая кухаркой у Сиверсов уже тридцать лет, никогда бы не оставила свою хозяйку.

Шарлотта глядела на безжизненное тело, не в состоянии отвести взгляд, в то время как Раф, пошатываясь, приближался к ней. Она увидела, что он бережно держит на руках ее мать, обернутую парчовой портьерой.

— Мама!

— Она жива, Чарли! Мы должны возвратиться в… Господи! Чарли, скорее!

Она взглянула вверх, куда смотрел Раф, и увидела, что искореженный каркас постройки стал угрожающе накреняться. Отступив чуть правее того места, где стоял Раф, она пристально вгляделась в глубь оранжереи. Если Марта была здесь, значит, мамина служанка тоже должна была находиться здесь.

— Рут! Где Рут?

Раф покачал головой:

— Мы уже не поможем никому из них. Нам нужно занести твою мать в дом. Давай, Чарли, погода ухудшается!

Она поспешила впереди Рафа, не останавливаясь, пока не оказалась в комнате для завтрака. Раф пробежал мимо нее, так как комната была сейчас открыта стихиям, и здесь нельзя было оставлять раненую.

— В подвал, Чарли! Нужно отнести ее в подвал.

Шарлотта последовала за ним, задержавшись в дверях, чтобы еще раз оглянуться, не в силах оставить тела двух верных служанок лежать там, среди бушующего урагана, и закрыла уши руками, когда ужасный, необъяснимый звук сотряс весь дом.

В ужасе, не веря своим глазам, Шарлотта глядела, как конструкция оранжереи из дерева и металла, прочно прикрепленная к дальней стене комнаты, не выдержала напора урагана и обрушилась, превратив в руины почти всю стену с французской дверью. Неужели весь дом рушится на их головы? Это непостижимо! Коттедж «Роза» простоял более сотни лет. Все, что произошло за последний час, кажется невероятным…

— Чарли!

Шарлотте ничего не оставалось, как закрыть за собой тяжелую дубовую дверь, оставляя позади весь этот ад, и поспешить вслед за Рафом.

Глава 7

Раф зашел в спальню Фитца, держа в здоровой руке дна хрустальных бокала, а раненой прижимая к себе графин с лучшим бренди из запасов покойного герцога. Поприветствовав друга, он расположил все это на одном из комодов.

— Мужчина не должен пить в одиночестве, — скачал он Фитцу, разливая янтарную жидкость, и подошел и одним из бокалов к кровати. — Все читаешь? Ты становишься синим чулком.

— Разбираюсь кое с чем, чего раньше не знал. Я утомил тебя своими вновь обретенными знаниями? — Кивком Фитц указал Рафу, чтобы тот поставил бокал на прикроватный столик, закрыл книгу, заложив в нее палец, и показал обложку Рафу. — Твоя сестра леди Лидия была так любезна, что принесла мне ее вчера, пока все мы гадали, как скоро по нашим головам прогрохочут четыре всадника Апокалипсиса.

Раф взглянул на книгу, нахмурившись:

— Лидия посещала тебя, дала тебе ее? Действительно? Что за книга?

— Рассказ о шторме, который чуть не снес этот прекрасный остров более сотни лет назад. Представь себе, Раф, если можешь.

Фитц убрал палец из книги и возвратился к ее началу.

— Где же это? Ах да, здесь. Вот как это описывается: «Никакое перо не смогло бы этого описать, никакой язык не смог бы этого высказать; никакой разум не мог бы вообразить себе нечто подобное без крайнего напряжения сил. Со времен Всемирного потопа свет не видел шторма столь свирепого и столь длительного».

Раф взял книгу у Фитца и, прежде чем бросить ее на кровать, прочитал имя автора на обложке.

— Даниэль Дефо. Ну, Даниэль, не могу согласиться с тобой. Я бы не смог описать то, что случилось здесь, но я был посреди этого. Ты не был там, Фитц. Мы попадали в сильные шторма на Пиренеях, но это в сравнение не идет с тем, что мы пережили вчера. Теперь, когда солнце светит так ярко, все это кажется мне страшным сном. Помимо того, что два наших амбара и несколько хозяйственных построек почти сровняло с землей, все стога сена разметало по ветру. У меня полдюжины раненых объездчиков, и Джон Каммингс сказал, что погибло несколько дюжин овец. По-видимому, овцы, Фитц, инстинктивно сбились в кучу в низине, чтобы укрыться от бури, и не сдвинулись с места, даже когда следовало немедленно убираться куда-то еще. И они утонули. — Раф провел пальцами по волосам. — Господи, Фитц, что за дерьмо я унаследовал. Сбежать бы на хорошую войну!

— Да, я понимаю тебя. Сплошная досада, вот что это. Ты стал герцогом, и на тебя свалилось огромное имение и все это кошмарное богатство. Я сейчас разрыдаюсь, ей-богу.

Раф поднял бокал, желая здоровья другу.

— Согласен с тобой. По крайней мере, этот дом все еще в целости и сохранности, чего не скажешь о коттедже «Роза». Мы с Джоном заехали туда сегодня днем присмотреть за выносом тел. Коттедж «Роза» выглядит так, словно в него прямой наводкой била артиллерия Бонапарта. До сих пор не верится, что мы вытащили мать Чарли живой из-под обломков оранжереи.

— Как леди чувствует себя сегодня?

— Не считая солидной шишки на затылке и нескольких довольно скверных порезов осколками стекла, я бы сказал, что она вполне оправилась, хотя и не совсем пришла в себя. Не знаю, сама ли она укрылась под столом, или служанки втолкнули ее туда, когда труба стала падать, но, возможно, это спасло ей жизнь.

— Это ты спас жизнь леди, дружище. Храбрый поступок.

— Мне просто повезло оказаться там, Фитц. Как я слышал, там погибло пять человек: двое слуг Сиверсов и трое жителей деревни, которых смертельно ранило поломками домов. Мощь этого урагана и огромные разрушения просто поражают. Думаю, мы пережили почти такой же шторм, который описал Дефо.

Раф поднялся на ноги, когда раздался робкий стук в дверь и на пороге появилась его сестра Лидия в сопровождении миссис Бизли — женщины непонятного возраста. Этой серой мыши можно было дать от сорока до восьмидесяти лет. Единственное, что Раф знал наверняка: если работать гувернанткой у Николь и Лидии, то запросто можно состариться раньше срока.

— О, леди Лидия! — приветствовал ее Фитц. — Еще раз простите, что я не встаю.

Лидия кивнула, остановившись на приличном расстоянии от кровати и прижав к груди несколько тяжелых томов.

— Я подумала, если вам понравился мистер Дефо, то, возможно, вы получите удовольствие, прочитав одну из его самых замечательных книг, «Робинзон Крузо».

Миссис Бизли стояла позади Лидии, ожидая, пока Фитц говорил, что ему бы очень хотелось прочитать книгу, но еще большее удовольствие он получил бы, если Лидия сама будет читать ему. Затем она прошмыгнула мимо Лидии, подхватила стул в углу комнаты, вытащила вышивальные пяльцы из вязаного мешочка, который принесла с собой, и уселась, словно собиралась оставаться здесь, пока Лидия не покинет комнату.

— Ты позволишь, Рафаэль? — тихо спросила Лидия, подняв на Рафа свои огромные голубые глаза.

О чем она так волновалась? Не вскочит же Фитц с кровати, чтобы скомпрометировать ребенка. Для нее он слишком стар… а впрочем, нет.

И все же за те годы, которые он знал Фитца, он никогда прежде не слышал такого мягкого тона в его голосе. И его улыбка Лидии, на которую она робко ответила…

Но не читает ли он, Раф, слишком многое в простых дружеских отношениях?

Ведь Фитц никогда не посмотрит на Лидию таким образом. Хотя она действительно красива, красива почти пугающе. Однако ты ее брат и знаешь, что ответствен за нее. Ответствен за нее и точно так же за Николь. Ответствен за Ашерст-Холл и за всех, кто живет здесь. За разрушенные амбары и разбросанные стога сена, за дома работников, крыши которых необходимо покрыть новым тростником. За все поваленные деревья и каждую глупую утонувшую овцу, и…

— Почему бы нет? — быстро произнес Раф, заметив, что все глядят на него в ожидании ответа, и указал на стул, с которого встал. — Я только заберу это.

Он потянулся к графину раненой рукой, но тут же вспомнил о порезе на ладони, и его мысли обратились к Шарлотте. Он вспомнил, что почувствовал, когда понял, что ее может застичь ураган и он потеряет ее.

— Нет, пусть остается здесь. Я вернусь позже.

— Собираешься уложить меня спать, как младенца? — спросил Фитц, когда Раф направился к вестибюлю. — Ты в порядке, дружище? Ты выглядишь как-то странно.

— В порядке, — ответил Раф, стараясь не глядеть на сестру. — Я просто вспомнил, что забыл кое о чем. Мне нужно написать матери и пригласить ее присоединиться к нам в Лондоне на время сезона.

— Но… но, Рафаэль, — произнесла Лидия, — ты говорил нам вечером за обедом, что мама уже написала тебе о том, что приедет на Гросвенор-сквер, когда начнется сезон. Так, значит, вот почему Шарлотта может поехать с нами? Ведь там будет мама, и это придаст нам респектабельности?

Раф лишний, раз убедился, что, хотя Лидия почти нее время молчит, она внимательно слушает.

— Да, Лидия, но теперь я должен написать маме обо всех подробностях ее визита. Я просто неудачно выразился. Она конечно же писала мне, как я и говорил.

Он решил, что ему лучше исчезнуть сейчас, пока не слишком заврался.

— Наслаждайся романом, Фитц.

Раф оставил свой графин на столике. Он понимал, что должен иметь ясную голову, и это пересиливало в нем желание напиться до бесчувствия. Он не мог даже складно соврать, когда дело касалось Шарлотты. Что бы он ни делал, мысли о ней не покидали его.

Он направился в кабинет герцога… нет, в свой собственный кабинет и тяжело опустился в кресло за письменным столом. Положив локти на стол, он опустил голову на руки.

Когда он спал в последний раз?

Вместе с Джоном Каммингсом он осматривал заросший водоем и изо всех своих сил пытался придумать, что бы ему такое сказать, чтобы не выглядеть тупицей, как вдруг наступило странное затишье. Управляющий поднял голову и, словно гончая, понюхал воздух.

— Идет буря, ваша светлость. Скоро нас застигнет. Лучше бы вам возвратиться в Ашерст-Холл.

— А вы? — спросил Раф.

Небо уже потемнело, и в открытом поле поднялся ветер, словно подтверждая слова управляющего.

— Мой дом сразу за этим полем, ваша светлость. Ветер усилился, и мужчинам пришлось придерживать шляпы, чтобы их не унесло.

— И вы сейчас ближе к коттеджу «Роза», ваша светлость. Вы можете укрыться там, хотя, конечно, милости прошу ко мне.

— Нет, благодарю, Джон. Думаю, я поеду в коттедж. Пожалуй, это веская причина.

— Простите, ваша светлость?

Раф не собирался объяснять, что ищет повод снова увидеть Шарлотту.

Внезапно хлынул дождь, обрушив на них стену воды, и, вскочив на своих норовистых лошадей, мужчины разъехались.

Раф уже промок до костей к тому времени, как добрался до небольшой конюшни коттеджа «Роза», а затем бросился к дому. Почти минуту он колотил дверным молотком, прежде чем кто-то услыхал стук сквозь рев ветра.

— Ваша светлость! — присев в глубоком реверансе, воскликнула служанка, открывшая дверь. Та самая служанка, чье тело он увидел среди обломков оранжереи не более чем часом позже. — Мисс Шарлотта с вами? Мы так беспокоимся, как она доберется сюда из Ашерст-Холл, ведь ее отец уехал в деревню. Мы-то тут всего лишь слабые женщины и не можем пойти за ней, наша светлость.

Лучше бы ему не вспоминать, что случилось после того, как он услыхал, что Шарлотта ушла из дому минут за пятнадцать до его приезда — а значит, она явно не успела дойти до Ашерст-Холл.

В панике он бросился через поле во тьму леса, где под яростными порывами ветра гнулись деревья. Спустя несколько кошмарных минут он увидел Шарлотту — такую беззащитную, пытавшуюся сражаться с мощью урагана.

Под промокшим муслиновым платьем, облепившим ее тело, обрисовывалась высокая полная грудь, длинные стройные ноги…

Нет. Он не должен думать об этом. Он должен изгнать этот образ из своих мыслей раз и навсегда. Только негодяй, потерявший последние остатки совести, мог смотреть сейчас так на женщину, не замечая ее страха и не пытаясь спасти ее.

Она ухватилась за него изо всех сил и крепко прижалась к нему, дрожа. Он смотрел в ее испуганные глаза, видел ее бледную кожу, обтягивающую высокие скули, полные губы, дрожащие от холода и страха. Он поцеловал ее — в тревоге за нее, стараясь успокоить, и она ответила на поцелуй.

Раф откинулся в кожаном кресле, словно пытаясь уйти от своих мыслей. Черт возьми, что с ним происходит? Он хотел сказать себе, что поступил так лишь потому, что почувствовал облегчение, найдя ее целой и невредимой… Может, он и дурак, но не такой уж идиот, чтобы поверить во всю эту болтовню.

А она была такой храброй! Несмотря на весь ужас происходившего, не дрогнула, не впала в истерику, даже когда под рухнувшим дымоходом увидела раздавленное тело кухарки.

И лишь после того, как она и ее мать оказались в безопасности в подвале и он рискнул несколько раз выбраться наверх, чтобы принести одеяла и бинты, а также хлеб и сыр из кухни, у нее впервые сдали нервы.

Как долго он обнимал ее в темноте этого сырого подвала с грязным полом, пока ураган свирепствовал над ними? Три часа? Шесть? Дольше? Как много скверных, недостойных мыслей ему пришлось подавлять за эти долгие часы? Гораздо больше, чем ему хотелось бы. Даже сейчас он мог бы поклясться, что до сих пор чувствует тесно прижавшееся к нему теплое тело Шарлотты.

Раф резко встал из-за стола и подошел к окну посмотреть на лужайки, окружающие Ашерст-Холл с восточной стороны. Два работника в мешковатых коричневых брюках и серых блузах собирали ветки и прочий мусор, нагружая все в тачки. Кроме этого, здесь, с подветренной стороны дома, уже не оставалось никаких следов бури.

Коттеджу «Роза» и вполовину так не повезло. Его угодья, тесно окруженные земельными владениями Ашерст-Холл, возможно, когда-то были лучше защищены от стихий, но покойный герцог в своих попытках уговорить Эдварда Сиверса продать их ему безжалостно вырубил все деревья к западу от дома. Коттедж «Роза» оказался полностью открыт самым сильным зимним бурям.

Когда Раф еще раз рискнул выйти из подвала, он обнаружил, что с западной стороны дома разбиты почти все окна, мебель в этих комнатах повсюду разбросана и опрокинута, а шторы сорваны мощными порывами ветра.

Но больше всего пострадала комната для завтрака. Шарлотта сказала ему, что этой комнаты прежде не было, она появилась на этаже, который отец надстроил, чтобы мать могла отдыхать там в уединении. К тому же отсюда был вход в оранжерею, и ей не приходилось выходить в непогоду, чтобы ухаживать за цветами. Ясно, что постройка не находилась на одном уровне со всем коттеджем «Роза».

Итак, теперь Сиверсы находятся в особняке Ашерст-Холл и будут оставаться здесь еще некоторое время, пока не восстановят их дом.

Раф взглянул на потолок. Если он правильно вычислил, спальня, предоставленная Шарлотте, находилась прямо над его головой. Он не знал, какую спальню выделили ее матери и отцу, да это и не слишком его заботило.

Впрочем, его не должно заботить и то, где находится спальня Шарлотты, но он думал об этом. Он не хотел представлять ее в спальне, как она спит, умывается, одевается. Как она раздевается… Но он представлял это.

— Проклятье! Выбрось это из головы, приятель, — пробормотал он, тяжело опустив кулак на подоконник, и несколько раз глубоко вздохнул, надеясь успокоиться. — Да что с тобой? Ведь это всего лишь Чарли!

— Ну да, так и есть, — сказала Чарли.

Ее голос донесся из коридора: Раф забыл закрыть дверь.

— Мне снова уйти?

Раф повернулся так быстро, что едва не потерял равновесие.

— Шарлотта? Я… То есть… О черт! Тебе что-то нужно? Что-то случилось?

Она вошла в кабинет и села в то же самое кресло, что и всегда, когда приходила сюда, крепко сжав руки на коленях.

— Случилось? Ну, это смотря о чем ты. Если о коттедже «Роза», то я слышала, что он станет пригодным для жизни не раньше чем через несколько месяцев. Можешь считать это досадной новостью, так как ты предложил нам, Сиверсам, приют. Если ты спрашиваешь о моей маме, то я рада сказать, что она ест… и к тому же лучше, чем в последнее время, когда я видела ее перед бурей.

Раф попытался успокоить ее:

— Думаю, Ашерст-Холл сможет приютить еще трех человек. А как поживает мисс Шарлотта Сиверс?

Она посмотрела ему прямо в лицо, и этот взгляд означал, что, как бы он ни пытался, ему не удастся понять ее истинные чувства.

— Мисс Шарлотта Сиверс опечалена в данный момент, хотя чрезвычайно благодарна герцогу Ашерсту. На самом деле мисс Шарлотта Сиверс не представляет, что было бы с ней и с ее матерью, если бы герцог Ашерст не проявил чрезвычайную и даже безрассудную храбрость. Короче, мисс Шарлотта Сиверс в вечном долгу перед герцогом Ашерстом.

Раф насмешливо поклонился.

— Герцог Ашерст был счастлив служить мисс Шарлотте Сиверс. На самом деле герцог Ашерст считает, что он в долгу у мисс Шарлотты Сиверс за ее участие в делах Ашерст-Холл и что семейство Дотри все еще не отблагодарило ее, а потому, если есть что-либо еще, чем он может помочь, то ей стоит лишь попросить.

— В самом деле? — спросила Шарлотта, подняв на него глаза, и он видел сейчас ее такие длинные густые ресницы.

Раф склонил голову набок, сразу же насторожившись. Она зашла сюда неспроста, вовсе не для того, чтобы увидеть его или поблагодарить. Она пришла с другим намерением. И это беспокоило ее: кожа вокруг рта побелела, взгляд помрачнел.

— Да. В самом деле. Ну? Чего ты хочешь, Чарли?

— Хорошо. Я прежде всего попросила бы тебя никогда не называть меня Чарли, но я не стану. Не хочу разочаровываться. Вместо этого я попрошу тебя никогда никому не рассказывать, как мы проникли в коттедж «Роза» во время бури.

— Ах, ты об этом! — улыбнулся Раф, усаживаясь в кресло. — Это было необходимо, Чарли.

— Тогда да. Но к чему было натягивать мне юбки на голову?

Он сделал вид, что обдумывает ответ.

— Ты имеешь в виду, обнажать тебя таким образом? Ты это имеешь в виду, Чарли?

Она округлила глаза.

— Ты не обнажал меня, Раф. Я была все же… прикрыта. Я имею в виду, если мой отец спросит тебя, как мы… Я не была обнажена, Раф!

Не была? Насквозь промокшие тонкие хлопчатобумажные панталоны, прилипшие к ее телу, были почти прозрачны. Он видел ее округлые ягодицы всего в нескольких дюймах от себя, когда проталкивал ее в пролом в двери. Он видел ее и позже, в тот момент, когда она лежала на каменных плитах, едва переводя дух, и ее ноги были открыты, а затвердевшие от холода соски ясно различались под мокрым муслиновым лифом. Может быть, здесь тогда и бушевал настоящий ад, но в этом аду были и проблески небес. О да, он наверняка видел…

— Раф? — нервно напомнила Шарлотта, не дождавшись ответа. — Я сказала, что не была… обнажена. Теперь ты скажи это.

Опершись локтем о подлокотник кресла, он медленно потирал подбородок, глядя на нее. Она была испугана. Сам не зная почему, он ощутил беспокойство. Почему, черт возьми, она думает, что он может рассказать об этом ее отцу? Раф также почувствовал, что, как бы он ни пытался убедить ее, что никогда никому об этом не скажет, она не поверит ему.

Это пугало его. Ему не нравилось, что она так уязвима. Возможно, пора разозлить ее.

— Раф… Скажи это. Пожалуйста.

Он опустил руку и демонстративно улыбнулся ей, вставая. Солдат выживает, если знает, когда нужно атаковать, а когда быстро отступать. После того, как он сказал то, что сказал, отступление было единственным здравым решением.

— Знаешь что, Чарли? Теперь, когда ты привлекла мое внимание к этому, думаю, я могу скомпрометировать тебя. Поэтому, если учесть возможную опасность для твоей девичьей репутации и мою ответственность в отношении слабого пола, то думаю, мы должны пожениться. Позаботишься об этом сама? Ты ведь хорошо все умеешь организовать. Вот и молодец.

И еще одно: Чарли всегда отвратительно целилась. Яблоко, которым она когда-то подбила ему глаз, она собиралась, как позже сама сказала, бросить ему под ноги. Однажды она пустила стрелу в бумажную мишень, которую он со своими кузенами прикрепил к стене одной из конюшен. И она не попала даже в конюшню.

Раф наклонился, поднял комнатную туфлю и возвратил ее Шарлотте.

— Ты жалеешь себя сейчас? — спросил он. — Вчера мы делали то, что должны были делать, Чарли, что было необходимо. И о том, что мы делали, знали только мы. Но меня удивляет, почему ты считаешь, что я расскажу об этом твоему отцу.

— Я… потому что… — Она взяла у него туфлю и наклонилась, чтобы надеть ее. — Не знаю. Думаю, у меня и голове все спуталось. Весь мир сейчас словно перевернулся, верно?

Он взглянул на нее, и у него защемило в груди.

— Да, возможно. Но ведь мы по-прежнему друзья, Чарли?

Она подняла голову, и он увидел, что в глазах ее блестят слезы.

— Да, Раф. По-прежнему.

Глава 8

Шарлотта осторожно несла чайный поднос вверх по лестнице, ведущей из кухни, чтобы помочь служанке. И эти первые дни Мария постоянно находилась у постели Джорджианны Сиверс, и теперь все почти не сомневались, что она займет место Рут и как служанка, а в основном как сиделка при женщине, утратившей снизь с реальностью.

Она поднималась медленно, так как юбки ее платья из мериносовой шерсти были широкими, а винтовая лестница не только крутой, но и узкой. Пытаясь удерживать поднос в равновесии, она могла видеть лишь мысы своих туфель. Возможно, поэтому Шарлотта не заметила, что она не одна здесь, пока Николь, появившаяся неизвестно откуда, не столкнулась с ней и поднос со всем содержимым не загрохотал вниз.

— О, ради бога, Ники! Ты чего так несешься? — воскликнула Шарлотта, наблюдая, как серебряный чайник катится по ступенькам, разбрызгивая кипяток. — Что случилось?

Николь встряхнула складки своей темной накидки и скорчила гримасу.

— Я вся в сливках! Не могла бы ты быть осторожнее?

Всего минуту посокрушавшись из-за разбитого фарфора, который, возможно, служил не одному поколению семейства Дотри, Шарлотта подняла голову и пристально взглянула на Николь.

На той была накидка.

— Осторожнее? Это я должна быть осторожнее? Думаю, ты права. Мне следовало быть осторожней и привязывать тебя к ножке кровати, чтобы ты не исчезала из вида. Куда ты собралась на ночь глядя? Неужели ты ничему не научилась с тех пор, как… ну, не важно. Помоги мне собрать то, что осталось от вечернего чая моей мамы.

— Я уберу это, мисс, — сказал кто-то позади нее. — Грохот донесся до самой кухни, мы все слышали. Мы подумали, это снова буря. Кухарка до сих пор сидит под столом.

Шарлотта повернулась на узкой лестничной площадке и увидела одну из кухонных работниц, которая балансировала на ступеньках ниже с серебряной сахарницей в руке.

— Нет, спасибо, Дара. Если ты будешь так добра и принесешь леди Николь веник, она сама уберет.

— Я? Но, Шарлотта… — начала было Николь, но тут же умолкла.

Шарлотта взглянула на нее.

— В конце концов, она никуда сейчас не собирается и ничего не делает. Разве не так, леди Николь? И позволь передать твою накидку Даре, чтобы она окончательно не испортилась.

Николь расширила глаза.

— Но тогда она увидит, что я… То есть благодарю покорно. Я лучше останусь в ней. Здесь… здесь, на лестнице, холодно.

Значит, все так, как Шарлотта и думала. Она попросила Дару принести веник и совок для мусора и, подождав, пока стихнут шаги служанки, спокойно сказала:

— Я должна рассказать об этом твоему брату, Николь. Это положит конец всем твоим мечтам о Лондоне.

— О нет, Шарлотта, не надо! — взмолилась Николь, присев, чтобы подобрать осколки фарфора. — Знаю, я ужасная, и заслуживаю любого наказания, но Лидия так надеется посетить большой книжный магазин, когда мы будем в Лондоне. Ей так хотелось бы… ой!

Николь уронила осколок, и Шарлотта схватила ее руку: из довольно длинного пореза на ладони выступила кровь.

— Пойдем со мной, — сказала она, когда служанка возвратилась. — Дара, я должна осмотреть рану леди Николь. Но я уверена, что она с удовольствием склеит эти осколки, когда рука будет перевязана. Принеси их и ее комнату завтра утром. Леди Николь будет там весь день.

— Склеить осколки? — Николь сделала шаг назад. — Да я лучше вымою горшки на кухне. Во всяком случае, благодаря тебе я уже знаю, как это делать.

— Конечно, вымоешь, — сказала Шарлотта, следуя за Николь в ее спальню. — Когда ты усвоишь урок, узнаешь, как чистить горы картофеля и ухаживать за каминной решеткой. Неудивительно, что Эммелина так поспешно вышла замуж. Иначе ей пришлось бы оставаться здесь и позволять тебе преждевременно сводить ее в могилу.

— Я не делала ничего плохого, — возразила Николь, когда Шарлотта закрыла за собой дверь и заперла ее на ключ. — И мой порез неглубокий. Я могу сама о нем позаботиться.

Шарлотта уперла руки в бока.

— Сними накидку.

— О… ну ладно, — пробурчала Николь. Спустя мгновение она стояла перед Шарлоттой одетая в сапоги для верховой езды, старые лосины и такую же старую мужскую рубашку — вероятно, принадлежавшие когда-то Джорджу или Гарольду. Одежда сидела на ней как влитая, и хотя ей было всего шестнадцать, выглядела она скорее женщиной, чем ребенком.

Почти черные волосы девушки были гладко зачесаны назад и перевязаны на затылке. Эта строгая прическа привлекала внимание к испуганным фиалковым глазам и точеным чертам лица редкой красоты. Вряд ли нашелся бы хоть один мужчина, который мог усомниться, что перед ним женщина, если любому из них довелось бы увидеть ее сейчас…

— Ты просто идиотка, — ахнула Шарлотта, чувствуя, как пол уходит у нее из-под ног. — Куда ты собралась?

— Ничего особенного. — Николь прошла в гардеробную, плеснула немного воды в умывальный таз и сморщилась, опустив в него руку. — Никто не позволил бы мне поехать посмотреть на разрушения. Раф рассказывал нам об этом, но я хочу увидеть все сама, особенно коттедж «Роза», где погибли эти несчастные женщины. Я собиралась только покататься часик или около того на Джулиет. Луна сегодня почти полная, и…

— Почему ты хочешь увидеть то место, где погибли Рут и Марта? — спросила Шарлотта, взяв мыло, чтобы обмыть рану Николь.

Возможно, она терла руку сильнее, чем следовало, но Николь не протестовала.

— Не знаю, Шарлотта. Это глупо, да? Но в Ашерст-Холл такая скука. День за днем одно и то же. Лидия не обращает на меня внимания, предпочитая проводить все время за чтением капитану Фитцджеральду и выслушивая его нелепые истории. Мне смертельно скучно, Шарлотта. Действительно скучно. А ты знаешь, что происходит, когда мне смертельно скучно.

— Да, — согласилась Шарлотта, отвернувшись. На душе у нее было тяжело. — Я знаю точно, что происходит. Дай мне перевязать чем-нибудь твою руку, а потом можешь снять эту одежду и убрать ее как можно дальше.

— Не беспокойся, Шарлотта. Мне нужно только еще раз проскользнуть в мансарду. Чуть попозже.

— Если бы твой брат знал…

— Но он не должен знать, верно?

Николь стояла неподвижно, пока Шарлотта перевязывала ее руку поноской чистой льняной ткани, а затем, не стесняясь, стала сбрасывать с себя одежду прямо перед ней.

Шарлотта понимала, что должна рассказать обо всем Рафу. Все-таки Николь его сестра, и он ее опекает. Но если он начнет разбираться с Николь, та может и неожиданном порыве раскаяния признаться, что и прежде надевала мужскую одежду и тайком покидала Ашерст-Холл. Она может — если уж совсем вывернется наизнанку — даже рассказать ему, что Шарлотта знала о ее ночных прогулках и прежде, потому что поймала ее несколько месяцев назад, как раз за пару недель до гибели герцога и кузенов.

И тогда Раф посмотрит на нее и спросит… нет, Шарлотта не должна рассказывать ему, что Николь пыталась выскользнуть из дому сегодня ночью.

— Мне приходится выезжать при лунном свете, когда никто не видит меня. — Подняв пеньюар над головой, Николь пыталась просунуть в него руки и голову. Наконец она справилась с этим. — Ты не представляешь, какую свободу чувствуешь, когда едешь верхом без дамского седла! — Глаза Николь сияли. — Могу поклясться, что Джулиет тоже это чувствует, и, когда мы перемахиваем через ворота в луг с западной стороны, мы словно летим. Во всем мире нет ничего подобного этому чувству!

Шарлотта придержала руку, останавливая Николь.

— Ты пускаешь лошадь через эти ворота? Там же целых пять поперечин! Никому в голову не придет глупость так испытывать лошадь. Знаешь ли ты, что с тобой случится, если в последний момент Джулиет испугается или зацепится копытом? Ты будешь лежать там, в темноте, и никто даже не узнает, что тебя нет в твоей постели. Боже мой, Николь, ты совсем потеряла разум?

— Кажется, нет, — озорно улыбнулась Николь, проскользнув мимо Шарлотты в спальню. — Перестань хмуриться, как ворчливая старая дева, которая знать не знает, что такое веселье, потому что сама никогда в жизни не смела развлечься.

— Да, я такая. Деревенщина, не имеющая понятия о развлечениях. Пожалуйста, ложись спать, Николь, — устало сказала Шарлотта. — Прямо сейчас ложись.

— Нет! — Девушка подскочила к Шарлотте и схватила ее за руку. — Ты собираешься рассказать ему, да? Я только что сказала тебе что-то гадкое, и ты собираешься наябедничать? Мне так жаль, Шарлотта. Я не должна была говорить, что ты никогда не знала развлечений.

Она бросилась к Шарлотте и крепко обняла ее.

— Пожалуйста, Шарлотта! Пожалуйста, не говори! Он может забрать у меня Джулиет.

— Не думаю, что Раф сделает это.

«Нет, он может это сделать, — вздохнула Шарлотта. — Похоже, это подходящее наказание и, возможно, единственный способ уберечь Николь».

Уткнувшись лицом Шарлотте в шею, Николь расплакалась. Ее судорожные рыдания растопили бы и более твердое сердце, чем у Шарлотты.

— У меня есть Лидия и есть Джулиет. И больше никого. Пожалуйста…

Отстранив девушку, Шарлотта посмотрела ей в глаза, которые напоминали затонувшие фиалки.

— Мы отправимся в Лондон в конце марта. Ты обещаешь мне, что до тех пор не станешь ездить на Джулиет по ночам? Обещаешь ездить только днем, в сопровождении грума, если это будут прогулки за пределами имения, и только в дамском седле? Потому что если ты не пообещаешь мне…

— Обещаю! Обещаю от всей души! — горячо воскликнула Николь. — О, ты самая лучшая подруга! Я надеюсь, Раф женится на тебе и мы станем сестрами! Разве это не замечательно?

Они несли его домой на воротах — Джон Каммингс и четверо работников, которые увидели, что произошло, и бросились на помощь. До Рождества оставалось шесть дней.

На полпути Раф решил, что с ним уже достаточно понянчились, и приказал остановиться, чтобы он мог встать.

— Но, ваша светлость, у вас разбита голова, — запротестовал Джон, когда Раф, ощущая лишь легкое головокружение, упрямо пытался подняться.

— Я знаю, Джон, — сказал Раф, осторожно прикасаясь к шишке на лбу. — Кому, как не мне, это знать. Но, черт побери, я не понимаю, что произошло. С Бонн никогда прежде такого не случалось. Хотя нет. Помню, что не так давно мне пришлось близко соприкоснуться с дорогой. Но я знаю, почему это случилось.

Он заметил, как Джон Каммингс быстро и озабоченно переглянулся с одним из работников.

— Джентльмены? — приподнял он бровь и тут же, ощутив боль, опустил ее, глухо выругавшись. — Джон? В чем дело?

— Что-то с седлом, ваша светлость.

— Что? — спросил Раф.

Управляющий и работник снова переглянулись.

— Не с седлом, ваша светлость, не то чтобы с седлом. Почему-то между попоной и спиной вашей лошади оказался гвоздь, и, когда вы вскочили в седло… Я видел такие гвозди в кузнице, ими подковывают лошадей.

Раф взглянул на свою лошадь. Мерина вел еще один фермерский работник.

— С Бонн все в порядке?

— Да, ваша светлость. Я… ну, когда мы догнали его, мне удалось вытащить гвоздь.

Раф поморщился.

— Значит, гвоздь был там с тех пор, как я выехал утром, а потом каким-то образом повернулся и ранил Бони, когда я сел на него после того, как проверил, что делается на мельнице?

Работник — Раф вспомнил, что его зовут Джозеф, — поскреб за ухом. Его лицо вытянулось.

— Джозеф? Ты хочешь что-то сказать?

— Да, ваша светлость. Не думаю, что все случилось так, как вам кажется… прошу прощения, ваша светлость. Я думаю, что все случилось так, что кто-то подложил этот гвоздь… именно так, пока мы все были на мельнице. Никак бы вы не проехали всю дорогу до самой мельницы, чтоб эта штуковина не воткнулась коняге-то вашему в спину. Ну никак, ваша светлость.

— Достаточно, Джозеф, благодарю, — кратко произнес Джон Каммингс. — Так как его светлость больше не нуждается в помощи, пожалуйста, возвращайтесь на мельницу. Возвращайтесь все. Я буду сопровождать его светлость до Ашерст-Холл.

Раф поблагодарил мужчин, взял поводья Бони и приподнял седло, чтобы увидеть рану.

— На самом деле почти ничего не видно, ваша светлость. Гвоздь вошел прямо и так же вышел.

— И ты считаешь, что его подложили намеренно, Джон? — спросил Раф, когда они шли рядом к подъездной дороге, ведущей к Ашерст-Холл.

— Думаю, это возможно, ваша светлость. Ваша лошадь оставалась без присмотра, когда мы были на мельнице. Ничего себе шуточка, верно? У кого-то слетит голова за это, ваша светлость, обещаю.

— Не знаю, можно ли считать это шуткой, Джон, — сказал Раф после некоторого размышления. — Учитывая, что пару недель назад меня чуть не пристрелили.

— Но… но вы сказали, что это наверняка был браконьер, ваша светлость!

— Да, сказал. На Пиренеях это могло выглядеть не так опасно. Там, по крайней мере, я видел врага в лицо. Как ты думаешь, Джон, я мог кому-то насолить?

— Я… я и вправду не могу сказать, ваша светлость.

— Разумеется, можешь. Скажи мне, что ты слышал. Ты ведь знаешь: кто предупрежден, тот вооружен.

Джон помолчал несколько минут, прежде чем снова заговорить.

— Кое-кто считает несколько странным, что все трое ваших родственников погибли одновременно, причем при шторме, который вовсе не был таким уж страшным, чтобы утонула совсем новая яхта с опытной командой.

— В самом деле? — Раф остановился на стыке узкой тропы с подъездной гравийной дорогой. Ашерст-Холл отсюда не был виден. — Думаю, мне нужно узнать побольше об этом несчастном случае, который унес жизни моего дяди и кузенов. Что ты знаешь об этом, Джон?

Пожилой мужчина пожал плечами:

— Я знаю не слишком много, ваша светлость. Только то, что я слышал в те месяцы после этого происшествия. Может, стоит разыскать камердинера вашего дяди, который сопровождал его светлость в Шорхэмбай-Си, но в тот день остался в гостинице? Он потом вернулся к нам за своими пожитками и уехал, сказав, что все это кажется ему очень странным.

— Он так сказал? Что еще он говорил, Джон?

— Понимаете, у него от горя совсем ум за разум зашел, — нервно произнес Джон Каммингс. — Болтал всякий вздор. Никто и внимания не обращал: все знали, что он как отправится в деревню ждать почтовой кареты до Лондона, так непременно и заглянет в «Быка и виноград». Вообще не просыхал, бедняга.

— Джон, — повторил Раф, — что сказал этот человек? Если это был Ричардс, камердинер моего дяди, насколько я помню, то вряд ли что-то лестное обо мне.

Управляющий глубоко вздохнул.

— Он говорил, что вы — бедный родственник, ваша светлость, и что вы всегда завидовали своим кузенам и даже пытались убить младшего, и его светлости пришлось купить вам должность, чтобы спасти своих сыновей от вашей беспричинной ненависти. Он говорил, что война почти закончилась — так оно и было, сэр, вы знаете, — и что он не удивился бы, если б вы тайком проникли в Англию и нашли способ, как потопить яхту именно таким образом. Или… или, возможно, наняли кого-то для этого дела.

— Он все это говорил? У Ричардса всегда язык не знал удержу, и фантазер он был еще тот. Выходит, теперь я убийца, Джон, тройной убийца?

— Некоторые могли поверить ему, ваша светлость. Получить герцогство, перепрыгнув через трех умерших, не так просто, и все же это внезапно случилось, ваша светлость. И кто-то может пытаться отомстить нам, так сказать. Да, возможно, именно так. Его светлость, упокой Господь его душу, был человеком нелегким, а его сыновья и вовсе непутевыми — помилуй их, Господи! — но у них были здесь друзья, с которыми они веселились, когда находились здесь, в поместье. Странные друзья, ваша светлость, грубые, несдержанные, пьянствовали беспробудно, можно сказать.

— Я помню их, — кивнул Раф.

В памяти всплыли их имена. В юности Джордж и Гарольд то и дело попадали в передряги, иногда довольно серьезные, из которых отец с трудом вытаскивал их.

— И что же, теперь меня хотят наказать? Напугать выстрелом, сбросить с лошади, чтобы я поплатился гордостью, если не сломанной шеей? Мне не приходит в голову ничего более разумного, как посетить в ближайший вечер «Быка и виноград».

— Не окажете ли мне честь сопровождать вас, ваша светлость?

Джон Каммингс выпрямился, чтобы казаться чуть повыше, безуспешно пытаясь втянуть свой солидный живот.

— Спасибо, Джон. И благодарю, что ты бросился мне на выручку. Хотя с воротами вы слегка переусердствовали. Увидимся завтра утром в девять и продолжим осмотр сушилок для солода.

— Да, сэр… ваша светлость. — Джон Каммингс поклонился, озабоченно глядя на Рафа. — В Ашерст-Холл никто даже не помыслит, чтоб у вас с головы упал хоть один волос, ваша светлость. Должно быть, это кто-то из тех сорвиголов в деревне. Пожалуйста, сэр, в любом случае будьте осторожны.

— Хорошо, Джон. В конце концов, недоставало еще стать мишенью для кого-то в третий раз. Да, и еще одно. Ни слова никому об этом. Гвоздь мог застрять в попоне и каким-то образом повернуться. И похоже, все убеждены, что стрелял тогда именно браконьер. Пусть это останется нашей тайной, Джон.

Управляющий понимающе кивнул:

— Ясно, сэр. Я не скажу ни слова об этом мисс Сиверс, ваша светлость. Слово чести.

Раф ухмыльнулся:

— Ты тоже боишься ее?

— Боюсь? Почему, вовсе нет, ваша светлость. Что такого может быть в мисс Сиверс, чтобы бояться ее?

У Рафа исчезла улыбка.

— Не обращай внимания, Джон. Это не совсем удачная шутка. Увидимся завтра в девять.

Он пустил Бонн шагом по подъездной дороге, и вскоре прибежал конюх, чтобы помочь ему спешиться. Держа наготове лечебный компресс для мерина, он бормотал что-то о голове.

— Значит, они знают? — спросил Раф, указав подбородком на дом.

Конюх часто закивал и повел Бонн в конюшню. «Замечательно. — Раф потрогал двумя пальцами шишку, уже начавшую пульсировать. — Зная Чарли, можно не сомневаться, что она поставит для меня койку рядом с Фитцем, чтобы лазарет заработал в полную силу».

Едва он успел подняться на третью ступеньку крыльца, как дверь распахнулась и на пороге появилась Шарлотта, уперев руку в бок.

— Вы только взгляните на эту ужасную шишку! Что ты натворил на сей раз, Раф?

— Знаешь, Чарли, — сказал он, проскальзывая мимо нее, — если бы моя дорогая маменька имела хоть какие-то материнские чувства, она могла бы сказать нечто подобное. Но ты не моя мать.

— И я не твоя нянька, но тебе она наверняка требуется. Удивительно только одно: как тебе удалось за все шесть лет войны остаться невредимым.

Грейсон, именно в этот момент проходивший по вестибюлю, громко фыркнул и, быстро прокашлявшись, приказал лакею принять у его светлости перчатки и плащ.

Раф колебался: пойти ли ему сейчас наверх, в свою комнату и приказать приготовить ванну или поговорить с глазу на глаз с Шарлоттой.

Ванна подождет.

— Будьте добры, проводите меня в мой кабинет, мисс Сиверс, где, я уверен, вы получите еще большее удовольствие, отчитывая меня наедине, — поклонившись, произнес он довольно высокомерным тоном.

И виду не подав, что Раф выиграл в словесной перепалке (как он сам и считал), она приказала принести и кабинет таз с холодной водой и несколько полотенец и последовала за ним по широкому вестибюлю.

— Фитц хочет видеть тебя как можно скорее, — скачала она, когда они вошли в кабинет. — Думаю, он хочет посмеяться над тем, что лошадь снова сбросила тебя. Бедняга. Ему так скучно. Он шлет тебе свою благодарность.

— Я живу, только чтоб развлекать вас всех.

— Извини, но, поскольку я обеспокоена, у тебя это не слишком получается. Ради бога, что случилось? Как тебе снова удилось упасть с лошади?

Собравшись с духом, Раф налил себе бокал вина. Пришло время рассказать Шарлотте, к какому выводу он пришел. Если она не лишилась чувств в оранжерее, то не упадет в обморок и сейчас.

— Я не упал с Бонн. Он сбросил меня, как только я оказался в седле. Это не был несчастный случай или моя неуклюжесть. Кто-то подложил под седло Бонн гвоздь. Тебе все так же весело, Шарлотта?

Он повернулся к ней, держа бокал в руке.

— Что? Ты не улыбаешься? Я не так забавен, как Фитц? Жаль.

— Я… я не понимаю. Погоди.

Она сказала служанке, которая вошла в кабинет, чтобы та оставила таз с водой и полотенца на столике рядом. Затем закрыла за ней дверь, повернув ключ в замке, и прислонилась спиной к деревянной панели.

— Ты говоришь, что кто-то пытался навредить тебе?

— Да, или убить.

Взяв отжатую ткань, Раф приложил ее к больному месту, ощущая приятную прохладу.

— Я сам позабочусь о себе. Конечно, не то чтобы твои прикосновения не были ласковыми, словно весенний дождь…

— Я не хочу слышать этого. Ты действительно ранен. Сядь, Раф. Нет, не за стол. На этот диван. И… и ты должен лечь. И отдай мне полотенце, я знаю, как следует его положить.

— Угомонись, Чарли, — сказал он, когда она стала стягивать мягкое бархатное покрывало со спинки дивана, явно собираясь укутать его до самого подбородка, словно хнычущего младенца. — Я в порядке. Я злой, но в порядке.

Она перестала суетиться, что крайне удивило его, переплела пальцы и, сжимая и разжимая их, взглянула на Рафа.

— Я… не знаю, что сказать, Раф. Почему кто-то хочет навредить тебе?

— У Джона Каммингса есть предположение, — ответил он, убирая полотенце, чтобы заменить его, и снова прикладывая компресс к голове. — Кое-кто считает, что я каким-то образом устроил гибель дядюшки и моих кузенов, чтобы занять их место.

— Ах… это.

Раф, который лежал, как требовала Шарлотта, тут же сел, резко выпрямившись.

— Что значит твое «Ах, это»!

Она придвинула к себе украшенную вышивкой скамеечку для ног и села на нее.

— Это значит, что Ричардс, камердинер покойного герцога, устроил весь этот шум, но я думаю, вся причина скорее в том, что ты отказался от его услуг. На его выдумки никто не обращает внимания.

— Джон сказал, что Ричардс мог болтать об этом в «Быке и винограде». Думаю, пара-тройка слушателей у него нашлась.

Шарлотта на мгновение нахмурилась, но тут же покачала головой:

— Нет. Ты имеешь в виду братьев Мартин? Джошуа и Якоба и их приятеля Сэмюэля? Они умерли, Раф, все трое погибли в Пиренеях. И Генри, кузена Сэмюэля, последнего из отвратительных друзей Джорджа и Гарольда? Он потерял ногу на море, когда во время шторма сорвалась пушка. Я очень сомневаюсь, что Генри поклялся отомстить за их смерть.

— Тогда вряд ли он мог прятаться в лесу, чтобы подстрелить меня.

Шарлотта подняла бровь:

— О! Значит, ты больше не утверждаешь, что это была случайность? Некий браконьер?

— Пожалуй, не совсем. И все же это мог быть браконьер, который целился в кролика.

— Очень крупного кролика, — усмехнулась Шарлотта.

— Спасибо, благодарю. Фитц уже отметил это. Но пока Джон не сказал мне о гвозде, я не придавал выстрелу более серьезного значения. На самом деле мы с Фитцем подумали было, что негодяй целился в тебя.

— В меня? — Глаза Шарлотты округлились… эти огромные карие глаза. — С какой стати кто-то хотел навредить мне, Раф? Люди любят меня.

Теперь усмехнулся он:

— И не любят меня? Ты это хочешь сказать? Вполне вероятно, что кто-то не любит меня, не любит настолько, что пытается покончить со мной? Ну, весьма признателен, мисс Сиверс.

— Успокойся, — сказала она, поднимаясь на ноги.

Будучи джентльменом, он тоже встал. Она сразу не поняла, что оказалась между ним и скамейкой для ног, и, отступив назад, едва не упала.

— Осторожней!

Раф удержал ее за локоть и притянул к себе.

Шарлотта взглянула на него, моргнув пару раз, и Раф ощутил, что атмосфера в кабинете изменилась, потеплев по меньшей мере на пять градусов. Подняв руку, она осторожно прикоснулась к его лбу:

— Ужасная шишка. Ты уверен, что чувствуешь себя хорошо?

— Я в порядке. — Раф слегка наклонил голову, не отрывая взгляда от ее полных губ. — Этот случай… оба случая… могут все же быть просто совпадением.

— Надеюсь… — произнесла Шарлотта, и он заметил, как она сжала губы и, похоже, с трудом сглотнула. — Хотя, пожалуй, было бы благоразумно… проявлять осмотрительность. Соблюдать, гм… меры предосторожности.

— Пожалуй, Ашерст-Холл не может больше позволить себе складывать герцогов в фамильный склеп. Обойдемся лучше без его пополнения.

— Совсем не смешно.

Шарлотта попыталась высвободить руки и отвернуться.

Раф мог отпустить ее. Он должен отпустить ее. Он должен прекратить дразнить ее. Не выпытывать ее тайны.

— Чарли!

Она нервно вздохнула:

— Что, Раф? Я чувствую себя глупо, вот так стоя здесь.

— Я отпущу тебя сейчас, — заверил он ее. — Только ответь на один вопрос, хорошо? Ты расстроишься, если со мной что-то случится?

Она взглянула на него, явно удивленная вопросом.

— Расстроюсь ли я?.. О, ради бога, Раф, что за вопрос? Конечно, расстроюсь. На самом деле я буду… я буду… И это все, что тебя интересует? Теперь, когда нижу, что твоя рана не опасна, мне нужно пойти промерить, как там мама…

— Что ты будешь, Чарли? — настаивал он.

Его голос упал до шепота. Ему вдруг так захотелось узнать, что она недоговаривает.

— Будешь грустить? Огорчишься? Будешь оплакивать бедного умершего Рафа? Не пожалеешь ли… не пожалеешь, что мы не узнали лучше друг друга, когда это было возможно?

Шарлотта медленно покачала головой:

— Ты невыносим. Тебе это известно? Я никогда не знаю, шутишь ты или говоришь серьезно. И даже если ты серьезен, я очень сомневаюсь в этом. Мы уже не дети, Раф. Ты не бедный родственник, и я не та невзрачная, возможно, совершенно несносная девчонка, которая гонялась за тобой, словно помешанная… Ох, отпусти меня.

— Нет, — произнес он, еще ниже склоняясь к ней. — Я так не думаю. Пока еще нет…

Ее губы были холодными, сухими, и она сразу сжала их, словно его поцелуй напомнил ей о кислом лимоне. Но он теснее прижал ее к себе, и ее губы стали мягче, и она ответила ему, подняв руки и обняв его за шею.

Раф не собирался дважды повторять свою ошибку и не пытался целовать ее глубоким поцелуем. Но было чертовски тяжело обнимать ее и не желать большего. Гораздо большего.

Раф поднял голову и вопросительно посмотрел на Шарлотту:

— Ну вот. Было не так уж плохо, да?

— Думаю, не слишком вежливо с твоей стороны спрашивать меня об этом.

Его ладони, скользнув вниз, обхватили ее бедра.

— Разве я когда-либо был вежливым?

— Я знаю эту твою особенность, — сказала Шарлот та, и ее улыбка побудила его действовать дальше.

Держа ее лицо в ладонях, он осторожно коснулся губами ее виска, затем щеки, не спеша продвигаясь дальше и снова возвращаясь. Он целовал ее лоб и волосы. Слегка провел пальцем по подбородку, наблюдая, как закрылись ее глаза, и поцеловал веки.

Наконец ее губы раскрылись. Он почувствовал, как тело ее становится податливей: она начинала доверять ему.

В этот раз, когда он прижался ртом к ее губам, Шарлотта не сжала их инстинктивно, словно опасаясь его попытки овладеть ею. Сейчас, пожалуй, самое время научить ее искусству целоваться, исправить ошибки, наверняка совершенные этим болваном Гарольдом.

Раф сосредоточился на том, чтобы успокоить ее страх. Он целовал ее сдержанно, целомудренно и остановился, прежде чем смог забыть о своей цели и распалить уже разгорающуюся страсть.

— Мы делаем успехи, не так ли? — прошептал он у ее рта, когда она открыла глаза.

— Думаю, да, — ответила Шарлотта и затем — боже милостивый! — снова улыбнулась ему. — Ты очень любезен.

— И только? Тогда я все делал неправильно. Как считаешь, стоит нам еще попрактиковаться?

— Я считаю, что мы должны прекратить болтать ерунду, а тебе нужно отправиться в свою спальню и лечь в постель.

Шарлотта отвернулась, затем снова взглянула на него и добавила:

— И знаешь, я не боялась твоих поцелуев. Ни в первый раз, ни сейчас. Я была… я была просто… удивлена.

— Да, разумеется. И теперь, думаю, ты собираешься сказать мне, что мы никогда не будем говорить об этом?

Она кивнула, произнеся всего лишь:

— Пожалуйста.

— Тогда память об этом удивительном моменте я унесу с собой в могилу. Что может случиться скорее, чем я предполагаю, если тот, кому я чем-то досадил, добьется своего.

— Раф… — неуверенно начала Шарлотта, а затем покачала головой: — Нет, ничего.

— Скажи то, что собиралась сказать, Чарли. Как ты всегда это делаешь.

— Хорошо. Хотя думаю, что ты разозлишься. Я только собиралась сказать, что ты можешь шутить сколько угодно, но я хочу, чтобы ты пообещал мне, что будешь осторожным.

— Согласен. Ну, и что ты предлагаешь? Прятаться в своей спальне — это не выход.

Вздохнув, она покачала головой:

— Я знаю. Но ты был солдатом, Раф. Ты ведь должен знать, что делать, когда вокруг враги?

— Знаю, да. За моей спиной стоял целый полк, которого сейчас у меня, к сожалению, нет. И прежде чем ты предложишь мне свою помощь, вспомни, что не владеешь пистолетом. Может, ты и будешь целиться во врага, но попадешь в меня. Я все еще помню яблоко.

— Если ты отказываешься говорить серьезно…

— И в этом ты тоже ошибаешься, Чарли. Я серьезен. Совершенно серьезен. И я приму все меры предосторожности, обещаю. Но мне совсем не хочется проводить дни и ночи постоянно оглядываясь. Ты знаешь, эти два случая все же можно объяснить случайностью.

— А я могу быть ее королевским высочеством принцессой Шарлоттой, — резко парировала Шарлотта. — Но я не принцесса. А ты уязвим. Помни об этом, Раф Дотри!

Она повернулась, зашелестев юбками, и направилась к двери. Эффектно уйти не совсем получилось: нажав на защелку, она поняла, что дверь заперта.

В другое время Рафа позабавил бы ее раздраженный вид, с которым она поспешно открыла дверь и вышла, хлопнув ею.

Но не в этот раз.

Он взял полотенце, снова смочил его холодной водой и сел за стол.

Прямо перед ним, над камином в противоположном конце комнаты, висел большой семейный портрет. Его дядя стоял на берегу живописной излучины реки, протекающей через его владения, с удочкой в руке, две гончие застыли у его ног. Джордж, лет шестнадцати-семнадцати, сидел, развалившись, на стволе упавшего дерева с раскрытой книгой на колене.

— Возможно, единственная книга, которую он когда-либо читал, — пробормотал Раф, прежде чем наконец взглянул на своего кузена Гарольда, изображенного сидящим на поросшем травой берегу. Положив ногу на ногу, он уперся локтем в колено, положив на руку подбородок.

Такие юные и невинные. Но Раф знал, какими стали его кузены.

Он поднялся и подошел к камину, чтобы вглядеться в портрет.

— Что ты сделал ей, Гарольд? Ты что-то сделал. Что же ты сделал?

Глава 9

Шарлотта прекрасно видела, что, если она сейчас старается не оставаться наедине с Рафом, он явно делает то же самое. Настоящая пара дураков, но, возможно, это к лучшему. По крайней мере сейчас. Он знал, что ей нужно время, и был готов его предоставить. Она поблагодарила бы Рафа за это, но нужна ли ему ее благодарность? И Шарлотта не знала, сможет ли найти правильные слова. Видимо, Раф знал, когда она уезжает смотреть, как продвигается работа по восстановлению коттеджа «Роза», и она точно так же знала, что после полудня можно спокойно сидеть с близнецами за чаем в главном зале, потому что Раф больше не появлялся там.

Однажды утром они столкнулись нос к носу на ступеньках крыльца, и, хотя улыбнулись и поздоровались, этот момент был таким неловким и напряженным, что Шарлотте пришлось возвратиться в спальню, чтобы прийти в себя, прежде чем проведать мать.

Огромные размеры Ашерст-Холл позволяли им обоим продолжать избегать друг друга. Все шло своим чередом, и только одна леди Николь догадывалась, что редкость их встреч объяснялась лишь молчаливым взаимным соглашением. Но Николь замечала лишь то, что касалось ее лично. Одно из преимуществ молодости и невинности, как считала Шарлотта.

— Знаешь, Шарлотта, — как бы мимоходом заметила Николь за день до Рождества, когда все три девушки работали в комнате для завтрака, сшивая веточки падуба, предназначенные для венка над каминной доской в главном зале, — если даже ты и привыкла притворяться, то все же не должна избегать Рафа, словно он чумной.

— Извини? — Шарлотта, уколовшись иглой, быстро сунула в рот палец. — Я не избегаю твоего брата.

— Конечно нет. — Николь подмигнула Лидии, которая лишь округлила глаза и вздохнула. — И я высоко ценю, что ты не ябедничаешь ему о… ну, ты знаешь. И со мной все отлично. Скучно до смерти, должна тебе сказать, но все замечательно. Так что можешь, пожалуй, снова разговаривать с ним. Но так не было бы, если б ты рассказала ему обо всем сейчас. Потому что тогда он удивился бы, почему ты не рассказала ему тогда, сразу. Понимаешь? Все благополучно для нас.

— Ничего не благополучно, юная леди. Будешь снова плохо себя вести, и я отправлюсь к Рафу так быстро, что ты и глазом не успеешь моргнуть, и к черту все последствия для меня. Тебе ясно?

— Ты не должна ругаться, — тихо сказала Лидия и покраснела до самых корней своих светлых волос. — Извини, Шарлотта. Но ты не должна.

Николь нахмурилась.

— Но… но тогда почему ты избегаешь Рафа? Он сделал что-то ужасное? — Подавшись вперед, она широко улыбнулась. — Он пытался поцеловать тебя? Лидия, посмотри на нее! Она покраснела совсем как ты. Он пытался, да? — Николь радостно захлопала в ладоши: — Расскажи! Расскажи нам все. Ты же знаешь, что уже через несколько месяцев у нас отбоя не будет от лондонских поклонников. Пожалуйста, расскажи нам. Это страшно?

— Капитан Фитцджеральд ругается, — сказала Лидия, явно не обратившая особого внимания на свою сестру, что, возможно, было благоразумно для нее. — Он всегда очень быстро извиняется, но иногда забывает. Особенно когда мы говорим о войне. Этот проклятый Бонапарт! Ну, это капитан Фитцджеральд так говорит.

— Лидия, помолчи, — предупредила Николь, все еще глядя на Шарлотту. — О, он сделал это, верно? Он поцеловал тебя. Но теперь вы сердитесь друг на друга. Почему?

— Мы не сердимся, Николь. Лидия, ты права, ты не должна ругаться, даже если всего лишь повторяешь то, что сказал капитан Фитцджеральд.

— Извини, — пробормотала Лидия и отложила иглу. — Мне действительно пора идти. Мы снова читаем сегодня Шекспира. Капитан Фитцджеральд такой забавный, когда произносит строки о трех ведьмах. «Взвейся ввысь, язык огня! Закипай, варись, стряпня!»

Николь проследила взглядом, как ее сестра вышла из комнаты, и сухо сказала:

— Знаешь, она воображает, что влюбилась в него. Глупая маленькая дурочка. Я беспокоюсь о ней. Она готова к тому, чтоб ее сердце разбилось. Со мной такое никогда не случится. Любовь — это только для тех, кому не жаль снова и снова разбивать свое сердце. Если чье-то сердце разобьется, когда я буду блистать в лондонском обществе, то только не мое.

Шарлотта едва сдержалась, чтоб не рассмеяться.

— Ты собираешься стать покорительницей сердец, Ники? В самом деле?

— О да, — произнесла Николь очень серьезно. — Понимаешь, я наблюдала за мамой. Она всякий раз выходит замуж, потому что воображает, что влюбилась. А затем ее сердце разбивалось, когда мужья бросали ее.

— Они умирали, Николь. Они не бросали ее. Люди умирают, ты знаешь, и вряд ли по собственному замыслу.

— Если это касается моего отца и его последователей, осмелюсь не согласиться. Все трое, возможно, чувствовали, что они счастливо отделались.

— Ой! — Шарлотта снова уколола палец, услышан за спиной голос Рафа. — Никогда так не делай!

— Прошу прощения, — сказал он, поклонившись. — Возможно, мне следует в будущем высылать герольдов с фанфарами. Я не собирался прерывать вашу беседу, Шарлотта, но служанка твоей матери мечется по лестнице и заглядывает во все углы, словно потеряла что-то, и я подумал, что нужно позвать тебя… постой, осторожней! Не вскакивай так поспешно.

Шарлотта тут же запаниковала, отмахиваясь от его крепких рук.

— Наверное, это мама. Мари не может найти маму.

— И это катастрофа? — Раф нахмурился в замешательстве. — Судя по твоему лицу — да. Так и быть, давай поищем ее, Николь? Ты посмотри наверху, а мы — здесь, внизу.

— Мне нужно поговорить с Мари, — сказала Шарлотта, когда Раф последовал за ней из комнаты для завтрака. — Нужно узнать, как давно мама пропала.

— Она не пропала, Чарли. Куда она могла пойти?

— Не знаю, Раф, — глухо ответила она, когда они направились к главной лестнице. — Отец поехал в деревню, чтобы договориться о тростнике для ремонта крыши. Возможно, он взял ее с собой, а Мари забыла об этом. Мари! Постой. Когда ты последний раз видела маму?

Служанка застыла на ступеньках, повернув мокрое от слез лицо к Шарлотте.

— Я так виновата, мисс Шарлотта, — сказала она, вытирая глаза краем передника. — Я только на минуточку закрыла глаза, но, наверное, нечаянно заснула.

— Как долго ты ее не видела? — повторила Шарлотта.

Сердце оглушительно стучало у нее в груди.

— Погоди, Шарлотта, — прервал ее Раф. — Разве ты не видишь, что пугаешь бедную женщину?

— Да-да, извини, Мари. Это не твоя вина. Но мне нужно знать, сколько времени прошло с тех пор, как ты видела ее. Сосредоточься, Мари, пожалуйста.

Служанка посмотрела на Рафа:

— Я поискала ее некоторое время, ваша светлость, но…

— Эй! Можете отозвать всех охотничьих собак, или что там у вас. Я нашла ее!

Обернувшись, Шарлотта и Раф увидели Николь, которая шла к ним, ведя за руку Джорджианну Сиверс. Женщина выглядела спокойной, невозмутимой, и Шарлотте безумно захотелось расплакаться.

— Мама! Где ты была? Мари искала тебя.

От облегчения у Шарлотты едва не подкосились колени. На прошлой неделе они не могли найти ее, пока не обыскали весь участок вокруг дома. Джорджианна, без накидки, разыскивала там свои цветы. Если бы она добралась до леса, последствия могли быть ужасными.

— Здравствуйте, — сказала Джорджианна Рафу, сделав небольшой реверанс, и улыбнулась ему. В ее очаровательных голубых глазах была пустота. — Добро пожаловать к нам в дом.

Шарлотта почувствовала, как взгляд Рафа на мгновение обратился к ней, и невольно вздрогнула, желая сейчас одного: провалиться под этот мозаичный пол. Мать не смущала ее, и она не чувствовала себя неловко из-за нее, но ей было стыдно, что она не рассказала Рафу о ее состоянии. Они живут сейчас под одной крышей, и она должна была рассказать ему.

Но тогда он стал бы задавать ей вопросы, на которые она не хотела отвечать.

— Я очень рад вашему приглашению, миссис Сиверс, — сказал Раф спокойно, помогая подняться женщине, присевшей в реверансе, и склоняясь над ее протянутой рукой. — Я польщен, мадам.

— И вы тоже, юная леди, — обратилась Джорджианна к Шарлотте. — Надеюсь, Марте скажут, что нужно поставить на стол еще два прибора. У нас на обед жареный цыпленок.

— Да, мама, это замечательно, — сказала Шарлотта, в то время как Мари поспешила подхватить Джорджианну под руку. — Иди наверх и отдохни немного. Марта обо всем позаботится.

Никто не произнес ни слова, пока служанка вела миссис Сиверс по лестнице, но, как только они удалились, Николь сказала:

— Я нашла ее в кухне, Шарлотта. Она распоряжалась в отношении вечернего меню. Она права, у нас сегодня жареные цыплята. Кухарка усадила ее за стол и дала ей пшеничную лепешку и чашку чаю. Шарлотта, она сказала «юная леди», когда посмотрела на тебя. Почему? Она не узнает тебя, да? И она называла кухарку Мартой. Так звали кухарку в коттедже «Роза»? Ту, которая погибла во время урагана?

— Потом, Ники, — сказал Раф, взяв Шарлотту под руку. — Спасибо, что ты нашла нам миссис Сиверс. Пойдем со мной, Чарли. Думаю, тебе нужно присесть.

— Нет, все в порядке, — произнесла Шарлотта, однако не стала возражать, когда он повел ее в кабинет и усадил в ее любимое кресло. — Правда, все хорошо, Раф.

— Вот, — сказал он чуть позже, передавая ей бокал бренди.

Она не взяла его, тогда он поднял ее руку и обхватил ее пальцами ножку бокала. Она чувствовала себя настолько обессиленной, что позволила сделать это.

— Пей маленькими глотками, если ты не привыкла.

Она так и сделала, слегка вздрогнув, ощутив жидкость в гортани.

— Почему людям нравится пить такую горечь?

— Думаю, по многим причинам, — ответил Раф, подвигая к себе стул, стоявший напротив. — Чарли! Ники права, твоя мать не узнала тебя.

Шарлотта сделала еще один глоток: ей показалось, что это успокаивает ее — внутри разливалось приятное тепло.

— Чарли!

Она сморгнула внезапно подступившие слезы.

— Она… она никогда не была особенно крепкой. Пилишь ли, ее рассудок, то есть… Мы с папой всегда заботились о ней, старались, чтобы она не расстраивались. Но ей стало гораздо хуже с тех пор, как… О, Раф, иногда это так больно…

Раф поставил свой бокал, опустился на колени перед креслом Шарлотты, притянул ее к себе и обнял.

Его сочувствие сломило ее.

Она крепко обняла его и расплакалась навзрыд ему в плечо. Этих судорожных рыданий она не позволяла себе долгие месяцы с той ночи, когда болезнь свалила ее мать.

— Иногда… иногда мне хочется пойти к ней. Объяснить ей, что она больна, чтобы она обняла меня, успокоила, сказала, что все будет хорошо, совсем хорошо. Я так скучаю по ней…

— Ах, дорогая, — сказал Раф, поглаживая ее спину и целуя волосы. — Почему ты не рассказала мне, что она больна? Почему ты думала, что нужно скрывать это от меня?

Шарлотта нехотя отодвинулась от него и стала рыться в кармане своего платья. Взглянув на Рафа, она вздохнула:

— Кажется, у меня нет платка.

— Хоть этим я могу тебе помочь. — Он протянул ей свой большой белый батистовый платок. — Ну же, Чарли, дунь в него как следует.

Она невольно улыбнулась:

— Слушаюсь, ваша светлость, — и сделала, как он приказал. — Не думаю, что ты захочешь получить его обратно.

— Это мой подарок, — ответил Раф и, прежде чем подняться, обнял ее еще раз. — И ты не обязана мне ничего объяснять. — Видишь ли, я замечал этот взгляд и прежде, когда твоя мать смотрела на меня. Если все окружающее пугает, некоторым людям спокойнее обратить взгляд внутрь себя.

Шарлотта в последний раз резко вытерла мокрые от слез щеки тыльной стороной ладони — жест, вовсе не подобающий леди!

— Ты имеешь в виду, чтобы видеть только все хорошее?

— Что-то вроде этого. Я был рядом с умирающими солдатами, которые думали, что я их мать, укладывающая их спать, а некоторые, даже без тяжелых ранений, просто забывались, и их сознание ускользало куда-то, где они чувствовали себя в безопасности от всех мерзостей и ужасов войны. Я не знаю, не могу объяснить, как и почему это происходит, но мы защищаем себя, Чарли. Каждый по-своему.

Шарлотта закусила губы, чтобы снова не разрыдаться.

— Думаю, ты очень хорошо объяснил это, Раф. Мамин рассудок уводит ее туда, где безопасно. Я… мне просто хочется, чтобы она позволяла мне навещать ее.

Он протянул ей еще один бокал:

— Вот, выпей. Ты расскажешь мне подробнее, когда захочешь. Если вообще захочешь.

Она покачала головой, отказываясь от вина.

— Если я расскажу тебе о чем-то одном, то придется рассказывать обо всем. Все… связано. И я хочу рассказать тебе, Раф. Какая-то часть меня хочет этого.

— И какая часть тебя находится сейчас в комнате имеете со мной? — мягко улыбнулся он.

— Думаю, та, которая знает, что ты заслуживаешь ответов.

— Тогда та часть меня, которая хочет услышать эти ответы, готова их выслушать.

Он снова сел, грея в ладонях бокал с бренди.

— Что случилось с твоей матерью, Чарли? Почему она уходит в себя?

Зажав в кулаке его скомканный платок, Шарлотта опустила голову и начала говорить, поначалу медленно, затем все быстрее, словно, раз начав, хотела рассказать все как можно скорее…

Стояла ранняя весна, и был чудесный день. Она поехала в Ашерст-Холл повидаться с Эммелиной, которая только что получила несколько новых платьев, заказанных в Лондоне, и хотела узнать ее мнение. Шарлотта не стала переодеваться в костюм для верховой езды и надела только одно из своих старых утренних платьев и короткую накидку.

Затем она осталась на ужин, не замечая времени, поэтому уже почти стемнело, когда она пошла за своей лошадью.

Шарлотта ни о чем не беспокоилась, так как ее кобыла знала дорогу к коттеджу «Роза» и луна была полной. Как она сказала груму, который привел Федру, она вернется в коттедж «Роза» быстрее, чем он оседлает лошадь, чтобы сопровождать ее.

Это была ее первая ошибка.

Шарлотта уже почти наклонилась, чтобы закрыть ворота на втором поле, как Федра подняла голову и понюхала воздух, почуяв еще одну лошадь.

Не успела Шарлотта отметить это, как из темноты возник всадник на лошади, перемахнул через только что закрытые ворота и умчался через поле к Ашерст-Холл.

Но еще прежде чем луна осветила лицо наездника, Шарлотта узнала Николь Дотри.

— Если Эммелина найдет способ сделать это, она должна привязать тяжелый кирпич к ноге этой девчонки, — пробормотала Шарлотта, поворачивая Федру и следуя за Николь. Она догнала ее во дворе конюшни, уже пустом, так как грум, скорее всего, ушел спать в невысокую постройку за конюшней сразу же, как только Шарлотта уехала.

И с несколькими монетами в кармане, как полагала Шарлотта, так как он знал, что Джулиет, лошади Николь, не было в стойле.

— Ты не собираешься требовать веревку для меня, Шарлотта? — спросила Николь.

Она грациозно спустилась с лошади на землю, и Шарлотта увидела, что девушка ездила без дамского седла, в мужских брюках.

— Мне бы стоило перекинуть тебя через колено и как следует отшлепать, — сказала Шарлотта, забирая у нее поводья. — Ты могла свернуть себе шею там, перепрыгивая в темноте через изгородь. Так что придумай вескую причину, почему мне не следует сообщать твоему дяде о твоих фокусах.

Николь тут же разразилась слезами:

— Нет, пожалуйста, не говори ему! Он побьет меня!

Шарлотта округлила глаза, услыхав это типичное для Николь мелодраматичное заявление.

— Не болтай чепуху. Его светлость никогда не сделает ничего подобного.

Но затем она подумала о нем и о ситуации. Насколько хорошо она действительно его знает?

Эммелина никогда не рассказывала много о своем брате, который был намного старше ее. В основном он проводил время в Лондоне или навещал друзей. Все эти годы, в которые Шарлотта посещала Ашерст-Холл, она сама инстинктивно держалась подальше от поместья, когда знала, что герцог находится там.

И еще более важным было то, что Раф не любил герцога. И он не любил своих кузенов. Они дружили, когда были моложе, но в последние три-четыре года перед отъездом Раф больше не искал их общества, когда его взбалмошная мать выталкивала его вместе с сестрами в имение брата.

— Почему? — спросила она его однажды, и он ответил, что она слишком маленькая, чтобы понять.

Только за день до того, как уехал, чтобы получить офицерское звание, он отвел ее в сторонку и предупредил, чтобы она держалась подальше от Ашерст-Холл, когда кузены дома — что, к счастью, бывало нечасто. Потом он снял у себя с шеи шарф и отдал ей, поцеловал ее в лоб и сказал:

— Веди себя прилично, Шарлотта.

И больше она не видела его и ничего не слышала о нем около шести лет.

Она все же носила иногда этот шарф, а в остальное время он висел привязанный к столбику ее кровати.

— Шарлотта! Ты же не сделаешь это? Не расскажешь дяде?

Шарлотта покачала головой, прогоняя воспоминания.

— Нет. Но только если ты пообещаешь мне, что больше никогда не будешь так делать.

Девочка энергично закивала:

— Я больше не буду. Не буду. Обещаю!

— Ладно, — сказала Шарлотта, не веря ей и понимая, что уже слишком поздно и родители начнут беспокоиться. — Как тебе удается выбраться из дома незамеченной?

— Я… м-м-м… я ухожу через кухню. А что?

— Потому что я хочу, чтоб ты так же возвратилась назад. Чтобы никто тебя не заметил, особенно в этом нелепом костюме. Иди, Николь. Тебя и так уже могли видеть здесь. Я позабочусь о Джулиет.

Николь бросилась к Шарлотте и крепко обняла ее:

— Ты самый лучший друг, Шарлотта! Спасибо тебе!

Бормоча что-то насчет того, что она, наверное, из ума выжила, раз так легко спустила Николь все с рук, Шарлотта привязала Федру к столбу и, подхватив поводья Джулиет, повела ее в конюшню. Нужно было убрать это дурацкое седло, почистить кобылу, отвести ее в стойло и задать ей свежей воды и корм…

— Ну, привет! Мне показалось, я услышал голоса. Приехала в гости? Как… кстати.

Ход мыслей Шарлотты прервался при взгляде в пронзительно-голубые, близко посаженные глаза старшего сына герцога Ашерста.

— Да… сэр… добрый вечер, милорд, — сказала она, быстро присев в реверансе. — Я… м-м-м… понимаете, я ищу грума, нужно позаботиться о лошади Николь. Он… он сказал, что встретит меня здесь и…

Говоря это, Шарлотта стала пятиться от молодого человека, который в своем лондонском костюме выглядел таким высоким и сильным и который так странно смотрел на нее.

С каждым ее шагом он придвигался все ближе.

— Ну-ну, Шарлотта, не привирай. Здесь нет никакого грума, и нам обоим известно это. Слуги знают, когда прятаться в кусты.

Так как Джулиет отступала вместе с ней, Шарлотта оказалась прижатой к боку кобылы и не смогла уклониться, когда Джордж Дотри крепко сжал пальцами ее подбородок. Он повернул ее голову вначале в одну сторону, потом в другую.

— Подумать только, ты выросла! Тебя уже вывозили на сезон, насколько я помню. Ты никому не приглянулась? Или все еще сохнешь по моему кузену, подлецу Рафу? Напрасно. Ведь он не вернется сюда. Но это не важно. Я-то здесь, Шарлотта. Мы оба здесь, я и Гарольд. И как говорится, в бурю любая гавань хороша, хм?

От него сильно разило спиртным, и, хотя Шарлотта действительно не понимала, о чем он говорит, она знала, что нужно выбраться из конюшни.

Должно быть, Джордж прочитал ее мысли, и как только она бросила поводья лошади и повернулась, чтобы бежать, он крепко ухватил ее за локоть.

— Ну-ну, Шарлотта, не стоит спешить. Ты еще не видела Гарольда. Тебе действительно нужно его увидеть. Понимаешь, у него есть кое-какая игра. Ты тоже можешь захотеть поиграть. Да, думаю, это отличная идея. Просто великолепная.

— Но я…

Джордж грубо потянул ее за руку. Споткнувшись, Шарлотта не смогла сопротивляться, и он потащил ее через всю конюшню в последнее стойло и швырнул на пол.

Она попыталась встать, но Джордж поставил ногу в сапоге ей на спину и прижал к соломе.

Упершись руками в пол, она смогла поднять голову и оглядеться: в большом стойле было по меньшей мере три фонаря.

И тут она увидела Гарольда.

Он находился шагах в пяти от нее, абсолютно голый — в чем мать родила. Огромный, одутловатый, с бледной нездоровой кожей, которой не касались солнечные лучи. С его живота свисали складки жира. Но что еще хуже: на его слюнявом лице застыло выражение животного восторга и абсолютной гнусности.

Опустившись на колени позади также обнаженной женщины, стоявшей на четвереньках, лицо которой скрывали длинные волосы, он одной рукой крепко держал ее за талию, а другой хлестал по спине стеком. Не в силах отвести взгляд, Шарлотта с ужасом наблюдала, как он смеется и выкрикивает:

— У-лю-лю, моя резвая сучка! У-лю-лю!

И тут он заметил Шарлотту. Вытаращив глаза, с отвисшей челюстью, он, как одержимый, начал совокупляться с несчастной. Спустя мгновение, издав ликующий вопль, он рухнул на женщину, толкнув ее на пол.

— Весьма недурно, Гарольд, только немного шумно. Но теперь ты уже все получил, брат, — произнес Джордж, стоя над Шарлоттой. — Думаю, теперь моя очередь.

Он еще крепче прижал каблуком сапога поясницу Шарлотты.

— Черта с два! — задыхаясь, воскликнул Гарольд. Оттолкнувшись, он уселся на зад. — Это мой день рождения, а не твой. Давай ее сюда!

— Хорошо, ты можешь первый. А потом я ей покажу, что такое настоящий мужчина.

Шарлотта вскрикнула, когда Джордж схватил ее за волосы и поднял, поставив на колени. Она не могла справиться с ужасом, не могла ни о чем думать, а физических сил не хватало, чтобы сопротивляться кому-либо из них. Они собирались изнасиловать ее. Собирались сделать то, что вытворил Гарольд с этой несчастной рыдающей женщиной, которая сейчас сжалась в комок в углу стойла, пытаясь хоть чем-то прикрыться.

— Нет! — выкрикнула она, извиваясь в руках Джорджа.

Но бесполезно.

Все еще держа Шарлотту за волосы, Джордж толкнул ее к своему брату.

— Поцелуй его! Давай, Шарлотта… поцелуй его! Сделай это. Сделай сейчас, или мне придется сделать тебе больно. — Он наклонился к ее уху. — Я собираюсь сделать тебе больно в любом случае, дорогуша, — так, как ты своим девичьим умом и не представляешь. Я буду делать это, пока ты не станешь кричать от удовольствия. Разве это не возбуждает?

— Хвастаешься, как всегда, — сказал Гарольд, вставая на колени, чтобы посмотреть в лицо Шарлотты. Но тут он, похоже, заколебался. — Джордж! Ты уверен, что мы должны сделать это? Она ведь не какая-то потаскушка.

— Да, ты не должен делать это, — быстро произнесла Шарлотта.

Джордж сильно дернул ее за волосы, и слезы обожгли ее глаза.

— Просто… просто отпусти меня, Гарольд. Я никому не скажу. Клянусь. Никогда не скажу.

Гарольд взглянул на брата:

— Джордж?

— Она девственница, Гарольд. Мы делаем успехи. Хм, когда в последний раз ты имел девственницу?

Гарольд облизнул губы.

— Сам знаешь. Никогда.

Он снова уставился на Шарлотту.

— Они действительно лучше?

— Ты никогда не узнаешь этого, братец, пока не попробуешь. Ну, как? О, ради бога, Гарольд. Отпусти ее сейчас, и она всем расскажет. Помнишь, папа говорил нам, что нельзя гадить в собственном гнезде. Он лишит нас содержания, если узнает. Но если мы доведем дело до конца, она не произнесет ни слова, лишь бы сберечь свою репутацию. Мы должны это сделать.

— Нет, пожалуйста, нет! — почти шепотом умоляюще воскликнула Шарлотта. — Я никому не скажу. Это… это моя вина. Раф предупреждал меня, чтобы…

Она вскрикнула, когда Джордж еще раз дернул ее за волосы.

— Ты слышишь, Гарольд? Раф предупреждал ее. Раф! Наш дорогой кузен, который избил тебя твоим собственным стеком. Он рассказал ей, Гарольд. Она знает. Ты все еще хочешь отпустить ее?

Шарлотта оцепенела, когда, словно в ответ на эти слова, Гарольд больно сжал ее грудь и прижался мокрым ртом к ее губам. Она едва не задохнулась, когда он протолкнул свой язык ей в рот.

И она сделала единственное, что могла.

Она укусила его.

Она крепко сжимала зубы, пока не ощутила во рту кровь.

Гарольд отшатнулся, вопя от боли, и Джордж, отпустив ее волосы, нанес ей ладонями сильный удар по ушам.

Потеряв сознание, Шарлотта рухнула на солому.

Она не знала, как долго лежала там, но когда наконец открыла глаза, то увидела пару блестящих черных сапог не более чем в двух шагах от своего лица.

— Идиоты. Я посеял свое семя в сосуд скудельный, и она родила мне пару идиотов.

— Папа, это несправедливо. Она укусила его. Что мне еще было делать? Но она же не умерла. Ты сказал, что она не умерла.

— Лучше бы умерла, — холодно и сухо произнес герцог. — На ней никаких следов. Мы бы вынесли ее куда-нибудь в поле, к изгороди, и все считали бы, что она разбилась, упав с лошади. А теперь…

Шарлотта снова закрыла глаза, надеясь, что герцог Ашерст не заметил, что она пришла в себя. Она была жива. Они не изнасиловали ее. Но могут ли они сейчас убить ее по приказу герцога?

— Хорошо. Сделаем так, — сказал герцог, меряя шагами пол, устланный соломой, рядом с лежащей Шарлоттой. — Джордж, нам нужна моя карета. Запряги лошадей.

— Я? Но, папа, я не знаю как…

Раздался звук пощечины, а вслед за ней — торопливые шаги Джорджа, поспешившего выполнять приказ отца.

— Круто, папа, — хихикнул Гарольд. — В любом случае это все он виноват. Это он притащил ее сюда…

— Я не знаю, кто из вас меня больше раздражает, — ответил герцог. — Но позже я разберусь с вами обоими. А сейчас позволь обратить эту ситуацию в нашу пользу.

— Да, папа, — спокойно произнес Гарольд. — Могу… могу я узнать, что ты собираешься делать?

От глухого смеха герцога у Шарлотты по спине пробежала дрожь.

— Откройте глаза, мисс Сиверс, я знаю, что вы пришли в себя. Вот это другой разговор! А теперь сядьте и внимательно выслушайте. Мы можем разрешить давнюю проблему владения коттеджем «Роза», который для меня словно заноза. Гарольд, познакомься со своей невестой. Мисс Сиверс, мои поздравления, и добро пожаловать в мою семью.

— Не… невестой? Но, папа…

— Заткнись, дурак. И ради бога, надень подштанники. Меня уже просто тошнит. Когда Джордж возвратится, порвите на ней одежду. Обработайте ее немного, чтобы она выглядела так, словно вы со своим идиотом братом сделали то, что собирались. Я подожду в карете.

— Я разбудил грума, — сказал Джордж, возвратившись в конюшню. — Не беспокойтесь. Я заплатил ему достаточно, чтобы он держал рот… В чем дело? Почему она так смотрит на нас? Нам все же придется убить ее?

— Мне бы следовало откреститься от вас обоих, — покачал головой герцог. — Одному только Богу известно, что случится с имением, когда я умру.

Он круто развернулся, собираясь покинуть конюшню, но на миг задержался, чтобы сказать:

— Делай, как я приказал, Гарольд. Прямо сейчас.

Шарлотта оглядывала стойло в отчаянных попытках найти какое-нибудь оружие и наконец увидела вилы, стоявшие в углу. Она посмотрела на них, потом на братьев, а затем снова на вилы.

Джордж понял ее замысел, и не успела она подняться, как он толкнул ее ногой в грудь и снова прижал к полу.

— Что нужно делать, Гарольд? Давай, говори. Он и без того взбешен.

Ничего не ответив, Гарольд обеими руками схватил лиф Шарлотты и разорвал его вместе с сорочкой до самой талии, обнажив грудь.

Инстинктивно пытаясь прикрыться, Шарлотта не смогла оттолкнуть Гарольда, который набросился на нее с грубыми поцелуями и не оставлял ее, пока на губах не выступила кровь.

— Ну вот. То, что надо, — сказал он. — Этого достаточно, чтоб он удовлетворился, как думаешь?

— Я не знаю, о чем ты. Да оденься ты, ради бога! Я отведу ее к отцу.

Зажатая в углу кареты Шарлотта почувствовала, как ей откинули голову и сунули в рот флягу, влив в нее почти половину содержимого. Из последних сил она оттолкнула флягу, и тут же ее вырвало.

Они ехали в коттедж «Роза». Чтобы представить ее родителям.

Раф потер виски.

— О боже… о боже, Чарли…

Но это было еще не все. Шарлотта не хотела рассказывать Рафу, что с ней случилось, но, начав, она уже не могла остановиться. Она утаила от него кое-что: некоторые вещи она все же не была готова рассказать, но худшее он должен был знать. Только тогда он сможет все понять.

— Герцог сказал моим родителям, что обнаружил своих сыновей в конюшне кувыркающимися с их пьяной потаскушкой дочерью. Он никогда не видел такого буйного разврата, сущая правда, никогда! И не важно, каким образом я соблазнила их, сказал он, его сыновья также виновны и будут наказаны.

— Сволочь!

Раф продолжал мерить шагами ковер, не останавливаясь с самого начала ее рассказа о той ужасной ночи. На полпути он швырнул свой бокал в камин. Казалось, ему хочется бросить туда еще кое-что.

— Он сказал моим родителям, что я могу осенью произвести на свет отродье, и только Богу известно, который из его сыновей будет отцом. Но это не важно, потому что Джордж определенно не может испортить себе жизнь из-за кого-то вроде меня, и вовсе не важно, насколько добропорядочна моя семья или длительны дружеские отношения между Сиверсами и Дотри. Он говорил так спокойно, выдержанно, и все, что папа мог сделать, — это поддерживать плачущую маму.

Раф прекратил вышагивать по комнате.

— Хорошо, достаточно, Шарлотта. Теперь я понял. Герцог, зная, что его сыновья скомпрометировали тебя, хотя бы и с твоего согласия, — и как только твой отец поверил этому? — отдает тебе своего младшего сына. Разумеется, в обмен на коттедж «Роза» и землю, на которую он зарился годами. Впрочем, мой покойный дядюшка никогда не упускал благоприятную возможность.

— Да, — вздохнув, сказала Шарлотта. — Все было почти решено. У меня не оставалось выбора. Отец отказывался выслушать меня, веря всему, что говорил герцог.

— Потому что это был мой дядя, не сомневаюсь. Трудно назвать герцога лжецом.

— Гарольд сказал мне позже, что Джордж испугался, что он убил меня, поэтому и привел отца. Весь замысел принадлежал герцогу, да. Хотя, возможно, он спас меня от худшего, что могли сделать его сыновья. Но это не спасло мою мать, Раф. Она свалилась сразу же, как только герцог ушел, и… Ну, ты видишь, что с ней сейчас. И я никогда не смогу рассказать ей правду.

— А что твой отец?

— Он говорит, что верит мне, но я знаю, он винит меня за то, что случилось с мамой. Спустя всего несколько недель герцог и его сыновья погибли. Но уже ничего не исправишь.

— Кое-что можно, — сказал Раф, поднимаясь на ноги. — Мне не нужен коттедж «Роза», и никакая часть его земель, Чарли. Я скажу об этом твоему отцу, если этого не сделаешь ты.

— Спасибо. Знаешь, мы с Эммелиной сожгли брачный контракт. Папа говорит, что нас могли посадить в тюрьму из-за этого.

Он повернулся к ней, слабо улыбнувшись.

— Молодец Эммелина. Значит, она знала правду?

Шарлотта кивнула и даже вспомнила нечто, вызвавшее улыбку.

— Мне пришлось рассказать. Когда она услышала о помолвке, то решила, что я сошла с ума.

— А теперь ты рассказала мне. Я могу только извиниться за своего дядю и кузенов и порадоваться, что они сдохли. Ты должна ненавидеть всех Дотри, Чарли, и я не имею права осуждать тебя.

— Ты не такой, как они, Раф, и никогда не был таким. Возможно, поэтому я так сержусь на тебя, когда ты ведешь себя так, словно не имеешь права здесь находиться или считаешь, что не заслуживаешь герцогского титула.

Раф направился к ней, но остановился в нескольких шагах и пригладил ладонью волосы.

— Я хочу обнять тебя, Чарли. Но это облегчит только мою боль, ведь так? Меньше всего… меньше всего тебе нужны сейчас мужские прикосновения. Любые мужские прикосновения.

— Я просто глупа, Раф. Ты — это не они. Я знаю, ты другой, но…

— Но не сейчас, — спокойно сказал он. — Я понимаю. И я не стану принуждать тебя, обещаю.

Она кивнула, сморгнув слезы, и медленно встала, словно старуха, для которой сама жизнь превратилась уже в тягостную ношу.

— Я должна сейчас пойти наверх, проведать маму.

Она была уже на полпути к двери, когда вопрос Рафа остановил ее.

— Ты бы довела это до конца, Чарли? Вышла бы за него замуж?

— Не знаю. Я задавала себе этот вопрос тысячу раз, и до, и после смерти Гарольда. Решилась бы я убежать или даже убить себя, чтобы избежать замужества? Смогла бы поступить так со своими родителями, если мама больна, а папа дал слово? И даже теперь я на самом деле не знаю. Я не должна была входить в конюшню той ночью, Раф. Не должна была уезжать без грума. Я виновата в этом.

— Но тогда Николь пришлось бы вести Джулиет в конюшню? Николь увидела бы…

— Я знаю. Только это и успокаивало меня.

Он кивнул и снова взглянул на портрет. Ей не хотелось бы, чтобы Раф когда-нибудь посмотрел на нее так, как он глядел сейчас на этот портрет.

И она незаметно выскользнула из комнаты.

Раф точно не знал, почему ему стало спокойнее, но, так или иначе, он начинал свыкаться и со своей новой ролью, и с изменившимися обстоятельствами.

Возможно, он предпринял первые шаги, чтобы почувствовать себя уверенно, в тот день, когда приказал убрать портрет дяди и своих кузенов на чердак.

Возможно, к этому его побудила Шарлотта, утверждая, что он совсем не похож на своего дядю и кузенов. Что он намного лучше их и не должен брать на себя их вину.

А возможно, потому, что, пока он сражался на своей войне, Шарлотта вела свое собственное сражение и каким-то образом вышла из всего этого ужаса, оставшись такой же искренней, честной и открытой, какой он всегда ее помнил.

Или, быть может, это произошло оттого, что он поднялся наверх к Фитцу в тот вечер, когда Шарлотта рассказала ему, что с ней случилось, открыл ему свою душу, и они оба изрядно опустошили запасы бренди покойного герцога, пока Раф не свалился рядом с кроватью своего друга.

Но какова бы ни была причина, и даже если все вместе они сыграли свою роль, Раф теперь разъезжал по полям Ашерст-Холл с новым чувством уверенности в себе. Он сидел во главе стола в обеденном зале, больше не глядя на стул у его дальнего края, где он когда-то сидел, приглашенный из милости.

Джон Каммингс заметил перемену в своем хозяине. Теперь управляющий вначале спрашивал, а потом делал, а не делал и лишь затем информировал Рафа. Раф проводил долгие вечера изучая годовые учетные книги. Он записывал сроки посевов, сбора урожая и рыночные цены — точно так же, как он когда-то составлял расписание караульной службы, руководил боевыми маневрами и распределением продовольствия, когда обозы с провизией не поспевали за продвижением его солдат.

Как сказал Фитц — после чего Раф швырнул в него томик Шекспира с «Гамлетом», — капитан Рафаэль Дотри человек неглупый. Он способный человек, пожалуй, даже гениальный, когда начинает думать о деле, и вот-вот настанет самое время показать миру, что такое настоящий герцог.

Шарлотта не была трусливой, да и Раф был не из робких.

С того дня они больше не говорили о прошлом. Почти две недели они кружили друг возле друга и медленно, осторожно стали возвращаться к своим ровным прежним взаимоотношениям.

Сейчас, к концу января, они вновь были лучшими друзьями, смеясь, шутя, поддразнивая друг друга. Теперь, когда между ними больше не оставалось никаких секретов, они действительно могли снова общаться по-прежнему.

По-прежнему, даже если он иногда ловил на себе взгляд Чарли, глядевшей на него из дальнего угла комнаты или через длинный обеденный стол, и в глазах ее был вопрос, а губы приоткрывались, словно она собиралась сказать ему что-то — то, что могло бы изменить мир их обоих. Даже если Рафу приходилось иногда уединяться, когда желание обнять ее, поцеловать, утешить становилось почти невыносимым.

Но он ждал. Он выжидал свой момент.

Разве был у него другой выбор?

Эдвард и Джорджианна Сиверс стали присоединяться к ним за обеденным столом, и если Джорджианна и воображала себя хозяйкой дома, то какое это имело значение?

Правда, накануне Двенадцатой ночи едва не возникла неловкая ситуация. На протяжении всего обеда Джорджианна была спокойна, но, когда слуга поставил перед каждым вазочку с ягодным десертом в заварном креме, она поднялась, чтобы спросить: «А что это?» — и при этом, не рассчитав движения, погрузила пальцы в золотисто-желтый крем.

— Джорджианна! — Эдвард Сиверс в ужасе вскочил, чтобы помочь жене, которая с некоторым удивлением глядела на свои измазанные пальцы.

— Но мы все так едим крем на Двенадцатую ночь, правда, Николь? — быстро произнесла Лидия, опуская пальцы в вазочку. — Ням! — воскликнула она, сунув их в рот. — Это традиция семейства Дотри.

Николь колебалась не более секунды, прежде чем опустила пальцы в свой десерт, и, на глазах у слуги, наблюдавшего за происходящим с открытым ртом, все тоже обмакнули пальцы в крем.

Растерянность на лице Джорджианны сменилась удивлением, а затем выражением удовольствия. Ее поблекшие голубые глаза и впрямь заискрились, когда она воскликнула:

— Разве мы не глупцы?

Раф быстро взглянул на Шарлотту: она часто моргала, явно сдерживая слезы. А затем наклонилась через стол и поцеловала Лидию в щеку.

— У тебя самое доброе, самое любящее сердце, какое только я знаю, — сказала она ей, а затем подняла глаза и улыбнулась Рафу.

Теперь Джорджианна выходила из своей комнаты к чаю в пять часов вместе с Шарлоттой и близнецами. Она также стала проводить время в зимнем саду, с радостью возвратившись к своим любимым цветам, часть которых им удалось спасти из оранжереи в коттедже «Роза».

Но оставалось еще одно…

Два дня назад, после ужина, Эдвард Сиверс пришел к Рафу, чтобы объявить, что он благородный человек и потому должен признаться, что передал почти все свои владения покойному герцогу и теперь должен выполнить эти обязательства.

Выслушивая все это, Раф продолжал сидеть за письменным столом перед открытой учетной книгой, держа в руках гусиное перо, и глаза его закрывала красная пелена едва сдерживаемого гнева. Он заставил себя подавить желание обругать последними словами человека, который заявлял о своем благородстве. Когда он наконец поднял голову и заговорил, в его голосе зазвучали обманчиво мягкие, бархатистые нотки.

— Как я понимаю, тот договор касался не только ваших владений, которые вы так благородно собирались передать моему дяде.

Пожилой мужчина побледнел и схватился за спинку стула.

— Она рассказала вам? Какой позор! Мы… мы должны немедленно покинуть ваш дом, ваша светлость.

Наконец! В этот момент Раф наконец почувствовал себя настоящим герцогом.

Медленно, аккуратно он отложил перо и поднялся из-за стола.

— И вы поверили ему, мистер Сиверс? Вы поверили словам моего дяди, а не вашей собственной дочери?

— Но… но я видел ее. О господи! Я все еще вижу, как она стоит там, глядя на меня, осуждающе глядя на меня, когда я принимал условия герцога. Это был великодушный жест со стороны его светлости, если учитывать поступок Шарлотты. Отдать своего сына…

— Чтобы забрать коттедж «Роза» и земли, на которые он зарился годами, как вы знаете? Шарлотта говорила вам, что этот человек лжец, что его сыновья тоже лгут? Она ваша дочь. Почему вы не поверили ей?

— Я поверил… Я верю ей… Надеюсь, что верю.

Эдвард Сиверс обошел вокруг стула и тяжело рухнул на него, словно снова почувствовав себя загнанным в тупик.

— Но разве у меня был выбор? Его сыновья повсюду разнесли бы эту историю о позоре Шарлотты. Это погубило бы ее.

— И вместе с ней ее родителей, — подчеркнул Раф. — Наверняка вы учли последствия для своей жены и себя?

Отец Шарлотты провел дрожащей рукой по своим редеющим волосам.

— Да, да, согласен. Мне пришлось подумать о своей жене. И о себе. — Он глядел на Рафа, словно ища понимания. — Но Шарлотте не следовало находиться там. Она тоже виновата.

— Вы обвиняете ее в том, что сделали мои кузены? Если бы они изнасиловали ее, это тоже была бы ее вина?

Раф глядел на Эдварда Сиверса и видел перед собой не просто мужчину, слишком быстро постаревшего, но слабого человека, который, возможно, всегда был таким. Почему он никогда не замечал этого в те прежние годы? Шарлотта всегда была сильной, потому что ей приходилось быть такой. Ее родители были скорее ее детьми.

— Вы не понимаете! — почти выпалил Сиверс.

— О, сэр, я все понимаю, — холодно ответил Раф. — И понимаю все. Вы не достойны ее.

Он снова сел, положив на стол руки, сжатые в кулаки. Сейчас он снова был капитаном Рафаэлем Дотри, человеком, привыкшим быстро принимать решения и отдавать приказы.

— Будет так, мистер Сиверс. Вы со своей женой останетесь здесь, как мои гости, пока не закончится ремонт коттеджа «Роза», а затем вы очень обяжете меня, покинув мой дом. Я буду вежлив с вами, пока вы здесь живете. Но вы, только вы один будете знать, как мне отвратительно даже смотреть на вас.

— Ваша светлость…

Раф бросил на него взгляд, который подавлял многих фельдфебелей.

— Не прерывайте меня, сэр. Никогда не прерывайте меня. Вы со свой женой возвратитесь в коттедж «Роза», но как мои арендаторы, у меня будет документ на владение вашим поместьем и особняком к концу недели, и вы знаете почему.

— Но… но…

— Мне не нужна эта проклятая усадьба. Я не собираюсь получать ренту. Вы будете по-прежнему продолжать управлять своим имением и своими финансами, но коттедж «Роза» — мой, я стану распоряжаться им, как хочу и когда захочу. Разозлите меня снова так, как сегодня, сэр, скажете кому-либо об изменении права собственности, и это случится раньше, чем вы думаете. Это ясно?

Эдвард Сиверс тяжело вздохнул:

— Это все из-за Шарлотты, да? Вы хотите, чтобы я простил ее?

— Нет, мистер Сиверс. Думаю, сейчас самое время для вас пойти к ней и просить ее простить вас. В любом случае Чарли останется здесь, когда вы с женой возвратитесь в коттедж «Роза». В конце февраля она поедет со мной и моими сестрами в Лондон, где мы присоединимся к моей матери, и будет присутствовать на сезоне, как она того заслуживает. Она более чем заслуживает счастья и радости. И, мистер Сиверс, если мне повезет, если очень-очень повезет, к окончанию сезона она забудет весь прошлый ужасный год и тот вред, который вы, герцог и мои кузены причинили ей, и согласится выйти за меня замуж.

Эдвард Сиверс несколько раз моргнул, уголки его тонкого рта стали подергиваться — то ли от попытки улыбнуться, то ли от безмерного удивления.

— Вы женитесь… женитесь на ней?

— Да, мистер Сиверс. Зло, которое мы, Дотри, причинили ей, должно быть исправлено. Пожалуйста, заметьте снова, что я не прошу у вас ее руки. Я вас информирую. Но лишь одно слово кому-нибудь об этом разговоре, и вы с вашей больной женой тут же покинете коттедж «Роза». Вы приняли решение в отношении Чарли, как считаете, в ее лучших интересах, и я не собираюсь повторять подобную ошибку.

Эдвард Сиверс медленно встал и пошел к двери. И, уже взявшись за щеколду, обернулся, чтобы спокойно спросить:

— Значит, вы любите ее?

— Вы давно потеряли право задавать этот вопрос. Спокойной ночи, мистер Сиверс, — ответил Раф и повернулся к нему спиной.

Как только мужчина ушел, Раф снова наполнил бокал, и его не удивило, что руки слегка дрожат. Во время разговора с ее отцом он кое-что понял.

Он любил Чарли. Но это не было новостью, Раф всегда любил ее. Чарли всегда была частью его жизни, и он просто принимал это, даже когда его почти раздражало, что она повсюду следует за ним, как верный щенок.

Был ли он в долгу перед ней из-за того, что она вынесла от рук его дяди и кузенов? Да, конечно. Как герцог, как ее друг, он знал, что у него есть обязанности перед ней. К тому ребенку, которым она была когда-то, к женщине, которой она стала. Брак с ней был правильным ответом, логичной оплатой долга чести Дотри перед ней.

Но было и нечто большее. Гораздо большее. Это… это чувство, это странное, опьяняющее, пугающее, внезапное чувство — это было нечто большее, чем любовь к ней как к доброму другу, как к компаньону, всегда готовому помочь.

Его влекло к ней. Стоило ей попросить, и он без колебаний умер бы за нее. Он продал бы душу дьяволу за нее.

Но как? Как это случилось? И когда?

Раф залпом осушил бокал и рухнул в кресло за письменным столом.

— Так вот что такое любовь, — задумчиво пробормотал он. А затем нахмурился: — Проклятье! И что мне теперь делать?

Часть вторая

Все побеждает любовь;

Покоримся ж и мы ее власти.

Вергилий

Лондон, март 1815 года

Глава 10

Слуги в особняке на Гросвенор-сквер, которые больше года бездельничали и лишь объедались, пока семейство Дотри по крайней мере внешне соблюдало траур по покойному герцогу и его сыновьям, сняли нее полотняные чехлы с мебели, вытерли пыль, натерли воском полы и вычистили все от подвала до мансарды.

Почти весь день Шарлотта провела осматривая великолепно обставленные комнаты, хваля прислугу и молча отдавая должное превосходному утонченному вкусу покойной герцогини. На самом деле во всем пятиэтажном особняке обнаружился лишь один действительно уродливый стол на «слоновьей» ноге, засунутый и маленькую гостиную на первом этаже, — для гостей не столь важных, чтобы принимать их наверху в главном зале.

На втором этаже все двенадцать спален были отделаны китайскими обоями и оборудованы самыми современными удобствами, и в том числе четырьмя туалетами. Николь, присоединившаяся к Шарлотте в этой части ее «экскурсии», хихикнув, заявила, что они «роскошные до неприличия».

Если бы Шарлотта была склонна употреблять такие выражения, то приберегла бы именно эту характеристику для леди Дотри, которая нагрянула в особняк через час после приезда ее семьи в Мейфэр. Хелен Дотри Карстерз-Хиггенботтом прибыла в роскошной карете кремового цвета с четверкой гнедых лошадей, запряженной цугом, с — о боже! — розовыми плюмажами, украшавшими их головы.

Она вплыла в особняк и поднялась по лестнице наверх, окутанная ароматом духов, в розовом, отделанном бархатом дорожном костюме, едва прикрывавшем ее тонкие стройные лодыжки. Ее пышные белокурые волосы были уложены в высокую прическу с очаровательными локонами, ниспадавшими с левой стороны на искусно нарумяненную щеку.

Она поцеловала близнецов, предупредив, чтобы они не помяли ее платье, как-то неопределенно улыбнулась Шарлотте и потребовала, чтобы ее сын, герцог, немедленно предстал перед любимой матушкой.

О, и она не прочь выпить бокал вина — «будьте добры, холодного». Это было обращено к Шарлотте, которая могла лишь предположить, что леди Дотри приняла ее за служанку или компаньонку.

Шарлотта собиралась отказаться от настойчивого требования Рафа, чтобы, сопровождая близнецов, которые собирались за покупками на Бонд-стрит, она также воспользовалась портнихой, прежде чем в город прибудут другие заказчицы, приехавшие на сезон. Глядя на свое простое утреннее платье, которое она носила уже третий — нет, четвертый — сезон, она все же согласилась и заказала для себя несколько нарядов.

Когда леди Дотри выказала полное безразличие к поездке на Бонд-стрит — у нее собственная модистка, которая приезжает к ней, «вы же понимаете», — Шарлотте пришлось присматривать за близнецами в их первом набеге за пределами Ашерст-Холл.

К ее удивлению и веселью, капитан Фитцджеральд упросил, чтобы ему позволили присоединиться к их компании. Он не выглядел человеком, которому доставляет удовольствие прогулка за покупками шляпок, платьев, лент и перчаток, но был твердо убежден, что хочет сопровождать их.

Это несколько беспокоило Шарлотту. Она знала, что Фитц с Лидией стали хорошими друзьями, но вряд ли их отношения могли зайти дальше. И все же ей следовало бы сказать Рафу о своих подозрениях.

Спустя три часа, в течение которых Николь оживленно спорила сама с собой о том, какая из двух шляпок больше подойдет ей, Шарлотта вернулась к капитану, который стоял прислонившись к стене с таким видом, будто в любой момент готов был сбежать.

— Фитц! Что ты здесь делаешь? — спокойно спросила она.

Он выпрямился и кивнул на Лидию, которая показывала ему соломенную шляпку, украшенную гроздьями ярко-красных вишен.

— Да, весьма недурно, Лидди. Но та, с голубыми лентами, лучше оттеняет твои прекрасные глаза.

Шарлотта открыла было рот, чтобы высказаться по поводу этой порции лести, но промолчала, покачав головой. И все же ее поразило, что Фитц назвал Лидию Лидди, и Лидию, похоже, это абсолютно устраивало.

— Не беспокойтесь, Фитц, кажется, я знаю, ответ. Это Лидия попросила вас сопровождать нас, верно? А вы не нашли какой-либо отговорки, чтобы отказать ей, ведь она просила так мило. Она обвела вас вокруг пальца?

Фитц наклонился к уху Шарлотты:

— Вы умеете хранить секреты?

— Что касается моих собственных — да.

— Я проиграл пари.

— Простите? Вы с Лидией играли на деньги! Вы научили ее играть в вист или во что-то подобное? Ох, Фитц, ведь она всего лишь…

— Нет-нет, не это. Я побился об заклад, что Лидди не запомнит названия всех столиц Европы, а она заключила пари, что не только запомнит их, но что я не смогу перечислить все графства Англии. Мы условились, что, если выиграю я, она будет чистить мои ботинки в первый день, когда мне разрешат ходить без костылей, а если выиграет она, то, когда мы поедем в Лондон, я должен буду притащить все, что она купит на Бонд-стрит. Между прочим, я забыл Линкольншир. Все другие графства назвал, кроме этого.

Шарлотта, сдерживая смех, прикрыла рот рукой.

— Вы так добры к ней, Фитц. Знаете, мы с Николь думаем, что она вообразила, будто почти влюбилась в вас. Вам лучше быть осторожней.

Фитц бросил быстрый взгляд на Лидию — не просто любуясь ее шляпкой с голубыми лентами — и покачал головой:

— Она еще ребенок, Шарлотта, едва покинувший детскую. Ох, она разобьет десятки сердец, как пить дать, но к тому времени обо мне забудет.

Шарлотта опустила голову.

— Не рассчитывайте на это, Фитц.

Он ухмыльнулся:

— Я и не рассчитываю. Обычно, по правде говоря, я рассчитываю только на себя. Но это помогает оставаться честным, не так ли?

— Вы невозможны. Но я понимаю вас, Фитц. Не все женщины настолько ветрены в своих привязанностях.

— Ах да. Как вы к Рафу.

— Фитц!

— О, и как он в своей привязанности к вам. И не важно, какие б ни были помехи, я надеюсь, вы оба все преодолеете, — прошептал Фитц в то время, как Николь приближалась к ним со шляпками в обеих руках, торжествующе улыбаясь.

— Не знаю, Шарлотта, почему это не пришло мне в голову сразу. Я решила взять их обе. — Она подняла левую руку. — Эта для верховой езды в парке. А эта — для прогулок на площади. О, и еще первая, которую я выбрала. Она будет только для выходных дней. Что скажете вы, капитан Фитцджеральд, ведь Лидия некоторым образом назначила вас законодателем мод?

Но Фитц во все глаза смотрел на Бонд-стрит через широкое окно витрины.

— Чтоб мне сдохнуть, если это не генерал-лейтенант Хилл! Выглядит странно без своего мундира. Между прочим, почти не отличается от других прохожих. И как растолстел! Вот что делает мирная жизнь с солдатом. О, и взгляните, кто там с ним рядом? Черт возьми, я не видел его с той нашей последней ночи в Париже, и не припомню, чтобы встречал его с тех пор, как прибыли дамы… Впрочем, не важно. Интересно, о чем это они с Дэдди Хиллом так серьезно разговаривают?

— Почему бы вам не выйти на улицу и не узнать самому, Фитц? — спросила Шарлотта, размышляя, что скажет Раф, получив счет от модистки за семь шляпок.

— Николь, а ты не думаешь, что смогла бы обойтись двумя?

Николь улыбнулась той особой улыбкой, которая словно говорила: да, я знаю, что просто ужасна, но мне что очень нравится!

— Нет, Шарлотта. На самом деле я не думаю, что смогу выжить без всех трех. Когда мы в следующем году выедем в свет, не думаю, что удовольствуюсь менее чем дюжиной. Так что я права. Кроме того, Раф должен быть готов к тому, что случится с его бумажником в следующем году. Пожалуй, все довольно честно.

Шарлотта прекратила спор, заметив лишь, что, если все они не проявят сейчас некоторое благоразумие, капитану Фитцу придется самому искать дорогу домой, так как вся карета переполнится их покупками.

Лидия последовала за ними к выходу, не спуская глаз с окна витрины.

— Шарлотта, с кем это капитан беседует?

— Откуда мне знать? Он сказал, что увидел на тротуаре каких-то знакомых, но не думаю, что я видела прежде кого-то из них. О, а вот и он сам, а с ним молодой джентльмен. Николь, соблюдай приличия!

Николь в досаде округлила глаза:

— Почему никогда: «Николь и Лидия, соблюдайте приличия»? Почему всегда только я?

— Мне действительно нужно ответить? — спокойно произнесла Шарлотта.

Но тут она увидела серьезное лицо Фитца, и у нее вдруг сжалось сердце.

— Фитц?

Он улыбнулся ей, но в глазах его была тревога. А затем он представил им своего спутника:

— Тэннер Блейк, граф… какой ты граф, Блейк?

— Боюсь, что ныне герцог. Мой отец отправился в Царствие Небесное — по крайней мере, мы надеемся, что это так, хотя сомневаюсь относительно его последнего пристанища. Он умер прошлой весной, когда я был еще в Париже с тобой и Рафом. Я теперь герцог Малверн, Фитц. Ты поражен? Еще бы. Леди, я крайне польщен, — сказал он затем, элегантно расшаркиваясь.

Его взгляд чуть дольше задержался на прекрасном безмятежном лице Лидии.

Шарлотта и обе сестры присели в реверансе, Лидия — с радующей глаз скромностью, а Николь — с высоко поднятой головой, совершенно открыто разглядывая герцога Малверна.

Шарлотту не удивил интерес Николь, ибо герцог Малверн был поразительно красивым молодым человеком с блестящими зелеными глазами и прекрасными темно-русыми волосами, стриженными по последней моде. Он был высоким, пожалуй, таким же высоким, как Раф, и почти такого же возраста, насколько она могла судить. Свою модную одежду он носил так, словно родился в ней… человек, воспитанный, чтобы быть тем, кем он стал, и чувствующий себя на своем месте.

— Примите наши самые искренние соболезнования по поводу вашей утраты, ваша светлость, — сказала Шарлотта, и девочки (вот умницы!) лишь кивком выразили свое сочувствие, сохраняя спокойствие, как и положено, — ведь Шарлотта прочитала им несколько лекций о том, как должны вести себя в Лондоне за пределами своего особняка молодые девушки, еще не представленные в свете.

— Шарлотта, мне жаль, но позвольте просить вашего разрешения удалиться ненадолго с Блейком. Понимаете, осушить пару бутылочек и наплести друг другу неяких баек о том, что войну не выиграли бы, не будь там нас. Не смогли бы вы вернуться без меня на Гросвенор-сквер?

Шарлотта взглянула на обеих сестер, которые уже собрались было посетить магазин лент, мимо которого проезжали по пути к модистке.

— Да, Фитц, думаю, сможем. Карета на улице, так что с нами все будет в порядке, если мы еще немного задержимся здесь. Ваша светлость, — произнесла она затем, еще раз опускаясь в реверансе.

Девочки тут же последовали ее примеру. Шарлотта еще раз быстро взглянула на Фитца, который лишь слегка покачал головой, предупредив Лидию, что помрет с горя, если она не выберет шляпку с голубыми лентами, и покинул магазин, приобняв герцога за плечи.

— Я бы не прочь выбрать такого партнера для танцев. Его или дюжину таких, как он. Разве он не самый красивый мужчина, какого ты когда-либо видела, Лидия?

— Я не заметила, — ответила Лидия сестре. — Капитан выглядел расстроенным, правда, Шарлотта? Как ты думаешь, мы не измучили его? Мне кажется, что, когда он устает, поврежденная нога все еще беспокоит его.

— Ох, уймись, Лидия, — поддразнила ее Николь. — Он не ребенок, а ты не его нянька. Скорее всего, они отправятся в какой-нибудь клуб, где попытаются напиться, пока не свалятся под стол. Да, неплохо быть мужчиной и иметь столько свободы.

Лидия и Шарлотта обменялись взглядами, и Лидия сказала:

— Но тогда кто бы носил эти чудесные шляпки, Николь?

— Да, Лидия, понимаю, о чем ты. — Николь вес еще вертела обе шляпки в руках. — Это трудный выбор. Я знаю, что мне очень понравится танцевать на балах и что мною будут любоваться на верховых прогулках в парке. Но все же я думаю, у джентльменов больше развлечений, а, Шарлотта?

— Возможно, — сказала Шарлотта, понимая, что, сколько бы они ни улыбались, ни Фитца, ни герцога Малверна все это нисколько не забавляло. — Давайте закончим с нашими покупками.

— Ты выглядишь вполне довольным собой, — заметил Фитц, усаживаясь в кресло в кабинете герцога, который находился в задней части особняка.

— Думаю, да, — ответил Раф, откладывая бумагу, которую читал. — Я только что получил приглашение, завтра меня ожидают в парламенте, я должен занять место моего дяди в палате лордов. Черт побери, наверняка меня будет разбирать смех, и я себя сто раз прокляну за то, что в это ввязался.

Фитц поднялся с кресла, словно больше не мог усидеть в нем, и направился к бару.

— Немного вина? — спросил он, уже наливая два бокала. — Кстати, мои поздравления. Очень на руку сейчас иметь своего человека в парламенте. У меня есть новости.

Раф взял бокал, наблюдая, как его друг меряет шагами кабинет.

— Ясно. И ты хочешь поделиться ими со мной?

— Это о Бонапарте. — Фитц повернулся, чтобы взглянуть на Рафа. — У меня только что была встреча с Тэннером Блейком. Я увидел его на Бонд-стрит, когда он беседовал с Дэдди Хиллом. Господи, этот человек был великолепен при Альмарасе![9]

— Да, был. На самом деле оба они были великолепны. Какого черта ты делал на Бонд-стрит?.. Нет, ничего, продолжай.

— Да, продолжу, и коротко, потому что мне не хочется говорить об этом. Бонапарт бежал с Эльбы. Ему явно не по вкусу быть там императором. Он уже высадился близ Канн с тысячей своих солдат и, по имеющимся сведениям, движется к Парижу.

— О боже… — произнес Раф, откидываясь на спинку кресла. — Мы с тобой говорили об этом, Фитц. Мы знали, что он никогда не удовлетворится тем, чтобы провести свои годы в изгнании. И что теперь?

— Теперь, дружище, майор Тэннер Блейк и я… он теперь тоже герцог, ты знаешь. В наши дни куда ни плюнь — попадешь на герцога. Короче, мы с Блейком уже представили свои светлые физиономии для любых поручений, какие от нас потребуются. Отбываем на континент, как только старина Хуки надумает, куда ему двинуться. Похоже, он до сих пор торчит в Вене.

— Я поеду с тобой. Ты говоришь, Наполеон на пути к Парижу? Возможно, его встретят не так, как он надеется, и французы избавят нас от хлопот по водворению его назад.

Фитц покачал головой:

— Блейк сказал, что донесения прибывают из Парижа и откуда-то еще. Король колеблется, собирает все свои наряды, драгоценности и прочее и, похоже, намерен покинуть город, бросить своих подданных и трон, на который мы помогли ему взойти. Проклятый безмозглый жирный трус. Это опять поставит всю Францию на колени перед Бони. Блейк считает, что мы все будем собираться в Брюсселе.

— Годится. — Раф поднялся. — Когда отбываем?

— Мы с Блейком завтра. У него собственная яхта, и нам поручено прибыть в Брюссель и начать объезд сельской местности, чтобы составить карту для Железного Герцога[10]. Ты, мой друг, никуда не поедешь. Ты теперь герцог, помнишь?

Раф чуть было не сказал: «Ну и что? Блейк тоже герцог, но он едет». Но это прозвучало бы крайне по-детски.

— Позволить тебе уехать одному, Фитц? Без меня не пройдет и пяти минут, как ты заблудишься в бельгийских лесах и, возможно, там и останешься.

— Я знал, что ты скажешь что-то вроде этого. Спору нет, без тебя, дружище, будет трудно, но у тебя теперь здесь ответственность. Ты собираешься занять свое место в палате лордов, не забыл? И подумай о пользе, которую ты принесешь нам, работая в военном министерстве здесь, в Лондоне. Может быть, ты сумеешь объяснить им, что солдатам нужна еда и амуниция, а иногда и пара новых носков, гм-гм?

— Я не могу, Фитц. Я не могу оставаться здесь, пока Бонапарт на свободе. Я с ума сойду.

Улыбка Фитца угасла.

— Не будь эгоистом, Раф. Ведь ты знаешь, что оставляешь здесь. Что будет без тебя с Лидией и Николь? Ашерст-Холл не может потерять еще одного герцога, своего последнего герцога. У Блейка три младших брата… да, мы уже обсуждали это, зная, что ты сразу же захочешь поехать с нами. Но ты последний в своем роду, пока не возьмешься за ум, не женишься на Шарлотте и не произведешь на свет несколько наследников.

— Оставь, пожалуйста, Шарлотту в покое.

Однако Раф снова сел, подхватив бокал.

— Но ты прав, Фитц, черт побери! Я не могу рисковать, бросая на произвол судьбы все это, и особенно сестер. Ясно, что моя мать бесполезна, и я очень опасаюсь оставлять их на ее попечение. Значит, Блейк действительно считает, что будет война?

Фитц, похоже растратив весь свой пыл, наконец сел, потирая бедро.

— Ну, сомневаюсь, что Бони сдастся и отправится на Эльбу только потому, что мы любезно попросим его. И мы не можем позволить ему свободно рыскать повсюду. Господи, Раф! Сколько хороших парней погибло за все годы войны — и ради чего? Как может честолюбие одного человека причинить столько бед?

— Думаю, солдаты Юлия Цезаря, Александра Великого и многих других полководцев могли бы спросить то же самое. Возможно, лучше было бы спросить, почему так много тупых политиканов суют свои грязные лапы в то, что должны решать солдаты? Нам следовало поставить его к стенке, Фитц, ты ведь понимаешь, или дать ему заряженный пистолет, чтобы он сделал это сам. Думаю, мерзавец заслужил это. — Раф покачал головой. — Мы видели его, Фитц, все эти месяцы. Похож он на человека, который хочет умереть в своей постели? Как думаешь, сколько солдат еще погибнет, чтобы предоставить ему возможность славной смерти?

— Ты еще записываешь все в свой дневник? Ты действительно считаешь, что понимаешь сейчас этого человека?

— Не знаю. Временами, наблюдая, как он прогуливается в одиночестве в сумерках, мне казалось, что он осознал свои ошибки. Очевидно, я заблуждался. Что ты еще узнал?

— В Вене собирается конгресс, чтобы объявить Бони вне закона. Они только ожидают прибытия его жены, чтобы принять решение. Затем мы объединимся с союзниками, Блюхером[11] и с остальными. Одна битва, Раф, одна решающая битва. Именно так, сказали они мне, Железный Герцог видит сейчас положение вещей. Он будет командующим, так что мы наверняка выиграем.

— Даже если он никогда не встречался с Бонапартом на поле боя? Проклятье. Хотелось бы мне там быть.

В дверь постучали, и на пороге появилась Шарлотта.

— Чарли, — сказал он, бросив предупреждающий взгляд Фитцу. — Вы так быстро возвратились с Бонд-стрит? Тебя не измучили мои сестры?

— Разве я выгляжу измученной? — спросила она. — Нет, не отвечай. Ох, сядьте, Фитц. Не вскакивайте на ноги всякий раз, как я вхожу. Поберегите ногу. Вместо этого лучше ответьте, пожалуйста, вы оба. Вы действительно собираетесь возвращаться на континент? Вы еще не навоевались?

Фитц вытолкнул себя из кресла, в которое только что погрузился:

— Пожалуй, оставлю вас побеседовать, а пока пойду разыщу Финеаса, пусть упакует мой багаж. Слава богу, я успел остановить его, когда он собирался разжечь костер из моего мундира.

— Раф! — снова обратилась к нему Шарлотта, когда он продолжал молчать после того, как Фитц покинул комнату.

Раф указал жестом на кресло рядом с камином, почти такое же, как в Ашерст-Холл.

— Сядь, Чарли. И перестань сверлить меня взглядом. Я никуда не собираюсь. А как ты узнала о Бонапарте?

Она села, сбросив туфли и быстро спрятав ноги под юбку.

— Думаю, мы обошли Бонд-стрит дважды, — сказала она, потирая пальцы ног сквозь ткань и явно чувствуя себя свободно с ним здесь, в его кабинете. — А насчет твоего вопроса — вот что я скажу, Раф. Если тебя интересуют слухи, то первым делом ступай в магазин. Слухи приносят светские дамы, выбирающие рулоны тканей для весеннего сезона в Брюсселе. Кстати, одна экзальтированная леди требовала золотые эполеты. Твоя мать, Раф.

— Спаси нас господи. — Раф потер лоб. — Бонапарт на свободе, а она беспокоится о своем гардеробе. О чем она только думает?

— Я говорила тебе, Раф. Брюссель. Женщина, которую модистка называла при мне леди Аксбридж, рассказывала кому-то, что сегодня утром получила письмо от дочери, которая гостит в Париже. В нем она сообщает новость: тигр вырвался на свободу, но она уверена, что все в безопасности, и собирается остаться в Париже до июня, а если возникнет какая-то угроза, переедет в Брюссель, где собирается армия и, скорее всего, балы будут еще роскошнее.

Раф раздраженно усмехнулся:

— Сделано все возможное, чтобы держать в секрете передвижение наших войск. Так ты говоришь, что моя мать собирается в Брюссель?

— Думаю, да. Как только все эти эполеты будут пришиты на ее редингот. Ты действительно не поедешь, Раф? Потому что…

— Потому что у меня обязанности перед сестрами и Ашерст-Холл, и ради этого я не должен сложить там свою чертову голову. Да, Чарли. Я знаю.

— Это очень радует, Раф, но я не это хотела сказать. Я хотела сказать, что беспокоилась бы за тебя и… и мне тебя очень недоставало бы.

— А теперь я скажу, что очень рад слышать это. Спасибо, Шарлотта.

Она опустила глаза, избегая его взгляда.

— Да… не за что. — И снова взглянула на него. — Не знаю, что бы я делала без тебя. Ты мой самый дорогой друг на свете.

Он улыбнулся ей, даже не зная, что сказать в ответ.

Возможно, то, что Шарлотта назвала его самым дорогим другом на свете, было единственным, ради чего он мог зарядить один из дуэльных пистолетов, которые обнаружил в ящике своего стола, и приставить его ко лбу.

— Мне нужно подняться наверх к Лидии, — сказала Шарлотта, снова засовывая ноги в туфли из лакированной кожи. — Как только она узнает, что Фитц покидает нас, она разволнуется.

— Лидия разволнуется? Я всегда считал ее слишком уравновешенной, это даже вызывало тревогу.

Шарлотта улыбнулась:

— Она кажется такой спокойной лишь потому, что Николь слишком бойкая. Раф?.. — произнесла она и умолкла.

— Да, Чарли?

Но Шарлотта больше ничего не сказала, продолжая стоять на том же месте, глядя ему в лицо.

— Я была… то есть, когда я случайно услышала то, что говорила леди Аксбридж, у меня сердце так сжалось от страха за тебя, что мне все казалось, что я не успею. И всю дорогу я пыталась найти доводы, чтобы ты не оставлял… не оставлял своих сестер.

Раф взял ее руку — она была холодна как лед — и прижался губами к запястью.

— Поверь, я никуда не собираюсь, — сказал он спокойно. — Я дал себе обещание в тот вечер, когда узнал, что мои дядя и кузены сделали с тобой. Я никогда не оставлю тебя, Чарли, и ты всегда будешь со мной в безопасности.

Она отдернула руку, внезапно напрягшись.

— Как… как вы великодушны, ваша светлость… что решили стать моим покровителем. Теперь я буду вашей подопечной, а вы — моим опекуном? У меня есть родители, ты знаешь, Раф. Я не сирота, которую ты приютил после шторма. Да и вообще я не сирота.

Раф вздрогнул от своей бестактности. И это после того, как в последние несколько месяцев им удалось так сблизиться. Но он все испортил, он сам себе вырыл яму и теперь не видит выхода.

— Я тебя обидел? Я только имел в виду, что ты не должна бояться меня. Что я никогда даже не подумаю… Нет, не совсем так. Я имею в виду, что, конечно, не прямо сейчас, но, возможно, достаточно скоро… если ты решишь, что чувствуешь себя в безопасности со мной, то я тогда…

— Что тогда, Раф? — спросила она, склонив голову, словно пытаясь разглядеть мысли в его голове, несомненно возмутившие ее. Ее глаза медленно сузились, а губы вытянулись в тонкую линию. — Ты считаешь, что со мной что-то неблагополучно? Так вот почему ты был так… так добр, обращался со мной, словно с хрустальной статуэткой? Ты считаешь, что я в чем-то ущербная? Где-то в глубинах моей души?

— О боже, нет! — со всей искренностью воскликнул он. — Твоя душа лучше, разумней, чем у любого, кого я знаю.

— Тогда в чем дело, Раф? Твое участие какое-то особое? Ты считаешь, что твоя семья неотступно преследует меня денно и нощно, но я делаю при этом хорошую мину, хотя меня пугает весь мир и особенно ты?

— Я — Дотри, Чарли, — сказал он, подумав, не благоразумней ли будет отступить на пару шагов. — И я целовал тебя, ты знаешь, и не совсем уверен, что прежде попросил у тебя разрешения.

Он наблюдал, как она смаргивает слезы; наверняка это были слезы. Но слезы чего? Гнева? Досады? Разрушил ли он только что все после этих месяцев попыток исправить то, что сделала его семья, успокоить страх, который он ощущал в ее дрожащем теле, когда осмелился обнимать ее, целовать ее?

Она подошла ближе и взяла его за руки.

— Прости, Раф. Я думаю только о себе. Я теперь вижу, что поставила тебя в совершенно невозможное положение, когда рассказала о Гарольде… и той ночи. Ты самый лучший изо всех добрых, порядочных людей. Я уже говорила тебе это и повторяю сейчас. Я не боюсь тебя. Я… я любила тебя когда-то. Думаю, так же, как Лидия, которая убеждает себя, что любит Фитца. Я любила тебя, но та девочка, которой я была, любила мальчика, которым ты был тогда. Теперь я пытаюсь узнать мужчину, которым ты стал. И мне… очень нравится этот мужчина, Раф.

Он медленно склонял голову к ее голове, но остановился, когда она сжала его руки.

— Ты прав, Раф. Кое в чем ты прав. Я не думаю, что уже готова ко всему… ко всему, что обычно происходит с влюбленными женщинами, независимо от того, что я чувствую к тебе. То, что я видела той ночью на конюшне Ашерст-Холл, было так жестоко и гадко. То, что они делали со мной, было унизительно…

— Тебе нужно избавиться от этих воспоминаний, Чарли. Джордж и Гарольд не были нормальными людьми. Их интересовали только собственные извращенные желания. Не меряй этим аршином всех мужчин. И меня тоже, пожалуйста.

— Я говорила тебе, что не делаю этого, — вздохнула она. — Я знаю, ты не такой, как они. Но я такая, как я есть, и не могу изменить себя, ту, которой они меня сделали. По крайней мере сейчас. Но ведь мы хорошие друзья, Раф, разве не так? Тебе нужно что-то большее прямо сейчас? Но если тебе…

— Мне не важно, что ты дашь мне, — сказал он, как только она смолкла и прежде чем смогла произнести что-то наподобие: «Но если тебе это нужно, я не смогу то дать тебе». — Я приму от тебя все.

Теперь слезы побежали по ее щекам.

О боже, как ему хотелось обнять ее, поцеловать, доказать, что ей нечего бояться того, что природа подарила человеку, — самых естественных и нормальных отношений двух любящих людей.

Но он не мог это сделать. Пока еще не мог. Перед ее глазами стоял Гарольд, и она была совершенно права, отвергая то, что видела тогда. Стереть из памяти такую жуткую картину и все мучительные воспоминания невозможно в один миг, с помощью неуклюжих заверений и нескольких робких поцелуев.

— А сейчас иди, Чарли, и оставим этот разговор навсегда, — сказал Раф, быстро поцеловав ее в нос, прежде чем она успела оттолкнуть его. — Я должен быть в военном министерстве и предложить свою помощь. Фитц дал мне четкие указания, каким образом я лучше всего помогу им, оставаясь здесь, в Лондоне.

Шарлотта благодарно взглянула на него.

— А мне нужно найти Лидию и попытаться успокоить все ее страхи по поводу опасности, грозящей Фитцу. Ведь он хороший солдат? Не безрассудный?

— Фитц?

В памяти Рафа вспыхнуло воспоминание: Фитц, жутко взбешенный, так как под ним только что застрелили вторую лошадь, спешившись, атакует врагов, размахивая саблей и вопя: «Гореть вам в аду!»

— Нет, Чарли, Фитц не безрассудный. И Бонапарт не соберет еще одну армию, готовую погибнуть за него. Возможно, это быстро окончится, и моей матери не понадобятся эполеты.

— Очень надеюсь, что ты прав. Я скажу Лидии, что мы, скорее всего, даже не будем сражаться. Надеюсь, это успокоит ее.

Раф подождал, пока Шарлотта выйдет из комнаты, и облегченно вздохнул. Он никогда не был терпеливым, но Шарлотта учила его терпению. Можно даже сказать, что он ведет себя добродетельно, ставя Шарлотту и ее страх выше своих заведомо менее благородных желаний.

Налив себе еще бокал, он вспомнил кое-что о добродетели — то, что выучил еще в детстве в классной комнате своих кузенов. Была ли это цитата из Диогена или, возможно, из какой-то проповеди? Что-то насчет добродетели, которая сама служит себе наградой?

«А впрочем, не важно, — подумал он, опрокинув содержимое бокала, прежде чем направиться в вестибюль и приказать подать лошадь. — Ведь если добродетель и впрямь сама себе награда, то не стоит удивляться, что у порока так много друзей».

Глава 11

На лондонском сезоне 1815 года отсутствовали многие его устроители и даже те, кто выезжал в свет впервые, так как большая часть празднеств переместилась в Брюссель, где даже герцог Веллингтон, к удивлению окружающих, дал несколько балов.

— По мнению Фитца, — заметил Раф во время завтрака в последнюю неделю апреля, — можно считать, что они все ожидают особого приглашения поглазеть на битву, когда она начнется, и соперничают за лучшие места, чтобы наблюдать это проклятое… это дьявольское веселье.

— Как дурно с его стороны и с твоей. Твой друг выставляет всех нас какими-то вампирами, Рафаэль, — посетовала леди Дотри, накалывая вилкой крошечный кусочек (который она позволила положить) в своей тарелке. — На самом деле мы едем в Брюссель, чтобы оказать поддержку и помощь нашим храбрым солдатам.

— Посещая балы и разгуливая повсюду в своих пышных нарядах, — сказал Раф, подмигнув Шарлотте. — Да, я вижу в этом здравый смысл. Извини, пожалуйста.

Шарлотта сдержала улыбку. Наблюдать, как Раф и леди Дотри пикируются друг с другом, было интереснее, чем смотреть любой спектакль в Ковент-Гардене.

Николь хихикнула в кулак, но Лидия даже внимания не обратила на них, перечитывая в двадцатый раз письмо от Фитца, которое держала на коленях под столом.

Раф поначалу волновался, что из-за переписки с Фитцем его сестра вобьет себе в голову мысли, для которых она еще слишком молода. Но со временем он изменил мнение и сказал Шарлотте, что рад этому, так как он сам едва находит время, чтобы хоть редко черкнуть пару слов своему другу. Фитцу нужно знать, что здесь есть кто-то, кто беспокоится о нем. Разумеется, до тех пор, пока эта переписка носит дружеский характер.

Шарлотта могла бы сказать ему, чтобы он не терзался. Беспокоясь о Лидии и действуя, по крайней мере номинально, в интересах Рафа, она заглянула в одно из писем, прежде чем оно было отослано.

Лидия писала Фитцу о великолепном палтусе, который был у них на ужин прошлым вечером, и о том, что помощница кухарки упала с лестницы и вывихнула лодыжку. О, и еще что погода по-прежнему замечательная и она надеется, что и в Брюсселе так же ясно.

Ничего похожего на страстные любовные письма, которые леди Каролина Лэм, как считают, писала Байрону. И все же все понимали, что Лидия твердо и безоговорочно верит в свою любовь к капитану Свейну Фитцджеральду.

— И еще одно, — высоким голосом произнесла леди Дотри, снова привлекая ускользающее внимание Шарлотты. — Я не прощу тебе, что ты вынудил меня пропустить бал в честь короля и королевы в Отель-де-Вилль, потому что ты отказал мне в разрешении поехать в Брюссель. Ты совсем не похож на своего отца. Он был более чем счастлив, предоставляя мне все, что я хотела.

— Да, я помню. Но как ты говоришь, маменька, я совсем не похож на него. Ты перерасходовала свое содержание, и я отказался оплачивать счет твоей модистки. Теперь, получив содержание за этот квартал и оплатив счет, ты свободна вместе со своими эполетами. Можешь лететь куда желаешь.

— Ты жестокий и бессердечный, — заявила леди Дотри с некоей экзальтацией.

— Верно. А еще я кредитоспособен и собираюсь таким оставаться — в отличие от моего отца. И ты будешь жить на свое содержание. Ты действительно хочешь еще раз выставить все это напоказ?

— Нет, скорее всего, нет. А ты поступаешь очень дурно, говоря это, особенно в присутствии женских ушей, требующих деликатности… и при Шарлотте, разумеется.

«Указала мне мое место», — позабавилась Шарлотта, ничуть не задетая ее поведением. В конце концов, следует уважать чье-то мнение, прежде чем радоваться или огорчаться, услышав его.

Выдержав эффектную паузу, леди Дотри продолжила перечень своих недовольств.

— Так, о чем я? Ах да. Моя подруга леди Кейпел написала, что королевской чете был оказан прием, о котором можно лишь мечтать. Она сказала так только из вредности. Можно подумать, что она сама весь прошлый год не просидела в Брюсселе, прячась от кредиторов мужа.

— Ты опять за свое, маменька. Как мило с твоей стороны снова заводить разговор о деньгах. — Раф еще раз взглянул на Шарлотту, которая и не собиралась бросить ему предупреждающий взгляд. Пусть он веселится. — Мой письменный стол скоро рухнет под грудой новых счетов, которые пришли с утренней почтой. Ты, случайно, ничего не знаешь о них?

Леди Дотри пренебрежительно махнула рукой. Шарлотта заметила новое рубиновое кольцо на ее указательном пальце.

— Фи, чепуха, Рафаэль. Несколько необходимых безделушек, купленных в последнюю минуту, не более того. Или ты хотел бы, чтобы твоя мать выглядела посмешищем в Брюсселе, одетая в отрепье? Боже сохрани, Рафаэль! Ты должен думать о своей репутации. Я со своей стороны лишь делаю все, чтобы придать тебе влиятельности, подобающей герцогу Ашерсту.

— Да, Раф, — сказала Николь. В ее фиалковых глазах плясали озорные огоньки, и она совсем неэлегантно оперлась локтями о стол, засовывая в рот кусок тоста. — Это все чепуха! Как тебе не стыдно?

Шарлотта посмотрела на Лидию: не услышит ли она что-нибудь от нее. Но не удивилась, что девочка даже не замечает, что в комнате находится кто-то еще. Бедняжка. Писать длинные письма Фитцу каждый день, а затем рвать их, чтобы написать лишь несколько строк о самых обыденных мелочах ее пребывания в Мейфэре. Как ужасно любить и бояться выразить свою любовь!

Едва не поперхнувшись кусочком ветчины, когда слова «…и ты прекрасно знаешь это» донеслись до нее, Шарлотта сделала глоток сока и спросила:

— Когда вы уезжаете, леди Дотри?

О боже… Как это прозвучало? Заинтересованно, просто вежливо или так, словно она не может дождаться, когда эта несносная женщина прекратит свою болтовню и уберется отсюда? Возможно — последнее, судя по быстрому тяжелому взгляду, которым та пронзила ее.

— Я все же не думаю, что должна уехать, — театрально вздохнула леди Дотри. — Оставить здесь моих дорогих невинных дочерей — это одно дело, однако как я могу уехать, зная, что молодая женщина, вряд ли достаточно взрослая, чтобы называться чьей-то компаньонкой, будет жить в доме моего сына? Рафаэль, я снова прошу тебя, считайся с приличиями. Ради репутации мисс Сиверс отошли ее домой, к родителям.

Она улыбнулась Шарлогге:

— В конце концов, моя дорогая, ты знаешь, что из этого все равно ничего не выйдет.

— Прошу прощения, — произнесла Шарлотта, наконец возмутившись, но стараясь сохранить улыбку.

Эта женщина искала повод, причем все настойчивей, пока ей наконец не удалось найти то, что могло вызвать ссору.

— Нет-нет, моя дорогая. — Леди Дотри потянулась, чтобы похлопать Шарлотту по руке. — Это я должна просить прощения, высказываясь так откровенно. Вы с Рафом больше не дети, резвившиеся, как сорванцы, в полях Ашерст-Холл вместе с его бедными покойными кузенами, Господи, помилуй их души. У тебя репутация приличной старой девы, и ее нужно беречь. А у Рафа свои обязанности. Кроме того, разве не ясно, что именно потому, что ты до сих пор не замужем, люди все равно будут сплетничать, даже если ты твердо откажешься от моих разумных предложений.

Это и вправду было уже слишком. Более прямо высказаться невозможно.

Шарлотта вспыхнула от гнева и громко расхохоталась.

Но Рафа, похоже, все это вовсе не забавляло.

— Мама, достаточно, благодарю, — коротко произнес он, поднимаясь из-за стола. — Карета готова. Ведь ты не хочешь, чтобы тебя в дороге застала ночь, прежде чем ты доберешься до постоялого двора.

Леди Дотри вздохнула: ее совсем не поняли, и сложила салфетку, когда один из лакеев поспешил отодвинуть ее стул.

— Очень хорошо, Рафаэль. Я сказала то, что сказала, и больше ничего не скажу, — произнесла она, взяв его под руку.

Пока они выходили из комнаты для завтрака, Шарлотта слышала, как она все еще продолжала досаждать Рафу:

— Думаю, ты не понял моего намека. Подумай об этом сам. Однако я позволила себе положить на твой письменный стол листок со списком имен молодых знатных дам достойного воспитания, которые на сезон остаются в Лондоне. Особенно хочу обратить твое внимание на леди Кэтрин Масгрейв. Прекрасная девушка, годовой доход семьи двадцать тысяч, как мне известно, довольно стройная. И еще мисс Амелия Уайтхед. Увы, здесь только десять тысяч годового дохода. Но у них еще пять дочерей, и они известны своими безупречными манерами. О, и еще мисс Сьюзен…

Николь, сунувшая в рот салфетку, пока мать давала наставления брату, уронила ее и стукнула по столу кулаком, буквально рыдая от смеха.

— Ты слышала ее, Шарлотта? Она составила список! Ох, бедный Раф! Я рада, что она уезжает. Она все время твердит, что меня не примут в обществе, потому что мои волосы слишком темные, а Лидии говорит, что ее не примут, потому что она слишком умная.

— А вдруг она разбирается в этом, Николь? — сказала Лидия, кладя наконец на стол письмо Фитца. — В конце концов, она выходила замуж три раза.

— Мы можем только молиться, чтобы она нашла четвертого мужа в Брюсселе и чтобы в течение недели после церемонии он не погиб от рук солдат Бони. Хотя для мамы это будет удачей. Она по-прежнему будет, как она любит говорить, очаровательной вдовой. Что это с ней? — спросила Николь, когда Лидия выбежала из комнаты.

— Ты упомянула о битве, — вздохнула Шарлотта. — Я молюсь, чтобы не пришлось столкнуться с Бонапартом, но, если придется, пусть это будет как можно скорее и быстро. Твоя сестра вся истерзалась. Ты закончила, Николь? Думаю, слугам хотелось бы убрать со стола.

Николь все еще продолжала жевать кусок тоста, когда обе они направились к вестибюлю, чтобы встретить Рафа, уже подходившего к ним.

— Она уехала! — воскликнул он, широко раскинув руки. Сейчас он выглядел молодым и озорным, как Николь. — Ох, ну и как тебе, Чарли? Миссис Баттрем приехала, со всем своим багажом, и сейчас ей показывают ее комнату. Твоя репутация спасена.

— Да, хотя я сомневаюсь, что ей что-то угрожало. Почему ты не сказал своей матери о миссис Баттрем, Раф? Она убеждена, что мы все собираемся здесь дать себе волю, позоря честь семьи.

— Да, и скорее именно меня. Я просто счастлив, что узнал об этой женщине. Лорд Петерс ручается за нее. — Раф взглянул на Николь: — От миссис Баттрем невозможно ничего скрыть, как говорит лорд Петерс. Она была компаньонкой и сопровождала девушек во время многих сезонов, когда тебя еще и на свете не было.

Николь сладко улыбнулась:

— Она приехала не для того, чтобы присматривать за мной, Раф. За мной и Лидией. Она здесь, чтобы оберегать Шарлотту от тебя. А теперь, с вашего позволения, я должна пойти к сестре. Наверное, она свернулась калачиком на подоконнике, снова вздыхая и мечтая. Если честно, любовь — это так утомительно.

— Я вскоре присоединюсь к тебе, — сказала Шарлотта, но Раф быстро произнес, что у него другие планы в отношении ее на это утро.

— Да? А я думала, ты снова собираешься в министерство. Похоже, ты там живешь.

— А ты ужасно скучаешь по мне? — улыбнулся он ей.

Они пошли к лестнице, ведущей вниз, в вестибюль.

— Я попросил твою служанку принести тебе шляпку и все остальное. Я думал, нам следует отпраздновать отъезд моей маменьки и прогуляться верхом в парке, но вспомнил, что по утрам там полно детей с няньками, так что давай просто пройдемся пешком. Идет?

— Да, пожалуй, это хорошая мысль. Спасибо.

— Знаешь, — сказал он, подавая ей руку, когда они подошли к тротуару. — Я не понимал, как мне хотелось, чтобы мать уехала, пока она не сделала это. Теперь я могу проводить больше времени на Гросвенор-сквер, а не тратить его на поиски возможности избегать с ней встреч.

— Я должна что-то ответить на это, Раф? — весело спросила Шарлотта.

— Разумеется, да, — ответил он, поворачивая налево, чтобы Шарлотта находилась подальше от мостовой. — Ты должна сказать, как ты восхищена, что я удостаиваю тебя своим высоким присутствием.

— Подумать только! Я должна говорить все это? — поддразнила его она. — Ты начинаешь походить на свою мать. Как, должно быть, это скучно: терпеть всю эту важность.

— Женщина способна извлекать удовольствие из чего угодно, ты не находишь? Из всего — разумеется, пока она очень любит себя. Скажи мне, ты не думаешь, что Николь похожа на мать?

— Как сказала бы твоя маменька, боже упаси! Нет, Раф, Николь совсем юная, и ей приходят в голову некоторые довольно странные мысли — но вовсе не потому, что она на нее похожа. С ней будет все хорошо — и с ней, и с Лидией. Они пока еще дети.

— В следующем году, — напомнил он. — Следующей весной они впервые выедут в свет. Как ты думаешь, мы должны предостеречь его? Светское общество?

Раф кивнул джентльмену, приближающемуся к ним по тротуару, и остановился, лишь когда этот человек подошел прямо к ним.

— Ваша светлость. — Мужчина приподнял касторовую шляпу с загнутыми полями и церемонно раскланялся. — Простите, что обращаюсь к вам неподобающим образом. Я только что собирался оставить в вашем доме свою карточку, но увидел вас с молодой леди.

— В самом деле? — произнес Раф, в то время как Шарлотта смотрела на мужчину и на его довольно необычный кружевной воротник, настолько высокий, что он едва мог повернуть голову.

— Да, ваша светлость, — продолжал мужчина. — Я не был уверен, что вы захотите встретиться со мной, и уже собирался поступить, как трус… ну, то есть оставить свою карточку и надеяться, что вы согласитесь принять меня. Но сейчас вы здесь, вы и эта молодая леди.

Он поклонился Шарлотте, которая присела в легком реверансе, не зная, приветствует ее граф или торговец, явившийся требовать у Рафа оплаты счетов его матери.

— Что ж, сэр, — сухо сказал Раф, — пока я не узнаю, кто вы, я не могу отвечать вам.

— Боже! Видите, какой я неловкий. Тысяча извинений, ваша светлость! Меня зовут Хобарт, ваша светлость. Хью Хобарт. Я… я был на яхте с вашим дядей и кузенами в тот роковой день.

— Так это вы? — Раф почувствовал, как Шарлотта крепче сжала его руку.

Повисла пауза, которая становилась все более тягостной. Шарлотта пошла напролом:

— Как это ужасно для вас, мистер Хобарт, пережить такую трагедию. Просто невероятно, что вы выжили, разве не так, ваша светлость?

Вынужденный ответить, Раф произнес:

— Да, действительно, мистер Хобарт. Это почти чудо.

Хью Хобарт энергично закивал:

— Да, ваша светлость, это так, именно так. Конечно, я не избежал травм — как телесных, так и душевных. Но я, такой никчемный, как я есть, должен жить, а ваши родные погибли, и их очаровательные спутницы вместе с ними. Мы так хорошо проводили время. — Он вздохнул и покачал головой: — Хвала Господу, их смерть была быстрой и легкой, и пусть их души покоятся в мире на небесах.

Шарлотта довольно мало знала о жизни вне пределов своей семьи и общества, которое она наблюдала во время своего единственного сезона, но сейчас начала понимать, что они с Рафом столкнулись с чем-то, что можно было бы назвать покушением на права личности.

Это был молодой человек, старше Рафа не более чем лет на пять, как она могла бы предположить, черты его лица были слишком острыми, чтобы можно было назвать его действительно красивым; нос тонкий, как игла, и слишком длинный, глаза довольно близко посаженные. На самом деле он был похож на голодного хорька, этот чем-то озабоченный человек, которому, очевидно, не хватило самой малости, чтобы стать джентльменом.

Его манеры казались вполне достойными, но неестественными: смесь напыщенности и речи неподобающей для чувствительных женских ушей.

Раф, похоже, тоже это заметил, так как его тон стал более холодным, когда он произнес:

— Хорошо, мистер Хобарт. Что-нибудь еще? Мы с мисс Сиверс собираемся продолжить прогулку.

Мистер Хобарт, вместо того чтобы откланяться и уйти, более решительно шагнул вперед, преградив им путь.

— Отлично, давайте разберемся, — сказал Раф, когда Шарлотта взглянула на него и он понял, что она согласна и что он должен покончить с этим сейчас, чтобы этот человек больше не появлялся перед ними. — Это касается денег?

— Ах, ваше сиятельство, я не собирался так прямолинейно… Ну, да, если мы говорим, так сказать, без церемоний, это касается денег, о которых я осмеливаюсь сказать вам таким неуклюжим образом. На самом деле речь идет об определенной сумме, которую должен мне ваш покойный кузен.

Наконец Шарлотта все поняла. Господи, она стояла сейчас на тротуаре, разговаривая с карточным шулером. Как забавно. Подумать только, она могла остаться в деревне и пропустить все это!

— Который из них?

Раф шагнул к нему, слегка оттесняя Шарлотту назад, словно стараясь оградить ее от этого разговора.

— Гарольд, ваша светлость. Не таким уж я был глупцом, чтобы садиться за игорный стол с его братом — ему чертовски везло… не в конце, конечно, когда он утонул. Но Гарольд всегда воображал себя во всем равным брату, понимаете, что было весьма выгодно мне и другим, подобным мне. Я не горжусь тем, что делал, ваша светлость, но хорошему человеку в трудные времена приходится хоть как-то шевелить мозгами.

— И ваши мозги привели вас к карточному столу, где вы надували молодых идиотов, у которых больше волос, чем ума. Вы были правы в своем первом предположении, мистер Хобарт. Вам следовало дать нам пройти мимо и просто выбросить свою карточку. И следовало бы извиниться перед мисс Сиверс, но я не позволю вам это сделать, потому что вы и так уже вышли за рамки всех приличий. Всего доброго, мистер Хобарт.

Шарлотта видела, как сузились глубоко посаженные карие глаза Хью Хобарта.

— Карточный долг — дело чести, ваша светлость, — холодно заявил он, и Шарлотта ощутила, как по ее спине пробежала дрожь. — У меня долговая расписка вашего кузена. Долг пережил его, ваша светлость, как вам хорошо известно.

Мистер Хобарт сунул руку в карман жилета и, вытащив по крайней мере дюжину листков бумаги, протянул их Рафу:

— Пять тысяч фунтов, ваша светлость. Такова сумма, плюс-минус фартинг, и все тут, если вы меня понимаете.

— Вы думаете, мистер Хобарт, что меня волнует репутация покойного кузена? Или во время той трагедии вы получили такой удар по голове, что вам растрясло мозги?

Шарлотта закусила губу, чтобы не улыбнуться. Вместе с тем ее обеспокоило, что Раф может допустить ошибку. Она была далека от светской жизни, однако знала, что карточные долги следует оплачивать в первую очередь.

Мистер Хобарт, похоже, зашел в тупик. Он возвел глаза вверх, словно спрашивая у небес совета, а затем опустил вниз, к своим ботинкам, — будто, не получив ответа там, наверху, решил обратиться к помощи преисподней.

— Не посторонитесь ли, мистер Хобарт, не позволите ли пройти?

Мужчина кивнул, еще раз взглянул в небо и, выкрикнув что-то неразборчиво, грубо толкнул Рафа и Шарлотту на обочину.

В то же мгновение на тротуар рухнула огромная каменная глыба — на то самое место, где они только что стояли.

— Чарли! Все в порядке?

Прижимая ее к себе, Раф смотрел на самый верхний этаж высокого узкого здания, пристроенного к его особняку.

— Да, Раф, все в порядке, — заверила его Шарлотта, хотя не сомневалась, что он чувствует, как все ее тело дрожит от страха. — Посмотри, это кусок фасада. Если бы не мистер Хобарт…

— Да, дорогая, я знаю, — спокойно сказал он. — Или кусок фасада, или кара небесная. Предпочитаю верить первому.

Он взял ее под руку и повел обратно на тротуар, где Хью Хобарт отшвыривал куски фасада, упавшие рядом с его блестящими гессенскими ботинками.

— Мистер Хобарт, вы подвергли себя опасности, спасая нас. Приносим нашу благодарность.

— Теперь вы просто обязаны, — вкрадчиво произнес мистер Хобарт, внезапно обретя вид человека, который выглядел воодушевленно и более чем жаждал ухватиться за эту неожиданную возможность и извлечь из нее выгоду. — Я бы сказал, что вы должны мне ровно пять тысяч фунтов в знак благодарности.

Тем временем другие гуляющие на площади собрались вокруг них, привлеченные шумом. Они указывали на верх здания. Многие ужасались, обвиняя во всем владельца дома, позволившего ему прийти в такую ветхость.

— И кто его владелец? — спросил Раф раскрасневшуюся женщину, энергично обмахивавшуюся носовым платком.

— Ну… это вы, ваша светлость, — ответила она, приседая в реверансе. — То есть ваш дядя забрал этот дом у прошлого владельца, когда тому не повезло за карточным столом в прошлом году. Бедный сэр Ричард. Он повесился в своем кабинете. Видите ли, что могло быть глупее с его стороны, чем играть с герцогом, человеком без совести и сердца.

Похоже, женщина запоздало вспомнила, что говорит дурно об умершем, и притом его наследнику. Она смешалась с небольшой толпой, когда весьма солидный джентльмен призвал всех отойти в сторону и отодвинул тех, кто не среагировал настолько быстро, как ему хотелось, отгоняя их тростью.

— Вы — да, вы, кто стоял здесь, думаете, что это просто случайность и вы счастливо отделались? Не то чтобы это не так, но я все видел из кареты, когда въехал на площадь. Там наверху, на крыше, был человек, я ясно видел его, вот как сейчас вижу вас. Он сбросил тот камень прямо на ваши головы.

Джентльмен повернулся к мистеру Хобарту и прикоснулся к своей шляпе:

— Слава богу, ты оказался здесь, парень.

— Благодарю, любезный сэр, — протянул Хью Хобарт, поклонившись. — Думаю, герцог тоже так считает.

Глава 12

Рафу хотелось, чтобы Фитц сейчас был рядом с ним. Вместе они обсудили бы события этого утра и, возможно, пришли бы к какому-то выводу. Он мог бы также представить своего друга мистеру Хью Хобарту, который покинул Гросвенор-сквер с банковским чеком на пять тысяч фунтов в кармане своего жилета. Долговая расписка была сожжена на каминной решетке.

Фитц знал бы, что делать с этим человеком. Он также сопровождал бы Рафа, когда тот взял ключ, предоставленный ему мажордомом, и стал осматривать дом, откуда упал камень. Свой дом.

Он не осмотрел дом сразу же, потому что его задержала Шарлотта, которая наотрез отказалась возвращаться в особняк одна и распорядилась, чтобы ему передали ключ с одним из слуг.

Кто бы ни был на крыше, его, скорее всего, давно уже нет там, рассуждала она, а если этот человек все еще в доме, это не сулит Рафу ничего хорошего, его могут убить.

Понимая, что она права — к тому же вокруг все еще толпились люди, и многие смотрели на него так, словно упавший камень — это его вина, — он лишь взял Шарлотту под руку и попросил Хью Хобарта сопроводить их в особняк.

Осмотр дома в сопровождении двух дюжих слуг и с заряженным пистолетом в руке — это было условие Шарлотты, или же она последовала бы за ним — оказался еще одним потрясением для Рафа.

Он знал, что кроме всех прочих пороков его дяди и кузенов была страсть к азартным играм. Покойный герцог часто хвастался, что везение за карточным столом пополняет кошелек семейства Дотри гораздо лучше, чем любой доход с имения.

Но забрать у человека дом, его дом? Ободрать его до стен, оставив ничтожное количество лепных украшений? Или, возможно, сэр Ричард постепенно распродавал их, чтобы расплатиться со своими карточными долгами, а дядя получил во владение всего лишь обветшалый остов, который некогда был великолепным зданием?

Но как бы ни было, этот дом сейчас принадлежал ему, дом, в котором повесился его прежний владелец.

Пока Раф осматривал каждый этаж, каждую комнату, у него возникла мысль, которая теперь не давала ему покоя.

Здесь можно устроить прекрасное жилье для его матери, когда она возвратится из Брюсселя. Если она согласится, он заставит Шарлотту поработать над этим планом немедленно.

Далеко не идеальное решение проблемы, но, так как у него не было средств отправить леди Дотри куда-нибудь на край света, оно представлялось вполне подходящим.

Однако когда вечером после ужина он завел об этом разговор с Шарлоттой в своем кабинете, где они уединились, чтобы обсудить события прошедшего дня, ее не слишком увлекла эта блестящая идея.

Гораздо больше ее интересовало, как Раф относится к тому, что кто-то явно пытался убить его, и она думала об этом — и только об этом. Неужели он считает, что она предпочтет заниматься подбором материалов и мебели, которые наверняка вызовут у его матери лишь отвращение, если только все здесь не будет позолоченным, розовым и неестественно помпезным.

— Не хмурься, Раф, и не веди себя так, словно я должна притворяться, будто не заметила, что произошло сегодня утром. Я знаю, я всего лишь женщина, но…

— О, ты гораздо больше, чем всего лишь женщина, — прервал он ее, поднимая бокал в ее честь. — Любая другая женщина закатила бы приличную истерику, когда этот кусок камня свалился на нас. Я очень горжусь тобой. Серьезно, Чарли.

— Спасибо, я надеюсь. Но ты уверен, что не предпочел бы прелестное создание с двадцатью тысячами годового дохода и расходами лишь в несколько фунтов?

— Ох, Чарли, ты слышала это?

— Конечно. Твоя маменька позаботилась, чтобы я услышала не только это, но и все ее другие прозрачные намеки, с помощью которых она пыталась указать мне мое место — а это место, по ее мнению, коттедж «Роза». Возможно, она права, — если, конечно, не принимать в расчет того, что я не могу оставить сейчас тебя одного, чтобы ты продолжал игнорировать все попытки убить тебя. Да-да, не надейся, я не собираюсь сменить тему!

— Не знаю, есть ли у меня враги, — произнес он спокойно.

Шарлотта — не Фитц, и она не была солдатом, но она умная, и Раф ценил ее мнение.

— Если исключить то, что произошло в Ашерст-Холл… Друзья моих кузенов, те, которые еще живы, вряд ли последовали бы за мной в Лондон.

— Я знаю, я уже пришла к этому заключению. Кто-то приехал в Ашерст-Холл и предпринял эти попытки, — сухо произнесла Шарлотта, скручивая ленты, свисавшие с корсажа ее нарядного нового платья, и беспорядочно спутывая их. — Что ты думаешь о нашем мистере Хью Хобарте?

— Я только что хотел спросить об этом тебя. Думаю, что, прежде всего, он не наш мистер Хобарт. Ему повезло, он ушел, вполне удовлетворенный получением карточного долга. — Раф глядел на нее из-под опущенных век. — У тебя больше нет никаких предположений?

— Есть. Думаю, мистер Хобарт очень удачно оказался сегодня утром именно на этом месте.

Раф нахмурился:

— Продолжай.

— Учти это, Раф. Не расположил ли нас Хью Хобарт именно на том месте, где камень должен был размозжить нам головы?

— Верно. Но это была случайная встреча.

Она кивнула, глядя на то, что сделала со своими лентами, и в испуге нахмурилась.

— Если только он не следил за нами, ожидая там, на площади, в надежде, что ты однажды выйдешь на нее. Ведь ты выходил довольно часто.

— И кроме того, спрятал своего пособника на крыше моего дома, пока сам прятался в какой-то аллее дни и ночи напролет, на ветру, в дождь и сырость, просто ожидая, пока я выйду из дома? А в довершение всего оттолкнул нас, спасая обоих. Логично ли все это, Чарли?

Она вздохнула, покачав головой:

— Похоже, ты прав. Я сама убеждаю себя в этом. Но боюсь, что все иначе. Похоже, кто-то тратит на это ужасно много времени и сил.

— Но когда все это закончится?

— Не знаю. Нам не нравится мистер Хобарт. В этом мы согласны?

— Несомненно, — ответил Раф. — Если не учитывать все прочее, что случилось сегодня утром, мне не нравился бы этот человек просто потому, что он был приятелем моих покойных кузенов. Он не может быть порядочным, ты согласна?

— Сомневаюсь, что их связывала какая-то дружба. Давай подумаем об этом, если хочешь. Мистер Хобарт находился на яхте, когда твой дядя и кузены тонули. Он был сегодня на том месте, где мы с тобой чуть не погибли. У этого человека исключительная способность либо приносить несчастье, либо самому попадать в беду.

Раф кивнул в знак согласия:

— Ты умная, Чарли. Я говорю это, потому что это правда и потому что мы с тобой во всем сходимся во мнениях. Сомневаюсь, что взаимное уважение и восхищение — то же самое, что влечение.

— Разумеется, нет. Но вернемся к твоему вопросу: когда все это закончится?

Раф, меряя шагами ковер, размышлял несколько минут.

— Думаю, нам нужно спросить себя, почему Хью Хобарт хочет моей смерти.

— Если бы он хотел твоей смерти, Раф, ты бы уже был мертв. Он оттолкнул тебя, когда падал камень, помнишь?

— И теперь этот человек герой?

Шарлотта лишь взглянула на него и пожала плечами:

— Или ему нужно еще что-то. Так как мы зашли в тупик, обсуждая вездесущего мистера Хобарта, давай вернемся к тебе. Ты уверен, что никого не обидел?

— Нет, Чарли, не уверен. Но если бы и так, то вряд ли настолько, чтобы кто-то преследовал меня все эти месяцы, пытаясь убить.

— Знаешь, что я думаю, Раф?

— Вряд ли знаю, но сомневаюсь, что ты оставишь меня в счастливом неведении. И что же ты думаешь?

— Негодник! Мне кажется, если серьезно обдумать все случившееся сегодня, то тебя могли застрелить в любой момент. Ты ежедневно выезжал на прогулку в Ашерст-Холл и сейчас разъезжаешь по всему городу.

— В меня стреляли, ты помнишь? Я до сих пор жалею, что потерял ту шляпу.

— Ах да, но тогда это действительно могла быть случайность. Браконьер. Ты даже сам так думал. А гвоздь от подковы, оказавшийся под седлом Бони? Тоже досадный случай.

— И камень. Опять же считаю, вполне возможный случай для города. Сегодня днем я упомянул кое о чем в министерстве, и мне рассказали, что на прошлой неделе на Брук-стрит серьезно пострадали два человека в таких же ситуациях, как наша. Мистер Хобарт там не присутствовал.

— В нашей ситуации, Раф, как ты это называешь, на крыше был человек, столкнувший на нас камень.

— Да, его видели. Но если придерживаться твоей гипотезы, он должен был действовать незаметно и все обставить так, чтобы было похоже на несчастный случай. Безусловно, если я должен умереть, то кто-то вовсе не желает, чтобы эта смерть считалась убийством.

— И подумай о том, сколько времени и усилий на это тратится, Раф, — заметила она, снова удивив его. — Три нападения в течение почти пяти месяцев. Человек, твердо решивший довести дело до конца, и довольно терпеливый. Возможно, были и другие случаи, которые ты не воспринял как покушения?

Раф задумался на минуту и покачал головой:

— Ничего такого не помню. В последний раз в меня стреляли на Эльбе, но это был враг. Сомневаюсь, что я был единственной целью.

— На Эльбе? Но я думала, что ты находился там, только чтобы не позволить Наполеону сбежать. Какая там могла быть причина для стрельбы?

— Я заметил подозрительных типов за пивной стойкой в трактире и спросил себя, как они оказались здесь, на Эльбе, — ответил Раф, возвращаясь мысленно к этому инциденту. — Французы, как ты понимаешь, — по крайней мере один из них, который говорил со мной, был французом. Второго человека я видел только со спины, когда они уходили из трактира. Мы с Фитцем последовали за ними и потребовали остановиться — я хотел задать им еще пару вопросов, — но один из них повернулся и выстрелил в нас. Интересно, что произошло бы, если бы мне удалось схватить и допросить их. Ведь это случилось всего за три месяца перед побегом Бонапарта.

— Зачем эти два человека приезжали на Эльбу? Что сказал тот, с которым ты говорил?

— Чтобы починить свое судно, — ответил Раф, потирая подбородок. — После выстрела Фитц побежал за солдатами, а я — вслед за этими двумя, но потерял их в темноте. Наверняка они где-то оставили баркас и скрылись на нем.

Он пожал плечами:

— Нет, тот случай не имеет никакого отношения к тому, что происходит сейчас. Если только, — сказал он, скорее поддразнивая Шарлотту, — второй человек, которого я видел, но как следует не рассмотрел, не нанял француза, чтобы убить меня, представляя все дело так, словно я погиб, предотвращая попытку освобождения Бонапарта. Вот так. Потерпев неудачу, этот человек возвратился в Англию и ищет возможности избавиться от меня, повсюду таская за собой своего наемника. Вспомни, Чарли: когда камень не попал в нас, возможно, ты слышала, как кто-то сверху кричал: «Боже мой! Снова мимо!»?

— Бывают моменты, Рафаэль Дотри, когда я охотно удавила бы тебя. Кроме того, должно быть, гораздо легче сосредоточиться на мистере Хобарте, так как мы по крайней мере знаем, кто он. Мне он не нравится, и не важно, что он, возможно, спас наши жизни. И теперь он не только богаче на пять тысяч фунтов, но и считает, что мы испытываем любовь к нему за его добрые дела. Он так самодовольно улыбнулся, когда ты предложил ему пойти вместе с нами в особняк, если ты не заметил. Предлагаю тебе нанять кого-нибудь, чтобы за ним проследили.

— Согласен.

Раф сел рядом с ней на кожаный диван.

— Теперь, полностью обсудив вопрос о Хью Хобарте, есть ли что-либо еще, о чем нам нужно поговорить этим вечером? Как устроилась миссис Баттрем?

— Ах да, миссис Баттрем. В данный момент она больше всего озабочена тем, чтобы определить мое место в иерархии, ибо, видимо, считает, что должна быть явная причина, почему я здесь нахожусь. Думаю, она мечется в догадках: являюсь ли я старшей прислугой, гувернанткой или твоей подопечной. Опасаюсь, что смогу долго удерживать ее в таком состоянии, если она не получит какой-то ответ. Николь говорит, что она настоящий дракон, хотя я не заметила, чтобы из ноздрей ее огромного носа вылетало пламя.

— Ты здесь не случайно. — Раф осмелился поднять руку к ее волосам и обернуть один из локонов вокруг пальца. — Ты здесь, чтобы служить мне поддержкой в трудные минуты.

— Если ты отказываешься быть серьезным…

— Я всегда серьезен, Чарли, когда мы говорим о моих чувствах к тебе.

Шарлотта переплела руки на коленях, и атмосфера в кабинете внезапно стала напряженной.

— Иногда… иногда я думаю, что ты просто чувствуешь себя обязанным мне, словно ты должен мне что-то из-за того, что сделали твои дядя и кузены. Вот, я сказала это. Мне не нравится, когда меня жалеют, Раф.

— Ты так думаешь? Думаешь, я жалею тебя?

Она наклонила голову, снова заняв руки своими лентами.

— Почему бы и нет? Ведь я сама жалею себя. Это было ужасно, Раф, то, что они сделали со мной.

Он прикоснулся ладонью к ее щеке.

— Знаю. Они отняли то, чего у тебя еще не было.

Она взглянула ему в лицо, и у него больно сжалось сердце. Как же ему хотелось обнять ее… и даже больше.

— Я… я не понимаю.

— Да, уверен, что не понимаешь. Но не уверен, что сумею объяснить тебе, — произнес Раф, благодарный, что она не оттолкнула его руку, что остается рядом с ним на диване, не ищет каких-то предлогов, чтобы избежать сейчас этой близости.

Они просто сидели рядом, только вдвоем, мужчина и женщина, освещенные слабым светом камина и нескольких свечей…

— Чарли, я ощущаю твой страх, когда целую тебя. Когда пытаюсь обнять тебя. Вот что они отняли у тебя, дорогая. Они отняли то, что должно было быть прекрасным, и превратили его в дурное, отвратительное, неприятное и невероятно грубое.

— То, что он делал с этой женщиной… что пытался сделать со мной…

— Тише-тише, я знаю, — успокоил ее Раф. — Так не должно быть.

Теперь она попыталась оттолкнуть его.

— Я не настолько глупа. Я знаю это. То есть в своем сознании я понимаю это. И я уверена в глубине души, что ты никогда не обидишь меня, никогда. И… я понимаю, что мы уже не дети и мы должны бы оба хотеть того, чего ты хочешь от меня… и я хочу, хочу этого! Но ведь ты такой чуткий… такой чертовски чуткий, словно я могу разбиться вдребезги на миллион кусочков, и я чувствую себя такой глупой, потому что ты смотришь на меня как на несчастную жертву, с которой плохо обошлись. Но я не жертва, Раф! Я не жертва! Я понимаю, как все должно быть между нами. Когда я думаю, что тебе грозит опасность, мне просто хочется подойти к тебе, удержать тебя и…

Теперь он уже не держал ее лицо в своих ладонях. Он обнял ее и крепко прижал к себе, закрыв поцелуем ее рот.

Он ощутил, как она мягко подалась к нему, возможно, то был даже робкий порыв страсти, но понимал, что это лишь краткий порыв. Сейчас она отшатнется, и он снова потеряет ее.

Он прошептал у самых ее губ:

— Улыбайся, дорогая. Улыбайся, когда я целую тебя, а ты меня.

Она положила ладони ему на грудь и отодвинулась от него, но не в страхе.

— Улыбаться? Почему ты это говоришь?

— Не знаю. Слова сами пришли мне в голову. Черт возьми, мы хотели быть счастливыми, помнишь? Попытайся, Чарли. Мы оба попытаемся.

— Ты сумасшедший, — сказала она.

Но улыбалась ему.

Ее улыбка еще не угасла, как его губы тоже изогнулись в улыбке, и он снова поцеловал ее.

Внезапно он ощутил совсем иное чувство, крайне приятное. Ее губы были мягкими, и она не отталкивала его, не собиралась отпрянуть и умчаться из комнаты.

Склонив голову, он целовал уголки ее рта. Никаких попыток большей близости, он лишь полностью завладел ее полными губами, которые неотступно преследовали его в мечтах. Она вздохнула, словно тая и его руках.

А затем хихикнула.

Он попытался сохранять серьезность — учитель, преподающий урок, — но восхитительный звук ее смеха заставил и его улыбнуться.

Вот так, губы к губам, положив руки на плечи друг другу, они разделяли сейчас необыкновенное, такое редкое, искреннее чувство — они разделяли радость любви.

Они взглянули друг на друга, и он увидел прекрасные карие глаза Шарлотты, в которых светился восторг, и не было ни тени страха или тревоги.

— Чарли?

— Раф? — эхом откликнулась она.

— Мы сумасшедшие?

— Ну да, ваша светлость. Думаю, это вполне вероятно.

— Ну, по крайней мере, мы свихнулись оба.

Шарлотта встала.

— Мне нужно пойти проверить, как там близнецы, пока они не начали искать меня. Я… благодарна тебе, Раф. Не представляю, чего я боялась, — сказала она, оправляя свои юбки. — На самом деле я, пожалуй, буду ждать твоего следующего урока.

— В военном министерстве дела становятся все жарче, но я попытаюсь выкроить время в своем графике еще для одного урока. Или мы можем продолжить сейчас. Мы начали с улыбок. Можем заняться сейчас их усовершенствованием.

Он протянул к ней руки, но она выскользнула. С тех пор, как он возвратился с войны, он не помнил, чтоб она выглядела такой счастливой и беспечной. Что-то произошло между ними этим вечером. Он не понимал, что именно, но что-то произошло. Что-то хорошее.

— Мне нужно идти, — после некоторого колебания сказала она и быстро направилась к двери.

— Чарли! — окликнул он ее. — Ты что-то собиралась сказать? Что?

Она повернулась и взглянула на него из-под прикрытых ресниц.

— Я… я хотела сказать, что хотя той ночью я очень испугалась, но все же заметила кое-что у Гарольда.

Гарольд, ублюдок, совокуплявшийся с той несчастной женщиной, словно животное. Действительно ли Рафу хотелось знать, что видела Шарлотта?

— И что же?

— Ну… — медленно протянула она и затем выпалила на одном дыхании: — Понимаешь, на нем почти не было одежды. А я так перепугалась и подумала… ну, я подумала, что он выглядит невероятно глупо.

Раф ожидал услышать все, что угодно, но только не это. Рассмеявшись, он покачал головой:

— Бедный Гарольд. Он всегда был весьма… упитанным.

— И розовым, — добавила Шарлотта, похоже приободрившись. — Как свинья. И это не давало мне покоя все время. То есть мне кажется… что мужчины выглядят не слишком привлекательно.

— Надеюсь, это не так.

Раф уже сожалел, что вынудил ее на это признание. Проклятый Гарольд!

— Да, но я также думаю… — Она понизила голос, но все же он расслышал: — Думаю, что ты не выглядел бы глупо. Я… не то чтобы меня особо занимало это! — но мне кажется, ты на самом деле красивый.

— Чарли…

Он быстро шагнул к ней, но она уже повернулась и выбежала из комнаты.

Глава 13

Брюссель, 28 мая 1815 года

«Мой дорогой друг и соратник!

Как ты думаешь, сколько может солдат маршировать в строю, прежде чем сочтет смерть от рук врага счастливым избавлением? Я сочувствую солдатам, которых муштрую ежедневно, потому что мы зря торчим здесь в ожидании этого проклятого Бони. Это была хорошая шутка, когда, ты назвал в честь него своего мерина. Эх, если бы его самого выхолостили!

Однако Блюхер со своей армией все еще далеко от Брюсселя, и нам, пожалуй, следует радоваться, что Бони едва плетется. Пусть французы всегда опаздывают, да?

Веллингтон действует осторожно. Внешне он весел, энергичен и сама любезность, но втайне заставляет нас прочесывать сельскую местность в поисках врага и намечать план возможных сражений и различных стратегий, которые мог бы использовать.

Чего там отрицать, дружище, грядет серьезная битва, и скоро. Уверен, ты читаешь донесения, и все они говорят о том же. Одна битва, один горячий день на поле сражения, единственная победа, и этому кошмару конец.

А теперь, боюсь, нам придется сцепиться с тобой, ибо то, что я скажу сейчас, может разъярить тебя.

Я люблю твою сестру, Раф… ваша светлость. Понимаю, я все понимаю. Она еще ребенок, ей только исполнилось семнадцать, тогда как я почти старик в свои двадцать шесть. Вот почему я торжественно клянусь, что не буду тревожить ее до сезона в следующем году.

Сейчас я набрался храбрости признаться во всем, что у меня на душе… кто в моем сердце, только потому, что нахожусь далеко от Гросвенор-сквер и ты не можешь вызвать меня на дуэль и пристрелить.

Я всего лишь солдат, Раф, и почти ничего не могу предложить любимой сестре герцога, кроме захудалого ирландского поместья и моей полной и безоговорочной преданности. Но если ты все же согласишься подумать о моем сватовстве и о моей любви, я буду молиться, чтобы мне было позволено питать надежду однажды получить твое благословение.

А сейчас я могу просить тебя лишь об одном — чтобы ты берег мою дорогую Лидию. Я ужасно скучаю по ней, по ее улыбке, милым манерам, по ее мягкому юмору и тонкому уму. Впервые в жизни, Раф, я боюсь вступать в сражение, так как мне есть что терять…

Твой преданный слуга и покорный проситель,

Капитан Свейн Макналти Фитцджеральд.

P. S. Ради бога, Раф, сожги это письмо! Я суеверен, как глупая старуха».

Раф молча потянул письмо Шарлотте, которая тихо сидела у него в кабинете с вышивальными пяльцами, и возвратился к своему месту за письменным столом.

Он поставил руки перед собой, сложив ладони домиком и слегка касаясь губами кончиков пальцев, наблюдая, как она читает.

Шарлотта пробежала глазами страницу, потом еще раз, прежде чем положила письмо на колени и посмотрела на Рафа. В ее глазах блестели слезы.

— О, Раф, — тихо произнесла она, и ее голос дрогнул. — Это так красиво и так печально. И это очень пугает.

— Я знаю. — Раф стукнул кулаком по столу. — Черт бы его побрал!

— Раф! — Шарлотта поднялась и, подойдя к столу, встала напротив. — Возможно, некоторые могут счесть, что Фитц слишком высоко замахнулся, но мы знаем: у него чистая душа и…

— Дело не в этом, Чарли. Господи, я не мог бы желать Лидии лучшего, — прервал ее Раф.

Оттолкнув кресло, он направился к столику с винами, чтобы налить себе порцию чего-нибудь покрепче.

— Нет, конечно нет. Фитц твой друг, и мы знаем, какой он замечательный человек.

Раф одним глотком осушил бокал и, прежде чем снова сесть в кресло, налил себе еще порцию бренди.

— Он сентиментален, Чарли. Он жалеет себя и мыслит сейчас скорее как человек, который беспокоится о собственном выживании, а не о поражении врага.

— Разве любой разумный человек не беспокоится о том же?

Раф покачал головой:

— Нет, только не солдат. Солдат думает только о битве, только о людях, которыми командует. Думать о себе, о том, что ты можешь не пережить этот день? Это хуже, чем проклясть себя. Это делает тебя осторожным, что нередко приводит к гибели. Фитц это знает. Это не первая его битва, и он не впервые встречается с врагом. Он знает это!

— Но что мы можем сделать?

— Не знаю. Я не могу поехать в Брюссель. Он поймет, что я приехал нянчиться с ним, и это только ухудшит положение. Он уже не мальчик. Он прекрасный солдат, пожалуй, из лучших. Храбрый. Бесстрашный. Он не раз спасал мне жизнь. Проклятье, почему его угораздило влюбиться именно сейчас!

— Вряд ли кто-то влюбляется по плану, Раф. — Она положила письмо перед ним на стол. — Он сказал то, что ему необходимо было сказать. И похоже, он отдавал себе отчет, насколько драматично звучат его слова. Когда придет время, когда Бонапарт наконец появится, с ним будет все хорошо. Просто ожидание слишком затянулось, вот и все. У него достаточно времени, чтобы подумать о сражении.

Раф взял листки письма, снова проглядел их.

— Пожалуй, ты права. Нет, ты действительно права. Его первые слова — о его солдатах, о Веллингтоне и сражении. Я буквально вижу его сейчас, как он сидит в одиночестве, а свеча и вино в бутылке рядом с его локтем все убывают, пока он пишет. И наконец он признается в том, о чем почти сразу же жалеет.

— Он хочет, чтобы ты знал, что он любит Лидию. Думаю, это замечательно.

Раф взглянул на Шарлотту:

— Спасибо, Чарли. Ты, как всегда, мыслишь здраво. Кроме того, если бы я написал ему и сказал, чтобы он не сентиментальничал, ни к чему хорошему это не привело бы. Лучше написать, чтоб он не был лошадиной задницей и прибыл домой живым-здоровым и мог ухаживать за Лидией.

Раф открыл верхний ящик стола и вытащил лист бумаги со своим герцогским гербом. Шарлотта протянула ему перо и пододвинула поближе чернильницу.

— Это то, чего он хочет, Раф. Твоего благословения.

Он зачеркнул свое приветствие.

— Ну, если он думает, что не получит его, то он болван. Господи, он мой друг, и я люблю этого идиота. Не знаю, что бы я делал без вас обоих.

— Или один из нас идиот, — весело парировала Шарлотта, собираясь покинуть кабинет. — Ах, ваша светлость, вы льстец.

— Чарли, постой… — Раф взглянул на нее. — Нет, ничего. Ты знаешь, что я имел в виду. Что я имею в виду.

Он улыбнулся, наблюдая, как она веселится.

— Я все же солдат, и Ашерст-Холл я покинул зеленым девятнадцатилетним юнцом. С тех пор хороших манер у меня не прибавилось.

— Да, тебе действительно следует работать над собой, чтобы достичь соответствия своему положению, — сказала она, явно сдерживая смех. — Возможно, тебе нужно начать нюхать табак или приобрести лорнет? Подумай, как будет довольна твоя мать!

— К черту ее довольство. Она трубит обо мне повсюду, вертится без толку в обществе, выискивая пухлых богатых девиц, таких же безмозглых и пустых, как она сама. Я лучше предпочту тебя, Чарли.

— Опять, ваша светлость, вы смущаете меня своими комплиментами, — сказала Шарлотта, взяв пяльцы. — А теперь порви то, что ты написал, и пошли Фитцу радостное сообщение, что ты даешь ему свое благословение, и добавь что-нибудь ободряющее — например, что с нетерпением ждешь его возвращения, чтобы вы оба могли напиться до неприличия, пока он будет рассказывать тебе истории о Бонапарте.

Раф посмотрел понимающе:

— Ты только что попыталась ткнуть меня носом в мою сентиментальность. Ведь так?

— Возможно. Получилось?

— Получилось. Спасибо.

— Не стоит благодарности, — глядя на него, спокойно произнесла она, и ее взгляд снова подарил ему надежду, что для них обоих все закончится хорошо.

Раф сейчас проводил дни и ночи в военном министерстве, временами засыпая на диване в предоставленном ему офисе. Маршал Ней в очередной раз изменил и переметнулся со своей армией на сторону Бонапарта. Раф вместе с сотрудниками министерства, работавшими с ним все эти недели, обдумывал планы операций со всех сторон. Они знали, каким теперь будет следующий шаг Бонапарта. Измена Нея еще даст о себе знать.

В любом случае сражение было неизбежно, Бонапарта следовало остановить раз и навсегда. Раф с Шарлоттой должны возвратиться в Ашерст-Холл, где смогут полностью посвятить себя друг другу. Как он жаждал этого дня!

— Чарли… — начал было он, но нерешительно умолк, не зная, что сказать.

Похоже, она все поняла.

— Поторопись. Ты уже говорил, что тебя ждут дела в министерстве и что нужно успеть отправить письмо с дневной почтой. Увидимся за ужином?

Он кивнул и возвратился к письму.

Часы в вестибюле пробили полночь, когда Шарлотта решила, что довольно глупо оставаться в гостиной, настороженно прислушиваясь к звукам в коридоре и ожидая возвращения Рафа из министерства или откуда-то еще, куда он отправился после их дневной беседы.

Она знала, что его действительно расстроило последнее письмо Фитца. Она тоже беспокоилась о Фитце — об этом хорошем, добром человеке. Но Раф наверняка тревожился гораздо больше. Ведь они много лет вместе служили в армии. Между солдатами существует особая связь, которую ей, обычной женщине, никогда не подвергавшей свою жизнь опасности на поле сражения, не дано было понять.

Раф не возвратился к ужину, но прислал записку, в которой сообщал, что дела задержат его в министерстве по крайней мере до девяти часов, и потому просил ужинать без него.

Шарлотта понимала, конечно, что девять часов — время условное, что Раф может задержаться на сколько потребуется и не стоит ждать его точно к этому часу.

Но все же она не решалась пойти наверх и лечь спать, пока не увидит его, надеясь, что он уже не так беспокоится о Фитце.

И еще — все эти покушения. Он знал, что кто-то не менее трех раз пытался убить его. Ему было известно, что она тоже знает об этом. Поэтому он всегда находил время посылать ей записки, всегда сообщал, если не собирался возвращаться на Гросвенор-сквер вовремя.

Он знал, что она беспокоится, хотя с того дня, когда Хью Хобарт спас их от упавшего с крыши камня, больше никаких покушений не было. И как Раф напоминал ей, когда она заговаривала об этом случае, он с тех пор ни разу не замечал, чтобы мистер Хобарт следил за ним из какой-то аллеи. Все было так, словно ничего не случилось.

И все же она беспокоилась. Она тревожилась, хотя старалась выглядеть спокойной.

Но сейчас, когда Лидия и Николь уже ушли наверх и даже «назойливая муха», как Николь называла миссис Бизли, и миссис Баттрем прекратили свою непрерывную болтовню и отправились спать, Шарлотта чувствовала себя неуютно, сидя здесь в одиночестве и так явно ожидая Рафа. Она отложила свою вышивку, на которой все равно не могла сосредоточиться, и пошла в вестибюль, захватив с собой один из маленьких канделябров, которые оставляли здесь, чтобы обитатели особняка могли осветить себе дорогу к спальне. Она взглянула на подсвечник, оставленный для Рафа, и вздохнула. В конце концов, он взрослый мужчина, и смешно беспокоиться о нем.

Но его так расстроило письмо Фитца…

Приподняв юбки свободной рукой, Шарлотта кивнула лакею, ожидавшему возвращения герцога, пожелав ему доброй ночи, и направилась к витой лестнице. На верхней площадке она остановилась, услышав внизу голоса.

Раф. Он возвратился.

Поспешить ли ей в свою комнату, чтобы он не увидел ее и не понял, что она дожидалась его, или остаться на месте и спросить, действительно ли он считает, что сейчас девять часов? Должна ли она поинтересоваться, не голоден ли он, и нужно ли позвонить, чтобы ему принесли что-нибудь из кухни?

Следует ли ей прекратить вести себя, как истеричная дурочка?

— Раф, — сказала она как можно более беспечно, услыхав позади шаги на лестнице, — я только что собиралась идти спать, и…

Произнося эти слова, она повернулась, и одного взгляда на него оказалось достаточно, чтобы она забыла обо всем, что собиралась сказать.

— Что случилось?

Одну руку он прижимал ко лбу — бледному на фоне темных волос, влажными колечками лежавших на нем, а второй крепко вцепился в перила, словно мог упасть.

— Ничего… ничего особенного. Просто… думаю, я в какой-то момент заснул за своим столом. Тупица.

Шарлотта поспешила вниз по ступенькам к лестничной площадке и остановилась рядом с ним. Даже в мерцающем пламени свечей — тех, которые она держала, и горевших в светильниках на стенах вестибюля, она видела, что с ним не все в порядке. Его глаза слишком блестели, а на щеках пылал неестественный румянец.

Тыльной стороной руки она прикоснулась к его покрасневшей щеке и тут же отдернула ее.

— Господи, Раф! У тебя все лицо горит! Ты заболел!

— Нет, нет, не заболел, — ответил он, протискиваясь мимо нее, и, пошатываясь, направился по коридору в свою спальню. — Это просто… проклятая лихорадка, которая временами мне досаждает. Приходит и уходит… К утру все будет в порядке. Не беспокойся обо мне, Чарли. Иди спать.

Шарлотта наблюдала, как он пытается справиться с защелкой, чтобы пройти в спальню. Спать? Как она может? Черта с два она пойдет спать! Человек сейчас рухнет на пол!

— Прекрати, — кратко произнесла она, убирая его руку с защелки, чтобы открыть ему дверь. — А теперь входи и позволь мне позвонить Финеасу. Ох, будь оно неладно! Финеаса, кажется, сейчас нет? У него три выходных, и он где-то болтает и напивается со своими дружками.

Она взяла руку Рафа — горячую, сухую руку — и затащила его в спальню, быстро поставив канделябр на ближайший столик.

— Тебе нужно лечь.

— Я тоже так думаю, — пробормотал Раф, пытаясь снять шейный платок. — Здесь жарко.

— Да-да, конечно. Жарко, — кивнула Шарлотта, пытаясь довести его через всю большую комнату к высокой кровати с балдахином.

Затем она повернула его к себе и стала стаскивать с него пиджак, что было не так просто: портной точно пригнал его по высокой мускулистой фигуре Рафа.

— Почему ты не сказал мне об этой лихорадке? Я слышала, что некоторые наши солдаты подхватили в Пиренеях лихорадку. Почему ты ничего не сказал?

Он опустил голову, прижавшись лбом к ее лбу.

— Любопытная маленькая Чарли должна все знать.

Его язык почти заплетался, словно он прилично выпил. Она чувствовала его горячее дыхание на своей щеке.

— Что ты еще хочешь знать? Хочешь знать, о чем я думаю, Чарли? Как я хочу лечь с тобой в мягкую траву, вытащить заколки из твоих волос и снять твою одежду? А потом прикасаться к тебе, везде, повсюду… и целовать тебя, и глубоко погрузиться в тебя…

В панике Чарли едва сдерживала побуждение оставить его и бежать из комнаты.

Но ведь он не понимал, что говорит. Это была лихорадка. Он не был таким, как Гарольд или Джордж.

Не был! То, чего он хотел от нее, не было мерзким, не могло быть отвратительным, потому что это был Раф.

— Да-да, — она изо всех сил старалась ободрить его, — это звучит замечательно, Раф. А теперь дай мне свою руку… рукав такой узкий, что… вот молодчина, хороший солдат. А теперь другую.

Пиджак был сброшен на пол, рядом с шейным платком, и она, быстро расстегнув жилет, освободила его руки. Он остался в одной рубашке и штанах из оленьей кожи.

Шарлотта стала расстегивать рубашку.

Она не должна была бы чувствовать к нему влечения. Но ее влекло к нему. Не потому ли, что он сейчас такой беззащитный? Ей несомненно нечего было опасаться сейчас. Да она никогда его и не боялась. Шарлотта провела пальцами по его обнаженной груди, восхищаясь крепкими мускулами, и по ее телу пробежала дрожь. Он был настоящим мужчиной, с головы до пят.

Раф покачнулся на месте, и она прогнала свои глупые мысли.

— Твои ботинки, Раф, твои ботинки. — Она опустилась на колени перед ним. — Подними ногу. Вот так, хорошо. — Она сняла с его ноги ботинок. — А теперь другую. Отлично.

Шарлотта поднялась, подхватив Рафа, раскачивающегося из стороны в сторону.

— Холодно. Как здесь холодно, — пробормотал он. Глаза его были зарыты. — Будь проклято это забытое Богом место, Фитц. Мы здесь или замерзнем, или зажаримся заживо…

С трудом выдерживая вес его тела, Шарлотта тихо взмолилась: «Иисусе милостивый, пожалуйста, я должна уложить его в постель».

А Рафу приказала:

— Отставить, капитан Дотри! Смирно, солдат! Хорошо. Теперь стоять так, пока я не уберу покрывало.

Ухватив Рафа одной рукой за плечо, чтобы удержать его на ногах, она резко сдернула атласное покрывало и положила на место разбросанные подушки.

— Ну! Теперь помоги мне, Раф! Ты должен помочь мне. Раф, ты слышишь меня?

— Да, Фитц. Слышу. Я не хочу с ней спать, но, по крайней мере, она теплая. Она могла бы постирать мою рубашку… — Раф попытался сглотнуть. — Пить… Тысяча извинений, дорогая. Ты очаровательна, но я слишком устал.

Шарлотта не понимала, о чем он говорит, да это и не слишком заботило ее сейчас. Она просто хотела, чтобы Раф лег, прежде чем свалится на пол, и, возможно, вместе с ней.

— Сядь на кровать, и я принесу тебе пить, обещаю.

Она слегка подтолкнула его, и он подчинился, почти рухнув на край матраца. Господи, ей даже в голову не приходило раньше, что он такой крупный и настолько сильнее ее, даже когда тяжело болен и немного не в себе.

— Хорошо, — сказала она и, положив руки ему на грудь, с силой толкнула его в постель.

Потом она подняла его ноги и, достаточно напрягшись, подвинула их, слишком близко соприкоснувшись с его телом — об этом она вспомнит позже, когда станет подыскивать для себя оправдания, почему не позвала на помощь кого-то из слуг, — и уложила на кровать, прикрыв одеялом.

Почти выбившись из сил, Шарлотта огляделась в полумраке спальни и, наконец, заметила на высоком комоде в гардеробной кувшин и стакан. Дрожащими руками она налила в стакан холодной воды и возвратилась к кровати.

— Вот. — Она протянула ему стакан. — Пей. Раф, открой глаза! Тебе нужно выпить это.

Он попытался оторвать голову от подушки, но тело не слушалось его. Приглушенным голосом, взмолившись еще раз, — что скорее было похоже на проклятие — Шарлотта, вздернув юбки, взобралась на матрац. Встав на колени, она приподн