/ / Language: Русский / Genre:nonf_biography

Прекрасная Отеро

Кармен Посадас

Каролина Отеро. Самая знаменитая куртизанка конца XIX века. Идеал «роковой женщины», к ногам которой падали президенты, короли, восхищались императоры Японии и России. Она обладала легендарным состоянием и потрясающей коллекцией драгоценностей. Из-за нее покончили с собой семь мужчин, разорились десятки. Ее портреты писали самые гениальные художники мира. Ее именем назван самый дорогой ресторан в Каннах. Завораживающая книга о завораживающей женщине.

Кармен Посадас

Прекрасная Отеро

Моим отцу и мужу, следившим за рождением этой книги

То, что о людях говорят, правдиво это или нет, занимает такое же место в их судьбе, как и их поступки.

Виктор Гюго. Отверженные

Отеро

Иногда весной, когда дневной свет проникает сквозь щели жалюзи и, преломляясь, падает на пол, мне кажется, будто я вижу на стене тень той, кем была. Эти горизонтальные лучи творят чудеса, превращая тень почти девяностосемилетней старухи в силуэт красивейшей женщины своего времени. Когда это происходит, я опять вижу: это я – та самая Белла Отеро.

Тысячу раз я обдумывала эти начальные строки и столько же их переписывала. И до сих пор не знаю, каков будет результат. Надеюсь, задуманное мной не превратится ни в условную биографию, ни в обычный роман, потому что первая может походить на вскрытие трупа, а второй – на обычную сентиментальщину. Однако я намерена продолжать, а что из этого получится, станет известно по мере развития повествования. Каролина Отеро, родившаяся в Понтеведре в 1868 году и умершая в Ницце в 1965-м, была одной из самых обольстительных женщин «бель эпок». Впервые я заинтересовалась жизнью этой женщины, когда прочитала, что она, желая навсегда остаться молодой в памяти людей, удалилась от света в возрасте сорока шести лет (столько же сейчас и мне, пишущей эти строки). Согласно газетным хроникам, в 1914 году Каролина Отеро Иглесиас, известная как Белла Отеро, решила исчезнуть. Она покинула Париж, оставив принадлежавший ей прежде мир: шестерых монархов, жуиров и миллионеров-аристократов, богатых плебеев и поэтов. Каролина Отеро покинула и свою публику, и своих врагов. Она отказалась от всего, чтобы сохранить свою легенду. С этого дня, ютясь под все более скромным и даже убогим кровом, она прожила почти до девяноста семи лет, будучи пленницей созданного ею самою мифа.

Поступок Каролины заинтриговал меня, во-первых, потому, что я сама сейчас нахожусь в том возрасте, когда начинаешь замечать в зеркале признаки увядания, а во-вторых, потому, что вообще невозможно было отнестись к трагической жертве этой прекрасной женщины, похоронившей себя заживо во имя бессмертия своей легенды.

Однако это событие – исчезновение Каролины (или Агустины, как на самом деле ее звали) в сорок шесть лет, чтобы никто не увидел ее старения, – оказалось столь же мифическим, как и многие другие. Моя героиня, судя по всему, была человеком скрытным, мягко говоря, не очень правдивым. Возможно, объяснением этому могут стать ее слова: «Нет мечты, которая бы устояла перед безжалостным солнечным светом или холодным клинком Действительности». По этой или по какой-то другой причине мне хочется показать в этой книге, что практически все рассказы Каролины Отеро о себе были лживыми. Она родилась не там, где говорила, выдумала свое детство, своих родителей и приукрасила прошлое, исказив все, относящееся к первым годам жизни. Как бы то ни было, я хочу рассказать о ее величайших мистификациях и хитростях, потому что, как мне кажется, мифы, создаваемые людьми о самих себе, порой ярче высвечивают личность автора и в результате раскрывают ее лучше, чем правда. Выдумки так красноречиво свидетельствуют о желаниях, обидах и особенно о «неуслышанных мольбах», что я считаю невозможным пренебречь ими, дабы не лишить персонаж значительной части его сущности. Однако просто перечислять ее бесчисленные выдумки и последовательно опровергать их было бы слишком утомительно. Думаю, более удачный способ – чередовать в этой книге рассказы Беллы и мои собственные изыскания. Каролина будет утверждать, а я – сомневаться; она – затемнять, а я – проливать свет на события. Я расскажу «ее» правду, сопроводив повествование достоверными и довольно любопытными фактами, которые мне удалось собрать. Надеюсь, светотень, образуемая истиной и вымыслом, поможет нам увидеть и понять, кем на самом деле была эта красавица, силуэт которой – вместо тени почти столетней старухи – рисует на стене солнечный луч весной 1965 года в Ницце.

Гарибальди

Ницца, 8 апреля 1965 года, 6 часов вечера

Сегодня это видение повторилось, и я поскорее накрыла клетку черной тканью, чтобы Гарибальди перестал петь, потому что, боюсь, трели этой облезлой канарейки могут спугнуть тень. Потом я осторожно села на край кровати, чтобы не разрушить чары… И вот: силуэт все еще там, на стене. Правда, волшебство длится лишь несколько минут, самое большее – полчаса, но я довольствуюсь и этим. На это время все становится как прежде: совершенная линия скул… профиль носа… томная длинная шея… К счастью, мои кости не так изменились, как плоть, и поэтому лучам, проникающим сквозь жалюзи, и моим полуслепым глазам удается воссоздать тень прежней красавицы. Я уже давно не мечтаю – мне просто доставляет удовольствие воображать невозможное. Подожди минутку, Гарибальди, не пой, дай мне еще немного поиграть с тенями, ведь в последнее время у меня так мало гостей…

Один мой приятель, воображавший себя поэтом, в те времена, когда мы оба были очень молоды, сказал мне, что ясность ума, или, вернее, здравый рассудок, – худшее наказание для старика: «Лучше всего совсем выжить из ума к старости, что толку воспринимать все адекватно, если даже не питаешь иллюзий, что можешь что-то изменить?» Однако сейчас я знаю, что есть другое, еще более жестокое наказание – бессонница. Здравый рассудок, сохранившийся во мне до девяноста шести с половиной лет, не был бы мне наказанием, если бы к этому не добавились многочисленные бессонные ночи, мучающие меня вот уже пятьдесят один год, с тех пор как я покинула рай. Я знала долгие часы бессонницы, так что у меня имелось достаточно времени, чтобы с тщательностью ювелира рассмотреть каждое мгновение своей жизни. Я могла бы это сделать, но не сделала. Потому что сразу поняла, что это будет слишком больно. Уверена, лишь сентиментальные глупцы и люди, только вступившие в старость, получают удовольствие от воспоминаний о том, чего уже не вернуть. Однако по мере того как проходят годы – двадцать, тридцать, сорок… множество лет забвения, – ты обнаруживаешь, что постепенно перестаешь пугаться призраков прошлого, их общество становится даже приятным. В конце концов, это единственное, что остается нам в жизни.

В последние годы, в том возрасте, который французы так изящно называют Le grand áge,[1] меня посещали два рода призраков. Лживые образы, придуманные мной в ранней молодости для создания легенды о Белле Отеро, и тени моего настоящего «я», призраки Агустины Отеро Иглесиас, нищенки из деревушки неподалеку от Понтеведры. Призраки Беллы быстро исчезли. Я никогда не принадлежала к тем людям, которые в конце концов начинают верить в свои собственные выдумки, поэтому призраки, рожденные моей фантазией, не были для меня губительны. В действительности они были такие милые и легкомысленные, что однажды рассеялись, даже не оставив во мне ностальгии. Когда это произошло? Постепенно, как обычно и происходят подобные вещи. Однако я могу даже назвать точную дату их окончательного исчезновения. Да, не может быть никаких сомнений: я уничтожила их в тот день, когда прочитала некролог в «Эспуар де Нис», около пятнадцати лет назад:

«Вчера в нашем городе умерла танцовщица и певица Каролина Отеро. Белла Отеро была любовницей таких знаменитых людей, как принц Уэльский, король Бельгии Леопольд, царь Николай II, кайзер Вильгельм, князь Монако Альберт и король Испании Альфонс XIII. Как известно, в начале века Отеро была одной из богатейших женщин, обладательницей легендарной коллекции драгоценностей, включавшей такие необыкновенные образцы, как колье Марии Антуанетты и императрицы Евгении, а также болеро из бриллиантов, стоимостью 500 миллионов современных франков […]. Ее портреты писали Ренуар, Сем и Каран д'Аш; она стала прототипом героини одного из романов Пруста, американский магнат Уильям К. Вандербильт подарил ей яхту, а от русского князя, повторявшего Каролине «разори меня, но не оставляй», она получила целое состояние. Беллу Отеро называли «сиреной самоубийств» – из-за того, что многие мужчины, не добившись ее благосклонности, предпочитали умереть. В последнее время, потеряв все свое состояние в игорных домах (говорят, она проигрывала до 700 000 франков за ночь) […] и утратив с возрастом былую красоту, Каролина Отеро жила в бедности в нашем городе…»[2]

Впоследствии я узнала, что это был не первый некролог обо мне, опубликованный в прессе. Подобные заметки появлялись и в других французских и иностранных газетах на протяжении многих лет, но в старости тебя волнует лишь тот крошечный мирок, в котором ты живешь. Поэтому, прочитав известие о своей смерти в «Эспуар» в 1948 году, я решила, что вполне могу похоронить разом все свои выдумки, которые мне приходилось сочинять в годы своей славы ради удовольствия других. Я имею в виду мифы о моем происхождении и первых шагах в высшем свете. Я никогда больше не думала о тех фантомах, и мне было нетрудно обойтись без их общества: Каролине Отеро не нужно опираться на выдумки, чтобы чувствовать себя сильной. В действительности, если я и рассказывала столько вымышленных историй о своем детстве, то, клянусь, лишь для того, чтобы угодить публике. Я лишь поведала им то, что они хотели услышать, – только и всего. Существует два типа выдумок: изобретаемые для собственной выгоды и создаваемые для удовольствия других. При этом и то и другое (как говорил уже упоминавшийся мной приятель-поэт, так любивший изрекать афоризмы) является проявлением великодушия. В этом нет ничего удивительного: в конце концов, Истина как таковая обычно никого не интересует.

Единственно по этой причине я намного дольше, чем желала бы, должна была поддерживать бесчисленное множество мифов. Однако теперь с этим покончено: с того весеннего дня я почувствовала себя вправе освободиться от всех биографических прикрас, необходимых в свое время. В тот день умерла Нина Отеро с романтическим детством, обрисованным мной в мемуарах, которые я продиктовала в 1926 году мадам Клод Вальмон. Надо сказать, ценность этой биографии невелика – не столько из-за искажений, сколько из-за умолчаний. Однако могла ли я поступить иначе? В 1926 году еще были живы многие, кому серьезно повредили бы некоторые мои признания. И я тоже была тогда в их числе, до тех пор пока не скончалась в 1948 году по воле «Эспуар де Нис».

Так что теперь, когда исчезла вся эта мишура, я могу с облегчением признаться, что все рассказанное мной о моем происхождении было абсолютной ложью. Я не андалуска и вовсе не дочь цыганки Карменситы (копии героини Мериме) и греческого офицера по фамилии Карассон, познакомившихся в Севилье.

Как меня смешило в годы моей славы, что люди готовы были безоговорочно верить всем этим выдумкам, звучавшим так «правдоподобно»!

«Читатель, – писал Хоакин Бельда, еще один мой биограф, – как бы неискушен ты ни был в общении со знаменитыми женщинами, все же, наверное, верил их словам, когда они непринужденно заявляли, что «происходят из очень хорошей семьи». В большинстве случаев это не более чем милая фантазия. Что касается испанских куртизанок, то в лучшем случае их генеалогическое древо восходит к славному служащему Гражданской гвардии, что, конечно же, заслуживает уважения, но не обеспечивает места среди европейской аристократии. Отеро же, напротив, чужда этого тщеславия: взращенной собственным талантом, ей незачем отрекаться от своего происхождения».

Я и не отрекалась, просто лишь немного «приукрасила» свое прошлое, чтобы сделать его более правдоподобным. Намного легче верили тому, что я дочь цыганки из Андалусии и офицера по фамилии Карассон (ничуть не похожей на греческую), чем правдивым сведениям, о которых я расскажу в дальнейшем. Столь же правдоподобно, по-видимому, звучит и выдумка о том, что после знакомства с Карменситой в Севилье мой обожаемый «отец» увел свою возлюбленную из цыганского табора и, чтобы уберечь от множества искушений, привез ее в Вальгу, деревушку близ Понтеведры. В Галисии по вине эксцентричных прихотей моей матери, по-прежнему остававшейся «вольной птицей», папа пристрастился к игре (тот факт, что жертвой этого порока была и я сама, придает рассказу о моем отце еще больше правдоподобия). Однако вернемся к нашей истории. Потом, рассказывала я, папа Карассон разорился, а неисправимая Карменсита нашла утешение в объятиях богатого любовника. Два года спустя, когда эта связь была раскрыта, он убил моего отца, вызвавшего его на дуэль.

«[…] За несчастьем последовали долгие дни безутешного траура и неизбывного отчаяния», – продиктовала я в 1926 году своему биографу – энергичной и одновременно сентиментальной мадам Вальмон. «Теперь этот период жизни, – продолжала я идеально ностальгическим тоном, столько раз отрепетированным перед журналистами и любовниками, – кажется мне глубокой и темной бездной, где скрыты воспоминания о нищете и унижениях. Из нашего дома все забрали за долги, и кредиторы папы продали немногие остававшиеся у нас ценные вещи – мебель, произведения искусства, посуду, серебро…»

Подобная история была не редкостью в те времена, и она легко сходила за правду. Должна признаться, что для ее создания я использовала реальные события: все рассказанное мной выше было соткано из лоскутков различных криминальных хроник – популярнейшего в начале века газетного жанра, превратившего в легенду таких убийц, как Ландру или Джек-потрошитель. Тогда были другие времена.

До этого момента все было совершенно нормально, но затем я решила внести в свой рассказ побольше драматизма. Помню выражение лица мадам Вальмон, когда она услышала то, о чем я собираюсь рассказать сейчас. У моего биографа была манера взволнованно теребить свою шляпу каждый раз, когда она слышала что-нибудь необыкновенное (мягко говоря, не очень изысканная привычка). Возможно, другая женщина на моем месте, столь же искушенная в искусстве себя вести, обязательно подсказала бы ей, насколько нелепа манера играть перьями или вуалью шляпы. Наверное, хотя бы в благодарность за ее доверчивость следовало сказать, что даже в самых отчаянных случаях даме не следует теребить свою шляпу. «Не делайте этого, дорогая, c'est très vulgaire, это очень вульгарно», – должна была бы посоветовать я, но не сделала этого. Как я понимаю теперь, именно эта ее привычка разжигала во мне желание «поддать жару», и я нарочно стала сгущать краски:

«После смерти папы моя мать, предоставленная самой себе, постепенно вновь превратилась в прежнюю цыганку. Ее характер ожесточился из-за горя и нищеты, и она обращала внимание на своих детей лишь затем, чтобы под любым предлогом ударить или обругать нас. Безответственная и слабая, мать не заботилась ни о чем, и мы, ее дети, жили без присмотра, без ласки и доброго совета – хуже, чем беспризорные уличные дети. То ли любовник все же любил ее, то ли в нем проснулась жалость, неизвестно, но однажды мы узнали, что мать собирается выйти замуж… за убийцу нашего отца! Мы были еще совсем детьми, я и моя сестра-близнец (да-да, я выдумала еще и сестру-близнеца – мне казалось, это звучало интригующе; жаль, что потом я не стала развивать эту линию: можно было бы хорошо сыграть га том, что где-то на земле живет мой двойник), – продолжала я, к удовольствию мадам Вальмон, – нам не было еще и десяти, но я хорошо помню, какое негодование нами овладело, когда мы узнали, что убийца отца собирается войти в семью, им же разрушенную. Ненависть детей обратилась против матери и ее нового мужа, и атмосфера в доме стала накаляться. Испанская гордость – не пустые слова, и мои братья знали, что «трус» – оскорбление, которого не стерпит ни один испанец. В тот же вечер, когда мать объявила, что в нашем доме будет жить ее новый муж, старшие братья исчезли. Их приютил из сострадания друг отца, и вскоре они уехали в Америку, где неплохо устроили свою жизнь. В проклятом доме с новым хозяином остались лишь мы с младшей сестрой, потому что моя сестра-близнец поселилась у родственника отца, взявшего на себя заботу о ее образовании, а младшего брата поместили в колледж-интернат».

С этого момента было несложно продиктовать моему милому биографу окончание этой истории, потому что я уже делала эти «признания» то здесь, то там: в интервью светским журналам и в выступлениях перед моими верными почитателями, стараясь не допускать расхождений. Замечу, что для лжеца важнее всего иметь безупречную память (к счастью, я могу этим похвастаться) и рассказывать всегда одну и ту же историю. Не выдать себя, хотя бы иногда, просто невозможно. Со мной это случалось не раз, позднее вы это заметите.

«И тогда для меня началась настоящая голгофа, – рассказывала я мадам Вальмон, убеждаясь по движениям шляпы, что история оправдала все мои ожидания в плане правдоподобия и драматизма. – Случилось нечто странное, – вдохновенно продолжала я, – моя мать, которая должна была бы полюбить двоих детей, оставшихся с ней, стала, наоборот, ненавидеть меня, видя во мне причину всех своих несчастий. Она будто превратилась в мачеху для собственной дочери. Я всегда любила свою мать, возможно, тогда даже больше, чем когда-либо прежде, потому что она напоминала мне об отце. Хотя ее несправедливый гнев, постоянные упреки и почти болезненная озлобленность делали меня несчастной, я молчала и страдала без слов. Но однажды мой независимый и гордый нрав одержал верх, и я взбунтовалась…

Привыкнув к внешней покорности, мать была ошеломлена моим бунтом и не могла его стерпеть. Через несколько дней она решила избавиться от меня и сказала, что мне следует уехать из дома и поступить в интернат недалеко от Вальги. Ее решение оставило меня равнодушной: я думала, что нигде не будет хуже, чем дома. Я ошибалась. Вскоре, однако, я убедилась, что несчастью, так же, как и глупости, предела нет…»

И я рассказала мадам Вальмон, как в том колледже для девочек, куда меня отправили, я стала жертвой всяческих унижений со стороны хозяек – неких Пепиты и Хуаниты, заставлявших меня работать на них, как служанку. Рассказывая, я сильно – по-андалусски (как считали французы) – жестикулировала, чтобы придать истории больше драматизма, и заметила, как перья на шляпе мадам понимающе закивали. Было несложно поверить в то, что я была помещена в колледж-интернат для девочек, где мне пришлось сносить издевательства и унижения: физические наказания были привычным делом в школах девятнадцатого и даже двадцатого века – мне это прекрасно известно, хотя у меня никогда не было детей.

«Я была так несчастна, что не раз подумывала о смерти. Я долго ломала голову, каким образом мне покончить с собой. Внезапно мне пришла в голову идея: я слышала, что спички ядовиты, и поэтому собрала их столько, сколько смогла, растворила их в стакане воды и выпила эту жидкость. Но такого количества оказалось, конечно же, недостаточно. Все ограничилось несварением желудка, и моя попытка самоубийства прошла незамеченной».

И вот настал звездный час для моих фантазий – момент, когда я должна была рассказать, как началась моя артистическая карьера (в своих мемуарах я всегда придерживалась принципа, чтобы в вымысле присутствовала как доля драматизма, так и романтики).

Думаю, на мадам Вальмон произвел впечатление романтичный и трогательный рассказ о моей первой любви – большой любви, приведшей меня к первому профессиональному успеху.

Я начала свой рассказ с того, что через несколько месяцев одна из подруг по интернату, увидев мои страдания, пожалела меня. Ее звали Пакита (замечу, что все имена, выбранные мной для персонажей мемуаров, звучат très espagnol[3] и в то же время легко произносимы для французов: Пакита, Пепита, Хуанита и т. п.). Наконец-то, как сказала я мадам Вальмон, с Пакитой «в мою мрачную жизнь проник луч солнца». Она была любимицей Пепиты и Хуаниты, и ей поручали закрывать вечером дверь на улицу. «Боюсь, ты заболеешь, работая целыми днями и выходя лишь раз в неделю, и то на мессу, – сказала мне однажды верная подруга, – пойди погуляй часок, а когда вернешься, я буду ждать тебя». Сначала меня испугало ее предложение, но через несколько недель Пакита с таинственным видом вручила мне записку. Это было первое любовное письмо, адресованное мне, и мое сердце сильно билось, когда я читала его.

Во время редких прогулок меня заметил красивый молодой человек по имени Пако Колль. После долгих сомнений и страхов я все же решилась и по совету Пакиты пошла в тот вечер на встречу с Пако.

Мадам Вальмон пришла в восторг, услышав историю о том, как каждый вечер я выходила к Пако, а он стоял по другую сторону решетчатой ограды и говорил мне: «Какая ты красивая, Нина! Потанцуй немного для меня!» Вальмон улыбнулась, а я пояснила: «Танец был моей великой страстью, настоящей манией. Я танцевала с самого детства, аккомпанируя себе кастаньетами. Никто не учил этому: для меня танцевать было так же естественно, как для птиц – петь. Поэтому в одну из наших тайных встреч попросила Пако сводить меня в танцевальный зал: я много о нем слышала и мечтала попасть туда. Хозяин заведения, оказавшегося на самом деле обычной таверной, взял меня на работу танцовщицей за две песеты. Это был большой успех, потому что остальные девушки получали по одной. Я была счастлива до тех пор, пока тайна не раскрылась».

Было бы очень утомительно перечислять все выдумки, которые Белла Отеро доверительно поведала мадам Вальмон, описывая в романтическом свете этот период ее жизни – от первого выступления в галисийской таверне до первых скромных успехов во Франции. Читая мемуары, продиктованные Клод Вальмон, а также другие биографические труды, где излагались якобы достоверные истории, рассказанные Отеро, удивляешься, с какой ловкостью ей удается выдавать ложь за правду. Ни один эпизод в ее мемуарах не кажется слишком фантастическим, и в то же время они преисполнены драматизма. Несомненно, Каролина использовала случаи, описанные в газетной хронике, добавляя к ним некоторые детали, вызывавшие сочувствие или просто подчеркивавшие ее испанский темперамент. Каролина Отеро неизменно выделяла, что в ее жилах течет испанская кровь: для нее «андалусский темперамент» был таким неотъемлемым украшением, что в последние годы жизни (почти полностью забыв родной язык), она даже говорила по-французски с сильнейшим испанским акцентом. В мемуарах, продиктованных ею Клод Вальмон, часто встречаются фразы типа «моя цыганская кровь бурлила в венах» или намеки на «неукротимый андалусский характер»: эти детали были необходимы для создания интересного – très andalousè[4] – образа, весьма модного в пору молодости Каролины Отеро.

Необходимо сказать, что с середины XIX века благодаря писателям-романтикам, путешествовавшим по Пиренейскому полуострову, а тем более под впечатлением поставленной в 1875 году оперы Бизе «Кармен» у французов сложилось представление об Испании как о стране гитар, тореадоров, цыганок и крови. Судьба работницы табачной фабрики, презирающей любовников и погибающей из-за своей страсти, казалась в Париже конца века, делавшем ставку на современность, олицетворением чего-то уходящего, прекрасно-романтического, фольклорного и одновременно трагического, Кармен являла собой пример атавизма в мире, с головокружительной быстротой мчащемся навстречу XX веку и прогрессу. Это магическое слово «прогресс» звучало тогда повсюду, и именно оно создавало дух «бель эпок».

Так что вполне понятно, почему Отеро в угоду вкусам того времени решила скрыть свое галисийское происхождение (вряд ли бы ей удалось покорить публику своими грустными муньейрами[5]) и придумала себе биографию, отвечающую представлениям о характере «настоящей» испанки. О причине изменения настоящего имени «Агустина» на «Каролина» мы скажем позже, а сейчас поразмышляем о характере и психологических аспектах мистификаций, созданных Беллой Отеро.

Читая мемуары Каролины, понимаешь, что она лгала скорее не из тщеславия или желания придать своему образу романтический ореол, а из практических соображений. Для нее было важнее всего выглядеть перед публикой как можно очаровательнее, и, если создание мифа требовало любви и слез, Белла не скупилась на краски. Публике нужен колорит Бизе? Пожалуйста. Однако Каролина в отличие от других «горизонталей», как образно называли в то время куртизанок и как отмечает Хоакин Бельда в приведенном мной отрывке, не приписывала себе знатного происхождения и не придумывала генеалогического древа с графскими или герцогскими корнями. В то же время Белла избегает и другого распространенного в ту эпоху приема: создавать в расчете на сострадание образ наивной девушки, обманутой миром и его соблазнами. Напротив: прекрасно понимая, что ее репутация в обществе далеко не безупречна, Каролина не пыталась приукрасить свое детство, а предпочла представить начало жизненного пути весьма авантюрным и довольно аморальным, что вполне соответствовало ее характеру. Читая ее мемуары (и зная, что все это вымысел), чувствуешь, что их автор – женщина здравомыслящая, заботящаяся о том, чтобы создаваемый ею образ выглядел как можно правдоподобнее, потому не скрывает не очень приличные для «сеньориты» поступки. Приведем одно из «приключений» не самого благопристойного характера, придуманных Каролиной Отеро для описания начала ее авантюрной биографии.

Рассказывая о периоде жизни с момента поступления в интернат до первого профессионального успеха, Белла придумывает следующую гадкую историю (эти сведения также взяты из мемуаров, продиктованных мадам Вальмон). Согласно «исповеди» Каролины, когда стало известно о ее отлучках из колледжа, Хуанита с Пепитой запретили ей выходить из кухни. Тогда Агустина решила отомстить этим старым девам и положила в горшок с готовящейся едой огромную живую крысу. Потом она пожалела об этом и попыталась вытащить крысу из горшка, но «та уже превратилась в месиво из кусков мяса, шерсти, зубов и прочей мерзости». Тогда – совершенно в романтическом стиле – у Агустины случился приступ истерии, она стала плакать и кричать как безумная. Все закончилось болезнью, и местный врач, увидев отвращение девушки к колледжу и сеньоритам-хозяйкам, предложил взять ее к себе домой, пока не поправится. Агустина была очень благодарна своему спасителю, но через несколько идиллических дней, проведенных с ним и его семьей, стала скучать по Пако – своей «первой и самой большой любви». Вскоре она сбежала с ним, даже не попрощавшись со своим благодетелем, и юные любовники (Каролине едва исполнилось двенадцать лет) отправились в Португалию.

Оказавшись в Лиссабоне, Каролина обнаружила, что беременна, но решила пока не говорить об этом Пако, Влюбленные были счастливы до тех пор, пока полиция не нашла их и не возвратила Каролину, как несовершеннолетнюю, к матери. Пако Колль тем временем сбежал в Барселону. Возвращение Нины (так называли ее родители) в Вальгу – еще один грустный эпизод. Карменсита, мать Каролины, по-прежнему была жестока в обращении с дочерью. Когда Агустина призналась матери, что беременна, та ударила ее по лицу и стала всячески оскорблять. На следующий день, без сантима в кармане, Нина сбежала из дому. Однако отправилась вовсе не в Барселону, что было бы вполне логично – ведь там она могла встретиться с возлюбленным, а в Лиссабон, в ту же гостиницу, где они жили с Пако. Каролина объясняет свой поступок так: «Я подумала, что смогу найти приют в гостинице, где мы раньше жили с Пако, потому что ее управляющий был очень милым человеком. Там меня знали и, конечно же, хорошо бы приняли, думая, что возлюбленный скоро за мной приедет. В остальном я решила положиться на судьбу».

Даже в этих вымышленных мемуарах судьба всегда ведет себя слишком в «стиле Отеро». В гостинице, по словам Каролины, ей посчастливилось встретиться с театральным импресарио, и тот, увидев красоту и талант Нины, предложил – совершенно бескорыстно – организовать ее сольный (!) дебют и включить ее вокальный и танцевальный номер в очень модную в то время сарсуэлу La Gran Via, ставившуюся в лиссабонском театре «Авенида». Выступление имело огромный успех, и вскоре Агустина сделала еще один удачный шаг, все в том же «стиле Отеро». Согласно тем же мемуарам, эта двенадцатилетняя девочка, впоследствии ставшая обладательницей лучшей в мире коллекции украшений, неспешно прогуливалась однажды утром по улицам Лиссабона, когда… «Внезапно я оказалась перед витриной ювелирного магазина и засмотрелась на восхитительное бриллиантовое колье», – рассказывает Каролина и приводит любезный разговор с «человеком лет сорока, в очках в золотой оправе, с приятным лицом и доброжелательным взглядом». Двумя строчками ниже юная Нина становится обладательницей не только колье, но и диадемы, колечка, браслета и сережек с бриллиантами. Потом, пользуясь изысканными эвфемизмами, она поведала о том, что господин в очках с золотой оправой, оказавшийся сеньором Пораццо, богатейшим банкиром Лиссабона, поместил ее в пансион. «Какая хорошенькая девочка! – воскликнула, по словам Каролины, толстая и добродушная хозяйка дома, увидев ее. – Можете не беспокоиться, сеньор, ей здесь будет хорошо, она ни в чем не станет нуждаться». И действительно, вскоре Нина имела все» чего только могла пожелать. «Я позволяла себя любить и привязалась к своему покровителю, как к крестному отцу, балующему крестницу подарками. Я не могла ответить взаимностью на его страсть, но испытывала к нему дочернюю нежность, – «откровенничает» Белла. – И еще у меня была большая красивая собака по кличке Блэк, но я скучала по театру и особенно по своему милому Пако».

* * *

По словам Каролины, именно из-за тоски по Пако она оставила своего благодетеля и уехала на поезде в Барселону, захватив с собой подарки и много денег сеньора Пораццо. Через несколько дней двенадцатилетняя (!) Каролина поселилась в городе и наняла служанку по имени Росалия, женщину «очень надменную и исполненную достоинства, в гофрированном чепчике». Затем Каролина и Росалия с ее гофрированным чепчиком объявились в ложе барселонского «Паласио де Кристаль», где, как говорили, бывал Пако. Каролина в мемуарах уверяет, что «публика; увидев девушку необыкновенной красоты, пришла в волнение, и десятки корзин с цветами были посланы в мою ложу восхищенными мужчинами». «Кто наделал столько шума?» – будто бы спросил Пако и, к великому изумлению, обнаружил, что это была «его Нина». С этого дня Каролина и Пако снова вместе. Однако вскоре «мною завладело беспокойство, – написала мадам Вальмон под диктовку Отеро, – я не говорила раньше Пако о своей беременности, и теперь мне показалось, что пришло время сообщить ему об этом, потому что я была уже почти на четвертом (курсив мой. – Авт.) месяце».

Неизвестно, протянула ли мадам Вальмон руку к шляпе (как делала всегда, когда записывала особенно трогательный эпизод), услышав историю об этом романтическом воссоединении. Однако, судя по всему, ее вовсе не удивило, что менее чем за четыре месяца Каролина успела столько пережить: уехала с Пако Коллем в Лиссабон, была принудительно возвращена домой полицией, снова сбежала и вернулась в Португалию без единого сантима, дебютировала в театре, сожительствовала с банкиром, осыпавшим ее драгоценностями, и накопила благодаря этому значительную сумму денег, оставила банкира ради возлюбленного и т. д. и т. п. Этот рассказ должен был бы показаться неправдоподобным даже чувствительной мадам Вальмон, но, возможно, очередное «признание» героини произвело на нее столь сильное впечатление, что она не обратила внимания на явные хронологические неувязки.

«Мне показалось, – рассказывала Каролина своему биографу, – что пришло время открыть все Пако, и я это сделала. В то же время меня пригласили выступать в «Паласио де Кристаль», где я познала первый настоящий успех. И была бы вполне счастлива, если бы Пако не проигрывал зарабатываемые мной деньги. К тому же он был уже не так ласков со мной и совершенно открыто флиртовал с другими женщинами. Поведение Пако меня очень огорчало, но, будучи темпераментной по натуре, я не скучала по спокойной жизни в Лиссабоне, потому что сентиментальной безмятежности всегда предпочитала жизнь, полную страстей, пускай и с сопутствующими ей страданиями. Я часто думала о младенце, который должен был вскоре появиться на свет, и надеялась, что мой возлюбленный будет счастлив, как и я. Но, увы, это было не так. Пако – будто бы в шутку – сделал мне несколько намеков, но я притворилась, что не поняла их. Тогда он перестал говорить об этом, но втайне от меня решил действовать. Однажды, воспользовавшись моим недомоганием, Пако отвез меня к повивальной бабке, ремесло которой состояло не в том, чтобы помогать детям появляться на свет, а чтобы отправлять ангелочков на небо. Неожиданно мне дали хлороформ. Очнувшись, я почувствовала ужасную боль и после этого несколько дней пролежала в постели. Я никогда не простила Пако этого предательства, но, поверьте, это было лишь первое из множества других предательств, ждавших меня в жизни…»

Призраки девочки Агустины Отеро

Ницца, 8 апреля 1965 года, 7 часов вечера

Все верно. Эти фантастические истории о моей юности и первых артистических успехах я поведала мадам Вальмон в 1926 году. «Чересчур трагическая история», – подумают некоторые. Да, действительно, но весьма далекая от правды. К счастью, я рано поняла, какого рода истории волнуют публику, и всегда ориентировалась на это. Людям нравится слушать маленькие романтические трагедии, кисло-сладкие искупительные драмы, помогающие представить, что они вели бы себя в подобных обстоятельствах примерно так же, как и героиня. Людей волнуют трогательные истории о несчастной любви – с несправедливостью, ревностью и местью, рассказы о несчастьях, злоключениях, невзгодах…

Напротив, истинные драмы, сопряженные с настоящим человеческим горем и описываемые порой с омерзительными подробностями, возможно, поначалу заставят слушателей ужаснуться. Но очень скоро этот ужас сменится отвращением, а потом и чувством отторжения к испытавшему эти страдания. Я не раз имела возможность убедиться в этом. В человеческом существе есть механизм, заставляющий бежать от настоящего Ужаса, дабы не быть втянутым в воронку чужих несчастий. Люди предпочитают думать, что страдающий человек сам виноват в своих бедах. Поэтому я никогда не рассказывала правды о своем происхождении. Об этом стало известно через некоторых бесцеремонных людей, но сама я никому не говорила, что в действительности Белла Отеро, или, вернее, Агустина Отеро Иглесиас, была незаконной дочерью мастера по починке зонтов из деревни Кордейра и нищенки из Вальги. У моей матери было еще пятеро детей – таких же незаконнорожденных и несчастных, как и я. Еще меньше мне хотелось, чтобы люди узнали о том, что мы жили едва ли не в сарае и спали рядом с животными, а также о том несчастье, которое со мной случилось, когда я была совсем ребенком. Это событие оставило отпечаток на всей моей жизни.

Как уже упоминалось, я рассказала мадам Вальмон, что забеременела и мне, против моей воли, сделали аборт. Это не могло быть правдой, и скоро вы узнаете почему. Сейчас я потревожу призраков, чаще всего посещающих меня в последнее время, – призраков девочки Агустины Отеро. Ну что ж, Гарибальди, я сниму черную тряпку с твоей клетки. Ты уже видел этих призраков прежде, так что можешь составить мне компанию, пока они говорят.

Когда я вызываю призраков девочки Агустины, они рассказывают историю, случившуюся в Вальге летним вечером 1879 года. Я возвращалась домой с корзинкой собранных на продажу шишек и несколькими кусками черствого хлеба, поданными мне из милости соседками, когда жестокая судьба послала мне навстречу Венансио Ромеро, двадцатипятилетнего сапожника из соседней деревни, известного в нашей округе под прозвищем Конайнас.

Сплетницы рассказывают, что он много раз видел, как я танцевала со своими подружками на улице, и поэтому поджидал меня в глухой сосновой роще справа от склона Терроэйра, на дороге, ведущей к Рекейхо. Было около полуночи, блестела луна… Мне было тогда всего десять лет.

Настоящее детство Беллы Отеро

Нет никаких бумаг, подтверждающих пребывание Беллы в колледже для девочек в Лиссабоне и Барселоне, но существует официальный документ, свидетельствующий о том, что Агустина Отеро Иглесиас была зверски изнасилована 6 июля 1879 года в окрестностях своей деревни. Этот документ в течение долгого времени считался утерянным, пока не попал в сороковые годы к поэту Сельсо Эмилио Феррейро. Феррейро (ставший впоследствии одним из самых заметных поэтов своего поколения) рассказывал, что ему посчастливилось завладеть документом «по чистой случайности, прежде чем старьевщик отправил его на бумажную фабрику». Это официальное свидетельство о нападении на уже легендарную в то время парижскую звезду он передал дону Пруденсио Ландину, криминалисту и корреспонденту «Фаро де Виго». Ландин, в свою очередь, понимая уникальность документа, опубликовал лишь его изложение, опустив – но его словам, из соображений приличия – самые шокирующие места:

«Был 1879 год. В суд Кальдас-де-Рейес обратилась безутешная мать, заявившая, что вечером 6 июля ее дочь была жестоко обесчещена на безлюдной дороге. По этому делу было проведено следствие. Судебный следователь в этом округе дон Хуан Пуч Виламора посетил бедный дом потерпевшей. Врачи дон Хосе Бенито Васкес и Хосе Франсиско Васкес осмотрели ее и дали свое заключение. Согласно последнему, изнасилование было совершено в такой жестокой форме, что «из приличия не может быть описано», и состояние девочки характеризовалось как очень тяжелое. Из-за пережитого потрясения она бредила и теряла рассудок».

Вслед за этим журналист пересказал показания самой потерпевшей:

«Мы прочитали подробные показания Агустины об этом происшествии (девочке было тогда десять лет). Она рассказала, что жила подаянием, а в тот вечер шла по дороге с корзинкой для милостыни, где лежали собранные ею за день куски черствого хлеба. Преступление произошло между десятью и одиннадцатью вечера. Один или два раза она крикнула: «На помощь, крестная!» Этот жалобный призыв услышали две женщины, оказавшиеся поблизости, и одна из них, согласно показаниям обеих, ответила: «Идем-идем!»

Женщины прибежали, и преступник, узнанный ими, бросился прочь. Они подняли Агустину и отвели домой, боясь, что несчастная девочка умрет по дороге, потому что она была в ужасном состоянии. Правосудие упорно разыскивало виновного, но безуспешно: поняв, что был узнан, преступник скрылся из тех мест – вероятно, уехал в Америку».

В полицейском отчете приводилось следующее описание Венансио Ромеро: «Среднего роста, волосы каштановые, густая рыжая борода, орлиный нос, лицо круглое, бледное; носит черные клетчатые брюки, пиджак и жилет из меланжевого сукна, цветную рубашку, круглую фетровую шляпу и ботинки».

Но что же произошло потом? Что стало с девочкой после изнасилования и где ее лечили? Поскольку Каролина никогда не говорила об этом, возникло несколько версий этого эпизода из ее биографии. В процессе расследования я познакомилась со всеми, но мне кажется наиболее предпочтительной версия Боробо (псевдоним Раймундо Гарсии Домингеса), писателя и биографа, автора небольшой книги под названием «Ужасное детство Беллы Отеро». Так как Боробо сейчас восемьдесят пять лет, а его расследование было проведено более шестидесяти лет назад, когда еще были живы многие люди, знавшие Беллу, его сведения особенно ценны, поскольку получены из первых рук.

«После ужасного происшествия, – рассказывает Боробо, – девочку отвезли в «Дом Хины», известную таверну, до сих пор существующую в Вальге. Она оставалась там два дня, и, поскольку кровотечение не прекращалось (врачам так и не удалось остановить его), девочку решили перевезти в Королевскую больницу Сантьяго. Три мили, отделяющие Вальгу от Компостелы, Агустина Отеро проехала верхом на лошади: невероятно, как она выжила во время этого путешествия в таком тяжелом состоянии».

Боробо считает, что именно в Королевской больнице будущая Белла Отеро была излечена от ран, нанесенных насильником, – перелома таза и разрывов, сделавших ее бесплодной. Боробо рассказывает, что, пытаясь проверить подлинность собранных им устных свидетельств, он изучил все регистрационные книги Королевской больницы Сантьяго за 1879 год, а также за ближайшие годы, но не нашел записи о поступлении девочки по имени Агустина Отеро. Однако он уверяет, что знал старика из Вальги, Хуана Сонейру, помнившего, как «однажды, давным-давно, бедная девочка вернулась одна в деревню с жалким узелком в руке, когда ее выписали из больницы».

Так же, как и Боробо, мне не удалось точно выяснить, куда поместили Агустину на излечение. Боробо, с которым у нас завязались дружеские отношения, посоветовал мне обратиться в женский монастырь Сантьяго, что недалеко от Королевской больницы: не там ли лечилась Агустина, прежде чем вернуться «с жалким узелком» в Вальгу? Это было интересное предположение. Монахини нередко брали на себя заботу о «заблудших» женщинах, проститутках и матерях-одиночках. Поэтому вполне вероятно, что именно они взяли к себе бедную девочку, ставшую жертвой изнасилования, и заботились о ней долгие месяцы, пока она не выздоровела. Кроме того – так как во всякой лжи есть доля правды, – мне представлялось вероятным, что некоторые эпизоды из мемуаров Беллы (вроде жестокого обращения с ней в «интернате для девочек», где ее использовали как служанку, или в особенности неприятный случай с крысой) действительно имели место, хотя и среди других, более убогих декораций – в монастыре для падших женщин.

Однако Агустина не могла находиться на излечении в том монастыре, потому что он открылся лишь в 1882 году. Свидетельств ее пребывания нет и в архивах других благотворительных заведений. Ни в Доме благотворительности Сантьяго, ни в Благотворительном приюте, ни в Доме милосердия… – ни в одном из двенадцати заведений, где мы пытались установить факт пребывания Агустины Отеро. Возможно, у девочки был такой сильный организм, что, несмотря на тяжелое состояние, она смогла выздороветь дома: Белла действительно отличалась крепким здоровьем, которое не смогли подорвать ни бессонные ночи, ни алкоголь, ни модные в то время в галантном Париже наркотики. Можно предположить, что бумаги, зафиксировавшие ее пребывание в одном из таких заведений, были украдены. Множество, если не большинство документов, касающихся Агустины Отеро, – письма, свидетельства, бумаги – исчезло.

Все, связанное с Беллой, вызывало нездоровый интерес биографов и просто фетишистов, а так как некоторое время назад не составляло особого труда совершенно безнаказанно похитить такого рода документы, то первые годы жизни Агустины Отеро остались сокрытыми от любопытной публики. От ее внучатой племянницы Элены Отеро, которая была еще жива, когда я побывала в Вальге, мне удалось узнать лишь то, что после изнасилования Агустина стала объектом для пересудов. Красивую и бедную девочку презирали все соседи: и богатые, смотревшие на нее с пренебрежением, и бедные, вроде бы сочувствовавшие ей, заключили, что виновата в происшедшем она сама. Мужчины видели в танцевавшей Агустине скорее женщину, чем девочку-подростка: вероятно, это и свело с ума Венансио Ромеро. К тому же некоторые утверждали, что задолго до той злополучной ночи Агустина лишилась девственности.

Тень задает слишком много вопросов

Ницца, 8 апреля 1965 года, 7.30 вечера

Видишь, Гарибальди? Меня нельзя судить строго за то, что отказалась от своих земляков и выдумала историю об андалусском происхождении, ничего общего не имеющую с действительностью. Представляю, какое лицо сделалось бы у мадам Вальмон, когда б она узнала, что одна из знаменитейших куртизанок своего времени, женщина, называвшая себя служительницей Эроса, в действительности была лишь девочкой, над которой надругались и которая стремилась отомстить за давнюю обиду… Посмотри туда, Гарибальди. Видишь призрак того крошечного, истерзанного тела, раздавленного человеческой жестокостью? Конечно же, видишь. На это больно смотреть, правда? Мне тоже. Даже сейчас, когда я уже почти мертва и бесчувственна, меня пугают призраки Нины Отеро. Но я все равно буду вызывать их этим вечером. Не ради тебя, Гарибальди, глупая облезлая птичка… Для самых ужасных признаний не нужны слушатели с их бесполезным состраданием: я сделаю это ради той Тени на стене, которая прекрасна, но и нема и слепа. Я хочу напомнить ей, каков был настоящий двигатель ее – моей – жизни, если вдруг, в вихре славы, она впала в самообман, как это случается со многими. Я хочу, чтобы она знала – или скорее вспомнила, – какая сила давала жизнь этой прекрасной статуе.

«Жажда мщения, дорогая, – говорю я, пристально глядя на нее, – могущественнее любви и пламеннее страсти». Тень начинает беспокоиться, кажется, у нее слегка дрожит подбородок: на мгновение он вытягивается и становится дряблым, старушечьим. «Вернись, Тень, я не скажу тебе ничего, чего ты не знаешь», – успокаиваю я ее и продолжаю:

«Я никому не открывала раньше того, что расскажу сейчас тебе: не из-за страха потревожить призраки – просто я не верила, что кто-нибудь сможет меня понять. Понять, например, почему, едва оправившись от болезни и увидев отношение к ней жителей Вальги, Агустина вновь стала танцевать, чтобы подразнить мужчин. «Эта бесстыдная девчонка, видно, добивается, чтобы ее опять обесчестили», – говорили старухи. Но как могли эти добродетельные кумушки в трауре понять, что, когда нечего терять, больше шансов выиграть? Ненавидела ли я мужчин? Даже тогда, когда они смотрели на меня алчными глазами, когда в сырые ночи все мое маленькое тело ныло от недавних ран, я и не думала скрываться от них. Напротив, до самого последнего дня в Вальге продолжала танцевать в сосновых рощах и на улицах с дерзостью и вызовом женщины, в которую меня превратили раньше времени. Но каждое колыхание оборванной юбки обещало мне, что мужчины, лишившие меня чести и даже возможности быть матерью, сполна заплатят за это. «Смотрите на меня, желайте меня, в обмен на свою честь я заберу ваше достоинство. В уплату за свой ужас я завладею вашей гордостью, даже вашей волей». Оборванная девчонка, конечно же, никогда вслух не произносила этих слов, но они чувствовались в каждом колыхании ее юбки, а впоследствии этот вызов слышался в шелесте других, более роскошных нарядов: «Venez, venez, monsieur le Compte, et vous aussi, Altesse, любовь – это игра: faites vos jeux… les jeux sonts faites.[6] Ну же, рискуйте, делайте ставки, насладитесь обладанием прекраснейшей! Думаете, сможете выиграть поединок? Ошибаетесь. Любовь весьма похожа на баккару, и в ней побеждает лишь тот, кто умеет сохранить хладнокровие. Однако… прошу вас, не отказывайтесь от попытки, друг мой: игра есть игра! Рискните! Кто знает, ведь судьбе нравится, чтобы ее искушали… Хотя… если хотите, чтобы я была совершенно откровенна, могу поспорить на что угодно, что девочка Агустина завладеет вашим сердцем, и вашими деньгами, и вашей честью, monsieur. Je prenderai aussi vos larmes, cher Prince,[7] но и этого мало, чтобы заплатить за то, что вы оставили меня бесплодной».

Меня действительно удивляет, что никто не смог прочитать это явное предупреждение в колыхании моих юбок, становившемся все более дерзким по мере того, как я убеждалась в легкости победы. Любовь и азарт – что сильнее? Трепет страсти или ни с чем не сравнимое постукивание мраморного шарика по столу для рулетки? И то и другое – игра. Одинаковые игры, как говорят, но мое везение в них было неодинаковым. Давным-давно какой-то человек, по-моему, весьма незначительный, высказал предположение, что я заменяла одно удовольствие другим. «Белла испытывает за игорным столом те же чувства, которые великолепно симулирует в постели», – писал один из бумагомарателей, которых в начале века развелось огромное множество. Но кто же это был? Сейчас не могу припомнить… Вряд ли это был великий Габриэле Д'Аннунцио, боготворивший меня, или робкий Пруст, взявший мой образ в качестве прототипа для своей Одетты, и, уж конечно, не тот молодой патриотический поэт Хосе Марти, влюбившийся в меня в Нью-Йорке и включивший упоминание обо мне в свою самую знаменитую поэму.[8] Не думаю, чтобы это была Колетт или Валье-Инклан, так хорошо изображавший меня в своих книгах. «Белла-испытывает-за-игорным-столом-те-же-чувства, – которые-великолепно-симулирует-в-постели…»

«Нет, не говори ничего, Тень, давай забудем это, я не хочу, чтобы твоя прекрасная шея тряслась при воспоминании о той страсти, которой удалось тебя сжечь: le rouge, к noir, le rouge[9]Я вижу твой силуэт на стене. Как ты дрожишь от страсти, Тень: pair, Impair, manque[10]Однако довольно, не думай больше об этом, все позади. Никогда уже твои глаза не загорятся желанием поймать удачу. Этот призрак тоже умер. Будем говорить только о любви. В этом искусстве тебе не было равных».

Простые строки

I

Я открытый человек
Из страны, где растут пальмы,
И, прежде чем умру,
Я хочу выплеснуть стихи из своей души.
(…)

X

Одинокая душа
Тоскует по вечерам;
Пойду посмотрю
На выступление испанской танцовщицы.

Хорошо, что убрали
Флаг с тротуара:
Туда, где висит флаг,
Я не могу войти.

Вот появилась танцовщица —
Гордая и бледная.
Кто говорит, что она галисийка?
Вы ошибаетесь, она – богиня.

На ней шляпа тореро
И пурпурный плащ.
Она подобна
Цветку левкоя в шляпке!
(…)

Но Тень упорствует и роняет свою прекрасную голову на грудь, будто говоря: «Прав был тот писака, кто бы он ни был: отчего мы всегда побеждали в постели и проигрывали за игорным столом?»

Я не собираюсь отвечать ей на это. Лучше было бы опустить жалюзи, чтобы она нам больше не досаждала. Верно, Гарибальди? Не понимаю, почему так долго длится мираж, обычно это видение мимолетно, как солнечные блики, но сегодня… «Уходи же, Тень. Даже Гарибальди очевиден ответ на твой вопрос: в любви, как и в игре, судьба на стороне тех, кто не дает страсти испепелить себя. Поэтому тот, кто отдает тело, но не позволяет завладеть своей душой, знает ни с чем не сравнимое упоение властью, с избытком заменяющее потребность любить. В игре же, напротив… – говорю я ей и потом добавляю: – Ты начинаешь выводить меня из терпения, Тень: миражи приятны лишь тогда, когда они мимолетны, а ты сегодня слишком задержалась. Зачем мы сейчас говорим с тобой о том, что нам обеим и так прекрасно известно? Власть… любовь… игра… Это три ножки одной скамьи, как говорила наша подруга Колетт. Но какая из них самая прочная? Уж конечно, не вторая. Слушай же, Тень: девочка Агустина никогда никого не любила. Ей было достаточно вспомнить боль своего растерзанного тела или посмотреть на свою мать, которой к двадцати четырем годам судьба послала шесть незаконнорожденных детей от разных отцов. А сейчас уходи…»

Я опущу жалюзи до того, как солнце станет клониться к закату, и тень удлинится, превратившись из красавицы в старуху, которая слишком любит разговаривать сама с собой. Кроме того, пора ужинать: посмотрим, из жалкого чесночного супа или жесткого подогретого мяса устроит сегодня себе банкет Белла Отеро».

Любовь азартной женщины

Ницца, 8 апреля 1965 года, 8 часов вечера

Тень улыбается, будто не желая верить моим словам, словно после стольких мистификаций она в конце концов поверила в те любовные истории, которые сама придумывала – мы придумывали – ради удовольствия других. Как будто ей, глупой, кажется немыслимым представить, что такая знаменитая куртизанка никогда не знала любви. Или, может быть, я все же любила, но не помню этого?

«Ладно, старуха, – как будто говорит мне Тень, – не нужно лгать даже собственной Тени, признайся, что ты любила хотя бы один раз в жизни. Ты неисправимая обманщица, но твои поступки выдают тебя. Хроники того времени восторгаются твоим страстным темпераментом. Ходило множество рассказов о твоей болезненной ревности, я не имею в виду те подслащенные истории, которые ты рассказывала мадам Вальмон, а многие другие, появлявшиеся в газетах того времени: «Бурный роман Беллы едва не стоил ей жизни – она пыталась отравиться опиумом…» И еще свидетельства мужчин, любивших тебя. Это они прославили тебя, утверждая, что самое лучшее в Отеро – ее приступы ярости и дьявольская способность добиваться того, чтобы рядом с ней мужчина забывал обо всем на свете. Конечно же, ты любила, и даже больше, чем другие. Невозможно очаровать столько людей одним притворством, Каролина… Или мне лучше называть тебя Агустиной? А-а… кажется, я начинаю понимать: в тебе живет не один человек, а два – девочка Агустина, соблазняющая из мести, и женщина Каролина, не знающая в любви границ».

Угораздило же меня связаться с этой глупой Тенью. Возьмусь-ка я лучше чистить картошку или зажгу газовую плитку, чтобы разогреть суп. Ничто так не отпугивает призраков славного прошлого, как повседневность. Если я поднимусь с этого места, то больше ее не увижу, она пропадет… А вдруг она исчезнет навсегда и не захочет больше посещать меня? С кем тогда я буду разговаривать – с тобой, Гарибальди? Нет, птичка, я и так слишком много одиноких часов с тобой разделила. Лучше не буду двигаться с места, чтобы Тень не исчезла. Я буду сидеть здесь, на кровати, как все это время. Зачем отрицать? Мне в самом деле нравится видеть ее – себя прежнюю, – хотя она и задает глупые вопросы.

«Послушай, Тень, – говорю я, снова глядя на нее в упор и пытаясь продемонстрировать в действительности несвойственное мне терпение. – Я никогда не была безумна и сейчас тоже не сойду с ума только из-за того, что призрак на стене заставляет меня вспоминать о событиях, произошедших почти сто лет назад. Я тебе уже давно сказала: неправда, что нас двое – Агустина и Каролина. Я никогда не соглашалась с подобными положениями психологии – так, кажется, называют науку, представители которой упорно стремятся делить человека на две или три разных личности. Дело в том, что сейчас живы лишь призраки девочки Агустины. Остальные были уничтожены мной, я уже говорила тебе об этом и надеюсь, ты не собираешься их воскрешать. Что толку вспоминать свое невозвратное прошлое? Зачем взывать к былой славе? Я хорошо живу с призраками своего детства, они лучше гармонируют с моим настоящим, чем другие. Убогая жизнь очень похожа на другую, столь же убогую. Поэтому вполне логично, что именно они появились в этой грустной комнате меблированной гостиницы на рю Де Англетер. Кто еще может навещать такую старуху, как я, кроме птиц, иногда залетающих на балкон, теней на стене или ее собственных призраков? В конце концов, именно они будут со мной до самой смерти. Хотя иногда… все чаще и чаще я начинаю подозревать, что Смерть забыла обо мне. Почему она не приходит? Чего ждет? Может быть, она хочет, чтобы Белла Отеро так и жила здесь, в этой комнате гостиницы «Новелти» – что за претенциозное название для пансиона! – где мои единственные живые гости – голуби, которых я кормлю из окна. Они прилетают, привлеченные скорее не мной, а пением Гарибальди – такой же дряхлой, как и я, канарейки.

Или, возможно, все еще хуже. Может быть, я уже мертва и нахожусь в аду. Наверное, так оно и есть. Потому что какое наказание может быть хуже, чем влачить жалкое существование в городе, некогда покоренном мной, знать, что все, любившие меня, мертвы, и довольствоваться редкими появлениями своей молодой Тени и воспоминаниями далекого прошлого? Хотя лучше называть их призраками. Звучит более значительно, хотя это менее славные страницы прошлого – воспоминания Агустины Отеро, девочки из Вальги, бесстыдно искусившей свою судьбу».

«Бесстыдно искушать судьбу… грешно сводить с ума мужчин…» Я и сейчас улыбаюсь, вспоминая эти слова, окончательно отдалившие меня от деревушки моего детства. «Посмотрите на нее, – говорили добропорядочные жители Вальги, видя, как я танцую в сосновых рощах, – эта девчонка дьявольски красива, она способна свести с ума даже святого и знает об этом…» Сколько мерзких сплетен! В те времена я была такая же, как и ты, Гарибальди, немногим больше, чем дикий зверек. Как я могла понимать, что такое дар красоты? Разве я когда-нибудь себя видела со стороны? Разве знала, каков цвет моих глаз или блеск волос? Я, как и любая другая девочка такого же происхождения, не знала, как выгляжу. Единственное подобие зеркала, в которое я смотрелась, были воды реки – обманчивая поверхность, и это знает любой. Сейчас мне пришла на память легенда о Нарциссе. Тот австрийский врач, ставший популярным после публикации своей книги, все напутал. Он заставил людей поверить, что кто-то может влюбиться в собственное отражение в реке. Уверяю вас: в водах реки можно увидеть всего лишь дрожащий силуэт. Так что бедняки моего поколения не знали черт своего лица.

Я прерву ненадолго рассказ Беллы, чтобы прокомментировать кое-что заинтересовавшее меня. Когда изучаешь жизнь человека другого времени, открываются неожиданные детали, меняющие прежнее представление об этом человеке и его поведении. Например, все знают, что при написании биографии обязательно необходимо учитывать исторический контекст, но я поняла, что не менее необходимо ввести в повествование бесчисленное множество повседневных мелочей, редко встречающихся в исторических книгах. Поэтому в связи с уверениями Агустины о совершенном незнании ею своего внешнего облика мне бы хотелось процитировать интересный отрывок из «Истории частной жизни» Арье и Дюби. В томе, посвященном последним годам XIX века, написано: «Очень жаль, что отсутствует подробное исследование относительно распространения и употребления зеркала в Европе того времени I».). В деревнях настоящее зеркало имелось только у цирюльника, простым же сельским жителям оно было недоступно. Они могли представить свой физический облик только через восприятие их окружающими». «Как жить внутри тела, которое ты никогда не видел? – задается вопросом в своей книге доктор Вероника Наоум. – Нам эта ситуация ныне кажется совершенно невероятной. Современным людям трудно представить, что сто лет назад 99 процентов населения не знали, как они выглядят, и все связанные с этим последствия для существования человека и конфигурации его личности».

Все это вполне позволяет предположить, что именно недоумение десятилетней девочки, не понимавшей, в чем ее обвиняли, привело к формированию неукротимого характера Каролины и породило желание покинуть Вальгу.

Из Вальги в Марсель

Теперь мне придется на некоторое время самой продолжить повествование, потому что с момента бегства Агустины из Вальги и до начала восьмидесятых годов, когда появились известия о ее первых успехах на юге Франции, о жизни будущей Беллы Отеро нет достоверных сведений. В мемуарах, продиктованных мадам Вальмон, Каролина заполняет эту пустоту, рассказывая о возлюбленном по имени Пако Колль, о бегстве в Португалию, дебюте в Лиссабоне и Барселоне и беременности, но ничто из этого не подтверждается документальными свидетельствами, тем более беременность, которая была невозможна, согласно известным медицинским заключениям. Как удалось Агустине, едва вырвавшись из нищеты, за столь короткое время превратиться в одну из самых ярких звезд своего времени? К каким способам и уловкам она прибегала, какими любовниками пользовалась, чтобы открыть перед собой первые двери? Как и с кем убежала Агустина из Вальги, когда ей не исполнилось еще и двенадцати лет? Попробуем узнать об этом, используя более или менее прямые свидетельства, полученные в единственном месте, где их до сих пор можно обнаружить, – родной деревне Каролины Отеро в провинции Понтеведра.

Вот итог нескольких дождливых дней, проведенных в Вальге.

Вальга представляет собой небольшое селение, состоящее из пяти приходов: Кампанья, Кордейро, Сетекорос, Вальга и Ханса. На фотографиях, сделанных всего несколько десятков лет назад, Вальга выглядит жалкой деревушкой с каменными домами, но с тех пор она сильно изменилась. Человек, приехавший сюда в поисках следов Каролины Отеро, увидит красивые кирпичные постройки, веселых открытых людей, которые (в отличие от своих родителей) гордятся своей знаменитой землячкой. Служащие муниципалитета Мон и Мари Кармен, занимающиеся вопросами культуры, пытаются раз и навсегда покончить со всеми табу, долгие годы связанными с личностью Отеро. Недавно по их инициативе были установлены отношения с муниципалитетом Ниццы с целью получения сведений и экспонатов для создания небольшого музея. К сожалению, материал, который удалось собрать, невелик. Нет ни документов, ни писем, ни вещей, а свидетельства людей о том, что произошло после того, как Агустина сбежала из Вальги, разнятся или выглядят слишком неправдоподобно. Некоторые считают, что Агустина уехала в Понтеведру и поступила служанкой в дом врача. Возможно, не случайны рассказы Каролины о том, как, оставив колледж, она испытала множество унижений от жестоких наставниц Хуаниты и Пепиты. Может, она жила у врача, от которого сбежала потом со своим возлюбленным Пако? По словам других, Отеро, рано сбившись с пути, попала в публичный дом, где обслуживала клиентов и танцевала за мизерную плату. В свою очередь, ближайшие родственники Беллы, бывшие еще в живых, когда я посетила деревню, Хуан Мануэль и Элена Отеро (ее внучатые племянники преклонного возраста), уверены, что дело обстояло по-другому. По их мнению, двоюродная бабка сбежала из Вальги в 1880 году с труппой бродячих артистов, часто посещавших тогда те места. Донья Элена Отеро вспоминает, как мать Агустины (ее действительно звали Кармен, хотя она не была ни цыганкой, ни андалуской) жаловалась, что ее дочь ушла, не попрощавшись ни с ней, ни со своими братьями и сестрами. В один прекрасный день она исчезла, но, согласно многим свидетельствам, примерно через два года после бегства дала о себе знать.

В то время Агустина уже называла себя Каролиной (именем своей старшей сестры, умершей еще до крещения) – возможно, из-за ненужной предосторожности, чтобы мать не смогла разыскать ее, так как она была малолетней. Когда труппа артистов и акробатов, к которой присоединилась Каролина, проходила по мосту мимо ее родной деревни, она перегнулась через перила и окликнула женщин, стиравших в реке белье. Сначала она сказала, чтобы они никому не говорили, что видели ее, пока труппа не уйдет, а потом бросила им красивые вышитые наряды (две ночные сорочки, согласно другим версиям) и попросила отнести их ее младшей сестре в подарок. После этого, даже не передав привета матери, Каролина быстро удалилась, будто опасаясь, что кто-то или что-то заставит ее вернуться.

Второй контакт Беллы с семьей произошел почти восемьдесят лет спустя. В 1959 году донья Элена Отеро написала тете, уже престарелой и влачившей жалкое существование, письмо, предлагая вернуться в родную деревню и жить с ними до конца дней. Через шесть месяцев племянница получила одно из трех уникальных рукописных писем Каролины Отеро,[11] будто бы написанное рукой секретаря.

Оригинал, который донья Элена хранила долгие годы, взял у нее на время фанатичный биограф дон Хосе Пиньейро Apec, но так и не вернул его хозяйке, объяснив, что «письмо было похищено». Однако вот текст этого письма, приведенный им в его книге:

Ницца, 21 июня 1959 года

Уважаемой донье Элене Отеро Пуэнтесесурес

Сеньора, я отвечаю вам на письмо от 14 января 1959 года, единственное, полученное от вас сеньорой Отеро. Она не написала вам ответ, так как находилась в тяжелом состоянии в клинике, и ваше письмо было получено ею с опозданием, поскольку врач не разрешал передавать ей корреспонденцию. Сеньора Отеро действительно составила завещание в пользу бедняков Вальги, но, возможно, она подумает и, хотя вы никогда не вспоминали о ней, сделает что-нибудь и для семьи Отеро. Я пишу вам под диктовку сеньоры Отеро, которая передает вам сердечный привет.

Секретарь Э. Мартинес

Как мы видим, лживая, как всегда, Каролина, извиняется через секретаря (?) и демонстрирует некоторое высокомерие и злобу по отношению к родственникам. Следует заметить, что, когда становишься «автором, ищущим своего героя», приобретаешь нюх легавой собаки на любой интересный след. Поэтому, прочитав письмо, посланное Беллой племяннице, я обратила внимание на то, что слово «Отеро», написанное рукой секретаря, очень похоже на подпись Беллы, известную по многочисленным старинным открыткам с ее изображением. Сначала я подумала, что это письмо написала она сама, придумав секретаря, дабы придать себе больше значительности в годы полнейшей нищеты, однако потом, проконсультировавшись с графологом, я отказалась от этого предположения. Почерк письма действительно очень похож на почерк памятных надписей, выполненных Беллой Отеро, в особенности заглавная буква «О». Однако люди, посетившие Каролину в ее уединении в Ницце – например, Альберто Оливерас, даже записавший на пленку интервью с ней в 50-е годы, – уверяют, что она с трудом изъяснялась и писала по-испански. По-французски говорила с сильным и наигранным испанским акцентом, сносно изъяснялась по-английски и даже по-немецки… Каролина обладала удивительной способностью к языкам, за исключением своего, родного, и прибегала к нему лишь для того, чтобы придать экзотическое звучание речи, снабжая ее время от времени словами «caramba»,[12] «dios mfo»,[13] не считая непременного «olés».[14]

Вполне вероятно, что Белла научилась писать во Франции, а не в Испании, потому что в детстве, хотя она и числилась в деревенской школе, где была учительницей ее крестная мать Хосефа Коусиньо, ей больше нравилось танцевать, чем ходить на занятия. Приведенное же письмо, напротив, написано по-испански без ошибок: возможно, в этом случае в качестве «секретаря» выступал кто-нибудь из соседей по рю Де Англетер, какой-нибудь эмигрант, живший в те годы в Ницце.

Возвращаясь к содержанию письма, хочу обратить внимание на то, что его презрительный или раздраженный тон соотносится с другими сведениями, полученными от племянницы Беллы Отеро. По словам доньи Элены Отеро, мать Беллы жаловалась, что дочь никогда не заботилась о ней, даже в годы ее наивысшей славы. Эти жалобы, по-видимому, справедливы, потому что до самой смерти в 1903 году мать Каролины Отеро прожила в той же лачуге, где родилась Белла, – убогой постройке в тридцать шесть квадратных метров. Как было принято тогда, семья – мать с шестью детьми (двумя девочками и четырьмя мальчиками) – ютилась в верхней части жилища, а свиней, овец и, возможно, корову держали внизу, чтобы они нагревали верхний этаж. Дома этого ныне уже не существует, но подобные лачуги можно увидеть на той же улице, которая, кстати, недавно была названа именем знаменитой землячки.

Возможно, какой-нибудь давней обидой можно объяснить равнодушие Беллы к своей семье, особенно к матери, которую она весьма неприязненно описывает в мемуарах. Каролина обвиняет мать в супружеской неверности, злобности, ревнивости и легкомыслии. Единственный раз в жизни признавшись, что была жертвой изнасилования, Белла укоряет мать, даже не навестившую ее за несколько месяцев, проведенных в больнице. Такое отношение Каролины, судя по всему, вызвано стремлением забыть тяжелое детство и желанием сохранить способствовавшую артистическому успеху легенду о ее происхождении – что она андалуска и дочь цыганки. Нет свидетельств, что Агустина когда-либо была в Вальге после того, как покинула ее в двенадцатилетнем возрасте. В интервью мадридской газете «Дьярио илюстрадо» Белла, находившаяся в зените славы, сообщила, что собирается поехать на родину, дабы «понаблюдать за работами по возведению роскошного особняка для матери». Однако нет достоверных сведений, что она действительно приезжала в Галисию, а особняка, естественно, не было и в помине. С другой стороны, некоторые жители деревни вспоминают, будто слышали рассказы о том, что однажды Кармен Отеро ездила в Париж, где встречалась со знаменитой дочерью. Мало того, в разделе «Путешествия» газеты «Фаро де Виго» от 19 июня 1895 года наряду с известиями о приезде или отъезде разных знаменитых людей появилась заметка, озаглавленная «Мать танцовщицы Отеро»:

«Позавчера мимо станции города Редондела, в поезде на Мадрид и Париж, проехала мать знаменитой Беллы Отеро, о которой столько говорят в последнее время. Она путешествует в традиционной одежде своей родины».

Однако все же сомнительно, что эта поездка действительно состоялась. Трудно поверить, что Каролина пригласила мать в Париж, а потом, будучи одной из богатейших женщин своего времени, позволила ей вернуться в нищету, в лачугу со свиньями и овцами. Кроме того, племянники Беллы отрицают существование какой-либо связи между матерью и дочерью, как и факт получения ею от Каролины шелковых чулок, которые, как утверждает один биограф, все еще где-то хранятся, как свидетельство того, что по крайней мере один раз в жизни Белла сделала подарок матери. Существуют даже фотографии этих чулок: я не публикую их в книге, потому что они вовсе не походят на французские чулки. Несмотря на это, вышеупомянутый биограф утверждает, что мать Отеро отдала их врачу, так как ей нечем было заплатить ему за визит.

Еще одно доказательство неприязненного отношения Каролины к своей семье содержится в мемуарах: в этом случае главным героем выступает брат Адольфо, будто бы посетивший ее в Париже. Белла отделалась от, вероятно, обременительного присутствия брата весьма оригинальным способом. После ссоры с одним из любовников, русским князем Пириевским, она потребовала, чтобы тот в доказательство любви к ней сопровождал ее брата Адольфо, человека авантюрного склада, на войну с бурами.

Через год, 29 июля 1900 года, в газете «Вердад», издававшейся в Сесуресе, в разделе «Путешествия» было опубликовано известие о возвращении «героя»:

«[…] Адольфо Отеро, раненный пулей в ногу, получил два месяца отпуска, чтобы излечиться от полученных ран. Сесурес приветствует его».

Вероятно, в семье Отеро все были большими выдумщиками: как рассказывает Каролина в мемуарах, князь Пириевский и ее брат даже и не думали отправляться в Трансвааль. «Сходя с ума от беспокойства, я в конце концов узнала, – пишет она, – что Пириевский и мой брат находились в полной безопасности и проводили время в кутежах по всем увеселительным заведениям Лоренсо Маркеса».

Конечно, эти сведения – всего лишь любопытные, но ничего не значащие анекдоты, но мне кажется, они помогают лучше узнать нашу героиню и понять еще одну интересную вещь. Очень странно, что жизнь человека, исчезнувшего так недавно – в 1965 году, может стать объектом стольких мифов и выдумок. Приехав в Вальгу, сталкиваешься не только с противоречащими друг другу версиями, но и с десятками вымышленных историй. Возможно, что возникновение стольких легенд связано с тем, что до недавнего времени жители Вальги стыдились распутной жизни своей землячки и отказывались говорить о ней. Так наряду с умолчанием и возникли все эти истории. Приведу одну из них, красноречиво пересказанную мне жительницей Вальги. По словам этой женщины, ее тетя примерно в 1891 году, когда Белла Отеро была уже знаменитой, увидела неподалеку от деревни закрытый экипаж с зелеными занавесками, в котором, как оказалось, ехали Каролина и русский князь. Экипаж не въехал в Вальгу, а «остановился перед моей тетей (она была швеей), и Белла попросила ее об одной услуге – она хотела, чтобы из ее красного бархатного плаща сшили покрывало для Святого Роке, чтимого в церкви Сан-Сальвадор в приходе Сетекорос». По свидетельству рассказчицы, ее тетя так и сделала, приведя, насколько это было возможно, парижский плащ в соответствующий вид, однако священник прихода Сетекорос наотрез отказался украшать этой накидкой Святого Роке. Кстати сказать, у скромной гипсовой статуи святого имелось покрывало, также из гипса, так что бархатное выглядело бы на ней весьма нелепо.

Любому человеку, приехавшему в Вальгу, расскажут десятки подобных историй, утверждая, что услышали их от очевидцев. Кто-то уверяет, будто его бабушка просила милостыню вместе с Беллой, другой клянется, что его прадед был первой и единственной любовью Нины, а кто-то ссылается на своего родного дядю, видевшего, как она украла у соседки юбку, потому что была совсем бесстыжая. Однако единственная история, в достоверности которой мне удалось убедиться в Вальге, достойна пера Гарсии Маркеса. Вот эта история, и я бы назвала ее «Блестки священника Каррандана».

Блестки священника Каррандана

Эта история, кстати, опровергающая обвинение в скупости, выдвигаемое против Беллы ее родственниками приводится в книге «Ужасное детство Беллы Отеро», написанной Боробо – человеком, больше всех знающим о Каролине (или по крайней мере самым честным из знающих). Этот автор в течение многих лет собирал сведения об Отеро, и именно он установил, что в годы своей славы Белла переписывалась со священником из родной деревни, братом ее крестной. Здесь необходимо сделать небольшое отступление и объяснить, что, как можно убедиться по свидетельству о крещении, у Каролины Отеро не имелось не только официального отца, но и крестного, а ее крестной матерью была Хосефа Коусиньо, девушка из богатой семьи, где мать Беллы работала служанкой. Хосефа всегда заботилась о Нине. Доказательством может служить то, что в полицейском отчете об изнасиловании записано: девочка звала на помощь не свою мать, а «крестную». Именно Хосефа выбрала имя для новорожденной, назвав ее Агустиной – в честь родоначальницы семьи Коусиньо.

Хосефа занималась благотворительностью и руководила школой, где Белла научилась кое-как читать и писать. Она была сестрой Мануэля Висенте Коусиньо, священника, известного по прозвищу Каррандан и активно участвовавшего до возвращения в Вальгу в политической борьбе на стороне карлистов. Судя по всему, Каррандан, несмотря на консервативные убеждения, был человеком широких взглядов: иначе никогда бы не произошли описанные Боробо события, в достоверности которых я смогла убедиться.

Используя в качестве источника книгу «Желчь», написанную Луи Бонафу, саркастическим хронистом той эпохи, хорошо знавшим Беллу, и статью журналиста Хоакина Пескейры, появившуюся в местной газете около 1943 года, Боробо сообщает:

«Этот священник – ныне покойный – был сеньор Каррандан, ярый карлист […]. Он действительно часто получал от Отеро письма, написанные по-французски […], и распределял среди ее родственников и бедняков деньги и старую одежду, присылаемую ему Беллой […]. Каррандан восхищался благотворительностью Отеро и отзывался о ней с искренним восторгом. «Она намного лучше, – заявлял он по-галисийски, – чем некоторые богатые женщины, слывущие добродетельными». Сеньор Каррандан всегда превозносил милосердие Отеро: до всего остального этому снисходительному и гуманному священнику, настоящему галисийцу, не было дела».

Далее Боробо уточняет: «Каррандан не являлся приходским священником Вальги. Он был капелланом собственной часовни рядом со своим домом […]. По свидетельству внучатого племянника Каррандана, его дядя, не зная, что делать с роскошными нарядами, посылаемыми ему Беллой, отдавал их священнику прихода Сетекорос в Вальге, поэтому некоторые скульптуры в этой церкви […] были облачены в шелковые одежды Беллы Отеро. Каррандану, бесхитростному и доброму христианину, несомненно, нравилось исполнять столь приятные поручения; однако его отношения с тогдашним священником Вальги были не очень дружественными, потому он предпочитал отдавать дары Отеро священнику прихода Сетекорос, пастыри которого отличались особой человечностью и добротой».

* * *

Весьма любопытный факт, вошедший в книгу Боробо.

То, что статуи Святой Девы в галисийской деревне были облачены в одежду блестящей куртизанки, показалось мне настолько необычным, что захотелось проверить правдивость этой истории. С этой целью я посетила церковь Сетекорос, где, к своему разочарованию, не нашла ничего интересного. По-прежнему на месте находился Святой Роке в красной накидке – увы, из гипса. Слева от главного алтаря стояла статуя Богоматери в довольно пышном облачении. По словам доньи Элены Отеро, одеяние Богоматери сшито из нарядов ее двоюродной бабушки. Сначала я обрадовалась: вот оно, то самое покрывало из черного бархата, расшитого золотом, парижский кружевной платок и четки из агатовых бусин, может быть, сверкавших на сцене «Фоли-Бержер» или «Сирк д'Эте». Однако священник церкви объяснил, что облачение это является лишь копией прежнего: пять лет назад его пришлось заменить, поскольку оно пришло в негодность из-за сырости. Так что я не обнаружила ни одной скульптуры, облаченной в одежду Беллы Отеро. Разочарованные, мы покинули церковь. Нас, искателей реликвий, было четверо: Кармен и Мон из муниципалитета Вальги, моя подруга Алисия Кайкойя, неутомимая в расследовании галисийских тайн, и я. «Опять неудача, – думали мы, – не было одежд языческой богини, украшавших священные статуи; еще одна выдумка». Но мы еще не знали, что одна из двух счастливых находок ждет нас в Вальге, в доме священника Каррандана.

Этот огромный дом стоит в деревне до сих пор, и в нем живут потомки доньи Хосефы Коусиньо, крестной матери Отеро. Как почти во всех предыдущих расследованиях, разговор с потомками лишь подтвердил уже известные нам сведения: что мать Беллы получала милостыню от семьи, в доме которой время от времени работала служанкой; так как она была бедной матерью-одиночкой, то ей не удалось найти никого, кроме милосердной Хосефы, кто согласился бы стать крестной матерью девочки. Никто здесь не знал о письмах Каролины священнику: единственным человеком, кто мог что-либо знать об этом, была племянница Каррандана, но она уже давно потеряла память от старости.

Мы уже уходили, когда увидели возле дома часовню, где священник Каррандан служил мессу, и из любопытства попросили разрешения зайти внутрь. Это была семейная часовня с полудюжиной скамей, алтарем в центре и иконами с двух сторон: слева было изображение Святого Сердца, а справа – Девы Марии. Обе иконы украшены тканями. Несмотря на плохое освещение и то, что иконы находились на высоте двух метров, было видно, что ткани расшиты блестками. Надо сказать, что у меня не очень решительный характер, к тому же мне казалось, что хозяевам и без того надоели мои назойливые расспросы, потому я не решилась попросить их показать нам поближе эти в китчевом стиле украшенные иконы. Я была уже готова уйти, но в этот момент Алисия Кайкойя, сыгравшая роль настоящего детектива в этом расследовании, достала фотоаппарат. Так как она обладает несомненным обаянием, то сумела уговорить родственников священника Каррандана снять иконы. Они даже подержали их, пока мы фотографировали.

Без сомнения, это было именно то, что мы искали. Так вот куда попали некоторые шелковые ткани и блестки, присылаемые Каролиной Отеро из Парижа. Этими «греховными» блестками и парижскими камнями усыпана теперь корона Святого Сердца в галисийской часовенке. Взглянув поближе на эти иконы, мы обнаружили, что все на них, кроме лица и рук, покрыто расшитыми тканями и бусинами. Поскольку изображение намного нагляднее описания, читатель может обратиться к иллюстрации. Особенно хочу сказать о некоторых цветовых деталях, которые нельзя разглядеть на фотографии. На Спасителе надета туника из золотистой парчи, а поверх нее – накидка из розового шелка, усыпанного бирюзовыми блестками. Из той же ткани, только вышитой другим цветом, сделаны накидка и туника Святой Девы; кроме того, ее голову украшает корона с драгоценным камнем, возможно, топазом, пришитым к ленте, покрытой блестками, – по парижской моде того времени.

Каким бы удивительным и любопытным ни было это открытие, нас ожидало нечто не менее интересное. Алисия, не удовольствовавшись находкой деталей и тканей, более подходивших для мюзик-холла, продолжала поиски по окрестным церквам и обнаружила целый костюм Беллы.

Через некоторое время после моего отъезда Алисия наткнулась на еще один наряд, лежавший под столом в ризнице маленькой часовни в Рекьяне, красивом местечке в горах Вальги. Долгие годы эта туника украшала скульптуру Девы Марии. Покрой ее прост, но цвет, текстура и необычная вышивка art déco в виде цветов, переплетенных с гирляндами (в стиле конца века), совершенно не похожи на то, что можно увидеть на церковной скульптуре в любом уголке Испании.

Так, с обнаружением парижского наряда в столь необычном месте и двух китчево украшенных икон «avant la lettre», как сказала бы Белла, подтвердилась истинность одной распространенной в этих местах легенды. Убедились мы и в достоверности презрительного высказывания Каролины, приводимого в книге Луи Бонафу «Желчь». Согласно его свидетельству, на вечере, данном танцовщицей в Страстной четверг в ее парижском доме, случился такой разговор:

«– Я всегда считал вас ревностной католичкой, – заметил кто-то из гостей. – Говорят, вы посылаете свои наряды в родную андалусскую деревню, для украшения Девы Марии.

На что Отеро, смеясь, ответила:

– На самом деле это очень забавно. Что еще можно сделать для дикарей, среди которых мне довелось жить? Подумать только! Эти несчастные восхваляют меня за то, что я посылаю им свое негодное тряпье для облачения Богородицы!»

«Отеро, – заключает с восхищением Бонафу, – женщина с характером».

Прочь из этих четырех стен

Ницца, 9 апреля 1965 года, 9.30 утра

Проведя целую неделю дома, сегодня я решила выйти за покупками. Когда на меня находит жажда одиночества, я целые месяцы провожу в своей комнате. В этом случае я прибегаю к помощи Жоржа Ивальди, юноши, живущего в этом же доме, или Ассунты, моей соседки: они приносят мне газету и что-нибудь из еды и кладут в старую корзинку, привязанную к веревке. «Ты – как Рапунзель в своей башне, ma Belle, – сказал бы мой хороший друг Кокто, если бы не был мертв. – Только ты в плену не у колдуньи, а у собственных прекрасных (и уже очень старых) ног», – добавил бы он, потому что ему всегда нравилось бередить больные раны. Однако он бы ошибся. Ногам Беллы все еще под силу одолеть два пролета лестницы, отделяющие ее от улицы: это вызывает удивление моих соседей, а мне нравится их удивлять. «Поглядите-ка, никак мадам Отеро решила вернуться в мир живых», – шушукаются они, видя, как я направляюсь к площади с сумкой для покупок в одной руке и палкой в другой. Они смотрят на меня с тем восхищением, на какое способны добрые люди при виде девяностошестилетней старушки, безупречно накрашенной и прямой, как балерина. Иногда я даже улыбаюсь им: у каждого возраста есть свое маленькое кокетство.

Идти недалеко. Я уже не хожу на долгие прогулки по Променад-дез-Англэ, как несколько лет назад, когда некоторые туристы еще останавливались сфотографировать меня, не зная в точности, кто я такая: то ли состарившаяся актриса немого кино, то ли разорившаяся принцесса. Теперь же я довольствуюсь прогулкой на сто метров, отделяющих меня от «Тут-э-ля», чистого магазинчика готовой еды, принадлежащего месье Марселю Антрессанглю. Когда я в хорошем настроении, прогулка доставляет удовольствие и кажется такой же долгой и разнообразной, как тогда, когда я гуляла по набережной. Шажок за шагом, шажок за шагом: мир такой огромный или такой маленький, каким ты хочешь его представить. Сегодня, наверное, я куплю два яйца на ужин и немного хлеба – ничего больше. Завтра же, в субботу, возьму свое любимое блюдо: civet[15] из кролика, который готовит père[16] Марсель в выходные. Раньше я терпеть не могла кролика, но теперь научилась улучшать блюдо, покупаемое мной в «Тут-э-ля», добавляя к нему щепотку кориандра. Я вам настоятельно рекомендую попробовать: уверяю, с этой приправой оно напоминает зайчатину, которую готовил повар кайзера Вильгельма: кролик а-ля «Willy chéri», можно было бы его назвать. По-моему, неплохая идея.

Дорогой Вилли уже давно не занимает мои мысли. Я не вспоминала о нем часто даже в то глупое время, когда передо мной снова и снова, как на экране кинематографа, проносились годы моей славы. О его кузене, царе Николае, я, напротив, часто думала. Жаль его… Боюсь, Никки был плохим любовником, но он не заслужил такой жестокой участи.

– Bonjour, месье Антрессангль. Дайте мне, пожалуйста, два яйца и средний багет.

– Здравствуйте, мадемуазель, сейчас я вас обслужу. Я на мгновение забываю, что нахожусь в магазине папаши Марселя, потому что там, прислонившись к двери, стоит мужчина лет двадцати и смотрит на меня. Как странно, ведь он слишком молод, чтобы слышать хотя бы легенды обо мне. Но его глаза? Нет, нет, вряд ли это поклонник. Дорогая Лина,[17] не обманывай себя. Должно быть, это репортер. Один из тех назойливых, помешанных, упрямых журналистов из неизвестно какой газеты.

– Сеньорита?…

Я не обращаю на нахала внимания и сосредоточиваю взгляд на толстых пальцах папаши Марселя, отдавая ему тщательно подсчитанные несколько франков. Потом выхожу из магазина, делая вид, что не замечаю того типа.

– Сеньорита, мадемуазель Отеро…

Притворяться глухими – привилегия стариков, к тому же очень удобная, потому что они, как правило, действительно ничего не слышат. Но этот нахал пытается взять меня под руку, чтобы помочь спуститься со ступеньки которую я знаю как свои пять пальцев. Я отказываюсь от его помощи с присущей мне грубостью. Сейчас, когда я могу разглядеть этого типа лучше, так как он стоит до неприличия близко, мне кажется, что он несколько похож на того юношу, фото которого так часто появляется сейчас в «Пари мач», как и мое в свое время. Как его зовут? Ах, да, Джонни Холлидэй, или Хэллидэй, что-то в этом роде. Черт возьми! Когда я читаю газеты, все эти персонажи кажутся мне одинаковыми. У моего преследователя нелепо длинные волосы, как у того артиста, такой же широкий блузон и длинные бакенбарды. Я продолжаю идти, будто не замечая его. Еще одна привилегия старости – возможность с достоинством изображать старческое слабоумие. У журналиста не хватит терпения – я уже от многих отвязалась подобным способом. Направляюсь домой через небольшую площадь напротив базилики Нотр-Дам и вдруг вижу – ну и ну! – там, на улице справа, другого типа, точную копию Джонни Холлидэя, разгружающего грузовик, а дальше – третьего (на этот раз брюнета), садящегося на огромный мотоцикл. Надеюсь, такое обилие Джонни Холлидэев – всего лишь мода, а не колдовство.

«По-видимому, это новый стиль апаш,[18] Лина, дорогая, – говорю я себе и добавляю: – Plus ca change plus c'est la тете chose[19]». Так говорю всегда, когда наблюдаю особенности этого времени, мне уже не принадлежащего. Если бы у меня так сильно не болели ноги, следовало бы отважиться и пойти дальше – по другим улицам, чтобы посмотреть, как изменяется мир. Я всегда была любопытна. Оборачиваюсь: где же журналист? Он уже не идет за мной. Что ж, тем лучше. Современные журналисты легко сдаются, не то что прежние, которые были готовы следовать за мной до самого ада. Но я прекрасно знаю, с чем это связано. Дело не только в том, что моя слава поблекла с годами. Есть и другая причина – легенда о моем замкнутом характере, которую я сама создавала с того времени, как поселилась в этом квартале. «Белла Отеро? – скажет вам булочница или хозяин ресторанчика на углу, да и любой из моих соседей, которого спросят обо мне. – Она почти не показывается, бедность сделала ее нелюдимой».

А другие соседи, чаще всего женщины, обычно добавляют, вытирая, как Пилат, руки о передник: «О, ею уже никто не интересуется, месье… столько спеси и жеманства… Представьте себе, она пытается убедить нас, что до сих пор что-то собой представляет, но в действительности ее вот уже много лет никто не навещает. Она живет там, на рю Де Англетер, в жалкой комнатке под номером 26, среди остатков былого великолепия. Попытайтесь подняться к ней, если хотите, но я готова поспорить на десять франков, что она откажется вас принять, сославшись на свидание с поклонником – герцогом, графом или каким-нибудь аристократом… Бедная помешанная старуха. Эта мания величия могла бы раздражать, если бы Отеро не выглядела такой жалкой. Знаете что? Еще несколько лет назад она каждый вечер заказывала себе из магазина поблизости ужин на двух персон, пытаясь заставить нас поверить, что Белла Отеро ждет поклонника. Теперь же, чтобы побаловать себя, она лишь изредка покупает полбутылки шампанского. Грустно правда?…» И женщина снова вытирает красные руки о передник, надеясь, что журналист сфотографирует ее и поместит снимок в газете с подписью: «Соседка рассказывает нам о печальной старости одной из богатейших женщин мира, которую игра довела до нищеты».

Однако уже давно ничего подобного не происходит. Никто не досаждает соседям с просьбами рассказать что-нибудь обо мне. Прошло слишком много времени, и никому не интересны россказни о бывшей мультимиллионерше, тратящей последние франки на полбутылки шампанского. Тем лучше. Я не нуждаюсь в журналистах, потому что не хочу рассказывать о моей теперешней жизни. Когда я приняла последнего? Помню одного из «Пари мач», появившегося в 1954-м, больше десяти лет назад. Я позволила ему сфотографировать меня перед «Негреско», потому что тогда имела довольно приличный каракулевый воротник и красивую фетровую шляпу. С кем еще виделась? Ах да, с неким Антонио Олано, назвавшимся журналистом и моим земляком (неужели этот человек не понимал, что меньше всего удовольствия мне мог доставить визит галисийского журналиста?). А потом, позже, наверное, в 1959-м, приходил, помню, еще один. У него был приятный голос, мы говорили по-французски, хотя он был испанцем. Зеленые, очень выразительные глаза. Его звали Оливерас. Мне понравилось разговаривать с ним. Я даже пригласила его подняться ко мне домой – поддавшись глупому порыву, в котором теперь раскаиваюсь. Я села на кровать (я украшаю ее симпатичными подушками, чтобы днем она служила диваном), а он уселся на стульчик, слишком маленький для его длинных ног. Несмотря на столь неудобную позу – он походил на внимательную борзую собаку, – Оливерас чрезвычайно любезно выслушал все мои выдумки. «Прошу меня извинить, – сказала я журналисту после того, как показала ему свой альбом с вырезками (моя комнатка была не убрана в тот день, и мне не хотелось давать ему время присмотреться к деталям)… – Прошу извинить, но один мой поклонник ждет меня сейчас в казино. Хотя этому никто не верит, но я очень богата, и когда-нибудь это откроется. После смерти Беллы Отеро все откроется».

Très charmant,[20] этот Оливерас. Он притворился, будто поверил моим выдумкам… Настоящий светский человек. Должно быть, он знает, что мы, старики, часто обманываем не других, а самих себя. Ведь это вполне естественно, правда? Что нам еще остается, кроме выдумок и теней?

Я потихоньку направляюсь к площади. Часто я сидела там на скамейке и кормила голубей – я всех их знаю по именам. Однажды полицейский попытался запретить мне это. «Пожалуйста, месье gendarme, не будьте таким строгим. Раньше я была соблазнительницей мужчин, а теперь могу приманивать только голубей», – сказала я ему трогательным голосом бывшей красавицы, что обычно хорошо действует в подобных случаях. И действительно, это сработало: с тех пор мы стали с Жан-Пьером друзьями, и при встрече он помогает мне донести мою жалкую сумку с покупками до второго этажа, где я живу. Однако сегодня Жан-Пьера нет, не видно и голубей. В это время улицы Ниццы полны туристов, и это мне не нравится. Люди смотрят на местных жителей, как на чудесные реликвии. А куда подевался журналист, похожий на Холлидэя? Его тоже не видно. Может быть, это было просто видение? Не имеет значения. Я приближаюсь к центру площади, и – вот это да! – моя скамейка свободна, это почти чудо, ведь здесь столько народу. Я решила воспользоваться случаем и задержаться здесь, чтобы погрузиться в глупые грезы, ничего общего не имеющие ни с голубями, ни с жандармами.

Я сажусь на скамейку, ставлю в уголок, подальше о солнца и мух, плетеную сумку с покупками и палку, а потом начинаю искать неровную плитку, на которую однажды совершенно случайно наступила. Она должна быть где-то здесь, слева, плохо зацементированная плитка, поднимающаяся над остальными. Là voilà[21]t я легко наступаю на нее, а потом повторяю вслух фразу, выученную много лет назад. Мы, старики или сумасшедшие, так невнятно бормочем, что никто даже не оборачивается, когда я произношу: «…В тот момент, когда он, придя в себя, наступил на плитку немного выше предыдущей, все его отчаяние рассеялось, и внезапно исчезли все преграды». «Как интересно, мадам, – прокомментировал бы журналист (не какой-нибудь современный Джонни Холлидэй, а один из моих современников, помнивший знаменитые литературные фразы), – вы цитируете известный отрывок из «Обретенного времени», когда Пруст входит наконец во двор герцогов Германт, не так ли? Да-да, тот момент, когда, наступив на неровную плитку, рассказчик обнаруживает, что уже способен написать обо всех воспоминаниях, разбуженных в нем его маленькой и знаменитой магдалиной. Замечательная память, мадам».

И я тотчас объяснила бы ему:

«Вы совершенно правы, друг мой. Это действительно отрывок из последнего тома «В поисках…», но должна вам сказать, что этот пижон Марсель, которого я хорошо знала, никогда меня не интересовал. Его произведений я тоже не читала. Однако достаточно повращаться в хорошем обществе, чтобы узнать знаменитые фразы или широко известные литературные отрывки. Таким образом приобретаешь очень эффектную показную образованность. Понимаете? Очень полезно, не правда ли? Если мне не отказывает память, то, кажется, Д'Аннунцио обратил мое внимание на этот отрывок из только что вышедшего тогда романа Марселя Пруста. Он никогда мне особо не нравился, как я уже сказала, но то, что он пишет, – очень метко с человеческой точки зрения. С вами никогда не происходило ничего подобного, молодой человек? – спрашиваю я невидимого журналиста. – Вам никогда не случалось находить через много лет ключ к прошлому, как мне на этой площади, где прикосновение к неровной плитке открывает дверь – не к воспоминаниям, а в туннель, ведущий в прошлое?»

Невидимый журналист пожимает плечами, но я уверяю его, что такие туннели существуют. Этот я обнаружила всего месяц назад, наступив сюда, именно сюда, по чистой случайности – и дверь открылась. Это всего лишь кусок брусчатки… Не знаю, похож ли он на плитку во дворе герцогов Германт, о которой писал маленький Марсель, но, несомненно, он обладает теми же свойствами. Достаточно поднять глаза, чтобы автомобиль, фонарь или какое-либо современное сооружение разрушили чары, но потом, коснувшись ногой волшебного места, можно вернуть их. Это прикосновение к неровной плитке снова возвращает меня к далеким дням моих первых лет во Франции. Я очень надеюсь, что управление строительства дорог, обычно такое нерадивое, не заметит этого небольшого дефекта и ему не придет в голову убрать неровность. Тогда моя дверь в прошлое всегда будет здесь. Сейчас я отправлюсь туда. Это одно из моих маленьких развлечений: я ставлю ногу на плитку, и чудо совершается – передо мной оживает чудесное воспоминание.

Да-да, я говорила, что не люблю вспоминать о годах своей славы, но я ведь такая выдумщица. К тому же это не вполне воспоминание, а ощущение. Моя старая нога, изуродованная годами и подагрическими шишками, чувствует то же самое, что почти восемьдесят лет назад чувствовала другая, легкая, как дыхание, ножка, наступая на плитку. Это было в городе, очень похожем на Ниццу, так близко отсюда…

Шел 1887 год, и эти босые ножки танцевали на улицах Марселя.

Первая удача

Ницца, 9 апреля 1965 года, 10 часов утра

Думаю, пришло время уточнить вопреки тому, что я рассказала своей подруге и биографу мадам Вальмон и всему написанному обо мне: не Париж был первым покоренным мной городом. Я действительно побывала там в 1889 году и танцевала на частном ужине в «Гран-Вефур», но этим мой «успех» и ограничился. Так что я опущу все выдумки, вошедшие в мои мемуары: я рассказала их только для того, чтобы увидеть дрожащие от удовольствия перья на шляпе легковерной мадам Вальмон. Однако сделаю одно исключение. Стоит упомянуть, хотя бы мимоходом, историю о муже – оперном певце. Я выдумала ее для заполнения периода моей жизни от четырнадцати до восемнадцати лет. Муж – итальянский аристократ – был назван мной бароном Гилермо. Едва ли нужно объяснять причину, толкнувшую меня на это. Любая женщина моего поколения должна была иметь за свою жизнь по крайней мере одного мужа. Я никогда не была замужем, поэтому несуществовавший барон нужен был для соблюдения этой необходимой условности. Так как этот персонаж был создан моим воображением, я приписала ему некоторые качества, необходимые для объяснения моего поведения в годы славы. Так, например, я придумала, что мой муж, певец-баритон, красивый и темпераментный итальянец, происходивший из разорившейся знатной семьи, заставлял меня ужасно страдать (очень удобно иметь в прошлом несчастную любовь, этим можно оправдать многое)…

Я рассказала, что познакомилась с Гилермо во время второй вымышленной поездки в Португалию и, потеряв голову от любви, последовала за ним на Лазурный берег. Однако два года спустя, не в силах больше выносить его измен, оставила мужа и приехала в Париж, где с «триумфом» выступила в «Гран-Вефур». Барон был мне нужен также для оправдания еще одного моего порока – страсти к игре. Еще раньше в мемуарах я «признавалась», что и мой вымышленный отец, и возлюбленный Пако Колль были игроками. Многие люди думают, что страсть к игре связана с влиянием мужчин, особенно отца или любовника. Мне известно, что губительные страсти не объясняются столь простыми причинами, но мне показалось выгодным представить все именно так: я знала, что эта версия будет с восторгом принята мадам Вальмон. Поэтому я поведала ей о реальном случае, произошедшем со мной в другой ситуации и с другим спутником, который, если говорить откровенно, вовсе не был мне мужем.

«Через несколько дней после нашего приезда в Монте-Карло, – продиктовала я мадам Вальмон, – Гилермо проиграл в рулетку даже мое белье. Я ненавидела игру, но однажды – не знаю почему – подошла к столу и робко поставила два луидора на красное. Через несколько секунд, увидев, что крупье забрал мои два луидора, я отошла. Походила по залу и спустя некоторое время случайно оказалась перед тем же столом, за которым играла. На одной из клеток лежала большая сумма денег. Я огляделась, чтобы узнать, кому они принадлежат, как вдруг крупье обратился ко мне: «Сеньорита, вы снова ставите эти деньги на красное?» Я показала жестом, что это не мои деньги, но крупье возразил: «Да-да, они ваши, прежде вышла ошибка».

– По-видимому, – поспешила я объяснить мадам Вальмон, – крупье ошибся, забрав мои два луидора, но кто-то, видевший, как играла хорошенькая робкая девушка, заставил его исправить ошибку. Он вернул выигрыш, но, так как никто не забрал ставку, она осталась на красном, выпавшем двадцать три раза подряд, в результате чего мои два луидора превратились в сто пятьдесят тысяч франков. Так родилась моя неумеренная страсть к игре.

Эта история произвела огромное впечатление на мадам Вальмон, и я рассказывала ее бесчисленное множество раз. Однако правдой было лишь то, что в это время, то есть в восьмидесятые годы, Каролина Отеро Иглесиас действительно находилась в тех местах, зарабатывая себе на жизнь пением и проституцией. Кто знает, возможно, жизнь – это роковой порочный крут. Там, на Лазурном берегу (или, вернее сказать, здесь, потому что Ницца тоже находится в этой прекрасной области), начались – и, без сомнения, здесь и закончатся – похождения Беллы Отеро.

А что касается истории о неровных плитках, которую я начала рассказывать, прежде чем мои мысли повернулись к никогда не существовавшему барону Гилермо, то дело было так.

Пако Колль, будто бы бывший моей единственной любовью и человеком, с которым я, оставив мать, сбежала в Португалию и от которого впоследствии «забеременела», действительно существовал. Однако на самом деле он был всего-навсего бродячим артистом: я познакомилась с ним в Барселоне, куда пришла труппа португальских циркачей, с которыми я сбежала из Вальги. Нужда сдружила нас, и именно он научил меня петь и танцевать. «Ты двигаешься великолепно», – любил говорить мне Пако во время наших уединенных занятий. Теперь я понимаю, что он имел в виду другие телодвижения, похожие на танец, но намного более продуктивные для нас обоих. После недолгого периода обучения как в вертикальном, так и в горизонтальном положении мы оставили Испанию и после странствований по северу Франции решили поселиться в Марселе. Там Пако нашел мне работу в притоне под названием «Куколка», и наши дела шли хорошо до тех пор, пока он все не испортил, влюбившись в меня. Он хотел, чтобы я отказалась от самой доходной части своей работы, но в то время я уже точно знала, что мое призвание было не в том, чтобы стирать его грязную одежду и исполнять другие обязанности хорошей супруги. У меня появилось много поклонников. Я даже собрала к тому времени небольшую коллекцию драгоценностей: нефритовая брошь солитер, стоивший по крайней мере пятьсот франков знаменитое серебряное кольцо с сердечком… «Это мое самое любимое украшение, – заявила я однажды и потом повторяла свою выдумку в различных интервью, – это обручальное кольцо матери, подаренное ей моим отцом. Я никогда не расстанусь с ним, что бы ни произошло!»

И, надо сказать, я почти исполнила эту клятву. Хотя кольцо в действительности не было для меня памятной вещью, а лишь частью легенды, я хранила его долгие годы. Однако в конце концов и это жалкое колечко оказалось в ломбарде – в те времена, когда в моей шкатулке оставались лишь безделушки.

«Тем временем, – продолжала я рассказывать мадам Вальмон (эта часть истории действительно правдива), – на Лазурном берегу удача стала отворачиваться от меня. Один торговец пивом из Лиона пригласил меня в лионский ресторан «Поль Бокюз», бывший и, наверное, до сих пор остающийся одним из лучших в мире. Там он предложил мне пятьдесят франков за каждую проведенную с ним ночь. Это было лучшее предложение, которое я когда-либо получала за свои девятнадцать лет, но я отказала ему. Вопреки тому, что обо мне говорят, я всегда сама выбирала мужчин, с которыми ложилась в постель, и была намерена сохранять свободу выбора любой ценой. Я уже доказала это однажды, когда после ужасной ссоры с Пако, несмотря на юный возраст, осталась одна в городе, без какой-либо опоры. Два или три дня спустя я, будто празднуя обретенную свободу, уже танцевала босиком на грязной улице в окрестностях марсельского порта, вдали от алчных взглядов лионского торговца пивом и еще дальше от глаз моего молодого наставника. В те времена я не знала французского языка и не понимала, что говорят обо мне моряки из разных стран, смотревшие на меня с жадностью собственников. Я танцевала, как некогда в сосновых рощах Вальги, с былой беззаботностью, как вдруг почувствовала, что кто-то наблюдает за мной.

Именно в тот момент моя нога наткнулась на плитку, чуть выше остальных, и это заставило меня остановиться».

– Простите, мадам, или, точнее, мадемуазель. Вы – та самая знаменитая Белла Отеро, оставившая сцену пятьдесят лет назад?

Это воспоминание так живо, что мне трудно отвлечься от него и посмотреть на молодого человека, похожего на Джонни Холлидэя, так нагло ворвавшегося в мои грезы. Однако мое замешательство продолжается не больше секунды. Не поднимаясь со скамьи, я взмахиваю палкой над его грязной головой и достаточно красноречиво даю понять, чтобы он оставил меня в покое. Тип отходит на некоторое расстояние. Теперь я могу снова коснуться плитки старой босой ногой.

«Меня зовут Джургенс, мадемуазель, – слышу я другой, далекий голос из прошлого, навсегда связанный с плитками на мостовой, – Эрнест Андре Джургенс, представитель нью-йоркского «Эден мюзе» и импресарио».

Тогда я рассмотрела этого человека, резко контрастировавшего своим видом с грязным портовым кварталом Марселя. Он был в светло-бежевом костюме, и гамаши того же цвета покрывали изысканные коричневые ботинки. Цепочка часов пересекала жилет, а на голове была шляпа, какие в те времена носили любители праздных прогулок. Кроме того, у незнакомца были такие выразительные усы, что казалось, будто в них заключена вся сущность их обладателя.

«Я видел, как вы танцевали вчера вечером в «Куколке», это заведение недостойно вашего таланта, – сказали мне усы, – но это можно исправить. Вы слышали когда-нибудь об «Эден мюзе»?»

Должна сказать, что в следующий раз моя босая нога коснулась неровностей мостовой уже на искусственной улице Севильи, созданной декораторами нью-йоркского «Эден мюзе», – во время великого дебюта Беллы Отеро в 1890 году. Однако потребовалось еще несколько месяцев и много стараний моего нового покровителя Эрнеста Андре Джургенса, чтобы я смогла повторить этот волшебный ритуал, до сих пор помогающий мне вновь переживать те счастливые моменты.

– Что вам здесь нужно, молодой человек? Не наступайте сюда! Будьте любезны, оставьте меня в покое. Разве вам не говорили соседи, что Каролина Отеро – сумасшедшая старуха, которая никогда – слышите, никогда! – не разговаривает с журналистами? Уходите или я позову полицию…

Дух «Бель эпок»

Многие считают, что первый успех пришел к Белле в Париже в восьмидесятые годы, однако я должна объяснить, что это заблуждение, и связано оно с хорошо продуманным шагом соадминистратора «Эден мюзе» в Нью-Йорке Эрнеста Джургенса.

В 1889 году, когда состоялась знаменитейшая Всемирная выставка в Париже, Джургенс отправился во Францию с целью нанять артистов для следующего театрального сезона в Нью-Йорке. Директор театра граф Альфред фон Кесслер поручил ему найти «настоящую испанскую танцовщицу с хорошей репутацией на французской сцене – такую, которая сможет затмить Карменситу, эту фальшивую звезду наших конкурентов "Костер и Билз"». Однако, проведя несколько недель в Париже, администратор так и не нашел подходящей танцовщицы. Следует объяснить, что в те времена все экзотическое – будь то японское, индийское и даже испанское – производило фурор не только в Европе, но и в Соединенных Штатах. Это было очень модно, и никого не смущало, что знаменитая Карменсита из «Костер и Билз» была на самом деле дочерью польского каменщика-эмигранта, живущего в штате Пенсильвания. Джургенс не мог и представить, что будет так трудно найти в кипящем Париже соперницу польской Карменсите. В городе было несколько испанских артисток, однако Джургенс убедился, что ни одна из них не способна соперничать с Карменситой, которая – нужно признать – была довольно талантлива. Джургенс уже собирался вернуться домой со скудным артистическим багажом («Танцующие сибирские собаки», «Чудесный танцовщик на китайских блюдах» и, наконец, две испанские танцовщицы «Дуэт Ибаньес», прославившийся своим танго на 333 метров по лестнице Эйфелевой башни), но прежде решил обойти провинциальные кабаре, надеясь отыскать «редкую жемчужину», которую можно было выдать за звезду в Нью-Йорке. Так этот спокойный тридцатишестилетний отец семейства имел несчастье повстречать и полюбить Каролину – именно он создал Беллу Отеро из никому не известной танцовщицы, зарабатывавшей не столько танцами, сколько проституцией.

Прежде чем мы узнаем, как, используя различны ухищрения, влюбленный администратор превратил хорошенькую девицу-танцовщицу из марсельской трущобы в знаменитейшую артистку, следует рассмотреть исторические и социальные условия, способствовавшие созданию той легкомысленной и великолепной атмосферы, известной как «бель эпок», именно тогда появилось множество таких персонажей, как Белла Отеро Социальные модели – явление определенной эпохи поэтому, чтобы лучше понять феномен Беллы, необходимо иметь представление о нравах и атмосфере конца девятнадцатого века. В то время мир – по крайней мере цивилизованный – считал единственной достойной сто «лицей Париж.

В 1889 году Всемирная выставка и ее самый известный символ – Эйфелева башня изменили этот город, сделав его олицетворением не только радости жизни, но и прогресса. Это слово, ставшее популярным, добавило новые краски к joie de vivre,[22] создав дух великолепной эпохи, выросшей, как ни парадоксально, из унижения. Франция, потерпевшая двадцать лет назад сокрушительное поражение во франко-прусской войне, начинала постепенно вновь обретать национальную гордость. Столкновение с немцами закончилось крахом в 1870 году, и с этого момента уязвленная гордость французов становится двигателем перемен. Менялись былые устои. По мере приближения восьмидесятых годов XIX века как-то устаревают прежние ценности, особенно религия и мораль. Мораль, всегда бывшая не в почете в высших кругах, становится менее строгой и в других социальных слоях. Анатоль Франс, например, так определил это новое всеобщее настроение в своей «апологии счастья» – речи, произнесенной перед народным университетом Эмансипасьон: «Долгая традиция, до сих пор тяготеющая над нами, учит, что лишения, страдания и боль благодатны, а за добровольные лишения ждет особая награда. Какая ложь! Не слушайте священников, говорящих о преимуществах страдания. Наслаждение – вот благо!»

Так возник призыв «наслаждаться жизнью и получать удовольствие»: эти блага были доступны мелкой и средней буржуазии, но обходили рабочий класс. Разница между этими социальными слоями значительна: рабочие были по-прежнему связаны бесконечным каждодневным трудом и могли надеяться прожить едва ли сорок лет, а остальное общество прожигало жизнь. В конце века появились парки развлечений, танцы на открытом воздухе, атмосферу которых так хорошо изобразил Ренуар в своих картинах – например, «Бал в "Ле Мулен де ла Галетт"». Развлечения «демократизируются»: всемирные выставки, воплощающие Современность и Прогресс, посещает самая разношерстная публика, а интеллектуальная элита воспевает мимолетность жизни в богемных и экстравагантных притонах. До того как вошли в моду «Фоли-Бержер» и «Мулен Руж», богачи и бедняки, лавочники и аристократы, артисты и писатели братались в таких заведениях, как «Ша-Нуар», где хозяин приветствовал своих посетителей словами Salut mes cochons! (Здорово, мои дорогие свиньи!) или называл их tas de salauds! (шайкой ублюдков). Кстати, среди этих посетителей, кроме простолюдинов и представителей богемы, бывали и такие знаменитые люди, как принц Уэльский и король Греции, а также Пастер и Ренан. В других заведениях, например, в «Аде» на бульваре Клиши, посетителей встречали словами «добро пожаловать, дорогие висельники» официанты, одетые арестантами, с цепью и металлическим шаром на ноге, и предлагали им отвратительные на вид напитки. В 1879 году появились различные литературные группы любителей вольностей – например, объединение. Эмиля Гудо «Гидропаты», а затем возникли еще жеменофутисты и т. д. И все они с криками «Да здравствует абсурд!» отдавались этому новому гедонистическому и беззаботному настроению, ставшему реакцией на унизительное поражение в войне 1870 года.

Можно было бы привести немало примеров и описать различные события, чтобы проиллюстрировать столь необычное настроение, созданное «бель эпок». Но мне кажется, что полезнее объяснить сам процесс, попытаться понять умонастроения, помогающие пройти от унижения к возвышению, ко всему тому, что получило название «радость жизни». Благодаря публикациям «Гидропатов» можно восстановить и понять начало этого явления.

События 1870 года, последующее падение Второй империи и свержение Наполеона III заставили мыслящих людей искать в истории Франции блистательные, героические примеры, способные вернуть гражданам национальное достоинство. Что же отличает французов от скучных немцев и скептичных англичан? Именно это свободолюбивое, жизнерадостное, языческое и гедонистическое восприятие бытия получило название «галльский дух». Истоки французской гордости вдруг стали искать у далеких и славных предков – галлов. Не имело значения, были исторические источники достоверными или целиком основанными на легендах, в которых закрепились различные клише, сохранившиеся в фольклоре и литературе.

Для создания новой эстетики прибегли к патриотическим и одновременно языческим символам: так, в произведениях искусства стали популярными нимфы и фавны, а также другие персонажи, взятые из древних и почти забытых галльских легенд. А в 1880 году был возрожден национальный праздник Франции в честь взятия Бастилии, находившийся под запретом долгие годы. Фригийские колпаки и изображения Марианны снова появились повсюду. Стало модным демонстрировать предпочтение всему национальному, заявляя о его превосходстве над иностранным. Французы – согласно этой новой, самовосхваляющей идеологии – сильны от природы. Они – победители. Они, как и галлы, обладают непревзойденным талантом наслаждаться радостями жизни. Если признать за ними также умение ценить красоту, гастрономическое мастерство и великолепные способности в любовных утехах, то неудивительно, что символом новой эстетики стало произведение «Гаргантюа и Пантагрюэль» и его девиз (как и самого Рабле): «Fays се que veulx» («Делай все, что хочешь»).

Как и следовало ожидать, столь привлекательное и антибуржуазное мировоззрение привлекло интеллектуалов со всего света, не говоря уже о самих французах – таких, как Виктор Гюго, Ги де Мопассан, Марсель Пруст, Эмиль Золя, Поль Верлен, Анатоль Франс, Габриель Сидони Колетт и множество других. Можно сказать, что в Париже на рубеже веков с 1880-х по 1910-е годы собралась удивительная плеяда писателей и художников, которые съехались отовсюду, привлеченные столь благодатной атмосферой: Оскар Уайльд покинул Англию и последние свои произведения писал уже по-французски (например, «Саломея», прекрасно соответствовавшая эстетике эпохи), из Испании приехали братья Мачадо, скандальный Пио Бароха-и-Неси и никарагуанец Рубен Дарио. Любой интеллектуал или человек, желавший стать писателем, обязательно стремился в мифическую столицу, и все они вскоре обнаруживали, насколько многолик этот город. Яркими красками рисует Париж в своих мемуарах Пио Бароха. На этом остановимся подробнее.

Париж глазами Пио Барохи

Для начала приведем некоторые его довольно необычные отзывы о литературе и писателях того времени:

«Эта эпоха […] родила таких глубоких писателей, как Колетт и Ренан, – утверждает он, – и в то же время других, которым, по моему мнению, далеко до великих романистов, – таких, как Анатоль Франс или Марсель Пруст (sic!). Мне кажется, что их произведениям не суждена долгая жизнь…»

Далее Бароха подробнее рассказывает о писателях, с которыми встречался чаще:

«[…] Когда я познакомился с Уайльдом, ему было 43 года, но он выглядел на 50. Не возникало сомнений, что этот грустный, увядший человек – автор «Портрета Дориана Грея» и других несколько претенциозных произведений для снобов, но трудно было поверить, что именно он создал такие искрящиеся остроумием комедии, как "Веер леди Уиндермир" и "Как важно быть серьезным"».

Помимо этих заметок Бароха оставил бесценные свидетельства о нравах, обычаях, моде и событиях той эпохи. Он, конечно же, высказал свое (достаточно строгое) мнение о деле Дрейфуса, волновавшем Францию более десяти лет, и резко критиковал снобистскую манеру богачей восхищаться покушениями анархистов, часто происходившими в то время, восторгаться событиями, которые у обычных людей вызывали слезы. В качестве примера он приводит случай, как некая аристократка с восхищением называла «очаровательным мужчиной» не анархиста, а преступника вроде Ландру, – это вызвало негодование Барохи.

Хотя нет сведений о том, что дон Пио и Белла Отеро знали друг друга, Бароха, должно быть, испытывал чувство презрения к Каролине, судя по его довольно пренебрежительным отзывам о том тщеславном Париже, частью которого она была. Описывая «Фоли-Бержер» и «Мулен Руж» (Бароха, по его признанию, посетил их лишь пару раз), он возмущается бессмысленностью песен, исполняемых там и производящих фурор. «В этих заведениях, – замечает Пио Бароха, – особой популярностью пользовался номер Chahut – «разнузданный канкан, цирковые прыжки, заканчивавшиеся шумной дионисийской вакханалией». Бароха не приемлет атмосферы так называемого «дионисийского мира»: по его словам, «некоторые танцовщицы умирали, выполнив большой écart,[23] а пьяные компании в это время бросали им цветы. После окончания представления в театрах можно было видеть нечто удивительное: бульвары и улицы были заполнены I молодыми людьми лет двадцати в широких брюках с цветным ремнем и в соломенных шляпах. «Кто это?» – спросил я. «Это апаши, гроза Парижа», – ответили мне, и я удивился: «Как такое возможно – их даже не сотни, а тысячи?»

«Одним из самых излюбленных мест апашей, – продолжает Бароха, – был Монмартр. Полиция не осмеливалась связываться с ними. В конце концов французское правительство вплотную занялось апашами, отправив их на фронт во время войны 1914 года. Так было покончено с парижским «апашизмом»… Это была, – заключает дон Пио, завершая описание социальной картины эпохи, – одна из лучших чисток во Франции».

Если в эту атмосферу, описанную Пио Барохой, добавить максимум фривольности (ее олицетворяли такие неподражаемые персонажи, как, например, Петоман из «Мулен Руж», исполнявший музыкальный номер с громким пусканием газов), больше денег, прогресса и ажиотажа, вызванного различными выставками, в особенности Всемирной выставкой 1889 года, получится более или менее верная картина того, что было названо периодом «бель эпок» – от 1880-х годов (точнее, с 1889-го) до войны 1914 года.

Именно в первые дни зимы 1889 года в сопровождении нового покровителя Эрнеста Андре Джургенса Каролина приехала в Париж. В то время это был город веселья, экстравагантных ресторанов, первых автомобилей и электричества, приводившего в движение ледяные катки или полотно, стоя на котором можно было объехать, не сделав ни одного шага, каждый из павильонов Всемирной выставки и полюбоваться чудесами прогресса. В этих павильонах сегодня выступала группа из ста артистов, прибывших из сибирских степей, а завтра – знаменитый цирк Буффало Билла с труппой настоящих ковбоев и американских индейцев. Глядя на фотографии того времени, каждый поймет, почему Париж называли «городом-светом». Но провинциальная двадцатилетняя девушка все это видела только из окна дома ее учителя танцев, потому что, несмотря на любовь к Каролине, Джургенс не позволял ей гулять, считая первоочередным делом артистическую подготовку. Он намеревался выпустить Отеро на нью-йоркскую сцену в начале нового сезона, начинавшегося в октябре, и поэтому решил нанять для своей протеже бывшего учителя музыки по имени Беллини. О нем имеется мало сведений, известно лишь, что он подготовил несколько лучших музыкальных номеров того времени. Беллини принял их в своем доме на рю Бон, попросил Беллу станцевать, послушал, как она поет. Когда она закончила, маэстро покачал головой: «С ней ничего нельзя сделать. Мне потребуется целый год или, возможно, вся жизнь, чтобы научить ее. Она не умеет ни танцевать, ни петь. И у нее нет таланта».

Акации, пальмы и тамаринды

Ницца, 9 апреля 1965 года, 11.30

Должна сказать, Беллини был совершенно нелепым типом. Он только и делал, что кричал на меня: «Talons, ma chère, talons»;[24] «Tu n'arriverais jamais à rien, espèce de cornichon andalou!»[25]

Нет, он не заслуживает ни секунды моих воспоминаний. И ведь так легко избавиться от этого видения. Сюит поднять ногу с неровной плитки, вызвавшей во мне эти воспоминания, – и все исчезнет. Туннель, соединяющий современную площадь Ниццы со старым марсельским портом, где увидел меня Эрнест Джургенс, вернет меня обратно в настоящее. «Ты сильная женщина, Лина, – говорю я себе. – Сколько времени ты уже сидишь здесь, вспоминая свое прошлое?» «Меньше, чем кажется, конечно же, – отвечаю я сама себе и продолжаю: – Время эластично, как красивая подвязка чулок». Солнце почти не изменило положения на небе, мой багет и два яйца еще не привлекли внимания мух, так что вряд ли прошло больше нескольких минут: воспоминания, если они приятны, не занимают времени. А где же преследовавший меня апаш, похожий на Джонни Холлидэя? Где тот журналист? Похоже, он исчез. Верно говорят, что современные молодые люди непостоянны. По-видимому, он окончательно сдался. Ну что ж, тем лучше.

Погода великолепная. Весной в Ницце очень красиво, и у нас, глубоких стариков, есть в жизни преимущество, мало кому известное. Так как темп жизни медленный, возникает феномен, сравнимый с детством: когда ребенок двигается быстро, но время для него кажется вечностью, потому что нужно узнавать столько всего нового. Мы же, наоборот, понимаем все сразу, но тело медлительно, поэтому результат оказывается таким же. Медлительность и быстрота – разный порядок, но одинаковое ощущение. «Они становятся похожи на детей», так нередко говорят люди о стариках, не подозревая, что это утверждение имеет и другой смысл. Я имею в виду способность стариков воспринимать жизнь и все вокруг так же детально и фантастически, как дети. То есть речь идет о вновь обретенной способности жить в настоящем. Я тоже узнала об этом не так давно, после того как мне исполнилось девяносто: взрослые люди живут будущим, постоянно думая о том, что их ждет за следующим поворотом дороги жизни. Дураки и старики, еще не достигшие моего возраста, живут в прошлом, оглядываясь назад, снова и снова вспоминая то, что никогда уже не вернется. Мы, древние старики, напротив, думаем о настоящем, потому что это единственное, что действительно нам принадлежит. Так же, как принадлежит детям, которые еще должны все это для себя открыть. Как приговоренным к смерти, стремящимся растянуть настоящее, чтобы оно стало похоже на будущее, которого у них нет. Надо жить настоящим, чувствовать, что происходит с тобой каждое мгновение… Тогда перед глазами возникнет огромное Настоящее, видимое лишь немногими, водное запахов и ощущений, которые остальные не замечают, занятые тем, что смотрят назад или вперед. Однако не только эта возможность жить настоящим моментом интересует меня в этом старческом детстве, которым я горжусь. Есть и еще один связанный с этим феномен, намного более, приятный: нам, как и детям, медлительность времени позволяет лучше узнавать предметы и наделять их собственной жизнью. Известно, что дети способны устанавливать человеческие отношения с камнем или занавеской в спальне, в складках которой они обнаруживают фигуры и лица, так и для нас, стариков и приговоренных к смерти, неодушевленное и немое оживает.

Может быть, это связано с нашей медлительностью в движениях. Сейчас, сидя на скамье на этой площади, отягощенная старческими недугами, я чувствую все окружающее меня. Если бы я, например, решила подойти к той акации, в нескольких метрах от меня, медлительность моих шагов позволила бы мне (если бы зрение совсем не ослабло) изучить все детали ее коры, проникнуть даже в тайны ее пятен или увидеть человеческие фигуры на дереве. Вот преимущества медлительности. Но я слишком стара, мне отказывают зрение и слух, хотя – если признаться – все это заменяет кожа, необыкновенная кожа Беллы Отеро (ironie du sort[26]), которая, хотя уже и не годится для того, чтобы принимать ласки мужчин, чувствует ласку ветра, прежде чем он всколыхнет ветви этой акации. Время тянется медленно, от этого все становится значительнее. По крайней мере так происходило со мной до сегодняшнего дня. Меня развлекали деревья, я чувствовала их. Поэтому не понимаю, почему сейчас до меня не долетает аромат их цветов или знакомый шорох ветра в ветвях. Могу поклясться, что на этот раз я слышу совсем другой звук – брюзжащий голос, который вроде бы остался позади но меньшей мере семьдесят лет назад: «Talons, mademoiselle, talons, не смотрите в окно, парижские акации – всего лишь деревья, а деревья – неодушевленные, мертвые создания, им не нужно ваше внимание, в отличие от маэстро Беллини, espèce de cornichon!»

Странный день. События происходят помимо моей воли, иг это раздражает меня: я к этому не привыкла. «Ладно, Лина, не надо беспокоиться, это непредусмотренное воспоминание, наверное, легко прогнать». Если, вместо того чтобы прохлаждаться здесь – будто мне не девяносто семь лет и меня не ждут еще два пролета лестницы, – я встану и вернусь домой, этот звук исчезнет. «Ну же, Лина, поднимайся! Чего ты ждешь? Сделай это как можно раньше, пройди перед этой болтливой акацией, не смотри на нее, не слушай, ты двигаешься очень медленно, это правда, но скоро это предательское дерево останется позади».

«Cornichon, cornichon, из вас никогда ничего не выйдет!» «Прибавь шагу, Лина, – говорю я себе, – возвращайся домой, спрячься в своей комнатке… не обращай внимания, в конце концов, ведь ты никогда не верила во власть теней». Да-да, все это правда, я слишком долго живу с призраками и знаю, как с ними обращаться, но именно поэтому я знаю также, что иногда лучше дать им немного позабавиться. Если голос маэстро Беллини вырвался сегодня из прошлого специально, чтобы досадить мне, пусть говорит, – чары скоро рассеются. Следующее дерево, ждущее меня на пути домой, – тамаринд: их много в Ницце, это дерево здешнее, не северное, без шелеста.

«Пользуйся случаем, Беллини, – говорю я, будто этот старый учитель танцев следует за мной по пятам, – пользуйся помощью парижского дерева, чтобы досадить мне этим воспоминанием, другого случая у тебя не будет».

История, рассказанная маэстро Беллини

«Однажды утром в 1889 году в моей студии появился какой-то американец с молодой испанкой. Он хотел, чтобы я подготовил ее для сцены. «Я уже не преподаю, месье», – поспешил я объяснить, даже не предлагая им войти. Напрасно он ссылался на общих друзей и пытался разбудить во мне тщеславие, говоря, что мне предстоит работать для нью-йоркского «Эден мюзе». Неужели этот деревенщина не знал, что Фердинандо Беллини, сотрудничал с самыми знаменитыми театрами – от Лондона до Москвы? Несомненно, ему было известно о моей славе, потому что он очень настаивал и предложил мне такую сумму, от которой только глупец мог отказаться. «Он влюблен в малышку, – подумал я, – готов поспорить, что часть этой немыслимой суммы, которую он предложил, будет взята из его собственного кармана». Потом я посмотрел на девушку. Даже в тусклом свете прихожей я разглядел ее необычные глаза. Однако об этом позже. Такой профессионал, как я, должен уметь абстрагироваться от внешних впечатлений, по крайней мере до тех пор, пока не сделает объективную оценку возможного артистического таланта. Девушка была высокого роста – наверное, больше метра семидесяти, да и вообще выглядела она замечательно. В течение некоторого времени, пока Джургенс с удовлетворением курил сигару сидя в одном го кресел, предназначенных для менторов, я смог убедиться, что ее параметры 97–53 – 92, при весе 51 килограмм. «Станцуй что-нибудь, petite[27]», – сказал я ей, и она изобразила несколько нелепых па, которые едва ли можно было назвать танцем. «А теперь спой», – попросил я. Голос девушки оказался таким же грубым, как и ее движения. Много лет спустя, когда рассеялся всеобщий восторг, с каким приняли Беллу Отеро в Нью-Йорке, и, несмотря на то, что я не однажды давал уроки Каролине, Эктон Девис, известный и весьма язвительный критик «Нью-Йорк сан», так охарактеризовал ее выступление (то же самое подумал и я, когда впервые увидел Беллу): «Я смотрел, как Отеро пела, и слушал, как она танцевала».

Однако не только талант имеет значение в мире сцены. В девушке было нечто очень ценное – в ней был огонь. В глазах, в волосах… Особенная чувственность в каждом движении. Должен признать, что Отеро действительно была «само сладострастие», как через много лет сказал другой бедный талантом артист и профессиональный соблазнитель Морис Шевалье, кстати, никогда не бравший у меня уроков.

«Мне очень жаль, но ничего не выйдет», – заявил я Джургенсу. Однако в тот момент уже обдумывал, как маэстро моего уровня сумеет обмануть образованную публику и выдать за талант то, что было всего лишь дьявольской женской чувственностью, перед которой, слава Богу, я устоял. Джургенс оставил на мое попечение свою протеже и вернулся в Нью-Йорк, где сообщил своему шефу, что заключил контракт с артисткой, способной затмить Карменситу (действительно талантливую артистку). Он тут же занялся подготовкой грандиозного плана – привлечению интереса публики к дебюту «звезды», намеченному на октябрь. Этот интерес – должен признать – был так искусно подготовлен, что, несомненно, мог бы удивить даже короля рекламных трюков самого Ф.Т. Барнума,[28] которого, кстати, я имел честь знать.

Тем временем Джургенс развил бурную деятельность в своей стране, и подкупленные им журналисты писали:

«Скоро, очень скоро мы сможем увидеть таинственную испанскую красавицу, всемирную королеву танца, только что вернувшуюся из турне по Европе и покорившую самую взыскательную публику своим экзотическим искусством».

Я же в это время вынужден был терпеть своенравные выходки этой дикой андалуски и разрабатывать свою стратегию. Деньги, врученные мне на дополнительные расходы влюбленным американцем, я потратил на лучших парижских модельеров и парикмахеров, радикально изменив облик petite sauvage.[29] За десять месяцев мне удалось превратить заурядную и необразованную девчонку в почти светскую женщину. Джургенс, будучи не в силах долго находиться в разлуке со своей цыганочкой, вернулся на некоторое время в Париж, чтобы, по его словам, «понаблюдать за нашими успехами», но я не обращал особого внимания на его визиты: у меня и так было много забот. Он восхищался той легкостью, с какой девушка перенимала манеры дам высшего общества, и ее умением носить шляпку, а я придавал больше значения урокам танцев и пения. Почти тщетные усилия? И тут у меня возникла блестящая идея, как довершить великолепную огранку фальшивого алмаза. На деньги из широкого кармана Джургенса я нанял труппу из четырнадцати первоклассных артистов, каждый из них был гораздо талантливее «звезды». Эта труппа состояла из семи танцовщиков и семи танцовщиц, с огромным успехом выступивших на выставке в Париже. Кроме того, я нанял пятерых гитаристов, музыканта, оркестровщика и талантливого хореографа дона Эваристо Бергасу, ставшего художественным руководителем. В сентябре я передал господину Джургенсу его маленькую артисточку вместе с этой труппой. Сидя на софе, Джургенс слушал рассказ о невероятных трудностях, с которыми мне пришлось столкнуться. Джакуо, мой пианист, нехотя пробегал пальцами по клавишам, импровизируя на прощание андалусскую мелодию (он тоже был измучен). Тем временем Отеро равнодушно смотрела в окно – ее будто больше интересовал шелест ветра в акациях на бульваре, чем мои объяснения или вопросы Джургенса. «Ну что ж, Лина, пора попрощаться с маэстро», – сказал он, и Каролина жеманно направилась к нам, держа руки за спиной и двигаясь в такт мелодии. «Разве ты не хочешь попрощаться с месье Беллини и поблагодарить его? – удивился импресарио. – Что с тобой происходит?» Но она молча приближалась с обольстительной улыбкой на лице, околдовавшей столько глупых мужчин. «Давай, Лина», – настаивал Джургенс. Тогда девица, подойдя ближе, остановилась, широко улыбнулась и плюнула мне прямо в лицо. Потом она громко расхохоталась, а Джургенс стал рассыпаться в извинениях.

Таковы были манеры Каролины Отеро. Правила поведения светской дамы, привитые ей в моем доме, были всего лишь лаком – блестящим лаком, это верно, но еще более фальшивым, чем ее талант».

Ницца, 9 апреля 1965 года, 10.45

Ложь! Ложь, ложь! Все, что ужасный маэстро Беллини рассказал о моих плохих манерах, – клевета. Это правда – у меня экстравагантный и вспыльчивый характер, который я проявляла всегда, когда позволяли обстоятельства. Кроме того, я действительно часто демонстрировала «неистовую андалусскую гордость», как выражались мои поклонники. Но таким способом я пыталась соответствовать образу огненной женщины, какой все хотели меня видеть. О моей дерзости рассказывали истории, действительно имевшие реальную основу: например, как я вызвала на дуэль на саблях свою соперницу, имевшую наглость пародировать меня в низкосортном театре; как танцевала на столе в ресторане в присутствии двух монархов; как меня вынесли обнаженной на серебряном подносе в Москве. Однако зачастую мне приписывали поступки, которые никогда бы не допустила моя «неистовая андалусская гордость». Я имею в виду тот скандал, о котором много сплетничали здесь. Как утверждали злые языки, однажды на Лазурном берегу Белла Отеро, которой было уже за пятьдесят и которая была уже разорена, оставшись без гроша за игорным столом, попросила главного крупье дать ей в долг; когда же он отказал, она встала на стул, подняла юбки и показала ошеломленным посетителям казино свой зад («Такой белый, как только что испеченный хлеб», – осмелился добавить сочинитель этой сплетни); Белла стала вертеть им, крича: «Разве «это» ничего не стоит, сборище идиотов?»

Ложь, больше, чем ложь, – низкая клевета, как и рассказ о плевке в маэстро Беллини! Прежде чем мои медленные шаги приведут меня на второй этаж рю Де Англетер, с багетом и двумя яйцами в плетеной сумке, хотелось объяснить причины возникновения слухов о моем ужасном характере – уверяю вас, никогда не переходившем в действительности установленных мной границ. Я рано научилась понимать, когда и где могу себе позволить приступы ярости. Капризы и чудачества любого человека подобны жидкости: они занимают все пространство, предоставляемое им сосудом. Иными словами, эксцентричный человек эпатирует окружающих до тех пор, пока его терпят. Единственная разница между нами, избранными (красивыми, богатыми, могущественными), и простыми смертными состоит в том, что для первых сосуды терпения намного вместительнее, так что иногда от нас терпят даже невыносимое. Но даже в этом случае только законченные глупцы переходят определенные границы.

Любой, даже самый экстравагантный человек, в глубине души понимает, что можно дойти до самого края чужого терпения, но нельзя позволить перелиться и капле, потому что тогда возникает отвращение. Я доводила до пароксизма мои причуды и приступы гнева (это нравится мужчинам), но всегда внимательно следила за тем, чтобы не выйти за рамки допустимого. Трудно поверить в это, зная мои похождения? Отнюдь. Дело в том, что в, с жизни попадаются сосуды различного размера. Некоторые очень маленькие, как ликерные рюмки, и нужно быть очень осторожной, чтобы они не переполнились от первого каприза, тогда как другие… Да что это я? К чему вся эта глупая болтовня? Хватит, Лина, вот ты уже у двери своего дома. Перестань нести вздор, пора вернуться в мир (все еще) простых смертных.

Сиеста

Ницца, 9 апреля 1965 года, полдень

– Bonjour, mam'zelle.

Это управляющая домом мадам Депо, старуха, не имеющая понятия о женских капризах и хитростях: удовольствие всей ее жизни состоит лишь в том, чтобы собирать квартирную плату с жильцов в красный бархатный мешочек, как у ризничего. Я доставляла ей много неприятностей в том, что касается оплаты. Мы годами не разговаривали друг с другом. В период очередной полосы невезения она даже отключала мне свет и отопление на несколько месяцев, будто это могло сломить Беллу Отеро! А потом произошел тот небольшой инцидент, когда я, пустив в ход свой знаменитый «андалусский темперамент», кинула ей в голову пустую бутылку из-под шампанского. Но это уже в прошлом. Сейчас все идет лучше, меня даже не раздражает, как прежде, ее манера проглатывать слоги и поджимать губы, когда она произносит «mam 'zelle» (есть люди, в которых вызывают отвращение даже незначительные мелочи). «Добрый день», – говорю я ей, и Депо, деловито обмахивающая тощей сметкой из перьев ящики для ключей, оборачивается, добавляя легкий наклон головы к своему приветствию. Я улыбаюсь. Меня так утомила прогулка, что я, даже не подумав, говорю ей: «Послушайте, Депо, я очень занята в эти дни, но, думаю, у меня будет кое-что для вас в понедельник. Зайдите тогда ко мне, и я вам заплачу».

Она снова почти вежливо наклоняет голову. «Да, mam 'zelie, когда вам удобно, mam 'zeile», – говорит она. хотя прекрасно знает, что я не пущу ее за порог своей квартиры. Дверь Беллы Отеро стерегут четыре надежных замка, и она закрыта для всех. Ну, почти для всех…

Мадам Депо перестает работать сметкой и заговаривает со мной о погоде, как человек, старающийся продлить разговор исключительно из вежливости. «Свежо, не правда ли?» – говорит она, показывая в улыбке гнилые зубы. Мадам Депо, как и многие мои соседки, думает, что я где-то скрываю свой капитал. К сожалению, она ошибается, но мне всегда нравилось поддерживать это заблуждение, и я до сих пор делаю это при удобном случае. Например, втайне от всех я время от времени отваживаюсь посетить казино, а недавно, благодаря почти забывшей меня удаче, я выиграла довольно крупную сумму. Мне жгло пальцы так же, как тогда, когда я ставила миллионы, и дрожание губ было тем же самым… Только теперь я играла на пенсию по старости, получаемую ежемесячно, – горстку франков, которые не покрыли бы недельного расхода на шпильки в годы моей славы. Но разве не больше величия в том, чтобы ставить на каргу все, что имеешь, в последние годы жизни?

И я выиграла. Где-то около шестисот франков. Тогда мне пришла в голову идея оживить легенду обо мне и заблуждения на мой счет. Однажды, придя за покупками в «Тут-э-ля», я показала хозяину, славному Марселю Антрессанглю, толстую пачку банкнот, прежде чем снова потерять их с той легкостью, с какой они были выиграны. Мой трюк сработал, и сплетня разнеслась по кварталу. «Отеро богата», – убеждены теперь мои соседи, а вместе с ними и управляющая домом. Отлично, это обеспечит мне несколько недель, а возможно, и месяцев передышки. А потом что Бог даст.

«Что Бог даст» – это не более чем клише, naturellement. Мне никогда не нравилось просить что-либо у Провидения, мы слишком долго с ним боролись и теперь относимся друг к другу с взаимным недоверием. Однако теперь я вынуждена обратиться к нему с просьбой: перестать изводить меня воспоминаниями. Это несправедливо. За исключением этой детской глупости – касания ногой той плитки на площади – я ничем не провоцирую тени, абсолютно ничем…

«О, мадам Депо, как это любезно с вашей стороны, Бог мой!» – говорю я управляющей и с удивлением вижу, как старуха, выйдя из-за стойки, предлагает мне донести до комнаты сумку с покупками. По-видимому, слухи о моем новом богатстве смягчили сердце этой ростовщицы. «С удовольствием приму вашу помощь, мадам. Покупки совсем нетяжелы, но затащить их на второй этаж – настоящий подвиг для моих старых ног».

«Мне это в радость, mam'zelle… вы сегодня как будто в полусне, позвольте вам заметить». И я ей это позволяю.

Около пяти часов ко мне обычно заходит Ассунта Джованьини, единственный человек, имеющий ключи от моей двери. Она называет себя моей «лучшей подругой», и я не возражаю против этого: почему бы и нет? Ведь нужно же кому-то доверять. Ассунта хорошая женщина, ей принадлежит небольшой чистенький ресторанчик на соседней улице под названием «Ле Кольбер, экономные блюда». Каждый день она терпеливо помогает мне стелить постель и убирать со стола после обеда. Наверное, она тоже думает, что я где-то прячу свое состояние, и надеется стать моей наследницей… Я недоверчива, и мне порой кажется, что это и есть причина ее расположения. Кроме того, ею движет тщеславие, поскольку люди считают ее человеком, много знающим обо мне. «Расскажите мне что-нибудь о своем прошлом, мадам», – не раз просила она меня, но я не поддаюсь, показываю ей десятки фотографий, которыми обклеена моя комнатка, и пожимаю плечами: «Здесь все, Ассунта, смотрите сами». Думаю, моя соседка жаждет узнать о каком-нибудь величайшем секрете или по крайней мере услышать интересную сплетню, чтобы потом рассказать об этом своим приятельницам. Но мне уже в течение многих лет – за исключением этого глупого утра – удается уклоняться от расспросов, будто четыре замка на моей двери не пропускают воспоминания. С какой стати я должна рассказывать, например, о своем обучении у маэстро Беллини или последующем триумфе в нью-йоркском «Эден мюзе»? В моем возрасте не стоит говорить о прошлом, и не только потому, что больно вспоминать невозвратное, но и потому, что воспоминания блекнут, когда их часто беспокоят, теряют ценность. Нет-нет, никаких излияний. «Пожалуйста, расскажите нам, что делала Белла Отеро в последние годы? Часто ли она вспоминала времена былой славы? Сколько пикантных секретов она вам доверила?» Наверное, об этом будут спрашивать журналисты мою подругу Ассунту Джованьини после того, как я умру. Но, если Ассунта честна, она сможет оказать лишь то, что я была очень замкнута, ни с кем не делилась воспоминаниями, даже с ней, и целыми днями раскладывала пасьянс, слушая радио, или читала романы, сидя на софе. Или чтобы добавить любопытный штрих, она может с полным основанием поведать, как много времени посвящала я своему туалету, – бесконечные часы, это правда. И вполне естественно. Я всегда считала, что следует выглядеть ухоженной, готовой к любому непредвиденному визиту, даже когда не ждешь никого, кроме Смерти.

«До свидания, дорогая», – говорю я Джованьини, когда она заканчивает свои милосердные хлопоты. Она укутала меня одеялом, чтобы я немного поспала. «Мы довольны? Нам понравились яички всмятку? – спрашивает она, употребляя это покровительственное «мы», – так обычно обращаются к детям, старикам, больным и особенно к сумасшедшим. – Подремлем чуток? Поднимем немного одеяльце?» Я притворяюсь спящей, а может, и на самом деле уже сплю, потому что иначе откуда это видение? Откуда возник огромный пароход, закрывающий улыбающееся лицо Джованьини?

Ассунта на цыпочках удаляется, закрывает дверь на четыре замка, но видение не исчезает. Теперь у меня не остается сомнений: это корабль, сумевший проникнуть сквозь стены комнаты Беллы Отеро. Интересно, видит ли его Гарибальди?

Гарибальди? Гарибальди! Но, похоже, канарейка ничего не видит: она повернулась к балкону, высматривая своих друзей голубей.

Боже мой, кажется, голова снова собирается сыграть со мной злую шутку. Это проклятие стариков – вспоминать против воли и забывать, когда мы этого не хотим. Или, может быть… это не воспоминание, а просто кошмарное сновидение – из тех, что посещают нас в полусне сиесты. Сновидение или воспоминание какая разница? Но я готова поклясться, что сейчас перед моими почти мертвыми, глазами возникла статуя Свободы.

Нью-Йорк конца XIX века

Ровно через сто десять лет после того, как пароход «Ла Бургонь», доставивший Каролину Отеро в Америку причалил к пристани, я прилетела в Нью-Йорк в поисках сведений о начале ее артистического пути. Мое пребывание в Америке оказалось весьма плодотворным – я нашла немало интересных документов. Мне было известно, что Эрнест Джургенс, используя различные ухищрения и подкуп прессы, сумел сделать Каролину звездой. Однако мне хотелось знать об этом периоде ее жизни подробнее, покопаться в архивах и побывать в тех– местах, которые она посещала, хотя до наших дней мало что сохранилось. Мои друзья Людмила и Ченчо Ариас предложили пожить у них, а еще один друг, Франсиско Серрано, имевший больше терпения, чем святой Иов (оно ему, например, понадобилось, когда я пришла в отдел периодики Колумбийского университета, чтобы посмотреть на микрофильмах газеты той эпохи… без очков), любезно снабжал меня любой социологической информацией о том времени. В результате удалось собрать сведения о первом успехе Каролины Отеро как танцовщицы, а также другие данные, необходимые для понимания событий, произошедших во время ее пребывания в Америке с конца 1890 года.

Теперь мне хочется обрисовать Нью-Йорк; Представший перед Каролиной Отеро. Разумеется, в те времена существовало много «Нью-Йорков»: город рабочих, живших почти впроголодь, портовый и деревенский и город иммигрантов, прибывавших со всех концов света, и Нью-Йорк миллионеров. И каждый существовал отдельно, потому что в этом городе, как нигде на земле, сосуществующие миры никогда не пересекаются.

Нью-Йорк миллионеров, открывшийся Каролине Отеро, только что заменил газ на электричество. Автомобили получали все большее распространение, особенно после Первой международной автомобильной выставки. На Бродвее, этом зеркале прогресса, уже пару лет с большим успехом шла комедия, рассказывавшая о преимуществах и недостатках нового изобретения, называемого телефоном. С другой стороны, интересно отметить, что в последнее десятилетие XIX века двадцать пять процентов населения имело немецкое и голландское происхождение, и самые влиятельные семейства из них были известны как «Четыреста». Эти состоятельные «Четыреста» жили в замкнутом мире, не допуская в него тех, кого они называли new money («новые деньги»). Представителями последних в то время стали семейства Вандербильтов, Морганов и других нуворишей, сделавших состояние че на земле, как первые, а в промышленности и банковском деле.

Среди людей этого круга, куда вскоре попала Каролина Отеро, возникли clubmans – новоиспеченные миллионеры, состояние которых позволяло тратить деньги на поло, регаты и, конечно, на женщин. В любовницах принято было иметь певиц или красивых артисток, которых полагалось обожать и осыпать драгоценностями. Подобная щедрость (за исключением немногих случаев, осуждавшихся в обществе) объяснялась не безумной страстью или широтой души – это был всего лишь вопрос статуса. Поскольку брак в то время был не более чем социальной или денежной сделкой, то обаяние и состоятельность господина той эпохи оценивались по внешнему виду demi-mondaine,[30] которую он вел под руку; и чем дороже и капризнее была она, тем богаче казался ее покровитель. На самом деле следовало выглядеть не только щедрым, но и экстравагантным: сочинялись легенды, преувеличивались подарки, рассказывались невероятные истории – согласно одной из них, какой-то мультимиллионер, познакомившись с Беллой Отеро, решил угостить ее несколькими дюжинами устриц. Это была бы всего лишь история о чрезмерно обильной трапезе, если бы не одна подробность; каждый раз, раскрывая устрицу, Каролина находила в ней жемчужину большого размера. В результате из них получилось колье весом в четыре (!) килограмма. Мне неоднократно рассказывали эту историю, но я упоминаю о ней мимоходом лишь по той причине, что она мне кажется неправдоподобной: думаю, наша героиня умерла бы от заворота кишок, прежде чем собрала бы такое увесистое украшение. Но мне довелось услышать и другие, на мой взгляд, достоверные рассказы. Америка была молодой богатой страной, и неумеренность составляла часть ее очарования.

И в это молодое общество – контролировавшееся до сих пор замкнутой группой богатых, более ревностно охранявших границы своего круга, чем равные им по положению европейцы, – вошла 14 сентября 1890 года Каролина Отеро, окутанная рекламным фимиамом. Джургенс, ее импресарио, обеспечил ей великолепный прием, обозначивший; начало блистательного пути артистки в мире избранных.

Ни разу в жизни Белла не призналась, что чувствовала полуграмотная деревенская девчонка, говорившая лишь по-галисийски, с примесью испанского и французского, когда оказалась в таком обществе. Однако хорошо известно, какой прием оказал город фальшивой звезде. Ниже приведены отрывки из различных изданий, свидетельствующие об эффективности стараний Эрнеста Джургенса в подготовке встречи «великой испанской танцовщицы» в «Эден мюзе», соадминистратором которого он был:

«Сеньорита Отеро, знаменитая испанская танцовщица, прибыла вчера на французском судне «Ла Бургонь», – сообщала нью-йоркская газета «Геральд», – она собирается заключить долгосрочный контракт с «Эден мюзе». Когда корабль достиг Сороковой станции, он был встречен импресарио Джургенсом, господином Ф. М. Рейнольдом и другими персонами на борту парохода «Лаура М. Старин» – они приготовили королевский прием для танцовщицы. Однако забыли важную деталь – специальное разрешение сеньориты, чтобы она могла высадиться на берег. Поэтому судну «Ла Бургонь» пришлось плыть до следующей пристани, а пароход «Лаура М. Старин» делал невероятные усилия, чтобы держаться рядом с огромным пароходом. Отеро ждал великолепный прием. Она пересела на маленький пароход, сошла на пристани и отправилась на 23-ю улицу, тогда как несколько экипажей доставили всю труппу в гостиницу «Бартольди», где собирается поселиться сеньорита».

Другие газеты, например «Уорлд», сообщив, что «тысячи зрителей заполнили пристань на улице Мортон, чтобы посмотреть на сеньориту Отеро», добавляли также сведения о личной жизни артистки. Некоторые из них утверждали, что Каролина, «из скромности предпочитающая называться просто сеньоритой», является внебрачной дочерью императрицы Евгении. Еще писали, что она андалусская графиня, а газета «Пресс» утверждала:

«Главная причина, благодаря которой импресарио Джургенсу удалось убедить мадам Отеро оставить блестящую карьеру в Европе и приехать в Америку, – ее желание скрыться от двух обожателей, представителей европейских королевских фамилий, собиравшихся драться из-за нее на дуэли. Выживший получал право предложить очаровательной танцовщице свою руку».

«Эта удивительная молодая испанка – графиня, – сообщила через несколько дней газета «Ивнинг сан», – но предпочитает, чтобы ее называли просто Отеро, без титула. Именование «сеньора графиня Каролина де Отеро» слишком длинное для афиш и не понравилось бы американской публике, которая ценит не титулы, а ножки, умеющие хорошо танцевать. К тому же, поскольку граф Отеро развелся с матерью Каролины, титул вообще не имеет значения. Нужно заметить, что в число знатных поклонников Отеро входит и Альфонс XII. В 1878 году, в совсем еще юном возрасте, во время гастролей в Мадриде она была похищена и привезена во дворец по приказанию короля. Когда похитители ненадолго оставили Каролину одну в комнате, дабы оповестить его величество, смелая девушка сбежала, выбравшись через окно. Она спустилась в сад и побежала в гостиницу, в то время как оркестр, располагавшийся неподалеку, играл старинную шотландскую мелодию[31] (курсив мой. – Авт.).

Джургенс, автор этой театральной постановки, был безумно влюблен в Каролину. С момента знакомства с ней и до того дня, когда покончил с собой из-за долгов, подорванной репутации и более всего равнодушия своей протеже, единственной целью Джургенса было превратить Каролину Отеро в мировую звезду. К 1 октября 1890 года, когда состоялся дебют Беллы в Нью-Йорке, он потратил на это почти все свое состояние. Оплатив длительное пребывание Отеро в гостинице «Бартольди», Джургенс решил, что ей следует переехать в великолепные апартаменты на 23-й улице, принадлежавшие раньше актрисе Лилли Лэнгтри (она была любовницей принца Уэльского и музой Оскара Уайльда, написавшего для нее «Веер леди Уиндермир»).

При таких расходах долги Джургенса росли день ото дня. Он не осмеливался брать процент из гонорара Каролины за свою работу, и стал понемногу растрачивать деньги из кассы «Эден мюзе». Даже впоследствии, добившись для Беллы очень выгодных контрактов в Лондоне и Париже, Джургенс не только не разбогател, а еще больше увяз в долгах. Он был безнадежно влюблен. Ради Беллы Джургенс оставил жену и детей и следовал за ней по всему миру. Даже тогда, когда Каролина потребовала, чтобы он оставил ее в покое, заявив, что не любит его и неверна ему, он остался с ней в качестве администратора. Почти слуги.

Но пока мы следим за дебютом Беллы и началом ее артистической карьеры. Наступило 1 октября 1890 года. В этот день, надев великолепное жемчужное колье, стоившее двенадцать тысяч франков (газетчики утверждали, что это подарок «состоятельного французского поклонника», а на самом деле колье ей преподнес безнадежно влюбленный Джургенс), Белла впервые ступила на сцену «Эден мюзе», известного нью-йоркского мюзик-холла, где давали театральные представления и проводили другие зрелищные мероприятия. На этот раз там была выставка крупнейшего в Америке музея восковых фигур.

В сопровождении танцевальной труппы, созданной для нее маэстро Беллини в Париже, Каролина исполнила вокальные и танцевальные номера перед восторженно встретившей ее появление публикой. Зрителей привлекла в театр сотканная воображением Джургенса романтическая легенда о молодой графине, но, увидев Беллу, они действительно были очарованы ее красотой и неотразимой чувственностью. За долгие годы сценической карьеры Отеро многие люди, умевшие видеть более того, что сейчас мы называем сексуальной привлекательностью, критиковали Беллу, понимая, что чувственная маска («испанский огонь») просто скрывает недостаток таланта. Но все и всегда восторгались ее умением завораживать публику и яркой красотой, соответствовавшей вкусам эпохи. Возможно, внешность Отеро сегодня не назовут эталоном красоты, но в ее облике. было нечто дикое и одновременно возвышенное.

Эти два противоречивых эпитета, «дикое» и «возвышенное», следовали за ней на протяжении всей карьеры. Трудно только по фотографиям и воспоминаниям современников понять, какова была сила обаяния этой, судя по всему, посредственной танцовщицы и певицы, но магнетизм ее личности нельзя объяснить, можно только почувствовать.

В тот вечер, во время нью-йоркского дебюта, Белла Отеро предстала перед публикой во всем блеске.

«Поднялся занавес, – пишет обозреватель газеты «Сан», – и появились восемь танцовщиц, одетых в испанские костюмы. Затем вышли пять музыкантов с мандолинами и столько же с гитарами в роскошных нарядах, вышитых зелеными и золотыми нитками. И наконец появилась Отеро. На ней было белое атласное платье с глубоким вырезом, окаймленным страусиными перьями, с разрезами по бокам, позволявшими видеть ее прекрасные ноги. Ее лицо необыкновенной испанской красоты казалось бледным по контрасту с черными волнистыми волосами, открывающими высокий лоб. Она вышла на сцену, исполненная достоинства, поклонилась и, сделав знак музыкантам, запела. Сначала она исполнила очаровательную песню Тости Ohé marna, а затем характерную «Голубку» Ирадье. У Отеро очень приятный голос, и она сопровождает пение мягкими выразительными жестами».

Затем покоренный критик добавляет:

«Во время второго выхода Отеро появилась в крестьянском красно-черном платье, бархатной накидке, черных чулках и с цветами в волосах.

«Vamos»,[32] – сказала Отеро по-испански.

«Vamos», – ответили гитаристы. Первым танцем была хота. Она начала его, с невероятной быстротой перебирая ногами, и завершила сменой нескольких танцевальных фигур. Ее бедра, ноги, шея и бюст раскачивались медленно и томно, иногда ускоряя ритм, демонстрируя изгибы и прелести юного тела».

На критика из другой газеты больше впечатления произвели не чувственные, а духовные качества Беллы он даже сравнил ее с Девой:

«Было чуть больше девяти, когда Отеро вышла на ci». ну. Потрясенная красотой и чистотой ее лица, очаровательная дама, сидевшая в первом ряду, сказала, что она похожа на Мадонну. Находившийся рядом господин услышал ее слова и повторил соседу. Еще до окончания концерта это слово облетело весь театр, и даже люди стоявшие в вестибюле, узнали, что публика восторгается новой испанской танцовщицей, называя ее Мадонной».

В других газетах были напечатаны столь же хвалебные отзывы: «Отеро покоряет Нью-Йорк», «Ее хрупкое тело напоминает прекрасную змейку», «Белла пленяет город». Чтобы окончательно покорить прессу, Джургенс решил отметить дебют и пригласил журналистов на званый ужин в «Дельмонико». Каролина явилась туда в «чудесном черном платье, открывавшем ее белоснежную шею… К волосам были приколоты цветы, а в руке она держала очаровательный букет красных роз, перевязанный желтой лентой, – цвета национального флага Испании». Согласно хронике, после великолепного ужина Отеро исполнила песни на французском и испанском языках, а под конец преподнесла своим гостям сюрприз. «[…] Под утро, поднявшись на стол, она исполнила изумительный, типично испанский танец. Для этого она собрала пучок эсмилаций с банкетного стола и изящно украсила ими голову и тело, сделавшись похожей на настоящую нимфу…». Этот номер впоследствии стал коронным у Беллы Отеро.

Старания Джургенса и выступления Каролины достигли цели. Теперь для того, чтобы упрочить успех; и действительно покорить город, оставалось только проникнуть в замкнутый нью-йоркский круг и завести знакомства с задававшими там тон дамами. Доступ в эту «светскую тусовку» был абсолютно закрыт для других артисток, но вполне возможен – почему бы и нет? – для дамы столь аристократического происхождения, как графиня Отеро.

Джургенс не мог предположить, что, добившись присутствия некоторых представителей «Четырехсот» на дебюте никому не известной танцовщицы, лишится благосклонности Беллы. Все удалось прекрасно в тот вечер в «Эден мюзе», и Эрнест поздравил себя с победой, увидев в партере дам из высшего общества и club mans, прежде всего таких известных особ, как супруги Херман, Астор, госпожа Джон Фейр, самих и супругов Вильям Киссам Вандербильт. Светские хроники, всегда внимательные к внешней стороне, подробно перечислили украшения дам, которые они надели в тот вечер. Эти подробности свидетельствуют не только о солидных банковских счетах присутствовавших, но и о том значении, которое они придавали выступлению графини Отеро:

«Вчера в «Эден мюзе» мы могли любоваться великолепным бриллиантовым ожерельем, колье из трех нитей градуированных жемчужин и колье из шести нитей бриллиантов, сверкавших на госпоже Вильям Астор (эта дама, кстати, была строгим судьей высшего общества и влиятельной фигурой среди «Четырехсот»); сережки в тридцать карат украшали уши госпожи Франк Лесли; а миссис Уитни Белмонт продемонстрировала прекрасную бриллиантовую диадему в форме гребня…» Заканчивая перечисление драгоценностей, репортер подчеркивал, что самые простые украшения в тот вечер, ценой 35 000 долларов, принадлежали госпоже Миллз.

Все эти драгоценности затмевали подаренное Джургенсом жемчужное колье, но они поблекли бы перед теми, владелицей которых Каролина стала в будущем. Любопытно, что одно из украшений, впоследствии попавших к Белле, было в тот вечер на всемогущей госпоже Альве Вандербильт, с искренним восхищением аплодировавшей танцовщице. Речь идет о жемчужном колье, некогда принадлежавшем Евгении де Монтихо и представлявшем собой одну нить почти метр длиной: Вильям Киссам Вандербильт, разведясь с женой, подарил это колье Каролине.

Вандербильт стал первым в длинном списке любовников Беллы, в котором общим знаменателем являлся либо размер текущего счета, либо громкое имя (хотя, дабы не грешить против истины, следует заметить, что Каролина не особо благоволила к обладателям таких имен, если к тому же они не были богаты). Что же касается ее первого любовника, нужно сказать, что победа над Вильямом Вандербильтом не составила труда: он был известным соблазнителем женщин, в особенности артисток и дам полусвета. Поэтому никого не удивило, что после дебюта Каролины он оставил ей свою визитную карточку и попросил, чтобы она его приняла. Вполне вероятно, что Джургенс, узнав об этом, пришел в отчаяние. Несомненно, скоро он должен был осознать, что попусту истратил столько денег на Каролину и что, даже растратив всю кассу «Эден мюзе», не сможет удовлетворить ее капризы. Каролина вступила в мир, с обитателями которого он не мог соперничать.

Так и произошло. Всего через несколько недель Белла непринужденно совмещала чаепития в благородных домах и посещения благотворительных праздников, организуемых строгими дамами из числа «Четырехсот», с визитами в спальни их мужей, в частности в спальню Вильяма К. Вандербильта. До того как их связь стала более открытой, они встречались каждый раз в новом месте: в гостиницах, его собственном фамильном особняке (здание между Пятой и Сорок второй авеню стоимостью 3 миллиона долларов), на яхте «Альва» или в коттедже в Нью-Порте, принадлежавшем Вильяму К., где насчитывалось шестьдесят комнат.

Тем временем неутомимый импресарио Каролины осыпал ее подарками, задумывал новые проекты и непоправимо увязал в долгах, молясь, чтобы похождения его девочки оказались лишь временным ослеплением от новизны и роскоши окружающего мира.

Вандербильт и Джургенс, первые любовники Каролины в высшем свете, обозначили схему, по которой будут развиваться все ее любовные связи: с одной стороны, человек с уменьшающимся влиянием совершал все больше глупостей, увязал в долгах и униженно стремился удержать ее любовь, тогда как другой в это время наслаждался ее благосклонностью. Это длилось до тех пор, пока она, будто бы поддавшись ревности, которую ее «андалусский темперамент» был не в состоянии сдерживать, не заменяла его другим. Такое непостоянство не только хорошо совмещалось с фригидностью, приписываемой ей некоторыми биографами (я же, напротив, считаю, что Белла вовсе не была фригидной, а лишь демонстрировала холодность в чувствах), но и делало ее еще более желанной для поклонников. Не стоит забывать, что мы говорим об эпохе, когда женщины, в особенности куртизанки, имели огромное значение для мужчин., «для их престижа. Никогда прежде женщин не превозносили и не идеализировали с такой одержимостью, – порой доводившей мужчин до самоубийства. Это была странная смесь романтических чувств и стремления обрести определенный социальный статус, что вряд ли когда повторится в истории. «Все очень просто: то, что господина видят со мной, повышает его репутацию и обеспечивает ему славу необыкновенного богача», – замечает Белла в автобиографии, и это вовсе не тщеславная фраза. В конце XIX века и, возможно, до Первой мировой войны обладание женщиной, подобной Отеро, являлось символом власти и богатства, потому что они считались принадлежностью только избранных персон. Кроме того, эти особы, столь недоброжелательно прозванные «горизонтальными», были единственными женщинами, которые не продавались, вступая в брак, а «сдавались напрокат», как пояснила в свое время другая знаменитая кокотка. Разница между теми, кто продает себя и «сдает напрокат», очевидна. Кокотки имели собственные деньги, не полученные от отца или мужа. У них не было хозяина, они могли выбирать, а поэтому мужчины считали за честь покровительствовать им.

Каролина с самого начала поняла силу романтического влияния, которым «бель эпок» наделила куртизанок, и пользовалась этим в максимальной степени. Бесспорно, подобное отношение объяснялось извечным мужским патернализмом, который в то же время давал свободу и, в свою очередь, наделял властью женщин, отважившихся вступить в игру. Властью, как читатель увидит в дальнейшем, практически не ограниченной.

Несколько месяцев, пока Каролина с колоссальным успехом выступала в театре и в закрытых салонах нью-йоркского высшего общества, Джургенсу, благодаря помощи коллег, удавалось скрывать растрату в кассе театра. Как часто бывает в безнадежных случаях, он, надеясь., вернуть деньги, ввязывался в разные губительные авантюры. В результате этот довольно ловкий и деловой человек оказался в безвыходном положении, Но даже и тогда он не осмеливался вычесть из гонорара Каролины ни цента за свою работу. Как он мог сделать это? Ведь его малышка не поняла бы, за что он берет с нее деньги. Несколькими месяцами ранее они заключили с Каролиной устный договор, согласно которому он должен был заниматься всеми ее будущими контрактами… Но и тогда не заикнулся о своем денежном вознаграждении. После успеха в Америке, когда посыпались предложения из Европы, импресарио опять не осмелился предложить составить письменный контракт, в котором следовало бы указать полагающиеся ему проценты. Импресарио из Лондона, Парижа, Вены слали телеграммы, предлагая Белле контракты на огромные суммы; и Эрнест Джургенс добился для нее очень выгодных условий, с миллионными авансами, но не воспользовался случаем, чтобы определить себе зарплату. В действительности единственной причиной, почему он не сделал этого, был страх. Он боялся, что, если заговорит с Беллой о деньгах, она оставит его.

Со временем, правда, Джургенсу удалось добиться для себя мизерного вознаграждения. Когда же пришло время возвращаться в Европу, он убедил Каролину отложить на несколько месяцев выступления в Старом Свете, сославшись на то, что для упрочения нью-йоркского успеха следует продлить пребывание в Америке. Однако главная цель этой отсрочки – оставаться рядом с Каролиной как можно дольше, хотя бы и деля ее с другими мужчинами. Пытаясь оправдать неблагодарное отношение к Джургенсу, многочисленные измены своему верному другу и импресарио, Отеро рассказывает различные истории, выдавая себя за жертву палача.

Всегда старавшаяся предстать перед окружающими любящей и страстной женщиной, Каролина и своего биографа мадам Вальмон убедила, что очень страдала из-за коварства Джургенса и потому разлюбила его. Это было впервые, когда Белла, чтобы оставить мужчину, использовала в качестве повода ревность. Впоследствии это объяснение станет для нее привычным при очередной смене любовника. Все, знавшие Беллу Отеро, единодушно свидетельствуют, что она была щедрой и часто помогала людям, поддерживала как морально, так и материально в особенности женщин, оказавшихся под конец жизни в одиночестве и нищете. Однако в том, что касалось любовников, Белла была беспощадна. «Я всегда была очень ревнива» – лжет она в мемуарах, – возможно, это мой недостаток, но у меня такой характер, что я никогда не соглашусь делить свое счастье с другой женщиной».

Со своим импресарио Отеро тем более не церемонилась: однажды на карнавальном вечере, когда Джургенс, по ее словам, слишком приблизился к одной из актрис во время танца, Белла решила публично продемонстрировать испанский темперамент. Влепив Джургенсу две звонкие пощечины, она вышла из зала, громко ругаясь по-галисийски; к счастью, ее слов никто не понял. Мольбы Джургенса и дорогие подарки, купленные на деньги, взятые из кассы «Эден мюзе», были напрасны. После того случая Белла порвала с ним, встав в позу смертельно обиженного человека. Джургенсу, уже оставившему к тому времени жену и детей ради «своей» звезды, ничего не оставалось, как переехать из маленькой гостиницы в другую, еще более скромную, ждать и надеяться…

Прошли месяцы. Джургенс видел Каролину входящей или выходящей из артистической уборной, но в конце концов ему удалось вырвать у нее небольшую награду: Белла согласилась поужинать с ним в день своего рождения – 4 ноября ей исполнилось 22 года. Это была скорее не награда, а милостыня, но нищим приходится довольствоваться немногим.

По этому случаю Джургенс опять раскошелился, купив Белле «эксклюзивный» подарок. О том дне напоминает вещица, которую Белла хранила до конца дней, возможно, не столько из сентиментальности, сколько потому, что ей просто не удалось продать ее, как остальные украшения, поскольку сама по себе она ничего не стоила. Это было металлическое сердечко с надписью «Моей дорогой Каролине от друга Эрнеста Андре Джургенса, 4 ноября 1890». На этом сердечке, сфотографированном Артуром X. Льюисом, одним из биографов Каролины, видны по краям три маленьких отверстия. Можно предположить, что оно было прибито к шкатулке для драгоценностей. Что было внутри, осталось неизвестно.

Скоро предстояло возвращаться в Европу, где было заключено несколько контрактов, но Белла не спешила, стремясь закрепить свой успех в американском высшем свете. Надо сказать, сводя с ума мужчин и добиваясь от них денег и подарков, она старалась поддерживать хорошие отношения и с женщинами. В Нью-Йорке (впрочем, как и в любом другом городе) жизнью общества руководили женщины. Именно они решали, кого принимать в доме, а кого нет, кого бойкотировать, а кого вознести на пьедестал. Мужчины чаще всего подчинялись их воле и покорно отвергали или принимали в своем кругу людей, выбранных их женами, признавая за ними, как говорят англосаксы, статус one of us – «один из нас». То ли поверив в аристократическое происхождение Отеро, то ли просто поддавшись очарованию Беллы, всегда недоверчивые дамы из «Четырехсот» были к ней благосклонны. Во время первого пребывания Отеро в Америке ее охотно принимали в домах высшего общества, она стала заметной фигурой в светской хронике. Так, например, в заметке об открытии отеля, превратившегося в символ Нью-Йорка, газета «Пост» сообщала: «Вчера вечером на пышном открытии гостиницы […] среди приглашенных присутствовала блистательная графиня Отеро».

Тем временем «графиня» продолжала свой роман с Вильямом Киссамом Вандербильтом, что в глазах окружающих делало ее одной из самых желанных женщин. Кто же этот Вандербильт, часто упоминавшийся как в светской хронике, так и на страницах деловых газет? Внук Корнелиуса Вандербильта, основателя династии, сделавшего огромное состояние на строительстве железных дорог. Когда Вильям познакомился с Беллой, он был женат на Альве Эрсткин Смит, довольно пышной красавице из старинной семьи южан. Она помогла Вилли преодолеть преграды, создаваемые реакционными представителями древних фамилий перед new money. Когда Вильям и Альва вступили в брак, к семье Вандербильт относились в обществе как к чужакам. Потребовалось три мастерских хода (один со стороны Вильяма, и два – со стороны его проницательной супруги), чтобы фамилию Вандербильт приняли в круг «Четырехсот».

Семья Вандербидьт, или Как стать «одним из нас»

В конце XIX века такие известные ныне семьи, как Вандербильт или Морган, должны были приложить невероятные усилия, чтобы войти в высшее общество. Они использовали для этого широко распространенный в Соединенных Штатах прием, потребовавший от них значительных сумм, – стали финансировать общественные организации и стройки, что должно было обеспечить им популярность и славу покровителей города. На так называемые «новые деньги» они построили, например, Колумбийский университет и здание «Метрополитен-опера», а также целые кварталы Нью-Йорка. Постепенно, доллар за долларом, их щедрость смягчила сердца снобов из «Четырехсот».

Окончательно Вильям и Альва Вандербильт заняли место на вершине высшего общества после двух светских событий. Сначала на свой роскошный бал дерзкая Альва не пригласила семью Астор, дабы бросить им вызов, а затем последовал другой блестящий ход: ее дочь Консуэло вышла замуж за герцога Мальборо (в дипломатической ловкости Альва не уступала флорентийскому кардиналу). Свадьба – вернее сказать, quid pro quo[33] – вполне соответствовала стилю эпохи: Консуэло, как и ее родственница Дженни Джером, мать Уинстона Черчилля, принесли в семью Мальборо значительный капитал; в обмен семья Вандербильт получила доступ не только в американскую, но и в мировую элиту. Цена, правда, была достаточно высока. Пятьдесят тысяч акций Бич-Крик-Рейлвейз, реконструкция и постоянное содержание дворца Бленгейм и строительство особняка в Лондоне. Благодаря этому с 1895 года и до развода с мужем Альва Вандербильт занимала трон, прежде принадлежавший старой миссис Астор, – о нем мечтала каждая светская дама той эпохи.

Однако все дела стали второстепенными для отца семейства в период его любовной связи с Беллой. В те времена его интересовали не столько пыльные дворянские гербы и свои дела, сколько развлечения. Настоящей страстью еще молодого Вильяма Вандербильта были яхты, поло и женщины, хотя точно неизвестно, в какой последовательности. «Господин Вандербильт почти не говорил тогда по-испански, – вспоминала Каролина, давая интервью много лет спустя, – а я знала всего несколько слов по-английски, но он пригласил меня поужинать и я приняла приглашение. На следующий вечер он предстал передо мной с бриллиантовым браслетом в форме змейки, глаза которой были сделаны из изумрудов. Настоящий джентльмен».

Этот роман длился шесть лет с перерывами. Они продолжали встречаться и в Европе, зачастую на Лазурном берегу на борту «Альвы», великолепного прогулочного судна. Кстати, такую же яхту Каролина получила потом в подарок от Вандербильта, который, однако, не произвел на нее такого впечатления, как колье императрицы Евгении, потому что, по ее словам, она «плохо переносила морские прогулки». Но другие источники отмечают, что в то время Белла была подвержена губительной страсти к игре и едва не продала яхту, чтобы играть на вырученные деньги в рулетку. Узнав об этом, Вандербильт благородно выкупил у нее судно по цене ее долгов, а потом пригласил совершить небольшое путешествие по Средиземному морю.

Любопытно отметить, что с момента знакомства Беллы с Вандербильтом их встречи почти не проходили на земле. То на «Альве», то на других, более спортивных яхтах, а также в его собственном поезде, который жители Нью-Йорка называли «лучшим в мире дворцом на колесах».

Утверждают, что Каролина Отеро никогда окончательно не порывала с Вильямом Вандербильтом. Они долгие годы продолжали видеться как на Лазурном берегу, так и в Париже. Их встречи не прекратились даже после того, как Белла побывала любовницей нескольких коронованных особ, а Вильям имел связь с другими куртизанками, например с Лиан де Пужи, вечной соперницей Отеро.

Возвращение в Европу

Контракт Каролины с нью-йоркским «Эден мюзе» заканчивался 1 февраля 1891 года, но Джургенс продлил его на два месяца, чтобы быть рядом с ней хотя бы в перерывах между представлениями. Как уже было сказано, они заключили устный договор, обязывающий его заниматься организацией выступлений Каролины в Европе. Однако долги заставляли его задержаться еще на месяц в Нью-Йорке, и он решил устроить Белле пышные проводы в «Эден мюзе». Все билеты в театр были распроданы, а в программу включили выступления приглашенных артистов, служивших всего лишь фоном для Отеро. Вот несколько сообщений, посвященных этому событию.

«Отеро осыпали цветами, – писала газета «Телеграф», – многие прослезились, когда очаровательная испанка, называемая некоторыми графиней, стала благодарить, посылая воздушные поцелуи публике и крича по-испански «adios, amigos». Мы ответили: «Прощайте, сеньорита», а потом добавили: «До завтра!»

Через много лет Каролина вспоминала, как она провела последнюю неделю в Соединенных Штатах на борту яхты Вандербильта.

«Там не было никого, кроме нас двоих и экипажа. Хотя, по правде говоря, его численность достигала почти сотни человек, включая музыкантов оркестра. На прощание Вилли подарил мне чудесный кулон из бриллиантов и пообещал приехать в Париж навестить меня».

По возвращении Каролины в Европу Джургенс продолжал заниматься по телеграфу ее контрактами, пытаясь в то же время восполнить свои недостачи в кассе «Эден мюзе» до того, как ее заметят хозяева. Это не удалось. Разразился скандал. Но в то время Белла была уже далеко, она проводила лето близ Парижа, где хореограф – все тот же маэстро Беллини – готовил актрису к осенним выступлениям в Лондоне. Расходы Каролины, следует думать, оплачивались из кармана ее импресарио.

Через несколько месяцев после отъезда Каролины Джургенс, обвиненный в растрате, был вынужден покинуть США, он встретился с Каролиной в Лондоне и сопровождал ее во время гастролей. Она выступала в Париже, Брюсселе, Амстердаме и Берлине; но успех был довольно посредственный; и лишь после гастролей в Санкт-Петербурге в 1892 году ее имя приобрело мировую известность» Все это время Джургенс находился рядом, снося новые измены и наблюдая новые романы, столь же громкие, как и в Нью-Йорке. Однако некоторые события, произошедшие в этом 1892 году (о них я расскажу несколько позже), заставили его наконец оставить свою «малышку» и исчезнуть.

В течение нескольких лет, в то время как слава артистки все росла и росла, Каролина ничего не знала о человеке, приведшем ее к успеху. Но однажды на Рождество накануне 1896 года Джургенс появился в Париже и поселился в скромном отеле в бедной части города. Согласно некоторым версиям, все это время он жил кое-как и даже работал официантом в марсельских или парижских ресторанах; и, если его узнавали, отрицал, что он именно тот самый Джургенс. В то Рождество неизвестно что подтолкнуло его к дому Отеро – он позвонил в дверь. Белла рассказывает в мемуарах, что он попросил у нее пять тысяч франков, она же предложила ему в два раза больше и пообещала найти работу, но Джургенс отказался. По другим свидетельствам, основанным на признаниях Каролины непосредственно после этой встречи, Джургенс, выглядевший как бродяга, явился в ее дом за двадцать четыре часа до того, как она должна была отправиться на пароходе в Нью-Йорк (Белла заключила контракт с конкурентом «Эден мюзе» – мюзик-холлом «Костер и Билз»). «Моя служанка уже легла спать, поэтому я открыла дверь сама, – рассказывает Каролина, – и была ошеломлена, увидев несчастного Эрнеста. Но у меня был в гостях один господин, и поэтому я попросила Эрнеста вернуться попозже, заверив, что тогда обязательно его приму. Он ничего не ответил, повернулся и пошел прочь. Тогда мне пришло в голову, что, возможно, ему нужны деньги, и я попросила его подождать немного, пока схожу за сумочкой. Я отсутствовала недолго, но, когда вернулась, Эрнеста уже не было, и я его никогда больше не видела».

На следующий день дежурный администратор гостиницы, где поселился Джургенс, почувствовал запах газа из его комнаты и, войдя, нашел его мертвым. Из одежды у бывшего импресарио имелся только костюм, что был начнем, и ничего ценного – всего несколько сантимов в. кармане. Джургенс не оставил прощальной записки, но полиция сочла его самоубийцей и закрыла дело. Узнав эту печальную новость, Белла Отеро сказала в интервью журналисту газеты «Телеграф»: «Мне сообщили о бедном Эрнесте лишь через несколько дней после приезда в США. Очень грустное, ужасное известие, и мне жаль Эрнеста и его семью. Но не думаю, что я смогла бы как-то предотвратить это».

«Сирена самоубийств»

Джургенс не был первым мужчиной, покончившим с собой из-за Беллы Отеро. Некоторые хронисты подсчитали, что не менее семи мужчин добровольно расстались с жизнью, не перенеся ее равнодушия. В связи с этим пресса, прежде всего американская, стала именовать ее «сиреной самоубийств». Однако не все так однозначно. Для понимания этого странного феномена следует знать, что самоубийства (или их инсценировка) были тогда довольно распространенным явлением, вполне в духе «бель эпок». Разорение, измена, бесчестие… любое несчастье этого рода могло привести к самоубийству. Однако наиболее частым и, без сомнения, самым достойным с романтической точки зрения мотивом являлась несчастная любовь.

Первым мужчиной, покончившим с собой из-за Беллы, был молодой и очень красивый итальянец, с которым она познакомилась в то время, когда во второй раз брала уроки у маэстро Беллини, перед дебютом в Лондоне. Шел 1891 год, и Каролина только что вернулась из Нью-Йорка. Юноша был артистом труппы, известной как «Семья Д'Онофри». Несмотря на свою недавнюю женитьбу, он всеми способами, даже насильственными, пытался добиться, чтобы Каролина бежала с ним. Она пригрозила, что расскажет об этом его жене. Итальянец убежал, а на следующий день его тело было найдено в Сене.

Второго самоубийцу Белла даже не знала. Итальянец по имени Меркато выпрыгнул с четвертого этажа гостиницы, предварительно положив в карман такую записку: «Поскольку вы не желаете видеть меня, я не желаю жить дальше». По зловещему совпадению, всего несколькими часами позже польский граф Рупиевский,[34] с которым, согласно ее показаниям, Каролина ужинала несколько дней назад, застрелился перед ее домом в Париже на улице Пьер Шарон, положив заранее у входа букет цветов. Если верить свидетельствам, комментарий Беллы, сделанный по этому поводу, звучал так: «Как неприятно! Каждый раз, когда я поднимаюсь по лестнице, у меня едва не случается нервный припадок. Граф действительно плохо поступил со мной».

Следующим в списке самоубийц был французский аристократ, имя которого удалось скрыть. Он застрелился в туалете казино Монте-Карло, оставив прощальную записку: «Я убиваю себя, потому что уже ничего не могу тебе подарить».

Еще одной жертвой, о которой писала пресса, был Жак Пайан, искатель приключений и исследователь, предложивший Белле 10 000 франков за ночь с ней и получивший высокомерный ответ, что сеньорита Отеро не принимает милостыни. Он выбрал для самоубийства Чайный домик в Булонском лесу.

Далее последовала еще одна смерть, произведшая на Беллу намного большее впечатление, чем предыдущие, и упоминаемая во всех рассказах о Каролине Отеро. Героем этой истории стал бедный юноша, студент факультета искусств, по имени Эдмонд, которого Белла пригласила однажды к себе домой и даже в свою спальню. «Мне было ужасно жаль видеть его день за днем перед моим домом, умирающего от голода и холода, – рассказывала она впоследствии. – Перед уходом он сказал, что может подарить мне только одну вещь. Я думала, что это картина, и даже представить не могла, что он говорит о собственной жизни». Через несколько дней Эдмонд бросился под колеса ее экипажа, когда она прогуливалась в Булонском лесу.

До конца своих дней Каролина упоминала этот случай как самый трагический в ее жизни. Возможно, благодаря ее способности сознательно забывать, которой Каролина хвасталась в старости, называя это «признаком здравого рассудка», смерть Эдмонда помогла ей стереть из памяти другую трагическую смерть – Эрнеста Джургенса, человека, – создавшего Беллу Отеро.

Пробуждение после сиесты

Ницца, 9 апреля 1965 года, б часов вечера

Нет, это не лицо Джургенса я вижу из своей кровати среди висящих на стене фотографий. Это невозможно. Я знаю их все наперечет, хотя с годами стала видеть на них не фигуры и лица, а некие тайные сообщения…

Вещи – данном случае фотографии, – слишком долго находящиеся на одном месте, теряют свою индивидуальность и превращаются в часть стены, как щели на штукатурке или этот комар, давным-давно попавшийся в паутину, уже долгое время свисающую с гвоздя, где раньше находилась дорогая картина. Благодаря этому обезличивающему феномену я могу жить без ностальгии, в окружении лиц умерших любовников, страстных памятных надписей и улыбающегося лица той, кем я уже никогда не буду. «В скромной гостинице на рю Де Англетер, где страсть к игре обрекла Беллу Отеро прожить последние двадцать лет жизни, – напишут газеты после моей смерти, – нашли лишь несколько десятков пожелтевших фотографий, приколотых к стене. На многих изображена сама артистка в молодости, на других – знаменитые исторические персонажи, бывшие ее любовниками. Мебели же в комнате немного. Под фотографиями стоит кровать, днем служившая диваном. Старая шелковая шаль, будто небрежно накинутая на стоящий слева стул, скрывает истершуюся обивку. Справа находится фальшивый камин, а за ним – плитка с двумя конфорками, служившая престарелой даме для разогревания пищи. Убогая комната разделена двумя занавесками. Первая скрывает от взглядов туалет и биде, а вторая образует прихожую, отделяя входную дверь от остальной комнаты. Кроме того, мы могли убедиться, что дверь запиралась на четыре замка, дабы никто не мог проникнуть в эту неприступную крепость. Неприступную не из-за хранившегося в ней имущества (его стоимость, как выяснилось после продажи с аукциона, едва достигала восьмисот франков), а из-за того, что сеньорита до конца дней старалась сохранить ореол таинственности вокруг своей персоны и пыталась уверить соседей, что в этой комнатке не более двадцати квадратных метров, за которую она порой «забывала» платить, было скрыто какое-то сокровище, оставшееся от дней былой роскоши…»

Ах, пускай говорят что угодно, уже и так слишком много сказано. Я ни в чем не раскаиваюсь. Совершенно ни в чем. Даже в своем отношении к Джургенсу… К чему раскаяние? Разве можно что-нибудь исправить или смягчить боль? Могут ли возвратить Джургенса к жизни мои слезы? Если бы это было так, я бы плакала бесконечно. Бесчисленное множество раз за прошедшие годы я пыталась оправдаться перед самой собой, говоря, что это был грех молодости, что виной моего эгоизма было ослепление, случающееся со всеми в двадцать лет, когда жизнь полна планов и нет времени подумать, на что (или на кого) мы наступаем, чтобы подняться немного выше… Но сейчас нет смысла рвать на себе волосы. Раскаиваться на склоне лет – все равно что подмигивать Провидению, надеясь на его снисхождение. Это совершенно бесполезно – Провидение не задобришь подмигиванием.

Ты здесь, Гарибальди. Ну-ка, спой немного для меня. Сиеста закончилась, сейчас всего шесть вечера, и нам еще нужно заполнить много часов до того, как опять наступит время ложиться спать. Думаешь, если я открою балкон, голуби прилетят проведать нас? Спой что-нибудь, чтобы привлечь их, chéri; я же тем временем встану и умоюсь, чтобы отогнать сон. Сиесты очень жестоки, они вызывают самые мучительные воспоминания, хуже тех, что бывают в предрассветные часы, да-да, намного ужаснее.

Открывая балкон, я вижу панораму, так хорошо мне знакомую, что даже при плохом зрении сразу обнаружила бы малейшее изменение. Слева находится крыша ресторана моей подруги Ассунты, а за ним меховой магазин Андре Фюрса. На улице нет ни души. Даже голуби, похоже, не намерены так рано выбираться из своих укрытий. Может быть, вернуться в постель? Я начинаю подозревать, что бедняга Джургенс, где бы он ни находился, невероятным образом сумел добиться в эту сиесту того, что после стольких лет забвения мне вдруг захотелось вспомнить те времена, когда он, такой великой ценой для себя, открыл передо мной двери славы. А может, это не желание, а наказание? Воскресить мертвое, вернуться к моему первому триумфу, а потом заставить себя вспомнить, что произошло, когда мы вернулись в Европу из Нью-Йорка… Воспоминания об этом были бы, несомненно, лучшей местью с его стороны: старая Отеро, стоящая на балконе жалкой гостиничной комнаты, обречена вспоминать первые шаги на пути к славе. Хорошо, Эрнест, позволь мне, однако, снова лечь. Я хрупкая дама, лучше полежу в постели с прикрытыми глазами – как тогда, когда ждала прихода любовника. Иди и ты, Гарибальди, я пододвину твою клетку к софе, но окно мы оставим открытым. Может быть, когда прилетят голуби, хлопанье их крыльев прогонит воспоминания, которые обрушил на меня Джургенс.

В то лето 1891 года, прежде чем Эрнест оставил Нью-Йорк и свои многочисленные долги, чтобы присоединиться ко мне и сопровождать в турне по Европе, которое должно было начаться в Лондоне, я обосновалась в пригороде Парижа, репетируя под руководством маэстро Беллини. Мы жили в Нейи, и этот тип не упускал случая, чтобы напомнить мне, что, несмотря на триумф в Нью-Йорке, я не обладала особым талантом ни к пению, ни к танцам. К счастью, однако, Беллини обнаружил во мне способности к пантомиме, модному в то время театральному направлению, требующему большой физической выносливости и считающемуся некоторым специалистами предшественником немого кино. Именно тогда он решил сводить меня на выступление труппы итальянских артистов под названием «Семья Д'Онофри». После этого я несколько раз с ними репетировала и узнала много полезного для себя. Но, теперь уже к несчастью, один из братьев влюбился в меня и покончил с собой, утопившись в Сене.

Этот случай потряс нас всех. Дабы избежать упреков Беллини и «Семьи Д'Онофри», которые усмотрели в гибели юноши мою вину, я вернулась в Париж. Мой друг Вилли Вандербильт только что прибыл в Европу на своей яхте, переплыв Атлантический океан. Он совершил это путешествие специально, чтобы увидеться со мной. Мы вели себя благоразумно, но произошел случай, кажущийся мне теперь смешным, хотя тогда все могло закончиться трагически. Газеты в течение нескольких дней писали об этом событии, что косвенным образом придало моему будущему дебюту в Лондоне легкий привкус скандальности, что так обожают импресарио и – почему бы не признаться в этом? – мы, артисты.

4 октября 1891 года парижское издание нью-йоркской газеты «Геральд трибюн» опубликовало следующую информацию:

«Около одиннадцати часов вечера произошел несчастный случай на бульваре Капуцинов. Карета, на большой скорости спускавшаяся вниз по улице, […] столкнулась с фиакром, в котором ехали господин и дама […]. Дама была серьезно ранена, господину оцарапало голову».

Вскоре распространился слух, что этим господином был Вилли Вандербильт, а поскольку имя его спутницы не называлось, три актрисы приписывали себе участие в этом эпизоде. Это не только показало мне, что, несмотря на успех в Америке, в Париже меня никто не знает, но и возбудило мое тщеславие. Неправда, что «дама» сильно пострадала, – у меня обнаружили лишь вывих шеи, который быстро вправили в ближайшей больнице, где и был зарегистрирован несчастный случай. Использовав медицинское свидетельство и собственное красноречие, мне удалось убедить знаменитую «Пари суар», что именно я была той таинственной дамой, о которой говорили во всех салонах.

Через несколько дней, не упоминая имени господина Вандербильта, «Пари суар» опубликовала следующее сообщение: «Сеньорита Отеро, испанская певица, была легко ранена в дорожном происшествии, случившемся 4 октября».

Вскоре одна из самозванок, Рене де Пресль, почти неизвестная танцовщица и акробатка, написала возмущенное письмо в газету, предлагая показать раны на ногах, полученные ею при падении из фиакра в то воскресенье на бульваре Капуцинов.

Тем временем газета «Геральд трибюн», первоначально опубликовавшая сообщение с соблюдением анонимности, стала поддерживать вторую самозванку – Эву Ла Вальер, а говоря прямо, обычную проститутку: «Мадемуазель Ла Вальер была ранена 5 (sic) октября в уже упоминавшемся дорожном происшествии».

Была и третья «раненая», еще менее известная, желавшая выдать себя за таинственную спутницу Вандербильта, но все же в этом «соревновании» победила я. Совершенно не планируя этот эффектный трюк, столь благоприятно повлиявший на мой лондонский дебют, я, однако, не могла позволить каким-то шарлатанкам, не знавшим даже имени Вилли К., занять мое место. Скажи, Гарибальди, не появились ли голуби? Не понимаю, куда они подевались в этот вечер. Скорей бы уж прилетели, ведь так трудно отгонять воспоминания – к тому же не все они такие безобидные – о дорогом Вилли… В любой момент я снова начну думать об Эрнесте, и тогда…

Первые успехи в Европе

На основании сведений, полученных мной из книги биографа Артура X. Льюиса,[35] а также множества статей удалось восстановить некоторые моменты из жизни Беллы Отеро. Например, выяснить, что перед «блестящим лондонским дебютом» Эрнест Джургенс, все еще выступавший в качестве ее импресарио, сумел развернуть такую же успешную рекламную кампанию, как и в Нью-Йорке. Вести о его растратах еще не достигли Европы, и у Эрнеста было много друзей в театральном мире, которые помогли ему организовать выступление.

Джургенсу не удалось заполучить на представление кого-либо из членов британского королевского дома, что было его целью, однако в тот зимний вечер, когда состоялось первое выступление Каролины Отеро в знаменитом европейском театре, зал «Эмпайр» был полон влиятельных людей, готовых аплодировать танцовщице и восхищаться ее красотой. Критика же, напротив, отнеслась к ней менее благосклонно, чем американская, почти пренебрежительно. «Отеро танцует самозабвенно, – комментировала одна из газет, – но безо всякой техники, а о голосе ее лучше не говорить».

В действительности Каролина Отеро добилась успеха в Англии лишь два года спустя, когда выступила в знаменитой «Альгамбре». А ее выступления в «Эмпайр» продолжались лишь неделю, и то по настоянию Джургенса.

Вот еще одно критическое замечание, исполненное настоящего британского сарказма: «Отеро? О, она была почти без одежды, так что трудно было концентрироваться на ее искусстве».

После Лондона вся труппа (намного поредевшая со времен Нью-Йорка) продолжила турне по Европе, выступая в театрах, заключивших с Беллой контракт. Сначала был Париж, потом Берлин, где состоялось представление в театре «Винтергартен», затем Вена, Варшава, Брюссель, Амстердам… Каждый из этих городов отмечен именем нового любовника: если Париж начинался с Вандербильтом, то в Берлине главным героем стал внешне безобразный, но очень богатый барон де Ольстредер (каждый день он дарил Белле какую-нибудь драгоценность), а в Вене место ее любовника занял князь де Бельме… В одном из этих городов – а может быть, уже в России – Джургенс наконец решил отказаться от обязанностей импресарио Каролины. Не только из-за того, что больше не мог видеть этот мелькающий калейдоскоп мужчин, но и потому, что не одобрял того времяпрепровождения, которое Белла называла «своими частными вечерами».

На этих «вечерах», проходивших в каком-нибудь ресторане или частном доме, Каролина (как и в первый день в Нью-Йорке) танцевала на столе, услаждая узкий круг своих верных и, конечно же, очень щедрых поклонников.

С этого времени некоторые ее похождения стали пред метом обсуждения и в русских газетах. Белла уже зарабатывала огромные деньги, которые откладывала или приобретала драгоценности, потому что она, как и многие люди выросшие в нищете, ценила независимость и власть, которые давало богатство. Эти эксклюзивные выступления Отеро перед поклонниками в различных городах были не только очень выгодны в экономическом плане, но становились и великолепной рекламной акцией. О ней много говорили, слухи об этих «вечерах» передавались из уст в уста.

Начался 1892 год, Каролине только что исполнилось 23 года, и она успешно дебютировала в театрах «Аркади» и «Маи театр». Об испанской красавице Белле говорил весь Санкт-Петербург, но ее слава фантастически увеличилась после одного случая, ставшего легендарным. Она рассказала о нем мадам Вальмон в подходящем для всех ушей виде, но, согласно другим свидетельствам, эта так называемая «сцена с серебряным подносом» выглядела следующим образом:

«В отдельном помещении кафе «Куба» группа из тридцати офицеров, приглашенных неким гвардейским полковником, закончила свой ужин тостом в честь недавно короновавшегося царя Николая II. И тут полковник попросил гостей не уходить, потому что их ожидает второй, особенный десерт. Но прежде им следует завязать глаза. Оказывается, рядом с каждым прибором лежала черная лента, и все – кто удивляясь, кто смеясь – завязали глаза, не зная, чего ожидать. Полковник тем временем сделал знак метрдотелю, чтобы подавал «десерт», и под звуки татарской музыки вошли восемь мужчин с серебряным подносом двухметровой длины и поставили его на стол. После того как они удалились, офицеры сняли повязки и замерли в изумлении.

На подносе, едва прикрытая прозрачной газовой тканью, спала прекрасная женщина, лица которой не было видно под иссиня-черными волосами.

Зазвучала другая, более нежная музыка. Нимфа открыла глаза и потянулась, будто пробудившись от долгого сна. Из украшений на ней были лишь кольца на руках и браслеты на ногах. Она двигалась медленно, позволяя рассмотреть то, что скрывалось под легкой тканью. Потом она спрыгнула на пол и, двигаясь в такт музыке, стала приближаться к большим напольным подсвечникам, освещавшим зал. Все восхищенно наблюдали за эротическим и опасным флиртом газовой ткани с огнем. Казалось, будто Белла хочет, чтобы легкий покров сгорел, оставив ее обнаженной. Кто-то из офицеров попытался накрыть танцовщицу плащом, чтобы уберечь от пламени свечи, но Белла, по свидетельству очевидца, отстранила его со словами: «Пламя не сжигает Отеро».

Существует еще одна история, в очень «русском» стиле: ей Каролина посвятила несколько страниц в своих мемуарах. Это рассказ о том, как ей удалось спастись в снежную бурю благодаря помощи русского крестьянина, когда ее преследовал торговец скотом, желавший провести с ней ночь. По ее версии, этот господин послал за ней экипаж к театральному подъезду, но привезя во дворец очень далеко от города, насильно заставил раздеться. Каролина попросила у него стакан воды, чтобы выиграть время, и, пока мужчина неохотно отправился за водой, выскочила, босая и едва одетая, в окно. В отчаянии она бежала по снегу, пока ей не повстречался простой мужик, который спас ее, укутав в грязную козью шкуру. Завернувшись в нее, Белла попросила крестьянина отвезти ее в дом одного из верных поклонников и, едва оказавшись там, потеряла сознание.

– Я не пересказываю эту историю более подробно, потому что сомневаюсь в ее правдивости. Если этот случай на самом деле был, то, смущает отсутствие некоторых деталей, о которых героиня предпочла умолчать: рассказанная ею история совершенно не согласуется с натурой Отеро. Стыдливость никогда не числилась среди ее добродетелей. Она прекрасно знала, с кем завязывала отношения, поэтому, войдя в комнату мужчины, уже не отступала назад. Кроме того, как часто происходило с Каролиной, повторяя эту историю, она каждый раз делала это по-разному. В некоторых версиях попытку изнасилования совершает уже великий князь, чье имя она не хочет раскрывать. В очередной раз Белла уточнила, что не добровольно отправилась к тому мужчине в гости, а была варварски похищена фанатичным поклонником… Были случаи, когда Белла рассказывала вовсе не о поклоннике, а о влюбленной поклоннице… Единственная деталь, остававшаяся неизменной во всех версиях, – ее спас крестьянин. Иногда Каролина сообщала, что он отвез ее «в дом мужественного и очень обаятельного инспектора, где она оставалась в течение трех дней», в другой раз – в дом друга, великого князя Николая Николаевича. Этот друг, несколько раз появлявшийся в жизни Каролины, – тот самый, который просил ее: «Разори меня, Ниночка, но не оставляй».

Похождения Беллы Отеро в России так живо обсуждались в обществе, что вскоре попадали и в газеты, зачастую в гиперболизированном виде. Например, неверно, что она познакомилась с царем Николаем II, одним из шести ее коронованных любовников, во время первой поездки в Россию, однако вскоре Отеро действительно ждала встреча с другим, менее значительным монархом. Эта встреча произошла через несколько месяцев, но прежде Каролина должна была вернуться в Париж и поселиться в небольшой квартире неподалеку от Елисейских полей (первое и единственное жилье, которое она оплачивала из своего кармана за долгие годы, проведенные в Париже). И удача не заставила себя ждать.

Дом, в точности похожий на тот, в котором родилась Белла Отеро. В подобной лачуге, площадью около 40 квадратных метров, ютились вместе с домашней живностью мать, пятеро братьев и сестер Каролины

Иконы Святого Сердца и Девы Марии в накидке и тунике, сшитых из нарядов, которые Белла Отеро присылала священнику Каррандану для «бедняков Вальги»

Юная Каролина Отеро, еще не привыкшая украшать себя бесчисленными драгоценностями

С развитием искусства фотографии в конце XIX в. появляется мода посылать открытки с текстом, написанным на лицевой стороне, тогда как оборотная оставлялась для адреса. Благодаря этой моде, лица современных артисток становились известными, что вызывало огромный интерес и стремление увидеть их воочию

В 1894 г. Каролина покорила австралийских критиков своими танцами – фанданго и тангильо

Отеро о любила воплощать на сцене образ как чувственной, так и грозной красавицы

Среди любовников Каролины Отеро были шесть монархов. «Коронованные особы обычно не отличаются щедростью, но я всех их научила дарить», – хвасталась Каролина, получавшая великолепные подарки от каждого из них

Эдуард VII, принц Уэльский

Царь Николай II

Кайзер Вильгельм

Король Бельгии Леопольд

Альфонс XIII

Альберт I, князь Монако

Одна из немногих фотографий Отеро в повседневной одежде: театральность ее позы прекрасно соответствует стилю эпохи

Клео де Мерод, танцовщица и куртизанка, современница Отеро, известная своей связью с королем Леопольдом, прозванным поэтому Клеопольдом Бельгийским

Особенное впечатление на публику производило то, что Отеро выходила на сцену почти обнаженная, «одетая» лишь в дорогие украшения. Обратите внимание: под нагрудником, усыпанным настоящими драгоценными камнями, на Каролине лишь прозрачная тюлевая накидка

Сеточка из бриллиантов с отделкой в виде узелков и плодов земляничного дерева, круглых бриллиантов и розочек, изготовленная по заказу Отеро и инкрустированная камнями из ее знаменитого болеро, созданного Картье в начале века

Французская писательница Колетт рядом со своей любовницей Мисси в пьесе «Сны Египта» за несколько мгновений до поцелуя, взбудоражившего весь Париж

Эмили д'Алансон, еще одна серьезная соперница Отеро; стремясь выглядеть экстравагантно, она носила монокль

Возможно, красота Каролины Отеро не вполне соответствует современным канонам, но в ту эпоху именно она разбивала сердца. Белла прославилась коллекцией любовников и стала известна как «сирена самоубийств»: семь мужчин покончили с собой, не добившись ее благосклонности

Главной соперницей Каролины Отеро была Лиан де Пужи. Из жены военного она превратилась сначала в парижскую куртизанку, потом – в принцессу, а свои дни закончила в монастыре. Она всегда претендовала на любовников, драгоценности и славу Каролины

Бони де Кастеллан, самый известный обольститель «бель эпок» – единственный мужчина, сумевший обмануть Беллу Отеро и выманить у нее деньги

Американский миллионер Вандербильт, возглавивший длинный список любовников Каролины

Морис Шевалье познакомился с Беллой, когда ему было двадцать лет, а ей – сорок

Каролина Отеро в костюме гусара

В те времена было модно иметь шофера-нефа. Каролина дает указания своему водителю во время прогулки в Булонском лесу

Распутин в обществе знатных русских дам. Сверхъестественные способности этого человека не спасли его от хитростей Беллы Отеро

Даже в зрелом возрасте Каролина Отеро сохраняла легендарную красоту

В спектакле «Цыганка» с Жоржем Вагом (артистке было уже более сорока лет). Ваг раскрыл в Белле способности к пантомиме

Каролина и Мария Феликс.

Фотография сделана в 1954 г., незадолго до съемок фильма о жизни Отеро

Рассказывают, что в последние годы жизни Каролина Отеро не раз получала от казино Монте-Карло приглашение провести два дня в скромном номере и горсть фишек – в качестве утешительного приза за промотанное в игорных домах состояние. Именно там Белла познакомилась с Харпо Марксом, тоже заядлым игроком

Каролина Отеро прожила последние двадцать лет в скромной меблированной комнате в Ницце. Она всегда старалась сохранять достоинство и не признавалась, что вконец разорена. Прогоняя любопытных фотографов, она теряла самообладание и снова превращалась в ужасную Отеро

Последняя фотография Отеро в возрасте 96 лет, сделанная незадолго до ее смерти

Иногда плохая фотография имеет преимущества. На этом снимке перед могилой Отеро на Восточном кладбище можно разглядеть мою тень – словно еще один след тех, что прошли перед ней в этой книге

Свидетельство о крещении подтверждает, что Белла Отеро была дочерью матери-одиночки, ее настоящее имя Агустина, а не Каролина, и она родилась в Галисии, а не в Кадисе

Образцы почерка Каролины Отеро

Графологический анализ нескольких подписей и образцов почерка Каролины Отеро, сделанный Консепсьон Эскудеро

На цветных открытках подписи похожи и отличаются от подписей на черно-белых. Неизвестно, когда эти фотографии были подписаны Отеро, однако можно предположить, что подписи на черно-белых открытках относятся к более раннему периоду. В пользу этого говорит «гарпунообразная» форма буквы «t», свидетельствующая об упорстве и решительности этой женщины при достижении цели. Вероятно, впоследствии, добившись признания, Отеро перестала писать эту букву в форме гарпуна, о чем свидетельствуют подписи на цветных открытках.

Форма прописной буквы «О» говорит о том, что обладательница почерка умела казаться открытой и общительной, но в действительности была очень недоверчивой и скрытной. Образцы почерка свидетельствуют об умении этой женщины навязывать людям свою волю и заставлять их верить в созданные ею мифы.

Кроме того, форма букв говорит о дерзкой, властной, любопытной, нетерпеливой и склонной к агрессии натуре, большой чувственности и материализме, самовлюбленности, тщеславии и желании всегда быть в центре внимания. На фотокопии записи Беллы, сделанной в начале работы над мемуарами, уже на закате славы, мы видим в почерке определенную уравновешенность и здравый смысл, приверженность традиционному и прежним привычкам. Особенности этого почерка говорят о том, что он принадлежит человеку эмоциональному, но очень стойкому, способному выносить и преодолевать удары судьбы

За десять лет до смерти Каролина Отеро запросила у мэра Валь свое свидетельство о рождении, чтобы добиться пенсии во Франции

Письмо Каролины Отеро послу Испании, написанное ею в девяностолетнем возрасте. В нем сообщалось о решении завещать свое несуществующее состояние беднякам Вальги

В свидетельстве о смерти фигурируют три новые «ошибки»: дата рождения – 20 августа 1869 года, место рождения – Кадис (Испания) и «дочь Хосе Отеро и Кармен Иглесиас»

Первый коронованный любовник

В Париже «бель эпок» не казалось странным, что признанные артистки выступали как в известных мюзик-холлах, так и в богемных притонах, посещаемых людьми творческими, аристократами, пьяницами и развратниками. Это отвечало духу эпохи. Париж населяли всякие люди, и «развлечения ничего общего не имели с социальными различиями», как считалось в те времена. Напротив, можно сказать, что компания, где присутствовали, «принцы и нищие» выглядела очень привлекательной (и очень модной).

По возвращении в Париж Каролина подписала два контракта. Один – на выступления во всемирно известном театре «Сирк д'Эте», а второй – в богемном маргинальном притоне, неизвестном в то время, но ставшем впоследствии знаменитым, – «Тамбурин», любимом кабаре Тулуз-Лотрека.

Благодаря похождениям Беллы в России, выгодно преувеличенным рекламой и авторами светской хроники, ее недолгие выступления в «Сирк д'Эте» получили широкий отклик в прессе. Поскольку у нее уже не было верного Джургенса, Каролина сама собрала небольшую труппу из гитаристов, мандолинистов и танцовщиков, чтобы сделать свое выступление как можно более эффектным. Белла появлялась перед публикой в костюме тореро, горделиво проходила по сцене, окруженная танцовщиками, оглушительно щелкавшими кастаньетами, и начинала танец, стараясь, как всегда, максимально продемонстрировать свое тело. В те времена она уже владела большим количеством драгоценных украшений, и ее появление на сцене в жемчугах и бриллиантах вызывало потрясение и восторг разгоряченной публики. Именно здесь могла бы Каролина выбрать первого коронованного любовника среди тысяч поклонников, бросавших– ей цветы, или потом, в ее уборной, заставленной букетами цветов, в некоторых из них скрывались украшения – ключи ко все более дорогой благосклонности Беллы Отеро. Но в действительности все было не так.

Каролина попалась ему в буквальном смысле на удочку в уже упоминавшемся притоне «Тамбурин». Эта необычная встреча заслуживала того, чтобы ее обессмертил своей кистью Тулуз-Лотрек, посещавший «Тамбурин» почти каждую ночь. Но Тулуз-Лотрек интересовался больше обитателями «дна», чем куртизанками, больше пьяницами, чем принцами. Поэтому история «королевской ловли», описанная в следующей главе, долгие годы жила лишь в воспоминаниях Каролины Отеро и умерла вместе с ней в субботу 10 апреля 1965 года.

Альберт I, князь Монако

Ницца, пятница, 9 апреля 1965 года

Шесть тридцать вечера. Похоже, мои призраки решили постоянно сменять друг друга, как «togueadogues». То есть «toreadores», как называют их французы, или, лучше сказать, тореро, с которыми я столько соперничала в течение всей своей жизни на сцене. Вслед за тенью Джургенса, вслед за моими похождениями в России и мимолетным воспоминанием о малыше Тулузе явился еще один призрак, ищущий моего общества. Окно по-прежнему открыто, и солнце начинает клониться к закату. Где же голуби? Ни один не хочет прилететь и спугнуть хлопаньем крыльев мои воспоминания. Ну что ж, теперь уже все равно. Эта процессия мертвых вовсе не так ужасна.

Albert, tu est là, mon beau?[36]

В обычных обстоятельствах, даже поднявшись с постели и максимально напрягая зрение, я бы не смогла разглядеть своими старыми глазами среди фотографий на стене лицо Альберта Гримальди, князя Монако, но сегодня мне кажется, что он здесь, так близко, что я чувствую его ладонь на своей руке. Это ты, правда? Bonsoir, Albert…[37] Со старых любовников слетает вся королевская спесь, если их ждет женщина в постели. Ты помнишь? Хотя нет, ты не можешь это помнить, ведь уже сорок три года, как ты умер.

У мадам Вальмон перья едва удержались на шляпе, когда я рассказала ей, где и как познакомилась с его высочеством Альбертом I, князем Монако. В то время княжество еще не превратилось, как сейчас, в слащавый филиал Голливуда, и княгиней в нем не была красивая и знаменитая кинозвезда. В то время супругой князя была другая красивая (и невероятно богатая) американка по имени Алиса Хейне. Она была первой rich american girl (так называли мы тогда богатых американских наследниц, помогавших заполнять сундуки европейских аристократов), игравшей роль принцессы на крошечном участке земли.

Однако следует уточнить: перья на шляпе мадам Вальмон заволновались вовсе не потому, что она относилась почтительно к титулу моего любовника. Ведь Альберт I был правителем государства размером всего лишь десять квадратных километров. К тому же было известно, что его предки были пиратами Средиземноморья, главным достижением которых было то, что они добились поддержки Карла V и сумели выжить, когда им грозило уничтожение. Неважная родословная, что и говорить. Поэтому Альберта, когда я с ним познакомилась, никто не принимал всерьез – ни правители, ни аристократы, ни даже светские люди. Его даже не приглашали на официальные приемы, как других коронованных особ. Для европейских монархов он был ничто, а другие воспринимали его как одного из множества опереточных принцев, наполнявших Париж, чье королевство обозначалось внушительной визитной карточкой с коронами, изготовленной в типографии на авеню де Малерб.

Прочие личные обстоятельства Альберта еще менее способствовали уважению в обществе. Например, его брак с богатой наследницей, происходившей из семьи луизианских евреев со стороны матери и немецких предпринимателей по линии отца, считался неравным. Да и внешность Альберта оставляла желать лучшего. В свои сорок шесть лет он был толстым мужчиной с зеленоватой кожей и гнилыми зубами; большой двойной подбородок князь пытался скрыть под огромными и не всегда опрятными усами и бородой. Ко всему этому я могла бы добавить, что он не был достойным любовником: чтобы не вдаваться в подробности, скажу, что наша первая ночь закончилась неудачей. Помню, бедняга был очень смущен и нетерпелив, и я попросила его немного отдохнуть. Мы проговорили до рассвета, и я вдруг обнаружила, что он очень умен, действительно умен. Князь успокоился, и мы заснули, а утром он разбудил меня ласками. Я сказала Альберту, что он великолепен (хотя это было далеко от истины), и он, гордый собой, стал скакать по комнате от счастья. Бедный наивный Альберт!

Ho главное – он был очень богат. Казино в Монте-Карло приносило ему огромный доход, а деньги он тратил на развлечения и женщин. Его первым подарком мне было жемчужное колье из восьми нитей. За ним последовал «изумруды, сапфиры и другие изысканные драгоценности. Альберт снял мне квартиру на улице Ваграм, где мы провели много незабываемых ночей. Мы ездили вместе в княжество, и Альберт бывал у меня по ночам в «Отель де Пари», когда я возвращалась из казино. Эта напряженная жизнь длилась многие годы – до тех пор, пока княгиня Алиса не добилась, чтобы мне запретили въезд в Монако. Довольно глупо с ее стороны: в те времена я Проигрывала в казино больше, чем кто бы то ни было. Трудно подсчитать, какое состояние я оставила за столами в казино, куда она запретила меня пускать. Но даже таким образом принцесса из Луизианы не смогла разорвать нашу связь. Несмотря на давление и истерики княгини, мы с Альбертом продолжали встречаться еще много лет – до тех пор, пока он, почувствовав наступление преждевременной старости, не заменил любовные утехи увлечением океанографией и превратился в исследователя морей. Теперь его интересовали глубины Средиземного моря. Он был счастлив этим и этой новой любовью (как причудлива судьба!), именно благодаря этой любви и деньгам, потраченным на исследование морских глубин, князь Монако занял достойное место в Истории. Альберт в отличие от других коронованных особ, относившихся к нему как к бедному. родственнику, достиг известности исключительно благодаря собственным заслугам, а не только по принадлежности к аристократическому роду.

Но даже не океанографические открытия князя привели в смятение перья на шляпе мадам Вальмон, когда она услышала о моей связи с особой монаршей крови. Говоря откровенно, на моего биографа произвело впечатление то, каким необычным образом я познакомилась с его высочеством. Может быть, тебе будет приятно вспомнить это со мной, Альберт, – теперь, когда твое имя уже вошло в учебники истории, а все драгоценности и деньги, подаренные мне тобой, вернулись – словно по каббалистическому заклинанию твоей жены-еврейки – через игорные дома в казну княжества Монако. Видишь, время всех примирило, и мы можем поговорить без упреков и посмеяться вместе. Давай же вспомним, как у нас все началось. Готова поклясться, что над балконом этой грустной гостиничной комнаты появятся наконец силуэты голубей, летящих послушать нашу историю. Я приступаю, а ты поправляй меня, если я в чем-нибудь ошибусь, Альберт. У призраков лучше память, чем у стариков – живых мертвецов.

Ты, конечно же, помнишь, что произошло однажды после моего выступления в «Тамбурине». Это кабаре не было обычным танцевальным залом, как утверждали некоторые, и Белла Отеро выступала там не потому, что не имела лучших предложений, а потому что в те времена было модно опускаться из дворцов на «дно», сегодня пить шампанское, а завтра – абсент. Это считалось вызовом обществу, захватывало дух от этих взлетов и падений, и у тебя тоже, Альберт, не смотри так, ты прекрасно знаешь, что это правда. А мне просто очень нравился «Тамбурин». Я тогда только начинала; и все говорили, что в кабаре можно встретить не только бедного Тулуз-Лотрека, рисовавшего проституток, но и многих – тебе подобных – особ королевской крови. Это звучало заманчиво. Кроме того, большой популярностью пользовалась там игра в «рыбную ловлю»: мужчины стояли наверху, на балконе, с удочками и приманкой из хлеба, а мы, женщины, находились внизу, в большом зале, где пили и танцевали, привлекая «рыбаков».

В этот оригинальный зал, где можно было «поймать» кого угодно, приходили простолюдины, жуиры, негодяи, пьяницы, а из дам – проститутки и некоторые незамужние женщины, желавшие хоть ненадолго погрузиться в мир иллюзий, где любовь и саван падают с неба (как гласит испанская пословица). И все мы смотрели на небо, Альберт, ожидая, когда вы бросите с балкона хлебную приманку. Внизу, на паркете, мы, профессиональные танцовщицы, двигались в такт музыке, касаясь своими платьями юбок других женщин, соскучившихся домохозяек, шлюх, дешевых модисток. Было жарко, мы обливались потом, много пили и курили.

В «Тамбурине» слишком много курили. Иногда мы едва могли разглядеть в дыму лица мужчин, пытавшихся нас «поймать». Сейчас я спрашиваю себя, не слишком ли грубо ты меня «подцепил на крючок». Это было не по-княжески, Альберт, не думай, что я это забыла: в ту ночь ты бросил мне с балкона необычную приманку: нитку жемчуга с привязанной к ней хлебной лепешкой и твоей визитной карточкой. Если бы Тулуз-Лотрек был там в тот день, уверена, что он запечатлел бы эту сценку, сделав набросок: ты стоял наверху, ожидая, чтобы я схватила приманку, а я изо всех сил расталкивала всех локтями, пытаясь проложить себе дорогу среди завистливых взглядов и ловких рук дам, разгоряченных абсентом. «Похоже, эти шарики не фальшивые», – сказала беззубая женщина, уже давно смотревшая на балкон «рыбаков», надеясь, что ее тоже «поймает» кто-нибудь менее притязательный, чем остальные. Ей было около тридцати лет, еще не старуха, Альберт, но у нее были редкие волосы, оттого что она столько украшала их для мужчин, а во рту всего два нижних зуба. Ими она покусала жемчуг и услышала неподражаемый скрежет перламутра. «Да-да, твои шарики настоящие», – сказала она, глядя на меня желтыми кошачьими глазами. Я вовсе не боялась, что она попробует отобрать их у меня. Эта женщина, судя по всему, уже давно ни на что не надеялась, разве что хотела продлить немного безвозвратно ушедшую молодость. Я сняла с указательного пальца перстень с очаровательным топазом, полученный мной от какого-то анонимного поклонника, – из тех, что посылали кольца в букетах цветов вместе с визитными карточками, которые я редко читала. Я отдала кольцо женщине, и она приняла его с гримасой, по-видимому, обозначавшей улыбку, и вновь устремила взор на балкон, надеясь, что сегодня, после этой неожиданной удачи, наконец-то произойдет чудо.

Альберт? Ты здесь? Посмотри в окно. Они прилетели. Уже больше десятка голубей ждут меня. Ну же, помоги мне надеть халат. Да, я прекрасно знаю, что он не столь красив, как те, которые ты мне дарил. Это верно, он слишком теплый для этого времени года – из голубого бархата, с двумя кисточками, которые кажутся миниатюрной копией тех, что украшали занавес в «Фоли-Бержер», но он еще прилично выглядит; и никто не сможет сказать, что Белла Отеро не заботится о своем гардеробе. Я вижу, тебе не терпится уйти. Не беспокойся. Если хочешь оставить старуху, я не обижусь. Иди же, возвращайся к другим, подобным тебе призракам – к Вилли, Ники, Леопольду, Берти… Интересно, что испытывает мертвый король или князь вроде тебя, когда его вырывают из спокойной вечности и приводят сюда, к постели древней старухи? Можешь не отвечать мне, дорогой. Я не так глупа, чтобы не понимать, что происходит со старой Отеро и почему перед ней возникла вдруг эта странная вереница персонажей из прошлого. Ни к чему твое благородное предложение остаться еще на некоторое время со мной, чтобы защитить от какого-нибудь неприятного визита. Правда, я тебе благодарна, это очень великодушно с твоей стороны, но мне достаточно компании Гарибальди, чтобы встречать их, если они вновь появятся. Уходи спокойно, Альберт. Возвращайся к остальным, но сначала… Окажи мне услугу, mon beau, всего одну и совсем небольшую. Поцелуй меня и помоги пододвинуть стул, чтобы я могла сесть на балконе, как великосветская дама. Голуби так нетерпеливы, как любовники. Я не хочу заставлять их ждать.

Рассказ Джозефа Куна

«Я совсем не ожидал, что воспоминания этой высокомерной старухи вынудят меня участвовать в этом шествии призраков. Но она не может избавиться от этого, внезапного нашествия. Это бесконечная вереница лиц, любовников, соперниц – в общем, процессия ее грехов. Я же, напротив, не совершал вместе с ней никаких прегрешений. Совсем наоборот: думаю, даже удержал ее от нескольких. Рискну сказать, что я был ее ангелом-хранителем, или, возможно, блюстителем ее нравственности в то время, когда находился рядом. Ангел, неподвластный ее чарам, никогда не проявивший к ней ни малейшего личного интереса. И может быть, именно поэтому старуха сделает все возможное, чтобы избежать встречи со мной. Я прекрасно ее знаю: пока Джозеф Кун будет в ее спальне, она станет притворяться, что всецело поглощена кормлением голубей на балконе…

– Калина, ты меня слышишь?

Ни жеста, ни малейшего движения – у нее нет намерения обернуться и взглянуть на старика Куна. Услышав имя «Калина» – так только я ее называл, – она с еще большим увлечением погрузится в свое занятие. Белла расположилась на этом крошечном балконе убогого квартала, словно на веранде «Отель де Пари». Канарейка беспокоится, мечется в клетке, заметив мое присутствие, но Калина сидит совершенно неподвижно. Я вижу ее отражение в стекле открытого окна: на коленях у нее, в складках некогда голубого бархатного халата, стоит блюдечко с крошками. «Ну же, идите сюда, малышки, – говорит она, – балкон Беллы Отеро открыт для вас, добро пожаловать mes belles».[38]

Я, Джозеф Кун, стал работать в качестве импресарио Каролины Отеро в 1894 году. Мне рассказывал о тяжелом характере актрисы мой родственник, бывший дирижер оркестра, выступавший в составе ее труппы в Нью-Йорке, но я был экспертом в общении с подобными женщинами. Все артистки такие, даже совсем бесталанные. На самом деле управляться с ними довольно просто: достаточно не обращать внимания на их капризы и ни в коем случае не влюбляться в них. Должен сказать, что благодаря этим элементарным мерам предосторожности мой – исключительно профессиональный – союз с Калиной оказался доходным. Я заключал с каждым разом все более выгодные контракты, не отвлекаясь на светские глупости, а она пела и танцевала. Публика заполняла театры, вот и все. Я познакомился с ней, когда она вернулась в Париж после первой поездки в Россию: к тому времени она уже сделала большие успехи на сцене. Не могу сказать, что Калина обладала особым талантом, но я принадлежу к числу тех немногих профессионалов, которые считают, что не только необыкновенная красота и «блеск жемчуга на бедрах» делали ее неотразимой. Отеро обладала удивительной способностью так исполнять танцы, неистовые и иногда даже дикие, что казалась очень талантливой. Зачем нам обманывать себя? Это умение стоит больше, чем утонченное искусство, которое способны оценить лишь немногие избранные. В те времена неумеренность была в моде, и то, что показалось бы смешным сегодняшнему зрителю, вызывало тогда всеобщее восхищение. В ту эпоху восторгались дерзкими и любившими демонстрировать свое тело женщинами, такими, как моя Калина. Они были богинями, двуликими Янусами, одно лицо которого обращено к пороку, а другое – к красоте.

Когда мы познакомились, Калине было уже двадцать пять лет. Во Франции недавно прогремело дело Дрейфуса, вызвавшее разлад в стране, продолжавшийся двенадцать лет. Но несмотря на то что ужасная «реальность» стучалась в двери, легкомысленный Париж продолжал развлекаться. Грозовая тучка, предвещавшая столько перемен, не смогла остановить это веселье, так что все оставалось по-прежнему: танцевали, курили опиум и пили абсент. Не помню, каким образом, но через несколько месяцев нашей работы вместе мне удалось соблазнить Калину идеей мирового турне. В то время ее роман с князем Монако был в самом разгаре, но сам князь воспринимался как фигура незначительная для такой амбициозной женщины, как Калина. «В конце концов, дорогая, – сказал я ей, – что значат десять квадратных километров по сравнению с просторами Австралии или Египта? Эта средиземноморская песчинка останется на том же месте, когда ты вернешься сюда, покорив полмира, уж в этом можешь не сомневаться». Она согласилась, и я взялся за дело. Я знал, что на Отеро как на артистку большой спрос. Если в России и во Франции она приобрела известность своими скандалами, то Кун должен был добиться, чтобы на другом конце света заблистало ее искусство. И мне это удалось. Несмотря на ее капризы и манеру оправдывать эксцентричные выходки «испанским темпераментом», Джозеф Кун сумел укротить Беллу Отеро. Без ложной скромности могу похвастаться; что во время нашего пребывания в Австралии, используя то строгость, то лесть, я добился, что она стала вести себя как настоящий профессионал. Под моим надзором не было ни скандалов, ни «частных выступлений», ни тайных любовников, оставлявших драгоценности под подушкой, – только искусство. Правдивость моих слов легко проверить: о ее – вернее, моем – успехе писали тогда многие газеты».

Не оборачивайся, Гарибальди, притворись, будто ты его не заметил. Давай лучше будем смотреть на птиц и на то, что происходит перед балконом. Готова поклясться, что где-то в моей комнате, может быть, рядом с камином, стоит старик Кун в своем вечном рединготе с подметающими пол фалдами. Интересно, его призрак выше ростом, чем тело? Я никогда не могла понять, как в человечке ростом в полтора метра умещалось столько сварливости, столько прусской дисциплины, да еще такой свирепый венгерский нрав. Однако я предпочитаю не смотреть на него. То, чего не видишь, будто бы не существует, даже если это призрак единственного мужчины, которому почти удалось подчинить себе Беллу Отеро. Совершенно невыносимый тип, уверяю тебя. Более равнодушно ко мне в жизни не относился никто, но в то же время именно он помог добиться большого успеха, нужно отдать ему должное. Могу поспорить, что он сейчас стоит там, опершись на выступ камина – уродец метр сорок девять ростом, – и листает мой альбом, чтобы убедиться, что я храню вырезки из газет, посвященные организованному им турне.

«Браво, вот они! Калина сохранила свидетельства наших успехов. Газеты такие старые, что текст едва можно прочесть, но хруст этой бумаги звучит для меня как музыка богов. Прекрасные были времена, когда Кун превратил Отеро почти в свою собственность. В марионетку, в безвольную красивую куклу – ведь это я двигал ее нити за сценой. Скажите: мог ли желать большего счастья сын лилипута, чем управлять столь прекрасным телом? Получив такую возможность, я – как вы понимаете – сделал все, чтобы стать самым ловким и искусным кукловодом. Например, в программу выступления в Австралии я решил включить все типично андалусские номера, имевшие особый успех в Европе и Нью-Йорке. Я начинил спектакль банальными, но эффектными испанскими танцами, озорными песенками на севильские мелодии, увеличил количество шествий тореадоров и красноречивых движений бедрами, которые Белла исполняла мастерски. Думаю, мне удалось извлечь максимальную выгоду из присущих Калине качеств – высокомерия и чувственности, сводивших с ума мужчин. Но это было не все. Чтобы довести создание своих рук до совершенства, я добавил некоторые полезные ингредиенты: вернул из небытия титул графини, сыгравший столь благоприятную роль во время выступления в Америке, и госпожа графиня произвела фурор. Через несколько месяцев благодаря нашему успеху мне удалось добиться чуда и сделать ее покорной, послушной мне во всем, хотя – должен признать – это было совсем не легко.

Сначала Белла попыталась соблазнить меня, как поступала со всеми мужчинами, но все ее ухищрения оказались бесполезными. Потом, убедившись в своем поражении, она стала смеяться надо мной: оскорбляла меня, проводила рукой по моей спине, будто я не только маленького роста, но еще и горбатый, и повторяла, что «прикосновение к горбу карлика» приносит ей удачу. А порой Калина просто давала волю своему ужасному характеру, но я по-прежнему оставался невозмутимым. Куну прекрасно было известно, что равнодушие – единственное надежное оружие в отношениях с красивыми женщинами. Кроме того, у меня было важное преимущество перед Калиной: старик Кун распоряжался деньгами. Ничто не выходило из кассы без моего ведома. И надо сказать, что с этим никогда не было каких-либо проблем. В то время, когда я был ее импресарио, она еще не была отравлена страстью к игре и, как все девочки, родившиеся в бедности, не склонна к расточительности. Мне везло, я знаю, но в то же время я был очень ловок. не тратя денег впустую, но и не скупясь на расходы дл придания блеска нашему предприятию, я весьма улучшил качество представлений. Великолепные костюмы, лучшие дирижеры, танцовщики, гитаристы… И случилось чудо: гастроли Беллы Отеро прошли с триумфом. В Австралии она добилась – мы добились – огромного успеха. Это был мой успех…

«Андалусская графиня, – перечитываю я в истрепанном альбоме с вырезками то, что написала тогда сиднейская газета «Ньюз», – в течение двух часов исполняла самые экзотические танцы, когда-либо виденные на этом континенте». А вот еще один комментарий, сделанный другой газетой, чье название стерлось за долгие годы: «Несколько дам и джентльменов посетили графиню после выступления, чтобы предложить ей гостеприимство всего города».

Великолепно, действительно великолепно! Верно, что смерть лишает нас всех человеческих чувств – страха, счастья, желаний, радости, беспокойства… Кроме того, она освобождает нас от тщеславия, потому что мы, мертвые, всего лишь тени. Но есть чувство – одно-единственное, – которое никогда не исчезает. Я имею в виду ощущение, что по крайней мере один раз в жизни ты был богом. И я действительно был им, уверяю вас. Разве не бог – тот кукловод, неизвестный артист, держащий в своих руках невидимые нити? Безусловно, это так, поэтому мой дух даже после смерти не может забыть, что какое-то время (не очень долгое, это правда, но так всегда случается с самыми сильными ощущениями) пальцы Джозефа Куна обладали божественной властью двигать нити, заставлявшие танцевать Отеро, красивейшую женщину своего времени, мою Кароли… О нет, мою Коломбину!»

Согласно свидетельствам, Джозефу Куну действительно удалось добиться многого – в течение тех месяцев, пока длилось австралийское турне, Каролина посвящала себя исключительно театру. Никто, и менее всего Отеро, не может объяснить, как он сумел навязать свою волю женщине, которая, попав в привилегированный мир, приобрела неукротимый нрав, подогреваемый ее знаменитым «испанским темпераментом». Возможно, успех Куна был обусловлен не столько его тактикой равнодушия и искусством подчинения, сколько тем обстоятельством, что Каролина находилась очень далеко от знакомых мест, в буквальном смысле на краю света. Как бы то ни было, необходимо признать что в отличие от Джургенса Куну удавалось управлять Каролиной Отеро, по крайней мере до прибытия в Египет, Там, на последнем этапе, чисто профессиональный стиль турне не был сохранен – Джозеф Кун оказался не в силах предотвратить краткий роман Беллы с хедивом. Это была единственная неудача Куна, вызванная не сбоем в его авторитарной системе, а исключительно профессиональным честолюбием.

По прибытии в Каир Кун обнаружил, что с ними заключил контракт вовсе не театр и не какой-нибудь импресарио, а сам хедив Аббас, красивый молодой человек, получивший французское образование. Он только что унаследовал престол от своего отца и жил в великолепном загородном дворце, охраняемом военными. «За нами рано пришли, – рассказывает Белла, – и привели во дворец, где нас принял сам Аббас. Мы дали представление, после чего хедив приказал всем гостям и труппе удалиться, в том числе и старику Куну. О, это было незабываемо: я провела с ним три дня, и на прощание ой подарил мне самый восхитительный перстень, какой «когда-либо видела. Это был огромный чудесный бриллиант примерно в десять карат с двенадцатью жемчужинами вокруг. Он стоил, наверное, миллион франков».

Это было единственное «частное выступление», данное Отеро во время турне: Кун как импресарио не мог отказаться от контракта, хотя он и был заключен с частным лицом. Все остальное время Белла была покорна своему кукловоду, однако, вернувшись в Париж, первым делом отказалась от его услуг. «Он распугивал моих клиентов, – заявила она однажды и небрежно добавила: – Но для меня это не имело тогда большого значения. В то время я была не слишком расточительна и мне не нужны были огромные доходы, как потом, когда я увлеклась рулеткой».

Колесо вертится

После смерти Беллы Отеро несколько газет написали, что в день ее похорон кто-то неизвестный прислал на кладбище Ниццы венок с надписью: «Колесо вертится». Однако некоторые из присутствовавших на погребении, с которыми мне удалось поговорить, утверждают, что такого венка там не было. Жаль, если так, потому что эти слова могут служить прекрасным символом жизни Каролины Отеро, где богатство и стремление состязаться с судьбой привели ее к нищете, а потом и к смерти в одиночестве.

Но как же эта страсть овладела Отеро? Что заставляло ее даже в зените славы превращаться перед игорным столом из гордой, холеной дамы – по описанию одного свидетеля – в «женщину с напряженными чертами лица, растрепанными волосами, судорожно сжатыми кулаками и покрасневшими от постоянного смотрения на зеленое сукно глазами». Мне бы очень хотелось заявить что я сумела обнаружить причину, разгадать, почему девушка из бедной семьи, коллекционировавшая в первое время украшения и берегущая деньги, превратилась в женщину, способную проиграть до 700 000 франков золотом за одну ночь. Но, к сожалению, мне это не удалось.

В мемуарах Отеро объясняет возникновение этой страсти уже упоминавшимся в этой книге случаем, когда несколько фишек, оставленных по ошибке на красном, принесли ей выигрыш в 150 000 франков, – будто бы этот Цвет выпал двадцать три раза подряд. Белла упоминает, что это происшествие случилось с ней в юности, когда она была замужем за неким бароном Гилермо. Однако этот барон никогда не существовал, и, согласно документам, Каролина Отеро умерла, так и не будучи никогда замужем. Если любовь к игре действительно проснулась в ней после удачи этого рода, то подобный случай, Должно быть, произошел с ней, когда рядом находился Другой персонаж, имя которого она предпочла скрыть. В самом деле, такое могло произойти когда угодно. «Бель эпок» полна историй о казино и карточной игре с безумными ставками. Это был золотой век Случая, и игра составляла непременную часть досуга привилегированных классов. В Париже процветали подпольные игорные дома, намного более привлекательные, чем легальные: там можно было выиграть (или потерять) целое состояние. К тому же жажда постоянно испытывать судьбу прекрасно соответствовала духу эпохи, так же, как дуэли, самоубийства и романтическая мода обожать куртизанок и осыпать их подарками.

И наряду с этими нравами повсюду мелькало весьма почитаемое в то время слово «честь». Эта добродетель, считающаяся почти нелепой в наши дни, была вознесена в сознании общества начала XX века до апогея; и вполне возможно, что именно этим вызвано ее обесценивание ныне. Отстаивая свою честь, люди дрались на дуэли. Мужчины порой стрелялись, а женщины травили себя ядом, оказываясь в безвыходных ситуациях, дабы не опорочить свое имя. Честь также предписывала спокойно воспринимать все удары судьбы. Человек невозмутимо выигрывал и так же невозмутимо отходил от стола, проиграв состояние. Таково было подобающее, «достойное» поведение, пусть даже потом несчастный вынужден был покончить с собой, или прожить в нищете до преклонных лет, как Белла Отеро.

Игра в «бель эпок» превратилась в настоящий фетиш, которому поклонялись и мужчины, и женщины. Были времена, когда сезон привлекал состоятельных людей на такие курорты, как Карлсбад. Тот, кто читал «Игрока» Достоевского, легко может себе представить царившую там атмосферу и «это постоянное выражение алчности и нетерпения на лицах, сотнями осаждавших зеленый стол».

Осенью излюбленным местом игроков был Лазурный берег. Там можно было – на выбор – проматывать свое состояние в казино в Каннах, в «Ле Руль» в Ницце или с еще большей изысканностью – в казино Монте-Карло, принадлежавшем хорошему другу Каролины, которого она называла mon Albert.

Возможно, именно mon Albert ввел Беллу Отеро в мир игорных домов, по крайней мере даты это подтверждают. Известно, что до 1894 года – во время первого пребывания в Америке, турне по Европе и поездок в Австралию и Египет – Белла очень бережно относилась к деньгам. Однако, вероятнее всего, ее «падение» не было следствием того случая с фишками, оставленными на красном. И вряд ли это было связано с влиянием какого-то конкретного человека: эта страсть росла в ней постепенно, почти незаметная поначалу. Некоторые говорят, что Каролина начала играть в Санкт-Петербурге, а потом эта страсть захватила ее после знакомства с Альбертом Гримальди и посещения Монако. Однако маловероятно, что это было действительно так. Ни один гражданин Монако, включая и его высочество, не имеет права играть в собственном казино. По-видимому, это был более медленный процесс, начавшийся с развлечения, когда Белла ставила фишки, подаренные ее спутниками, и превратившийся к 1900 году в настоящую страсть, заставившую ее увеличить количество любовников, чтобы покрывать расходы.

Во многих статьях, особенно в написанных по случаю ее смерти, приводились две фразы, которые Белла часто повторяла. С большой долей цинизма, как всегда, когда вынуждена была говорить о чем-то неприятном, она заявляла: «Настоящая страсть – это когда забываешь обо всем, когда забываешь о самом себе, и это ощущение дала мне только игра; для меня существуют два ни с чем не сравнимых удовольствия: выигрывать и терять».

Вторая любимая фраза обозначает всю ее жизненную философию: «Я была рабыней своих страстей, но мужчины – никогда».

Игрок

Для тех, кто любит психологические аргументы, существует несколько различных теорий о том, как рождается страсть к игре. Одна из них, достаточно распространенная, утверждает, что заядлые игроки – мазохисты, получающие удовольствие от проигрыша. Согласно другим теориям, женщины, ставшие в детстве жертвой насилия, как Отеро, становятся легкой добычей этой страсти, потому что она помогает заглушить никогда не покидающий их ужас, скрывать его под столь же сильным потрясением, вызываемым игрой. Некоторые говорят, что многие проститутки фригидны, что им необходимо заменять любовное наслаждение, которое они неспособны испытать, состоянием азарта.

Я же считаю, что все перечисленные факторы действительно могли повлиять на сдержанную и холодную (но не фригидную) Отеро, сделав ее игроком, жертвой азарта. Однако были, наверное, и другие мотивы, так как жизнь человека подвержена влиянию многих людей и обстоятельств. Возможно, Каролине, которой не пришлось прилагать больших усилий на пути к цели, захотелось помериться силами с более крепким противником, чем легко побеждаемые ею мужчины. Кроме того, известно, что людей, осмеливающихся наклониться над бездной – будь то алкоголь, авантюра, несчастная любовь или игра, – захватывает головокружительный вихрь, увлекающий все ниже и ниже, а в конце концов они обнаруживают, что пути назад уже нет… Это риск ради риска, замкнутый порочный круг, откуда порой не удается выбраться даже очень сильному человеку. Это похоже на паутину – непрочный с виду капкан, который невозможно разорвать. Любопытно заметить, что чаще всего именно сильные, а не слабые бросаются в эту пучину, думая, что смогут справиться. Они ведут себя так, как персонажи книги «Игрок» Федора Достоевского, тоже подверженного этому пороку: сначала они беспечны, потом упорствуют в своей борьбе и, наконец, отдаются во власть неодолимой силы. Осознав безвозвратность пути, они становятся равнодушными. Уже ничто не имеет значения: жертва знает, что спасения нет, и предпочитает течению увлечь себя в водоворот. Заядлый игрок не задает себе вопросов – он слишком занят борьбой с фортуной.

О том, что превратило Каролину Отеро в рабыню порока, который она сама называла «своей единственной страстью», остается лишь гадать, но можно приблизительно подсчитать, сколько денег оставила она в игорных домах. С 1895 по 1948 год, когда, уже окончательно разорившись, Белла вынуждена была продать с аукциона последнее имущество и переехать в скромную гостиницу на рю Де Англетер, она проиграла в казино, особенно в Монте-Карло, сорок миллионов долларов (по курсу того времени). Каждую ночь Белла тратила колоссальные суммы. Первое посещение казино Монте-Карло обошлось ей в три миллиона долларов, но она не довольствовалась игрой только в казино. Каролина делала ставки где угодно, во всех городах, где выступала. Даже в ее парижском доме было маленькое казино, куда она приглашала друзей. Об этих «дружеских встречах», столь непохожих на любовные, Жак Шарль, журналист знаменитой газеты «Жиль Блас», а впоследствии директор парижской «Олимпии», рассказывает в мемуарах:

«В то время Белла Отеро жила в частном отеле на улице Фортуни, где организовывала роскошные вечера. После ужина мы все прошли в зимний сад, где была установлена рулетка. «Ни в коем случае не играйте, – вспоминает Жак Шарль слова Отеро, пожалевшей его молодость, – садитесь за мной, будете моим партнером».

За час, – заключает Шарль, – я выиграл больше, чем получал за целый год работы».

* * *

Пока любовники оплачивали расходы Каролины, у нее был неисчерпаемый источник средств для игры. Но она не жалела и собственных денег. Со временем в сточную канаву рулетки помимо целого состояния наличными попали все драгоценности, полученные от поклонников: колье Марии Антуанетты и другое, принадлежавшее Евгении де Монтихо; ожерелье Леониды ле Бланк; нить черного жемчуга весом два килограмма, подарок восточного принца; диадема с тридцатью бриллиантами в три ряда, чайный сервиз из чистого золота, подаренный царем Николаем; туда же ушли другие ценные вещи – четыре колье из двух бриллиантовых нитей, восемь рубиновых браслетов, несколько сапфиров и бриллиантов, десять рубиновых кабошонов по пятьдесят карат, несколько солитеров и прочие, менее значительные украшения, которые она продала за бесценок. К этому нужно прибавить еще некоторое движимое и недвижимое имущество: дом в Остенде, подарок короля Бельгии Леопольда; другой дом – на Черном море, знак внимания царя Николая II; третий – в Триэле на Сене; яхта, подаренная Вильямом Вандербильтом; маленький отель в Париже и два дома на Лазурном берегу; а еще остров, полученный в дар от японского императора. Та же участь ожидала и двести сорок бриллиантов знаменитого болеро, из которого Картье изготовил Белле колье и лиф: она продала его камень за камнем, оставив себе на память лишь крошечный бриллиантик.

Иногда, особенно в последние годы перед окончательным разорением, у Каролины порой даже не было времени продать свои драгоценности – когда ей сильно не везло в игре, она снимала с себя украшения и кидала их на стол, хотя и знала, что подобная практика запрещена. Об этих трагически-изящных эпизодах рассказывают всяческие истории. Одна из них – вульгарный анекдот о том, как Белла Отеро, уже в зрелом возрасте, будто бы залезла на стул, чтобы выставить на продажу все еще упругий зад. Крупье казино Монте-Карло рассказал, что однажды, проиграв очень большую сумму, Каролина за двадцать четыре часа вернула десять тысяч долларов, обслужив одиннадцать мужчин в «Отель де Пари», находившемся в нескольких минутах от казино. Нескромный крупье добавил с восхищением, что каждый раз Белла отсутствовала за игорным столом не более получаса.

О Каролине Отеро существует столько легенд, что с опаской отношусь к ним, не доверяю и двум последним. Зная, сколько гордости и дерзости в характере Беллы, можно, однако, предположить, что вторая история правдива.

Каролина Отеро, как известно, была способна на скандальные выходки: например, лежать обнаженной на серебряном подносе или взобраться на стол в самом благопристойном ресторане и исполнить вызывающий танец; но она всегда старалась представить это как очередную выходку дерзкой красавицы, потому что, возможна знала, что выглядит несколько вульгарно. Несмотря на пылкие восторги современников, даже недоброжелателей Беллы, описывавших ее как женщину необыкновенной красоты, достаточно взглянуть на фотографии, и становится очевидно, что ей не хватало утонченности, по крайней мере по современным канонам. И все же мне кажется неправдоподобным, что Каролина могла влезть на стул и показать свой зад: одно дело – дерзость и совсем другое – вульгарность. Каролина была гордой женщиной и никогда бы не разрешила себе ничего подобного. Именно гордость позволила разорившейся старухе сохранить достоинство – она предпочла умереть в нищете, но не просить униженно о помощи.

Однако вернемся к ее страсти к игре, потому что есть еще интересные сведения, помогающие понять, как Белла Отеро, одна из богатейших женщин мира, оказалась в убогой гостинице без сантима за душой. Ниже приведены данные, иллюстрирующие ее почти самоубийственную расточительность: Каролина ушла со сцены как раз перед войной 1914 года, в возрасте сорока шести лет, чтобы, по ее словам, finir en beauté – то есть остаться в памяти публики красивой… Тогда она удалилась в Ниццу, в роскошную виллу «Каролина», где у нее были несколько слуг, секретарь и компаньонка. Белла рассказывает, что этот дом принадлежал ей до 1948 года, когда, распродав с аукциона большую часть имущества, она переехала в гостиницу «Новелти» на рю Де Англетер, – как она уверяла, не из-за экономических затруднений, а потому что вилла «для нее была слишком велика». Это тоже неправда. Падение было постепенным и произошло вовсе не в один день. Это утверждают очевидцы, знавшие Беллу в период ее заката, – например, Поль Франк, писатель и журналист, живущий в Ницце. Мне удалось встретиться и поговорить с ним.

Поль Франк – сын драматурга и актера с тем же именем. Его отец был знаменитым (и очень красивым) актером, впоследствии ставшим художественным руководителем «Мулен Руж» и «Фоли-Бержер». Франк выступал вместе с Отеро и даже был ее любовником, что опровергает утверждение, будто Каролину интересовали только знатные и богатые мужчины. «В первую их ночь, – рассказывает с юмором Поль, – отец, по его словам, был так взволнован тем, что держит в объятиях одну из трех самых шикарных женщин Парижа, что оказался не на высоте. Но впоследствии они поддерживали дружеские отношения долгие годы». Поль Франк-младший вспоминает» что в сороковые годы его семья жила по соседству с Беллой в Ницце. Продав виллу «Каролину», Белла, все еще владевшая значительным состоянием, переехала в квартиру по соседству с семьей Франк, в «русском» квартале Ниццы, где после революции в России поселились многие русские. Некоторым из них удалось сохранить состояние, но были и совсем разорившиеся аристократы, вынужденные устраиваться на работу в те же гостиницы; где они прежде останавливались. Среди служащих отелей «Негреско» и «Ле Руль» были настоящие (и фальшивые) графы и графини, князья и даже великие князья, теперь полировавшие ручки дверей или чистившие туалеты.

Более удачливые поселились неподалеку от православного храма на авеню Царевич. В этом районе было немало красивых домов в славянском стиле, где эмигранты и их друзья собирались по вечерам вокруг самовара и играли в карты, вспоминая счастливые давние времена. Дома семьи Франк и Беллы Отеро располагались рядом. Поль Франк-младший, бывший в то время подростком, вспоминает любопытные истории, и передо мной предстает Отеро, лживая женщина с гордым характером. Например, он рассказывает, на какие ухищрения пускалась Белла, чтобы обеспечить себя средствами для игры. «В период бедности?» – спросила я. «Не только тогда, – сказал Франк, – но и в расцвете славы. Мой отец удивлялся тому, что Отеро, разыгрывая невероятную рассеянность, имела обыкновение уносить из гостиниц и ресторанов все серебряные приборы, помещавшиеся в сумочку». Изображая из себя клептоманку, добавляет Франк, она хватала ценные предметы, конечно, мелкие, чтобы их можно было незаметно унести. Сувениры, вазочки, маленькие подносы… Если вдруг ее заставали за этим занятием, Белла, всегда державшаяся с достоинством, с видом оскорбленной невинности отрицала очевидное, произнося ледяным тоном: «За кого вы меня принимаете?» – и возвращала ложечки и солонки на место.

Мелкое воровство… жульничество… даже дешевая проституция – Белла не брезговала ничем ради того, чтобы вновь и вновь испытать ни с чем не сравнимое удовольствие, когда сердце бьется в унисон с подпрыгивающим мраморным шариком. Оставшись совсем без средств, Каролина прожила остаток жизни на небольшую пенсию в шестьсот двадцать пять франков, которую ежемесячно получала от неизвестного (и очень благоразумного) лица: этих денег как раз хватало на сносное существование, и только.

Мир кокоток

Однако все это – страсть к игре, разорение, старость – было где-то далеко от 1894 года, когда импресарио Джозеф Кун устроил Белле триумфальные гастроли в Австралии и на Ближнем Востоке. Отеро, которой было тогда около двадцати шести лет, вернулась в Париж и через две недели возобновила роман с князем Монако Альбертом. Еще меньше времени ей потребовалось, чтобы избавиться от строгого кукловода.

Белла пользовалась большой популярностью у публики, но ей предстояло одолеть еще много ступеней на лестнице славы – впереди были триумфы, экстравагантные любовные связи и дорогие подарки. Тогда Каролину Отеро еще не называли одной из «шикарных» женщин Парижа, да и конкуренток было немало.

В Париже имелось множество красивых девушек, готовых на все ради единственного статуса, дававшего женщине того «времени свободу и вес в обществе: статуса, приобретаемого через сцену и спальню. Нравы той эпохи превращали смелых девушек в очень влиятельных женщин. Даже серьезные газеты, как, например, «Фигаро», следили за победами этих нимф, их попытками самоубийств (очень распространенный в те времена способ привлечения внимания) и подробностями жизни. Их влияние в обществе было таким, что и в моде старались им подражать: если эти дамы не носили корсет или стригли волосы, это бралось на заметку. Де Дион, первый производитель автомобилей во Франции, стремясь угодить Белле Отеро, подсчитал, какой высоты должна быть машина, чтобы в ней удобно могла помещаться ее шляпа. Война 1914 года нарушила этот стиль жизни, но до того времени Париж и весь мир восторгался куртизанками – чаще всего женщинами низкого происхождения, придававшими блеск мужчинам и служившими вечной темой для бесед ненавидевших их «честных» дам.

По мнению последних (завидовавших свободе «распутниц»), чтобы стать куртизанкой, требовалось три вещи: полное отсутствие принципов, красота и везение. Они ошибались. Необходимо было обладать и другими качествами. Во-первых, умом. Ведь дурочкам никогда не удалось бы подняться наверх. Для того чтобы стать куртизанкой, требовалась особая двойственность: быть нежной и в то же время непреклонной, чуткой и одновременно надменной, внешне дерзкой, но на самом деле очень осторожной в выборе любовников и покровителей. При этом наибольшие трудности возникали после первой победы. Именно тогда становилась известна их настоящая цена, потому что разница между роскошной куртизанкой и обычной кокоткой не была связана с успехом на сцене или в театре (в подавляющем большинстве все они были артистками небольшого таланта).

Не зависело это, как ни странно, и от их любовного искусства. Легендарная куртизанка отличалась от кокотки прежде всего умением выбирать себе любовников и их сохранять. Именно это и делало их легендарными.

«Мужчины готовы на все ради того, чтобы их видели под руку со мной, – любила говорить Отеро, – я увеличиваю их вес в обществе и еще больше – славу об их богатстве. Естественно, это стоит денег».

Очень немногим женщинам удавалось этого добиться. Их можно пересчитать по пальцам одной руки. Одна из них – Эмильена д'Алансон, входившая вместе с Беллой и Лиан де Пужи в тройку самых шикарных куртизанок эпохи, называемую «три грации», смогла объяснить это довольно точно.[39] В мире, где мораль и этика подчинялись чисто прагматическим правилам, слова Эмильены об успехе в «профессии» наполнены мудростью женщины, бывшей уличной девчонки, достигшей высот и знающей, как там удержаться. «Все очень просто, – утверждала она, – если спишь с буржуа, ты всего лишь шлюха, а если ложишься в постель с королем – ты фаворитка; разница ощутима, и слово благозвучнее, не так ли?»

Визит мадемуазель д'Алансон

Ницца, 9 апреля 1965 года, 7 часов вечера

– Видите ее там, наверху, мадам Перно? Старуха Отеро опять кормит голубей. Каждый вечер в это время она сидит на балконе в халате состарившейся куртизанки, верная своей привычке выставлять себя напоказ; и грязные голуби слетаются на хлебные крошки. Но ее внимание невозможно привлечь. Ведь вы же знаете характер этой невыносимой старухи. Однажды мы обратились в полицию, чтобы ей запретили кормить голубей, – ведь это очаг инфекции. И что же произошло? Отеро одарила полицейского одной из своих улыбок, наверное, когда-то способных растапливать бриллианты, и сказала: «Пожалуйста, господин жандарм, не будьте таким строгим, раньше я соблазняла мужчин, а теперь мне остается лишь приманивать хлебными крошками голубей». Тогда этот идиот снял перед мадам фуражку, как перед министром республики, и удалился, так и не решив проблему санитарии. Просто невероятно – вам не кажется?

Почти слепая и глухая столетняя старуха должна была бы жить в тишине и полутьме – ведь это единственная защита для таких долгожителей, как я, от глупости окружающих людей. Однако большой жизненный опыт позволяет мне с неприятной отчетливостью дополнять то, что я едва вижу и слышу. Внизу, на улице, перед дверью дома, будто дожидаясь выноса моего мертвого тела, сидят соседки с рю Де Англетер. Я видела столько похожих лиц за последние пятьдесят лет нищеты, что знаю каждое их слово и каждую жалобу. Эти сморщенные крикливые. старухи размахивают руками, глядя на мой балкон, и судачат всегда об одном и том же. Благодаря некоторым долетающим до меня восклицаниям и звукам, отдельным словам и возмущенным хлопкам по толстым ляжкам, которыми одна из них подкрепляет выразительность своих слов, я понимаю все.

– Вам не кажется это невероятным, мадам Готье?! – восклицает самая толстая. – Только посмотрите на нее: сидит на своем балконе, как принцесса на троне. Готова поклясться, что она нас слушает.

Сегодня их трое. Три кумушки, к которым только что присоединилась моя подруга Ассунта Джованьини. Может быть, поэтому они опять принимаются за свои жалобы с надеждой (совершенно напрасной!), что она уговорит меня оставить привычку приманивать голубей, поскольку это «загрязняет квартал, Ассунта, поймите, ведь эти птицы просто омерзительны, они хуже, чем крысы. Кто-то должен поговорить с ней».

Ассунта успокаивает их. Я представляю, как она говорит им, чтобы не мешали мне кормить голубей, потому что это единственное развлечение для старушки, которая весь день сидит в четырех стенах, у нее ведь ничего нет, кроме облезлой канарейки и пожелтевших фотографий; чудо еще, что при такой одинокой жизни она не сошла с ума и не разговаривает с мертвыми, как все старики… «Не трогайте ее, пусть немного развлечется: вечер – плохой гость, он всегда приносит с собой неприятные воспоминания и голоса из прошлого».

«Послушай, Caroline, ma belle, если спишь с буржуа ты всего лишь шлюха, а если ложишься в постель с королем – ты фаворитка; разница ощутима, и слово благозвучнее, не так ли?»

* * *

Ты права, Ассунта. В этот час воображение разыгрывается, и начинаешь слышать несуществующие голоса Боже мой, хоть бы замолчали эти кумушки и дали бы мне немного посидеть спокойно на воздухе, пообщаться с голубями. Я не хочу возвращаться в комнату, ведь именно оттуда донесся этот голос. Гарибальди уже не поет так что услышанные мной слова не причудились и не долетели с улицы. Я с трудом припоминаю этот голос, произнесший фразу о королях и фаворитках. А вдруг, войдя в комнату, я обнаружу еще одного нежеланного гостя?

«Белла Отеро боится».

Не знаю, сама ли я подумала об этом, или эта фраза – часть воображаемого мной разговора соседок.

«Белла Отеро боится».

«Боится чего, глупые толстухи?» – думаю я, гордо выпрямляясь на стуле. Соседки ничего не замечают, только голуби встрепенулись. Не знаю, подняться ли мне или оставаться здесь, на балконе, под их защитой. «Перестань, – говорю я себе, – в этом возрасте не пристало тебе бояться, Лина. Ты полвека прожила среди воспоминаний и фотографии, и они в конце концов совершенно перестали вызывать в тебе сентиментальные чувства. Ты, уже давным-давно не думающая ни о ком из прошлого, позволишь, чтобы дурной сон запугал тебя, как маленькую девчонку? Возвращайся в комнату – там не будет слышно этих глупых пересудов соседок и воображаемых голосов. В комнате тебя никто не дожидается, кроме Гарибальди. Нет никакого шествия призраков, все это неправда. Тебе просто показалось, что произошедшее во время сиесты было преамбулой смерти, процессией теней, посланных сопровождать тебя в последнем путешествии. Ты так мало значишь теперь, что никто не придет за тобой, чтобы сопровождать из этого мира в иной».

«[…] К тому же, мадам Ассунта, поймите: дело намного серьезнее, чем кажется. Голуби – все равно что крысы, я вам уже говорила. Даже хуже, я читала об этом в «Нис Матен». Так вот, знайте: их помет не только разрушает камни, но и источает ядовитые вещества – говорят, галюциногенные…».

Я улыбаюсь: снаружи жизнь со всей ее глупостью, а внутри… Внутри никого нет, не бойся, Лина, войди в свою комнату. Кого ты боишься встретить? Твоя грустная комната так же пуста, как и всегда, тебя уже никто не посещает, как в былые времена. Возможно… Но сегодня странный день, и я предпочитаю мерзнуть на балконе, чем зайти внутрь. Что там за бормотание и шорох? Гарибальди, скажи мне, что в комнате никого нет, кроме тебя, что это шорох твоих крыльев, а не голос женщины, которая умерла, кормя голубей в парке Монте-Карло, – так же, как я сейчас.

«Если спишь с буржуа, ты всего лишь шлюха, не так ли?»

– Это ты, Мими? Я не ошибаюсь?

– Ты не ошибаешься, дорогая, с 'est biens mois,[40] можешь не сомневаться. Ты должна оказать мне услугу, ma belle.

Теперь я понимаю. Если это еще один призрак, задержавшийся после сиесты, то, несомненно, это Эмильена д'Алансон, иначе говоря – Мими. Она всегда просила о какой-либо услуге: одолжи мне шарф из перьев, дай мне свои перчатки… Она была беззаботна и легкомысленна, как эти голуби. Хорошо, я войду. Мими меня не пугает, может даже, она составит мне неплохую компанию. Она всегда была веселой и простодушной девушкой. Я решаю встать, но, прежде чем войти в комнату, засомневавшись, заглядываю внутрь, прячась за занавеской. Внезапно до моего сознания доходит, что я слышала вовсе не веселый голос Эмильены д'Алансон, а какой-то другой, совершенно незнакомый – голос старухи.

Тогда я начинаю думать, что все мои страхи ненапрасны. Видимо, вереница призраков появляется не только во сне, но и когда я бодрствую, к тому же они приходят ко мне не такими, какими были в годы славы, а в возрасте, близком к смерти… Разве эта старуха, закутавшаяся в старую кашемировую шаль, – не Эмильена д'Алансон, соперница моей славы? Клянусь, это она – только не та красавица, какой я знала ее, а опустившаяся, больная… мертвая. Боже мой! Трудно выносить призраков времен славы, но видеть тех, что являются в облике старости и нищеты, – слишком жестокое испытание для такой старухи, как я. Я уже давно смирилась – как это ни обидно – с тем, что я никто, и мне почти удалось не волноваться, когда меня настигают воспоминания. Я не ожидала подобного наказания. Неужели это расплата за грешную жизнь, что мертвые являются ко мне и заставляют вспоминать их?

Я предпочла бы не уходить с балкона, но, оставаясь здесь, я не только буду объектом пересудов соседок, но и рискую простудиться. Кто бы мог подумать: Белла Отеро вынуждена сидеть на балконе, не в силах вернуться в комнату из страха перед призраком… Но этот голос – всего лишь плод больного воображения, я отказываюсь верить, что меня и в самом деле посещают мертвецы.

«[…] Вредные вещества от помета этих грязных птиц, клянусь вам, мадам Перно, это правда, я читала об этом в «Нис Матен». Это научно доказано. Верно я говорю, мадам Готье?»

Чушь. Что бы ни говорила эта невежественная соседка, глупо пытаться обмануть себя. Я знаю, что визит Мими не бред, а еще одно воспоминание. Вернее сказать, даже не воспоминание – им я всегда умела противостоять – это что-то другое, более тревожное. Я не знакома с этой дряхлой старухой, которая ждет меня в комнате. Я знала лишь Эмильену д'Алансон, очаровательно легкомысленную девушку, носившую монокль и умевшую заставить поклонников раскошелиться. Что нужно от меня этой старухе?

Скажи мне, Гарибальди, глупая птичка, что это твой щебет я принимаю за человеческий голос, что никого нет, кроме тебя, в комнате.

Наконец я решаюсь заглянуть внутрь – и действительно вижу ее. Это на самом деле Эмильена, но я едва ли узнала бы ее, увидев на улице. «Почему ты явилась в таком жалком виде, Мими? Я думала, вы, призраки, можете выбирать, в каком облике возвращаться в мир живых. К чему этот убогий вид?» И потом, не дожидаясь ответа, который, как я чувствую, мне лучше не слышать, я говорю, пытаясь придать голосу светский тон: «Мне сказали, что тебя нашли мертвой на скамейке в парке несколько лет назад, Мими. Это было неподалеку отсюда, в Монте-Карло, если мне не изменяет память. Потом я услышала об этом по радио и очень расстроилась… Но я не смогла приехать к тебе на похороны, дорогая. Ты должна простить меня, в тот день у меня были гости, и сегодня я тоже не могу тебя принять – жду визита. Это правда, клянусь тебе, ко мне. Придет настоящий гость у меня до сих пор остались друзья. Тебе лучше уйти. Ты же не хочешь предстать перед гостем в таком виде? Ты уйдешь, пообещай мне, что уйдешь».

Больше невозможно обманывать себя… Столько визитеров – и вовсе не из плоти и крови – в один день Сначала воспоминания детства, потом Джургенс, за ним Альберт, первый из моих коронованных любовников· после него – старик Кун, а теперь эта жалкая тень Мими д'Алансон. Бесполезно притворяться: это приближение смерти, Лина. Ведь говорят, что во время агонии перед человеком стремительно проносится вся жизнь, как на кинематографической ленте. Ты умираешь – ведь ты давно этого желала, разве не так? Это правда, но боюсь, что даже в этом мне не повезет. Прекрасно известно, что из этого мира так просто не уйдешь. Мои воспоминания не будут поверхностными и быстрыми, как у обычных людей: девяносто семь лет жизни обернутся долгой и мучительной чередой визитов, бесконечными раскаяниями, промахами и удачами, вспоминать о которых тяжелее, чем об ошибках или пороках. Всех ли своих любовников я увижу? Все ли губы, которые целовала? Придут ли мои враги? Придут ли друзья и просто знакомые? Невозможно… Это будет слишком длинная процессия…

И вот она передо мной – красавица Мими, озорница Мими. Ее появление так неожиданно и странно, но я не понимаю, почему она явилась в таком виде? Я не знала ее дряхлой старухой-опиоманкой, в которую она превратилась в последние годы жизни. Это несправедливо: незнакомая старуха никогда не была частью моей жизни, но ее появление похоже на предзнаменование. Уходи, Эмильена, я не знаю тебя.

Но старуха опять закутывается в шаль и бесцеремонно садится на мою кровать. Опиум и абсент сделали тусклыми ее некогда выразительные глаза. Должно быть, ужасно превратиться из малышки Мими, любовницы короля Бельгии Леопольда и Эдуарда VII, в старуху и умереть на скамейке в парке. Ma pauvre[41] Мими, лесбиянка и наркоманка, забытая всеми. «Я живу на Лазурном берегу, чтобы пользоваться единственным, что дается бесплатно: солнцем и его лучами, вселяющими в меня жизнь», – сказала ты в интервью несколько лет назад. Видишь? Хотя издалека, но я интересовалась твоей судьбой. Мне также известно, что тебя приучил к опиуму Жан Кокто. «Развлекаться, нужно развлекаться!» – говорил тебе этот мошенник, дабы ты составила ему компанию в этих похождениях, в которых он искал забвения… А теперь у тебя редкие волосы, зубы шатаются или вообще отсутствуют… Похоже, ты ждешь от меня чего-то. Но призраки не говорят, не раскрывают своих желаний. Даже если при жизни они любили клянчить, как ты, теперь будут сидеть неподвижно и не уйдут, пока не добьются своего, я хорошо их знаю. Ладно, давай сократим эту ненужную церемонию: скажи, что тебе нужно, Эмильена? Что может дать тебе почти такая же дряхлая и почти мертвая старуха, как ты?

«[…] Память… Понимаете, мадам Перно? (Опять вклиниваются голоса моих соседок; толстуха, сидящая слева, шлепнула себя по ляжке и показала пальцем Робеспьера на мой балкон.) Эта женщина добивается, чтобы ее помнили, она хочет оставить свой след в мире. Поверьте мне, все старые куртизанки так себя ведут. Они не могут смириться с тем, что их забыли, уж я-то знаю, читала об этом в «Нана». Прекрасный роман, я много плакала, когда его читала. Смотрите, на самом деле все очень просто: сейчас, когда старой Отеро осталось недолго жить, она решила запачкать весь дом голубиным пометом, чтобы оставить хоть такую память о своем бренном существовании. Ах, вы считаете это бреднями? Вы не прочли ни одной книги за всю жизнь – за всю жизнь! – мадам Готье, и ничего не смыслите в человеческой психологии. Но запомните мои слова: когда умрет эта напыщенная старуха, голуби все равно будут прилетать – это станет местью и ее наследством. Уверяю вас, мадам, у птиц есть свои привычки. Эти грязные твари будут по-прежнему летать вокруг нашего дома, напоминая нам о ней, и таким образом Белла Отеро будет жить до тех пор, пока не умрем все мы, кто знал ее и кто может рассказать о ее экстравагантных выходках. Теперь вы понимаете дьявольский замысел этой спесивой старухи?»

Это жизнь или звуки жизни – то, что опять слышат мои глухие уши. Там, внизу, сидят соседки и моя подруга Ассунта. Они тоже говорят о воспоминаниях. Глупые толстухи… Одно верно: я, как и любой другой человек, не умру окончательно до тех пор, пока все, знавшие меня, будут помнить мое имя. И для этого мне не нужны голуби. Что за глупость! Белла Отеро живет уже в книгах, посвященных ей, рассказывающих о жизни таких, как я и ты, Эмильена. Мы с тобой никогда не умрем до конца – это привилегия скандальной известности.

Старуха Мими встрепенулась. Она пытается о чем-то попросить, но только беззвучно шевелит беззубым ртом – призраки не могут говорить.

– Ты будешь жить в книгах, – повторяю я снова, увидев ее реакцию, – ты уже бессмертна.

Мими поворачивается к окну, но ее умоляющий взгляд обращен не к голубям: кажется, она смотрит куда-то вниз, на улицу. Нет, это невероятно! Что нужно Эмильене д'Алансон от моих толстых соседок? Внезапно меня озаряет догадка. Возможно, я ошибаюсь, но стоит попробовать.

– Ассунта, Ассунта Джованьини! – кричу я с балкона. – Поднимитесь ко мне немедленно.

Я оборачиваюсь, чтобы взглянуть на Мими. Кажется, я угадала. В ее выцветших от опиума глазах, по крайней мере в том, который не закрыт моноклем (бывшим ее отличительным знаком в годы нашего соперничества), я увидела надежду на новое бессмертие.

Маленькое бессмертие

Ницца, 9 апреля 1965 года, то же время

Как объяснить Ассунте, моей доброй подруге, помогающей мне стелить постель и надоедающей мне расспросами, что сегодня ей наконец повезет и она из первых уст узнает историю куртизанки?

– Ассунта Джованьини! – кричу я. Она поднимает глаза. – Поднимитесь ко мне, Джованьини, сию минуту!

Говорят, у меня невыносимый характер, но в действительности я впервые зову ее криком. Она смотрит на соседок, перед которыми только что защищала меня, и те одновременно пожимают плечами, как персонажи пантомимы. «Получай, – будто говорят плечи толстухи, которая сопровождает каждое свое слово хлопком по ляжке, – твоя сумасшедшая старуха зовет тебя. Раз уж ты идешь к ней, воспользуйся случаем и поговори о голубях». Мадам Готье тоже пожимает плечами, и я представляю, как она говорит: «Сколько терпения у вас, мадам Джованьини, какой крест достался». Плечи мадам Перно, по-видимому, выражают нечто иное: «Хитрая Ассунта, ты, должно быть, уверена, что старуха Отеро богата, а то с какой стати ты позволяешь так с собой обращаться?…»

Мои заплывшие жиром соседки, должна признать в первый раз оказываются правы. Жаль, что я ничего не могу оставить в наследство моей доброй Ассунте. Клянусь, я отдала бы все, чем некогда владела, лишь бы кто-нибудь прогнал эту дряхлую и жалкую д'Алансон. Я замерзла и больше не могу оставаться на балконе, избегая встречи с призраком.

– Давай же быстрее! – снова кричу я и через несколько минут слышу, как открываются четыре замка, охраняющие дверь и подвластные только Ассунте.

После моей смерти им придется прибегнуть к ее помощи, чтобы вынести отсюда труп, и вездесущие журналисты будут засыпать ее вопросами: «Это правда, что вы были лучшей подругой знаменитой Беллы Отеро?» Обычно бывшая знаменитость, покинув мир живых, ненадолго, на период некрологов, выходит из забвения. «Расскажите, как она жила в последние годы? Говорят, она сошла с ума, разговаривала с призраками, с фотографиями на стене. Она открыла вам какую-нибудь тайну? Говорят, у нее был припрятан приличный капитал… Вы видели его?» Столько нескромных вопросов… Но, если только Ассунтой не завладеет желание прославиться, она сможет рассказать только одну историю, услышанную из первых уст. Историю даже не обо мне, а об Эмильене д'Алансон.

– Садитесь сюда, дорогая, – говорю я, указывая ей на то место, где находится старуха Мими. Призрак Мими отодвигается, чтобы освободить место живому человеку, и смотрит меня вопросительно: «Что ты делаешь?»

* * *

Но она прекрасно знает, что я делаю. Призраки – все равно что восставшие из гроба мертвецы, и их можно успокоить единственным способом – так же, как и души в чистилище, – поминовением. Моя толстая соседка там, внизу, уже говорила – или мне просто послышались эти правильные слова, что мертвые не умирают окончательно, пока не уйдет из жизни последний знавший их человек. Для Мими этим человеком стала я, но мы обе знаем, что и мне осталось недолго. «Ты довольна, дорогая? – спрашиваю я ее. – Поэтому ты явилась ко мне в таком жалком виде, верно? Ты всегда была ужасной эгоисткой и не брезговала никакими уловками ради достижения своей цели. За этой услугой ты пришла ко мне. Ты хочешь, чтобы и после моей смерти ты осталась в чьей-нибудь памяти. Хорошо, дорогая. Души в чистилище жаждут, чтобы их поминали молитвой, а такие, как ты и я, предпочитают маленькое бессмертие, хотя бы в скандальных сплетнях. Почему бы и нет?»

– А теперь, Ассунта, слушайте меня внимательно. Я расскажу вам давнюю историю, – говорю я, прежде чем моя соседка приступает к ритуальным вопросам: «Мы хорошо себя чувствуем? Что случилось? Нам приснилось что-то плохое во время сиесты?…»

Однако на этот раз Ассунта, похоже, не собирается задавать риторических вопросов. Она молча садится на мою кровать, сложив руки на коленях, как девочка, чувствующая, что ей наконец дадут давно обещанную конфету. Ассунта медленно раскачивается из стороны в сторону, вся обратившись в слух. Кажется, она чувствует себя очень комфортно на моей кровати, плечом к плечу с грустной тенью бывшей красавицы Мими д'Алансон и я спрашиваю с надеждой:

– Вы замечаете чье-нибудь странное присутствие?

– Вовсе нет… – удивленно отвечает Ассунта.

Мими смеется, опять показывая свой беззубый рот, где некогда были безупречно красивые зубы. «Ты всегда отличалась большой ловкостью, – говорю я ей, а потом добавляю: – Ты выиграла, и получишь свой маленький кусочек бессмертия. Я расскажу этой доброй женщине самую известную историю об Эмильене д'Алансон, лучше всего показывающую превращение бедной девушки, родившейся в грязной комнате привратника на рю Де Мартир, в самую восхитительную женщину Франции. Когда я закончу мою историю, ты получишь маленькое место в мире живых, которого так жаждешь. Можешь быть уверена, что до тех пор, пока молодая Ассунта не окажется под землей, ты будешь жить в памяти смертных. Подумать только: хозяйка небольшого провинциального ресторанчика станет последним человеком, кто тебя помнит! Как мало тебе нужно теперь, Эмильена, а ведь раньше ты была ненасытна…»

– Я рассказывала вам когда-нибудь об Эмильене д'Алансон, с которой я делила благосклонность нескольких монархов, дорогая? – спрашиваю я Ассунту без предисловий, и она в нетерпеливом ожидании беспокойно ерзает, будто моя кровать колет ее. Наконец-то настал час сенсационных признаний, когда она узнает все подробности жизни Беллы Отеро. Несомненно, именно об этом она думает, но произносит только:

– Эмильена Кальсон?

– Д'Алансон… – повторяю я, глядя на Мими, взгляд которой будто говорит: «Видишь, как я была права, что пришла. А могла бы умереть навсегда: всего несколько десятилетий, как меня нет в этом мире, я уже никто не знает, кто я такая», – Не упрямьтесь, дорогая, конечно же, вы слышали об этой необыкновенной женщине, – настаиваю я, чтобы не вдаваться в подробности жизни Мими и сделать более коротким мое заклинание.

Но, к сожалению, Ассунта никогда не слышала этого имени, и мне придется рассказывать с самого начала. «Sc transit gloria mundi,[42] – говорит Эмильена. Она была самой необразованной из нас, «трех граций», но теперь, по-видимому, выучила латынь в аду.

– Хорошо. И?…

Это спрашивает не д'Алансон, а моя добрая Ассунта, которая хочет, чтобы я наконец начала рассказ. Она скрещивает руки на груди, приготовившись слушать длинную историю.

– Хотите увидеть фотографию героини? – спрашиваю я, чтобы избежать описаний, и показываю ей хранящийся у меня снимок Мими, на котором она изображена с моноклем и в очаровательном тюрбане из индийского шелка.

Ассунта смотрит на фотографию и говорит, что женщина вовсе не кажется ей красивой, к тому же она толстая.

– Тогда были другие вкусы, дорогая, – возражаю я, – в то время она считалась необыкновенной красавицей. Иначе не достигла бы таких высот, – говорю я и добавляю, скорее для Мими, чем для Ассунты: – Мы довольно неплохо ладили с ней, хотя и были соперницами. – и теперь уже прямо обращаюсь к ней: – Не так ли, ma belle? Возможно, потому, что ты была влюблена в меня ноя никогда не давала тебе повода надеяться. Конечно в те времена было немало последовательниц Сапфо, но я не могла ответить тебе взаимностью, дорогая, мне никогда не нравились женщины.

– В ваши времена, мадам, было модно быть лесбиянкой? – спрашивает меня Ассунта с явным интересом К Эмильене, имя которой она даже не знала всего несколько минут назад. – Все тогдашние знаменитые кокотки были лесбиянками и влюблялись друг в друга? Расскажите мне об этом, назовите их имена, прошу вас мадам.

Но я не собираюсь отказываться от ритуала изгнания духа Эмильены только ради того, чтобы удовлетворить мещанское любопытство Ассунты, поэтому начинаю рассказывать о жизни Мими с другой стороны.

– Чтобы вы представили себе, какие были люди в те времена, – говорю я Ассунте равнодушным тоном нотариуса, будто сама не принадлежала к этому веселому веку, – чтобы вы поняли, какой властью над мужчинами обладали эти необыкновенные женщины, какого бы происхождения они ни были, расскажу вам petite histoire об Эмильене, наделавшую в свое время много шуму.

Это произошло где-то в девяностые годы, – продолжаю я, – или, возможно, уже в начале нового века – не требуйте от меня точности в датах, они совсем не важны. Однако могу сказать, что, когда произошли эти события, Мими уже прошла значительную часть своей карьеры. Позади были первые годы выступлений в роли укротительницы десятка «умных кроликов» в дешевом цирке. Позади был также ее первый любовник, старый герцог де Уз, сделавший Мими известной артисткой и осыпавший ее драгоценностями. Я также уверена, что к тому времени, когда случилась эта история, уже умер в Африке молодой сын герцога, сменивший отца в постели Эмильены (после того как он промотал из-за нее три миллиона франков золотом, долги заставили его отправиться в Конго). Бедняга там и умер, к отчаянию его дважды преданной матери, – частая для «бель эпок» история. Тогда Эмильена уже прославилась как первая женщина-наездница в Париже. К этому биографическому портрету следует добавить, что в тот период, о котором я говорю, Жермен, ее дочь, рожденная в совсем юном возрасте от цыгана-циркача, метателя ножей, была уже взрослой девушкой и жила в Лондоне. Мать запретила ей появляться в Париже, потому что ее существование слишком красноречиво говорило о возрасте красавицы Мими. В списке ее любовников значилось уже несколько особ монаршей крови: очаровательный великий князь Владимир, недавно покрывший стены ее комнаты золотыми пластинами, и два короля – будущий Эдуард VII и еще один, чье имя я пока не называю, потому что он играет плавную роль в этой истории.

Обладать такой женщиной мечтал каждый мужчина. Появление господина N. в «Максиме» или Булонском лесу под руку с одной из них говорило о его богатстве и влиятельности. Мы придавали блеск мужчинам, – объясняю я Ассунте, на мгновение забыв свой тон нотариуса, но тотчас снова начинаю рассказывать от третьего лица и продолжаю: – Что бы ни говорили честные женщины, но для того, чтобы стать роскошной куртизанкой, требовалось иметь три таланта, и не всегда те, которые они называли. Конечно, нужно быть красивой, это правда, но намного важнее обладать дерзостью и уверенность в себе. Непоколебимой уверенностью, понимаете? Вплоть до безрассудства, дорогая, потому что это был единственный способ добиться, чтобы тебе все прощалось.

Можете убедиться: Эмильена в то время делила свою любовь между двумя особами. Одним из них, как я уже говорила, был Берти, наследник британского престола, а другим ее любовником являлся король Бельгии Леопольд…

– Короли не ревнивы? – перебивает меня Ассунта которой тот исчезнувший мир кажется таким ирреальным, что она не может понять, говорю я о настоящих королях или о карточных.

– Совершенно не ревнивы, дорогая, уверяю вас: они делились друг с другом прекрасными любовницами со щедростью, соответствующей их рангу. Noblesse oblige,[43] понимаете меня?

Но Ассунта, итальянка по происхождению, не может этого постичь. Думаю, ей кажется невероятным, чтобы мужчина, пусть даже и король, согласился делиться с кем-то любовницей. Однако я не собираюсь прерывать рассказ, чтобы объяснять, что такое высший свет, женщине, воспринимающей все это как сказки Шехеразады.

– Дело в том, – говорю я, – что эта petite histoire, которую я собираюсь вам рассказать, как нельзя лучше раскрывает настроение той эпохи, роль куртизанок и – к чему скрывать? – двойную мораль тех времен. Этого будет достаточно, чтобы ты представила нравы той прекрасной эпохи.

Губы Мими блестят, как во времена ее молодости, на них сияет счастливая улыбка. На мгновение поддавшись глупой сентиментальности, я жалею, что Ассунта не может видеть, сколько радости она доставляет этой старой мертвой тени.

– Так вот, однажды, когда король Бельгии Леопольд был проездом в Париже, он решил нанести неожиданный визит своей приятельнице Мими д'Алансон. Бельгийскому королю было тогда, по моим подсчетам, около шестидесяти лет, и он считался одним из богатейших людей мира. Представьте себе, дорогая: Леопольд финансировал своими личными деньгами экспедицию знаменитого исследователя Генри Мортона Стенли и благодаря этому стал хозяином (он сам, не Бельгия!) африканской земли, напичканной бриллиантами – она называлась в те времена Бельгийским Конго. Не знаю, как называется теперь: все слишком изменилось с тех пор. Леопольд был женат на белокурой австрийской эрцгерцогине, которую все, кроме меня, считали красавицей (они называли ее Розой Брабанта). Но собственные розы скучны, и Лео, то есть королю Леопольду, намного больше нравились розы Парижа. Да, это правда – самой знаменитой его любовницей была крошка Клео де Мерод, и сатирические газеты даже называли его Клеопольдом, но Мерод всегда отрицала связь с королем, ссылаясь на свое аристократическое происхождение. «Между нами были отношения отца и дочери», – сказала эта дурочка в одном интервью. Тем хуже для нее, а мы, «три грации», наслаждались – ох, опять я говорю от первого лица – …они наслаждались намного более интересными отношениями с королем. Намного более – как бы это сказать? – человеческими. Человечность – вот что мы давали аристократам, которых брали в любовники. При условии, что они могли оплачивать эти услуги.

Ассунта смотрит на меня, но не как на нотариуса: ее взгляд выражает что-то другое, но я не хочу выяснять. что именно, и продолжаю рассказ:

– И вот мы добрались, дорогая, до обещанной мной petite histoire. Как я уже сказала, однажды Леопольд решил навестить свою подругу Мими. Было рано – около десяти часов утра, – когда он позвонил в дом Эмильены: дверь открыла служанка, получившая строжайшие указания от своей хозяйки.

«Мне очень жаль, ваше величество, – сказала она, – но мадемуазель спит, и она категорически запрещает будить себя раньше одиннадцати».

«Хорошо, – добродушно ответил король, – пусть спит. Я пойду на мессу и вернусь попозже, чтобы пригласить ее отобедать со мною».[44]

В этот момент я останавливаюсь, чтобы понаблюдать за реакцией Ассунты. Я надеялась увидеть удивление в ее глазах. Но удивления нет. Мими же улыбается и выглядит гордой. Вдруг с давно утраченным ею проворством она поднимается и подходит к маленькому зеркалу, висящему над моим умывальником, пытаясь узнать в морщинистом мертвом лице женщину, однажды отказавшуюся принять короля. Затем она снова садится рядом с последней свидетельницей своей славы, будто связанная с ней пуповиной. Ассунта, напротив, сидит так неподвижно, что мои старые глаза при тусклом вечернем свете едва отличают живую от мертвой.

– Вот и все, Мими, – говорю я, не зная, к кому из них обращаюсь, – теперь можешь исчезнуть й оставить меня в покое. Можешь не беспокоиться, эта женщина позаботится о том, чтобы поведать людям историю о дерзости и могуществе знаменитой куртизанки Эмильены д'Алансон. Взгляни на нее, – говорю я, – она поражена твоими похождениями, с этого момента ты будешь жить в памяти Ассунты Джованьини и ее подруг, а также ее детей и, если повезет, даже в памяти внуков. Тебе не на что жаловаться – ты получила свое маленькое бессмертие…

Если Ассунту и удивляют эти странные слова, она этого не показывает. Она даже не пытается произносить неизменные вопросы: «Мы чувствуем себя хорошо, мадам?» или «Не принять ли нам аспиринчику, чтобы успокоить бедную головку?». Тишина начинает меня удивлять.

– О чем вы думаете, дорогая? – спрашиваю я Ассунту, – разве вам не кажется невероятным то, что я рассказала? Слышали ли вы когда-нибудь столь же необыкновенную и шокирующую историю?

Произнеся слово «шокирующую», я, к своей радости, вижу, как призрак Эмильены д'Алансон начинает рассеиваться и не кажется таким материальным, как несколько минут назад. «Иди, иди, ma belle, покойся с миром», – думаю я, и тень, будто послушавшись меня, исчезает. И очень вовремя: меня уже измучило ее присутствие. Но я уверена, что если бы она услышала комментарий Ассунты Джованьини, то мне бы не удалось освободиться от нее так легко. Джованьини задумалась на некоторое время и наконец ответила:

– Я понимаю, мадам, вас так боготворили (или так баловали – не знаю), что вы позволяли себе дерзкие выходки даже с королями. Эта история любопытна, но из. сказанного вами кое-что интересует меня намного больше. – При этих словах у Ассунты загораются черные и блестящие, как камни, глаза. – Скажите, мадам, правда, что в те времена все вы были лесбиянками? Вот что мне действительно хотелось бы узнать,

Изгнание Лиан де Пужи

Ницца, 9 апреля 1965 года, 8 часов вечера

Что делать, когда, использовав всяческие ухищрения и с участием молодой и невежественной соседки удается избавиться от незваного призрака? Что делать, когда охватывает страх одиночества или встречи с чем-то, предвещающим смерть, несмотря на то что – какая ирония! – ты желала ее уже долгие годы? Что делать, если, успешно прогнав воспоминание, обнаруживаешь, что твое заклинание вызвало появление другой тени, еще более неприятной? На этот раз меня не позвал – как при появлении Мими – странный голос. Не замечаю я и ряби в воздухе, которая, как я теперь знаю, предвещает появление призрака. Нет никакого предвестия, кроме внутреннего беспокойства старухи, боящейся, что шествие призраков обречет ее на встречу с третьей из «граций»… «О нет, невозможно, чтобы она явилась ко мне», – думаю я и на несколько минут успокаиваюсь. Трудно представить, чтобы моя вечная соперница гордая Лиан де Пужи, она же принцесса Гика, она же сестра Анна Мария, монахиня-доминиканка, мистическая писательница и сапфическая поэтесса, унизилась до того, чтобы посетить дом Беллы Отеро ради клочка бессмертия, как бедная Мими, но тем не менее…

– Расскажите, мадам, не думайте, что я спрашиваю об этом лишь из нездорового любопытства, просто это очень удивительно. У вас были любовные отношения друг с другом? Ведь вы только что упомянули, что в «бель эпок» было модно прослыть лесбиянкой? – спрашивает Ассунта, но я без особого труда узнаю в ее голосе бретонский оттенок и звон смеха, всегда казавшегося мне фальшивым.

Я умру этой ночью. Теперь я в этом уверена. Разве не голос Лиан де Пужи говорит устами Ассунты? Наверное, Провидению, всегда отличавшемуся своеобразным чувством юмора, показалось остроумным послать ко мне дух злейшего врага в последний день моей жизни. Боже мой, что за эффектный трюк: ведь я слышу голос надменной Лиан, или, что еще хуже, сестры Анны Марии, умершей под покровом церкви. Но подожди, лицемерка, я еще не мертва. Ты прекрасно меня знаешь, и тебе известно, что я буду стоять до последнего. Я не уйду из этого мира, пока не расскажу Ассунте о тебе. Я подарю тебе еще несколько лет бессмертия. Это будет всего лишь маленькая месть – я сорву с тебя маску, Лиан, никчемная комедиантка.

– Хорошо, дорогая, – говорю я Ассунте, – вы хотите услышать историю о лесбиянке? В те времена их было множество, и этому не придавали большого значения с'était très chic[45]t но жизнь женщины, о которой я расскажу вам, оказалась вне границ приличия, и о ней ходило много слухов, много красивых выдумок. Я же поведаю вам правду.

Амфибии

Во время сбора материалов о Белле Отеро больше всего меня поразили нравы той эпохи. Люди «бель эпок» приходили в негодование от одного и невозмутимо принимали другое – то, что даже в нынешнее время считается табу, например, лесбийские отношения. В действительности, чтобы понять этот феномен, следует знать, что девиз того времени «fays ce que veulx» – «делай что хочешь» имел четкие социальные границы. Руководствуясь этой странной моралью, человек мог делать что угодно, но только не деклассироваться. Он мог иметь любовные иди дружеские связи с людьми любого происхождения, вступать в гомосексуальные или лесбийские отношения с кем угодно, даже с прислугой, изменять пол, быть экстравагантным до умопомрачения. Все позволялось и даже приветствовалось, поскольку деклассирование было связано не с пятой христианской заповедью, а с четвертым церковным таинством. Таким образом, человек выпадал из своего социального круга только в том случае, если вступал в мезальянс, а также если разрывал брачные узы, считавшиеся священными, хотя разрешение на развод существовало во Франции, с некоторыми перерывами, со времен революции 1789 года. Мезальянс был общественным проступком, а развод – смертным грехом, в особенности для женщин, которые, если только не принадлежали к очень богатой семье, автоматически теряли уважение в обществе… Это испытала на себе, например, писательница Колетт, которая, несмотря на авторитет в интеллектуальном мире (и давно всем известные лесбийские наклонности), утратила все свое влияние после развода с Генри Готье-Вилларом, иначе – Вилли. Посте этого ей пришлось пойти в артистки, чтобы зарабатывать себе на жизнь. Отношение изменилось даже к такой свободной и независимой женщине, как Колетт, потому что высшее общество, долгие годы с восторгом принимавшее ее лесбийскую связь с маркизой де Бельбёф (более известна как «дядя Макс»; она носила мужскую одежду, а на плече ее сидел попугай, которому маркиза постоянно говорила: «Viens avec papa»[46]), не могло простить ей ухода от мужа и того, что стала актрисой, чтобы на что-то существовать после развода. Слово «существовать» вызывало в те времена брезгливость.

Независимая женщина могла (и должна была) иметь любовников, ей позволялось даже выйти на сцену и искусно пококетничать, при условии, что она сохраняла статус эксцентричной замужней женщины или просто вела себя как экстравагантная миллионерша. Работать же для того, чтобы жить, считалось непристойным: это была «измена своему классу», то есть тяжелейший из грехов. Дело в том, что братство между богатыми и бедными, будто бы прославляемое этой блестящей эпохой, в действительности касалось лишь внешней, формы, но никогда – самой сути. Принцы и нищие могли встречаться в одних и тех же кабаках и напиваться из одной бутылки абсента, но как только рассеивались винные пары, братство исчезало вместе с похмельем и головной болью.

Франция была классовой страной, как и весь остальной мир. Единственное различие заключалось в существовании промежуточного слоя, не случайно называемого demi-monde, в. котором мужчины, а также некоторые наиболее любопытные или дерзкие дамы-интеллектуалки завязывали. отношения с актерами, кокотками и другими довольно сомнительными личностями. В этом кругу действительно все было позволительно. Безумная любовь, обмен любовницами (мы уже слышали рассказ Каролины о том, как король Бельгии Леопольд и принц Уэльский по-дружески делили между собой любовь «трех граций»), а также неравные браки. Что и говорить про столь утонченные и модные в то время лесбийские отношения… Ведь они были почти символом женской свободы, признанной мужчинами, которым, как известно, доставляет пикантное удовольствие видеть двух женщин вместе. «Я всегда считал, что женщина не может быть настоящей женщиной до тех пор, пока не вкусит наслаждений Гоморры», – заявлял герцог Морней, гордый отец «дяди Макса».

Белла Отеро не раз говорила, что отношения с женщинами, хотя она их пробовала, не в ее вкусе. Однако большинству дам полусвета они нравились. Этих куртизанок, продававших свое тело мужчинам и грациозно отдававшихся женщинам, называли «амфибиями», и среди них были Мата Хари, Вальтес де Бинь и соперницы Отеро, две из «трех граций» – Эмильена д'Алансон и Лиан де Пужи. Последняя из них с наибольшей страстью предавалась сапфическим наслаждениям, к тому же была самой искусной в постановке любовных сцен. Рассказывают, что она принимала своих хорошеньких «учениц» в большой. ванне с пеной, а две служанки в чепчиках следили, чтобы все проходило безупречно во время соединения «амфибий». Эти сцены очень скоро сделались такими легендарными, что многие мужчины просили позволения присутствовать при этом необыкновенном зрелище. Однако Лиан никогда на это не соглашалась, даже за высокую плату. Она предпочитала сохранять таинственность, жертвуя даже возможностью получить легкие деньги.

Лиан де Пужи: Краткая биография

Думаю, стоит посвятить несколько минут жизни Лиан де Пужи. Несомненно, Белла Отеро была бы очень недовольна, узнав, что я хочу рассказать о ней, подарив ей таким образом «кусочек бессмертия», но мне кажется, что это необходимо: Лиан – полная противоположность Беллы, и в то же время именно они были главными героинями самых громких скандалов того времени. Для начала следует отметить, что нет ничего странного в том, что эти дамы ненавидели друг друга: трудно представить более непохожих женщин, в том числе и по внешности. Каролина была яркой и чувственной, а Лиан отличалась утонченностью и даже суховатостью: ее красота намного больше соответствует современным канонам, и если вы сравните фотографии обеих женщин, то, несомненно, вам покажется более красивой Пужи. Однако в ту эпоху ее бы не назвали красавицей. Даже сама Лиан не считала себя красивой. «Я никогда не обладала ни красотой Отеро, ни обаянием д'Алансон», – признается она в своих «Голубых тетрадях», довольно фарисейском сборнике ее дневниковых записей с 1919-го по 1941 год.

Жизнь Лиан столь любопытна, что не приходится удивляться фарисейскому тону ее дневника. Она была воспитанницей иезуитского колледжа, после чего стала женой и матерью. Впоследствии Лиан превратилась в роскошную проститутку, затем – в венгерскую принцессу а после – в монахиню; при этом на протяжении долгой жизни имела бисексуальные связи, чему вовсе не препятствовали перемены ее социального статуса.

Вот краткая биография Лиан де Пужи.

Родившись в семье военного, в шестнадцать лет она вышла замуж за лейтенанта по фамилии Арман. Несколько лет они были счастливы, у них родился сын, но муж часто бывал в разъездах и, вернувшись однажды домой раньше, чем ожидалось, застал жену в постели с одним из своих товарищей по службе. Руководствуясь представлениями той эпохи о чести, лейтенант выстрелил в изменницу, и с тех пор у нее на ягодице остался – как напоминание – шрам от пули. Возможно, принц Уэльский сходил с ума от этого боевого шрама, но сама Лиан стыдилась этого и всегда старалась его замаскировать. Берти был первым ее любовником королевской крови, благодаря которому она и вошла в высший свет. С дерзостью, присущей всем куртизанкам, только что приехав в Париж и не будучи знакомой с принцем, она послала ему письмо с приглашением на свой театральный дебют: «Монсеньор, мой дебют состоится послезавтра в «Фоли-Бержер». Для меня было бы лучшим подарком, если бы вы любезно соизволили поддержать мои первые шаги своим присутствием». Это лаконичное приглашение понравилось принцу, и он не только посетил представление, но и пригласил артистку поужинать с ним. Когда они вышли вместе из ресторана «Максим», Лиан де Пужи уже было обеспечено место среди самых шикарных дам полусвета.

Так же, как у Каролины и Эмильены, у Лиан не было того, что называют необыкновенным талантом. «Показывай свой красивый зад, – посоветовала ей однажды Сара Бернар, – но не лезь в комедию. Твой рот менее красноречив, чем задница». И Лиан, будучи умной женщиной, послушалась ее циничного совета. Очень скоро она стала обладательницей солидного состояния, приобретенного благодаря вовсе не артистическому таланту, а множеству любовников (среди них были уже знакомые нам Вильям Вандербильт, король Бельгии Леопольд, князь Монако Альберт) и поклонников, от которых получала почти столько же драгоценностей, сколько и Белла Отеро. Лиан де Пужи была лесбиянкой, но эта наклонность никогда не мешала ей оставаться кокоткой, наоборот – на протяжении всей своей жизни в полусвете Пужи помнила совет первой подруги и наставницы в галантном мире: «Хорошая шлюха должна считать мух на потолке, занимаясь любовью, и скучать под клиентом».

Этому совету она следовала неуклонно, даже когда решила выйти замуж за румынского князя Георга Гику. Ей тогда было сорок лет, а ему двадцать пять: их объединяли любовь к молоденьким девушкам, желание Лиан превратиться в уважаемую замужнюю женщину и столь же прагматические мотивы с его стороны. Колетт, обожавшая грубую естественность Отеро, но не выносившая прагматизма Пужи, написала статью, которую Лиан с обидой упоминает в мемуарах: «Колетт кудахтала на всех крышах, что мой брак с Гику не будет долгим, что он женится на мне только ради денег, а потом разорит меня и оставит в нищете, старой и беспомощной. К счастью, ее злобные предсказания не сбылись».

Предсказание действительно долго не сбывалось в конце концов брак распался. Однако не потому что молодой Гику разорил Лиан (это было довольно трудно сделать, так как она выдавала ему деньги весьма скудными порциями): они расстались из-за женщины. Францисканский священник Алекс Сеслас Ревунски, дру Пужи уже в преклонные годы, когда она сделалась религиозной, так объясняет их разрыв в своем предисловии к ее дневнику «Голубые тетради»:

«[…] Как я узнал позже, супружеский горизонт совсем омрачился из-за ужасного предательства супруга похитившего однажды у Лиан ее любимую подругу».

Нигде – ни в предисловии, ни в других частях дневника – не говорится о том, пыталась ли Лиан после этого разочарования в любви покончить с собой (в молодости, следуя эстетике эпохи, она совершила такие попытки четыре раза), но действительно известно, что с этого момента Лиан отдалилась от бывшего мужа и обратилась к религии. В 1943 году она приняла монашество под именем Анны Марии де ла Пенитенс, а князь Гику, заразившись сифилисом, умер в 1948 году. Анна Мария отошла в мир иной, когда ей было уже за восемьдесят, завещав много денег и драгоценностей ордену доминиканцев.

Дуэль красавиц

Возможно, из-за этих драгоценностей и возникло знаменитое столкновение между Лиан и Каролиной Отеро. Это была скандальная история о поединке между двумя женщинами, искавшими как можно более изощренный способ досадить друг другу. Журналисты назвали этот случай «дуэлью красавиц». Существуют две совершенно противоположные версии этой истории. Познакомимся сначала с версией поклонников княгини Гику. Ее биографы восторженно рассказывают:

«В феврале 1897 года толпа, собравшаяся перед казино Монте-Карло, с нетерпением ожидала появления королев галантного мира, всегда старавшихся перещеголять друг друга дорогими и пышными украшениями, Отеро уже с триумфом появилась, блистая великолепными изумрудами – трофеем ее последней победы. Что же продемонстрирует Лиан? Может, вообще не появится, опасаясь померкнуть перед подобным блеском? О нет – вот она! Прекрасная и естественная, она неспешно ступала, одетая в чудесное белое муслиновое платье простого покроя, и вместо драгоценностей ее грудь украшала единственная живая роза. В нескольких шагах позади Лиан, к изумлению публики, шла ее служанка в черном форменном платье, усыпанном бриллиантами, изумрудами, рубинами и прочими драгоценными камнями. Вне себя от ярости, Отеро уехала, а Пужи, в довершение триумфа, похитила любовника Каролины – берлинского банкира барона Ольстредера».

Пора ложиться спать

Ницца, 9 апреля 1965 года, 8.30 вечера

– Чтобы вы поняли, Ассунта, что собой представляла эта Пужи, я расскажу вам о своей блестящей победе над ней. Я получила от этого триумфа удовлетворение, несравнимое с любовным: такое сильное удовольствие могут доставить только игра, жестокий поединок. Слушайте внимательно, дорогая, потому что это последний мой рассказ: я в первый раз за много лет предаюсь воспоминаниям, и они начинают меня утомлять. Надеюсь, вы меня понимаете…

Моя соседка кивает, и я вспоминаю вслух. И делаю это вовсе не из хвастовства, что совершенно нелепо в моем возрасте, а чтобы к «маленькому бессмертию», обретенному теперь Лиан де Пужи, добавилась еще история о самом громком (и вполне заслуженном из-за тщеславия) ее поражении.

– Слушайте, дорогая, дело было так. Однажды вечером весной 1896 года Лиан де Пужи приехала в ресторан «Максим», безвкусно увешанная драгоценностями. Ее волосы были усыпаны рубинами, грудь, шея, запястья сплошь покрыты бриллиантами и жемчугами, даже пальцы ног украшали два кабошона – скорее огромные, чем изысканные. Нужно было ее видеть – она походила на большую люстру. Под руку с Лиан, в качестве трофеев, шагали два кавалера, но на них я не обратила внимания, так как в тот момент у меня родилась идея «сыграть с Лиан злую шутку и опозорить ее. В некотором смысле я даже оказала сопернице услугу: Лиан была одна из тех бледных розочек, которые, кажется, в любой момент могут рассыпаться. Но, уверяю вас, эта роза стала красной, даже пурпурной: ее спесивая кровь прилила к щекам, когда она увидела приготовленный мной сюрприз. На следующий вечер после ее появления в «Максиме» я пришла туда в простом длинном платье черного цвета, с открытыми плечами, но без единого украшения. Все обернулись и посмотрели на меня с изумлением – включая Лиан и ее спутника барона Ольстредера, уродливого, как жаба, немецкого миллионера (вскоре в знак безумной любви он подарил мне колье королевы Марии Антуанетты – одно из самых лучших моих украшений).

Однако вернемся к тому вечеру. Удивление присутствующих вскоре перешло в восторг, а потом все стали шушукаться и смеяться, когда увидели мою служанку. Как только я села, вошла Бетти, моя служанка, в таком же платье, какое Лиан продемонстрировала накануне, и тоже увешанная драгоценностями.[47] Естественно, после такого позора Лиан должна была покончить с собой.

– Покончить с собой, мадам?

– Да, Ассунта.

– Вы, наверное, шутите, мадам?

– Ничуть, в отличие от Лиан. Это была одна из ее уловок в отношениях с мужчинами: она то и дело пыталась покончить с собой. Это очень эффективный способ привлечь к себе внимание, а заодно получить какое-нибудь очаровательное украшение в честь своего возвращения в мир живых. Мне этот метод был не по душе. Не то чтобы я никогда не разыгрывала попытку самоубийства, как многие из нас, но делала это лишь для того, чтобы обо мне говорили как о страстной женщине, а не для пополнения шкатулки с драгоценностями.

– Мадам, после этого случая с вашей подругой кажется странным, что вы…

– Молчите, Ассунта, можете уходить, если мне не верите. Вы долгие годы просили меня рассказать какую-нибудь давнюю историю, и, думаю, этих двух с вас будет достаточно. Однако мне не нравится оставлять что-либо недосказанным… Следует добавить, что, пока газеты трубили о моем триумфе, Пужи покинула великолепный дом на улице Виктора Гюго, оставив все свои драгоценности и наряды и взяв с собой лишь собачку Белку и… большую бутылку опиума. Кроме того, она оставила душещипательное прощальное письмо… Но кого она могла обмануть подобными уловками? Никогда не забуду, что написала по этому поводу газета «Пари суар». Я долгие годы хранила эту восхитительную заметку, свидетельствующую о полном моем триумфе. Постойте-ка, дорогая, сейчас я вспомню, как начиналась эта заметка…

Меня клонит в сон, и я не хочу продолжать разговор с Ассунтой. Ведь я добилась своей цели: рассказав о худших моментах де Пужи, я избежала, слава Богу, ее визита в мою убогую комнату. Как лицемерно сочувствовала бы она, увидев меня в столь жалком положении! Не обошлось бы и без христианских проповедей, предложения помочь мне молитвами! Однако я чувствую, что предотвратила опасность: эта святая, всегда воображавшая себя Магдалиной, сейчас вне себя от ярости и не удостоит меня своим посещением. Я могу спокойно ложиться спать. Прощай, Лиан, прощай, княгиня Гику, прощай сестра Анна Мария, надеюсь, ты сгниешь в аду. Но… несмотря на сонливость (столь желанную для человека, мучимого бессонницей, как я), вдруг обнаруживаю, что не могу удержаться, – так хочется рассказать Ассунте о некоторых язвительных высказываниях, опубликованных в «Пари суар» по поводу Лиан и ее попытки самоубийства. Поэтому я, положив своей доброй соседке руку на плечи, потихоньку веду ее к двери и тем временем продолжаю говорить. За столько лет жизни в свете я усвоила деликатный способ завершать слишком затянувшуюся беседу: нужно ласково – медленно, но непреклонно – вести гостя к выходу. Я убедилась на практике: если вы в это время рассказываете собеседнику достаточно интересную историю, он едва ли заметит, что вы от него избавляетесь. К моменту окончания повествования гость или гостья (в этом случае – моя добрая Ассунта) будет уже за дверью, наивно улыбаясь и даже гордясь, что ему оказали доверие.

– Итак, дорогая, – начала я, приступая одновременно к осуществлению операции «прощание», – слушайте внимательно, что написала газета «Пари суар» об этом эпизоде, и вы поймете, как мы все потешались над «самоубийствами» мадам Пужи:

«Надеемся, очаровательная танцовщица де Пужи скоро поправится после попытки столь поспешно покинуть этот жестокий мир. Какое счастье для всех нас и матушки артистки, где бы она ни находилась, что врач случайно оказался рядом и спас ее от смерти! О, чего только не приходится выстрадать ради искусства!»

Хлоп. Я закрыла дверь перед самым носом соседки и наперсницы и, хотя уверена, что уже не увижу света нового дня, прощаюсь с Ассунтой с естественностью человека, который готов умереть, но ненавидит прощания. «Au revoir, дорогая», – говорю я ей уже через закрытую дверь: несомненно, Ассунта отнеслась к внезапному изгнанию спокойно, потому что мои странности ее давно не удивляют.

Сейчас она спустится по лестнице и вернется к своим приятельницам, переполненная впечатлениями от нескромных историй о лесбиянках, обнимающихся в ароматных ванных под опытным глазом служанок, о моем триумфе над Пужи… Я зеваю, и зевок превращается в улыбку: воспоминания о старых врагах придают намного больше сил, чем о прежних любовниках. Любовь и ненависть – одинаково сильные страсти, обе ослабевают с годами, но любовь особенно боится времени, потому что оно оставляет горький привкус безвозвратно ушедшего. Ненависть же, наоборот, лезет наружу при любом удобном случае: время не убивает желания мстить.

Я зеваю опять и чувствую, что благодаря моей маленькой мести в первый раз за долгое время у меня слипаются глаза. Спать… не думать… не чувствовать, не жиж Спасибо тебе, Лиан де Пужи. В эту ночь я буду спать спокойно – так, как в детстве, когда мне удавалось украсть больше апельсинов, чем моим подружкам… Как в дни, когда необыкновенная удача помогала мне за несколько часов вернуть проигранные за неделю деньги. Кто сказал, что спокойный сон – награда чистой совести? Сон – плод довольства самим собой, а оно, как ни прискорбно, не всегда связано с чистой совестью. Интересно, что будет сегодня со мной во сне? Приснятся ли мне кошмары? Появятся ли новые лица из прошлого, чтобы продолжить свое упрямое шествие, пользуясь тем, что во сне я не смогу возражать им и защищаться? А может быть – как мне кажется иногда, – я действительно уже умерла и нахожусь в аду, обреченная вечно вспоминать свое прошлое, думать и сожалеть. Нет, наверное, еще жива, а мои настоящие мучения – лишь прелюдия вечного сна. Мы никогда не были друзьями с Провидением, но я признаю его чувство юмора. Если бы у меня имелось сейчас два луидора, я поставила бы их на то, что оно специально решило именно так забрать из жизни великую грешницу – заставив ее смотреть в прошлое и будто говоря ей: «Смотри, ты уже была в раю, тебе нечего больше ждать». Ты тоже спишь, Гарибальди? Спи спокойно, сокровище мое. Сегодня был ужасный день, но, думаю, все позади. Как приятно засыпать после того, как уже не надеешься прогнать страх и обречен на еще одну ночь без сна, самую ужасную из всех. Спокойно, Гарибальди. Пока ты вертишься в своей клетке, стараясь устроиться поудобнее, я закончу вечерний туалет, прежде чем погрузиться в беспамятство, кажущееся мне генеральной репетицией Небытия.

Я подношу к лицу увеличительное зеркальце, висящее на ручке окна: с его помощью каждый вечер тщательно снимаю макияж, чтобы сохранить знаменитую кожу Беллы Отеро, которой до сих пор – да-да, до сих пор! – все восхищаются. Удивительно, что, несмотря на столь поздний час и события дня, макияж все еще сохранился. Я даже кажусь себе красивой: глаза, подчеркнутые темно-коричневым карандашом, брови дугой; нежные, благодаря пудре доктора Пайо, щеки. Все безупречно, или почти безупречно. Губы решительно портят вид своим бледно-розовым цветом, который через несколько часов приобретает любая помада, какой бы дорогой она ни была. Я кусаю губы, чтобы оживить их, и в этот момент мне в голову приходит идея – не стирать с лица макияж – принадлежность моего прошлого облика, а, наоборот, снова подкраситься. «Проснись, Гарибальди, взгляни на мой вечерний макияж. Посмотри, как твоя хозяйка прихорашивается для приема гостей, поднимая в воздух облако пудры доктора Пайо, как в те времена, когда готовилась к встрече с Вилли или Берти. Нет птичка, ты неправильно меня поняла: я вовсе не думаю что они придут за мной, дабы сопроводить в мое последнее путешествие. Я не готовлюсь встречать призраков: надвигается сон, и визиты мертвецов прекратились. Ставки сделаны, и я знаю, что выиграю. Каролина Отеро не увидит рассвета следующего дня».

Я наношу макияж со всей точностью, какую позволяют мои дрожащие пальцы и почти слепые глаза. Сначала накладываю основу нежно-розового цвета, потом оттеняю ее пудрой; затем подкрашиваю веки, ресницы… покрываю губы слоем помады «Les Fleurs du Mal», которую храню для особых случаев. Кажется, зеркало опять дарит мне мимолетное отражение прежней красавицы Беллы Отеро. «Ты прихорашиваешься, чтобы встретить смерть, Лина?» – спрашивает меня зеркало. И несмотря на то что здравый рассудок категорически запрещает мне разговаривать с домашними предметами и мебелью, моя рука с кисточкой для пудры замирает в воздухе, когда слышу этот вопрос. «Ты, зеркало, – говорю я ему, отступая от своего правила, – лучше, чем кто-либо другой, знаешь, что мне никогда не нравилось пустое кокетство. Прихорашиваться для встречи со Смертью? Неужели ты думаешь, что Белла Отеро стала бы терять последние драгоценные минуты, чтобы приукрасить себя перед долгожданным визитом старой подруги? Я привожу себя в порядок для людей: для следователя, для работника похоронной службы, который сложит на груди мои руки, Даже для женщины из бюро ритуальных услуг, моющей и одевающей в саван трупы. Я хочу быть красивой, потому что они будут моими последними восхищенными зрителями.

Тебе, зеркало, следовало бы знать, – добавляю я, – что после смерти оживают легенды о забытых старухах вроде меня, это наш последний момент славы, последний выход на сцену. Поэтому я хочу, чтобы люди говорили: «Отеро? О, она была действительно великолепна. Я видел ее в гробу. Даже мертвая она оставалась красивой».[48]

Королева Парижа

4 ноября 1898 года, то есть в день своего тридцатилетия, Каролина Отеро вошла в ресторан «Максим», блистая великолепной коллекцией драгоценностей, которую двумя годами раньше ее служанка Бетти продемонстрировала на своей форме из черной тафты в насмешку над Лиан де Пужи. Друзья приготовили Белле праздник, чтобы поздравить ее с днем рождения: среди них был князь Монако Альберт, король Бельгии Леопольд II, принц Уэльский, кайзер Вильгельм, царь Николай II и, согласно некоторым хроникерам, юный Альфонс XIII, для которого, по словам Отеро, она стала первой наставницей в искусстве любви.[49] «Омнибус», как завсегдатаи называли главный зал «Максима», был закрыт для посетителей в ту ночь во избежание ажиотажа, и метрдотель любезно провел гостей в любимый маленький кабинет Отеро. Рассказывают, что гости по-русски разбивали о стену стаканы с водкой, по просьбе Берти, принца Уэльского (он, конечно же, был во фраке, а не в шотландской юбке), был исполнен шотландский танец, а по желанию кайзера – немецкие народные песни. Однако нет сведений, как проявили себя на этом ужине Леопольд и Альберт, а также юный Альфонс XIII, если он действительно там присутствовал.

Зная, с какой легкостью монархи делили меж собой любовниц, можно с уверенностью предположить, что вечер удался на славу и под конец, верная своим традициям, Каролина станцевала на столе, лавируя между канделябрами и солонками. Затем наступил долгожданный момент праздника – преподнесение подарков, приготовленных по этому случаю ее «коронованными подданными», как любил подписывать один из них свои любовные письма.

Наверное, этот ужин может служить ярким свидетельством того, каких высот достигла Агустина Отеро Иглесиас в галантном мире. Собрать шестерых монархов на праздновании своего дня рождения – нечто не совсем обычное, но эта история еще не самая любопытная из всех, которые рассказывают о Белле. До этого четвертого ноября происходило много других интересных событий. Поэтому, прежде чем погаснут свечи на ее тридцатом дне рождения и закончится 1898 год, попытаемся понять, как Белле удалось собрать вокруг себя столько коронованных особ. Для этого следует вернуться на несколько лет назад, в 1894 год, когда она возвратилась из «мирового турне», проведенного под надзором энергичного импресарио венгра Куна. На этом моменте прервали мы хронологическое повествование – тогда единственным коронованным любовником Каролины был князь Монако Альберт. В следующей главе будет рассказано, как Белла познакомилась с остальными пятью гостями, присутствовавшими на праздновании ее тридцатилетия.

Пятеро монархов Каролины Отеро

Вернувшись из турне, Белла распрощалась с Куном, своим сторожевым псом, которого обвиняла в «распугивании ее клиентов», и тотчас возобновила отношения с князем Монако Альбертом. Именно через него она вскоре познакомилась со своим вторым коронованным любовником – Леопольдом II, королем Бельгии. Каролина вернулась с гастролей в Австралии и Египте с репутацией всемирно признанной артистки, однако едва ли именно это заинтересовало в ней короля Леопольда, или mon cher Leo, как называли его любовницы.

Этот второй король из Саксен-Кобургской династии прославился как на политическом, так и на любовном поприще. Он был известен связью с австро-бельгийской танцовщицей Клео де Мерод, одной из красивейших куртизанок того времени, которая ввела в Париже моду на прическу «а-ля Мерод» – символ «бель эпок». Эта девушка помимо всех необходимых качеств кокотки обладала еще одним преимуществом: принадлежностью к знатному, или по крайней мере некогда знатному, роду. Де Мерод – ее настоящая фамилия, а не выдуманная, как у Лиан де Пужи или Эмильены д'Алансон. В те времена дамы полусвета часто брали себе аристократические фамилии с частицей «де», что позволяло им рассказывать о себе романтические истории. Некоторые из них называли себя вдовами или разведенными женами жестокого принца или графа; другие клялись, что являются побочными дочерями влиятельной персоны, чье имя вынуждены скрывать во избежание грандиозного скандала. Клео де Мерод очень гордилась своим происхождением, отличавшим ее от других куртизанок. Ей до такой степени не нравилось, когда ее относили к числу этих «вертихвосток», что в 1950 году, в возрасте восьмидесяти пяти лет, она подала в суд на писательницу Симону де Бовуар за то, что в одной из книг та назвала ее дамой полусвета.

Куртизанка или аристократка – как вам будет угодно – Клео де Мерод была женщиной, скрасившей последние годы короля Бельгии после смерти его первой супруги. Клео и Леопольд были столь неразлучны, что король, как уже было сказано, стал известен в неофициальной истории как Клеопольд.

Леопольд II знаменит также тем, что задолго до того, как молодая австро-бельгийская танцовщица (столь же бедная талантом, как и ее соперницы в галантном мире) вошла в его жизнь, являлся одним из трех самых богатых людей того времени. Король, как я уже отмечала, стал владельцем Бельгийского Конго, поскольку финансировал собственными деньгами экспедицию исследователя Генри Мортона Стенли. В результате была захвачена огромная территория, по площади в восемьдесят раз превышающая размеры самой Бельгии (впоследствии король вынужден был передать ее государству).

Каролина Отеро познакомилась с Леопольдом II, когда ему было уже шестьдесят лет: «Это произошло на скачках в Лонгшаме. Его величество прислал моему спутнику барону Ольстредеру приглашение в королевскую ложу. Ольстредер, самодовольный, как и все мужчины, конечно же, подумал, что король хочет познакомиться с ним, и я не стала его в этом разубеждать. Очень скоро он обнаружил, что Леопольду нет дела до него – мы с Лео уже были увлечены приятной беседой. Король сказал, что заинтересовался мной, потому что ему говорил обо мне его кузен Альберт, князь Монако. Я была еще новичком в высшем свете и лишь тогда узнала, что монархи и аристократы не только делили меж собой своих любовниц, но и называли друг друга «кузенами». После скачек я пригласила короля в свой дом на улице Фортуни».

В другой раз Отеро рассказывала, что, хотя даже самые бурные ее романы длились не более четырех лет, она продолжала поддерживать дружеские отношения со всеми бывшими любовниками. Это была наиболее замечательная способность Беллы – никогда не порывать связи со щедрыми поклонниками. Другой ее способностью, еще более удивительной, было умение делать щедрым любого заинтересовавшегося ею мужчину, вне зависимости от его общественного положения, богатства и характера. «Больше всего я ценю в мужчинах щедрость», – любила говорить Белла. И тут следует заметить, что все мужчины, покончившие с собой из-за нее, сделали это именно потому, что не могли удовлетворить ее запросы. Вспомните, например, историю об исследователе, застрелившемся в Чайном домике в Булонском лесу: он расстался с жизнью только потому, что, предложив Белле 10 000 франков за ночь с ней, получил от нее такую записку: «Я не беру милостыни». Как мы уже знаем, почти все прощальные записки, обращенные к Белле, примерно такого же содержания. Вот записка, оставленная французским аристократом (газеты сдержанно назвали его monsieur N.), застрелившимся в туалете казино Монте-Карло: «Я убиваю себя, потому что не могу дать тебе то, чего ты заслуживаешь». То же самое произошло и с юношей, бросившимся под колеса экипажа Каролины в Бу-лонском лесу, и с Эрнестом Джургенсом… В настоящее время в Вальге, родной деревне Беллы, продаются футболки для туристов со словами, ставшими знаменитыми и опубликованными в светских газетах и журналах того времени: «Разори меня, Ниночка, но не оставляй».

Возможно, лучше всего об этой черте Беллы, из-за которой ее называли «пожирательницей бриллиантов», свидетельствует сцена, описанная Колетт в книге «Мое ученичество». Жизнь Сидони Габриэль Колетт столь типична для «бель эпок», что стоит посвятить ей несколько строк, прежде чем привести рассказанную ею историю.

Некрасивая провинциальная девушка, Колетт вышла замуж за писателя намного старше ее, перед которым преклонялась. Долгие годы он выдавал за свои написанные Колетт романы, в частности знаменитый и скандальный «Дом Клодины», и с самого начала был ей неверен. Несмотря на все это, Колетт долго не могла решиться на развод. Когда же осмелилась сделать этот шаг, нужда заставила ее появиться совершенно обнаженной и поцеловаться на сцене с маркизой де Бельбёф, Мисси де Морней, более известной как «дядя Макс», – она играла роль мужчины в поставленной ими пьесе. Разразился громкий скандал, но Колетт продолжала писать и именно благодаря литературному таланту добилась признания.

Чем только не занималась Габриэль Колетт за свою долгую жизнь: она была актрисой пантомимы, танцовщицей, производителем косметики, трижды побывала замужем и имела несколько лесбийских связей, оказавших на нее огромное влияние. Старость Колетт была спокойной. Она стала богата, всемирно признана, и некоторые ее произведения были даже экранизированы в Голливуде. Один из наиболее замечательных фильмов – «Жижи» с Лесли Кэрон, в нем рассказывается о мире дам полусвета, к которому принадлежала Белла Отеро. Колетт была примерно на пять лет младше Каролины и восхищалась ее прямотой и независимостью. Они были подругами долгое время, и, хотя Колетт не смогла склонить Беллу к любовной связи, дамы продолжали видеться: последняя их встреча произошла, когда Лине было уже восемьдесят лет и она изо всех сил пыталась скрыть от друзей факт своего разорения. Однако описываемый далее случай произошел почти сорок лет назад, когда закат Беллы только начинался.

У Колетт был тогда очередной тяжелый период в жизни, и однажды утром Каролина пригласила ее к себе на завтрак. Белла приняла гостью в одном пеньюаре, накинутом на нижнюю юбку и сорочку. «У нее была, – вспоминает Колетт, – все еще стройная талия и осанка, которой она очень гордилась. […] Мадам О. была в трудном для женщин сорокапятилетнем возрасте, но, похоже, ничем не жертвовала ради своей красоты. Продемонстрировав великолепный аппетит и пять раз (sic) опустошив тарелку, она сделала знак компаньонке, чтобы та подала бутылку анисовой и колоду карт. Игра становилась все жарче, и Белла не обращала внимания на то, что ее пеньюар распахнулся, а сорочка сползла, открыв ложбину между ее упругими грудями, напоминавшими необычной формой удлиненный лимон».[50]

* * *

Колетт подробно описывает дом Каролины и ее спальню в стиле Людовика XV, увешанную газовыми тканями, «создавшими интимную обстановку». У них, как пишет Колетт, зашел разговор о мужчинах, и Белла дала ей совет, каким способом можно добиться от мужчины чего угодно:

«– Тебе еще многому надо научиться, дорогая. Помни, что всегда можно даже самого жадного мужчину заставить разжать ладонь.

– В момент страсти? – спросила я.

– Нет, когда заломишь ему руку, – ответила Белла и добавила: – Вот так! – Она сделала быстрое движение сжатыми кулаками. Казалось, будто течет кровь, сок фруктов, золото… Послышался даже хруст костей».

Так относилась Белла к мужчинам. Создается впечатление, что она ценила их не за привлекательность и даже не за общественное положение, а за щедрые подарки, но это не совсем так, и позже мы в этом убедимся. Однако вернемся к ее коллекции монархов: в том, что касается первого из них, короля Бельгии Леопольда, по-видимому, в его отношении Белле действительно пришлось применить способ «заламывания руки», потому что, как она признавалась, «король был не слишком щедр, однако очень скоро я научила его делать подарки. К счастью, он оказался способным учеником…»

В первые годы их знакомства Лео подарил Каролине – ломимо множества украшений – виллу на побережье в Остенде (со всеми удобствами, включая две ванные комнаты, что было редкостью в то время). Побережье на севере Бельгии было частью «всемирного маршрута», по которому следовали все представители элиты общества той эпохи, причем для каждого времени года было свое место паломничества. В Остенде, например, приезжали лишь в последний месяц лета, а с наступлением осени перебирались на Лазурный берег – в Ниццу или Монте-Карло. Вилла Отеро в Остенде находилась в лучшем месте побережья, и Каролине нравилось там бывать. Однако этот дом, как и остров в Тихом океане, подаренный японским императором, Белла продала первыми, превратив их в фишки казино.

Но пока что Каролина наслаждается комфортом в своем новом доме, глядя на море и прогуливаясь с друзьями: лишь в середине 1895 года контракт заставит ее вернуться в Париж, чтобы дебютировать в «Фоли-Бержер». Мне не удалось выяснить подробности первого выступления, тотчас принесшего ей славу. У меня нет сведений относительно того, каково было это представление, но скорее всего оно имело тот же андалусский стиль, что и весь репертуар Беллы. Не знаю, какими нарядами и украшениями ослепила она зрителей на этот раз, но достоверно известно, что среди публики был тогда один старый (и очень богатый) ее друг.

Вильям К. Вандербильт, разведясь с женой Альвой, прибыл в Европу на борту своей новой яхты «Валлиант», достигавшей в длину семидесяти метров. Именно во время этой встречи к Белле перешло знаменитое колье Евгении де Монтихо, которое блистало на бывшей супруге Вандербильта, посетившей выступление Каролины Отеро в нью-йоркском «Эден мюзе» несколько лет назад. Странная судьба у этого колье, попавшего от одной испанки к другой, а между тем ненадолго задержавшегося у королевы американских железных дорог. Этот подарок наделал много шуму, и корреспондент нью-йоркской газеты «Сан» в Париже написал о появлении Отеро в «Максиме» в этом колье и со множеством других украшений на сумму в миллион долларов.

С этого времени каждый раз, когда Белла покидала Париж, ее сопровождал искусный ювелир, «хорошо знавший вкусы артистки», чтобы помогать ее поклонникам в выборе украшений.

С 1895 года начинается самый бурный период в карьере Беллы как всемирно известной артистки. Импресарио разных стран приглашают Отеро, и первый контракт приводит ее в Италию. Однако это был неудачный шаг, потому что в Италии Каролину ожидал провал. Единственный успех за все турне оказался на любовном фронте: в нее безумно влюбился поэт и военный герой Габриэле Д'Аннунцио. Критики, видевшие выступление Отеро, как истинные итальянцы отдали должное ее красоте: «Белла появилась в великолепном платье, подчеркивавшем совершенство ее фигуры». Однако в остальном журналисты были беспощадны. Газета «Опиньоне» писала: «У Отеро нет ни певческого, ни артистического таланта, и ее посредственные кривляния, которые едва ли можно назвать танцем, просто оскорбительны для публики».

Обычно Каролина Отеро не расстраивалась из-за неблагосклонных отзывов критики. Она уже сталкивалась с этим в Париже, Вене, Лондоне и даже отчасти в Нью-Йорке, но до того времени ее всегда хорошо принимала публика. Здесь же именно зрители выражали негодование, и так было в каждом городе, где выступала Каролина.

По прибытии в Рим в качестве компенсации или, возможно, надеясь приобрести расположение публики, Белла попыталась добиться аудиенции у папы Льва ХШ» Однако ей так и не пришлось облачиться в длинную черную мантилью, приготовленную для этого случая. Папа не счел возможным принять ее, и Белле пришлось удовлетвориться любезным письмом с извинениями от папского секретаря. Но итальянский кошмар на этом не закончился. Несмотря на беззаветную преданность Д'Аннунцио, запечатленную в памятной надписи: «Земному воплощению красоты с благоговением, Габриэле Д'Аннунцио», – худшее ожидало Каролину в театре Болоньи.

Узнав, что после провала выступления Белла удалилась в свою уборную, пожимая плечами и хохоча (так она делала всегда, демонстрируя пренебрежение к неудачам), зрители почувствовали себя оскорбленными и решили ждать артистку у выхода из театра. Ее появление было встречено свистом, на что Белла – как всегда, великолепно одетая, – подобрав юбку, ответила привычными галисийскими ругательствами и проклятиями: «Черт бы побрал вашу матушку!» и «Заткнитесь, грязные итальянцы!» На этот раз зрители действительно готовы были аплодировать, наконец-то увидев настоящий артистический номер… Хотя он был скорее цирковым, чем театральным.

С этого дня и до самой ее смерти никто из друзей Беллы не осмеливался произносить при ней слово «Болонья», чтобы не спровоцировать приступ ярости.

Вечер в опере

До знакомства с другими коронованными особами Каролина, дабы подлечить уязвленное самолюбие, занялась обиранием своего старого знакомого – уродливого, но очень щедрого барона Ольстредера, сопровождавшего ее на скачках в Лонгшаме в тот день, когда король Бельгии Леопольд пригласил ее в свою ложу. Ольстредер был довольно груб в отношениях с куртизанками: его интересовали только изощренный секс и возможность Демонстрировать их в обществе как свою собственность. Он был любовником Лиан де Пужи, но, узнав про Беллу и ее хорошие связи, решил, что для его репутации выгоднее показываться в обществе под руку с Каролиной.

Каролина заставила его щедро платить за эту прихоть. Однажды в опере барон на несколько минут оставил Каролину, чтобы поздороваться с другой дамой, возможно, Лиан де Пужи. Когда он вернулся, Каролина устроила ему скандал, в очередной раз продемонстрировав свой андалусский темперамент. Разыграв бурную сцену ревности, она бросила одну из сережек, недавно подаренных бароном, и, накинув кунью шубу (его же подарок), направилась в ресторан, где обычно обедала после спектакля. В коридоре она прокричала смущенному спутнику: «Когда имеете честь показаться в обществе с Беллой Отеро, для вас никто больше не существует!»

Через несколько минут барон нашел Каролину в ресторане, и она, ледяная, как шампанское frappé,[51] обвинила его в потере сережки (кстати, надежно укрытой в лифе ее хозяйки). Ольстредер стал рассыпаться в извинениях и пообещал восстановить утраченное. Но оскорбленной сеньорите этого было недостаточно. Белла не смягчилась до тех пор, пока барон не пообещал, что преподнесет ей знаменитую драгоценность той эпохи – вожделенное бриллиантовое ожерелье, некогда принадлежавшее королеве Марии Антуанетте.

Через несколько дней одна из газет опубликовала фотографию уродливого барона Ольстредера с язвительным комментарием, приписываемым Белле: «Барон некрасив. Вряд ли женщина может назвать некрасивым мужчину, делающего такие великолепные подарки».

Подобный поступок не мог остаться незамеченным, и с этого момента общественный вес барона Ольстредера невероятно возрос. Годы спустя в мемуарах, продиктованных мадам Вальмон, Каролина Отеро заявила: «Все очень просто: для мужчин я была свидетельством богатства […]. Все знали: чтобы появиться в свете с Беллой Отеро, необходимо быть или очень влиятельным, или богатым… или и тем и другим».

Только однажды Белла изменила этому правилу. В 1896 году она сбежала с женатым мужчиной, вовсе не богатым, но обладавшим другими достоинствами, никогда прежде не имевшими над Беллой власти. Эту историю можно прочесть между строк в ее мемуарах и дополнить некоторыми ходившими в то время сплетнями. Я включаю эпизод со столь сомнительным сюжетом в свою книгу, так как все же верю в его достоверность. Каролина Отеро изменила имена персонажей в своих мемуарах, чтобы сделать их неузнаваемыми и избежать возможных скандалов, но мне кажется, что под вымышленным именем Андре Фибромаршан можно легко узнать главного героя этой любовной истории.

Белла Отеро влюблена?

Наиболее романтичных моих читателей, наверное, мог бы разочаровать и даже оттолкнуть тот факт, что Белла Отеро, посвятившая свою жизнь покорению мужчин, так ни разу не была влюблена. Чтобы приглушить эту не очень романтическую черту характера Беллы и показать ее в привлекательном виде, большинство биографов старались несколько исказить истину и приписать Каролине по крайней мере одну любовь, делавшую ее образ чуть трогательнее и уязвимее. Некоторые утверждали, что единственной любовью Беллы был Пако Колль, объясняя таким образом ее жадность и связывая это с первым разочарованием молодости. Другие, ссылаясь на «признания» Беллы в ее мемуарах, рассказывают историю любви и страсти, закончившуюся самоубийством уже известного нам князя Пириевского. Некоторые приписывают Каролине позднее увлечение премьер-министром Франции Аристидом Брианом – будто бы единственным мужчиной, умевшим пресекать ее эксцентричные выходки. Однако все это лишь полуправда, если не обычная «литературная вольность», цель которой – привлечь интерес читателей. Каролина и сама осознавала, сколько теряет героиня, неспособная влюбляться, поэтому в мемуарах она часто говорит о своей неукротимой страстности, дикой ревности и бесчисленных страданиях, причиненных ей мужчинами.

Согласно мемуарам Каролины, она была влюблена по крайней мере трижды – и каждый раз в небогатого мужчину (за исключением Пириевского, разорившегося позднее). Видно, желала показать (тщательно поддерживая образ страстной андалузки), что, будучи «по-настоящему» влюблена, никогда не придавала значения деньгам. Эти трое – Пако Колль, Джургенс и загадочный Пириевский (в существовании которого невозможно удостовериться). И каждый раз Каролина объясняет разрыв своей «ужасной анадалусской ревностью, не дававшей ей жить»: этот способ, как уже отмечалось, она использовала неоднократно, желая избавиться от ненужного любовника. Отверженный сулил ей золотые горы за прощение, но в этой ситуации Каролина была неумолима, и никакие дворцы и драгоценности не могли заставить ее изменить решение.

Очень странно, если в жизни человека нет любви, но, как мы уже знаем, единственной страстью Беллы была игра, к тому же, как известно, одна страсть вытесняет другую. А поскольку ее сердце было занято королем азарта, в нем едва ли оставалось место для короля из плоти и крови. Однако мне кажется, что Белла, знавшая стольких мужчин – плебеев и аристократов, промышленников-мультимиллионеров и монархов, – никогда не теряла из-за них голову, помня зверское изнасилование, совершенное над ней в раннем возрасте. В то же время я не считаю, что после этого случая она стала, как многие утверждают, фригидной. Конечно, существует множество свидетельств, подтверждающих, что она встречалась с мужчинами только ради денег, но, например, артисты Поль Франк и Морис Шевалье (далеко не толстосумы) рассказывали, что Белла пыталась обольстить и их: едва ли фригидная женщина захотела бы бесполезно тратить время. Об отношении Беллы к любви можно судить по одной ее фразе. «Понимаете, – призналась она как-то журналисту с улыбкой, способной растопить льдину, – обычно я ищу в любовных отношениях выгоду, но по мере возможности стараюсь получать и удовольствие».

Возможно, что изнасилование заставило Каролину с недоверием относиться к мужчинам и в то же время открыло ей власть плоти. Это была неограниченная власть, усиленная тем обстоятельством, что изнасилование сделало Беллу бесплодной, и потому она могла свободно распоряжаться своим телом, не боясь нежелательной беременности. Думаю, прежде всего Каролина Отеро стремилась ^независимости – преимущество богатства и власти, – она даже ни разу не вышла замуж, хотя бы для того, чтобы «обеспечить себе спокойную старость», как сделали ее соперницы. Для нее игра была всем: она заменяла ей любовь, спасала от одиночества и сомнений… Возможно, читателей разочарует это открытие, но меня, напротив, эта черта героини привлекает. Она предстает смелой личностью, сделавшей в жизни бескомпромиссный выбор и готовой в случае неудачи платить за собственный ошибки – с достоинством, как хороший игрок в покер. Таким игроком и была Белла Отеро – и в казино, и в жизни.

Однако я должна сделать оговорку: все же один раз в жизни Каролина Отеро потеряла голову из-за мужчины. Возможно, это было мимолетное чувство, но она влюбилась – и как всегда случается с настоящей страстью, в человека, не вполне подходящего.

История Бони де Кастеллана

Когда встречаются покорительница мужских сердец и донжуан, равные в искусстве обольщения, им трудно отличить любовь от самолюбия: по-видимому, это и произошло с Беллой в данной ситуации. Думаю, несколько месяцев в ее глазах светился не дерзкий огонь, сводивший с ума мужчин, – огонь хищницы, расставляющей своей сети, – а наивная улыбка, появляющаяся на лице влюбленного.

Его звали Бони Кастеллан, и он был «подобен греческому богу». Бонн принадлежал к древнему роду и был заметной фигурой в ту эпоху, когда прежде всего ценились великолепие, красота, искусность в любви и… деньги. Первые три преимущества были даны графу де Кастеллану от рождения, четвертое он приобрел, женившись на богатой американской наследнице Анне Гулд. Она довольствовалась тем, что жила в роскошном доме, принимала время от времени друзей мужа, относившихся к ней весьма почтительно (ведь именно из ее кармана оплачивались их увеселения), и обожала Бони. Все обожали Бонн. Он был тем, что называют charmeur, – мужчиной, которому прощают все, даже непростительное. Бони был обходителен со всеми, даже со своей женой, и по-своему щедр, однако, возможно, высказывания Бони о супружеских отношениях были не слишком благородны, как следовало бы ожидать от столь безупречного джентльмена. Например, исполнение супружеских обязанностей он называл «посещением комнаты ужасов». Однако Бони по-своему любил жену за то благосостояние, которое имел, и поэтому не упускал возможности сделать Анну счастливой, чтобы она не переживала из-за расточительности своего мужа, проматывавшего по миллиону в год.

У Каролины и Бони завязался роман. Это было естественно: самый известный донжуан должен был встретиться с самой знаменитой обольстительницей, однако никто не предполагал, что отношения между ними зайдут так далеко. Через нескольких месяцев флирта они сбежали, бросив все (особенно Бони, лишившийся таким образом источника доходов). Так начались для них дни идиллии и страсти, которые Каролина описывает в своих мемуарах, подчеркивая их незначительность, – так она всегда рассказывала о волновавших или огорчавших ее событиях:

«…Андре Фибромаршан (под этим именем в ее мемуарах скрывается Бони) стал настойчиво ухаживать за мной, уверяя, что воспылал ко мне внезапной и безумной страстью. Я не придавала слишком большого значения его речам, но слушала его благосклонно. И вдруг он заявил, что покончит с собой, если я отвергну его: это не могло оставить меня равнодушной. Однажды он явился и похитил меня, чтобы отвезти на край света… Так мы оказались в версальском отеле «Источник». Это бегство в далекие края, закончившееся на первой же станции, было очаровательно. Мы провели прекрасную ночь: мой возлюбленный умел произносить красивые пылкие слова, описывая свою любовь ко мне. Я не принимала его всерьез, но он так горячо говорил, что я, женщина страстная, не могла оставаться бесчувственной.

Все было хорошо до тех пор, пока мне не пришлось открыть свой кошелек: у господина закончились деньги, и он попросил у меня взаймы. Он сказал, что его чековая книжка осталась в комоде, ключ от которого забрала жена, и умолял меня дать ему несколько сотен франков, обещая – конечно же! – их вернуть. Кроме того, поскольку он уехал из дому, не успев ничего взять с собой, ему потребовались также деньги на белье, галстуки и ботинки. Еще я оплатила счет сапожника. Хотя я очень старалась поверить словам прекрасного Андре, ему не удалось меня убедить. На следующий день он предложил купить автомобиль, чтобы продолжить наше бегство. Я ответила, что подумаю об этом, но вскоре решила вернуться в Париж. Через два дня Андре позвонил мне по телефону из Марселя, извиняясь, что не мог связаться со мной раньше: он встретился с женой и попросил у нее денег, чтобы вернуть мне долг после нашего безуспешного «побега». И вновь обещал вернуть все до последнего сантима. Нужно ли добавлять, что я никогда не увидела этих денег».

Так заканчивается история о красавце Андре Фиброманшане, вернее, Бони де Кастеллане.

Как можно заметить, несмотря на иронический тон Беллы, это «бегство на край света», должно быть, оказалось довольно унизительным для женщины, привыкшей всегда выигрывать. Именно по этой причине я решила включить эту историю в свою книгу: по-видимому, даже если некоторое время Белла и была влюблена в Бони, поражение окончательно укрепило ее стремление придерживаться прежнего принципа – никогда не влюбляться. Чтобы полностью подчинять, необходимо отказаться от любви – это знаменитое проклятие Дон Жуана: кто покоряет, не любит, не способен любить… он слишком увлечен самим процессом обольщения, чтобы обращать внимание на его объект.

Проклятие Джургенса

Шел тот же 1896 год, и до его окончания Беллу Отеро ждали еще некоторые неприятные события. На декабрь у нее было запланировано выступление в нью-йоркском «Костер и Билз», конкурировавшем с «Эден мюзе», где некогда благодаря заботам Андре Джургенса, влюбленного импресарио, столь успешно началась ее артистическая карьера. Как уже рассказывалось, Джургенс расстался с Беллой в начале 90-х годов, во время европейского турне, поссорившись с ней из-за ее вольного поведения. Прошло около шести лет, и, как недоброе предзнаменование, Джургенс, влачивший в то время жалкое существование, вновь появился в жизни Беллы, за два дня до ее второй поездки в Соединенные Штаты. Сначала он долго бродил возле дома Каролины, не решаясь позвонить, а после короткой и унизительной встречи решил покинуть этот мир, отравившись газом. Каролина узнала об этом лишь в порту Нью-Йорка, когда ее стали осаждать журналисты. Белла выразила сожаление по поводу смерти Джургенса и приготовилась к такому же успеху в Нью-Йорке, какой он обеспечил ей когда-то. Однако теперь все было по-другому. Без поддержки друзей Джургенса и подкупленных им критиков пресса отнеслась беспощадно к выступлению Каролины и к ней самой.

Алан Дейл, авторитетный театральный критик и друг Джургенса, знавший, сколько тому пришлось выстрадать по вине Беллы, писал: «Отеро, горделиво топавшая по сцене «Эден мюзе» несколько лет назад, осталась в прошлом. Появилась новая Отеро, заставившая заговорить о себе в Германии, России и Франции. Если бы Белла осталась в Америке и репетировала по двенадцать часов в сутки, возможно, сейчас бы щеголяла в бижутерии и шелках по 49 центов за метр. Однако все эти годы Отеро посвятила любовным интрижкам с герцогами и принцами, а это кратчайший подготовительный курс для того, чтобы добиться миллионного контракта с нью-йоркским мюзик-холлом».

Другая журналистка, язвительная Джесси Вудз, посетовав на вырождение театра из-за присутствия на сцене «куртизанок», так описывала часть выступления Беллы: «На своей груди и заднице… она демонстрирует целую коллекцию минералов, что выглядит очень вульгарно. Во время танца она сбрасывает с себя всю эту кучу бриллиантов, и их охраняют шесть (!) вооруженных мужчин, стоящих за кулисами».

Как всегда случалось в артистической карьере Беллы, за исключением Италии, американская публика приняла ее хорошо. Зал был полон все тридцать дней, которые длился ее контракт, и, хотя руководство мюзик-холла не захотело его продлить, каждый вечер публика аплодировала Белле с искренним восторгом. Некоторые зрители просто приходили посмотреть на женщину, прозванную «сиреной самоубийств», другие – чтобы убедиться, действительно ли она так хороша, как говорят, третьи шли полюбоваться невероятной коллекцией драгоценностей Беллы, особенно знаменитым бриллиантовым болеро. Один критик описывал его так: «Болеро кажется декольтированным лифом, но его обладательница не простудилась бы в нем даже в ураган, поскольку ее грудь закрывают огромные бриллианты».

Многим зрителям хотелось увидеть женщину, сумевшую влюбить в себя стольких значительных особ. Однако в отличие от первого турне нью-йоркское высшее общество проигнорировало выступления Отеро. Она была плохо принята женщинами, от которых всегда зависит отношение к человеку в обществе, что же касается мужчин…

Мужчины не только присутствовали на ее выступлениях, но и, если могли позволить себе такую роскошь, платили по 10 000 долларов, чтобы провести ночь с сеньоритой. И все же через месяц, уезжая в Лондон, Белла была не слишком довольна гастролями. «Критики вели себя отвратительно, – сказала она владельцу «Костер», – клянусь, ноги моей не будет в этой стране». Каролина сдержала слово и никогда больше не возвращалась в Соединенные Штаты.

Лондон, «Альгамбра» и Берти

По возвращении в Париж Каролина первым делом, чтобы сгладить неприятное впечатление от выступления в Нью-Йорке, попросила своего нового импресарио Роберта Т. Грау добиться контракта с лондонской «Альгамброй». Этот театр, вполне соответствовавший вкусам эпохи, был в то время ведущим в Европе, и каждая знаменитая артистка мюзик-холла должна была хотя бы раз в жизни выступить на его сцене. Господин Грау сообщил Каролине, что, к сожалению, программа «Альгамбры» уже расписана на весь следующий год, – нужно было ждать, однако подобные препятствия никогда не обескураживали Беллу. Она узнала имя главного администратора театра, отправилась в Лондон и, поселившись в лучшей гостинице, пригласила его на ужин. «Я была уверена, что, если он проведет со мной хоть час, мне удастся убедить его изменить программу, – признавалась Белла в интервью много лет спустя, – однако, к моему удивлению, администратор прислал очень любезное письмо с извинениями, что не может поужинать со мной. Он объяснил, что у него слишком много профессиональных встреч, и поэтому нет возможности делать визиты светского характера».

Журналист замечает, что сеньорита улыбнулась, вспомнив эту историю, и добавила: «Я сделала все, что в моих силах, но пришлось смириться. Это была полоса невезения». После этого, как пишет автор статьи, Белла, не теряя времени, позвонила Грау и попросила его заключить контракт с Императорским театром в Москве. Как будто неудачи с «Альгамброй» и не существовало, Белла заявила журналисту: «Мое самое большое желание – вернуться в Москву: там меня ждал мой хороший друг великий князь Николай Николаевич, пообещавший представить меня своему кузену, царю».

Однако, как вы, наверное, заметили, эта глава называется «Лондон, Альгамбра и Берти», поэтому мы не отправимся сейчас следом за Беллой в Россию, а задержимся еще на несколько дней в Лондоне, где началась интересная любовная история, главным героем которой был принц Уэльский.

Будущего Эдуарда VII звали вовсе не Эдуардом, а Альбертом – в честь его отца Альберта из Саксен-Кобургской династии. В узком кругу все называли принца Берти, начиная с его матери, королевы Виктории, которая была не слишком высокого мнения об интеллектуальных возможностях «бедного Берти» и даже видела отчасти его вину в ранней смерти своего супруга. Она (вполне справедливо) считала сына бонвиваном, бездельником, окруженным любовницами и никчемными друзьями (что тоже было верно). Если Берти, вернее, Эдуард, и не был достоин высокого предназначения, уготованного ему судьбой, то едва успел продемонстрировать это. Королева, несмотря на преклонный возраст, отказалась отречься от престола в его пользу: Берти стал королем в шестьдесят лет и лишь на девять лет пережил свою мать. Королева старалась, чтобы ее сын, уже став принцем Уэльским, как можно меньше вмешивался в государственные дела, поэтому Берти остался в истории как принц-дилетант, бывший законодателем моды и завсегдатаем светских увеселений: сегодня – на скачках в Лонгшаме, завтра – в Монте-Карло, послезавтра – в Нью-Йорке… В общем, бонвиван, как называла Берти его мать, но одновременно и «вынужденный бездельник», как говорил он сам, когда королева в очередной раз отказывалась сделать его более значительной персоной.

Когда Белла и Берти познакомились в ресторане во время безуспешной поездки Каролины в Лондон, принцу Уэльскому исполнилось пятьдесят шесть лет – это был мужчина невысокого роста, бородатый и лысоватый, но все еще обаятельный. Он был женат на датской принцессе Александре, очень красивой в молодости, которая, судя по всему, смирилась с бесконечными изменами мужа. Королева Виктория, желая, чтобы принц не вмешивался в ее дела, выделила ему годовое содержание в пятьдесят тысяч фунтов. Благодаря этому принц мог путешествовать на собственной яхте, иметь несколько королевских резиденций, охотничьих заповедников и т. д. Его царственная мать шла на любые расходы, лишь бы держать сына подальше от Лондона и государственных дел.

Как было принято в свете, принц имел множество любовниц. Весьма серьезные отношения сложились у Берти с Эмили Ле Бретон, более известной как Лилли Ленгтри. Эта дама во вкусе художников-прерафаэлитов, дочь настоятеля собора на Джерси, покорила элегантный Лондон исключительной красотой. Как утверждают, когда Лилли поселилась в столице с мужем, никому не известным господином Ленгтри, они крайне нуждались. К тому же в это время Лилли соблюдала траур по недавно умершему брату и поэтому, получая достаточно много приглашений, появлялась в обществе в одном и том же скромном черном платье. На одном из раутов она познакомилась с Берти – их отношения продолжались до конца жизни. В Англии викторианской эпохи такое качество, как верность, в высших слоях общества являлось всего лишь условностью: действительное положение вещей не имело значения, достаточно было сохранять приличия. Господин Ленгтри, например, выходил «немного прогуляться» каждый раз, когда лорд Ренфрю (тайное имя принца Уэльского, кстати, всем известное) изъявлял желание выпить чаю с Лилли. Так же, как и во Франции, скандал вызывала не измена, а развод. Женщина могла быть весьма уважаемой, имея при этом двух-трех любовников (даже любовниц, как в случае Колетт), но она должна была оставаться замужней. Именно поэтому и Колетт, и Лилли общество отвергло только тогда, когда они решили развестись с мужьями. Единственное, что могла сделать в этой ситуации женщина в то время, – посвятить себя сцене. Так обе и поступили: Колетт с большим успехом, Лилли – с меньшим, однако обе стали знаменитыми вовсе не из-за успехов на артистическом поприще.

Что касается Ленгтри, то помимо развода у нее возникла еще одна проблема – беременность. Отцом ребенка, однако, был вовсе не принц Уэльский (по крайней мере он сам так считал), а его кузен принц Людвиг Баттенберг. Перед нами опять пример того, с какой любезной снисходительностью аристократы делились любовницами с кем-нибудь из «кузенов». Так как Лилли была разведена и осталась без средств к существованию, принц Уэльский предоставил ей очаровательный загородный дом, где она могла бы скрыться на период беременности, и в очередь с Баттенбергом навещал будущую мать. Родившийся ребенок был оставлен на попечение семьи Лилли, а она сама вновь оказалась в объятиях Берти.

Однако вернемся в ресторан, где встретились – возможно, совершенно случайно – Каролина и Берти. Этот ресторан под названием «Рулз», существующий и по сей день, – популярное местечко среди людей театра. Шумный и очень веселый, он был украшен фотографиями артистов с их памятными надписями, старыми программками, афишами… Среди официантов, сновавших между столиками с кувшинами пива и блюдами устриц, можно было увидеть модных playboys – женатых мужчин, предпочитавших держаться подальше от любопытных взглядов. Для них на втором этаже имелось несколько небольших кабинетов. Так как «Рулз» был одним из любимых ресторанов будущего Эдуарда VII, встречавшегося с Лилли Ленгтри почти ежедневно, хозяева заведения любезно пристроили к внешней стене лестницу, дабы он мог проходить прямо в кабинеты, минуя общий зал. По этой лестнице не раз ускользала Лилли или даже сам Берти, а однажды она помогла Белле избежать конфликта, когда неожиданно появившаяся разъяренная Лилли начала бить бутылки шампанского на первом этаже, поскольку «знала, что принц находится наверху с одной из этих французских вертихвосток».

Берти всегда ужинал в кабинете, однако имел обыкновение прерывать ненадолго свой тет-а-тет, чтобы поздороваться со знакомыми в зале. Именно во время одного из появлений на первом этаже он увидел Каролину и был сражен ее красотой. Белла, вероятно, решила соблазнить принца, чтобы потешить самолюбие, уязвленное неудачей с упрямым администратором «Альгамбры», и стала действовать.

Ницца, 10 апреля 1965 года, рассвет

Я проснулась: день едва занимается, начинают петь птицы, а я все еще жива. Говорят, что именно перед рассветом, в этот призрачный период времени, названный кем-то опасным часом раннего утра, чаще всего перестают биться измученные сердца. Я прислушиваюсь к своему: неужели еще не пришло время? Несомненно, осталось недолго ждать, чтобы оно затихло навсегда. Не помню, чтобы мне что-нибудь снилось в последние часы, не видно и теней рядом с кроватью: наверное, шествие призраков закончилось. Однако, открыв глаза, я на мгновение увидела при тусклом свете силуэт дорогого Берти. Наверное, мне просто показалось: пятна на стене очень напоминают бороду принца.

Как бы то ни было, теперь, когда сонливость проходит и в комнату проникает свет зари, я могу поклясться, что действительно вижу светлую бороду Берти, а рядом – бороду Рене Вебба. Давно он мне не вспоминался. Я смотрю на часы: эти современные аппараты с большими светящимися цифрами очень удобны. Сейчас всего лишь без десяти шесть: смерть запаздывает, а я терпеть не могу непунктуальности. Она должна была прийти ночью, как я ее и приглашала. Было бы исключительно любезно с ее стороны застать меня спящей на кровати в номере отеля «Новелти» – в память о множестве других постелей, где я зарабатывала себе на жизнь. Но я всегда подозревала, что смерть не слишком любезна. Птицы начинают петь все настойчивее, скоро совсем рассветет, и я проиграю свое пари. Пятно на стене становится ярче с первым лучом солнца, и я вижу уже не бороду Берти, а другое лицо. Надеюсь, старухе с черной косой не взбредет в голову явиться именно сейчас. Ни за что на свете я бы не хотела умереть, думая о нем. О нем? О моем муже? Это было бы совсем глупо, но в том-то и беда: я рассказывала за свою жизнь столько выдумок, что они до последнего вздоха не оставляют меня в покое.

Берти и господин Вебб

«Белла Отеро не знает, смеяться ей или плакать накануне ее бракосочетания с Рене Веббом, английским миллионером. Она сама признается, что не может себя представить почтенной британской матроной» («Уорлд», Нью-Йорк, 16 ноября 1906 г.).

* * *

В 1906 году многие газеты написали о готовящейся свадьбе Каролины Отеро и англичанина по имени Рене Вебб. В действительности никакой свадьбы не было. Этот человек сыграл значительную роль в жизни Беллы лишь однажды, шесть лет назад в Лондоне, когда она пыталась добиться контракта с «Альгамброй». Случайная встреча с принцем Уэльским воодушевила ее, но приветствия и улыбки было недостаточно, чтобы завязать знакомство с наследником британской короны: Каролине понадобилась помощь, и именно тогда к делу подключился услужливый господин Вебб.

«Иностранке было очень трудно, – вспоминала впоследствии Белла, любившая рассказывать о свой стратегии покорения мужчин, – завязать отношения с принцем Уэльским в его родной стране, где он был монополизирован миссис Ленгтри и находился под строгим надзором матушки. Но я подумала, что, если кто-нибудь сейчас представит меня принцу, потом я сумею познакомиться с ним поближе в Париже». К сожалению, Белла не располагала временем – ее уже ждали в России. И ей пришло в голову, что добиться цели можно с помощью старого друга господина Рене Вебба. Белла познакомилась с ним в Нью-Йорке в конце века, а впоследствии, в 1906 году, то есть почти десять лет спустя, Белла выбрала его для своей авантюры – создания ложной сенсации в прессе. Сеньорита, которой в то время было уже 38 лет (значительный возраст для женщины, по меркам прошлого века) «проговорилась» журналистам, что желает выйти замуж за некоего мультимиллионера, владельца металлургических заводов в Англии. Единственно достоверным фактом в этой истории было то, что господин Вебб и Белла были старыми друзьями. Он с давних пор любил Каролину: еще не будучи знаком с ней, только побывав пятнадцать раз на ее выступлениях в Нью-Йорке, он предложил Белле выйти за него замуж и заверил, что при отказе покончит с собой. Ответ на это предложение был вполне в стиле Каролины Отеро: «Что ж, раз, как говорите, вы давно поклоняетесь моему портрету, я посоветовала бы вам продолжать в том же духе. Женитесь на моей фотографии, таким образом вы избежите неприятных последствий и разочарований, а брак со мной ничего хорошего вам не гарантирует, ничего…»

Они не виделись долгое время, и Каролина, оказавшись одна в Лондоне, попросила Вебба быть ее спутником и представить принцу Уэльскому. Тот согласился, поскольку, как мы уже знаем, Белле Отеро всегда удавалось держать в подчинении своих поклонников и даже использовать их в качестве сводников. В этом случае задача была не из легких. Каролина должна была быть в Москве 20 марта, а потому ей нужно было уехать из Лондона самое позднее 10-го числа, но Вебб оправдал надежды: ему удалось устроить встречу с «лордом Ренфрю» за день до отъезда Беллы. Этого было достаточно, чтобы завязать знакомство, длившееся потом долгие годы. С того времени, приезжая в Париж, принц Уэльский не упускал случая позвонить своей Лииине (так звучало ее имя в устах этой именитой особы, столь же не способной к языкам, как и все англичане). Вебб, который еще много раз делал попытки склонить Беллу к замужеству, добился лишь главной роли в только что затеянной Беллой инсценировке.

В завершение этой главы приведу высказывание Каролины о принце Уэльском:

«Берти был хорошим любовником, ему нравились пикантные анекдоты, и мы с ним много смеялись… Из всех любовников королевской крови он был менее щедрым – никакого сравнения с Ники или с Вилли».

Вилли и Ники

В наши дни под названием «Письма Вилли и Ники» была опубликована переписка русского царя Николая II с кайзером Германии Вильгельмом. В этих письмах монархи обсуждали государственные проблемы, в особенности связанные с русско-японской войной. Вилли хотел подтолкнуть Ники к нападению на восточного соседа России, втайне надеясь, что в благодарность за немецкую поддержку «царь согласится на присоединение Германией какого-нибудь порта». Эти письма, содержавшие и скрытые угрозы, и лживые заявления, и льстивые восторги (главным образом от кайзера к царю), неизменно подписывались так: «Твой кузен Вилли» или «Твой кузен Ники». Оба монарха помимо этой «братской» переписки, имели много общих интересов, даже парижских любовниц (в том числе Беллу Отеро).

Обратимся к событиям конца XIX – начала XX века (когда был повергнут один из них и погублен другой). Тогда кузенов Вилли и Ники можно было видеть на веселых вечеринках, проводимых в узком кругу, и пышных празднествах, например, на дне рождения Беллы. Каролина и Вилли познакомились через лорда Лоусона, еще одного богатого и щедрого поклонника Беллы, бывшего к тому же близким другом кайзера. Белла так описывает в мемуарах своего четвертого коронованного любовника: «Он отличался любезностью и всегда был со мной безупречно учтив. Но эта обходительность казалась мне вынужденной, и под его светской маской был виден жесткий и авторитарный человек». Вильгельму, называвшему Беллу Meine Kleine Wilde (моя маленькая дикарка), очень нравились ее приступы капризной ярости – тогда Каролина била бокалы из богемского хрусталя, а однажды даже столкнула матроса с борта императорской яхты. В зрелом возрасте кайзер, претендовавший на талант драматурга, решил запечатлеть этот женский тип в пантомиме «Модель», которая даже была поставлена.

Каролина относилась к кайзеру менее уважительно, чем к остальным любовникам, но Вильгельм был очень щедр: он осыпал Беллу драгоценностями, которых она добивалась от других мужчин методом «заламывания руки», и, чтобы всегда иметь перед глазами образ Каролины, заказал художнику ее большой портрет в элегантном платье. Впоследствии кайзер подарил эту картину Каролине, а она продала ее с аукциона в 1948 году вместе с другим имуществом за ничтожную цену.

Россия, царь и Распутин

Пора представить пятого гостя, присутствовавшего на дне рождения Каролины Отеро 4 ноября 1893 года. Годом раньше, после мимолетного знакомства с принцем Уэльским, Каролина уехала на гастроли в Россию, намереваясь заодно навестить еще одного хорошего друга – великого князя Николая Николаевича, обещавшего представить ее царю.

Николай Николаевич сдержал слово. «Наша встреча произошла не в императорском дворце, как я ожидала, – рассказывает Каролина, – а в охотничьем домике царя, в трех-четырех часах езды от Санкт-Петербурга. Это была встреча без светских формальностей, и вскоре Николай оставил меня наедине с царем. Должна признаться, поначалу он произвел на меня не очень благоприятное впечатление, однако впоследствии я изменила мнение в его пользу».

Судьба последнего русского царя – одной из самых трагических фигур XX века – широко известна. По воспоминаниям современников и фотографиям можно воссоздать такой образ царя Николая II: мужчина привлекательной внешности, недостаточно умный и неспособный к управлению государством, возможно, слабохарактерный, но безумно любивший свою жену царицу Александру. В историю он вошел как мужественный монарх, достойно встречавший удары судьбы, выпавшие на его долю. Однако, если верить откровениям Беллы Отеро, любящий муж, красивый мужчина и достойный монарх никогда не существовал. Когда они познакомились, прошло уже три года после восшествия Николая II на престол: они с Каролиной были одного возраста, им было по 29 лет.

«Царь был очень худой и сутулый, на коже у него до сих пор сохранились следы от юношеских прыщей, и почти всегда ему требовалась ванна. Иногда от него пахло просто ужасно. Кроме того, у него были очень странные представления о сексе, я никак не могла понять, где он их почерпнул. Через много лет один друг принес мне книгу, написанную немецким бароном Краффтом Эбингом, и тогда я поняла, что Ники, должно быть, прочел Эбинга от корки до корки».

Каролина рассказывает, что Николай II жил в постоянном страхе после покушения в Японии, когда фанатик едва не обезглавил его посреди улицы. Царь отделался ранением в голову, но с тех пор «перед нашей дверью всегда стояло полдюжины бородатых вооруженных караульных и столько же под окнами, что лишало интимности наши встречи; если я резко двигала стул или роняла флакон духов, Ники в страхе подскакивал».

«Еще одной причиной нервности царя, – продолжает рассказ Каролина, – была его властная супруга царица Александра, верившая в колдовство и советовавшаяся по всем духовным и личным делам с монахом Распутиным (sic).[52] Так что его семейная жизнь была ужасна, судя по тому, что он мне рассказывал. Его жена постоянно бродила по дворцу, окуривая комнаты ладаном, чтобы изгнать злых духов, и совещалась с черными монахами. Иногда, по словам Ники, он просыпался и видел, что она стоит над его кроватью и водит зажженной свечой перед его лицом, шепча заклинание».

В мемуарах Каролина приводит забавную историю о Распутине – если и не правдивую, то по крайней мере заслуживающую упоминания. Белла рассказывает, что в момент всеобщего ажиотажа вокруг фигуры этого монаха Распутина посещали все дамы из высшего русского общества, и ей пришло в голову явиться к нему в дом, одевшись нищенкой. Каролина вспоминает, что ее поразило худое лицо монаха и его странные глаза. «Я смиренно подошла к нему и сказана, что я убогая нищая и что у меня с самого утра не было ни крошки во рту. Монах указал мне на стул слева от себя и сказал: «Подожди здесь, первая милостыня, которую мне подадут, будет твоя». Может, Распутин и в самом деле мог творить чудеса, – замечает Белла с сарказмом, – но, как и все мужчины, не умел отличать в словах женщин правду от лжи». Распутин не заподозрил обмана, и через несколько минут Каролина Отеро держала в руках пятьсот рублей, полученных им от богатой московской дамы.

Прежде чем закончить рассказ о знакомстве Беллы с этим коронованным любовником, следует отметить, что ее гастроли в России прошли с успехом, как и в первый раз. Оставив здесь множество новых поклонников, в середине 1897 года Белла вернулась в Париж, проведя лето на великолепной вилле у Черного моря, полученной в подарок от Ники.

Альфонс XIII, последний из гостей

Маловероятно, что среди гостей на дне рождения Беллы в ресторане «Максим» присутствовал молодой двенадцати– или тринадцатилетний король Испании, как утверждали светские хроники эпохи. Однако, допустив, что это в действительности было, воспользуюсь случаем и расскажу, что мне удалось узнать об отношениях Альфонса XIII и красивой соотечественницы, которая была старше его на восемнадцать лет. Есть сведения об их первой мимолетной встрече, когда они едва сказали друг другу пару слов. По признанию Беллы, среди множества мужчин, проникавших к ней за кулисы после выступления, чтобы преподнести цветы или украшения, и в то же время надеявшихся увидеть ее дезабилье или в корсаже, она заметила однажды совсем юного мальчика. Благодаря своему особому чутью Белла будто бы сразу поняла, что это король Испании. С того времени по Парижу стали распространяться слухи, что молодому королю посчастливилось получить первый урок любви от одной из ее главных жриц – Каролины Отеро.

Неизвестно, было так на самом деле или все это слухи, но другая, более поздняя встреча (когда Альфонсу было уже за двадцать), действительно произошла, тому есть подтверждения. А это значит, что сеньорита и король поддерживали отношения после того деликатного эпизода.

История, которую я собираюсь рассказать, произошла позже знаменитого дня рождения, – примерно в 1906 году, когда Каролина находилась в зените славы и «потому была готова к закату», как сказал бы Шекспир устами Марка Брута. Ей было тридцать восемь лет, а королю – едва за двадцать. Описанная ниже сцена взята из книги Артура Льюиса, в свою очередь, цитирующего друга Беллы господина Зигурда: должно быть, этот случай произошел на самом деле – вряд ли столь неприятная история могла быть очередной выдумкой Каролины.

«Мы ужинали в ресторане «Вебер», – рассказывала она своему другу, – вполне благопристойном заведении неподалеку от «Максима». Туда люди отправлялись после театра – вся парижская элита, а также многие из богемы, включая Сару Бернар и Дузе. Это было не то заведение, где можно встретить д'Алансон и прочих куртизанок, – ни в коем случае, это спокойное и элегантное место».

Подошедший к ним официант оказался испанцем, и, по словам Каролины, он едва не лишился чувств, увидев своего невинного молодого короля в компании знаменитой куртизанки.

«Его лицо сразу помрачнело, – объясняет Отеро, – он поклонился Альфонсу и, думаю, рад бы был поцеловать ему задницу. На меня же, напротив, бросил такой взгляд, будто хотел плюнуть мне в лицо. За столиками вокруг нас сидело много важных персон, и если даже они не возражали против моего присутствия, какое право имел этот червяк косо смотреть на меня? Конечно же, я предпочитала шампанское, как и король, но лишь затем, чтобы шокировать и взбесить еще больше этого идиота, заказала пиво. Видели бы вы, как у него снова вытянулось лицо! Он поднял брови и попросил меня повторить заказ. «Пи-во», – сказала я громче. Можете представить, что бы случилось, окажись моим спутником, например, великий князь Николай, но Альфонс был еще совсем ребенком и не совсем понимал, как следует поступить в подобной ситуации, а потому не сказал ничего.

Через некоторое время официант вернулся с бутылкой шампанского для короля, а передо мной поставил стакан с янтарной пенистой жидкостью, – продолжает Белла. – Я должна была заподозрить неладное, но не сделала этого. Поднесла стакан к губам и, попробовав, вскочила с места. Все смотрели на меня. «Это не пиво, мерзавец! – закричала я и плеснула жидкость в лицо официанту. – Это моча!» Это действительно была моча. Меня до сих пор трясет, когда я вспоминаю эту историю».

Ницца, 10 апреля 1965 года, рассвет

Могу поклясться, что моя давняя бессонница – тысячи ночей, проведенных без сна за долгие годы нищеты, – была не так ужасна, как этот сон, полный страхов, одолевающий меня с тех пор, как я легла в постель, надеясь, что ночные часы неумолимо приведут меня к Вечному покою. Но смерть не идет, и дня все нет. Время ползет, подобно червякам, поджидающим мое тело на Восточном кладбище, где я уже давно благоразумно купила себе могилу с прекрасным видом на долину.[53]

Время тянется невыносимо медленно: хотя кажется, что с тех пор, как я услышала пение первых птиц, прошло лишь несколько минут, передо мной в полусне пронеслись уже пять кошмаров, пятеро монархов – улыбающихся, целующих меня, гладящих мои волосы, заставляющих меня вспоминать то, чего я не хочу… Ниночка… Meine Kleine Wilde… Лина Chérie… Darling Liiinah… Каролина… Наконец я снова открываю глаза: день по-прежнему медлит. Сколько сейчас времени? Апрель приносит с собой ранние рассветы, и этот только что пробившийся луч мешает мне разглядеть цифры на часах, так хорошо видные ночью. Шесть тридцать? Семь? Боже мой, а я до сих пор жива! Я поспорила, что «Белла не увидит рассвета следующего дня», и мне обидно, что проиграла и лежу здесь, накрашенная, как невеста, в ожидании опаздывающей старухи. Обидно, что смерть хитрит со мной, как волк из детской игры, которую я столько раз имитировала со своими любовниками, разжигая их желание. Как там? Что-то вроде этого… поиграем в лесу, пока волка нет.

– Волк, ты идешь?

– Не-е-ет, надеваю брюки.

– Волк, ты идешь?

– Не-е-ет, глажу рубашку.

– Смерть, ты идешь?

– Нет, готовлю свои когти.

– Смерть, ты идешь?

– Нет, точу свои зубы.

И пока Она готовится, Белла Отеро вспоминает своих любовников и утраченную красоту, пущенное по ветру состояние и все прошлое.

– Смерть, ты идешь?

– Нет, крашу губы, чтобы наконец тебя поцеловать.

Немой призрак

И вот передо мной еще один призрак из прошлого, еще одна злая шутка Провидения. Эти пухлые губы, этот немой рот артиста, покорившего мир. Да-да, немой, самый знаменитый в этом веке. Но вы никогда не догадаетесь, кто это: мы не были любовниками, я никогда не целовала эти губы; ко времени нашего знакомства мне уже исполнилось восемьдесят, и ему оставалось жить недолго. Этот человек был моложе меня, но я не огорчилась, узнав, что его больше нет: уже давно привыкла к тому, что смерть отнимает у меня друзей, даже тех, кто по возрасту годился мне в дети или внуки. «Харпо Маркс умер, – подумала я, услышав это известие по радио, а потом, возможно, добавила: – Бедняга…» При известиях о смерти друзей я уже испытываю не боль потери, а крошечную радость игрока. Черное, нечет, малое… Ставки сделаны, и колесо жизни выбрало очередной жертвой не меня. Кто следующий? Делайте ваши ставки. Настал ли черед высокомерной Клео де Мерод или (не дай-то Бог!) моего хорошего друга Джорджа Вага, живущего в еще большей нищете, чем я, – друга, с которым мы до сих пор видимся и иногда выпиваем по рюмочке, вспоминая старые добрые времена…

«Умер Харпо Маркс», – сказала я себе и, чтобы узнать подробности, включила радио на полную громкость, несмотря на протесты моей соседки. Они пели ему дифирамбы – как делают всегда, когда умирает знаменитость. Харпо – звезда Голливуда, Харпо – музыкант, Харпо – немой… Но я не знала его таким: для меня он был человеком с густыми и выразительными бровями, моим последним товарищем по рулетке. При встрече он подмигивал мне и приветствовал словами: «А, Белла Отер-рро!» – с тем наигранным немецким акцентом, которого никогда не слышал мир. Мы встретились однажды летом, не помню точно, в каком году, и с того времени виделись еще несколько раз. Было очень странно, что я иду рядом с таким знаменитым человеком и никто не обращает на нас внимания, но в то время мы были уже реликвиями, которым никто не поклонялся, потому что нашей славе не хватало последнего освящения смертью.

– Зачем ты пришел, Харпо? – спрашиваю я его. – Ты, наверное, ошибся. До сих пор призраки, осаждающие меня со вчерашнего дня, являлись с благочестивым намерением в последний раз напомнить мне о моей жизни, заставить меня раскаяться. Но пока им это не удалось, хотя – я уверена – эти видения намного мучительнее, чем проходящие перед другими людьми незадолго до смерти. Что можешь сказать мне ты? На самом деле не понимаю… Не обижайся, дорогой, но ты ничего не знаешь о моей жизни, ты был свидетелем лишь случаев жалкой благотворительности казино Монте-Карло, которое в те годы, когда мы познакомились, из милосердия приглашало великих разорившихся игроков на пару дней, оплачивая им проживание в скромных номерах «Отель де Пари» и предоставляя как милостыню несколько фишек – в качестве компенсации за миллионы, оставленные ими за игорными столами.

Я до сих пор улыбаюсь, вспоминая, как на твой первый вопрос: «Вы на самом деле Белла Отеро, как говорят крупье?» – я ответила: «Нет, я не Отеро, а всего лишь часть декоративного убранства казино, как и многие другие фигуры из прошлого, бродящие по залу с горстью зажатых в ладони фишек. Видите? Вот это – принц X, а та беззубая старуха, пытающаяся скрыть свои годы за серой вуалью, – знаменитая мадам Y». «Вы намеренно не называете имена?» – спросил ты. И я с привычной непринужденностью солгала: «Только тогда, когда для меня это важно, в особенности когда разговариваю с джентльменом». И, улыбнувшись так, как это делала прежняя Белла Отеро, предложила: «Почему бы нам не сделать ставки вместе, друг мой? Вы мне нравитесь».

Небольшое разъяснение

Все рассказанное далее я узнала из первых рук – от господина Вильяма Карюше, адвоката Каролины Отеро, в те времена убежденного коммуниста. Белла обратилась к нему в пятидесятые годы XX века с просьбой помочь добиться того, чтобы советское правительство выплатило ей деньги за русские облигации (единственное, что у нее осталось) стоимостью семь миллионов франков, – она их купила когда-то по совету Аристида Бриана. Как и следовало ожидать, новое правительство не обратило внимания на просьбу французской кокотки, и она умерла обладательницей этого скромного бумажного капитала. Это бесполезное «состояние» и было найдено после ее смерти. Как бы то ни было, Карюше и Каролина стали друзьями: именно он сообщил мне о том, что Каролина и Харпо Маркс познакомились в Монте-Карло на склоне лет. В отличие от своего брата Граучо Харпо не сохранил свое состояние; в начале шестидесятых он приезжал на Лазурный берег по приглашению Эльзы Максвелл, журналистки, прославившейся острым языком. Харпо воспользовался случаем и посетил казино. Он тоже был в свое время заядлым игроком, однако, когда они познакомились с Беллой, по его словам, «был уже не тот».

Что же касается «наигранного», как утверждала Белла, немецкого выговора ее друга, то, по признанию самого Харпо, у него на всю жизнь сохранился сильный акцент 93-й улицы Нью-Йорка, где жили немецкие иммигранты. Харпо даже говорил: «Мое собственное имя звучит в моих устах как «Норро», и, подходя к телефону, я говорю не "Hello", а "Yah?"».

Свидетельство Харпо

«Честное слово, не понимаю, зачем меня пригласили в свидетели. Я мало что могу рассказать о Каролине Отеро, и то немногое, что мне известно, слышал, разумеется, не от нее самой. Мы, игроки, ограничиваемся лишь обсуждением результатов игры или – если доверяем друг другу – открываем какую-нибудь уловку, но никогда не затрагиваем тем, не связанных с казино. О жизни Каролины Отеро поведала мне гостеприимная хозяйка дома на Лазурном берегу, где я провел немало месяцев. Думаю, не будет черной неблагодарностью с моей стороны, если я сообщу, что у Эльзы имелись усы, да и язычок у нее был острый, как бритва. Если честно, я никогда не обладал талантом своего брата Граучо к сочинению гениальных фраз, и сейчас моя цель – объяснить, откуда я узнал некоторые истории о Белле Отеро. Эльза Максвелл – таково полное имя моей гостеприимной хозяйки, Элзи – для друзей и льстецов. Вы ее знаете? Вам повезло, что она уже умерла, потому что в противном случае она бы знала все о вашей жизни, о содержимом вашего «мусорного ведра», как сказала бы Минни (моя мать). В людях, любящих рыться в чужом мусоре, есть что-то особенное: в конце концов, у них даже вытягивается морда, как у крысы, и у моей дорогой Эльзы лицо действительно было уже сильно деформировано в то время, когда она пригласила меня погостить у нее на вилле около Монте-Карло, незадолго до моей смерти… Славная Эльза… Наверное, она сейчас блаженствует в аду, где в ее распоряжении столько материала для вивисекции.

Однако вернемся к Белле. Уверяю, я не прибавлю ничего от себя в этом рассказе. Не знаю, правда это или выдумка (от Эльзы можно было услышать и то и другое), но вот несколько историй об Отеро, которые она поведала мне, пока мы любовались видом на Гран Корниш и потягивали «Кровавую Мэри». Эльза никогда не включала эти сведения в свои статьи или мемуары: в шестидесятые годы Белла была уже мертвой богиней, а Элзи всегда любила «свеженькое». Однако летние вечера на юге Франции бесконечны, поэтому, излив всю желчь на Грейс Келли, Жана Кокто и непомерно восхитившись Аристотелем Онассисом («Уверяю тебя, он никогда не женится на Марии; любовь – как суфле, понимаешь? А у Каллас оно слишком долго варилось»), Элзи вдруг стала вспоминать старые сплетни. Потягивая коктейль, она пережевывала все пикантные истории, и в ее глазах горели красные огоньки (или, может быть, это были просто отблески «Кровавой Мэри»?). Не знаю, но, по ее словам, все, что она рассказывала, было зафиксировано в газетах начала века, хотя она никогда мне их не показывала. «Если бы у меня было время заниматься давними сплетнями… сколько грязного белья вытащила бы я на всеобщее обозрение! – повторяла она, прежде чем снова сунуть свою мордочку в стакан. – Сколько засаленных тряпок!»

Дорогая Элзи… Ни у одного знакомого мне человека не было такого нюха на мерзости, как у нее, но, должен признать, были у Элзи и положительные качества. Она безупречна в гостеприимстве: клянусь, нигде я не ел такой великолепной Sauerbraten,[54] столь напоминавшей мне блюдо моей матушки Минни или, вернее, моего отца Френчи, потому что именно он занимался кухней в семье Маркс».

Истории в стиле Эльзы Максвелл

Эльза Максвелл придерживалась оригинальной манеры писать статьи на основании одних только сплетен. До сих пор я старалась совмещать в своей книге рассказы разных людей о Белле Отеро с документальными сведениями и размышлениями о ее жизни, но теперь я исключу последние два компонента. Иначе описание периода с 1898 года, вершины ее славы, до заката карьеры (Белле впервые крикнули «бабушка» из зала, когда ей было 35 лет) выглядело бы лишь как перечисление дат, артистических выступлений (в Париже, Лондоне, Дании, Южной Америке) и любовных связей. У Беллы появлялись все более богатые, но менее блестящие любовники: среди них, например, оказался производитель сосисок, называвший себя родственником Рокфеллера, два самозванных русских князя и персидский шах, «грязный и скверно пахнущий старик с извращенными сексуальными вкусами». Он, по словам Каролины, «после каждого свидания дарил ей драгоценный камень стоимостью более двадцати пяти тысяч франков золотом – то большой изумруд, то рубин, то черную жемчужину, но всегда заставлял возвращать футляр».

Чтобы завершить описание жизни Беллы в течение этих лет, следовало бы вспомнить о ее частых поездках в Монте-Карло, где она проигрывала в казино целые состояния, заработанные на сцене и в постели. Поэтому, как мне кажется, вместо перечисления подробностей этой почти рутинной жизни, протекавшей по вечной схеме «театральные выступления – любовники – игра», лучше рассказать, по примеру Эльзы Максвелл, одну необычную историю, символизирующую каждый этап этого периода – все еще блестящего, но уже предвещающего закат. Возможно, некоторые из этих историй недостоверны, но они тем не менее свидетельствуют об отношении общества к Белле и мифах, рождавшихся вокруг ее личности. Прежде чем приступить к повествованию, следует заметить, что Каролина Отеро сохраняла привлекательность намного дольше, чем обычные женщины того времени. Многие дамы уже в тридцатилетнем возрасте превращались в дородных матрон с двойным подбородком и беззубым ртом. Согласно многим свидетельствам, у Беллы было иначе. Макс Агион так описывает Каролину в 1913 году, во время последнего выступления актрисы в «Олимпии»: «Ее густые вьющиеся волосы, иссиня-черного цвета, обрамляют великолепное лицо, совершенное, как у статуи Фидия: у нее блестящие глаза, яркие губы, тонкий прямой нос и белоснежная кожа без единой морщинки». Все знавшие Беллу журналисты подтверждают, что она оставалась необыкновенно красивой женщиной даже в зрелом возрасте: этому нельзя не удивляться, зная о ее безумной жизни, в которой было много шампанского и абсента, но мало сна.

Теперь можем приступать к любопытным историям из жизни Беллы Отеро.

1899 год: Месть жены

Следовало ожидать, учитывая количество мужчин, сведенных с ума Беллой, спровоцированных ею самоубийств и разрушенных семейных очагов, что когда-нибудь ей пришлось столкнуться с доведенной до отчаяния супругой. В то время сцены ревности были прилюдными и бурными. Романтическая «бель эпок» предопределяла трагический исход конфликтов. Однако пожирательница мужских сердец Каролина Отеро лишь однажды стала героиней подобной истомы, больше похожей не на трагедию или комедию, а на одноактный фарс. Эта история произошла через несколько месяцев после ее знаменитого дня рождения. Белле, наконец добившейся столь желанного контракта с лондонской «Альгамброй», пришлось отменить свое выступление из-за «болезни». Газеты опубликовали заключение известного парижского отоларинголога, объяснявшее, что Белла вынуждена была отказаться от выступления в Лондоне из-за «сильнейшего воспаления» горла и гортани. Однако на самом деле все было иначе: Каролина не смогла дебютировать в «Альгамбре», потому что разъяренная супруга одного из ее любовников накануне едва не изуродовала ее. Каролина, рассказала полиции следующее:

«Я отправилась из Монте-Карло в Лондон, где должно было состояться мое выступление, и проездом остановилась в Париже. Я шла по вестибюлю отеля, когда вдруг выскочившая из-за колонны женщина стала избивать меня и рвать на мне одежду. Потом она бросила мне в лицо бутылку с купоросом. К счастью, она промахнулась на несколько сантиметров: бутылка разбилась об пол, и жидкость почти меня не обрызгала. Среагировав, я сильно толкнула женщину, и она упала на пол. Потом я так сильно ее поколотила, что она едва смогла явиться в суд, – у нее вся голова была забинтована. Бедняжку звали мадам Фернак».

Мадам Фернак предъявили обвинение в нападении, избиении и попытке убийства, но любопытнее всего в этой истории то, что единственная оскорбленная супруга, напавшая на Беллу за всю ее долгую жизнь, не имела на это никаких оснований. Среди сотен любовников Каролины Отеро никогда не числился господин Фернак, контролер поезда и муж нападавшей. История наделала столько шуму в свое время, что на эту тему появилось несколько сатирических карикатур: Белла Отеро, любовница контролера поезда, избитая ревнивой мадам Фернак из Лиона. Это была газетная сенсация, слишком нелепая, чтобы быть правдой. И действительно, это была лишь полуправда.

Реальная история такова: Белла села в переполненный поезд без билета. В вагонах первого и даже второго классов не оказалось ни одного свободного купе, поэтому контролер господин Фернак объяснил Каролине, что может предложить ей место лишь в вагоне третьего класса, что, конечно же, было неприемлемо для сеньориты. «Я улыбнулась ему, – рассказывала Отеро на суде, – в конце концов, контролер поезда – тоже мужчина. Он посмотрел на меня внимательно и сказал, что, возможно, сможет решить мою проблему. Я потрепала его по щеке и сказала, что буду ему за это очень благодарна. «Надеюсь», – ответил он и поместил меня в великолепное купе. Уходя, он попытался похлопать меня по заду и пообещал скоро вернуться. Естественно, я тотчас закрылась на ключ и заснула. Боюсь, месье Фернак был в бешенстве на следующее утро, но я сказала, что долго ждала его, а поскольку его все не было, решила, что он передумал».

Каролина добавила, что больше никогда не видела этого контролера. Несмотря на громкую славу выдумщицы, которой в те времена пользовалась Белла, все, включая судью и журналистов, поверили ей. Обман бедного контролера поезда был вполне в стиле Беллы Отеро. Последовавшие за этим показания смущенного господина Фернака не помогли внести ясность. После инцидента контролер рассказал о встрече с мадемуазель по-своему, и история, во много раз приукрашенная, дошла до ушей отважной госпожи Фернак, которая тотчас решила мстить. Услышав последнюю часть рассказа Отеро, воинственная дама в замешательстве посмотрела на Беллу, затем с яростью – на своего мужа, к большому удовольствию Каролины и присутствовавших журналистов. «Позднее, на выходе, – весело вспоминает Белла, – я сказала огорченной мадам Фернак, что ей очень повезло иметь такого привлекательного мужа, но советую хорошо за ним смотреть, потому что в другой раз я, возможно, не смогу справиться с искушением».

1901 год: Отеро встречает в Буэнос-Айресе насильника

Эльза Максвелл, эта неприятная дама, возможно, не раз встречавшая Каролину Отеро во время прогулок по Променад-дез-Англэ, но не знавшая ее в лицо, иногда прибегала к «сентиментальным» хроникам, чтобы затронуть чувствительные струны своих жадных до сплетен читателей. Для этой цели ей, должно быть, очень пригодился бы следующий эпизод. Еще не отпраздновав своего тридцатитрехлетия, в период расцвета своей красоты, Каролина Отеро совершила турне по Южной Америке и Мексике. В то время импресарио Беллы было уже трудно удерживать ее вдали от игорных домов более пятнадцати дней, поэтому господин Грау, ее агент, соблазнил Каролину великолепными казино на борту трансатлантических пароходов, чтобы слава ее распространилась как можно шире. Белла согласилась на турне, поставив единственное условие – не заезжать в Соединенные Штаты, которые она презирала из-за последней неудачи в этой стране. Инцидент, о котором я хочу рассказать, произошел в Буэнос-Айресе, и, должно быть, он достоверен, потому что был отражен в прессе с туманными разъяснениями артистки, да и она сама в дальнейшем пыталась вычеркнуть его из своей биографии. Каролина отказывалась говорить об этом, как поступала всегда, если тема оказывалась для нее болезненной. Впоследствии она утверждала, что в театре Буэнос-Айреса вовсе не было встречи с неким человеком из ее прошлого.

Следует напомнить, что до 1955 года, когда ей было уже за восемьдесят, Каролина Отеро отказывалась признавать свое галисийское происхождение: она всегда говорила, что родом из Андалусии, и в таком образе, с кастаньетами и возгласом «oie», появилась на сцене Буэнос-Айреса. Однако в тот момент находившийся среди публики эмигрант Пепе Симон, родом из Вальги, стал посреди выступления приветствовать свою землячку, называя ее по прозвищу Кордейрана,[55] как принято было у жителей Вальги.

Услышав эти возгласы и увидев, от кого они исходили, Белла побледнела и, прекратив выступление, закричала со сцены: «Задержите этого человека! Ради Бога, задержите его!» Разразился такой скандал, что потребовалось вмешательство полиции: Каролина в смятении покинула театр и исчезла из столицы, заявив, что не появится на сцене, пока этот хулиган не будет задержан.

Никто точно не знает, что именно так разозлило Каролину. Возможно, она просто испугалась, что ее земляк выдаст ее галисийское происхождение, но даже для Отеро это была слишком бурная реакция. Галисийские биографы Каролины предполагают, что она, должно быть, спутала незадачливого Пепе Симона с другим человеком, а именно Конайнасом, или Венансио Ромеро, – ее насильником, который уехал в Южную Америку, чтобы избежать наказания. Читатели могут сами выбрать, какому объяснению верить, а я лишь добавлю, что Пепе Симон находился под арестом в течение нескольких дней, после чего был отпущен на свободу с условием не приближаться ни к театру, ни к гостинице сеньориты, пока она не уедет в Европу.

1902 год: Любовь на высоте 1200 метров

Эта история, несомненно, доставившая невероятное наслаждение Эльзе Максвелл, свидетельствует как о бесстрашии Каролины, так и о ее желании затмить своих соперниц, число которых в то время (к 1902 году) пополнилось Клео де Мерод и мадемуазелью Пресль, тогда как на горизонте уже вырисовывалась загадочная Мата Хари.

Этот опыт воздухоплавания приобрел огромную известность и был описан прессой всего мира. Полет на воздушном шаре – действо новое и опасное для того времени, символ столь популярного в начале века «прогресса». «Белла Отеро в роли аэронавта», – гласил газетный заголовок, и ниже отмечалось, что с тех пор, как братья Монгольфье запустили в воздух свой шар с корзиной для смельчаков-испытателей, немногие отваживались испробовать это ненадежное средство передвижения. Такие серьезные издания, как «Пари суар» и нью-йоркская газета «Уорлд», дважды писали о полетах Беллы. В первый раз она поднялась в воздух с двумя другими смельчаками и собрала множество журналистов, чтобы они описали, как «Белла Отеро поднялась вчера на шаре на высоту 1200 метров. Это было незабываемое зрелище». Второй полет, состоявшийся близ Рюэля, оказался еще более эффектным. На этот раз спутником Каролины был красивый барон Лепик, и шар пробыл в воздухе около четырех часов. «Я потрясена, – призналась Каролина ждавшим внизу журналистам, – это действительно непередаваемое ощущение». Годы спустя она открыла и некоторые другие подробности этого необычного путешествия: «Мы с Лепиком посмотрели за борт и увидели, как люди становятся все меньше и меньше. […] Мир исчезал из наших глаз, и тогда, не сказав друг другу ни слова, мы с бароном, будто безумные, занялись любовью. – Ностальгический вздох. – Я думаю, – добавила Каролина, – что это должна испытать каждая женщина».

1903 год: Скандал в «Комеди Франсез»

Вполне вероятно, что Эльза Максвелл рассказывала Харпо Марксу и эту историю, потому что в свое время она очень шумно обсуждалась в прессе. В 1903 году, несмотря на то что тридцатипятилетняя Отеро сохраняла былую красоту, некоторые ядовитые языки уже начали злословить в ее адрес. В «La Petite Bleue» появилась статья, намекавшая на необходимость организовать сбор пожертвований, чтобы поместить «старушку Отеро» в дом для престарелых близ Монмартра. Кроме того, автор статьи называл Каролину ветхим памятником, увешанным драгоценностями, и советовал ей «беречься в этом возрасте, чтобы не простудиться на сцене, где всегда много сквозняков». Как нередко случается, этого было достаточно, чтобы некоторые зрители, подхватив издевку, стали встречать Каролину криками «Здравствуй, бабушка!» и бросать ей монетки – в качестве пожертвований для оплаты ее пребывания в доме престарелых. Сначала Белла реагировала на это в соответствии со своим характером: сыпала проклятиями, угрожала, даже подавала в суд, но это была всего лишь спонтанная реакция. Потом, взвесив все спокойнее, Каролина придумала достойный способ мести, предпочтительный для любого артиста: доказать новым триумфом, что ей до сих пор нет равных в ее искусстве. Ради этого Белле пришлось на несколько месяцев отказаться от казино. В ее характере была еще одна черта, почти равная по силе азартности, – гордость. Именно благодаря гордости ей удалось вернуть себе былую славу блестящим выступлением. Эта «ставка», как выразилась Каролина, оказалась выигрышной. Даже негативно настроенная газета положительно отозвалась о ее мартовском выступлении в «Сирк д'Эте»:

«Каролина исполнила чувственное кадисское танго, качая андалусскими бедрами, демонстрируя грудь и сверкая завораживающими глазами».

Ситуация была спасена, и фотография торжествующе улыбающейся Беллы Отеро вновь появилась на почтовых открытках и спичечных коробках. После этого она стала героиней шумного скандала, разразившегося вовсе не по ее воле. Случилось так, что в мае этого года Берти, тогда уже король Англии Эдуард VII, приехал в Париж, но не затем, чтобы навестить свою старую знакомую, а с официальным визитом к президенту Эмилю Лубе. В его честь было организовано специальное представление в «Комеди Франсез», куда допускались не только послы, политики и почетные гости, но и все, кто мог позволить себе купить билет по невероятно высокой цене. Каролина, никогда не упускавшая случая показаться в высшем свете, заказала себе хорошее место в партере, чтобы находиться неподалеку от великого князя Николая Николаевича и своего друга Берти. По словам Беллы, он даже подмигнул ей (чему вполне, можно поверить, имея представление о личности Эдуарда). Поднялся занавес, оркестр заиграл первые аккорды, как вдруг господин из президентской ложи сделал «повелительный знак дирижеру и, подойдя к даме в великолепных драгоценностях, сидевшей в партере, прошептал ей что-то на ухо. Женщина вздрогнула, покраснела от гнева и, торопливо зашагав по центральному проходу под удивленными взорами знавшей ее публики, покинула театр. Это была Белла Отеро».

Так рассказала эту историю нью-йоркская газета «Уорлд». По словам же самой героини, она вовсе не почувствовала себя униженной, скорее удивленной: «Я насмешливо посмотрела на того человека, рассмеялась и отправилась обратно в кассу, чтобы мне вернули деньги». Однако некоторые присутствовавшие при этом инциденте утверждают, что Каролина выглядела униженной. Как бы то ни было, к счастью для Беллы, этот эпизод многих возмутил, и на следующий день вся французская пресса выступила на ее стороне. Президент Лубе был подвергнут всеобщему осуждению, а некоторые даже предсказывали падение правительства, потому что «подобное оскорбление женщины, единственное преступление которой – ее красота, просто возмутительно. Если бы ответственные за организацию заранее запретили свободно приобретать билеты, эту ситуацию еще можно было понять. Но выгонять даму с ее законного места несправедливо, хотя ее красота и представляла обидный контраст для сидевшей рядом с ней супруги депутата-ради кала».

Инцидент стал причиной оживленной полемики, толков и пересудов: эта галантная защита французами дамы на некоторое время даже заслонила самый громкий скандал тех лет – дело Дрейфуса. Нужно ли говорить, что в результате популярность Беллы выросла еще больше, в особенности после публикации в газете «Провансаль» комментария Берти по поводу случившегося скандала. «Это было слишком жестоко, – сказал король и, расхохотавшись, добавил: – Ведь всем известно, что я ничего не имею против танцовщиц».

1907 год: Морис Шевалье. Неудача

Каролина Отеро всегда любила рассказывать о своих экстравагантных любовных похождениях, желая разрушить сложившееся о ней представление как о холодной женщине, благосклонной лишь к миллионерам и монархам. Потому стали известны столь любопытные ее приключения, как, например, история с близнецами Марко – дуэтом артистов кабаре, состоявшим из двухметрового Джеймса и его брата Дитриха, всего метр двадцать ростом. По словам Беллы, она провела первую ночь с Дитрихом, который «проявил себя великолепно, несмотря на карликовый рост». Не желая ранить самолюбие другого брата, на следующую ночь она пригласила Джеймса. «Тогда я узнала, что они вовсе не близнецы и даже не братья, – а они были мужем и женой. Верзила выступал в роли женщины, и они обманывали публику уже целых двадцать лет. Госпожа Маркс[56] была очень толерантна и гордилась своим мужем, – заключила Каролина, довольная тем, что добавила своему образу еще больше экстравагантности, – и, надо сказать, она права: Дитрих действительно был настоящим мужчиной».

Несмотря на то что Белла любила смеяться над своими «любовными неудачами», если они не имели какого-либо значения, она не привыкла, чтобы мужчины ее отвергали. Поэтому неудивительно, что для нее стало большим ударом, когда ее отверг юный актер Морис Шевалье, дебютировавший в «Фоли-Бержер». Об этом случае, произошедшем в 1907 году, рассказал сам Морис, представивший Каролину в не очень выгодном свете.

«Однажды вечером я шел, опустив голову, за кулисами. Подняв глаза, я увидел Беллу и еще одну женщину – они шли навстречу мне. Отеро было тогда почти сорок, а мне не исполнилось и двадцати, но она еще оставалась очень красивой […]. Отеро обладала каким-то роковым очарованием. Мы стояли молча некоторое время: я смотрел на нее, а она – на меня. Потом Белла повернулась к своей спутнице и заговорила с ней по-английски, думая, что я не знаю языка, но я прекрасно понял, о чем речь. «Кто этот очаровательный юноша?» – спросила она, и женщина ответила: «Это Шевалье». «У него красивые глаза», – сказала Белла, оглядывая меня с ног до головы, и потом, шокируя меня своей ужасной откровенностью, дала понять, что интересуется, хочу ли я с ней переспать, и что готова предложить мне это. Однако это предложение она высказала не словами, а совершенно откровенными действиями. Я должен был незамедлительно сделать выбор. Отеро перешла в наступление, но я сделал вид, что не понимаю ее, и, пробормотав извинение по-французски, удалился. Уходя, я увидел, как Белла улыбнулась – подобно тигрице, упустившей жертву, и подумал, что она последует за мной. Но она этого не сделала».

Смерть друзей и последние триумфы

Эльза Максвелл, большой специалист по части некрологов и траурных дат, рассказывая о закате карьеры Беллы Отеро, не упустила бы случая упомянуть о смерти или сходе со сцены ее любовников. Верный покровитель Каролины Николай Николаевич перенес в 1908 году операцию, совершенно лишившую его интереса к любовным забавам. Король Бельгии Леопольд умер в 1909 году в возрасте семидесяти четырех лет. Берти последовал за ним через несколько месяцев – в мае 1910-го. Князь Монако Альберт стал предпочитать романтическим наслаждениям занятия океанографией, а Вилли и Ники столкнулись с проблемами гораздо менее приятными, чем исследование морских глубин. События первых десятилетий XX века стали началом конца для обоих: мировая война, спровоцированная кайзером, и революция большевиков, покончившая с Николаем II. Однако, несмотря на все это, в период с 1907 года до начала Первой мировой войны, то есть в возрасте от сорока одного года до сорока шести, когда Каролина покинула сцену, она пережила последний период своей артистической славы. В то время ее страсть к игре перешла уже все пределы: именно к тому периоду относятся рассказанные нескромными крупье истории о том, как Каролина одиннадцать раз за одну ночь (все время с разными мужчинами) покидала игровой зал, а через полчаса возвращалась и бросала на стол новую горсть франков или как она забралась на стул и показала свой зад. Однако, несмотря на эти эксцессы, два великих артиста той эпохи, Джордж Ваг и Поль Франк, предложили ей оставить танцы и серьезно заняться театром. Оба считали, что она могла бы стать лучшей комической актрисой, если бы посвятила себя этому. Ваг – величайший французский актер той эпохи, пионер немого кино и профессор Национальной консерватории и Франк, драматург и художественный руководитель «Фоли-Бержер», обнаружили в Белле артистический талант, совершенно не раскрытый из-за ее легкомыслия. «Каролина Отеро обладала удивительным даром изображать любое человеческое чувство – от ликования до ужаса, не говоря уже о любовной страсти», – говорил Джордж Ваг. Именно этим двум артистам Отеро обязана своими последними триумфами – незадолго до окончательного ухода со сцены. Она сыграла роль в «Рождественской ночи» с Полем Франком и пантомиме «Цыганка Джиска» с Вагом: этот жанр, пользовавшийся тогда большой популярностью, принес Белле настоящий успех – впервые критики всерьез хвалили ее. По поводу этой роли критик газеты «Журналь», всегда подсмеивавшийся над Каролиной, написал: «Белла Отеро играет с необыкновенным реализмом, демонстрируя самые различные состояния души женщины. Игра этой удивительной артистки действительно потрясает. […] Отеро, вместо того чтобы предстать перед публикой в знакомом нам образе сверкающей дивы, увешанной драгоценностями, появилась на сцене в лохмотьях и была просто великолепна». Однако ни Ваг, ни Франк, искренне восхищавшиеся талантом Беллы, не смогли надолго оторвать ее от казино, и с каждым разом им было все труднее добиваться контрактов с известными театрами, так как импресарио боялись, что Каролина сорвет выступление.

В это время она все чаще стала нарушать контракты, и однажды, после блестящей премьеры трагикомедии «Мексиканка», спектакль пришлось снять с репертуара через несколько недель из-за «несчастного случая» с Беллой. Описания этого происшествия разнятся. Согласно официальной версии, «мадемуазель пострадала в результате взрыва спиртовой плитки, над которой она сушила волосы». Однако ходили слухи, что Каролина стала жертвой ревнивой супруги, которая сожгла ей купоросом руки и грудь. Правда так и осталась невыясненной. С того времени Белла стала постоянно отменять свои выступления. Заключен контракт с нью-йоркским театром, но она отказывается от гастролей, то же самое повторяется в Париже и других столицах. В 1913 году Белла появляется в Мадриде и тотчас же уезжает: это была ее последняя поездка в Испанию. У нее в жизни теперь единственный ориентир – Монте-Карло, где она продолжает проматывать свое состояние. В 1912 году в Париже состоялось одно из ее последних успешных выступлений. Чтобы сойти со сцены почившей на лаврах, как нравилось говорить Каролине, ей пришло в голову выступить в опере, исполнив партию Кармен. Как всегда, когда необходимо было добиться победы, Белла проявила невероятное упорство: в течение нескольких месяцев она училась бельканто и, как ни трудно в это поверить, после многочисленных уроков и репетиций с оркестром, успешно дебютировала, заслужив благосклонные отзывы критики. В то время Каролине Отеро было сорок четыре года.

Вилла «Каролина»

С того момента Белла стала проводить много времени в своем доме на Лазурном берегу. Когда началась Первая мировая война, в распоряжении Каролины оставалось еще полтора миллиона долларов в банке и множество драгоценностей на сумму около трех миллионов долларов. Виллу Белла купила после столь редкой для нее удачной игры в казино: в доме было пятнадцать комнат, два лакея, управлявших большим кабриолетом, полдюжины слуг и компаньонка – разорившаяся испанская аристократка. Согласно мемуарам Каролины, она наняла эту даму, по имени Мария де Мендоса, из жалости, вырвав ее из когтей знаменитой лесбиянки Парижа, которую она называет в своих воспоминаниях Лизи или графиней Жовиналь. Без сомнения, за этим вымышленным именем скрывается другая женщина, любовница Колетт, уже упоминавшаяся на страницах этой книги. Речь идет о Мисси, маркизе де Морней, более известной как «дядя Макс». Когда Каролина встретила Марию де Мендоса, у несчастной женщины были «короткие и неровно подстриженные волосы, покрашенные в ярко-красный цвет». Она была едва ли не шутом, объектом жестоких шуток во время развлечений в доме «дяди Макса».

В окружении этой прислуги Каролина прожила несколько лет. После официального ухода со сцены в 1914 году она через четыре года снялась в неудачном фильме Дженнаро Ригелли «Осень любви»; в то же время начался ее роман с Аристидом Брианом, длительное время занимавшим пост премьер-министра Франции. Они проводили вместе много времени, тогда как состояние Беллы все уменьшалось и уменьшалось. Некоторые считают, что Бриан был настоящей любовью Каролины Отеро.

Он не обладал ни богатством, ни красотой, у него зачастую был грязный сюртук и остатки еды в бороде, к тому же он постоянно грыз ногти. Все эти факты (в особенности то обстоятельство, что у Бриана не было денег, тогда как Белла в тот период нуждалась в них все больше) приводят некоторых к мысли, что это была ее настоящая страсть. «Я бы вышла за него замуж, если бы он не был до такой степени безобразен», – заявила Каролина, привыкшая давать своим поступкам самые необычные объяснения. Однако препятствием стала весьма банальная причина: у Аристида Бриана, известного государственного деятеля, оставившего значительный след в истории Франции, была другая женщина – Берт Серии, актриса «Комеди Франсез». Они не были женаты, но их связь оказалась прочной. Именно в доме Берти, а не у Беллы Отеро Аристид проводил большую часть времени, порой забывая о государственных делах.

История русского сокровища

Если Харпо Марксу до сих пор удавалось сохранить ясную голову после нескольких «Кровавых Мэри», которыми Эльза Максвелл сопровождала свои рассказы, несомненно, упоминание о русском сокровище заставило его навострить уши. «Что это за история, Элзи?» – быть может, спросил он, а она, даже под воздействием водки не отступавшая от своей линии, принялась рассказывать ему о том, на какие таинственные деньги существовала Белла в последние годы жизни.

Рассказывая об этом печальном эпизоде, я не стану подражать стилю Эльзы Максвелл. Элзи любила говорить обо всем иронически, но, как мне кажется, эта история не заслуживает иронии: она начинается «русским золотом» и заканчивается полным крахом. Однако этот крах задержался благодаря существованию двух опор – одной реальной, а другой воображаемой. Реальной было ежемесячное содержание в шестьсот двадцать пять франков, присылаемое Белле анонимным благодетелем. Относительно этого «неизвестного благодетеля» существует несколько версий. Артур Льюис считает, что это был корсиканец – хозяин подпольного парижского казино, которому Белла одолжила денег однажды ночью, когда кто-то из игроков сорвал банк. Зная, что Каролина разорена, этот человек с корсиканским благородством посылал ей ежемесячно эту сумму до своей смерти в 1955 году. Другие утверждают, что благодетелем Беллы был Франсуа Андре, император французских казино и владелец игорного дома в Каннах, где, кстати, Каролина никогда не играла. Знавшие ее люди, с которыми мне удалось поговорить, – адвокат Вильям Карюше и господин Нюсера, работавший кассиром в банке, где Белла получала эти деньги, – указывают на казино Монте-Карло. «Но казино категорически это отрицает», – возразила я, на что получила от обоих одинаковый ответ: «А чего вы хотите? Казино не хотят выглядеть благотворительными заведениями, даже если иногда подают милостыню». Другой, воображаемой, опорой были русские облигации на значительную сумму: после революции большевиков они превратились в бесполезные бумажки, но Белла хранила их до конца своих дней, надеясь когда-нибудь получить за них деньги. О происхождении и количестве этих облигаций, наверное, обжигавших Белле пальцы, как фальшивые фишки, разные источники дают противоречивые сведения. Согласно данным, опубликованным в «Нис Матен» на следующий день после смерти Каролины, стоимость этих облигаций, подаренных ей русским князем, составляла около семи миллионов франков. Другие газеты указывают на самого царя Николая II. Однако, поскольку по этому поводу существует прямое свидетельство Колетт, навестившей Беллу незадолго до Второй мировой войны, я склоняюсь к мысли, что именно ее версия заслуживает доверия. Когда Колетт деликатно поинтересовалась материальным положением своей подруги, та, как всегда, с улыбкой пожала плечами: «У меня есть все необходимое. Зачем мне излишества?» Потом, показав ей шкатулку, Каролина добавила: «Здесь у меня восемь (sic) миллионов русскими облигациями. Это Аристид Бриан посоветовал мне купить их в 1913 году. Но я не в претензии – ведь я собиралась взять эти деньги с собой в Канны. Они пропали бы в любом случае».

Таким образом, Каролина прожила годы в нищете рядом с бесполезным капиталом, но потом решила поместить шкатулку в банк. Среди имущества покойной был найден «загадочный ключ», которым представитель Испании в Ницце сеньор Мендигурен и открыл эту шкатулку, дабы стать исполнителем воли Каролины, изложенной письменно в 1958 году через испанского посла. Согласно этому письму, Белла завещала все свое имущество беднякам Вальги.

Отеро одновременно была склонна к фантазии (или вымыслу как к одному из искусств) и к чистейшему прагматизму. Увязая все глубже в долгах, она скрывает это от друзей и продает виллу «Каролина», пускает на продажу с аукциона имущество и перебирается в комнату гостиницы «Новелти» на рю Де Англетер – ее последнее пристанище, – не признаваясь никому в том разорении. Этот шаг в трясину бедности был сделан в 1948 году. Существуют фотографии Беллы Отеро, присутствовавшей при продаже с аукциона ее имущества. Надменная и хорошо одетая, Каролина имела еще мужество заявить «Нис Матен»: «Неправда, что у меня материальные затруднения: я всего-навсего продала ненужные мне вещи. Делаю это заявление, чтобы мои друзья не беспокоились обо мне. Я живу на ренту; возможно, не смогу позволить себе шампанское за каждым ужином, но я ни в чем не нуждаюсь».

Однако в действительности Белла очень нуждалась. С 1948 по 1965 год, то есть почти двадцать лет, она жила в крайней бедности. Прагматизм и гордость заставили Каролину поступить следующим образом: во-первых, она решила добиться от французского государства пенсии по старости. Для этого ей необходимо было свидетельство о рождении, и после семидесяти лет мистификаций в 1955 году «андалусийка» Каролина Отеро написала письмо мэру Вальги, провинция Понтеведра, с просьбой прислать свидетельство о рождении «на имя Агустины Отеро Иглесиас» («дата моего рождения – 4 ноября 1868 года, если мне не изменяет память»). В то же время Белла перестает встречаться с немногими из оставшихся в живых друзьями (за исключением Джорджа Вага, оказавшегося в такой же нищете, как и она сама), чтобы они не видели ее в столь жалком положении.

Ее стремление исчезнуть зашло так далеко, что газеты трижды публиковали известие о ее смерти, а сын Поля Франка сообщил мне еще об одном, действительно комичном эпизоде. Согласно этому рассказу, до его матери, жены Поля Франка-старшего, много лет выступавшего вместе с Беллой, дошли слухи, что Каролина хранит невероятные сокровища в своей комнатке на рю Де Англетер; и она решила навестить ее, чтобы «купить у старушки некоторые драгоценности, которые она уже не носила из-за преклонного возраста». Мадам Франк постучала в дверь, и недоверчивый голос Каролины спросил: «Кто там?» «Это жена Поля Франка», – попросту ответила, она. Каролина надменно заявила, что Белла Отеро здесь не живет. Но мадам Франк, прекрасно знавшая голос Каролины, осмелилась настаивать: «С кем же я тогда говорю?» «С сестрой-близнецом мадам Отеро, – пояснила Белла, – и будьте любезны, не беспокойте меня больше».

Мария Феликс

Когда все уже казалось потерянным, Каролине Отеро внезапно улыбнулась фортуна. В восемьдесят шесть лет Белле предложили снять фильм о ее жизни, с Марией Феликс в главной роли. Это была слезливая мелодрама о любви блистательной танцовщицы Беллы. Фильм вопреки надеждам оказался неудачным. Мария Феликс, несмотря на «андалусскую» красоту, не сумела выступить правдоподобно в роли Беллы, и фильм не удался. Если бы этот проект оказался успешным, то Белле была бы обеспечена небольшая пожизненная рента, однако в результате ей достались лишь мимолетный всплеск известности (многие были удивлены, что она до сих пор жива) и, по разным источникам, 100 000 или 200 000 франков, канувших в ту же бездну, что и остальной ее капитал. С того времени Каролина жила на небольшое ежемесячное содержание в шестьсот франков,[57] но иногда, как уверяет хозяин магазина, где она покупала еду, Белла демонстрировала толстую пачку денег, что сбивало с толку соседей и наводило на мысль о ее тайном богатстве. Через несколько дней эти деньги, которые могли сделать более сносной жизнь Беллы, исчезали так же, как и появились, потому что до конца своих дней она предпочитала приносить жертвы судьбе, а не смерти. Эти деньги, несомненно, появлялись в результате посещений, по специальному приглашению, казино Монте-Карло, где Каролина познакомилась с Харпо Марксом, гостившим в доме профессиональной сплетницы Эльзы Максвелл.

Последний рассказ сплетницы

– Ты понимаешь, Артур Адольф (Максвелл всегда нравилось называть знаменитостей их настоящими именами, в особенности если они были длинными и немецкими, как у Харпо Маркса), ты понимаешь? По сравнению с судьбой Отеро жизни Марлен или Греты кажутся пикником. Черт бы ее побрал, ведь рядом с ней даже Хеди Ламарр – просто монашка! Жаль, что сейчас уже никого не интересуют ее похождения, а я бы про нее много всего написала! Однако я вижу, Харпо, тебе уже надоело слушать эти старые истории и не терпится поскорее встретить старуху Беллу в казино, чтобы проиграть вместе горстку франков. Вы, мужчины, такие нелюбопытные. А ведь любопытство – основа мудрости, позволь тебе напомнить. Ну хорошо, пусть шофер тебя подвезет, но ты должен выслушать мою последнюю историю: ты же знаешь, Артур Адольф, что мне не нравится прерывать рассказ на полуслове. Должен быть завершающий аккорд. Так что приготовься: тебе, почти такому же азартному игроку, как Каролина Отеро, должны понравиться ее слова о том, где следует искать деньги.

Косметические проблемы дамы

Ницца, 10 апреля 1965 года, 8.30 утра

На этот раз мне некого и не в чем винить: ни полумрак, ни ночь, ни приподнятые жалюзи, ни голоса соседок. Даже моим старым больным воображением нельзя оправдать присутствия этих двух – уже удаляющихся – теней. Такова старость. Нельзя позволять себе никаких воспоминаний, потому что одно влечет за собой другое, а затем появляется эта уродливая толстая женщина, даже незнакомая мне, которая пьет «Кровавую Мэри» и рассказывает обо мне скандальные истории. Я хорошо помню, с чего началось это нелепое видение. Сначала, на рассвете, появился Харпо Маркс с взъерошенными бровями, будто только что поднялся из могилы или – что почти то же самое – встал из-за стола после неудачной игры в покер. Я спросила, что ему нужно в моей спальне. «Ты ведь ничего не знаешь о моей жизни, дорогой», – сказала я ему и, по-видимому, опять задремала. И вот теперь я вижу, как фигуры Харпо и уродливой толстухи с крысиной мордой наконец-то удаляются и она произносит – в качестве эпилога к приключениям Каролины – одну из моих остроумных фраз, так нравившихся журналистам: «Богатство, спрашиваете вы? О, Белла Отеро разбогатела лежа в постели… Но не одна». – Толстуха смеется, Харпо отпивает еще глоток «Кровавой Мэри», и оба исчезают. Я же, самая азартная женщина всех времен, так хорошо знавшая, где находить богатство, а где его терять, лежу теперь здесь в постели одна. Я не сплю, я не умерла… и даже не в агонии, как предсказывала себе вчера вечером. «Ставлю два луидора на то, что Белла не увидит света следующего утра: наконец-то пробил ее час», – сказала я себе. У меня было предчувствие, сердце предсказывало мне победу… Но я опять проиграла. Этого следовало ожидать: жизнь играет мечеными картами и поэтому всегда выигрывает, мошенница… Так что мне придется вынести еще один день. «Ну что ж, – говорю я себе, – пора вставать, Лина. Несмотря на шествие незваных призраков, нужно продолжать жить. Вставай, красавица!»

«Чтобы сохранять шелковистую кожу после тридцати лет, даме, заботящейся о том, чтобы нравиться самой себе и другим, следует пользоваться косметическими средствами высшего качества. В случае их отсутствия (во время непредвиденной поездки, по непростительному упущению служанки или по какой бы то ни было иной причине) можно прибегнуть к следующим спасительным средствам. Дама, оказавшаяся без привычной косметики, может использовать, например, оливковое масло – прекрасное питательное и очищающее средство для кожи».

Все в порядке. Жизнь начинает становиться такой же, какой была до неприятных последних тридцати двух часов. Старуха Отеро берет в руки зеркальце (увеличительное, купленное за двенадцать с половиной франков в «Монопри»), перед которым обычно проводит столько времени, повторяя наизусть отрывки из очаровательных «энциклопедий красоты», полных мудрых советов: «Если по непростительному упущению служанки у вас под рукой нет вашего любимого крема, можете прибегнуть…»

«Непростительное упущение служанки» длится вот уже пятьдесят лет, а я еще раньше стала использовать для очищения лица оливковое масло. «У вас великолепная кожа, мадам», – даже сейчас говорят мне наиболее наблюдательные из моих соседей, и, подставив лицо солнечным лучам, чтобы они, как театральные лампы, скрыли морщины, я отвечаю: «Видите? Здоровье кожи в ее чистоте, друг мой, никакого другого секрета здесь нет». Но это неправда: у меня есть много других хитростей, к тому же я никогда не появляюсь на улице без макияжа, кроме тех случаев, когда хожу за своей пенсией. Тогда я перевоплощаюсь в другой сценический образ: одеваюсь во все черное, повязываю голову скромным платком, слегка касаюсь румянами щек, покрываю лицо пудрой доктора Пайо (в этом случае – никакого карандаша) – теперь я готова к выходу. Месье Нюсера, который выдает мне деньги, любит простоту, а ведь любому мужчине так несложно угодить. К тому же, возможно, скоро мне придется попросить у него в долг небольшую сумму: в последний раз, когда я получала пенсию, на моем счету было шестьсот девять франков и тридцать восемь центов – вот и все состояние Беллы Отеро.

Однако, несмотря ни на что, невозможно отказать себе в некоторой роскоши. Например, в распоряжении дамы всегда должна быть бутылочка рафинированного оливкового масла: это не только великолепная приправа, но и незаменимое косметическое средство. Что ж, по-видимому, мне опять придется выйти на улицу. Сегодня суббота, и я хочу зайти в «Тут-э-ля» месье Антрессангля, чтобы купить порцию из кролика, а заодно и новую бутылку оливкового масла – сегодня на очищение кожи уйдут все остатки. О, на это нельзя скупиться, а ведь вчера Белла легла спать, накрашенная, как куртизанка, чтобы быть красивой. «Красивой не для смерти, – сказала я себе вчера вечером, нанося макияж, – а для господина следователя… для работника похоронной службы… для женщины из бюро ритуальных услуг… Я хочу быть красивой для них, они будут моими последними восхищенными зрителями, сердце мне подсказывает…»

Глупая Лина, неисправимая Лина… Как можешь ты до сих пор верить каким-то предчувствиям? Ты решила, что сможешь обыграть – ни много ни мало – саму смерть? Неужели ты думала, что она, как послушная девочка, придет за тобой ночью, только потому, что тебе это взбрело в голову? Bon Dieu, ma belle!..[58]

«Если дама, заботящаяся о своей красоте, забудет перед сном снять с лица макияж (что не рекомендуется), утром она должна сразу же удалить косметику, массируя кожу мягкой салфеткой с кремом, а в случае его отсутствия – хорошим смягчающим средством».

Оливковое масло удаляет макияж и очищает кожу. Говорят, что лицо старухи выглядит лучше без косметики, потому что слепые глаза и дрожащие руки не позволяют правильно нанести румяна или четко подвести контур век. Говорят, будто в тысячу раз лучше вовсе отказаться от макияжа и с достоинством демонстрировать покрытое морщинами лицо. Все это ложь. Лучше казаться красивыми самим себе, пусть даже это не так на самом деле: полуслепые глаза так деликатны – никаких деталей, никакой жестокой правды… Я предпочитаю лживые зеркала: мне все равно, какой видят меня другие, самое главное – какой я кажусь собственным старым глазам. «Regardez la vielle femme fardée – посмотрите на эту нарумянившуюся старуху», – слышу я на улице. Ну и что? Женщина чувствует себя уверенно и достойно только тогда, когда она выглядит таковой в своих глазах: женщина красива, если сама считает себя красивой, и к черту всех остальных… Или нет? Конечно же, нет. Глупая Лина, ты постоянно сама себе противоречишь. Разве не ты говорила всего минуту назад, что хочешь быть красивой для своего могильщика?

«Одежда элегантной дамы должна быть обязательно дополнена каким-нибудь украшением, соответствующим времени года. Так, например, осенью великолепно смотрятся перья на шляпе, тогда как весной можно использовать в качестве украшения стебелек ландыша, бутон жасмина или распустившейся розочки».

Эй, Гарибальди, выгляни-ка на балкон: не вынесла ли моя отвратительная соседка мадам Дюбуа на воздух свой горшочек с лавандой – гордость ее мерзкой конуры? Тогда можно будет «позаимствовать» веточку. Не ландышами, не жасмином, не распустившейся розой – Белла Отеро украсит свое весеннее платье лавандой. Ты уверена, птичка, что я могу выйти и стащить цветок так, чтобы меня не заметили?

* * *

Ницца, 10 апреля 1965 года, 10 часов утра

По-видимому, теперь, раз я обречена оставаться в мире живых еще бог знает сколько времени, можно жить по-прежнему. Как уже много раз повторяла, я не живу воспоминаниями. Они сами пришли вчера ко мне против моей воли, поэтому я подумала, что это предсмертные видения, но они уже прошли и больше не повторятся. Отныне запрещаю себе заглядывать в прошлое. Иногда мне кажется, что я так боюсь воспоминаний, потому что однажды интуитивно почувствовала, что они меня ранят, а последнее – убивает… Ах, опять ты со своими предчувствиями, Лина, не морочь себе голову. Ты опять проиграла: черное, нечет, большое… Ты вся изранена, но все еще жива.

Или мертва?… Кто сказал тебе, Лина, что ты не умерла вот уже тридцать лет назад и не находишься сейчас в преисподней? Да, это вполне вероятно: я давно умерла и попала в ад. Насмешливое Провидение едва ли могло придумать более изощренное наказание, чем держать меня здесь, в этом убогом «мирке», к которому свелось мое существование. Почему же тебе никогда не приходило в голову покончить с собой, Лина? О, настоящий игрок всегда верит, что ему наконец повезет, что его судьба переменится.

Сегодня я приколю к шляпе вуаль: мой профиль так великолепно вырисовывается под этой сеточкой, наполовину закрывающей лицо. Ты подкрасила губы своей любимой помадой? Не забыла припудриться? Взяла сумку для покупок и палку, Лина? Хорошо закрыла дверь на четыре замка, прежде чем выйти на улицу и начать свою игру? Я осторожно преодолеваю двадцать три ступеньки, ведущие на улицу, и здороваюсь с мадам Депо, которая метет, как проклятая, тротуар. Делаю несколько шагов и останавливаюсь, чтобы посмотреть на свое отражение в витрине парикмахерской Лионеля Джоффо, что на углу. Посмотрим, как я выгляжу… Отлично, нос не блестит, и веточка лаванды великолепна. Прекрасно, все в порядке. Теперь можно приступать к игре – прогулке по Променад-дез-Англэ.

Старый игрок, не обманывающий самого себя, – просто глуп. Действительность слишком ужасна: она страшна для всех людей, но для нас, стариков, совершенно невыносима. Я согласна, судьбу нельзя обыграть, она чрезвычайно могущественна, но с ней можно плутовать, чем я и занимаюсь всю жизнь. Обманываю Провидение, оставившее меня в нищете, обманываю забывшую обо мне Смерть, и в результате единственное, что мне остается, – идти медленными шажками от своего дома до магазина, чтобы купить бутылку оливкового масла и порцию кролика с соусом. Однако я притворяюсь, что делаю нечто более достойное. Человек, покоряющийся судьбе и не пытающийся обмануть себя, как я уже сказала, – глупец. Думаю, в этом старость тоже похожа на детство: дети и старики играют в жизнь. «Вы представляете, будто прогуливаетесь в Булонском лесу под руку с кавалером, возможно, даже с королем?» – спросил бы меня человек, услышавший мои рассуждения, и я бы ответила: «Не говорите глупостей, месье, ни один более или менее здравомыслящий человек не осмелился бы фантазировать подобным образом. Мои фантазии непритязательны: я вспоминаю свои прогулки по Променад-дез-Англэ в те времена, когда мне было всего восемьдесят лет и у меня сохранились еще красивый каракулевый воротник и палка с мраморной рукояткой», Хорошие тогда были времена… Я знала, что большинство моих бывших поклонников уже мертвы, и то, что должно было быть мучительным для меня, оказалось приятным: Белле Отеро, всю жизнь находившейся в центре внимания, понравилось находиться в тени.

Когда от былой роскоши остаются лишь руины, лучше отказаться от своего прошлого и жить под маской, совершенно не похожей на твое прежнее лицо. Что может выглядеть более жалким, чем эти древние красавицы, до сих пор пытающиеся демонстрировать свои увядшие груди и стягивающие тело корсетом, как саваном, чтобы казаться стройными.

Сначала никто не знал, кто эта дама с аристократической поступью, прогуливающаяся каждый день по бульвару. Меня принимали за престарелую вдову русского эмигранта или государственного чиновника или старую матрону богатого семейства. Мне было забавно угадывать это на их лицах: ведь так приятно прятаться за ложью, когда уже нет никого, знающего правду. Пусть лучше люди принимают меня за старую русскую княгиню или вдову чиновника, я не хочу, чтобы они увидели одинокую тень, в которую превратилась великая обольстительница. К сожалению, после фильма с Марией Феликс моя тайна была раскрыта. Тогда все узнали, что Каролина Отеро, названная Д'Аннунцио «земным воплощением красоты», еще жива. Глупая Лина, ты опять совершила ошибку, позарившись на деньги ради фишек для игры. Ты заплатила слишком большую цену за это, не стоило менять почтенную анонимность на несколько сотен франков и фотографию в «Пари мач».

Прошло десять лет с того faux-pas,[59] и, к счастью, все опять погрузилось в забвение. Теперь, когда в моих руках опять есть колода карт, я могу позволить себе раскладывать этот одинокий пасьянс: шаг за шагом, шаг за шагом я снова прогуливаюсь по Променад дез Англэ, как почтенная вдова государственного деятеля. Естественно, я не добираюсь туда, это не под силу моим старым ногам, но я прохожу от своего дома до продуктового магазина с тем же достоинством, что и в лучшие времена. Таков теперь мой променад. Конечно, мне пришлось добавить некоторые детали к своей игре, чтобы все походило на правду. Сегодня я представляю, что не просто гуляю, но так как мои соседи уж точно меня знают, – изображаю на лице величайшую отчужденность, чтобы никто не осмелился поздороваться со мной. Я смотрю прямо перед собой и представляю, что все люди, встречающиеся мне по пути, – туристы, потому что кому хочется здороваться во время прогулки с любезным электриком или очаровательным торговцем рыбой? Вперед, Лина! Сегодня прекрасный день. Даже в аду в апреле светит солнце… Какое чудесное утро!

Черт побери! Вон идет Ассунта, и мне придется прервать свою игру: с ней я снова стану старухой Отеро, ничего не поделаешь. «Доброе утро, мадам, какие интересные истории рассказали вы мне вчера вечером. Как вы себя чувствуете сегодня?» – спрашивает Ассунта, впервые не обращаясь ко мне на «мы», как к выжившей из ума старухе («Как мы поживаем? Нам хорошо сегодня спалось?») «Если бы вы видели лицо мадам Питу, когда я рассказала ей невероятную историю о короле Бельгии и мадемуазель д'Алансон. Мы никогда не забудем эту знаменитую женщину!» – уверяет Ассунта, и я улыбаюсь. Я рада, что долгий вчерашний кошмар помог Мими получить крошечное бессмертие, которого она так желала. Однако я тотчас сурово сдвигаю брови, чтобы моя подруга не вздумала задерживать меня своей болтовней. «До свидания, Ассунта, у меня дела, не буду долго беседовать с вами», – говорю я ей и, прежде чем продолжить свою прогулку, не могу удержаться от искушения, чтобы не взглянуть еще раз на свое отражение в витрине магазина. Старые привычки очень устойчивы, а смотреться во все зеркала я привыкла давным-давно. Я замешкалась всего на несколько секунд, но этого оказалось достаточно, чтобы Ассунта тоном ребенка, просящего чего-то очень желанного, добавила: «Может быть, сегодня, когда я приду к вам помогать с уборкой… (она на секунду умолкает и потирает руки, как человек, предвкушающий пиршество или смакование подробностей скандала), вы расскажете мне еще какую-нибудь историю (она снова умолкает и потирает руки), в которой бы вы сами были главной героиней, мадам…»

Я поворачиваюсь к ней спиной, ничего не ответив или, возможно, даже обронив обескураживающее «и не просите!», но мне прекрасно известно, что около пяти часов в моей комнате вновь послышится звук отмыкаемых замков, сообщающий о ее приходе. Ассунту никогда не отпугивали мои грубые выходки.

– Bonjour, madame.

На этот раз со мной здоровается молодой Ликио, один мой поклонник, сантехник, если вдаваться в подробности. Я выпрямляюсь настолько, насколько позволяет спина. Красота начинается с безупречной осанки, хотя теперь Каролине Отеро остается демонстрировать ее лишь сантехникам. Малыш Серж очарователен, в другой раз я бы остановилась и поговорила с ним, но сегодня я на бульваре и поэтому делаю вид, будто не слышу его. Хватит вторжений реальности в мои жалкие фантазии. Пора приступать к игре – маленькому развлечению Беллы Отеро по дороге в «Тут-э-ля».

Воображаемая прогулка по Променад-дез-Англэ

Слава Богу, на остальном отрезке пути меня никто не прерывает. Соседи, попадающиеся по дороге, знают мои странности (они называют это манией величия: простые люди, как известно, всегда путают погруженность в себя с высокомерием) и не обращают на меня внимания. Один шажок, второй, третий… Прогулка великолепна, и, если хорошо подумать, какая разница между рю Де Англетер и Променад-дез-Англэ? Ведь даже название почти одинаково.

Апрельский ветер приносит с собой капли морской воды (не думай, Лина, что эти брызги летят с балкона месье Бруньона, поливающего свои герани). Приятно соразмерять шаги с шумом волн (не смотри налево, Лина, что толку знать, что этот грохот производит самосвал, выгружающий гравий?). Мне очень нравится шум моря, а сегодня оно особенно неспокойно. Скоро я дойду до очаровательного ресторанчика с окном на море: я всегда останавливаюсь перед ним, чтобы взглянуть на свое отражение и понаблюдать за посетителями, которые тоже смотрят на меня, на мой каракулевый воротник. Я перехожу улицу. Теперь застываю перед витриной мехового магазина Андре Фюрса. Зимой мне удается примерить на свое отражение выставленные на витрине манто и на несколько секунд увидеть себя, например, в лисьей шубке, сегодня же я всего лишь поправляю свою шляпу.

«Сегодня будет необычно жаркий для этого времени года день, – говорю я себе, – после обеда нужно вынести Гарибальди на балкон, чтобы он погрелся на солнышке, ему нужен свежий воздух…» Итак, что дальше? Боже мой, неужели это вчерашний Джонни Холлидэй? Я останавливаюсь. Бульвар, как будто сжалившись над моими страхами, сочувственно поблескивает, но, к счастью, это не вчерашний Джонни Холлидэй-журналист, пристававший ко мне с вопросами, а другой молодой человек в таком же блузоне и брюках, разгружающий дешевую мебель перед пансионом на рю Альзас Лоррен. «Вся современная молодежь кажется одинаковой, в мое время такого не было, теперь уже нет индивидуальности», – говорю я себе, потому что эта мысль не разрушает игры, – напротив, я часто об этом размышляла, гуляя по набережной, когда выдавала себя за вдову государственного деятеля. «Все не так, как раньше», – сетую я и делаю вид, будто смотрю на «Негреско», к счастью, стоящий на своем прежнем месте: какое облегчение знать, что некоторые вещи никогда не меняются. Еще три-четыре шага – и мне придется вернуться с бульвара в реальность, потому что старуха Отеро уже приближается к магазину, где обычно делает покупки. «Voila, "Тут-э-ля"», – приходит мне в голову глупая фраза, достойная одной из моих соседок. Вот и «Тут-э-ля». Черт возьми, взяла ли я свою сумку для покупок? Я всегда боюсь забыть ее, потому что в этом случае нужно повторить весь путь заново, а мои старые ноги способны на это всего один раз, и то по воображаемому бульвару. Слава Богу, вот она… С годами становишься такой рассеянной… Ну что ж, займемся покупками.

«Мадам, – говорит мне месье Марсель Антрессангль, – приветствую вас». Он догадывается о моей игре и знает, что я предпочитаю быть инкогнито. Он понял это после того, как однажды на его вопрос: «Это правда, что вы Белла Отеро?» – я ответила: «Возможно…» Обманщица Лина, даже в своих выдумках ты не можешь быть постоянной. Вспомни, как ты пришла в его магазин и, собираясь расплачиваться, открыла сумку, чтобы продемонстрировать лавочнику толстую пачку денег. Вспомни другой случай, когда ты погладила по голове внучку Марселя и вздохнула: «Ах, месье, единственное, о чем может жалеть такая женщина, как я, так это о том, что у нее не было детей». Потом, будучи не в силах противостоять желанию порисоваться, ты добавила: «О, люди так ошибаются на мой счет, но вы всегда были любезны со мной, Марсель. Очень грустно не иметь детей… Позвольте мне сказать здесь и сейчас одну очень важную вещь: малышка Сильви будет моей наследницей, обещаю вам. У меня припрятано много денег». Да, я очень хорошо это помню: было жаркое утро, он взвешивал тебе сосиски, а ты отгоняла от себя мух. Наверное, этот рой назойливых насекомых, напоминающих о бедности, и заставил тебя гордо добавить: «Когда я умру, откроется вся правда о Белле Отеро. Вот увидите, друг мой…»

Однако Марсель Антрессангль – настоящий профессионал, почти джентльмен, он умеет угадывать настроение своих клиентов по приветствию. «Здравствуйте, Антрессангль!» – были первые мои слова, и он тотчас понял, что со мной нужно обращаться как с вдовой чиновника, роль которой я играю для развлечения.

– Мне нужна бутылка испанского оливкового масла, Антрессангль, пара морковок, немного кориандра и две порции сегодняшнего блюда.

Неправда, что говорят здесь про меня. Уверяют, будто старуха Отеро всегда покупает две порции, чтобы соседи поверили, будто она ждет визита. Я очень редко так делаю – это слишком дорого. Однако сегодня двойная порция тушеного кролика – скорее знак вызова, или, я бы даже сказала, бунта… Так, значит, судьба хочет, чтобы я продолжала свою жизнь здесь, в этом дешевом квартале, в гостиничной комнате, полной немых фотографий, и разогревала себе еду на газовой плитке? Отлично! Если не хочешь – получай вдвойне, как говорила моя мать. Однако я прекрасно помню значение этой поговорки на моей родине. Если уж играть в жизнь, то играть по-крупному, даже если потом придется доедать остатки этого проклятого кролика в течение нескольких дней.

– Две порции тушеного кролика, Антрессангль, будьте любезны, и полбутылки шампанского «Монтебелло». Сегодня я жду визита.

– Я очень рад за вас, мадам, сегодня кролик у нас особенно удался: вашему гостю понравится, уверяю вас.

Мне хочется засмеяться, но я сдерживаюсь: любую игру нужно доводить до конца, как делает месье Антрессангль. Хорошие торговцы походят на врачей, посещающих стариков, или фельдшеров из сумасшедшего дома, которые так хорошо умеют приспосабливаться к причудам каждого.

Я едва удерживаюсь, чтобы не сказать ему: «Помните, Марсель, ваша внучка Сильви будет наследницей моего состояния». Однако не стоит портить игру вмешательством реальности, а тем более этой выдумкой о моем богатстве, в которую добряк Антрессангль, конечно же, нисколько не верит, считая ее такой же экстравагантностью, как и мою причуду разыгрывать из себя другого человека. Я благодарю его, а он укладывает в мою сумку тушеное мясо, бутылку оливкового масла и все остальное, оставив торчать наружу ботву моркови.

– Служить вам – всегда удовольствие, мадам Оте… То есть просто мадам. Настоящее удовольствие.

Дорога домой оказывается более длинной и утомительной. Я уже не могу представлять, будто гуляю по набережной. Ведь, купив две порции кролика, я разрушила чары: и вот я снова старуха Отеро, с палкой и сумкой для покупок, возвращающаяся домой. Звенит колокол в церкви.

Не нужно иметь хороший слух, чтобы понять – уже полдень. Коротенький шаг, попытка сделать длинный… ревматическая боль и еще один шажок: так ходят старухи, которым посчастливилось владеть своими ногами в девяносто семь лет. Ногами танцовщицы, какие впору иметь молодой восьмидесятилетней даме. Не хочешь ли посидеть несколько минут на скамье на площади, Лина, чтобы развлечься другой игрой: я имею в виду неровную плитку, открывающую дверь в прошлое и превращающую старую ногу, покрытую подагрическими шишками, в другую, прекрасную, как вчера? «Carallo,[60] нет!» – говорю я, и меня удивляет это слово, которое уже так давно не произносила. Оно хорошо звучит. Буду употреблять его почаще, мне оно нравится: «Carallo!» И я прохожу мимо. Зачем снова искушать судьбу и вызывать из прошлого призраки Пако Колля, Беллини, мистера Вандербильта?… Есть партии, в которые даже самый заядлый игрок не рискнет ввязаться. Хватит на сегодня. Старуха Отеро устала, и ее единственное желание сейчас – добраться до своей комнаты, почистить морковку, срезав зеленые хохолки, похожие на перья артисток мюзик-холла (о нет, долой воспоминания), так вот: почистить их, порезать, добавить кориандр, стакан воды и поставить все ненадолго на огонь. Такое кушанье способно воскресить мертвого.

11 апреля 1965 года на первой полосе газеты «Нис Матен» под двумя фотографиями Беллы Отеро, одна из которых изображала молодую Каролину, а другая – уже престарелую, на балконе гостиницы «Новелти», было написано:

БЕЛЛА ОТЕРО, БЫВШАЯ КОРОЛЕВОЙ ПАРИЖА В НАЧАЛЕ ВЕКА, УМЕРЛА ВЧЕРА В НИЦЦЕ В ВОЗРАСТЕ ДЕВЯНОСТА ШЕСТИ ЛЕТ

Это объявление отсылало к статье на внутренних страницах, где были помещены еще два снимка, запечатлевшие ее комнату в гостинице «Новелти». На первом из них видна довольно приличная часть ее жилища: диван-кровать, а над ним – приколотые к стене фотографии и памятные вырезки. Второй снимок показывал другую сторону комнаты: батарею, потемневший от старости камин, украшенный вязаным ковриком, перед ним – стол с газовой плиткой и стоящей на ней кастрюлей. Лишь две строчки статьи отведены рассказу о причине смерти Каролины Отеро – в основном перечислялись успехи артистки (в одной колонке), тогда как в другой были собраны свидетельства соседей о характере и жизни звезды сцены.

Стоит отметить также, что эта газета, так нравившаяся Каролине и даже заслужившая такую ее оценку: «Человек не умер до тех пор, пока об этом не напишет «Нис Матен» или «Эспуар де Нис», – одновременно с объявлением о смерти Беллы Отеро поместила другую фотографию с подписью: «Завтра состоится свадьба Джонни Холлидэя и Сильви Вартан». Как сказала бы мадемуазель Отеро, «жизнь продолжается, и наше место занимают другие, хотя и ненадолго – до тех пор, пока не состарятся и не исчезнут с первых полос, где в лучшем случае также появится известие об их смерти».

Сообщение о смерти Каролины Отеро, последней куртизанки, как ее называли некоторые, или даже самого воплощения «бель эпок» – как и ожидала Белла, – заняло значительное место в газетах всего мира: от Буэнос-Айреса до Нью-Йорка, от Мадрида и Парижа до Лондона, Берлина и даже Рима. В общем, во всех городах, где она когда-либо выступала, за исключением Санкт-Петербурга (в то время – Ленинграда), уже не интересовавшегося подобными новостями. Ознакомившись со всеми сообщениями о смерти Беллы, я выбрала отрывки и названия некоторых статей – не потому, что они более или менее положительно освещают ее личность, а потому, что излагают события в наиболее сжатой и… правдивой форме (хотя это слово не очень вяжется с образом нашей героини). Однако, как вы сможете убедиться, даже относительно обстоятельств смерти Каролины существуют различные версии. Их сообщили журналистам управляющая домом мадам Депо, подруга Беллы Ассунта Джованьини и господин Марсель Антрессангль, владелец «Тут-э-ля», последний человек, видевший мадам Отеро живой. Каждый рассказал об этом по-своему, однако для начала приведем единственные несомненно достоверные сведения – полицейский отчет, опубликованный в газете «Дерньер Ор» 11 апреля:

«Белла Отеро, бывшая в начале века «королевой Парижа», умерла вчера в Ницце около часу дня от сердечного приступа, в грустной меблированной комнате отеля во время «совершения своего туалета». Рядом с ней, на облупленной старой плитке, разогревалось тушеное кроличье мясо. Каролине Отеро было девяносто семь лет».[61]

Изучив сообщения в газетах и прочие статьи, а также выслушав воспоминания еще живых свидетелей, я смогла выяснить, при каких обстоятельствах был обнаружен труп Каролины.

«Первой тревогу подняла служанка гостиницы в 14.45. Подметая лестницу, она почувствовала сильный запах дыма, проникавшего из-под двери комнаты номер одиннадцать. Были вызваны пожарные, а мадам Депо пошла за хозяйкой ресторана, что неподалеку от гостиницы, мадам Ассунтой Джованьини: у нее единственной, как знали соседи, были ключи от комнаты Отеро. Однако дверь не удалось открыть: в скважину одного из четырех замков, охранявших последнее пристанище Беллы Отеро, был изнутри вставлен ключ. Пришлось ждать приезда пожарных, чтобы они выломали дверь. Тогда вошедшие в это святилище, куда уже давно был запрещен доступ не только журналистам, но и друзьям, увидели убогую обстановку, среди которой прожила свои последние годы знаменитая куртизанка. Помимо старых бытовых предметов, в ее комнате обнаружили коллекцию пожелтевших фотографий, приколотых к стене (на них запечатлена Белла в самом расцвете славы), и стихотворение итальянского поэта Д'Аннунцио с пылким посвящением артистке. На камине лежала кожаная папка с золоченой надписью: «Мадам Отеро – в память о посещении Республики Аргентины. Август – октябрь 1906». Испанскому консулу, сеньору Мендигурену, вызванному по этому случаю, передали два предмета, которые, как предполагали, могли оказаться важными. Это были ключ (по-видимому, от шкатулки) и письмо. Записка, найденная вместе с другими старыми вещами в ящике, где Белла также хранила как реликвии корсеты своей молодости, была, по словам сеньора Мендигурена, копией письма, посланного 11 декабря 1958 года (sic) мэру Вальги (в нем она сообщала о решении завещать свое состояние беднякам этой деревни)».

«В субботу утром Каролина Отеро в последний раз вышла из дома в магазин, расположенный в ста метрах от ее дома, где она обычно каждый день (sic) последние восемь лет покупала готовое блюдо. Как сообщил нам хозяин магазина, Отеро появилась где-то в половине двенадцатого и купила две порции тушеного кролика, сказав, что у нее будет гость».

Свидетельства соседей, кому верить?

Несколько газет приводят свидетельства Ассунты Джованьини, лучшей подруги престарелой Отеро, которой она «поверяла свои тайны». Вот что та рассказывала:

«Каждый день около пяти часов я поднималась к мадам Отеро, чтобы постелить постель и немного прибрать в комнате. Она любила поговорить о своей жизни, но я не слушала ее: всегда одно и то же – праздники, принцы, шампанское… Каролина не хотела никого принимать, потому что никому не доверяла. Я помогала ей из жалости, ведь она была совсем старая, но ее прошлое меня не интересовало».

Другая соседка, «среднего возраста», имени которой газета не называет, рассказала другую, очень странную историю, кажущуюся мне совершенно неправдоподобной. Может быть, эта выдумка основана на заявлении Беллы, сделанном много лет назад, о том, что она «потратила деньги, вырученные за свое последнее жемчужное колье, на помощь бедным Ниццы, часто посещаемых ею». Возможно, вспомнив эту историю, соседка «среднего возраста» (мадам Питу? мадам Перно?) и сообщила журналистам: «Два года назад мадам Отеро ударилась в мистицизм. Она выходила из дому по вечерам и, как говорят, проходила пешком через весь город, чтобы подавать суп беднякам в благотворительном доме в старой части Ниццы».

Мадам Депо, управляющая домом, рисовала другой образ Отеро: у Каролины вовсе не было никакой тяги к мистицизму, а просто невыносимый характер. Однажды, когда мадам Депо объявила ей о своем намерении поднять арендную плату, Каролина запустила ей в голову пустую бутылку из-под шампанского, осыпав всяческими ругательствами. «Она несколько лет отказывалась платить мне за комнату, – добавила управляющая, – однако с недавнего времени стала давать по 200 франков в месяц».

Согласно свидетельству мадам Ивальди, хозяйки дома, в котором находилась гостиница «Новелти», Каролина Отеро была совсем иной – очень любезной и деликатной, хотя и недоверчивой. До такой степени, что даже никогда не выходила из дома: много лет ей приносил еду сын хозяйки Жорж, юноша лет шестнадцати-семнадцати. В некоторых газетах сообщается, что он работал в магазине господина Антрессангля и клал еду в корзинку, привязанную к веревке, а Отеро сама поднимала ее на свой балкон.

Жорж Ивальди, теперь пятидесятилетний мужчина, живет в Монако. Я побывала у него, надеясь получить какие-нибудь интересные сведения. Однако он категорически отрицал, что Каролина поднимала еду в корзинке на веревке. По словам господина Ивальди, он пользовался полным доверием Беллы и каждый день лично приносил ей продукты и газету. Он был ее единственным другом, и Белла поверяла ему свои секреты, которые он, несмотря на мои просьбы, не захотел открыть. Ивальди сказал, что Каролина Отеро была необыкновенной женщиной и он хочет унести с собой в могилу ее тайны – как дань уважения к ней.

Большинство соседей и знакомых престарелой Отеро считали ее неисправимой выдумщицей. Они не верили не только тому, что ее кто-то навещал в последние годы жизни, но и тому, что у нее хранится таинственное богатство. Например, Марсель Антрессангль, хозяин магазина, рассказал после смерти Беллы:

«Мадам Отеро носила с собой много денег. Однажды она открыла передо мной свою сумку и показала лежащие там несколько миллионов франков. Я заметил, что не стоит носить такие суммы с собой, но она только пожала пленами. Кроме того, она говорила моей трехлетней внучке Сильви, что хочет сделать ее своей наследницей, и добавляла: "Да-да… когда-нибудь все откроется"».[62]

Восточное кладбище

Именно семья Антрессангль в полном составе, Ассунта Джованьини и адвокат месье Карюше были теми немногими, кто провожал останки Каролины Отеро на кладбище. Не было ни священника, ни родственников – только фотографы, любопытные и некоторые случайные люди, вроде никому не знакомой семидесятилетней дамы, заявившей сквозь слезы, что она была представлена Каролине Сарой Бернар и до последних дней поддерживала с покойной дружеские отношения. Однако никто из соседей никогда ее не видел.

Похороны Беллы также сопровождались легендами. В статье, опубликованной в «Нис Матен» 16 апреля, сообщалось, что на похоронах было три венка: один – от соседей; второй – от благотворительного учреждения, помогавшего разорившимся артистам мюзик-холла (по другой версии – от казино Монте-Карло), с надписью «Колесо вертится». На третьем, самом загадочном венке было написано всего одно слово: «Поклон».

Свидетели – из тех, с кем мне удалось поговорить, то есть дочь месье Антрессангля, ее муж и господин Карюше – в один голос заявили, что никаких цветов, кроме тех, что принесли они сами, не было. Они считают выдумкой и романтическую историю о престарелом господине на «роллс-ройсе», приводимую почти во всех известных мне биографиях Каролины Отеро, в том числе и в книге Артура Льюиса. «Уверяю вас, в процессии не было «роллс-ройса», – заверила меня дочь Антрессангля, – это не более чем легенда, будто бы по окончании церемонии из автомобиля вышел старый господин и, когда могильщики стали засыпать гроб землей, сорвал с груди орден, поцеловал его, затем бросил в могилу. Неправда и то, что на дверце этого «роллс-ройса» была нарисована королевская корона. В могилу Каролины были брошены лишь веточки мимозы, они упали на гроб (кстати, очень красивый). И катафалк был достойный, и могила, и ее расположение – в солнечном месте, с хорошим видом на долину. Говорят, что мадам позаботилась обо всем за пятнадцать лет до смерти, заплатив 250 000 франков за свою последнюю постановку. У нее всегда был великолепный вкус».

Человек, побывавший на Восточном кладбище в Ницце, сможет в этом убедиться. Надгробная плита Каролины Отеро также очень элегантна: она высечена из розовато-желтого камня, который венчает (еще одна причуда Беллы?) большой христианский крест из того же материала. Кроме того, чья-то сочувственная рука (вероятно, недавно) украсила надгробье букетиками фарфоровых цветов. На могиле Беллы нет ни фотографии, ни дат рождения и смерти, ни памятной надписи – только имя: «К. Отеро».

Когда я смотрела на это надгробие, мне показалось странным, что женщина, так тщательно приготовившаяся к смерти – накрасилась для могильщиков, заказала могильную плиту на пятнадцать лет раньше, выбрала место с видом на долину и оплатила достойные похороны, – не подумала о достойной эпитафии. Какие слова она могла бы выбрать? «В моей жизни было только две страсти – выигрывать и терять»? Это было первое, что пришло мне в голову, но я тотчас отказалась от этого варианта. Каролина Отеро могла предпочесть что угодно, только не очевидность в своей эпитафии. Или: «Разбогатеть можно лежа в постели… но не в одиночестве»? Эту фразу я отвергла так же быстро, как и первую. Она едва ли была бы уместна на надгробной плите женщины, имевшей некогда бесчисленное множество любовников, но более половины жизни остававшейся в одиночестве. «Я была рабыней своих страстей, но мужчины – никогда…»; «Я все поставила на карту и все проиграла…»; «Я знала и богатство и бедность, но не отказалась бы повторить все сначала, даже грустный конец…».

Возможно, последняя фраза – лучшая эпитафия для женщины, с достоинством перенесшей жизненный крах. Однако есть еще одна фраза, касающаяся жизненного принципа Отеро, тесно связанного с игрой, а именно – вымысла как основы жизни. Поэтому в тот день, прежде чем покинуть Восточное кладбище, я решила написать ей эпитафию на линованном листе тетради, которая всегда была со мной в течение этих двух лет, пока длились мои исследования. Это фраза была сказана Беллой в оправдание мифов, украшавших ее биографию.

«Нет мечты, которая бы устояла против безжалостного солнечного света или холодного клинка Действительности», – написала я крупными буквами и, вырвав страницу, спрятала ее за букетом из фарфоровых роз на могильной плите.

Наверное, ветер Лазурного берега уже унес этот листок далеко-далек