/ Language: Русский / Genre:sf_social / Series: Лес Рук и Зубов

Лес Рук и Зубов

Керри Райан

В мире, в котором живет Мэри, все просто и понятно: Союз сестер всегда знает, как должно поступать, стражи всегда защитят и помогут, а нечестивые никогда не перестанут жаждать человеческой крови… И еще нужно держаться подальше от забора, что окружает деревню и защищает ее жителей от Леса Рук и Зубов. Но однажды забор рушится, и мирная жизнь деревни превращается в кошмар. Теперь Мэри предстоит сделать нелегкий выбор между долгом и мечтой, между тем, кто ее любит, и тем, кого любит она, между смертью и жизнью.

Керри Райан

ЛЕС РУК И ЗУБОВ

Посвящаю Джи-Пи.

За то, что подарил мне мир.

I

В детстве мама часто рассказывала мне про океан: огромный водный простор до самого горизонта, который беспрестанно движется, вновь и вновь бросая на берег волны. Однажды она показала мне выцветшую и потрепанную фотографию, на которой моя прапрапрабабушка, еще совсем маленькая, стоит в океане. Фотография давно сгорела при пожаре, но я хорошо ее помню. Помню крохотную девочку, окруженную безбрежным ничто.

В маминых историях, которые передавались из поколения в поколение женщинами нашей семьи, океан пел подобно ветру в деревьях, а люди катались по волнам. Как-то раз, во время очередной засухи, я спросила маму: если где-то есть столько воды, почему наши ручьи иногда пересыхают? Она ответила, что океанскую воду пить нельзя: она чересчур соленая.

Тогда-то я и перестала расспрашивать ее про океан. Разве может быть в мире так много соли? И разве мог Господь допустить, чтобы столько воды пропадало зря?

Однако порой я стою на краю Леса Рук и Зубов, смотрю в бесконечную чащу и воображаю, что все это сплошная вода, до самого горизонта. Я закрываю глаза, слушаю пение ветра в деревьях и представляю мир, в котором над моей головой смыкались бы только волны.

Мир без Нечестивых, мир без Леса Рук и Зубов.

Часто рядом стоит мама: прикрывая глаза от солнца, она высматривает за забором нашего папу.

Она единственная верит, что ее муж не Возвратился и когда-нибудь придет домой прежним человеком. Сама я уже давно потеряла эту веру и пытаюсь жить дальше, как можно глубже запрятав свою боль. Порой мне бывает страшно подходить к краю Леса. Я боюсь увидеть отца среди прочих Нечестивых: жалобно стонущего, в лохмотьях, с обвислой кожей и пальцами, изодранными в кровь от бесконечных попыток сломать железные преграды.

До сих пор его никто не видел, и это дает моей маме повод надеяться. По ночам она молит Бога, чтобы он нашел в чаще Леса какое-нибудь поселение вроде нашего. Но все остальные уже давно потеряли надежду. Сестры говорят, наша деревня единственная на белом свете.

Мой брат Джед стал брать больше дозорных смен: Стражи круглосуточно обходят заборы. Как и я, Джед давно понял, что отец теперь тоже Нечестивый. Он надеется заметить его первым и убить, чтобы мама никогда не увидела, во что превратился ее муж.

Деревенские жители сходят с ума, видя своих любимых среди Нечестивых. Сын одной женщины случайно заразился во время дозора: от горя и ужаса она подожгла себя и спалила полдеревни. В том пожаре сгорели все наши фамильные ценности (я была еще ребенком), и теперь ничто не напоминает нам о жизни до Возврата. Впрочем, к тому времени многие вещи сами превратились в труху и навевали лишь призрачные, едва уловимые воспоминания.

Мы с Джедом присматриваем за мамой и не разрешаем ей одной подходить к забору. Раньше нам помогала жена Джеда, Бет, но потом она забеременела, и Сестры запретили ей вставать с постели, чтобы не потерять первенца. Мы с братом остались вдвоем.

Однажды на берегу ручья, куда я хожу стирать белье, ко мне подходит брат Бет. Сколько себя помню, мы с Гарольдом всегда дружили — других сверстников в деревне у меня почти нет. Он вручает мне букет полевых цветов, а сам принимается выкручивать и отжимать мои простыни.

— Как мама? — спрашивает. Чего-чего, а вежливости ему не занимать.

Я опускаю голову и мою руки в ручье. Вообще-то мне пора возвращаться домой, я и так слишком много времени потратила на себя. Мама уже наверняка расхаживает туда-сюда по двору, дожидаясь моего возвращения. Джед ушел в длинную смену; время от времени Стражи обходят весь забор по периметру и укрепляют слабые места, а мама днем привыкла высматривать в Лесу папу. На всякий случай я должна быть рядом, чтобы утешить ее и не подпустить к забору.

— Все еще надеется, — отвечаю я.

Гарри сочувственно цокает языком. Мы оба знаем, что надежды нет.

Он находит под водой мои руки и накрывает своими ладонями. Я знала, что рано или поздно это случится. Гарри давно смотрит на меня по-другому, его взгляд изменился, а в наши дружеские отношения закралось какое-то напряжение. Мы больше не дети, и уже давно.

— Мэри, я… — Он на миг умолкает. — Я хотел пригласить тебя на Праздник урожая в следующие выходные.

Я смотрю на наши руки под водой. Пальцы покалывает от холода, а руки Гарри кажутся такими теплыми и мягкими… Минуту я раздумываю над его предложением. На осеннем Празднике урожая молодые люди и девушки брачного возраста объясняются друг другу в любви. Это начало ухаживания, и за зиму они должны решить, хотят ли создавать семью со своим избранником или избранницей. Почти всегда ухаживание заканчивается весной тремя обрядами Браковенчания: их устраивают во время Райской седмицы, когда в деревне женят молодых и крестят младенцев. Пары расстаются очень редко, ведь брак у нас строится не на любви, а на долге.

Каждый год я с удивлением наблюдаю за новыми союзами. За тем, как мои бывшие друзья находят себе пару, знакомятся ближе, готовятся к следующему шагу. Осенью они признаются друг другу в любви и начинают ухаживание. Я всегда считала, что так будет и со мной. После страшной хвори, от которой погибли почти все дети моего возраста, нам, чудом уцелевшим, очень важно найти себе пару и создать семью. Так важно, что в Союз Сестер и вступать-то некому.

Я надеялась, что найду не просто пару, а настоящую любовь как у моих родителей.

Однако, хотя в последние два года свободных девушек почти не осталось, никто еще не пытался за мной ухаживать.

Последние несколько недель все мои мысли были о пропавшем за забором отце. О матери, раздавленной горем и безысходностью. О собственном горе. До сих пор мне как-то не приходило в голову, что всех остальных девушек уже пригласили на Праздник урожая. И теперь либо меня пригласят, либо я останусь никому не нужной.

Временами я не могу выбросить из головы мыслей о младшем брате Гарри, Трэвисе. Именно его внимание я пыталась привлечь все лето, именно эту дружбу я хотела превратить в нечто большее. Но он никогда не отвечал взаимностью на мои неуклюжие намеки.

Словно прочитав мои мысли, Гарри произносит:

— Трэвис пригласил Кассандру.

Ничего не могу с собой поделать: меня охватывают злость и отчаяние. Моей лучшей подруге удалось то, на что я оказалась не способна. Она добилась его внимания, а я нет.

Ответить мне нечего. Я вспоминаю, как красиво солнечные лучи играли на лице Трэвиса, когда он улыбался, и заглядываю в глаза Гарри, пытаясь увидеть ту же игру. В конце концов, они братья, да к тому же погодки. Однако, кроме тепла его мягких ладоней, я ничего не чувствую.

Конечно, я должна радоваться, и радуюсь, что меня наконец пригласили на Праздник урожая, но в глубине души не перестаю гадать: сможет ли наша давняя дружба за долгую темную зиму перерасти в нечто большее?

Гарри широко улыбается и склоняет ко мне голову, а я могу думать лишь об одном: неужели это мой первый поцелуй? С Гарри?

Его губы не успевают коснуться моих.

Нас останавливает вой сирены. Ее не включали так давно, что несколько секунд она хрипит и свистит, прежде чем зареветь в полную мощь.

Мы с Гарри заглядываем друг другу в глаза, я чувствую на лице его дыхание.

— Разве сегодня должно быть учение? — спрашиваю я.

Он трясет головой, глаза широко распахнуты; мои наверняка тоже. Отец Гарри — глава Стражей, так что обо всех учениях он знает заранее. Я вскакиваю и уже готовлюсь со всех ног бежать домой. Все тело, каждый дюйм кожи, покалывает, сердце больно сжимается в кулак. Я могу думать только о маме.

Гарри хватает меня за руку:

— Лучше остаться здесь. Вдруг Нечестивые вторглись в деревню? Тут безопасней. Надо найти платформу.

Ужас сковывает радужку его глаз, пальцы впиваются в мое запястье чуть не до крови, но я все же вырываюсь и бегу прочь.

Я карабкаюсь прямиком на вершину холма, не обращая внимания на извилистую тропинку и цепляясь руками за траву и ветки. Одолев крутой склон, оглядываюсь на Гарри: он так и стоит на берегу ручья, закрыв руками лицо. Его губы шевелятся, как будто он выкрикивает мое имя, но я слышу только вой сирены, обжигающий уши и отдающийся внутри оглушительным эхом.

Всю свою жизнь меня готовили к этому звуку. Я еще и ходить-то не научилась, а уже знала, что вой сирены означает смерть. Что Нечестивые каким-то образом проломили забор и разгуливают по деревне. Что надо скорей хватать оружие, лезть на платформы и поднимать лестницы, даже если внизу еще остались живые люди.

По словам мамы, в самом начале, когда ее прапрапрабабушка была еще ребенком, сирена выла, почти не смолкая, а деревню без конца осаждали Нечестивые. Но со временем заборы укрепили, сформировалась Стража, и вторжения стали большой редкостью: в последние годы тревога всегда была учебной. Я не говорю, что на моей жизни сирена ни разу не выла по-настоящему, но я прекрасно умею стирать ненужные воспоминания. Поверьте, это не делает меня беспечной: бояться Нечестивых можно издалека.

Чем ближе я подхожу к краю деревни, тем медленнее передвигаются ноги. Я уже вижу, что платформы на деревьях забиты битком, некоторые лестницы подняты. Всюду царит хаос. Матери тащат за собой плачущих детей, в траве и на дорогах разбросаны вещи.

Тут сирена резко умолкает. Наступает тишина, все замирают на месте. Чей-то ребенок продолжает реветь, на солнце набегает туча. Небольшой отряд Стражей ведет кого-то к собору.

— Мама… — обмирая, шепчу я.

Не знаю как, но я все понимаю в ту же секунду. Напрасно я замешкалась у ручья, напрасно позволила Гарри держать под водой мои руки, пока мама поджидала меня дома, чтобы пойти к забору высматривать отца.

Кое-как переставляя задеревеневшие ноги, я иду к собору старинному каменному зданию, построенному задолго до Возврата. Его тяжелые деревянные ворота широко распахнуты. Деревенские жители расступаются, пряча глаза и пропуская меня вперед. На краю толпы кто-то бормочет:

— Она подошла слишком близко, вот ее и цапнули.

Внутри холодно: каменные стены словно впитывают все тепло из воздуха. Волосы на моих руках тотчас встают дыбом. В тусклом свете я различаю Сестер, окруживших плачущую и стонущую женщину — живую. Моя мать прекрасно знала, что от забора и от Нечестивых надо держаться подальше. Слишком много жителей деревни погибло именно таким образом. Должно быть, она увидела в лесу отца… Я зажмуриваюсь: все тело заново пронзает боль утраты.

Я должна была пойти с ней.

Мне хочется свернуться в клубок, спрятаться от всего, что случилось. Вместо этого я подбегаю к маме, падаю, кладу голову ей на колени, беру ее руку и прижимаю к своим волосам.

Если бы меня попросили свести всю жизнь к одному впечатлению, я бы описала его так: мы с мамой сидим у камина, она ласково перебирает мои волосы и рассказывает истории о жизни нашей семьи до Возврата.

Теперь руки у мамы липкие от крови. Я закрываю глаза, лишь бы не видеть этого, не знать, насколько серьезна рана.

Мама успокаивается, ее руки начинают машинально гладить мои волосы, стягивают бандану. Она качается и что-то тихо бормочет, но слов не разобрать.

Сестры на время оставляют нас в покое. Они стоят поодаль вместе с избранными Стражами, так называемой Гильдией, и решают мамину судьбу. Если Нечестивые ее поцарапали, за мамой долгое время будут тщательно присматривать, хотя заразиться таким образом и невозможно. Но если ее укусили, а значит, заразили, то исхода может быть только два. Убить ее прямо сейчас или бросить за решетку, дождаться смерти и прогнать за забор. Решать предоставят моей маме, если признают ее вменяемой.

Спасти душу, умерев быстрой смертью, или вечно мыкаться среди Нечестивых?

В школе нас учили, что изначально, сразу после Возврата, зараженным не предоставляли такого выбора. Их убивали почти сразу. То было до перемен к лучшему, когда никто еще не верил, что живые смогут одержать победу в противостоянии с мертвыми.

Но потом одна зараженная вдова обратилась к Сестрам с мольбой отпустить ее в Лес, к мужу. Она просила не отнимать у нее права сдержать супружеские клятвы, данные любимому. Жизнь к тому времени успела войти в нормальное русло, люди успокоились, насколько это вообще возможно в мире Нечестивых. И вдова привела очень веский довод: единственное, что по-настоящему отличает живых от Нечестивых, это свобода воли, возможность выбора. Она сделала выбор и хочет остаться с мужем. Сестры долго спорили с Гильдией, но последнее слово в нашей деревне всегда за Союзом Сестер. Одной Нечестивой больше, одной меньше — невелика разница, решили они. Три Стража сопроводили вдову к забору и держали ее в клетке у ворот до тех пор, пока зараза не сделала свое дело, а затем вытолкали в Лес.

Не представляю, как можно обречь человека на такую судьбу. Но свободная воля есть свободная воля.

II

— До прихода брата ты побудешь с нами, — говорят мне Сестры.

Джед до сих пор не вернулся с дозора. Сестры отправили за ним гонца, однако мама к этому времени наверняка умрет, и переубедить ее Джед не успеет.

Она решила отправиться к Нечестивым. Я точно знаю, что брат свалит всю вину на меня. Скажет, что я должна была сама принять решение и попросить Стражей убить маму.

Не знаю, как мне отвечать на его упреки.

Предание живого человека Лесу — непростой ритуал. Стражам давно известно, что спешить тут нельзя: живой человек, пусть и зараженный, становится пищей для Нечестивых. Они попросту его съедают.

Однако и держать укушенных в деревне, среди живых, очень опасно. Стражи не вправе рисковать, потому что никто не знает, когда именно зараженный человек умрет и Возвратится. Все зависит от тяжести травмы: после маленького укуса организм может тщетно бороться с заразой несколько дней, а от большого количества укусов Возврат происходит в считаные секунды.

Поэтому Стражи разработали сложную систему ворот и блоков, которая позволяет до самой смерти держать зараженного в своеобразном чистилище между миром живых и Нечестивых. Сюда-то и поместили мою маму, а я сижу рядом и слушаю, как она щелкает зубами, точно кошка, приметившая птицу: зараза бушует в ее теле. Она не в состоянии говорить и ничего не понимает.

К ее левой лодыжке привязана толстая веревка, которую мама рассеянно теребит. Мы все ждем неизбежного, но, судя по ране, Возвратится она не раньше завтрашнего дня.

Я сижу по одну сторону забора, а мама — по другую. Наедине нас не оставляют: боятся, как бы я от горя не спятила и не распахнула ворота. Нечестивые не заставят себя долго ждать, и начнется вторжение. К нам с мамой приставили личного Стража — приятеля моего брата. Именно он будет открывать и закрывать ворота, именно он убьет меня, если я кинусь к матери после ее Возврата. Такое соглашение я заключила с Сестрами: они разрешили мне побыть с мамой, но в случае чего меня убьют сразу, без разговоров.

Я сижу, обхватив колени руками. Ноги давно отнялись, как будто сердце отказалось качать по ним кровь.

Я дожидаюсь маминой смерти.

Время потеряло всякий смысл, кроме одного: это медленный марш к Возврату моей матери. Если бы оно стало чем-то материальным, осязаемым… Тогда я могла бы схватить его, встряхнуть и остановить. Увы, время ускользает и течет дальше, день идет своим чередом. Меня приходят проведать соседи, однако сказать им особо нечего. Жена моего брата, Бет, передала, что молится за нас, но Сестры не позволяют ей вставать с постели: любое движение может привести к выкидышу.

Один раз я видела Гарри: он стоял поодаль в ярком свете полуденного солнца. Я рада, что он так и не решился подойти, не попытался заговорить со мной о сегодняшнем утре, когда он держал мои руки под водой и не пускал меня к маме.

Интересно, он до сих пор считает, что мы вместе пойдем на Праздник урожая? Разумеется, из-за одной смерти праздник не отменят. Сестры часто напоминают нам, что таков порядок вещей после Возврата: жизнь продолжается, несмотря ни на что. Мы будем вечно нести бремя ее цикла.

На закате Кассандра приносит мне ужин и садится рядом. Закат сегодня до боли прекрасен, на бледном лице и белокурых волосах Кэсс играют яркие краски. Страж держится на почтительном расстоянии, зная, что конец близок. Меня попеременно терзают два чувства: надежда, что скоро мама Возвратится и ее мукам придет конец, и страх, что она уйдет слишком рано и я потеряю ее навсегда.

Несколько минут проходят в тишине, а потом я спрашиваю:

— Кэсс, ты веришь в океан? Думаешь, он существует?

Я наблюдаю за игрой света в вершинах деревьев, за причудливыми, искаженными тенями.

— Напомни-ка, что твоя мама говорила про океан? — тихо и ласково спрашивает она.

— Что это огромный водный простор без конца и края.

Кэсс никогда не пыталась развеять мои иллюзии и внимательно слушала истории о жизни до Возврата, передаваемые из поколения в поколение женщинами нашей семьи. Однажды мама Кэсс даже запретила ей со мной водиться: мол, я забиваю голову ее дочери богохульным враньем. Но деревня наша слишком мала, чтобы подобный запрет мог кого-то остановить.

— Я просто не представляю, как в мире может быть столько воды, Мэри, — говорит Кэсс в очередной раз. Ее глаза ярко блестят в закатных лучах. — И не могу представить себе место без Нечестивых. — Она хмурит брови. — Ведь если бы такое место было, мы жили бы там, а не здесь.

Крупная слеза набухает в уголке ее глаза, переливаясь на заходящем солнце, и наконец стекает по щеке: Кэсс слишком больно видеть мою маму в загоне. Я обнимаю подругу, укладываю ее голову себе на колени, отвернув от Леса, и глажу белокурые волосы, как мама раньше гладила мои. Мы вместе смотрим на загорающиеся окна деревенских домов. Когда моя мама была совсем маленькой, в рождественскую ночь Сестры запускали старый генератор. Эту историю я еще не рассказывала Кэсс и хочу рассказать сейчас — о том, как раз в году наша маленькая деревушка сияла ярче неба.

Но Кэсс уже перестала плакать и только хлюпает носом. Лучше не буду забивать ей голову своими небылицами.

Уходя, она умоляет меня пойти с ней. Но я не могу. Я объясняю, что должна быть здесь, когда все случится. Кэсс от ужаса закрывает руками рот и убегает в деревню.

Мне хочется убежать вместе с ней, спрятаться где-нибудь и навсегда забыть этот день. Однако я остаюсь. Пальцы дрожат, воздух застревает в горле. Я должна увидеть, во что превратится моя мать. Сегодня утром я бросила ее одну и обязана ей хотя бы этим.

Снова смотрю за забор. Глядя на последние лучи заходящего солнца, от которых мне под ноги ложатся перекрещивающиеся тени ветвей, я немного затуманиваю зрение, и железная сетка забора сразу пропадает. Вокруг меня целый, ничем не разделенный мир.

— Мам? — шепчу я на рассвете.

Ночью было новолуние, и я просидела несколько часов в полной темноте, слушая шорохи за забором и воображая худшее. Каждый хруст и треск означали, что Нечестивые наконец нашли слабое место в железном заборе и проломили его.

Теперь воздух стал влажнее и светлее. Я подползаю на четвереньках поближе к загону, в котором сидит моя мать. Она там, неподвижно лежит на земле. Мне начинает казаться, что она умерла и вот-вот Возвратится. Желчь и ужас поднимаются по горлу, я хочу закричать, но не могу выдавить ни звука, так и сижу с открытым ртом и оскаленными зубами.

Хотя ноги путаются в юбках, я ползу дальше и почти успеваю добраться до забора, когда слышу предостерегающий крик Стража.

— Она еще жива! Не знаю, откуда мне это известно, но это правда.

Страж оглядывается, видит, что поблизости никого нет, и кивает. Я хватаюсь пальцами за тонкую ржавую сетку и чувствую, как острый металл впивается в ладони.

— Океан, — бормочет мама.

Потом резко вскидывает голову и оглядывается по сторонам: ее глаза широко распахнуты и расфокусированы, но прозрачны. Она подползает к забору и сплетает свои пальцы с моими.

— Океан, Мэри, океан! — яростно бормочет она.

Я начинаю бояться, что Страж решит, будто она Возвратилась, и убьет меня, но отнять руки от забора не могу: слишком крепка ее хватка.

— Океан такой красивый. — Она снова и снова повторяет одно и то же, глаза блестят от непролитых слез. — Вода, волны, песок, соль!

Мама начинает трясти забор, и волны разбегаются по железной сетке в разные стороны. Откуда в ней взялась такая сила? Она ведь так долго умирала…

— Оно пожирает меня, — уже шепотом произносит мама и гладит пальцем мою руку. — Девочка моя. Не забыть бы мою девочку.

Слезы катятся из ее глаз, я слышу крик Стража, а в следующий миг мама падает на землю, и наши руки разъединяются навсегда.

* * *

В секунды между смертью мамы и ее Возвратом я перестаю верить в Бога.

* * *

Страж быстро хватает веревку, привязанную к лодыжке моей мамы, а я отползаю от забора. Веревка перекинута через колеса системы блоков, закрепленной в ветвях над нашими головами, и, когда Страж дергает за один ее конец, мою маму на другом конце относит к самому краю загона. Затем Страж нажимает рычаг, открывает ворота, и ее безжизненное тело выскальзывает в Лес Рук и Зубов. Веревку обрубают, ворота закрываются. На секунду мир вокруг нас замолкает, утренняя дымка приглушает даже наше дыхание.

Исполнив свой долг и окончательно предав тело моей матери Нечестивым, Страж кладет руку мне на плечо — чтобы утешить или удержать? Неважно. Я, кажется, чувствую пульс крови в его пальцах. Мы оба настолько живы, когда вокруг столько смерти…

Я никак не могу решить, хочу ли я остаться и смотреть, как она Возвратится. Если я вообще смогу вынести это зрелище… Но мне нужно узнать, что произойдет в этот миг. Промелькнет ли в ее глазах искра узнавания? Вспомнит ли она меня? Вспомнит ли свою прежнюю жизнь?

Мама рассказывала, что задолго до Возврата люди часто задавались вопросом о том, что происходит после смерти. Целые религии рождались и строились на попытках ответить на этот вопрос.

Теперь мы узнали на него ответ, но возник новый: почему?

Внезапно меня пронзает острая боль сожаления. Надо было одеть ее лучше, теплее, обуть поудобней… Написать на бумажке, что люблю ее, и приколоть эту бумажку к платью… Интересно, когда она найдет отца, узнают ли они друг друга? Перед глазами возникает картинка: они с папой стоят за забором и держатся за руки…

Внезапно мама вскакивает на ноги — я даже не успеваю сообразить, что происходит. Секунду она смотрит на меня, а потом мой мир разбивают вдребезги ее крики, переходящие в глухие стоны, когда рвутся голосовые связки.

Я шагаю навстречу маме, не обращая внимания на руку Стража, когда раздается предостерегающий крик.

Это Джед. Я не слышала его шагов, но уже чую запах леса, тяжелой работы и дыма из нашего дома. Я не смотрю на него, однако чувствую его присутствие и обмякаю. Он пришел со смены ровно к той минуте, когда мама умерла и Возвратилась.

Позже в нем заговорит Страж: он начнет допрашивать меня и отчитывать. Я позволила маме сделать этот выбор, я задержалась у ручья и подвела всю семью. Я думала только о себе и не понимала, что мама пойдет к Лесу одна. Меня не было рядом, чтобы ее остановить.

Но пока он просто мой брат. Оба наших родителя умерли, и мы остались одни на всем белом свете.

III

После моего возвращения в собор Сестры первым делом раздевают меня донага и окунают с головой в священный колодец. Я отчасти жду, что вода начнет жечь мою плоть, ведь я больше не верю в Господа, но ничего такого не происходит. Сестры бормочут молитвы и растирают мое тело. Краем глаза я успеваю заметить, как из собора выводят моего брата.

Потом меня вытаскивают из святой воды. Глаза щиплет, длинные волосы паутиной покрывают лицо; я отплевываюсь и кашляю.

— Ты останешься в этих стенах, — говорят мне Сестры. — Мы не можем пустить тебя к забору.

Я прекрасно понимаю это и сознаю, что никакие уговоры не заставят их передумать. Но мне ужасно досадно, что они так плохо обо мне думают. Я не дура и за мамой не пойду.

Ее ведь больше нет.

Меня закутывают в одеяло и ведут по длинному коридору, которого я раньше не замечала, затем по ступеням вниз, в комнату с каменными стенами и каменным полом, койкой и единственным окошком, выходящим на погост и Лес. Меня так и тянет расхохотаться: если они думают, что я выкину какую-нибудь глупость, зачем запирать меня в комнате с видом на место, где Возвратилась моя мать? Я отчетливо вижу ворота, через которые ее тащили, и даже нескольких Нечестивых у забора. Их стоны летят в открытое окно.

— Почему мне нельзя домой? — спрашиваю я уходящих Сестер.

Старшая из них, Сестра Табита, останавливается на пороге и отвечает:

— Пока тебе лучше побыть здесь.

— А как же мой брат?

Я крепко обхватываю себя руками.

Сестра молча затворяет дверь и запирает ее на щеколду, оставляя меня наедине со стонами Нечестивых.

Какое-то время я наблюдаю за перемещением солнца по небу. Дневной зной отгоняет Нечестивых от забора и заставляет прятаться в лесу, где они впадают в некое подобие спячки и просыпаются только от запаха человеческой плоти.

Я внимательно слежу за забором, пытаясь разглядеть там маму, но она так и не появляется.

Ночью луны нет, лишь звезды постепенно наполняют черную пустоту. Потом небо медленно затягивают низкие тучи, и в кромешной темноте уже ничего не разглядеть. Я отхожу от окна и сажусь на койку, не зажигая свечи на столике рядом с дверью.

Хочется забыться сном, остановить вихрь страшных воспоминаний, что кружат в моей голове. Положить конец гложущей меня изнутри боли.

Сквозь щель под дверью в комнату проникает тоненькая полоска света. Я едва различаю стены комнаты. Где-то верещит сверчок. Я накрываюсь одеялом с головой, подтягиваю коленки к груди и тихо дышу, горюя по маме.

* * *

На следующий день мои глаза горят от недосыпа. Полностью отгородившись от всего остального, я слежу за солнечными лучами на полу: пятна света уползают все дальше и дальше к противоположной стене. Кто-то приносит еду и воду, но я ни к чему не притрагиваюсь. Позже приходит Сестра Табита. Она говорит, что просто зашла меня проведать, но я-то знаю, что она оценивает мое психическое состояние, не сошла ли я с ума после смерти обоих родителей. Так день и проходит: еда, Сестра Табита, вода, Сестра Табита… и так далее, и так далее.

Отчасти мне хочется взбунтоваться, вырваться из этой комнаты. Сбежать и оплакивать маму вместе с братом. Но я слишком выбилась из сил, тело почти не слушается. Здесь хотя бы тепло, меня кормят, не мучают расспросами и упреками. Я никому не должна объяснять, почему бросила маму одну, почему меня не было рядом.

Все время я провожу в воспоминаниях. Лежу на полу с закрытыми глазами, полностью расслабившись, стараясь ощутить мамины руки в волосах, и прокручиваю в уме ее истории. Я пытаюсь вспомнить их во всех мельчайших подробностях и с ужасом понимаю, что многое уже забыла. Чудесные небылицы об океанах, высоченных домах до самого неба и полетах на Луну. Я хочу, чтобы они навсегда отпечатались в моей памяти, стали неотъемлемой частью моего организма, которую я уже не смогу потерять, как потеряла родителей.

Брат не приходит меня навестить, Сестры тоже ничего о нем не говорят. Интересно, что он обо мне думает? Мне хочется разозлиться на него, целиком отдаться любому другому чувству, кроме потрясения и боли, но я понимаю: Джед так скорбит.

Через неделю моего заточения в комнату входит Сестра Табита и вручает мне черную тунику, отныне я свободна и должна благодарить Бога за волю к жизни, которая позволяет мне двигаться дальше.

Я киваю (Бога в моей жизни больше нет, но об этом лучше помалкивать) и медленно бреду к дому, где совсем недавно счастливо жила моя семья. Теперь этот дом принадлежит брату: после смерти родителей все имущество унаследовал единственный сын. Ничего не могу поделать: сердце щемит от осознания, что мамы там больше нет. И никогда не будет. Зато сколько воспоминаний таится в этих бревенчатых стенах, сколько тепла, смеха и надежд…

Я почти вижу, как все это сочится наружу и тает в солнечном свете. Дом словно бы очищается от истории нашей семьи. Забывает маму, ее рассказы, наше с Джедом счастливое детство. Я машинально прикладываю руку к стене справа от входной двери. Как и на всех деревенских постройках, там вырезана строчка из Писания. Переступая порог, мы обязаны проводить рукой по этой резьбе, чтобы всегда помнить Бога и Его слова.

Обычно они наполняли меня светом и благодатью. Но сегодня ничего такого не происходит, внутри лишь прежняя щемящая боль. Неужели теперь, когда я перестала верить в Бога, мне уже не обрести душевного покоя?

Деревянная резьба отполирована до блеска руками нескольких поколений нашей семьи. Резьба, которую моя мать больше никогда не погладит.

Внезапно дверь открывается: брат словно ждал моего прихода. Я испуганно отдергиваю руку. При виде Джеда меня вновь наполняют воспоминания и острая боль. Он не пускает меня внутрь — видимо, чтобы Бет не услышала нашего разговора.

Честно говоря, его упрямство меня поражает. Когда-то мы с ним были лучшими друзьями и все рассказывали друг другу. При этом он всегда оставался папиным сыном, а я — маминой дочкой. Гибель отца была для него слишком тяжелым испытанием; за последние несколько месяцев он стал черствым, полностью отдался работе и добился серьезных успехов на поприще Стража. Я сцепляю руки перед собой, пытаясь отыскать в его лице былую нежность и любовь, но вижу только хладнокровие и решительность.

— Почему ты ее отпустила? — с порога спрашивает Джед. Рукой он прикрывает глаза от солнца, позой напоминая мне маму: вот так она стояла на краю Леса и пыталась разглядеть в чаще отца.

Я ждала этого вопроса, но по-прежнему не знаю, какой ответ его устроит.

— Она сама так решила.

Джед плюет на землю у моих ног, и несколько капель слюны застревают в его короткой черной бороде.

— Решать было не маме. — Голос у него напряженный, однако он сдерживает крик, чтобы не устраивать скандала на глазах всей деревни. — Она ничего не соображала.

Меня окатывает его болью и яростью, и я бы рада разделить эти чувства с братом, облегчить его бремя. Но мне хватает и своих… Я не в состоянии ему помочь.

— Я не смогла ее убить, Джед. — Усилием воли заставляю себя не опускать глаза.

— А бросить ее к Нечестивым не убийство, Мэри? — Джед больно хватает меня за плечо, впиваясь пальцами в кожу. — Ты хоть понимаешь, что теперь ее должен буду убить я на дозоре? Или прикажешь сохранить ей жизнь? Да это и не жизнь вовсе! Это противоестественно! Мерзко, неправильно и отвратительно! Поверить не могу, что ты так со мной поступила. Я должен убить нашу мать, потому что тебе не хватило духу.

Выходит, чтобы ему не пришлось делать этот выбор, его должна была сделать я?

— Прости, Джед.

Я не вижу другого способа наладить отношения. Он Страж, его долг охранять деревню, укреплять забор и убивать зараженных. Не знаю, как втолковать ему, что это был мамин выбор, а не мой. Она отдавала себе отчет, что однажды ее может убить родной сын. Как объяснить Джеду, что иногда любовь и верность вынуждают человека уйти в Лес за своим избранником, даже если это значит отвергнуть все остальное?

Я хочу обнять брата и подаюсь вперед, но он держит руку на моем плече и не дает приблизиться.

— Теперь я глава семьи, Мэри.

Я пытаюсь улыбнуться и напомнить ему, что он всегда будет мне братом.

— Это ведь не значит, что тебе нельзя обнять родную сестру.

Вопреки моим ожиданиям Джед не улыбается в ответ.

— Я слышал, ты скоро войдешь в Союз Сестер.

Его слова бьют меня как обухом по голове.

Я ждала от брата какой угодно реакции — гнева, боли, раскаяния, — но даже в самых худших кошмарах мне не могло присниться, что он вышвырнет меня за порог и отдаст Сестрам, не снизойдя даже до нормального разговора, не дав объясниться. Вот почему он не приходил в собор: для него я уже стала одной из Сестер, и мое место среди них.

Впрочем, нет, отчасти я ждала и боялась такого исхода. Бредя по улице к дому, я почему-то знала, что мне не позволят войти и собрать мамины вещи. Джед все заберет себе.

— Твоей руки никто не попросил, Мэри. Ты никому не нужна. За тобой не будут ухаживать этой зимой. — Его пальцы больно сжимают мое плечо.

— Гарри… — Я беспомощно показываю за спину, где за холмом скрывается ручей — на его берегу всего неделю назад Гарри пригласил меня на Праздник урожая. Я пытаюсь вспомнить, что я ответила.

Джед уже качает головой, а у меня в ушах стоит растерянный рев мыслей. Я открываю рот, однако брат меня осаживает:

— Никто не попросил твоей руки.

Я молча таращусь на него, чувствуя, как все силы, мысли и чувства покидают мое тело. В нашей деревне у молодой незамужней девушки три выбора: либо она живет с родными, либо выходит замуж, либо становится Сестрой. Вскоре после Возврата нашу деревню полностью отрезало от остального мира, и, хотя со временем ее население значительно выросло, здоровым молодым людям и девушкам надлежало создавать семью и продолжать человеческий род.

А потом страшная болезнь погубила почти всех моих сверстников, и рождение детей стало для деревенских жителей задачей первостепенной важности. Поскольку нас осталось так мало, я росла в постоянном ожидании, что этой осенью Гарри попросит моей руки. Или другие юноши проявят интерес. Я надеялась встретить настоящую любовь, как моя мама, которая предпочла уйти в Лес Рук и Зубов за своим Нечестивым мужем.

Конечно, Джед мог приютить меня и подождать, не сделают ли мне предложения следующей осенью. Мог дать остальным деревенским семьям немного свыкнуться с мыслью, что оба моих родителя теперь Нечестивые, что на нашей семье лежит печать вечной смерти. Но Джед решил по-другому.

— Время еще есть, — говорю я и слышу отчаяние в собственном голосе, мольбу взять меня к себе, ведь у нас никого нет, кроме друг друга.

— Твое место среди Сестер, — равнодушно произносит Джед. — Удачи. — И отталкивает меня от входа в дом.

Я заглядываю ему в глаза и вижу, что удачи мне он желает искренне.

— А Бет? — спрашиваю я, всеми силами оттягивая момент расставания, надеясь вновь разжечь огонь дружбы, связывавшей нас столько лет, всю жизнь.

На его скулах вздуваются желваки, рука упирается в дверной косяк.

— Она выкинула, — отвечает Джед и уходит в дом. Темнота прихожей скрывает выражение его лица. — У нас был бы мальчик, — добавляет он и захлопывает дверь.

Я делаю шаг вперед, уже готовясь ворваться в дом наперекор воле брата, но потом слышу щелчок замка и замираю на месте. Мне хочется схватить Джеда, крепко прижать к себе и завыть от боли вместе с ним. Я могла стать тетей… Прижимая ладони к теплому дереву, я хочу заорать на брата, ведь мне тоже больно, я тоже страдаю и очень нуждаюсь в поддержке.

Тут мне приходит в голову мысль, что теперь у брата новая семья. Он больше не нуждается в моем утешении. Я только напоминаю ему о смерти родителей. От боли я впиваюсь ногтями в дерево и с горечью сознаю, что осталась совсем одна.

Пытаясь затушить огонь в горле, роняю руки и отворачиваюсь от единственного дома, который знала. Смотрю на домишки по соседству: зеленые сады спускаются к проселочной дороге, на которой три девочки водят хоровод и поют песню. Я знаю, что должна вернуться в собор, но там, среди Сестер, вся моя жизнь будет вращаться вокруг Писания, на прочие интересы и причуды времени не останется. Поэтому я иду прочь от домишек, обхожу стороной поля, уже готовые к зиме, и начинаю подниматься на восточный холм.

В детстве Сестры учили нас, что перед самым Возвратом люди догадались, какая судьба их ждет: случилось непоправимое, и очень скоро Нечестивые захватят весь мир.

Однако они не теряли надежды. Даже когда Нечестивые принялись заражать живых и начался массовый Возврат, они продолжали строить заборы — длинные заборы, бесконечные. Вероятно, таким образом люди пытались загнать Нечестивых в резервацию, но в конечном счете появилась наша деревня — огороженный участок земли посреди огромного Леса, на котором поселилось несколько сотен человек.

Существует множество теорий относительно того, кто и зачем основал нашу деревню. Собор и еще несколько деревенских зданий явно были построены до Возврата, и некоторые исследователи считают, что люди прошлого проводили здесь священные ритуалы. Другие убеждены, что мы — избранные, потомки самых выдающихся представителей довозвратной эпохи, которых отправили сюда с благородной миссией: продолжать род человеческий. Словом, история умалчивает, кто мы и откуда. Наши предки были так заняты выживанием, что не позаботились о передаче своих знаний следующим поколениям. Те немногие свидетельства прошлого, что нам удалось сохранить, вроде детской фотографии моей прапрапрабабушки, сгорели во время пожара, когда я была маленькой.

Во все стороны от деревни простирается огромный Лес, больше нам о внешнем мире ничего не известно.

Спасибо и на том, что людям прошлого хватило ума оставить внушительные запасы материалов для строительства забора. Сразу после основания деревни ее жители начали понемногу раздвигать огороженную территорию, отвоевывая у Нечестивых все новые и новые земли, пока запасы железной сетки и столбов не иссякли.

Холм, на который я сейчас поднимаюсь, освоили в последнюю очередь. Нашим предкам казалось очень важным занять какую-нибудь возвышенность, чтобы наблюдать оттуда за Лесом. На вершине холма построили смотровую вышку, но пользоваться ей никто не стал, и со временем она обветшала. Впрочем, для меня это не помеха: я поднимаюсь на самую высокую точку нашего огороженного мирка, чтобы в последний раз окинуть его взглядом.

Справа от меня вдаль уходят поля, кое-где пасутся овцы и коровы. За ними никто не смотрит: даже если они подойдут вплотную к забору, Нечестивые не смогут их заразить. Животным не страшны их укусы.

Слева расположилась деревня. Отсюда домики кажутся еще меньше, а на западной границе над всем возвышается громадный собор. Лишь погост отделяет его от темного Леса. Отсюда мне видно, как неуклюже собор разрастался: от центрального святилища в разные стороны под невообразимыми углами протянулись новые крылья и пристройки.

У подножия с обратной стороны холма стоят ворота, от которых в Лес уходит тропа, похожая на шрам среди деревьев. Точно такая же тянется в Лес от собора, и, хотя обе они огорожены заборами, Сестры и Стражи строго запрещают по ним ходить.

Это просто никчемные полоски земли, заросшие ежевикой и сорняками. Ворота у начала обеих троп на моей памяти ни разу не открывались.

Никто не помнит, куда они ведут. Одни говорят, что это наши пути отступления на случай вторжения Нечестивых, другие — что по ним можно ходить в чащу Леса за дровами. На деле нам известно лишь то, что одна тропа указывает на восходящее солнце, а вторая — на заходящее. Нашим предкам наверняка было известно, куда они ведут, но это знание навеки утрачено, как и все прочие знания о довозвратном мире.

Наши попытки сохранить историю потерпели неудачу. Это напоминает мне игру, в которую мы часто играли в школе: ученики садятся в круг, и один шепчет на ухо другому какую-нибудь фразу. Когда фраза доходит по цепочке до последнего ученика в круге, тот произносит ее вслух. Как правило, она не имеет ничего общего с первой.

Вот так и выглядит теперь наша жизнь.

IV

Лишь ближе к вечеру я спускаюсь с вышки и возвращаюсь в собор, где меня уже поджидают Сестры.

— Так ты решила стать одной из нас? — спрашивает Сестра Табита, стоя перед алтарем в окружении двух других Сестер.

— У меня нет выбора, — признаюсь я.

Она неодобрительно поджимает губы, разворачивается и стремительно проходит в дверь, спрятанную за занавесом рядом с кафедрой.

— Ступай за мной, — приказным тоном говорит она, и я подчиняюсь. Две Сестры семенят следом.

Мы проходим по коридору вглубь собора — так далеко я прежде не забиралась — и останавливаемся у тяжелой деревянной двери, окованной железом. Сестра Табита открывает ее, берет свечу со столика внутри, и мы вместе спускаемся по крутой каменной лестнице. Воздух здесь холодный и влажный, а в самом низу перед нами открывается гулкий, похожий на пещеру зал с пустыми полками.

Мы идем дальше и останавливаемся в самом темном углу зала. Я мысленно твержу, что мне нечего бояться в этом жутком месте, что Сестры неопасны, наоборот, они защищают жителей деревни. И все же неприятный холод пробирает меня до мозга костей.

Сестра Табита отодвигает штору — за ней оказывается еще одна массивная дверь, — снимает с шеи ключ, отпирает замок и манит меня за собой. Мы попадаем в очередной коридор, больше похожий на туннель: стены и пол здесь земляные, а потолок поддерживают толстые деревянные балки. Вдоль стен находятся полки с небольшими квадратными ячейками; почти все они пусты, лишь кое-где виднеются пыльные бутылки.

— Тебе известно, что давным-давно, за несколько веков до Возврата, это здание стояло на плантации? Что здесь была винокурня? — спрашивает меня Сестра Табита.

Эхо наших шагов отдается в коридоре, пламя свечи тревожно дрожит. Сестра прекрасно знает, что ничему подобному нас в школе не учили, и, не дождавшись ответа, продолжает:

— Вместо Леса вокруг деревни простирались виноградники. Обширные поля до самого горизонта. Стражи до сих пор время от времени натыкаются на участки забора, увитые виноградными лозами.

Туннель плавно поворачивает влево. Порой в стенах нам попадаются рассохшиеся и покореженные двери с крепкими железными засовами. Я на миг останавливаюсь напротив одной, но идущие следом Сестры толкают меня вперед. Интересно, почему историю о виноградниках и этом туннеле хранят в секрете? И почему Сестра Табита решила поведать мне об этом именно сейчас?

— Вино бродило в бочках под собором, но делали его не здесь, — продолжает она.

Наконец мы упираемся в тупик; отсюда наверх ведут деревянные ступени, врезанные прямо в землю. Сестра Табита поворачивается ко мне. Я бросаю взгляд ей за спину и вижу в потолке деревянный люк.

— Вино делали в другом месте, — властным тоном продолжает она, чтобы я не отвлекалась. — Ягоды давили ногами; от такой работы повсюду грязь и насекомые, поэтому специально для этих целей неподалеку стояла давильная. Этот туннель соединял ее с собором, по нему готовое сусло приносили сюда для брожения. Когда почва истощилась, виноградники забросили, а давильная со временем обветшала и рухнула. Но сама винокурня — наш собор — уцелела, потому что была построена из камня.

Сестра Табита медленно поднимается по ступеням, сгибаясь в три погибели под самым потолком. Там она отпирает три замка на люке и возвращается к нам, оставив его закрытым.

— Давильная стояла здесь, — говорит она, грубо подталкивая меня к ступеням, так что я чуть не падаю.

Поднявшись к люку, я вжимаюсь спиной в шершавое дерево, окованное железом. Конечно, я и раньше знала, что Сестры бывают очень строги, нерадивых учеников они даже поколачивали. Но я никогда не видела их такими грубыми, холодными и отстраненными.

— Открывай, Мэри, — приказывает Сестра Табита.

Ее низкий, зловещий голос наводит жуть, и я с ужасом понимаю, что выбора у меня нет. Надавив спиной на люк, я распахиваю его, и он с грохотом падает на землю.

Сестра Табита тотчас принимается меня толкать: если я не выберусь наружу, то кувырком слечу вниз по лестнице. Я выпрямляюсь, словно вырастая из-под земли, и вдруг кто-то с силой пихает меня в ноги. Я оказываюсь на четвереньках в траве, сосновые иголки впиваются в ладони. Слышно птичье пение, под босыми ногами сухая трава, но от растерянности я не могу сообразить, куда попала. А потом до меня доносится первый стон. Чересчур громкий, чересчур близкий…

Я инстинктивно вскакиваю и приседаю, выставив перед собой руки и оскалившись. Попробуй только подойти! Я верчу головой из стороны в сторону: все вокруг как в тумане. Лихорадочно оглядываюсь на люк, но путь обратно, в безопасный подземный туннель, загораживает Сестра Табита.

— Вы что творите?! — ору я.

Мой голос хрипит от страха, слова с трудом вырываются из горла, потому что одновременно я пытаюсь глотать воздух. Руки уже ощупывают землю в поисках какой-нибудь палки или оружия, а стоны все ближе и ближе… Тут раздается знакомый лязг. Нечестивые дергают железную сетку.

Я наконец-то нахожу в себе силы оглянуться по сторонам. Вокруг меня небольшая полянка, окруженная забором в два моих роста. Со всех сторон подступают Нечестивые. Сделай я два шага — и они дотянутся. Кровь бушует в моих венах, панический ужас затуманивает зрение, руки дрожат и пульсируют в такт сердцу.

Я пытаюсь смотреть во все стороны одновременно. Тут Сестра Табита протягивает руку, из складок черной мантии высовывается палец и указывает на деревья за забором. До сих пор я не замечала ворот, но вот они, прямо передо мной: точно такая же замысловатая система заграждений и блоков, с помощью которой зараженных предают Лесу. Сестре Табите достаточно дернуть за веревку, лежащую на земле рядом с ней, и ворота откроются, Сестры спрячутся в своем тайном туннеле, а я останусь наедине с Нечестивыми.

— Что вы делаете?! — пытаюсь закричать я, но язык меня не слушается. — Зачем вы так со мной?

Я икаю, силясь вдохнуть. Куда ни повернись, всюду Нечестивые корчатся и стонут у забора, тянут ко мне руки. Слезы льются из моих глаз, стекают по подбородку.

— Прошу, — шепчу я, опускаясь на четвереньки и подползая к Сестре Табите, цепляясь за ее черную мантию. — Прошу, не оставляйте меня здесь!

— У каждого есть выбор, Мэри, — говорит Сестра Табита. Она стоит на ступенях, широко расставив ноги, нижняя часть ее тела все еще скрыта под землей. — Именно свобода выбора делает нас людьми, отличает нас от Нечестивых.

Я заглядываю в ее лицо, пытаясь найти способ положить конец этому кошмару. Щеки Сестры Табиты пылают от холода снаружи и огня внутри, в уголках глаз пролегли морщинки — свидетельство того, что давным-давно и она умела улыбаться.

Сгорбившись, я встаю на колени перед Сестрой Табитой и обреченно роняю голову на грудь. Я ничего не могу поделать.

Она кладет обе руки мне на голову:

— Я хочу, чтобы ты это понимала, Мэри. Ты должна сознавать, какое важное решение принимаешь, выбирая путь Сестры. Вступить в Союз не так легко.

По-прежнему глядя на землю, усыпанную бледной палой листвой, я киваю. Все мое тело содрогается, я никак не могу унять дрожь в мышцах. Нечестивые вокруг отчаянно трясут забор. Они чуют мой запах.

— Скажи это вслух, Мэри. — Ее руки скользят по моим волосам, и я невольно вспоминаю страшный выбор своей матери.

— Я хочу вступить в Союз Сестер, — говорю я, лишь бы выбраться из этого ужасного места.

— Хорошо.

Руки Сестры Табиты соскальзывают мне под подбородок. Она держит меня очень крепко, мне почти больно. Я заглядываю в ее темные серо-зеленые глаза, — цвета летнего грозового неба.

— В следующий раз ты откроешь рот только затем, чтобы восхвалить Господа.

Я не сразу понимаю ее слова — все кончилось, я в безопасности!.. Я лихорадочно киваю. Сестра Табита делает шаг в сторону и помогает мне спуститься по лестнице. Я молча иду за ней по туннелю в гулкий зал и поднимаюсь в собор, все думая о ее ледяном взгляде. Этот взгляд словно опалил мою душу, я до сих пор чувствую холод там, куда раньше проникало лишь тепло Сестер.

Мы возвращаемся в святилище, и Сестры отводят меня в ту же комнату, откуда я вышла сегодня утром, каморку с видом на Лес и Нечестивых. У окна теперь стоит письменный столик, а в углу — шкаф с двумя черными туниками. В маленьком камине развели огонь, чтобы отогнать холод надвигающейся зимы, но тепла я не чувствую.

Перед уходом Сестра Табита вручает мне Писание.

— Когда прочтешь его пять раз, начнешь отрабатывать свои привилегии, — говорит она.

И оставляет меня одну размышлять о своем выборе.

* * *

Писание — это толстенная книга с потрепанным, растрескавшимся корешком и тоненькими страницами, сплошь усыпанными мелкими буквами. Когда светит солнце, я читаю за столом у окна, а когда солнца нет, просто смотрю на огонь и вспоминаю маму. Я пытаюсь согласовать прочитанное в Писании с тем, что мне известно о жизни в деревне, и наконец прихожу к выводу, что никогда не найду всех ответов.

Мой мир стал крошечным: без присмотра мне позволено находиться только в четырех стенах своей комнаты. Я скучаю по тому, как стояла на холме и смотрела на горизонт, гадая, что скрывается за Лесом, если там вообще что-то есть. По ночам, когда я погружаюсь в сон, мой разум бредет вдоль забора к воротам, за которыми начинается запретная тропа. Но даже в сновидениях я не решаюсь по ней пройти.

Недели тянутся одна за другой. Зима постепенно берет свое, дни становятся короче, и я провожу все меньше времени за чтением и все больше в раздумьях. Ночью я смотрю на звезды и гадаю, чувствуют ли Нечестивые холод, мерзнет ли в Лесу моя мама.

* * *

Однажды днем в середине зимы меня отвлекают от чтения крики и вопли из коридора. Я подбегаю к окну и выглядываю на улицу: неужели Нечестивые в конце концов проломили забор и вторглись в деревню? Но в поле моего зрения все спокойно, да и сирена молчит. Я подхожу к двери и испуганно прижимаюсь к ней ухом. Если что-то стряслось в соборе, лучше мне не высовываться из своей кельи. Потом я вспоминаю, что собор заменяет деревенским жителям больницу: Сестры хранят знание о том, как исцелять раны и лечить болезни.

Крики сменяются встревоженными голосами, и только один мужской голос продолжает надрываться, словно от боли. Я сползаю по двери на пол и закрываю уши руками, однако все равно слышу боль и страх. А потом наступает такая всепоглощающая тишина, что я в ней почти тону.

Ночью мне не спится, я молча лежу под одеялом, прислушиваясь к скрипам и стонам Леса. К снегу, накрывающему деревню, и тихим шагам Сестер, что ухаживают за новым пациентом.

Я размышляю о том, что мы увлечены борьбой с Нечестивыми настолько, что забываем о других, не менее страшных опасностях. Как все-таки хрупок и уязвим человек — будто рыбка в стеклянной чаше, которую со всех сторон обступает кромешная тьма.

V

На следующий день мне велят ухаживать за больным, который за всю ночь ни разу не подал голоса.

— У нас много обязанностей, Мэри, — говорит Сестра Табита.

Из святилища мы выходим в коридор, затем по узкой лестнице поднимаемся на этаж выше и снова идем по длинному коридору.

— Ты уже научилась посвящать свою жизнь Господу, а теперь научишься заботиться о Его детях. Но помни, — она оборачивается и холодными пальцами берет меня за подбородок, — ты по-прежнему хранишь обет молчания. Привилегии надо заслужить.

Киваю. Я прочла Писание пять раз подряд еще на прошлой неделе, но пока об этом помалкиваю. Уж очень мне хорошо в одиночестве.

Сестра Табита открывает дверь, и сразу доносится стон — невольно перед глазами встают Нечестивые. На миг я вся обмираю, заново переживая минуту маминого Возврата, когда ее крики сменились безликими стонами.

Солнце льется в открытое окно напротив двери и блестит на стенах, обшитых деревянными панелями; по сравнению с темным, узким коридором здесь очень уютно и светло. Да и моя келья куда унылее. К стене в дальнем углу придвинута узкая койка, застеленная белыми простынями и потрепанным стеганым одеялом. На ней бьется в муках больной юноша.

— Воды, — просит он, и Сестра Табита тут же велит мне принести в миске чистого снега, а сама уходит за материалами для перевязки.

Я возвращаюсь с улицы — руки красные и чуть занемевшие от сбора снега — и медленно подхожу к койке. Больной немного успокоился. Заслышав мои шаги, он поворачивается и приподнимает голову.

— Трэвис! — охаю я. С непривычки голос у меня хрипит, и я в ужасе озираюсь по сторонам: не слышала ли меня Сестра Табита?

— Мэри, — шепчет он. — О, Мэри…

Трэвис тянется, хватает мою руку и прикладывает к своей щеке, так что я подаюсь вперед, спотыкаюсь и падаю на колени рядом с его койкой. Часть снега высыпается из миски на пол, но Трэвис закрыл глаза и не видит, как хлопья тают на выскобленном дощатом полу.

Щека у него горит, и я кладу руку ему на лоб так делала моя мама, когда мы с Джедом в детстве болели. Я множество раз случайно прикасалась к Трэвису во время игр или по дороге в школу, но сегодня его кожа кажется совсем другой. Это кожа взрослого мужчины, а не мальчишки.

Я беру горсточку снега из миски и подношу к его губам. Трэвис жадно ловит снег горячим языком и проводит им по моим пальцам: они оттаивают словно первый раз в жизни. Внезапно я перестаю видеть в нем просто друга, но усилием воли заставляю себя вспомнить, что он не мой и я не имею никакого права его желать. Трэвис облегченно вздыхает и откидывается на подушки.

— Пожалуйста, Мэри, еще, — просит он с закрытыми глазами.

Я киваю и снова даю Трэвису немного снега: его дыхание словно тает на моих пальцах, все тело, кажется, горит и гибнет от жажды.

— Как больно, Мэри, — шепчет он. — Господи, как же больно.

Мне очень трудно побороть желание заговорить с ним, утешить и расспросить, что случилось, но Сестра Табита может меня услышать и запретить нам видеться. Я прижимаюсь прохладным лбом к его горячей щеке, и в такой позе нас застает Сестра Табита, лицо у нее мрачнее тучи.

Наступает тишина, а потом Трэвис выдавливает:

— Благодарю тебя за молитву, Мэри. Мне сразу стало легче.

Лоб Сестры Табиты чуточку разглаживается.

— Молитва лучшее лекарство, — говорит она и, подойдя к койке, с невероятной нежностью поднимает одеяло, чтобы осмотреть раны Трэвиса.

Кровь пропитала полоски ткани, которыми обмотано его левое бедро, но кровь эта уже коричневая и запекшаяся вроде бы хороший знак. Сестра Табита велит мне держать руки Трэвиса, а сама начинает разматывать повязку. Я пытаюсь морально подготовиться к тому, что увижу под ней.

В жизни я успела насмотреться всяких ужасов и мерзостей, поэтому никогда бы не подумала, что от вида чужой раны у меня может закружиться голова и подогнуться колени. Когда растешь рядом с Нечестивыми, привыкаешь видеть жуткую разодранную кожу, свисающую клочьями с мокрых ран, переломанные пальцы, оторванные руки и ноги, что держатся на одних сухожилиях.

Трэвис крепко стискивает мне плечо, словно желая утешить, а не утешиться. Посередине его бедра зияет алая рана, до сих пор сочащаяся водянистой на вид кровью. Ее стягивают грубые швы. Сестра Табита кладет руки по обеим сторонам раны и слегка нажимает. Трэвис вскрикивает и закатывает глаза от боли.

— Инфекции пока нет, — говорит она, не поднимая головы. — Это обнадеживает. — Она начинает заматывать рану свежими полосками ткани. — Но перелом был очень серьезный, и мы могли неправильно соединить кости. Придется ждать лета, тогда все станет ясно. Одно скажу, — она возвращает одеяло на место и плотно подтыкает его со всех сторон, — зиму Трэвис пролежит в постели, а потом, если повезет, сможет встать на ноги. Теперь все в Божьих руках.

— А можно… — Трэвис медлит, сглатывает слюну, бледное лицо покрывается каплями пота. — Можно Мэри будет приходить за меня молиться? — спрашивает он.

Сестра Табита долго и пристально смотрит на Трэвиса, потом на меня; я все еще держу его руки. И коротко кивает, движение это длится не дольше одного стука сердца.

— Можно. Но сейчас ей пора возвращаться к учебе. И помни, Трэвис, Мэри хранит обет молчания, вслух ей можно только молиться. Не проси от нее большего.

Трэвис сплетает свои пальцы с моими. Я вспоминаю тот день, несколько месяцев назад, когда мы с его братом Гарри держались за руки под водой и он пригласил меня на Праздник урожая. Я вспоминаю, какой неестественно мягкой и теплой казалась мне его кожа, и думаю, какая шершавая, мозолистая рука у Трэвиса.

Я переворачиваю его руку ладонью вверх, рассматриваю скрещенные линии и думаю о том, сколько всего потеряла с тех пор.

* * *

Каждое утро я прихожу в комнату Трэвиса и помогаю Сестре Табите обрабатывать его рану, которая никак не затягивается и вызывает у Сестер серьезные опасения. Проходя мимо комнаты, они хмурят лоб и бормочут молитвы. Все молятся за его здоровье. Конечно, я хочу узнать, что с ним произошло, но молчу, как мне и велели. В сущности, это не имеет большого значения, важно лишь то, что у него серьезный открытый перелом и рана почему-то не зарастает.

В минуты наших свиданий Трэвис обычно лежит в бреду и даже не узнает меня. Иногда он хватает меня за руки, молит принести воды и прекратить его мучения.

Если мы одни, я встаю на колени рядом с кроватью, стискиваю его ладони, наклоняюсь близко-близко и начинаю шептать. Мне положено молиться. Сестры искренне верят, что спасти Трэвиса можно только этим, но я не могу себя заставить.

Не могу доверить жизнь своего друга Тому, в Кого не верю и на Кого до сих пор так зла за смерть родителей.

Поэтому вместо молитв я рассказываю Трэвису истории, в которые верю всем сердцем. Мамины истории о жизни до Возврата.

Я рассказываю ему об океане.

За несколько месяцев я окончательно влюбляюсь в Трэвиса. Это ясно хотя бы по тому, как больно мне видеть его муки. Будь моя воля, я бы выжала из себя все жизненные силы и отдала их Трэвису. Не понимаю, как это возможно: я каждый день прихожу к нему в палату, чахну над ним, касаюсь губами его щек и ушей, а он до сих пор не поправился.

Когда я сижу одна в своей комнате, все мои мысли о том дне на берегу ручья, когда заразили маму, а Гарри сообщил мне, что Трэвис выбрал в невесты мою подругу Кэсс. Только вот Кэсс почему-то не приходит в собор и не сидит с ним, как я. Пусть она его и не заслуживает, я всегда помню: Трэвис уже обещан. Если бы не перелом, он бы сейчас ухаживал за моей лучшей подругой. Это наполняет мою душу гневом и тоской; они так сплетаются друг с другом и укореняются внутри меня, что я уже не могу их различить и чувствую лишь одно необоримое влечение.

Так я понимаю, что никогда не смогу по-настоящему служить Господу, никогда не смогу полностью отдаться Союзу Сестер. Я слишком люблю Трэвиса, чтобы о нем забыть.

VI

Все это время я рассказывала ему об океане. Сегодня Трэвис спит, сморенный лихорадкой, губы безвольно приоткрыты, но я продолжаю нашептывать ему свои истории, надеясь, что в конце концов они его вылечат. Я, как обычно, стою на коленях возле койки Трэвиса, одной рукой поглаживая ему волосы, когда дверь внезапно открывается. Не глядя, кто вошел, я вслух произношу «Аминь» и вскакиваю на ноги: щеки горят, дыхание тихими рывками слетает с губ.

Я удивленно глазею на посетителей. За Кэсс и Гарри в палату входит Сестра Табита.

— Мэри! — вскрикивает Кэсс.

Она бросается ко мне и крепко обнимает, я тоже ее обнимаю, зарываясь лицом в белокурые волосы. Даже зимой Кэсс пахнет солнцем.

Слезы уже жгут мне глаза и горло; я так скучала по своей подруге, так хотела обнять ее, вдохнуть солнечный свет, но при этом я чувствую себя предательницей. Ведь я влюбилась в ее жениха. Впервые я рада обету молчания, иначе что бы я сказала Кэсс, как объяснила бы прикосновения моей руки к волосам Трэвиса?

— О, Мэри, как он?

Она занимает мое место рядом с Трэвисом и берет его за руки, точь-в-точь как я. Даже во сне он прислоняется к ней головой.

Видно, он тоже почуял солнечный свет и хочет его вдохнуть.

— Трэвис, — тихо окликает она его, — Трэвис!

Одной рукой Кэсс нежно гладит его по лицу, а он в ответ тихо стонет и льнет к ней.

Видеть его бессознательную нежность невыносимо больно. То же самое я чувствовала, когда вернулась домой из собора, а брат отправил меня обратно к Сестрам, потому что никто не сделал мне предложения. Та же пустота пронизывает насквозь мое сердце.

В какой-то миг мне хочется схватить Кэсс и оттащить от койки, от Трэвиса. Хочется наорать на него и сказать, что она не заслуживает его нежности. Ведь это я была с ним с самого начала, а не Кэсс!

Конечно, ничего такого я не делаю. Наверняка есть веская причина, почему моя подруга не приходила навещать Трэвиса. Кэсс очень хрупка, и даже вид бьющегося в ознобе Трэвиса для нее почти невыносимое зрелище. Пусть он ее жених, пусть мы четверо знали друг друга и дружили всю жизнь.

Из нас двоих Кэсс всегда была самой слабой и нежной, я постоянно чувствовала необходимость ее защищать. То, что она пришла к Трэвису хотя бы сегодня, уже говорит о ее глубокой преданности и любви. Сознавая это, я еще сильнее ощущаю пустоту в сердце. Как я вообще могла позволить себе мысли о Трэвисе?

Она приложила руку к щеке и тихо плачет; слезы бесшумно струятся из глаз.

— Долго он пробудет таким? Когда он поправится? Когда очнется?

Я перевожу взгляд на Сестру Табиту — мне-то говорить не позволено. Она встает между нами с Кэсс и начинает отвечать на вопросы. Какое облегчение, что я ничего не должна объяснять! Я отхожу в сторонку, чтобы они могли поговорить наедине.

— Здравствуй, Мэри, — говорит Гарри.

Все это время он молча стоял у двери, и я совсем про него забыла. Молча киваю. Волосы у него заметно отросли и заправлены за уши, отчего скулы кажутся еще острее, а лицо суровее. Мы стоим плечом к плечу, и в груди у меня бушуют стыд и обида на того, кто меня отверг.

— Сестра Табита предупреждала, что тебе нельзя разговаривать, ты приняла какой-то обет… У Кэсс, наверно, вылетело из головы.

Я снова киваю. Не знаю, что бы я ему сказала, если б могла говорить. Может, спросила бы, почему он так со мной поступил — позвал на Праздник урожая утром, а вечером исчез и не показывался до сегодняшнего дня. Почему так и не попросил разрешения у Джеда. Почему вынудил меня вступить в Союз Сестер.

А может, я бы спросила, что случилось с Трэвисом, откуда у него такой страшный перелом, и почему Гарри до сих пор его не навещал.

— Трэвиса нашел твой брат, — говорит Гарри, словно прочтя мои мысли.

Мы оба смотрим, как Кэсс склонилась над Трэвисом, а сестра Табита стоит у изножья кровати и тихо все ей объясняет. Удивительно, какой заботливой и ласковой она становится, когда речь заходит о ранах Трэвиса.

— Он и принес его сюда. Бет страшно расстроилась, что не может прийти навестить своего брата. Но Сестры боятся, что любое движение вызовет выкидыш.

Я сглатываю слюну, пытаясь смягчить жжение в горле. Выходит, Джед сюда приходил… Всего несколько дней назад. Он был рядом, но не зашел меня проведать. Не удосужился даже сообщить, что его жена снова беременна.

Я могу только кивнуть и прилагаю все силы, чтобы бушующие внутри меня чувства не вылились краской на щеки. Нечеловеческим усилием воли я заставляю себя безмятежно сцепить руки на животе.

Гарри поворачивается ко мне лицом, но я смотрю прямо перед собой. Как и Трэвис, он выше меня ростом и глядит на меня сверху вниз.

— Никто не знает, что случилось, Мэри, куда он ходил и зачем. — Гарри на секунду умолкает. — Джед сказал, что нашел Трэвиса в поле… он полз к деревне и уже бредил. Мы так и не смогли выяснить, что произошло.

Он всматривается в мое лицо, словно я должна что-то знать, словно я храню ответы на незаданные вопросы. Я молча поднимаю глаза. Наконец он слегка наклоняется ко мне и тихо шепчет, чтобы остальные не услышали:

— Мэри… Извини… Я просто…

Он упирается взглядом в пол, потом переводит его на брата и Кэсс. Только он открывает рот, чтобы продолжить, как тело Трэвиса на койке слегка вздрагивает: Кэсс отпускает его руки и встает. Она шмыгает носом, глаза у нее красные, лицо осунулось — страдания Трэвиса словно отняли у нее все силы.

Кэсс уйдет отсюда совсем другим человеком.

— Можно мне его навещать? — спрашивает она.

Мы стоим так, что Сестре Табите почти не нужно шевелиться, чтобы посмотреть на меня, поймать мой взгляд и тут же ответить:

— Конечно можно! Мэри ежедневно молится о его выздоровлении. Вы можете делать это вместе. Если вы обе обратитесь к Господу с просьбой, возможно, Он смилостивится.

Я чувствую, что Гарри не сводит с меня взгляда, умоляет посмотреть на него. Но сейчас мне не нужны извинения. И я не хочу объяснять, почему столько времени провожу с его братом.

Кэсс ласково прикладывает руку к моей щеке:

— О, моя Мэри… Ты так добра!

Я могу думать лишь о том, что ее руки пахнут Трэвисом — и это почти невыносимо.

* * *

После ухода Кэсс и Гарри Сестра Табита провожает меня до комнаты.

— Ты прочитала Писание пять раз, — говорит она.

Это не вопрос, лгать ей в лицо я не могу и потому киваю.

— Тогда твой обет молчания окончен.

— Хорошо, — отвечаю я. После стольких недель молчания мой голос звучит непривычно грубо и громко, ведь я привыкла едва слышно шептать на ухо Трэвису.

— Скоро ты перейдешь на следующую ступень обучения. А пока твоя задача помочь Кэсс справиться с тяжелым испытанием и продолжать молиться за Трэвиса.

Киваю. Хоть мне и разрешили говорить, это не значит, что я хочу разговаривать. Ведь тогда мне придется объясниться с Кэсс.

* * *

Я не решаюсь признаться подруге, что с меня сняли обет молчания. Когда она приходит молиться, встает на колени у койки и бесшумно шевелит губами, я сижу у окна. Лихорадка не уходит, Трэвис почти все время лежит без сознания, но иногда стонет и мечется в кровати. После нескольких таких посещений я замечаю, что Кэсс совершенно вымоталась и не знает, как ей быть. Тогда я встаю рядом на колени и обнимаю ее за плечи. Она вся обмякает в моих руках и заливается слезами.

На седьмой день Кэсс не приходит, и меня охватывает тревога: как бы с ней не случилось неладное. Но потом вместо нее в собор является Гарри и говорит, что ей невыносимо видеть страдания Трэвиса.

Он не задерживается. Не спрашивает, как дела у меня или у Трэвиса. На секунду Гарри замирает на пороге палаты. Я сижу в кресле у окна и смотрю на его мирно спящего брата.

— Ты его любишь, — говорит он. Без всякого упрека в голосе.

— А ты так и не сделал мне предложения.

Его глаза на миг вспыхивают, но потом он отводит взгляд и смотрит в окно. Я хочу, чтобы он объяснился. Вместо этого Гарри только роняет: «Прости», разворачивается и уходит, напоследок окинув меня растерянным взглядом.

Я сползаю с кресла и на четвереньках подбираюсь к койке Трэвиса. Давно я не стояла на коленях рядом с ним. Последнюю неделю мое место занимала Кэсс, и Трэвис пошел на поправку, даже покраснение вокруг его раны спало. Но окончательно в сознание он не пришел и часто проваливался в беспокойный сон, а его рассудок был затуманен болью.

Я вцепляюсь в него и рыдаю. Я плачу по своим умершим родителям, по лучшей подруге, которую предала, по Гарри, который предал меня, и по своей любви к Трэвису. Я оплакиваю разбитые надежды и мечты. Я оплакиваю судьбу людей, Нечестивых, Лес Рук и Зубов, Сестер и Стражей, себя и Трэвиса, который может умереть, а если и не умрет, может навсегда остаться прикованным к кровати… Я плачу по завтрашнему дню, когда начнется новый этап моего обучения и мне могут запретить свидания с Трэвисом…

Я плачу, потому что это не жизнь. Жизнь не должна быть такой, но я понятия не имею, как все исправить.

Слезы впитываются в подушку. Щека и шея Трэвиса уже тоже мокрые, однако я не могу остановиться и рыдаю, рыдаю до тех пор, пока не спирает грудь, а все тело не содрогается от попытки набрать воздуха в легкие.

Тут кто-то кладет руку мне на голову. Я поднимаю глаза: это Трэвис. Удивился ли он, когда увидел меня вместо Кэсс? Ведь последнее время у его кровати дежурила только она, и только на ее присутствие он хоть как-то реагировал.

Но потом он шепчет:

— Все будет хорошо, Мэри. — И прижимает мою голову к груди, и обвивает меня руками, а я думаю только о том, почему время не может остановиться на этом мгновении, почему мы с Трэвисом не можем остаться в нем навсегда.

Тут возле двери раздается какой-то шорох, я поднимаю голову и вижу Сестру Табиту. Она принесла Трэвису ужин и смотрит на меня, удивленно приподняв брови. Я встаю, вся красная и растрепанная, отхожу от койки и вытираю лицо рукавом.

Трэвис снова уснул, его тело обмякло, руки лежат по бокам. Может, мне все это померещилось?

Сестра Табита молча провожает меня взглядом: я выхожу из комнаты и бегу по лабиринту собора в святилище собственного одиночества. Но уже через несколько часов она приходит ко мне в комнату и объявляет, что новые занятия отнимут все мое время, поэтому я больше не смогу навещать Трэвиса и молиться за его здоровье.

Всю ночь я сижу за столом у открытого окна, ледяной воздух обдувает мое онемевшее тело. Я смотрю на Лес, на забор и гадаю, где сейчас мои родители. Стала ли их жизнь проще? Знают ли Нечестивые, что такое страх? Что такое боль утраты, любовь и влечение? Разве не проще нам жилось бы без этих мук?

VII

Сестра Табита оказалась права: новая работа не оставляет мне времени на визиты к Трэвису. Нужды собора для меня теперь превыше всего. По утрам я чищу дорожки от снега, вытираю пыль со скамеек и раскладываю книги для служб. Делаю ритуальные свечи для алтаря, каждый слой воска требует особых молитв. Готовлю еду и мою посуду. Но за ворота собора меня не выпускают: я не могу пойти ни к колодцу, ни на поля, ни к ручью.

Поэтому людей я вижу, только когда они сами приходят в собор.

Кэсс и Гарри навещают Трэвиса почти каждый день. Иногда они приходят вместе, иногда поодиночке. Это ужасно с моей стороны, но, завидев Кэсс, я всегда прячусь. Не могу смотреть в лицо подруге, зная, что Трэвис предпочел ее. Меня сводит с ума одна только мысль, что в тот вечер, когда я рыдала на его груди, он мог иметь в виду Кэсс, хотя и назвал мое имя.

Однажды ночью, когда терпеть эту муку больше нет сил, я выбираюсь из кровати, закутываюсь в одеяло и иду по коридору в самое сердце собора. Испокон веков деревня пристраивала к собору новые крылья, и теперь бесконечные коридоры отходят от главного святилища под странными углами, некоторые пересекаются, некоторые нет. Моя келья — часть самого первого каменного здания, поэтому здесь всегда темно и сыро. Остальные Сестры предпочитают жить в новых пристройках, окна которых выходят на деревню, а не на погост и Лес. Возможно, дав мне такую комнату, Сестра Табита хотела наказать меня и полностью отрезать от остального мира. Но я не стала возражать: мне даже приятны тишина и уединенность моего безлюдного коридора.

Я подхожу к святилищу. Потолки взмывают в непроглядную тьму, большой зал открывается несколькими рядами скамей. Я прижимаюсь к стене, чтобы не попасться на глаза Сестрам, совершающим ночное бдение. Они стоят на коленях, склонив друг к другу головы, и пламя свечей отбрасывает тени на их лица. Сестры что-то яростно шепчут, можно подумать, что они молятся, но вдруг одна из них шипит и тихо произносит:

— Так было и будет всегда, Союз не допустит иного мнения. Запрещаю тебе даже думать об этом, не то что произносить вслух!

Я подкрадываюсь ближе, чтобы расслышать весь разговор. Но тут в святилище влетает Сестра Табита, и я поспешно скрываюсь в соседнем коридоре. Оттуда я сбегаю по узкой лестнице в другой коридор и через минуту уже прижимаюсь к двери в комнату Трэвиса. Я часто дышу, руки и ноги покалывает от страха, ведь я скрылась от Сестры Табиты и самовольно пришла к Трэвису! Медленно поворачиваю ручку.

На столике у кровати горит свеча, ее пламя вздрагивает от сквозняка из коридора. Я сразу притворяю за собой дверь. Трэвис сидит в кровати, откинувшись на подушки, и смотрит прямо на меня, словно ждал моего прихода.

До меня не сразу доходит, что он не спит. Трэвис протягивает навстречу мне слегка дрожащую руку.

— Мэри, подойди, помолись за меня, — говорит он.

Я тут же подбегаю к койке, падаю на колени и прижимаюсь к нему лицом.

Гнилостный запах исчез, лицо у Трэвиса порозовело и больше не покрыто испариной. Он кладет руку мне под подбородок, и я вдруг понимаю, что снова плачу: все лицо уже мокрое от слез.

— Помолись за меня, Мэри.

— Я… не умею. Не знаю ни одной молитвы.

— Давай ту, что про океан, — просит он и смеется.

Потом, снова улыбнувшись, Трэвис осторожно ложится, а я склоняюсь поближе к нему и начинаю шептать. Его рука крепко стискивает мою. Ничего не могу поделать со своим сердцем — оно колотится часто, как никогда.

* * *

Последнюю неделю я навещала Трэвиса каждую ночь и рассказывала ему истории моей мамы. Я вымоталась, но была безумно счастлива. По ночам мы оказывались в другой вселенной, нашей собственной, и принадлежали только друг другу, словно навек забыли обо всех остальных обязательствах.

Сегодня, когда я стою на коленях у его кровати, мое тело пульсирует от напряжения. Наши пальцы сплетены, кажется, мы уже очень давно дышим воздухом друг друга, хотя на самом деле прошло всего несколько секунд. Между нашими губами бесконечность, и они никогда не соприкоснутся. Как в математике: делить пополам можно сколько угодно, ноль все равно не получится.

Наконец мои губы почти дотрагиваются до губ Трэвиса, и я забываю обо всем: о Кэсс, Гарри, Джеде и нашей деревне. Сегодня ночью в этой комнате есть только Трэвис, я и наш первый поцелуй.

В этот самый миг я чувствую неладное. То ли сквозняк подул в другую сторону, то ли где-то скрипнула открывающаяся дверь, но я немного отстраняюсь и заглядываю в глаза Трэвису. Он тоже что-то заметил и насторожился.

— Ш-ш-ш… — Я прикладываю палец к нашим губам, мысленно удивляясь, что между нами поместился целый палец.

Прислушиваюсь, и вот оно! Шаги по коридору, шаги сразу нескольких человек. Я в страхе подскакиваю на месте, а Трэвис хватает меня, перекидывает через себя, прижимает к стенке и накрывает одеялом нас обоих.

Я, затаив дыхание, жду.

В коридоре раздаются отчетливые шаги, затем шепот. Дверь в нашу комнату отворяется, чуть скрипнув, и меня тут же прошибает пот. Наши с Трэвисом сердца бьются беспорядочно, не в такт, этот грохот просто нельзя не услышать. В такой позе я не вижу, что делает Трэвис, но чувствую его ровное глубокое дыхание: он притворяется спящим. Я крепко зажмуриваюсь и проклинаю себя за то, что пошла на такой риск.

Заходят в комнату.

— Трэвис?

Я прикусываю губу. Это голос Сестры Табиты: она проверяет, спит он или нет. Трэвис молчит и не шевелится.

Наконец дверь закрывают и запирают на щеколду. Мы выжидаем несколько секунд. Трэвис откидывает одеяло; в мои легкие врывается прохладный свежий воздух, но я боюсь пошевелиться.

Стены в этой пристройке тонкие, и нам слышно, что происходит за соседней дверью. Там передвигают мебель, а потом кто-то шипит, призывая остальных не шуметь.

Мы с Трэвисом молча смотрим друг другу в глаза. Слов за стенкой не разобрать, лишь поднимаются и затихают голоса: говорящие тараторят и перебивают друг друга.

— Может, принесли нового пациента? — спрашиваю я шепотом.

Трэвис качает головой:

— Мы бы услышали крики.

Я пожимаю плечами. В конце концов, больной мог потерять сознание.

— Меня бы не стали запирать в комнате из-за нового больного, — едва слышно выдыхает Трэвис.

Я поворачиваю голову и прижимаюсь ухом к стенке. Внезапно одна из Сестер резко и злобно осаживает другую:

— Нет, мы ничего им не скажем! Еще не время. Держи рот на замке, ясно?..

Потом она отходит в дальний угол, и я снова ничего не могу разобрать.

Гадая, что происходит в соседней келье, я вдруг сознаю, что лежу в одной кровати с Трэвисом, зажатая между ним и стенкой, в коконе тепла наших тел. Трэвис тоже начинает дышать чуть иначе, его вдохи и выдохи насквозь пронизаны желанием…

Моя кожа словно бы просыпается: каждым волоском, точно антенной, я пытаюсь уловить движения Трэвиса. Он лежит на спине, а я на боку, лицом к нему и спиной к стене.

Моя рука все это время покоилась у него на груди, но тут что-то заставляет меня сперва прижать пальцы, а затем прильнуть к Трэвису всем телом. Дыхание срывается. Это почти невыносимо.

— Я лучше пойду, а то вдруг они снова зайдут тебя проверить, — выдавливаю я.

Трэвис сглатывает слюну и кивает. Слышно, как воздух входит и выходит из его легких, словно ему тяжело дышать.

Я начинаю медленно переползать через Трэвиса. До этой секунды из-за страха и адреналина я не обращала на это внимания, но теперь каждая частичка моего тела чувствует и понимает, что происходит. Помня о ране, я осторожно перекидываю через Трэвиса одну ногу и оказываюсь на коленях прямо над ним.

Он закрывает глаза и вжимает голову в подушку, чуть приоткрыв губы, словно от боли. Я испуганно наклоняюсь к нему и спрашиваю:

— Больно?

Не открывая глаз, он качает головой, поднимает руки и кладет их мне на бедра, чтобы я не шевелилась. Мы почти сливаемся в одно целое от бедер до подбородка. Голова идет кругом от осознания, что на Трэвиса тоже действует моя близость, что я не одна ощущаю этот жар.

За стенкой раздается глухой стук, и я тотчас соскальзываю с Трэвиса на пол, готовясь залезть под кровать, если понадобится.

Навострив уши и прислушиваясь к звукам в соседней комнате, я подкрадываюсь к двери и нажимаю на ручку. Заперто. Открыть точно не получится.

Трэвис приподнялся на локтях и тоже слушает. В лунном свете я вижу, какое красное у него лицо.

Придется вылезать в окошко. Я с трудом приподнимаю раму — невысоко, только чтобы протиснуться в щель. Холодный воздух сразу забирается под тонкую сорочку, и, чтобы сохранить остаток тепла из кровати Трэвиса, я потуже закутываюсь в одеяло. К счастью, зима выдалась снежная, и под окошком успело намести приличный сугроб: можно спокойно прыгнуть со второго этажа. Я уже собираюсь это сделать, когда слышу свое имя.

Трэвис тянет ко мне руку. Я знаю, что испытываю судьбу, но все же возвращаюсь к нему.

— Когда мы увидимся? — спрашивает он.

Пламя свечи рядом с койкой мечется из стороны в сторону, отбрасывая тени на его лицо.

— Не знаю, — честно отвечаю я. — Наверно, пока не стоит рисковать.

Он понимающе кивает. А потом берет мою ладонь и приникает к ней губами: жаркое пламя тотчас проносится по каждой моей жилке, охватывая все тело. Губы Трэвиса поднимаются к запястью, и я превращаюсь в преисподнюю. Поцелуи ползут вверх, щекоча и дразня жарким дыханием, я уже готова поддаться…

Но в последний миг отдергиваю руку и делаю шаг назад.

— Выздоравливай, — говорю я, не зная, какими словами описать свои чувства.

А потом выскальзываю за окошко и падаю в снег, который вмиг тушит пожар на моей коже.

Боясь, как бы меня не увидели из окна соседней комнаты, я кидаюсь по погосту к забору, в тень Леса. На бегу я пытаюсь одновременно заметать следы, чтобы прямо под окном Трэвиса на снегу не осталось отчетливых знаков. Очень скоро мои ноги промерзают до костей: легкая обувь не может защитить от снега.

Подойдя к Лесу максимально близко — ближе подойти я ни за что не решусь, — начинаю сворачивать к собору, чтобы войти через главные ворота. Мои мысли невольно возвращаются к Трэвису, к его кровати и горячей коже… Все тело содрогается от воспоминаний, желания и холода. Поэтому сначала я даже не замечаю, что уже иду по чьим-то следам на снегу, следам нескольких человек.

Замираю на месте. Сердце начинает громко колотиться в груди. За мной ведь только Лес… а что, если это следы Нечестивых? Что, если забор проломили, а тревогу забить было некому? Меня пронзает ужас, но все же я бросаюсь назад по следам.

Они начинаются от забора. У самого входа на запретную тропу через Лес Рук и Зубов. Я встаю на колени и смотрю сквозь ворота: в лунном свете на снегу отчетливо поблескивают следы единственного человека, пробиравшегося сквозь заросли ежевики. Причем этот человек не волочил ноги, как все Нечестивые, а шел уверенно и решительно.

Но по тропе запрещено ходить всем без исключения: деревенским жителям, Сестрам, Стражам. Я никогда не видела, чтобы их открывали, никогда не видела, чтобы кто-то на нее выходил.

В нашу деревню пришли снаружи.

А значит, это «снаружи» существует — за Лесом есть что-то еще!

Волнение, страх, любопытство, паника — все эти чувства разом встают в горле и кружат голову, но я проглатываю ком и заставляю себя вернуться к реальности. Нагнувшись, я разглядываю отпечатки на снегу: шаг широкий, но сами следы миниатюрные, как мои. Они принадлежат либо мальчику, либо женщине.

Никто не включил сирену, никто не забил в колокола. Пусть сейчас глубокая ночь, уж по такому случаю можно было разбудить народ. Однако Сестры предпочли оставить все в тайне. Они затащили чужака в собор, спрятали в соседней с Трэвисом комнате и никому не собираются об этом рассказывать — я слышала это собственными ушами.

Внезапно до меня доходит, что вообще-то мне не полагается знать о чужаке. Интересно, на что Сестры пойдут, чтобы сохранить тайну? Мне невольно вспоминаются туннель под собором и полянка в Лесу. Какие еще секреты хранит Союз Сестер?..

Я прячусь в тени у собора и иду, держась руками за зловещие каменные стены, огибая кусты и сугробы, пока не добираюсь до своего окна. Поднимаю раму и забираюсь внутрь: мокрая, дрожащая, с онемевшими ногами и пальцами рук.

Расшевелив угли в камине, я раздеваюсь и вешаю одежду на стул сушиться, а сама сажусь на коврик у огня, закутавшись в одеяло. Мое тело все еще похоже на ледышку. Снаружи поднимается ветер, я слышу его завывания — вот и хорошо, заметет мои следы. Правда, и следы чужака тоже…

В нашу деревню пришли снаружи. Сидя у камина и глядя на огонь, в глубине души я понимаю, что именно этого я ждала всю жизнь, именно об этом мечтала, хотя и не отдавала себе отчета.

Чужак — мой повод уйти из деревни. Теперь есть доказательство, что мы не одни на белом свете и нас не отрезали от него раз и навсегда. Мы еще можем воссоединиться с окружающим миром.

Теперь нас ничто не остановит. Как только слух о чужаке вырвется на свободу, все захотят узнать, что снаружи. И я поведу людей к океану. Туда, где нет Нечестивых.

VIII

Спустя три дня я прихожу в отчаяние. Сестры молчат, как рыбы. Наконец от безысходности я иду повидать Трэвиса, но в коридоре у его двери встречаю Сестру Табиту. Она говорит, что лихорадка вернулась и посетителей к нему пока не пускают: лишняя инфекция больному сейчас ни к чему. Меня тоже не пустят, пока не убедятся, что Трэвис пошел на поправку.

— Еще не хватало, чтобы из-за вас двоих мы все заболели, — говорит она.

Я заглядываю через ее плечо в пустую комнату:

— Где он?

Все-таки я имею право знать, верно?

— В безопасности и под хорошим присмотром. В твоей заботе он не нуждается. — Она смотрит на меня, подозрительно прищурив глаза, и властно произносит: — Мэри… — А потом прикладывает палец к губам, словно раздумывает, какие слова лучше на меня подействуют. — Мэри, ты очень любознательна, а это опасная черта. Что, по-твоему, привело нас к такой жизни? Что стало причиной Возврата и нашествия Нечестивых?

Я дышу часто и мелко. Еще до того как меня вытолкали на поляну посреди Леса, я боялась Сестры Табиты, главы Союза и старшей из Сестер.

— Я… я думала, истинная причина Возврата никому не известна.

И вновь я задаюсь вопросом, что скрывают от нас Сестры? В конце концов, Союз образовался сразу после Возврата и с тех пор существовал всегда — так нам говорят. Они были основателями деревни, именно они создали Стражу, именно благодаря им мы до сих пор живы.

Их воля — это воля Божья, их слово — закон. Они учат детей в школе, они рассказывают нам, что в мире больше никого не осталось, что времена Возврата давно минули и не имеют значения для нашей жизни. Мы привыкли верить им на слово и не задаваться лишними вопросами о жизни до и сразу после Возврата, о новом мире, построенном для нас Сестрами.

Сестра Табита снисходительно улыбается, словно мать нелепым догадкам любимого ребенка:

— Однако мы знаем достаточно.

Она берет меня за руки крепко, но не больно и увлекает в бывшую комнату Трэвиса. Там мы подходим к окну, выходящему на забор и Лес.

— Точная причина Возврата остается для нас загадкой, но мы знаем, что люди прошлого пытались обмануть Господа. Обмануть смерть. Они хотели изменить Его волю. — Сестра Табита показывает рукой на Лес. Железную сетку забора, как обычно, раскачивают Нечестивые. — Вот что бывает, когда идешь против воли Господа. Вот Его воздаяние. Вот кара за наши грехи… — Она говорит с напором и страстью, а в конце даже бьет кулаком по подоконнику для пущего эффекта. — Всегда помни, Мэри, что отныне ты посвятила жизнь Господу. Мы все посвятили жизнь Господу. Лишь благодаря милости Божьей мы до сих пор живы. — Она поворачивает ко мне лицо, искаженное глубоким чувством, лицо страшное и почти безумное. — Помни, откуда мы вышли, Мэри, откуда мы все вышли. Не из райского сада, но из пепла Возврата. Мы уцелели чудом. — Сестра Табита хватает меня за плечи и встряхивает. — И мы обязаны жить дальше. Ничто не должно этому помешать — я не позволю.

Глядя в ее глаза, я понимаю, что она без промедления принесет меня в жертву Лесу, если это поможет сохранить деревню или ее власть над деревней. Она фанатик, она одержима. Впервые я отчетливо осознаю, в каком мире живу. Нет, мне всегда было понятно, что мы существуем на грани, на краю пропасти, в постоянном страхе перед Нечестивыми. Но прежде я не сознавала, какую огромную власть имеет над нами Союз и что ради спасения деревни они готовы на все.

Лишь теперь я понимаю, как мы на самом деле уязвимы.

Сестра Табита терпеливо ждет, но я медлю с ответом. Она наверняка понимает, что мне открылось: я никогда не впишусь в эту картину. Никогда не стану полноценной Сестрой, женой, жительницей деревни.

Да, в распоряжении Сестер знания и власть, но Сестра Табита ясно дала мне понять, что все это мне никогда не достанется. Я не заслуживаю доверия, потому что пришла в Союз не по своей воле, потому что задаю слишком много вопросов и чересчур упорно ищу ответы.

Меня никогда не допустят в кружок избранных, никогда не посвятят в их тайны, зачем нужен туннель, ведущий в Лес, и для чего используются кельи под собором. Я обречена до конца дней ухаживать за больными, мыть полы в святилище, читать Писание и молиться за наши души.

Я никогда не буду принадлежать себе.

Это ужасное открытие. Мне хочется только одного: подбежать к маме и спрятаться в ее объятиях.

Но моя мать стала частью мира, о котором говорит Сестра Табита. Мира, с которым мы боремся каждый день.

Словно прочтя мои мысли, она произносит:

— Ты должна найти свое место в этом мире. Ты должна отдать всю себя служению Господу и прекратить поиски недостижимого. — Сестра Табита наклоняется ближе, обдавая меня жарким дыханием, и я невольно отшатываюсь. — Ты думаешь, что однажды найдешь ответы на свои вопросы, но этому не бывать. Ибо Сестры приносят клятву не позволять людям задаваться такими вопросами. Заруби себе на носу: никаких ответов ты не получишь. — Она проводит по моей щеке длинным пальцем с острым ногтем. Если ты будешь стоять на своем, ты накличешь беду на всех нас! Я чувствую это, я знаю!

Искра тревоги разжигает внутри меня пламя. Ее слова вновь и вновь гремят в моей голове: я накличу на всех беду. Внезапно, словно части головоломки встают на свои места, я понимаю, почему Сестра Табита все это время не выпускала меня из виду, почему она не разрешает мне выходить за ворота.

— Чего вы от меня хотите? — шепотом спрашиваю я, вспоминая Кэсс, ее белокурые волосы, пахнущие солнцем, и то, как она рыдала над больным Трэвисом. Я не могу накликать беду на нее, не могу уничтожить такую красоту.

— Перестань искать ответы на вопросы, которые тебе не положено задавать! Смирись со своей жизнью в соборе. Как, по-твоему, деревне удалось выжить вопреки всем опасностям, когда остальной мир пал? Почему мы так давно живем в покое и безопасности? Благодаря чему нам удается отражать атаки Нечестивых? Мы не испытываем Божье терпение. Не навлекаем на себя Его гнев. Не рискуем понапрасну, а служим Господу и друг другу. — Ее лицо замерло прямо напротив моего, пылающие глаза широко раскрыты. — Мы выжили лишь благодаря тому, что Союз Сестер прилежно исполнял свой долг. Мы блюдем порядок. — Сестра Табита смотрит в окно на бесконечный Лес. — Представь, если бы порядка не было. — Она опять бьет кулаком по подоконнику. — Представь, что люди нарушали бы клятвы и обещания, крали друг у друга. Именно таким был мир до Возврата. И вот к чему это привело. — Она показывает на Лес, а потом снова прожигает меня взглядом. — Ты должна оставить Трэвиса в покое. Я вижу, как ты его жаждешь. Но он не твой.

Мир вокруг меня рушится, колени подгибаются, и я едва могу устоять на ногах. Не зная, что сказать и как ответить, я просто киваю. Эта боль невыносима. Сестра Табита просит меня отказаться от того единственного, что у меня осталось.

Она хватает меня за плечи, больно впиваясь костлявыми пальцами в кожу:

— Покинув эту келью, ты заново посвятишь себя Союзу и служению деревне. Каждому ее жителю в отдельности и нашему общему благу. Ты раскаешься!

Сестра Табита яростно втягивает воздух и скрипит зубами, все ее мышцы сводит от напряжения. Она делает шаг назад и отворачивается к окну. На миг мне кажется, что ее лицо, отраженное в стекле, и даже затылок выдают глубокую печаль.

— Понимаю, что мои слова кажутся тебе очень суровыми, Мэри, — вдруг с прежним спокойствием и размеренностью произносит Сестра Табита. — И правила Союза тоже суровы. Но во что превратится наша деревня, если в ней не будет порядка? Если некому будет следить за соблюдением правил? — Она кладет ладонь на стекло: все ее тело едва заметно дрожит. Союз Сестер несет священное бремя. Мы несем его, чтобы остальные жители могли жить в мире и покое. Чтобы они забыли прошлое, исцелились и начали новую жизнь без гнета прежних грехов.

Мое тело горит — значит, Сестры все знают и нарочно держат нас в неведении.

— Зачем вы храните эти тайны? Почему не доверяете нам?

Сестра Табита оборачивается, и мне вдруг чудится, что ее глаза смотрят сквозь меня в далекое прошлое. Она словно что-то вспоминает. Вокруг ее глаз вновь пролегают знакомые смешливые морщинки — призрак улыбки.

Я сознаю, что перегнула палку. Как бы Сестра Табита теперь не вышвырнула меня в Лес, испугавшись, что я расскажу об этом остальным: Союз хранит от нас тайны.

Я пячусь, но тут она снова заговаривает:

— Мама рассказывала тебе о жизни до Возврата. Но часто ли ты слышала от нее истории об убийствах? О насилии и боли? О ереси и ханжестве? О войнах, лжи, тщеславии? О сытых богачах, что позволяли другим гибнуть от голода и холода? Даже во время Возврата, когда человечество из последних сил пыталось выжить, люди нападали друг на друга, убивали и грабили! Вот почему мы здесь, вот как нам удалось выжить — мы полностью отгородились от внешнего мира. Позволили остальным погибнуть. В нашей деревне все сыты, одеты и любимы. Это наша заслуга, Мэри. Именно Сестры создали рай посреди ада. Люди всегда хотят, чтобы им доверяли, но посмотри, куда это их заводит! Я доверилась тебе, а ты стала тайком бродить ночами по собору и нарушать правила в личных интересах. При этом ты прекрасно знаешь, что вредишь своей подруге. Ты возжелала ее будущего мужа. Ты поставила свои интересы превыше интересов лучшей подруги, всего нашего сообщества и Господа. — Сестра Табита на секунду умолкает, словно собираясь с мыслями. — Ты думаешь, что хочешь любви, Мэри. По-твоему, это чудесный дар, который придает человеческому существованию радость и смысл. Но это не так. Любовь может быть жестокой и безобразной. Подчас она приносит страшную боль. Посмотри, что она сделала с твоими родителями. — Сестра Табита прижимает руку к груди, словно хватается за сердце. — Разве ты не понимаешь, что жизнь в нашей деревне строится не на любви, а на чувстве долга, на служении людям?

Я вновь пячусь, зажав руками рот. Щеки пылают. Выходит, ей всегда было известно о нас с Трэвисом!

— Откуда вы узнали? — спрашиваю я.

Множество раз я кралась по ночам коридорами собора, думая, что меня никто не видит, что я сбежала от всевидящего ока Сестры Табиты. Оказывается, она меня испытывала. Проверяла, насколько хватит моей верности.

Она молчит, и мне уже кажется, что ответа я не дождусь.

— У хранителя знаний непростая жизнь, — наконец произносит она. — Гораздо проще жить в неведении, как ты. Разве не видишь, что я пытаюсь тебя спасти, уберечь от боли и мук? Поэтому ты и должна раскаяться. Иначе все двери отныне будут для тебя закрыты. И ты знаешь, какая судьба тебя ждет.

Мое сердце бешено колотится при воспоминании о туннеле под собором и полянке среди Леса. Я киваю.

Сестра Табита убирает с моего лица выбившуюся прядь и ласково кладет руку мне на щеку, совсем как мама:

— Я всей душой хочу оградить тебя от опасностей, но ты должна мне помочь. Я вижу, что держать тебя взаперти больше нельзя. Напрасно я запрещала тебе выходить за ворота собора. Отныне твое заточение окончено. Можешь идти куда хочешь. Но помни: я все вижу.

Сестра Табита продолжает сверлить меня взглядом, а я не в силах это прекратить. Наконец она разворачивается и, волоча подол мантии по полу, выходит из комнаты и закрывает за собой дверь, оставляя меня наедине с Лесом за окном.

Чистый белый снег накрыл деревья и забор, припорошил Нечестивых. Стоит яркий солнечный день, все вокруг блестит и переливается. В такие дни никак не можешь понять, откуда подобная красота могла взяться в нашем страшном и отвратительном мире.

Эта красота почти невыносима.

Я подхожу к койке и встаю на колени, как делала это на протяжении стольких дней и ночей. Вжимаюсь лицом в подушку и пытаюсь различить запах Трэвиса, вспомнить его. Я знаю, это испытание моей верности Союзу. Сестра Табита проверяет, смогу ли я отказаться от любимого.

Никогда не смогу. Даже ради его блага. Вот такая я эгоистка.

Не соображая, что делаю, я начинаю колотить кулаками подушку и рвать простыни, утробно рыча. Мне хочется крушить и ломать все, что попадется под руку… И тут я слышу тихий стук.

Замираю на месте.

Стучат снова. Не в дверь, а в стенку. Я забираюсь на кровать и прикладываю ухо к стене. Тихонько стучу по ней одним пальцем:

— Эй…

Может быть, это очередное испытание Сестры Табиты, может, она проверяет, насколько хорошо я усвоила урок?

— Кто там? — спрашивает из-за стены девичий голос.

— Мэри, — отвечаю я. — А ты кто?

— Меня зовут Габриэль. Я пришла через ворота. Где я?

— Ты в соборе.

Сердце вот-вот выпрыгнет у меня из груди. Я хочу успокоить незнакомку, сказать, что здесь ей ничто не угрожает, но больше я в этом не уверена. В голове роятся вопросы к пришелице, но Сестра Табита может вернуться с минуты на минуту. Если она застанет меня за разговором с Габриэль, то мигом вышвырнет в Лес как пить дать.

Но кое-что я должна узнать.

— Ты здорова? Тебя… не укусили? Не заразили? — спрашиваю я. Я должна знать, безопасно ли на тропе.

Мое собственное отрывистое дыхание так громко ревет в ушах, что я с трудом различаю ответ.

— Нет, — говорит Габриэль. — Все хорошо. Я здорова.

От облегчения я прижимаюсь лбом к стене. Сама не знаю, чему я так рада.

Я открываю рот и хочу спросить, откуда она родом, есть ли мир за пределами Леса и какой он, есть ли на свете другие деревни и безопасно ли там, видела ли она океан и знает ли, почему мы все здесь, почему случился Возврат и как мы оказались в полной изоляции.

Но я ни о чем не успеваю спросить: из коридора доносится какой-то шорох. Я спрыгиваю с кровати, собираю сорванную с матраса постель и подбегаю к двери, чтобы Сестра Табита не догадалась, что я была у стенки и разговаривала с девушкой из соседней комнаты.

Быстро выскакиваю в коридор и бегу в прачечную. Там я встаю над чанами с кипящей водой и жду, пока кожа не заблестит от пара и пота чтобы никто не увидел моих слез.

Закончив отстирывать запах Трэвиса с постельного белья, я надеваю тяжелое пальто, перчатки и выбираюсь на улицу, на погост. Посреди зимы здесь точно никого не встретишь: в холода жители деревни не любят лишний раз высовывать нос из дома, даже чтобы почтить умерших. Здесь лежат все мои предки, все, кроме отца и матери: их память не увековечена могильными плитами, ведь они теперь Нечестивые.

Я оглядываюсь через плечо на собор: не увижу ли в окошке Габриэль?

Она действительно стоит у окна. Я замираю, поднимаю голову, и наши взгляды встречаются. У меня перехватывает дыхание: такое чувство, будто я смотрю на свое отражение в воде. Тот же возраст, те же темные волосы, те же вопросы в глазах. Только Габриэль чуть выше и тоньше меня. На ней жилет красного, неестественно яркого, цвета даже смотреть больно. Она прижимает к стеклу одну ладонь. Я тоже поднимаю руку и делаю шаг навстречу незнакомке, но та вдруг оборачивается на дверь, а в следующий миг штора падает — и ее уже нет.

Я бросаюсь наутек и прячусь за надгробным памятником в виде ангела: еще не хватало, чтобы меня поймали под окном пришелицы, которую Сестры почему-то скрывают от всех остальных. Когда спускаются сумерки, я иду к воротам, охраняющим тропу через Лес. Снег за ними снова гладкий и ровный, никаких следов пришелицы. Ничто не выдает ее присутствия среди нас.

Я обхожу стороной жилые дома, похлопывая себя по рукам, чтобы согреться, и направляюсь к холму. Там, стараясь не поскользнуться на обледеневших ступеньках, я поднимаюсь на смотровую вышку и окидываю взглядом Лес: вот бы разглядеть его край…

Но вокруг лишь темнота.

Всю жизнь я строила догадки о мире за забором, о Лесе. Конечно, я спрашивала себя, что может быть за его пределами и правдивы ли истории моей мамы об огромном мире, существовавшем до Возврата. Мы даже не знаем, есть ли забор по другую сторону деревьев, кончаются ли они где-нибудь. Быть может, мы лишь желток яйца, Лес — белок, а где-то есть еще один забор — скорлупа? Или же Лес тянется бесконечно, населенный одними Нечестивыми? Отчасти я была уверена, что, кроме Леса, на нашей планете ничего нет.

Кроме Леса и Нечестивых.

Гадала я и об океане. Но мне никогда не приходило в голову пойти и узнать, бросить деревню и ту единственную жизнь, которую я знала. В школе нам говорили, что за забором нет ничего, ради чего стоило бы рисковать жизнью. После Возврата людям пришел конец, и мы последний оплот человечества.

Разумеется, это неправда. Габриэль — вернейшее тому свидетельство. И хотя все вокруг заметено снегом, а я стою на высокой башне, обдуваемой всеми ветрами, мне ни капельки не холодно. Я слишком взволнована и не чувствую мороза. Жизнь за забором существует, и у меня есть доказательство! Вновь и вновь я задаю себе один вопрос: как это изменит нашу жизнь?

Там, снаружи, есть целый мир. Теперь мы стали его частью. Это страшно и чудесно.

IX

Я сижу у окна своей кельи и барабаню пальцами по столу. Я вся в нетерпении. Ноги выбивают по полу бешеный ритм. Я не свожу глаз с забора, выискивая мать. Только это позволяет мне хоть ненадолго забыть о пришелице Габриэль и выбросить из головы мысли об ее поиске.

Недавний разговор с Сестрой Табитой показал, что она следит за мной, но я все равно не могу усидеть на месте, не могу унять любопытства. Один раз я даже выбиралась на улицу и ходила к окну Габриэль: проверяла, не смогу ли как-нибудь забраться наверх. Но в ее комнате теперь всегда темно, а шторы плотно закрыты.

Я видела пришелицу лишь однажды, в тот день, когда она стояла у окна в своем ярко-красном жилете. Теперь я начинаю волноваться, думаю, что с ней случилась беда. Но она точно в соборе, это видно по поведению Сестер: они собираются тесными группками, перешептываются и подозрительно косятся на тех, кто не допущен в кружок избранных. Воздух похож на туго натянутую тетиву.

Я становлюсь безрассудной в своих попытках найти пришелицу — и знаю, что испытываю терпение Сестры Табиты. Ничего не могу с собой поделать. Это как лихорадка. С Трэвисом мне видеться запретили, и теперь все мои мысли о Габриэль.

Я рассудила так: ради знания о том, что находится за Лесом, можно и рискнуть.

Стук в дверь возвращает меня к действительности. Сестра Табита хочет поговорить и прислала за мной одну из молодых Сестер. Мы идем сначала в святилище, расположенное в самом сердце собора, а оттуда в крыло, куда разрешено входить только избранным.

Это конец? Неужели я делаю последние шаги в своей жизни? Неужели мне пора расплатиться за свою любознательность и упрямство? Интересно, когда Сестра Табита поведет меня на поляну среди Леса, где несколько веков назад давили виноград, стану ли я молить ее о прощении?

Однако Сестра Табита в кабинете не одна. Сначала меня ослепляет яркий солнечный свет, он льется из трех больших окон, выходящих на деревню. Рядом с Сестрой стоит, крепко стиснув кулаки, Гарри. Моя первая мысль: «Трэвис умер». Недавно мне сказали, что ему стало хуже, а теперь вот передо мной стоит его брат. Вид у него такой внушительный и серьезный, что коленки подгибаются.

— Есть новости, — говорит Сестра Табита, и я молча киваю: горло уже разъедают едкие слезы.

— Гарри просит твоей руки, Мэри.

Я вскидываю голову и невольно хмурю брови от удивления и гнева. Невероятно! Почему же он сделал это только сейчас, а не раньше, когда его предложение могло что-то изменить и я могла ответить согласием? Когда я еще не знала настоящей любви и согласилась бы выйти замуж за человека, которым просто восхищаюсь?

— Но Союз… — выдавливаю я.

Нет, мне это снится.

— Я вас благословляю. И твой брат тоже, — говорит Сестра Табита. — Как жена и мать, ты принесешь деревне гораздо больше пользы, нежели как Сестра. — Она сверлит меня пристальным взглядом. — Мы обе знаем, что в Союзе тебе не место.

Мир начинает бешено вертеться вокруг меня, а мне даже уцепиться не за что. Думать я могу только о Трэвисе и той ночи, когда мы лежали в одной кровати. Разве после такого я смогу быть с его братом?

— Вы поженитесь весной, в Райскую седмицу, — продолжает Сестра Табита. — Вместе с Трэвисом и Кассандрой, — добавляет она непринужденно, словно и не догадываясь, что разбивает мне сердце.

— Но мой долг перед Господом… — начинаю я, хотя не верю ни в какого Господа.

— …ты исполнишь его, помогая деревне воспитывать новое поколение, — заканчивает она за меня.

Сестра Табита имеет в виду, что я буду рожать детей от Гарри. При мысли об этом внутри все сжимается в комок. Я вспоминаю его руки под водой в то утро, когда заразили маму. Я вспоминаю, какими неестественно белыми и мягкими для мужчины они мне показались.

Я открываю рот, чтобы отказаться от ухаживания. Но потом до меня доходит, что таким образом я навсегда свяжу свою судьбу с Союзом Сестер, обреку себя на долгую никчемную жизнь в этих стенах, на служение Господу и Сестре Табите до конца своих дней.

Мысли ураганом вертятся в голове: я пытаюсь сообразить, что лучше — стать женой Гарри или Сестрой. Ни то ни другое не приблизит меня к Трэвису.

— Оставить вас наедине? — спрашивает нас Сестра Табита.

Я перевожу взгляд на Гарри, ничуть не переживая, что всем своим видом излучаю боль, ярость и отчаяние. Он ласково смотрит на меня, разжав кулаки, и явно хочет подойти ближе. Я вся напрягаюсь и дрожу.

Удивительно, почему я еще не рычу, как загнанный в угол зверь. Гарри медленно поднимает руку, то ли чтобы утешить меня, то ли чтобы защититься, — да какая разница! — а я невольно отшатываюсь.

Его взгляд становится глубже, тверже, и он качает головой.

— Нет, — говорит он и молча выходит за дверь.

Меня уводят обратно в комнату, где я падаю на кровать и рыдаю, колотя себя руками по бедрам и дергая за волосы. В конце концов я сворачиваюсь в клубок на полу у камина.

Раньше жизнь с Гарри могла бы показаться мне вполне сносной. Раньше, когда истории моей мамы я считала лишь красивым вымыслом, а мир вокруг был солнечным, теплым, полным любви и друзей. В этом мире не было места душевным волнениям, и я никогда всерьез не задумывалась о жизни за пределами деревни. Может, я и питала какие-то чувства к Трэвису, но то была лишь детская влюбленность, которая легко бы забылась после ухаживаний Гарри.

Однако теперь все изменилось. Мать и отец стали Нечестивыми, Трэвис калека, Кэсс куда-то пропала, Джеду на меня плевать, он и не разговаривает со мной, когда приходит в собор помолиться.

А за Лесом есть жизнь.

Я слышу стоны Нечестивых. Они летят над посеревшим снегом прямо в мое окно. Я снова задумываюсь о том, как проста их жизнь. Зачем мы продолжаем бороться, почему никак не примем свою судьбу?

Не думая о последствиях, я выхожу из комнаты и поднимаюсь в крыло, где держали пришелицу. Машинально отталкиваю кого-то с дороги и вдруг замечаю, что это Кассандра.

Она выходит из бывшей комнаты Трэвиса.

— Кэсс? Что ты тут делаешь?

Я тянусь к ней, и она позволяет себя обнять, но руки ее безвольно висят по бокам. Мы не виделись несколько недель, а по-хорошему не разговаривали и того дольше, последний раз еще до Возврата моей мамы. Впервые я сознаю, как далеки мы теперь друг от друга, как я скучаю по нашей дружбе, как мне не хватает человека, с которым можно поделиться всеми страхами, болью и сомнениями.

Она первая разрывает объятия и закрывает за собой дверь в комнату. Мы остаемся в темном коридоре без единого источника света.

— Я пришла за Трэвисом.

У меня перехватывает дыхание, мысли о пришелице мигом вылетают из головы.

— С ним все в порядке? Его снова переселили сюда?

Она кивает, дергает прядь белокурых волос и прикусывает нижнюю губу.

— Трэвис теперь мой, Мэри. А Гарри твой.

— Я…

Мне хочется сказать ей, что она неправа, что Трэвис любит меня и всегда будет моим. Но, конечно, это не так. Трэвис никогда не был моим и не будет. Даже теми зимними ночами он принадлежал другой — Кэсс. А я теперь принадлежу Гарри.

Она выпускает прядку и кладет руку мне на плечо. Усилием воли я заставляю себя не поморщиться.

— Ты должна его отпустить, Мэри, — говорит она, впиваясь пальцами мне в кожу. — Он пойдет за тобой хоть на край света, но так нельзя. Просто нельзя.

— Что…

— Знаешь, я ведь влюбилась в Гарри. Совсем недавно, несколько недель назад. Он так заботился обо мне, когда страдания Трэвиса начали сводить меня с ума… — Она смотрит мимо, словно мы с ней перенеслись из черного соборного коридора в другое место. — Мы были неразлучны. Он все время держал меня за руку. Я была уверена, что он сделает предложение. — Кэсс вновь начинает теребить прядь волос. Я была уверена в его любви. — Ее взгляд останавливается на моем лице, сощуренный и злой. — Но он пригласил на Праздник тебя.

В голове вертится миллион разных мыслей.

— Но ведь тебя уже пригласил Трэвис! Он за тобой ухаживает… — Я вспоминаю все те дни, когда Кэсс навещала Трэвиса, стояла на коленях у койки и утешала его, а я принимала ее преданность за глубокую любовь. — Как мог Гарри сделать тебе предложение, если ты обещана другому?

Она склоняет голову набок, словно видит меня впервые за много лет:

— Сестра Табита разрешила прекратить ухаживание. В Союзе не сомневались, что Трэвис либо умрет, либо останется калекой, не способным позаботиться о жене. Я навещала его как друга. Ты ведь тоже к нему ходила.

Ну конечно, Кэсс не могла покинуть Трэвиса в такое трудное время, и неважно, связывала их любовь или нет. Мы ведь дружили всю жизнь и почти стали одной семьей.

— Тогда что же случилось? — выдавливаю я.

Кэсс снова прищуривается:

— Гарри сделал предложение тебе, а не мне.

— Почему? — Голос у меня тонкий, отчаянный.

Она стискивает зубы и медленно пожимает плечами, роняя голову.

— Все еще можно исправить, — говорю я. Первый раз вижу Кэсс такой мрачной, серьезной и отстраненной.

— Не получится.

— Но если ты любишь Гарри, а я…

Мы обе знаем, что я скажу дальше.

— …ты любишь Трэвиса, — заканчивает она за меня.

Я молча стою, свесив руки и голову. Уже не первый раз за день мои ноги подкашиваются, а внутри открывается бездна. Как быстро весь мой мир развалился на части…

— Прости, — наконец выдавливаю я.

— Знаю, ты не хотела. — Кэсс кладет руку мне на плечо. — Я тоже не по своей воле влюбилась в Гарри, так вышло.

Я не решаюсь посмотреть ей в глаза, иначе она увидит мои сомнения. Увидит, что я-то влюбилась по своей воле и не переставала мечтать о Трэвисе, даже когда Кэсс рыдала у его койки. Все это время я знала, что они обещаны друг другу. Я склоняла Трэвиса нарушить свое слово, отвергнуть мою лучшую подругу и быть со мной.

Я накрываю ее прохладную ладонь своей, но она тут же отдергивает руку.

— Не понимаю, почему мы не можем все исправить? Раз никто из нас не хочет…

— Гарри сделал тебе предложение, Мэри, — цедит Кэсс сквозь зубы. — Он так решил. Он выбрал тебя. И раз он хочет, чтобы я вышла за Трэвиса, так тому и быть.

Кэсс говорит это с таким пылом и яростью, что мне становится страшно. Она всегда была беспечной и легкомысленной, а плохое никогда не принимала близко к сердцу.

— Мы все исправим, Кэсс! — Я подхожу ближе. — Я поговорю с Гарри, скажу, что не хочу за него замуж…

Молниеносным движением она вцепляется рукой мне в плечо и притягивает к себе. В темноте коридора, в игре теней, ее лицо кажется сведенным в хищной гримасе.

— Не вздумай! Ты разобьешь ему сердце.

— Но это неправильно! Я хочу быть с Трэвисом…

Она встряхивает меня и прижимает к стене:

— Если ты разобьешь Гарри сердце, клянусь, я никогда не отпущу Трэвиса. Ты останешься одна. Тебя отправят обратно к Сестрам. — Она умолкает и словно пытается прочесть мои мысли. — Да и Трэвис не откажется от меня, не предаст брата. Пойми, какие бы чувства он к тебе ни испытывал, все это в прошлом. Гарри сделал тебе предложение, и все осталось в прошлом. Ты станешь женой его брата.

Слова Кэсс пронзают меня насквозь. Я никогда не видела ее такой злой и свирепой.

— Но Кэсс… Как ты не понимаешь? Ты не любишь Трэвиса, а он не любит тебя! — Я понимаю, что это очень жестоко по отношению к моей подруге, но она должна знать правду.

Кэсс недоуменно смотрит на меня, а потом смеется.

— Брак строится не на любви, Мэри! — назидательно произносит она, как учительница в школе. — Брак строится на чувстве долга, на заботе и компромиссах. До любви здесь никому дела нет.

Я потрясенно качаю головой:

— Но ведь ты сама сказала, что любишь Гарри! Как ты можешь так легко от него отказаться?

Кэсс пожимает плечами:

— Я делаю это ради его блага. Ради блага всей деревни. Так должно быть, Мэри. Так должно быть.

Мне хочется встряхнуть ее, вдолбить ей в голову очевидное. Она говорит точь-в-точь как Сестра Табита и словно бы не понимает, что решает за всех нас. Поразительно, как сильно влияние Сестер на наши умы, как безропотно мы переняли их убеждения.

Я хочу возразить Кэсс, но ярость в ее глазах сбивает меня с толку. Впервые моя лучшая подруга наводит на меня ужас.

И отчасти она права. Даже если я отвергну Гарри, Трэвис никогда не займет его место. Он не сможет причинить брату такой боли. Передо мной словно разом захлопнулись все возможные двери. И даже все окна оказались заколочены. Я могу выбирать только между Гарри и Союзом Сестер.

Я опускаю плечи и соглашаюсь:

— Хорошо.

Кэсс коротко кивает:

— Ты должна отпустить Трэвиса. Сегодня. Здесь и сейчас.

Ее глаза вновь внушают мне ужас и не дают вымолвить ни слова. Сможем ли мы когда-нибудь помириться? Или нашей дружбе пришел конец? Само собой, шума поднимать мы не станем — деревня для скандалов слишком мала, — но станут ли наши отношения прежними, близкими и доверительными?

В эту минуту земля словно бы уходит у меня из-под ног, я потеряла все, что имела, мне больше не за что держаться. Перед глазами проносится прошлое: мы с Кэсс всегда рядом, она внимательно слушает мои истории, мы смеемся и идем по жизни рука об руку. От этих воспоминаний на глаза наворачиваются слезы. Мне нужна Кэсс, я не могу потерять эту последнюю ниточку, связывающую меня с жизнью.

— Пообещай, — говорю я. — Пообещай, что мы останемся подругами, несмотря ни на что.

Она улыбается, и на миг я снова вижу старую, добрую Кэсс, в воздухе даже начинает пахнуть солнцем.

— Конечно!

Но я могу думать лишь о том, что все не так просто. Ведь за время нашей разлуки она приходила в собор только к Трэвису — и никогда ко мне.

Я бросаю взгляд на дверь, за которой держали пришелицу. Она приоткрыта, из щели выбивается тоненький лучик серебристого света. Отодвинув Кэсс в сторону, я бросаюсь к двери, распахиваю ее, но в комнате никого нет: постель убрана, да и вообще не скажешь, что недавно здесь кто-то жил. Могла бы и сама догадаться, что Габриэль переселили… Неспроста в ее окне столько дней не горел свет.

Кэсс в растерянности замирает у входа. Ничего не объясняя, я подхожу к окну и разглядываю стекло, пока не нахожу отчетливые контуры пяти пальцев — отпечаток руки. Я подхожу еще ближе, так что стекло мутнеет от моего дыхания, и внезапно на запотевшей поверхности проступает надпись: «Габриэль. XIV». Единственное доказательство существования пришелицы. Я быстро стираю его со стекла.

— Что ты там увидела? — Кэсс тоже подходит к окну.

— Ты когда-нибудь задумывалась о том, что находится за Лесом? — спрашиваю я.

Кэсс не впервые слышит от меня этот вопрос, и я даже знаю, что она ответит.

— Опять ты за свое, Мэри! — хихикает она, становясь прежней Кэсс. — Очередная небылица, как про океан?

Я едва заметно улыбаюсь. Мне все еще тревожно рядом с подругой. Она по-прежнему меня пугает.

— Наверно, — говорю я.

Но если Лес бесконечен, то откуда пришла Габриэль?

* * *

Хотя мне сделали предложение, я продолжаю жить в соборе. Сестра Табита объясняет это тем, что мой брат не хочет причинять лишнее беспокойство беременной жене. Но я не верю в это объяснение, наверняка Сестра Табита просто боится выпускать меня из виду. Боится, что я не прекращу искать ответы.

Я и не прекращаю. За следующую неделю я успеваю обойти все жилые комнаты собора. Ни Габриэль, ни ее вещей нигде нет. Словно ее вовсе и не было на свете.

X

Весна в нашей деревне — это пора дождей, крестин и свадеб. Весной проходит Райская седмица — праздник жизни и победы над Нечестивыми, когда все жители деревни молятся за ее счастливое будущее. Главным событием Райской седмицы принято считать Браковенчание. Оно состоит из трех обрядов: Помолвки, Обручения и Принесения клятв вечной любви. Ими завершаются зимние ухаживания, начавшиеся еще осенью на Празднике урожая.

Самый важный и священный ритуал — это, конечно, Принесение клятв, которые навеки скрепляют узы между мужем и женой. Накануне Сестры связывают правую руку невесты с левой рукой жениха — «обручают», и пара проводит ночь в своем новом доме. Им дается ритуальный клинок, которым можно перерезать узы, это последняя возможность выказать обиду своей будущей половине или вовсе отвергнуть друг друга.

А еще в Райскую седмицу (в свободные от Браковенчания дни) крестят младенцев и празднуют зачатие новых детей. Это самая торжественная и веселая пора: мы радуемся своему спасению и продолжению человеческого рода после Возврата, клянемся и дальше неустанно исполнять свой долг.

В этом году я одна из двух невест и всю неделю буду носить белую тунику, а в волосы вплетать первоцветы. Сегодня состоится Помолвка: наша с Гарри и Кэсс с Трэвисом.

Мы стоим на помосте перед собором, отбрасывающим на нас огромную черную тень, стоим лицом к нашим суженым, по одну руку от нас Сестра Табита, по другую — вся деревня. Весеннее солнце печет немилосердно, от толпы волнами поднимается влажный жар, и у меня такое чувство, что я дышу водой, а не воздухом.

Сестра Табита рассказывает нам о долге. О грехах, преданности и клятвах. О том, что мы залог благополучия и выживания всей деревни. Она напоминает, что люди хрупки и уязвимы: множество опасностей подстерегают нас не только в Лесу за забором, но и прямо здесь, в деревне: это всевозможные хвори, выкидыши, бесплодие. Некоторые поколения бывают скудны на детей, и мы должны помнить, что первый долг каждой деревенской семьи плодиться и размножаться.

Я никак не могу сосредоточиться на словах Сестры Табиты. Совсем другие мысли занимают мою голову. Сегодня я впервые увидела своего любимого после того дня, когда Гарри сделал мне предложение, Трэвиса отпустили домой, а я осталась жить в соборе, потому что пойти мне было некуда.

Его волосы посветлели, словно он много времени проводил на солнце. Он поправился, черты его сгладились, и мне уже не страшно, что острые скулы вот-вот прорвут натянутую кожу. Глаза стали еще зеленее, взгляд обрел ясность. Словом, вид у Трэвиса очень здоровый.

Мне больно на него смотреть. Я прикладываю нечеловеческие усилия, чтобы устоять на месте напротив Гарри, а не прижаться к Трэвису: он стоит за моей спиной лицом к Кассандре.

Сестра Табита заводит речь о наших обязанностях перед Господом и друг другом, но я ее не слушаю. Каждой клеточкой своего тела я слежу за колебаниями воздуха за моей спиной, когда Трэвис, опираясь на трость, едва заметно переступает с ноги на ногу.

Я рада, что он поправился. Но видеть его улыбку невыносимо, ведь сама я умираю от горя.

Наконец Сестра Табита подходит к той части церемонии, когда мы должны дать первые обещания. Мы поворачиваемся лицом к алтарю, Гарри стоит слева от меня, Трэвис — справа. Если закрыть глаза, можно представить, что я связываю себя с Трэвисом, а не с Гарри, и именно Трэвис поведет меня в свой дом в конце первой недели нашей новой жизни.

Мы повторяем слова за Сестрой Табитой, обещая через несколько дней поклясться друг другу в вечной любви, как вдруг я чувствую легкое прикосновение пальцев Трэвиса. Я пытаюсь схватить их, но ловлю только воздух.

Отныне я помолвлена с Гарри. Он берет меня за руку и выводит с помоста на яркий солнечный свет, где нас окружает ликующая толпа. Трэвис пропадает из виду.

Я потеряла его навсегда.

* * *

Неделя Браковенчания проходит как в тумане. На всех мероприятиях мы почетные гости, нами любуются и восхищаются, наперебой приглашают нас на праздничные обеды и ужины. В перерывах мы должны совершать одиночные моления — готовить свои души к принесению вечных клятв.

Крестины — самый важный обряд Райской седмицы после трех обрядов Браковенчания. Младенцев приносят Сестрам и Стражам, показывают всем жителям деревни, ведь эти дети — наше общее будущее.

В нынешнем году крестят четырех малышей; все они родились в браках, заключенных прошлой весной. Краем глаза я замечаю, что Джед и Бет пытаются незаметно прокрасться к краю толпы и убежать с праздника. Наверно, им слишком больно видеть чужую радость, ведь своего первенца они потеряли.

В середине недели меня ненадолго оставляют в покое: я выдираю цветы из волос и могу наконец-то побыть одна. Я страшно устала от соседей, Гарри, Сестер, Стражей… От бесконечных поздравлений.

Надоело всеобщее счастье. Чтобы прийти в себя, я поднимаюсь на холм со смотровой вышкой — единственное место, где можно побыть одной.

Однако у стены смотровой вышки я замечаю человека и уже хочу развернуться… как вдруг узнаю силуэт. Это Трэвис! Внутри все вздрагивает. Я и не думала, что он тоже здесь бывает, что сюда вообще кто-то ходит, кроме меня.

Мы с Трэвисом так давно не оставались наедине, что я могу лишь молча смотреть на него, пожирая глазами. Лучше мне уйти, нельзя поддаваться соблазну. Он не мой и никогда не станет моим, а быть рядом, сознавая безысходность положения, слишком больно…

Но не успеваю я развернуться, как Трэвис протягивает мне руку и говорит:

— Мэри, давай помолимся.

Его слова — моя погибель. Я бегу, путаясь в подоле туники, ползу на четвереньках, царапая землю, и вот я уже рядом с Трэвисом, мои руки на его груди, воздух застревает в горле.

— О, Мэри…

Он запускает пальцы в мои волосы и осторожно притягивает меня к себе через все, что нас когда-либо разделяло. От моей страсти к Трэвису нет спасения.

Когда мои губы уже вот-вот должны прикоснуться к его губам и наконец обрести покой, Трэвис замирает. Он тяжело дышит, а я дышу только его воздухом. Кажется, так проходит целая вечность: мы не в силах преодолеть разделяющую нас пропасть и отдаться друг другу.

— Мэри, — шепчет он.

Я чувствую движение его губ.

Сейчас он оттолкнет меня и скажет, что так нельзя, что он не может предать брата и посягнуть на его невесту. Я не выдерживаю и прижимаюсь лицом к его шее.

День снова выдался знойный, и на моих губах остается соль его пота. Я хочу растаять, слиться с Трэвисом в одно целое, забыть о разделяющих нас преградах… Страшным усилием воли я заставляю себя усидеть на месте и не прижаться к нему всем телом.

Он не мой, он принадлежит Кэсс, я должна развернуться и уйти. Но это выше моих сил. Пусть в последний раз, но я должна ощутить близость Трэвиса, закутаться в нее, как в воспоминания.

Несколько минут мы сидим так, ничего не делая: я на коленях у Трэвиса, цепляюсь за него и чувствую, как внутри меня все раскрывается. Я сознаю, что наконец счастлива. А потом его рука снова оказывается в моих волосах, и я отбрасываю все сомнения.

Вокруг нас прекрасный весенний день. Птицы уже вернулись в деревню, снег растаял, солнце мягко припекает голову. Дует легкий ветер, и его шелест в ветвях деревьев напоминает мне мамины истории об океане.

— В такие минуты невозможно поверить, что мы не единственные люди на свете. Что кроме нас кто-то еще есть, — говорит Трэвис. Я улыбаюсь, а он продолжает: — Но порой я совершенно уверен в обратном: что мы не можем быть одни. В смысле наша деревня. За Лесом должно быть что-то еще, другие поселения.

Я пытаюсь немного отстраниться и посмотреть Трэвису в глаза. Он словно прочел мои мысли, заглянул в мои сны. Я думала, что, кроме меня, никто не верит в жизнь за пределами Леса. Трэвис мягко прижимает меня к себе, не давая поднять голову, и мое сердце громко стучит в такт его словам.

— Не только ты росла на сказках и небылицах, — продолжает он. Я сижу, затаив дыхание. — Они снова и снова приводят меня к мысли, что в мире есть что-то еще, что-то большее. Жизнь не может заканчиваться за этим забором, не может ограничиваться нашей деревней и ее законами. — Голос у Трэвиса напряженный, словно он тоже чувствует нерушимую преграду между нами. Он кладет палец мне под подбородок, приподнимает мою голову и заглядывает в глаза: — Ты ведь тоже это чувствуешь, Мэри? Там что-то есть, правда? Этой жизни слишком мало…

На глаза сразу наворачиваются слезы, кровь в жилах точно поет от радости. Я смотрю на забор так, словно где-то за ним кроется наше будущее. Отдельных Нечестивых отсюда не разглядеть, видно лишь серую толпу за сеткой. Изменивший направление ветер доносит до нас их стоны.

Я уже хочу рассказать Трэвису про Габриэль — доказательство существования другой жизни, как вдруг среди деревьев мелькает что-то ярко-красное. Сердце на миг останавливается, дыхание замирает. Я резко выпрямляюсь и вглядываюсь в Лес.

— Что такое? — спрашивает Трэвис, поднимаясь и кладя руку мне на спину.

Я начинаю думать, что мне все померещилось, но тут в тени под сосновыми деревьями снова вспыхивает красное. Я встаю — от умиротворения и счастья не осталось ни следа — и бросаюсь вниз по склону, то и дело спотыкаясь о корни и камни. К забору у подножия холма я подбегаю с такой скоростью, что едва успеваю вовремя остановиться; еще чуть-чуть, и меня могли бы схватить, поцарапать или укусить.

Красное мелькает вновь, а потом… вот она, среди остальных! Сразу видно, что теперь она тоже Нечестивая. Руки безвольно болтаются, кожа туго обтягивает кости.

Но зато ее жилетка прежнего, ярко-алого цвета. Ошибки быть не может, это она. Пришелица. Габриэль.

Я хочу вцепиться в железную сетку, но тут сзади подбегает Трэвис и оттаскивает меня назад.

— Что на тебя нашло?! — шипит он.

В руке у него трость, и до меня только сейчас доходит, как тяжело ему, наверно, было бежать за мной по склону.

Габриэль мечется среди Нечестивых. Она похожа на них, но при этом другая. Быстрая. Стремительная. Она бьется о сетку с невиданной силой и свирепостью. Я молча стою рядом с Трэвисом, не зная, что думать и как поступить.

— Никогда так больше не делай, — выдыхает Трэвис мне на ухо, обнимая за плечи и прижимая к себе.

Больше всего на свете я хочу поддаться, утонуть в его объятиях, скрыться в них от горя и бед. Мое тело содрогается от каждого удара сердца, руки дрожат.

— Она жила в комнате рядом с твоей, — наконец говорю я, показывая пальцем на Габриэль. — Это пришелица, она явилась в нашу деревню той ночью, когда мы виделись последний раз. — Мои щеки вспыхивают: я вспоминаю, как оказалась в ту ночь на Трэвисе.

Несколько секунд мы молча смотрим на отчаянные попытки девушки в красном жилете добраться до нас. С ней явно что-то неладно: мы оба первый раз видим такую Нечестивую.

— Однажды я разговаривала с ней через стенку, — продолжаю я. — Тебя перевели в другую комнату, а я пришла тебя искать… Ее звали Габриэль.

Горло уже жгут слезы, я с трудом сдерживаюсь, чтобы не разрыдаться. Поверить не могу, что это случилось с девушкой, которая отважилась пройти по Лесу и войти в нашу деревню…

По моей щеке скатывается слеза. Я оборачиваюсь к Трэвису.

— А тебе она ничего не говорила? — спрашиваю я. — Откуда она? Зачем пришла?

— О, Мэри… — выдыхает он.

И в следующий миг его губы запечатывают мои.

Я вспоминаю удивительное ощущение от нашего почти-первого-поцелуя той ночью. Когда в деревню пришла Габриэль. Мы оба тогда ничего не знали о внешнем мире, да он нас и не интересовал: мы могли думать лишь друг о друге. Мое сердце колотилось как бешеное, а тело было готово ко всему. После этого я, конечно, уже целовалась. По-дружески с Гарри, во время его короткого ухаживания. Кроме Гарри, я в жизни никого не целовала.

Но поцелуй Трэвиса… Такое чувство, что я внезапно очнулась, заново родилась и вдруг поняла, какой может быть жизнь. Я тону в этом поцелуе, волны тепла и счастья захлестывают меня и швыряют из стороны в сторону, точно крошечную щепку, как будто я ничто и одновременно все.

Габриэль с новой силой кидается на забор, и металлический лязг заставляет нас оторваться друг от друга.

— Мы должны кому-нибудь рассказать, — говорю я.

Трэвис кивает.

— Про нее, — добавляю я.

— И про это тоже, — улыбается он.

Я невольно улыбаюсь в ответ.

Как луковица, продремавшая всю зиму под землей, я наконец начинаю раскрываться. Оттаивать. Внутри меня, постепенно охватывая все тело, расцветает радость. Я отодвигаю в сторону ужас, который испытала при встрече с новой Габриэль, прячу его глубоко внутрь, чтобы он не портил мне удовольствие от этого мига.

— Я доберусь до Стражей быстрее, чем ты, — говорю я. — Они меня выслушают.

Тут я вспоминаю про свои обещания Кэсс, Сестре Табите, Гарри и самой себе… От чего я отказываюсь, куда заведет меня это опрометчивое решение? Всю жизнь я старалась жить по правилам деревни, соблюдать законы Союза, но в награду не получила ничего, кроме боли, смятения и лжи.

Я уже начала думать, что смогу отпустить Трэвиса и удовольствоваться жизнью с Гарри. Но потом Трэвис признался, что верит в существование мира за пределами забора. И я поняла, что он тоже вырос на историях о чем-то недостижимом, о чем-то большем.

Теперь, стоя напротив Трэвиса, все еще ощущая вкус его губ, я решаю отказаться от всего остального. Я готова принять на себя гнев Кэсс, Гарри и Сестры Табиты, только бы он был рядом.

— Ты придешь за мной?

Я знаю, что прошу его предать брата, нарушить заведенный в деревне порядок и причинить боль моей лучшей подруге. Но это больше не имеет значения. Ради Трэвиса я готова пожертвовать всем.

Он улыбается и вместо обещания проводит пальцем по моим губам. Под лязг забора, стихающий за спиной, я бегу в деревню за Стражами.

XI

Последние два дня я жду Трэвиса, меряя шагами свою келью в соборе и пытаясь различить его голос в коридоре. Но там стоит мертвая тишина. Всякий раз, когда мне удается ускользнуть от многочисленных обязанностей и сбежать с празднеств, я отправляюсь на холм. Надеясь найти там Трэвиса. Надеясь, что он придумал, как нам быть вместе.

Однако на холме меня встречают лишь ветер да стоны Нечестивых, летящие из Леса у подножия. Стражи усилили охрану, и сверху я наблюдаю за патрулями, что ходят туда-сюда вдоль забора в поисках Габриэль.

Иногда среди них я различаю Джеда. Мне хочется подбежать к нему и рассказать все, что я знаю о девушке в красном жилете, сообщить, что она явилась к нам снаружи. Но я молчу, потому что Стражи подчиняются Сестрам и Джед может выдать Союзу мою тайну. А если Сестре Табите станет известно про мой разговор с Габриэль, она выгонит меня в Лес.

Гарри — недавно он поступил в ученики к Стражам — рассказывает, что Быстрая (так они назвали пришелицу) прячется в Лесу, а когда выходит, то носится вдоль забора с такой скоростью, что убить ее до сих пор никому не удается.

Ее существование изрядно подпортило всем праздник. Некоторые жители боятся, что Нечестивые стали меняться, приспосабливаться и что Быстрая принадлежит к новой породе живых мертвецов, которая в конечном счете перебьет всех нас.

Гильдия и Союз Сестер пытаются умерить нарастающую панику и заверяют людей, что быстрые Нечестивые были всегда. На одном из собраний Сестра Табита выходит к людям в окружении двух самых высокопоставленных Стражей. Перед ней стоит толпа деревенских жителей: они крепко держат за плечи своих детей, то и дело поглядывая на забор. Воздух загустел от всеобщего страха, и каждый мускул моего тела напрягается, реагируя на тревожное настроение толпы.

— Еще со времен Возврата Сестры из поколения в поколение передавали друг другу знание о быстрых Нечестивых, — говорит она, прижав руки к бокам. Черная мантия хлопает на ветру и бьется о ее лодыжки. — Быстрые очень редки и свирепы. Они существовали всегда, просто до сих пор Господь уберегал нашу деревню. — Сестра Табита украдкой косится на меня, словно я каким-то образом виновата в появлении Габриэль. — Мы не знаем, что заставило их стать сильнее остальных. Но их тела быстро разрушаются, не выдерживая нагрузки. Очень скоро все вернется на круги своя. Стражи постоянно патрулируют забор, из деревни вызвалось много добровольцев. Так или иначе, угроза скоро исчезнет: либо Быструю убьют Стражи, либо она погубит себя сама. До тех пор нам остается лишь молиться и просить у Господа прощения и благословения.

Вместе со всей деревней Сестра Табита возносит молитву небу и уходит, чтобы не мешать людям праздновать. Однако по их лицам я вижу, что они ей не поверили и по-прежнему боятся новых Нечестивых. Танцуют все молча, а вечером рано расходятся. На ночь во всех домах запирают двери и ставни — люди готовятся к худшему.

Меня мучают одни и те же вопросы: что еще утаивают от нас Сестры? Какие секреты хранит собор? Что известно Союзу о той, что раньше была Габриэль, обыкновенной девушкой вроде меня?

В мыслях я постоянно возвращаюсь к тому дню, когда Сестра Табита провела меня подземным туннелем на поляну посреди Леса. То же самое могло случиться с Габриэль. Меня так и подмывает спросить Сестру Табиту, что же она натворила, как это произошло. Поначалу я боюсь оказаться на месте Габриэль и помалкиваю, но потом меня начинают терзать новые вопросы: разве я ничего не могла сделать для пришелицы? Например, заявить Сестрам, что я все знаю, искать лучше… В ответе ли я за ее судьбу?

Наконец мое любопытство берет верх: я должна узнать, что случилось, что сделало Габриэль такой сильной и быстрой.

В оставшиеся до церемонии Обручения дни я начинаю под разными предлогами тайком обходить собор. Останавливаюсь у закрытых дверей и подслушиваю разговоры старших Сестер, ведь именно они должны хранить все секреты.

Но ничего особенного мне не открывается. В отчаянии, что время поджимает, я начинаю нарушать запреты. Вновь и вновь перехожу границы дозволенного, хотя и отдаю себе отчет, что меня могут отправить к Нечестивым вслед за Габриэль.

Плевать. Каждый мой день это новый день без Трэвиса. Он так и не приходит, а я становлюсь все безрассуднее в попытках понять, что случилось. Я должна узнать все: почему мы здесь? кто такие Сестры? что стало причиной Возврата?

Нам строго запрещено задаваться этими вопросами. Ответы на них возбраняется искать.

Однако они не идут у меня из головы. Преклоняя колени на службах и посещая празднества, я чувствую, как внутри поднимается мятежный дух: я должна во что бы то ни стало обхитрить Сестер и докопаться до истины. Пробраться в самые запретные глубины собора.

Но вот наступает последняя ночь, когда я могу побыть одна, а истина по-прежнему мне не открылась. Завтра состоится церемония Обручения, а я так и не нашла ни одного доказательства, что Сестры причастны к Возврату Габриэль. Я сижу на своей кровати, вцепившись в ночную сорочку, и смотрю в окно. Смотрю на Лес и гадаю: неужели я ошибалась? неужели все эти вопросы мучили меня напрасно?

Быть может, Сестры правы и их путь единственно возможный. Их истина единственная и абсолютная. Кроме нашей деревни на свете больше ничего нет. Моя мать все выдумала, никакого океана не существует…

Я стискиваю зубы, чтобы не разрыдаться от отчаяния и растерянности. Как же все это понимать?!

Усидеть на месте невозможно, поэтому я вскакиваю и начинаю расхаживать туда-сюда по комнате. Собор тихо готовится ко сну. Мой разум никак не уймется: то он приказывает мне немедленно отправиться на поиски правды, то велит сидеть на месте и не высовываться. Не испытывать судьбу и терпение Сестер, а спокойно дожидаться Трэвиса, ведь он обещал за мной прийти.

Но потом я думаю о Габриэль, как она сейчас бьется о железный забор, не щадя сил… Где-то там и моя мать. Быть может, теперь она знает ответы на вопросы, что не дают мне покоя.

Я выскальзываю из комнаты, не потрудившись даже зажечь свечу, и быстро крадусь вдоль стен. У дверей я больше не подслушиваю и скоро подхожу к пыльной лестнице в подвал. Я представляю, что иду за Сестрой Табитой как в тот день, когда она привела меня в тайное подземелье, чтобы преподать урок о выборе. Тогда я впервые узнала, что Союз Сестер хранит от нас секреты.

Чем глубже я спускаюсь по неровным каменным ступеням, тем более холодным и спертым становится воздух. Здесь так темно, что я нащупываю кремень и решаю зажечь свечу. Ее слабого света едва хватает, чтобы осветить мою дрожащую руку, и густой мрак очень быстро проглатывает крошечное пламя.

Свободной рукой я ощупываю пустые полки, на которых, как объяснила Сестра Табита, раньше хранились бутылки с готовым вином и бочки с бродящим суслом. Вдруг раздается царапанье острых ногтей по старому дереву, и я замираю на месте, покрывшись мурашками.

Когда стихают все звуки, кроме свиста воздуха в моем горле, я продолжаю ощупью идти по залу, пока нога не упирается в стену. Где-то здесь должна быть штора, а за ней дверь… Вот она! Отодвигаю в сторону тяжелый занавес и тут же сгибаюсь пополам: в рот и нос набивается пыль. Наконец под руками оказываются щербатые доски двери, ведущей в подземелье.

Дверь не поддается. А на что я рассчитывала? Что Сестра Табита оставит ее незапертой? Что дверь откроется по моему велению?

Я прижимаюсь ухом к дереву, словно пытаясь что-то расслышать, словно дверь сама нашепчет мне свои тайны. Эти стены немало повидали на своем веку. Интересно, как здесь встретили Возврат? Готовились ли местные жители заранее? Существовала ли наша деревня до Возврата или ее создали для укрытия как тайное убежище, спрятанное от остального мира?

Стены молчат, не выдают секретов, и, вообще, вокруг меня стоит полная тишина — даже моего дыхания почти не слышно, его заглушает штора, отделяющая меня от зала. От недосыпа горят глаза, руки и ноги будто свинцом налились. Мне хочется оставаться в этом темном коконе вечно. Чтобы не пришлось встречаться с Гарри. Чтобы больше не гадать, придет ли за мной Трэвис. Чтобы не пресмыкаться перед Сестрами, признав их правоту.

Я скольжу пальцами по железным оковам двери, надеясь обнаружить слабину; ее, разумеется, нет. Затем дотрагиваюсь до петель и пачкаюсь в жире, которым их регулярно смазывают Сестры.

Вдруг меня начинает неудержимо тянуть обратно в келью, в теплую постель. Насладиться одиночеством последней ночи, ведь завтра меня навсегда отдадут Гарри. Последняя ночь, когда я могу уснуть, мечтая о Трэвисе.

Я отталкиваюсь от двери, откидываю тяжелую штору, вытираю пальцы о шершавое дерево… и внезапно понимаю, как открыть дверь, как пробраться в туннель с тайными комнатами.

Я мгновенно оживаю и подхватываю с пола свечу. Ее пламя словно бы пульсирует вместе с моим сердцем, и черные тени вокруг меня тоже. Я вся дрожу, ощупывая деревянные полки вдоль стен; наконец натыкаюсь на сломанную доску, хватаю ее и начинаю крутить и выламывать щепки, пока в руках у меня не оказывается одна, длинная и тонкая.

Продолжая шарить по полкам, я нахожу доску потолще и потяжелее, которую можно использовать вместо молотка, а затем пробираюсь обратно к двери. Загоняю тонкую щепку под головку железного штыря, скрепляющего две пластины дверной петли, и начинаю стучать по ней «молотком». Надеюсь, штора заглушает эти звуки…

Сперва петля даже не думает поддаваться, но я стучу все сильнее, а затем, не выдержав и плюнув на шум, принимаюсь со всей силы колотить по щепке.

Наконец головка штыря приподнимается, он начинает болтаться в гнезде, и я вытягиваю его пальцами; подол сорочки помогает мне покрепче ухватиться за скользкое железо. Наконец штырь полностью выходит и с приятным звоном падает на пол. Я тут же принимаюсь за вторую петлю.

К тому времени, когда я справляюсь со вторым штырем, теперь ничто не соединяет дверь со стеной; сорочка плотно натягивается на моей спине и прилипает к мокрой коже. Мне хочется вопить и приплясывать от радости, но вместо этого я вытираю лоб и распрямляю затекшую спину, удовлетворенно разглядывая дело своих рук.

Пусть дверь заперта на замок, с другого края она свободно двигается в обе стороны, ведь я сняла петли. Сделав глубокий вдох, я засовываю пальцы в узкую щель под дверью и тяну ее на себя, пока она не приоткрывается, а затем расширяю проем и протискиваюсь внутрь. Тяжелое дверное полотно опасно наклоняется: петлей-то больше нет, только замок удерживает его на месте.

Воздух за дверью влажный и пахнет плесенью. Кажется, что мое дыхание ревет ураганом, и я изо всех сил прислушиваюсь к обступающей со всех сторон темноте. Внезапно меня охватывает ужас: здесь кто-то может быть! Уже почти поверив в то, что слышу даже движение червей в земле, я вспоминаю про столик со свечами сбоку от двери. Зажигаю их все. У меня вырывается вздох облегчения, когда крошечное пятно света вокруг меня начинает понемногу расти.

Я вся трясусь, то ли от страха, то ли от холода (сорочка насквозь пропиталась потом). Если бы только здесь был Трэвис, если бы он держал меня за руку и отгонял ужас, затаившийся на краю моего воображения… Я так давно хотела попасть в этот туннель, и наконец я здесь, но желание идти дальше пропало.

Я даже не уверена, что хочу знать правду. Не все ли равно, какие тайны здесь спрятаны?

Выставив перед собой свечу, я заставляю себя сделать первый шаг. Под ногами гладкая, утоптанная земля. Я прохожу мимо полок с вином и вспоминаю историю этого здания, рассказанную Сестрой Табитой. Туннель плавно сворачивает влево, и я останавливаюсь напротив первой двери.

Дерево кажется темнее, чем мне запомнилось, а сам проем меньше. Дверь заперта. Ощупывая щепки по краям, я вспоминаю про массивные железные засовы, которые не дают двери открываться, и едва сдерживаю стон облегчения. Тихонько стучу в дверь и, не услышав ответа, барабаню громче.

Со стороны я, должно быть, похожа на обычную девушку, зашедшую в гости к соседке. Эта мысль заставляет меня хихикнуть; истеричный смешок эхом отдается в коридоре, и от жуткого звука по спине сразу бегут мурашки.

Пытаясь успокоиться, я осторожно ставлю свечу на пол; мне сразу начинает не хватать ее света и тепла. От каждого удара сердца содрогается все тело, руки чешутся от страха. Я хватаюсь руками за обе щеколды: тяну одну назад и вверх, а другую толкаю вперед и вниз.

Раздается щелчок, потом скрип, и дверь внезапно распахивается.

Меня обдает потоком воздуха из открытой комнаты: он тушит свечу у моих ног и погружает все вокруг в кромешную тьму.

В панике я отшатываюсь к стене напротив, пол уходит из-под ног. Я невольно представляю, что это чьи-то руки дернули меня за лодыжки, и прикусываю язык, чтобы не завопить от ужаса. Кое-как встаю, но сразу задеваю полку и роняю на пол несколько бутылок.

Вслепую бросаюсь бежать. За спиной раздаются звук рвущейся ткани и скрип дерева. Я поскальзываюсь и падаю, больно ударяясь о деревянные ступени. Тут до меня доходит, что я бежала не в ту сторону. Гулкая, похожая на пещеру комната под собором осталась в другом конце туннеля, а я нахожусь прямо под люком, за которым Лес. Сначала я хочу кинуться обратно, но там слишком темно. Мрак наводит на меня неописуемый ужас.

Я взбираюсь по ступенькам, пока не упираюсь спиной в люк, и замираю, не в силах пошевелиться. Сворачиваюсь в клубок, подтягиваю колени к груди. Воздух с оглушительным свистом и хрипом вырывается из легких; я зажимаю рот рукой, но это совсем не помогает.

Я пытаюсь задержать дыхание и прислушаться к тишине между ударами сердца, от которых содрогается все тело. Из разбитых бутылок капает жидкость. Больше ни звука.

Вдруг резкая боль пронзает мою ногу, и дрожащими руками я вытаскиваю из правой ступни осколок стекла. Слезы катятся по щекам. Я больше ничего не хочу, не нужно мне все это! Плевать на Габриэль, Сестер, Гарри и Трэвиса. Плевать на все!

Мне представляется, как я поднимаю тяжелый люк и выбираюсь наружу. Медленно подхожу к забору; белая сорочка вздувается и хлопает на ветру, словно я парю в воздухе. За забором, протягивая ко мне руки, стоит и ждет меня мама.

Тут я окончательно теряю самоконтроль. Меня душат рыдания. Нет, не таким я воображала свое будущее! Я сижу, скрюченная в три погибели, грязная и напуганная, в тайном подземелье собора, а завтра мне предстоит обручиться с нелюбимым мужчиной… В детстве я мечтала о любви, солнце и большом красивом мире за пределами Леса. Я мечтала об океане — месте, где не было Возврата.

Но почему я вообще решила, что детские мечты должны сбываться? Все тело отзывается болью на это осознание. Мне словно вырезают какой-то жизненно важный орган. Горечь утраты невыносима. Она почти заставляет меня сдаться.

Я перестаю ощущать свое тело. Я словно превратилась в сплошные слезы, кровь, страх и сожаления. Я понимаю, что теперь у меня всего три варианта: выбраться наружу и уйти в Лес самой, остаться здесь до прихода Сестры Табиты — тогда в Лес меня вышвырнет она — или закончить начатое и вернуться к жизни.

Я отталкиваюсь от ступеней и заставляю себя двинуться обратно по коридору: это как плыть в густой черной воде. Под ногами влажная земля, в горле горько-кислый привкус старого вина. Каждый мой мускул напрягается до предела; когда я прохожу мимо открытой двери, горло спирает; я представляю, как чьи-то руки хватают меня за лодыжки, и снова бросаюсь бежать. Наконец туннель плавно поворачивает, и вот уже я вижу слабое мерцание свечей на столике у входа. Я хватаю две и иду обратно, осторожно обходя разбитые бутылки: пламя поблескивает на острых краях.

На пороге темной комнаты я замираю. Еще есть время повернуть назад. Собрать осколки, вставить на место петли и вернуться в кровать, сделав вид, что все это мне приснилось.

Но я набираю побольше воздуха в легкие и заставляю себя перешагнуть порог.

XII

Комната крошечная, с низким потолком. К дальней стене придвинута койка, заправленная старым стеганым одеялом. Справа от меня узкий столик, а на нем незажженные свечи и толстая книга, которая может быть только Писанием. На другой стене висит большой гобелен с Его священными словами, а под ним лежит тонкая изношенная подушка для преклонения колен. В середине комнаты на полу круглый коврик, сплетенный из старых мантий Сестер.

Я поражена заурядностью этой комнаты — передо мной самая обычная сестринская келья, каких десятки в соборе, практически зеркальное отражение моей собственной. Я делаю еще несколько шагов и ступаю на коврик, провожу пальцем по гладкому плетению гобелена. Сколько рук, интересно, трогали эти слова и искали в них утешения?.. Подушка на полу протерта от колен молящихся.

Я сажусь на койку, и она тихонько скрипит, нарушая колдовскую тишину кельи. Я подтягиваю ноги к груди и прислоняюсь к стене. Интересно, кто спал здесь последним? Трэвис, когда ему стало хуже? Габриэль? Наказанная за какую-нибудь провинность Сестра?

В поисках ответов я подхожу к узкому столу и зажигаю свечи вокруг Писания. Взгляд мой, однако, устремлен внутрь, я почти ничего не вижу перед собой и растерянно листаю страницы, их шелест напоминает шорох осеннего листопада. На слова я не смотрю: меня полностью поглотил собственный внутренний мир.

Вдруг я сознаю, что страницы выглядят как-то странно, слов на них слишком много. Наклоняюсь ближе… Все белые поля, все свободные места на страницах Писания исписаны мелким почерком, настолько мелким, что слов почти не разобрать, да еще просвечивают чернила с обратной стороны.

Я возвращаюсь на первую страницу и пытаюсь расшифровать загадочные надписи: крошечные синие слова на тонких, как луковая шелуха, страницах. «Сначала, — читаю я, — мы не понимали масштабов бедствия».

Я подношу свечу еще ближе, однако на этой странице больше ничего разобрать не могу. Листаю дальше: почерк меняется, чернила становятся черными, а буквы толще и корявее.

Внезапно, примерно на середине книги, записи кончаются. Я веду пальцем вниз по странице и читаю последние строки: «Как и ожидалось, полная изоляция сделала ее неописуемо сильной и быстрой. Да поможет нам Бог, мы отправим ее в Лес и проверим, насколько ее хватит. Так мы лучше поймем своего врага. Ее жертва да сделает нас сильней. Его благодать да поможет нам выжить».

Все это время я сидела затаив дыхание и теперь стала судорожно глотать воздух. Тело дрожит, в голове каша. Я не успеваю проглатывать слезы, застилающие мне глаза. В ужасе отшатываюсь от Писания, спотыкаюсь о коврик и падаю на дверь; она с грохотом захлопывается.

Я взаперти, отрезана от мира! Все внутри меня вопит от ужаса, и я лихорадочно ловлю губами воздух. Паника захлестывает с головой, и я машинально тянусь рукой к тому месту на дверном косяке, где всегда начертаны слова из Писания. Обычно это место гладкое, истертое тысячами ежедневных прикосновений, но здесь дерево до сих пор шершавое, и это возвращает меня к реальности.

Я приглядываюсь к словам и вижу, что это не строчка из Писания, а список имен. В самом низу совсем недавно кто-то вывел: «Габриэль».

Внезапно воздух вокруг меня сдвигается, словно где-то открывают или, наоборот, закрывают дверь, словно тончайшая струйка прохлады проникает в комнату. Все тело покалывает от страха, что меня застанут врасплох. Что меня ждет судьба Габриэль.

Я тяну на себя дверь, и она приоткрывается. Не заперто! Какое счастье! Я выглядываю в коридор. Там все еще стоит едкий запах старого вина. Понятия не имею, сколько времени я провела внизу. Мне хочется читать дальше, но риск слишком велик.

Можно было бы взять Писание с собой… но где его спрятать? Я выбираюсь из крошечной кельи, запираю дверь и, собрав осколки, прячу их за деревянными полками вдоль стен. Затем, пообещав себе вернуться при первой же возможности, я иду назад к входу в туннель, тушу все свечи и выскальзываю наружу. Хорошо смазанные петли легко встают на место: никто и не заметит, что я здесь была.

Поднимаясь из подвала в свое крыло, я замечаю в окнах первый розовый отсвет восхода. В комнате я переодеваюсь в белую тунику и бросаю грязную ночную сорочку в камин. После завтрашней церемонии она мне все равно не понадобится.

Я встаю перед раскрытым настежь окном, и весенняя прохлада окутывает мое тело, смывая запах плесени и старого вина. Смотрю за забор, чуть затуманивая зрение: Лес превращается в полоску яркой зелени, а забор и вовсе пропадает.

В моей жизни не осталось ничего ясного и однозначного. Все потеряло смысл, и я не знаю, как это исправить.

Сегодня меня обручат с Гарри. Сегодня последний день, когда Трэвис может за мной прийти. Празднования начнутся только после полудня, а до тех пор я принадлежу самой себе и могу прогуляться. Я выхожу из собора и иду околицей сонной деревни к любимому холму со смотровой вышкой.

Сверху я разглядываю уже не Лес, а деревню. Дома и домишки начинаются у подножия холма и тянутся до самого собора на другом конце деревни. Его грозный силуэт возвышается над всем вокруг, пристроенные крылья похожи на распростертые руки. За собором виднеются погост и небольшой спуск к ручью, на берегу которого Гарри пригласил меня на Праздник урожая в тот день, когда заразили мою маму. Среди деревьев проглядывают платформы, загруженные продуктами и готовые в любой момент укрыть нас от Нечестивых.

Все это окружено забором: высокая железная сетка охраняет наш покой и сон. Невольно я задумываюсь о том, как уязвимо наше существование, как непрочна эта ограда. Летом ее обвивает ползучий виноград, причиняя массу хлопот Стражам, которые без конца чинят и укрепляют забор.

Удивительно, что от остального мира нас отрезает нечто столь хрупкое — всего лишь переплетенные железные прутья. Нерушимая преграда не только для живых мертвецов, но и для наших собственных надежд и чаяний. Солнце медленно поднимается в небо, и на короткий миг в его лучах вспыхивает ограда запретной тропы за собором.

Все утро я думаю о том, как нам с Трэвисом все исправить. Я расхаживаю туда-сюда по вершине холма и жду своего возлюбленного… А время течет, словно вода над камнем.

* * *

Когда наступает пора готовиться к церемонии Обручения, я сажусь на кровать в небольшом домике рядом с собором, где мы с Гарри будем жить после окончательного заключения нашего союза, и безвольно роняю руки на колени. Возможно, Трэвис никогда за мной не придет.

Стук в дверь: сердце подскакивает и начинает неистово колотиться в груди. Я встаю, надеясь увидеть на пороге Трэвиса. Это наш последний шанс. Когда начнется церемония, я должна буду навсегда связать свою жизнь с Гарри или отменить свадьбу.

Такой отказ неизбежно бросит меня в руки Сестер. Придется умолять их взять меня обратно, хотя бы простой служанкой. Женщинам в нашей деревне второго шанса выйти замуж не дают.

Я разглаживаю белую тунику на ногах и дрожащими руками тянусь к двери, в животе тугой комок, все тело захлестывают волны страха, надежды и радости.

Снаружи ослепительно светит солнце — последний вдох дня. Сперва мне кажется, что на пороге действительно стоит Трэвис и моя жизнь наконец спасена, я нашла свое место в мире.

Однако в следующее мгновение раздается мягкий шорох юбок, и в комнату входит Сестра Табита. Она поворачивается и окидывает меня с ног до головы пытливым взглядом.

— Я пришла подготовить тебя к церемонии Обручения, — говорит она. — И благословить от имени всего Союза.

Мне хочется рухнуть, и падать, падать в саму себя, пока не превращусь в пустое место на полу. Голова идет кругом, перед глазами все плывет. Из горла рвутся крик и рыдания. Но нет, Сестра Табита не должна узнать о моих чувствах. Я вскидываю подбородок, закрываю дверь и опираюсь рукой о стену, чтобы удержаться на ногах.

Мы остаемся одни в крошечном однокомнатном домике, где нам с Гарри предстоит жить, пока не родятся дети: тогда нам понадобится больше места. Мысль о том, чтобы родить ребенка от Гарри, тяжелым камнем опускается на дно моей души.

В последние дни мне уже представлялись наши с Трэвисом дети, я мысленно видела, как их крошечные ручки сжимают мой палец… да что там, я нарисовала себе почти всю нашу жизнь. Получается, только эту жизнь, вымышленную, мы и проживем вместе.

Сестра Табита стоит прямо напротив меня, прямая как штык. Наконец она едва заметно улыбается и издает тихий смешок:

— Со многим в жизни мы должны просто смириться, Мэри. Некоторые правила кажутся нам глупыми и бессмысленными, но мы должны свято их блюсти, если хотим выжить.

Она подходит к узкой кровати, ставит на белое стеганое покрывало корзинку и начинает выкладывать вещи, ни на секунду не умолкая:

— Взять, к примеру, Нечестивых. Мы почти ничего о них не знаем. Нам известно только, что их постоянно мучает голод. Однако мы перестали гадать, кто они и откуда. И уж, конечно, никому в деревне не придет в голову усомниться в их существовании, хотя наши предки, безусловно, долгое время вообще в них не верили…

Сестра Табита достает из корзинки красивую белую плетеную веревочку и обматывает ею Писание, продолжая свою речь:

— Так же и с браком. Наши предки знали, как важно продолжать человеческий род. Рождение детей — наша самая главная задача после обороны деревни и поиска пищи.

Она подходит к столику в моем конце комнаты и кладет на него перевязанную книгу. Затем поворачивается к камину, ворошит в нем угли и подсыпает сухих щепок, пока поленья не начинают потрескивать.

Пламя лижет кору, и она сворачивается алыми лепестками, но это тепло не может меня согреть.

— Ты должна кое-что знать о своей маме, Мэри, — говорит Сестра Табита, вставая на колени у очага. — Ты должна знать, что она теряла детей.

XIII

Я всеми силами пытаюсь сохранить невозмутимое выражение лица, проглотить вздох потрясения. Перед глазами встает картина: мы с братом, еще совсем маленькие, сидим с родителями у камина. Я прямо слышу колыбельную, которую мама пела нам на ночь.

В моей душе борются два чувства: желание узнать больше о родителях и презрение к самой себе за то, что так легко сдалась Сестре Табите и пошла у нее на поводу — признала ее превосходство.

— Когда?.. — Это единственное, что я могу из себя выдавить. — Когда моя мать… — Я не заканчиваю, боясь заполнить это белое пятно.

— До тебя, — отвечает Сестра Табита. — И после.

Я не вижу ее глаз, но гадаю, есть ли в них хоть капля сострадания. Больно ли ей за малышей, которых потеряла моя мама, и чувствует ли она себя бесполезной, ведь она целительница и должна была помешать такому исходу.

На миг нас объединяет горе моей матери.

Сестра Табита встает и поворачивается ко мне лицом:

— Много, много раз. Так много, что твое появление показалось всем чудом.

Если до сих пор я старалась хоть немного понять Сестру Табиту, теперь от моего сочувствия не остается и следа. В ушах — стоны моей Возвратившейся матери; они накатывают вновь и вновь, к горлу подступает тошнота, и я больше физически не могу находиться в одной комнате с этой женщиной…

Но я остаюсь на месте: не хочу, чтобы она знала, как на меня действует ее присутствие. Сестра Табита подходит к столику и кладет обе руки на Писание. Затем встает передо мной.

Наши взгляды встречаются, а в следующий миг она хватает меня за правую руку. Сняв с Писания белую веревку, она обматывает ею мое запястье. Каждый оборот завершается сложными узелками и клятвами верности. Мы повторяем это трижды: три оборота веревки, три узла, три клятвы.

По мере того как крепнут эти узы, Трэвис становится все дальше и недостижимее, и я едва сдерживаю горькие слезы.

— Теперь ты Обрученная женщина, Мэри. У тебя есть долг перед мужем, Богом и деревней. Пора признать его и исполнить. Хватит играть у забора. Там ничего нет. Твоя мать усвоила этот урок, но он дался ей очень тяжело. Лучше учись на ее ошибках, чем на собственных.

Я пытаюсь вырвать руку, однако Сестра Табита крепко ее держит.

— Я научила тебя всему, что знала, Мэри. Я рассказала тебе о Боге и Его бесконечной милости, но ты не рада. Я нашла тебе мужа, и снова ты недовольна. Чего же ты хочешь, Мэри? Нашей погибели? Ты успокоишься, только когда от деревни не останется камня на камне?

В ее глазах бушует летняя гроза. Я покрываюсь испариной, по спине течет холодный пот.

Я чувствую на щеках ее дыхание и пытаюсь отстраниться, но за мной стена.

— Молись Господу, Мэри, — продолжает Сестра Табита. — Молись, чтобы Он позволил тебе родить ребенка и полюбить кого-то, кроме себя. — Она качает головой и шепчет: — Именно так поступила твоя мать, Мэри. Благодаря этому на свет появилась ты.

Мне хочется влепить ей пощечину, протаранить ее всей болью и яростью, что снедают меня изнутри. Но я не могу, потому что вдруг начинаю презирать не Сестру Табиту, а саму себя. Я никогда не задумывалась, каких трудов стоило матери мое появление на свет. Мне даже в голову не приходило, сколько горя она пережила.

Какая я все-таки эгоистка. Эта женщина знает о моей маме больше, чем я сама! В голове разом всплывают все мамины истории. Я никогда не задавалась вопросом, зачем она их рассказывает, что они для нее значат.

Во что верила моя мама? Какая у нее была юность, чем она жила в моем возрасте? Мне так не хватает ее в эти минуты, что хочется свернуться в клубок от стыда и тоски.

Сестра Табита уже снова открывает рот, но вдруг раздается стук в дверь. Сердце подпрыгивает: Трэвис! Наконец-то! Мы с Сестрой Табитой стоим почти вплотную друг к другу, так что я вижу, как на ее лбу проступает испарина. Мне начинает казаться, что она слышит мои мысли и чувствует нетерпеливое покалывание в моем теле. В следующий миг Сестра Табита снова едва заметно улыбается и делает шаг назад. В комнату входит Гарри, и я с трудом сдерживаю слезы. Щеки у него румяные от вечерней прохлады, а волосы чуть влажные и поэтому начали виться.

Я смотрю мимо него на укрытую сумерками улицу, надеясь увидеть там Трэвиса, надеясь, что он ждет меня где-нибудь на краю деревни. Я вглядываюсь в каждую тень, но на улице никого нет, мир как будто опустел. А потом дверь захлопывается.

В руках у Гарри извивается черный щенок, который только-только вытянулся и стал похож на своих взрослых сородичей; ему не больше года. Щенок спрыгивает на пол, делает несколько кругов по комнате и укладывается у моих ног, сметая хвостом мелкие вещи с низкого столика.

— Это мой свадебный подарок, Мэри, — говорит Гарри, смущенно опуская голову.

Мне хочется улыбнуться и поблагодарить его, но в мыслях я все еще смотрю на улицу и жду Трэвиса.

Гарри протягивает левую руку. Сестра Табита накручивает ему на запястье другой конец белой веревки, завязывая такие же узлы и твердя вместе с Гарри те же клятвы.

Не убирая руки со связывающей нас веревки, она произносит старинную молитву из Писания, объявляет: «Теперь вы обручены» — и подходит к корзине, из которой достает длинный клинок. Он ложится на стол рядом с Писанием.

— Это ваш последний шанс отвергнуть друг друга, перерубить связывающие вас узы. Завтра вы принесете Клятву вечной любви.

С этими словами она покидает дом, оставляя нас с Гарри наедине.

Он смотрит на меня, а я не свожу глаз с неуклюжего пса: тот свернулся клубочком у камина и грызет тонкое полено, которое вытащил из кучи дров. Гарри что-то снимает у меня со щеки и показывает:

— Ресница. Загадай желание и сдуй.

Его серьезное лицо напоминает мне о детстве. Как мы бегали по убранным полям, а воздух был напоен солнцем и жизнью… Особенно хорошо мне запомнился один день, когда родители вырубили в кукурузном поле лабиринт для всех деревенских детей; мне тогда было лет восемь.

Мы бежали, не разбирая пути, натыкаясь друг на друга и купаясь в лучах жаркого солнца, словно во всем мире ничего другого не существовало, только эта тропинка, что вела на середину поля. Причем искать дорогу было куда интереснее и важнее, чем прийти к финишу.

Я схватила Гарри за руку и потащила за собой в лабиринт. Мы хохотали, спотыкались, бегали кругами, попадали в тупики. А потом начался дождь, домой он нас не загнал, но зато можно было утолить жажду, просто высунув языки.

Совершенно случайно мы наткнулись на укромную круглую полянку, заросшую мягким клевером.

Место, где не было дождя и светило солнце.

Я помню, как мы с Гарри схватились за руки и кружились, кружились на месте, хохоча и вопя во все горло, а потом, не расцепляя пальцев, упали в клевер.

И тогда в небе прямо над нашими головами вспыхнула дивная радуга. Вокруг нас засияло чудесное разноцветье, а Гарри повернул ко мне голову и сказал:

— Это на счастье! Нам обоим, Мэри, навсегда.

В его глазах уже тогда горела страсть, которую я недавно увидела во взгляде Трэвиса. И вижу сейчас в глазах повзрослевшего Гарри. Последние месяцы я только и делала, что винила его во всех своих бедах; он, мой лучший друг, в эти дни стал мне скорее врагом. Но теперь я понимаю, что и Гарри не хозяин своей судьбы. Мы оба вынуждены подчиняться одним и тем же правилам, и я не имею никакого права на него пенять.

Тут я не выдерживаю.

— Я хочу уйти отсюда, — шепотом выдавливаю я.

Гарри молчит, и я продолжаю. Теперь меня не остановить, я выложу все, что так давно копилось у меня в голове черными тучами, бурля и беспорядочно смешиваясь, все до последнего.

— За забором целый мир. Лес не бесконечен, я точно знаю. Я встретила девушку, ее звали Габриэль, и она пришла из Леса. Сестры принесли ее в жертву и сделали Нечестивой. Быстрая в красном жилете — это она! Сестры испугались, что деревенские жители узнают о мире снаружи, и убили ее. Они все от нас скрывают…

Выдав эту тираду, я пытаюсь отдышаться и с ужасом сознаю, что произнесла все вслух, открыла миру свои мысли. И мысли эти дурные, неправильные: никто из моих знакомых никогда не говорил, что хочет уйти из деревни, променять рай неизвестно на что.

— Тогда ты будешь счастлива, Мэри? — мягко, без всякой укоризны спрашивает Гарри.

Я наконец-то решаюсь заглянуть ему в глаза. Он берет меня за руку, белая веревка повисает между нами.

На миг во мне вспыхивает злость. О, как я ненавижу Гарри за то, что он не Трэвис! И Трэвиса ненавижу: он так и не пришел за мной, вынудил обручиться со своим братом. Но больше всего я ненавижу себя — за то, что всю любовь отдала Трэвису и ни капельки не оставила для Гарри.

Однако перерезать веревку я не могу. Кишка тонка.

Гарри наклоняется, и я вдруг сознаю, что он пахнет точь-в-точь как Трэвис. Он легко касается губами моего лба, и я зажмуриваюсь. Удушливые волны тепла от камина окатывают меня с головой. Губы Гарри шепчут на ухо:

— Если мы уйдем, ты будешь счастлива, Мэри?

Он столь нежен, столь полон желания осчастливить меня, что на глаза наворачиваются слезы, а тело отвечает на близость Гарри так, словно рядом со мной его брат. Словно оно не чувствует разницы между ними, одинаково реагируя на их шепот и теплое дыхание.

Я зажмуриваюсь и киваю. Все, вот теперь он точно меня отвергнет, и я до конца жизни буду прислуживать Сестрам.

— Мы найдем способ сделать тебя счастливой, Мэри. Обещаю, я найду способ.

Я вновь киваю, боясь открыть рот — тогда я точно не сдержусь и расплачусь.

— Я только хочу сделать тебя счастливой, моя Мэри, — вторит он, заправляя мне за ухо прядь волос и покрывая поцелуями те места, которых только что касались пальцы.

Я открываю глаза и смотрю на своего щенка: он подергивает лапами во сне, наверняка преследуя добычу, которую никогда не поймает. Единственная разница между ним и мной заключается в том, что пес завтра забудет о когда-то недостижимом, а я буду помнить об этом до конца своих дней.

Гарри осыпает поцелуями мою шею, и я снова зажмуриваюсь. С губ слетает тихий вздох почти удовольствия.

Не открывая глаз, я скольжу рукой по его лопаткам. Интересно, у Трэвиса такие же лопатки? И моя рука так же естественно и легко легла бы на его кожу? Сколько раз я вновь и вновь представляла, как Трэвис шепчет мне на ухо ласковые слова, целует мою шею. Сегодня я хочу воскресить эти воспоминания. Неужели я все забыла? Предательница…

Видения не приходят, я ничего не помню о Трэвисе. В свете огня передо мной Гарри, такой теплый и пахнущий свежей землей. А в голове стучат и стучат слова Сестры Табиты о том, что другой жизни мне не дано.

И выбирать не приходится.

XIV

Наутро меня будит вой сирены. Подаренный Гарри пес, которого я назвала Аргусом, заливается яростным лаем, не зная, что предпринять: броситься на источник шума или затаиться в уголке.

Что-то резко дергает меня за запястье, а в следующий миг я уже растягиваюсь на полу.

— Мэри, вставай! — кричит Гарри.

Это он стащил меня с кровати, и я растерянно смотрю на белую веревку, туго натянутую между нами. Свободной рукой Гарри шарит по столику, а я только смотрю и смотрю, не в силах ничего сделать. В голове ураганом крутятся образы вчерашнего вечера: поцелуи Гарри, наставления Сестры Табиты и щенячьи сны Аргуса…

— Мэри, да помоги же мне!

Веревка больно врезается в запястье. Я замечаю, что руки у Гарри дрожат. Он подходит, обнимает меня за плечи и тащит к столу. Там он берет ритуальный клинок, который дала нам Сестра Табита, и перерезает веревку.

Мое запястье больше ничего не сдавливает. Освободившись, Гарри начинает носиться по дому, собирая вещи первой необходимости и запихивая их в мешок.

Время словно бы замедляется, натягивается, как тонкая шерстяная нить. Вой сирены заглушает все; по улице, испуганно озираясь по сторонам, бегут люди, туман клубится у их ног, отчего кажется, что они скользят по воздуху, но все это происходит почти в полной тишине: все звуки тонут в единственной протяжной ноте сирены.

Меня почему-то не охватывает паника, хотя должна. Я подхожу к окну, не удосужившись прикрыть голое тело, и смотрю, как наши друзья и соседи забираются на платформы. Даже сейчас какая-то часть подсознания неистово призывает меня действовать. Одеться и бежать. Бежать вместе с остальными, пока не поздно, пока на платформах есть место и лестницы еще не подняли.

Гарри выкрикивает приказы, но его слова, мешаясь с воем сирены, превращаются в кашу. В глубине души я невольно задаюсь вопросом: быть может, теперь церемонию перенесут и Трэвис успеет за мной прийти? Что, происходит вторжение, которого все так боялись, или опять кто-то подошел слишком близко к забору, как моя мать, сглупил или сошел с ума, заразился?..

Аргус яростно царапает пол, пытаясь прорыть себе путь к отступлению. Его когти бессмысленно скребут дерево, и я чувствую нарастающий в нем страх. Он поднимает голову, словно хочет завыть, скалит зубы и взглядом умоляет меня что-нибудь предпринять.

Я нахожу юбку, хватаю ее… и вдруг краем глаза замечаю за окном стремительный алый всполох. Мне хорошо знакомы этот цвет и эта скорость.

Нечестивые среди нас. По-настоящему.

Габриэль проникла в деревню.

Я лихорадочно застегиваю пуговицы на юбке, натягиваю рубашку и подбегаю к двери, но замираю, положив руку на щеколду. А вдруг уже поздно? Сердце качает кровь и разносит по жилам сомнения. Вдруг платформы уже забиты?

Я оглядываюсь на Аргуса: тот пытается решить, заслуживаю ли я доверия, смогу ли его защитить. Гарри бегает по дому, распахивая шкафы в поисках какого-нибудь оружия.

Я бросаю взгляд в окно и вижу в тумане двух бегущих детей: брата и сестру. Я знаю их с самого рождения. Мальчик, Джейкоб, родился шесть лет назад. Он спотыкается, падает и хватается за разбитую коленку. Девочка замирает на месте и оглядывается на старшего брата, который лежит на земле и тянет к ней руку. Она трясет головой, раскрыв рот и вытаращив глаза; белокурые кудряшки подпрыгивают в воздухе.

Вдруг все ее тело обмирает от животного ужаса. На юбке появляется темное влажное пятно, а взгляд мечется между братом и чем-то за его спиной. Джейкоб оборачивается и тут же плюхается навзничь, отчаянно перебирая ногами и отталкиваясь пятками от земли. Оконная рама не дает мне разглядеть, что их напугало, и я неуклюже прижимаюсь щекой к стеклу: к мальчику бредет толпа Нечестивых. Они всегда охотятся группами.

Девочка делает два шага к брату, хватает его под руки и тащит, но она слишком слаба. Нечестивые уже близко, и мальчик из последних сил борется с сестрой, толкая ее к платформам.

Все это происходит буквально в считаные секунды, а в следующий миг я отшатываюсь от окна, боясь увидеть знакомое лицо Джейкоба. Как его младшая сестра, я трясу головой, не веря своим глазам.

Вот она, паника. А паника означает, что очень скоро люди начнут поднимать лестницы. Первым делом они будут спасать собственные шкуры.

Шерсть на спине Аргуса встает дыбом, он пригибает голову к полу и утробно рычит. Собаки нашей деревни чуют Нечестивых издалека, их учат этому с рождения. Все его существо сосредоточено на двери нашего дома: он пытается предостеречь нас от того, что бродит снаружи.

Кто-то врезается в меня и отталкивает к стенке, прочь от окна. Это Гарри, он сует мне в руку ритуальный клинок и крепко хватает меня за подбородок, пытаясь заглянуть в глаза.

Его грудь тяжело вздымается, по вискам течет пот. Вдруг он распахивает дверь, вылетает наружу и уже через мгновение возвращается; я даже не успеваю сообразить, что произошло, не успеваю закричать или попытаться его удержать, а только потираю подбородок, который до сих пор ноет от его сильных пальцев. В руках у Гарри Джейкоб, брошенный и мною, и младшей сестрой на растерзание Нечестивым. Гарри роняет его на кровать и продолжает сборы.

Он швыряет мне узел, и я прижимаю его к груди одной рукой, в другой зажат клинок. Затем он хватает с крючка мехи с водой и оглядывается на меня. Я все еще стою, прижавшись к стенке.

Гарри берет меня за руку. Его пальцы скользят по белой веревке, и на губах появляется тень улыбки. Он что-то говорит, но за воем сирены ничего не разобрать.

Вдруг весь наш домик вздрагивает: что-то с размаху врезается в дверь. Гарри отворачивается от меня, хватает Джейкоба, перекидывает его через плечо и напоследок поглаживает рукой строчку из Писания у входа. Мне хочется закрыть глаза и не видеть происходящего. Притвориться, будто этот день еще не начался и никогда не начнется.

Я пытаюсь приноровиться к ритуальному клинку, моему единственному оружию. Всех жителей деревни с малых лет учат обращаться с оружием и драться. Но деревянная рукоять слишком гладкая и скользкая от пота, сам ритуальный клинок кажется чересчур громоздким, да еще и узел с едой мешает мне сохранять равновесие.

В следующий миг Гарри распахивает дверь, и мы бросаемся бежать.

Хотя Гарри тащит на себя мальчика, воду, топор и такой же узел с едой, он бежит быстрее меня и гораздо увереннее. От ужаса я почти ничего не вижу перед собой. Аргус путается у меня под ногами, не находя другого укрытия, и я то и дело спотыкаюсь.

Наш домик стоит за собором, на самом краю деревни. Платформ здесь очень мало, и я со всех ног бросаюсь к ближайшей, хотя увесистый узел с едой здорово мешает бежать. Когда я уже хватаюсь за нижнюю ступень лестницы, она вылетает прямо у меня из-под носа, и пальцы соскальзывают с влажного от утренней росы дерева. Я задираю голову: платформа заполнена только наполовину. Человек, поднимающий лестницу, молча пожимает плечами. Даже не извинившись! Впрочем, за воем сирены я бы все равно ничего не услышала.

Люди на платформе стреляют из луков, причем цель их где-то совсем рядом: мимо моего уха со свистом пролетает стрела. Уж не знаю, кому она предназначалась, мне или кому-то другому, но оборачиваться я и не думаю. Реальность в этот миг для меня невыносима, поэтому я просто отодвигаю ее на второй план.

В отчаянии я озираюсь по сторонам в поисках другой платформы и бросаюсь к ней. Аргус все еще рядом: он хватает зубами мою юбку и рывком тянет на себя, так что я теряю равновесие и падаю на колени. Поднимаю голову… и вдруг вижу Трэвиса: он совсем рядом, у лестницы, ждет своей очереди, чтобы подняться на платформу. Кэсс тоже тут.

Ничего не могу с собой поделать и во всю глотку ору его имя.

Конечно, это бесполезно. Сирена воет слишком громко, да и паника всех нас оглушила. Я зажмуриваюсь и снова истошно ору, вкладывая в крик последние остатки сил. Внезапно сирена умолкает: ровно в ту секунду, когда крик срывается с моих губ. Деревня погружается в полную тишину, лишь имя Трэвиса эхом отдается в деревьях.

Такое чувство, словно я заморозила весь мир. Трэвис поднимает голову, и наши взгляды встречаются. Два удара сердца, три — и мы почти один человек. На долю секунды в нашем собственном безмятежном мирке существуем только мы, я даже чувствую его поцелуи на запястьях.

А потом кто-то дергает меня за рукав, мужчины начинают выкрикивать приказы, и со всех сторон, вдребезги разбивая тишину, летят стоны Нечестивых. Я замахиваюсь узлом, но это Гарри; мой удар он благополучно отражает.

Схватив меня за руку, он бежит прочь от скопления домов, прочь от переполненных платформ и Трэвиса к собору. Я слышу крики людей. Ужас, боль, отчаяние. Они сливаются со стонами Нечестивых в единую песнь битвы.

Что-то дергает меня за волосы, я спотыкаюсь и падаю на одно колено, а потом сразу откатываюсь в сторону, прочь от скользких серых рук. Нечестивая бросается за мной, Аргус бешено лает, а я лихорадочно шарю в траве, пока не нащупываю гладкую рукоять ритуального клинка. Я размахиваюсь и вонзаю клинок прямо в плечо Нечестивой.

Прежде я никогда не использовала оружие против живых мертвецов и едва сдерживаю рвотный позыв, когда гладкий металл входит в мягкую плоть и упирается в кость. Нечестивая все тянет ко мне руки, одна из которых почти отрезана, грязные светлые волосы паклей свисают со лба. Я пытаюсь вырвать клинок, но мне нужна точка опоры.

Нечестивая падает прямо на меня: в раззявленном рту не хватает половины зубов. Я выставляю перед собой руки, но она цепляется за них и щелкает пастью так близко, что вонючее дыхание пропитывает меня насквозь. Я бью ее ногами, колочу руками — все бесполезно. Тогда я закрываю глаза и жду.

XV

Боли все нет и нет. Я приоткрываю один глаз и вижу, что ритуальный клинок не дает Нечестивой впиться в мое тело: длинное лезвие вонзилось в кость, а рукоять — в землю рядом с моей головой. Она бьется и сучит руками, царапая пальцами мои щеки.

Я начинаю выползать из-под нее, отталкиваясь ногами и локтями. Чьи-то руки хватают меня за плечи, я тщетно пытаюсь отбиваться, но это Гарри: он вытаскивает меня из-под Нечестивой и одним ударом сносит ей голову. Я силюсь выдернуть клинок, однако Гарри уже тащит меня за собой, и я вынуждена бросить свое единственное оружие, без него руки кажутся такими пустыми и слабыми…

Все тело трясет, колени подгибаются, горло горит от слез. Воздух пахнет кровью, ее железный привкус осел у меня на языке. Грудь содрогается от каждого вдоха, словно я никак не могу надышаться.

Куда бы я ни взглянула, всюду мои друзья и соседи падают жертвами Нечестивых. Кто-то уже умер и Возвратился: у них изъедены шеи, оторваны руки или ноги. Из тумана со всех сторон продолжают наступать живые мертвецы.

Они везде. По ним стреляют с платформ, чтобы хоть как-то защитить оставшихся внизу людей, но Нечестивые идут сплошной волной, их становится все больше, а в тумане почти невозможно отличить мертвых от живых…

Слева стоит Гарри с Джейкобом на плече. Он показывает пальцем направо: там возвышаются неприступные каменные стены собора. Нечестивые до него еще не добрались, они наступают с другой стороны. У окон на втором этаже стоят Сестры и Стражи, осыпая все внизу бесконечным градом стрел.

Слышится стук молотков: это заколачивают досками большие окна первого этажа. Мы еще довольно далеко, когда две Сестры выбегают из-за угла, по дороге закрывая толстые ставни на всех окнах, а потом начинают пробираться к главному входу, у которого стоит и машет рукой третья Сестра.

С последним окном возникает какая-то заминка. Мы подбегаем ближе: две Сестры лихорадочно пытаются закрыть ставни, но не могут. В конце концов одна из них толкает вторую к входу в собор, а сама остается на улице. Только тут я узнаю в ней Сестру Табиту.

Она налегает на тяжелую деревянную ставню всем телом, та наконец поддается и с грохотом захлопывается. Сестра Табита поднимает с земли тяжелый железный брусок, закрепляет его в скобках по обе стороны от окна, а потом кидается к входу в собор и громко барабанит в дверь.

Мы с Гарри бросаемся за ней — только бы успеть! Я кричу, чтобы нас подождали, но мне не хватает голоса, и слова вываливаются изо рта бесполезными комками.

Однако Сестра Табита словно что-то почувствовала: когда ей открывают дверь, она оборачивается. Руки других Сестер пытаются затащить ее внутрь, но она замерла на месте…

И медлит.

Мир вокруг меня не то чтобы останавливается… скорее становится необычайно ярким и объемным. В какой-то миг мне кажется, что я вышла из своего тела и парю над землей, глядя вниз. Я больше не чувствую ни жжения в легких, ни слабости в ногах, ни боли в коленке.

Сестра Табита почти улыбается, глядя на нас, и сжимает край двери побелевшими пальцами. Я шагаю все медленнее и вижу, как другие Сестры тащат Сестру Табиту внутрь и умоляют закрыть дверь.

Но она ждет, перегородив собой дверной проем, а потом делает шаг нам навстречу и протягивает руку, словно это поможет нам бежать быстрей…

Справа от нее мелькает что-то ярко-красное.

Она не замечает алого всполоха, зато видит, как я вдруг останавливаюсь, видит мое искаженное ужасом лицо и наверняка слышит, как кто-то бежит по сухой земле.

Не успевает она обернуться, как Габриэль с размаху врезается в нее и валит с ног. Пока Быстрая путается в подоле длинной мантии, Сестра Табита отползает назад, в дверь, но другие Сестры ее не пускают. Крики боли скоро перерастают в вопли и бульканье. Перепуганные Сестры тоже кричат и пытаются вытолкать укушенную, чтобы она не мешала закрыть дверь.

Тогда Габриэль переключает внимание на них, отталкивает жертву в сторону и кидается к входу. Она почти у двери, но Сестра Табита обвивает руками ее тонкое тело и не пускает, держит из последних сил, даже когда Быстрая впивается зубами ей в горло.

Дверь в собор с грохотом захлопывается, а Сестра Табита и Габриэль по-прежнему борются на земле. Вокруг их извивающихся тел клубится туман.

Меня начинают душить слезы, и я затыкаю рот рукой, чтобы не привлечь внимания Габриэль: очень скоро она начнет искать новую жертву. Нечестивые, не задумываясь, бросают добычу, если видят живого человека. Ими движет не столько голод, сколько желание убивать и заражать.

Мир вокруг меня тут же ускоряется и начинает вертеться как бешеный. Все платформы полны, лестницы подняты. Собор заколочен. Укрыться нам негде.

И тут я вспоминаю про тропу. Ту самую, по которой несколько недель назад к нам пришла Габриэль — целая и невредимая.

Я разворачиваюсь и бросаюсь бежать, Гарри тоже. За нашими спинами слышится топот бегущих ног — слишком многих. Среди преследователей наверняка есть и Габриэль. Мы приближаемся к воротам, и тут снова включают сирену: она извещает деревенских жителей о том, что платформы заполнены, оставшимся внизу придется искать другое укрытие. Можно подумать, кто-то еще не понял!

Забор кренится под напором Нечестивых, которые пока не нашли дороги в деревню: запах свежей крови сводит их с ума. Деревянными пальцами я пытаюсь отодвинуть тяжелый засов на воротах, а Гарри стоит рядом и тяжело, горячо дышит мне в ухо.

Наконец засов сдвигается, и Гарри с такой силой толкает меня на тропу, что я падаю с ног и обдираю запястья. Аргус чудом успевает прошмыгнуть внутрь, ворота захлопываются, и вот в них уже бьется Габриэль с открытым окровавленным ртом.

Я закрываю глаза, затаив дыхание слушаю пульсирующий в теле вой сирены и впервые радуюсь, что этот звук заглушает все чувства. Я не хочу ничего видеть, слышать и ощущать.

Наконец легкие начинают требовать воздуха, и я полной грудью вдыхаю вонь смерти. Встаю на ноги и иду к воротам, смахнув с плеча руку Гарри. У самых ворот я останавливаюсь.

Останавливаюсь и смотрю в глаза Габриэль.

Прямо в глаза смерти.

Пальцы у нее переломаны, кости торчат наружу, кожа ободрана, и все же она бросается на меня с неиссякаемой яростью. Она будет ползти вперед, даже если ее тело развалится на куски.

Сирена вновь затихает, и ее сменяет лязг забора, на который вновь и вновь кидается Габриэль, нетерпеливо щелкая сломанными зубами. Однако глаза у нее еще прозрачные, как у недавно Возвратившейся. Она смотрит на меня так, словно я ее единственный шанс на спасение.

Мы поменялись местами: теперь на тропе, по которой Габриэль пришла в деревню, стою я, а она заточена по другую сторону ворот. Мне хочется спросить, кто она, откуда и чего от меня хочет. Почему судьба свела нас в этом месте.

Но потом она вскидывает голову, словно что-то учуяла, и бросается обратно в деревню — в туман, к моим друзьям и соседям. К добыче.

Гарри берет меня за руку и тянет за собой по тропе. Аргус вьется у нас под ногами, гавкая и рыча на Нечестивых, что раскачивают забор по обе стороны от нас. Однако я не схожу с места. Я хватаюсь немеющими пальцами за звенья железной сетки и сквозь утренний туман смотрю на наш дом.

— Это была она, — шепчу я.

Гарри тянет меня за руку, пытается увести от кровавой резни в тумане.

— Ты о чем, Мэри?

— Девушка, о которой я вчера говорила. — Я начинаю колотить по воротам, чтобы ощутить боль и хотя бы этим доказать себе, что еще жива. Габриэль. Пришелица. Все это началось из-за нее. Она стала причиной…

— Мэри, что ты несешь? — Голос у Гарри пронзительный, словно готовый лопнуть в любую минуту.

Я тоже как будто разваливаюсь на куски, внутри все разрывается.

— Ты что, не понимаешь? Это они сделали ее такой! Сестры во всем виноваты…

Гарри отрывает мои пальцы от забора и прижимает меня к себе.

— Это больше не имеет значения.

Я сопротивляюсь объятиям; в груди смешиваются ужас и злоба, меньше всего мне сейчас нужны его утешения.

— А может, и Стражи…

— Это неважно, Мэри, слышишь?! — Его голос рокочет у меня в груди, отдается во всем теле. — Что сделано, то сделано, сейчас не время строить догадки!

Я роняю голову. Знаю, не стоит на него давить, но успокоиться не могу.

— Это доказывает…

— Нет! — рявкает Гарри. Раздув ноздри, он делает глубокий вдох, закрывает глаза и качает головой. А потом уже спокойным и размеренным голосом продолжает: — Это ничего не доказывает. Мы знаем лишь то, что забор проломлен, Нечестивые вторглись в нашу деревню, а мы ничего не можем сделать.

Я оглядываюсь через плечо и вижу в деревне какое-то движение, но живые это или Нечестивые — не разобрать. Неясно даже, что там происходит: небольшое столкновение, сражение или настоящая война. Вроде бы я вновь различаю красный всполох, но, может, это разум играет со мной злые шутки. Говорит мне, что видеть.

Внезапно из тумана кто-то выбегает. Двое. Я инстинктивно отшатываюсь. Как же это получилось, что я стою в Лесу, по другую сторону забора, и боюсь того, что таится в моей родной деревне?

А потом двое подбегают ближе, и я узнаю хромую походку Трэвиса.

XVI

Тропа по другую сторону ворот довольно широкая, и мы вчетвером стоим на ней в ряд: я, Гарри, Трэвис и Кэсс. Туман начинает рассеиваться, и нам в полной мере открывается хаос происходящего в деревне.

Самое странное во вторжении Нечестивых — это полное отсутствие трупов на земле. Их либо съедают, либо они встают и пополняют вражеские ряды. Наши друзья и соседи гибнут десятками, чтобы потом подняться и убивать своих друзей и соседей.

Я стою между Гарри и Трэвисом. Кэсс по другую руку от Гарри. За нами, свернувшись калачиком на земле, лежит маленький Джейкоб. Я слышу, как дергается его тело: он изо всех сил сдерживает рыдания. Аргус то и дело подбегает к нему, тявкает и лижет его лицо. Но Джейкоб ничего не замечает, и тогда бедный пес прячет морду мне в ладонь и скулит.

Трэвис тихонько прикасается к моей руке тыльной стороной ладони. Мы незаметно сцепляем мизинцы, он берет меня за руку, и я чуть покачиваюсь от облегчения. Это простое прикосновение означает, что он цел. И что у нас все хорошо. Я прогоняю мысль, прокравшуюся вчера в мои сны: Трэвис никогда за мной не придет. Я ему не нужна.

Он начинает скользить большим пальцем по внутренней стороне моей руки, и вдруг все его тело каменеет: он нащупал белую веревку, теперь потрепанную и грязную. Веревку, которая вчера вечером навсегда связала меня с Гарри.

Трэвис отстраняется, и тут же меня пронзает боль, словно мне отрезали руку и на ее месте теперь лишь ноющая пустота.

Я хочу поговорить с ним, но слова не идут в голову, когда Гарри так близко и на наших глазах гибнет деревня.

— Как им помочь? — спрашивает Гарри.

Краем глаза я замечаю, как его пальцы то сжимают, то разжимают деревянную рукоять топора. В голосе те же отчаяние и безысходность, что наполняют каждого из нас.

Мы не двигаемся с места, стоим и молча смотрим, не в силах полностью осознать, что происходит: миру, который мы знали, пришел конец.

Конечно, это было неизбежно, но никому из нас не приходило в голову, что рано или поздно это действительно случится. Мы никогда об этом не задумывались. Да, забор проламывали и на нашей памяти; да, нас с рождения учили бояться Нечестивых, и мы боялись. Но после Возврата родилось уже несколько поколений людей. Мы уцелели. Наша деревня была доказательством того, что жизнь возможна даже под постоянной угрозой смерти.

А теперь ее не стало. Все, кого мы знали, все наши вещи и знакомые места все это исчезло.

Мертвые начинают бродить по деревне и подходят к воротам: видимо, им больше не на кого охотиться. День потихоньку идет на убыль, а мы все стоим и смотрим, как мертвецы собираются по другую сторону забора и пытаются его раскачать. Изредка доносятся крики уцелевших с платформ: они тщетно пытаются отвоевать деревню у Нечестивых.

Я начинаю узнавать тех, кто бьется в ворота. Некоторые из них мои соседи. Точнее, были ими. Друзья, одноклассники, их родители… Свежая кровь еще алеет на их одежде или течет изо рта.

Что же будет с людьми на платформах, которые сейчас борются с Нечестивыми? Понимают ли они, что своими действиями только подлили масла в огонь? Подняв лестницы раньше времени и не дав остальным забраться наверх, они создали себе новых врагов — теперь их сотни.

Через некоторое время Кэсс становится невмоготу: она садится рядом с Джейкобом, крепко его обнимает и начинает петь колыбельные, забывая и пропуская половину слов.

Ее голос утешает и меня. Он словно бы напоминает, что в этом мире еще есть что-то нормальное, человеческое. Даже когда все остальное летит к чертям.

— Не нравится мне этот засов на воротах, — говорит Гарри, когда солнце начинает спускаться к горизонту. — Он не предназначен для защиты от Нечестивых.

Я смотрю на засов — единственное, что сдерживает неистовую толпу покойников, — и невольно вздрагиваю. Потом перевожу взгляд на забор вдоль тропы, сначала широкой, но потом становящейся все уже и уже. Железная сетка проржавела и местами густо оплетена ползучими растениями и диким виноградом. Поскольку по тропе никто не ходил, за забором здесь не ухаживали. Интересно, сможет ли толпа Нечестивых его проломить?

— Давайте попробуем пройти по тропе, — говорит Трэвис. — Отойдем подальше, мертвяки потеряют к нам интерес и вернутся в деревню. Хоть ворота перестанут раскачивать. И может… — Он на секунду замолкает, потом с трудом выдавливает: — Может, ночью людям удастся подавить Нечестивых. Отвоевать деревню. — Мы все молчим, а Трэвис добавляет: — Надо дать им хотя бы одну ночь и посмотреть, что будет утром.

Гарри кивает, все еще крепко стискивая топор.

Я молчу. В руках и ногах странное покалывание. Я поворачиваюсь лицом к тропе; остальные в это время еще заняты воротами, а все внимание Кэсс приковано к Джейкобу. Я делаю несколько шагов вперед, напуганная и завороженная одновременно.

Тропа заросла кустами ежевики, поэтому каждый шаг дается мне с большим трудом.

За моей спиной пререкаются Трэвис и Гарри: они спорят о еде и оружии. Сможет ли деревня остановить вторжение? Или тропа — наша единственная надежда?

Я молча ухожу все дальше и дальше от деревни. Тропа постепенно сужается: я раскидываю руки в стороны и почти касаюсь звеньев металлической сетки. В этой части Леса нет Нечестивых, и мне даже мерещится где-то вдалеке птичье пение.

Наконец я принимаю решение: подождать одну ночь. Посмотреть, сможет ли деревня отразить нашествие. Но потом я пойду дальше по этой тропе, если надо, в одиночку.

* * *

Ночью идет дождь. Послушав Трэвиса, мы отошли далеко от ворот, чтобы не привлекать внимания Нечестивых. Тропа здесь узкая, и сесть в круг, чтобы хоть немного укрыться от холодного ветра и воды, никак не получается. На одном конце цепочки сидят Трэвис и Гарри, причем Гарри ближе всего к воротам, поскольку оружие есть только у него.

Мы с Аргусом устроились на другом конце; он положил голову мне на ноги, и я то треплю ему уши, то глажу мягкую шерсть. Кэсс сидит посередине, Джейкоб свернулся калачиком у нее на коленях. Белокурые волосы моей подруги растрепались, выбились из косы и стоят светлым нимбом над головой. Джейкоб недавно заснул беспокойным сном, но Кэсс продолжает раскачиваться и напевать что-то уже для собственного утешения.

Трэвис и Гарри тихо спорят, пытаясь решить, что делать дальше. Дождь мешает Нечестивым нас почуять: по воздуху, напитанному водой, запахи не распространяются. Многие мертвецы вообще ушли от забора и скрылись в Лесу. Какое облегчение не слышать их стонов! Впрочем, из деревни ветер временами доносит до нас отголоски битвы.

Нечестивые — свирепый и упорный враг, который не нуждается в отдыхе. Но у деревенских жителей сейчас есть другое преимущество — дождь, и они наверняка им воспользуются.

Время от времени Гарри или Трэвис повышают голос, и тогда Кэсс просит их не шуметь: на громкие звуки из Леса выходят Нечестивые. Один такой растревоженный мертвец начинает трясти забор прямо за ее спиной, стряхивая на землю хлопья ржавчины, и Кэсс заливается слезами.

Я хочу обнять ее за плечи, но мне мешает свернувшийся у нее на коленях Джейкоб.

— Лес не бесконечен, Кэсс, — говорю я. — За ним есть целый мир.

— И что? — дрожащим голосом спрашивает она.

— Разве тебе не хочется узнать, что снаружи? Увидеть океан? Найти место, где ничего этого нет и в помине? — Я показываю рукой на тощего мертвеца, царапающего забор за нашими спинами, но в ночной темноте Кэсс вряд ли что-то видит.

— Об океане всегда мечтала ты, Мэри, а не я. — Она умолкает, и вдруг на мою щеку ложится холодная ладонь.

Я вздрагиваю от неожиданности, но Кэсс не убирает руки. Из-за дождя кончики ее пальцев покрылись морщинками.

— Для нас это единственный способ выжить. Единственный шанс Джейкоба на будущее.

— Наше место в деревне. А место Джейкоба в семье, с родителями.

Мне хочется схватить ее за плечи и встряхнуть, но я только зарываюсь пальцами в шерсть Аргуса.

— Ты разве не видишь? Все изменилось. Родителей Джейкоба может не быть в живых. Как раньше, уже никогда не будет!

Кэсс сдвигает ладонь и закрывает мне рот.

— Не хочу ничего слышать, — ровным и серьезным голосом произносит она. — По-твоему, все наши близкие и знакомые погибли? Нет уж, я так просто от них не откажусь, не сдамся. И ты не должна.

Она убирает руку. Я слышу, как она перекладывает Джейкоба: тот стонет, а потом снова забывается сном. Дождь почти прекратился и едва моросит. Привлеченный стонами мертвеца, к забору подобрался еще один Нечестивый. В темноте я их не вижу, но слышу шорох рук и лязг металла. Я буквально ощущаю их голод.

А ведь когда-то эти руки могли гладить головку больного ребенка, прикасаться к губам любимых, складываться в молитве. Эти руки могут принадлежать моей матери.

— Мы все погибнем, если пойдем по этой тропе, Мэри, — говорит Кэсс. — А ты эгоистка, раз хочешь принести нас в жертву своим прихотям.

Ее слова болезненным эхом отдаются в моем теле. На миг я представляю себе, как мы возвращаемся в деревню и помогаем отразить атаку Нечестивых, а потом завершаем церемонию Обручения и живем с Гарри в том домике у собора. И я рожаю детей от него, а не от Трэвиса. Пытаюсь смириться со своей участью.

— Кэсс, — шепчу я. Вода стекает по моему лицу и попадает в рот. — Мы уже мертвы. Смерть повсюду, ты разве не видишь? И мы бредем по жизни точно так же, как бродят они. Мы давно перестали быть частью какого-либо жизненного цикла, Кэсс.

Она не отвечает. Если бы все было как раньше, я бы рассказала ей про Габриэль, про Сестер, навлекших на нас эту беду, и про доказательство того, что Лес не бесконечен.

Но я молча смотрю в темноту, из которой пришла Габриэль. Кладу руку на влажную землю и представляю, как она замерла на этом самом месте, не решаясь войти в деревню. Что же заставило ее пойти по тропе? Была ли она одна с самого начала или все ее друзья погибли по дороге?

Мне хочется рассказать Кэсс про Габриэль, чтобы она тоже почувствовала надежду. Но боюсь, она скажет лишь то, в чем я страшусь себе признаваться: что история Габриэль — это история не надежды, а смерти, и рассчитывать на счастливый конец глупо.

Я дергаю и пытаюсь расслабить узелки на веревочке, обвившей мое запястье, но ничего не выходит.

Почему же на запястьях Кэсс и Трэвиса нет веревок? Они их сняли? По правилам Браковенчания узы нельзя снимать до тех пор, пока жених и невеста не произнесут Клятвы вечной любви. Только тогда они станут мужем и женой в глазах Господа, только тогда духовная связь между ними настолько окрепнет, что в физической уже не будет нужды.

Нет, конечно, я понимаю, что Кэсс и Трэвис могли перерезать веревку, как мы с Гарри, чтобы проще было бежать. Но меня терзает мысль, что они вовсе не обручились. Неужели я все испортила, неужели нам с Трэвисом никогда не быть вместе только потому, что я его не дождалась?

Я предпочла обручиться с Гарри. Я отказалась от Трэвиса. Отказалась от любви.

Мне хочется рыдать и хохотать одновременно, но я только стискиваю зубы.

И пытаюсь не подпускать мысли о внешнем мире. Они все равно щекочут мне вены, как бы я ни сопротивлялась, а потом, когда я погружаюсь в дрему и теряю контроль над сознанием, ко мне приходит шум океана. Шорох тысяч листьев над головой сливается в оглушительный плеск волн. Они тащат меня на дно, захлестывают с головой, вертят и крутят, как тряпичную куклу, словно в моем теле больше нет костей.

Каждую ночь я тону — и каждое утро просыпаюсь, судорожно втягивая воздух.

XVII

Я открываю глаза. Вокруг царит хаос: крики, визг Кэсс, лай Аргуса. Я сучу ногами, пытаясь встать, но спросонья подползаю к забору и тотчас ощущаю на коже ледяные пальцы. Я с визгом отшатываюсь и сжимаюсь в комок посреди тропы.

Кэсс держит Джейкоба за спиной и показывает пальцем на деревню.

— Идут, — бормочет она.

В утренней дымке я вижу Гарри: он стоит, широко расставив ноги и крепко стиснув в руках топор, а сразу за ним Трэвис с толстым суком вместо оружия. Аргус припал к земле и утробно рычит, готовый в любую секунду броситься в атаку. Первые рассветные лучи, проникая сквозь звенья железной сетки, отбрасывают перекрещивающиеся тени на наши лица.

Шарканье все приближается. Я хватаю Кэсс за руку, а она так крепко стискивает мою ладонь, что слышен скрип косточек друг о друга.

— Бежим дальше по тропе, — шепчу я и тяну подругу за руку. — Если это не Быстрая, мы их запросто обгоним.

Не успеваем мы отбежать далеко, как Гарри роняет топор и кидается навстречу идущим, Трэвис за ним. Из-за угла показываются два силуэта: мужской и женский.

Гарри крепко обнимает женщину, и только тогда я узнаю в пришедших своего брата и Бет. Я тоже кидаюсь к ним, но останавливаюсь в нескольких шагах: Гарри с Трэвисом окружили свою сестру и мешают мне подойти к Джеду.

Он делает шаг в сторону и поворачивается ко мне лицом.

— Здравствуй, Джед, — говорю я виновато, словно это не его, а мое появление вызвало такой переполох.

Его взгляд останавливается на белой веревке, которая все еще болтается у меня на запястье, а потом внимательно изучает мое лицо. Он так и будет молчать? Я уже успеваю испугаться, что потеряла его навсегда, когда Джед наконец разводит руки, и я тону в объятиях брата — брата, так давно исчезнувшего из моей жизни. Невольно я вспоминаю нашу с ним крепкую дружбу… Как же я соскучилась!

Я отхожу, и Джед бережно обнимает жену. Она закутывается в мокрую рваную шаль и склоняет голову ему на плечо, из-под банданы выбиваются курчавые каштановые волосы.

— Деревня пала, — говорит он.

Мы встаем как можно ближе друг к другу на узкой тропе: с одной стороны Бет, льнущая к моему брату, затем Гарри, Трэвис, Кэсс, Джейкоб и в конце я. По обе руки от нас, почти вплотную, заборы. Я чувствую себя загнанной в угол и тяжело дышу, пытаясь успокоиться.

— Слишком много людей Возвратилось, — продолжает Джед. — Уже ничего нельзя сделать. — Он еще крепче притягивает к себе Бет. — Когда начался дождь, мы решили пойти за вами. Тропа — наша единственная надежда.

Бет содрогается от его слов, и ее дрожь передается мне.

— Но как это возможно? — спрашивает Гарри. — Ведь Стражей специально готовили к такому развитию событий.

Джед стискивает зубы.

— Стражей готовили чинить забор и отражать атаки неповоротливых и медлительных Нечестивых. А тут пришла Быстрая. Помните, та жуткая тварь в красном жилете. С ней справиться не удалось: она убивала слишком быстро. Потом убитые начали Возвращаться… Хотя передвигались они медленно, их было слишком много. Даже для Стражей. Для всех.

— Неужели люди перестали бороться? — спрашивает Гарри.

От него прямо исходит разочарование. Его руки сжимаются и разжимаются, словно томясь по топору.

Джед молча роняет голову на грудь и быстро целует в лоб жену, по щекам которой катятся слезы.

У меня из легких словно вышибает воздух, в животе все горит от осознания: вот он, конец. Деревни больше нет. Нас всех словно бы придавило тяжелыми камнями: плечи опущены, колени подогнулись.

Перед глазами возникают сотни лиц: учителя, друзья, Сестры, Стражи, соседи… Все они теперь Нечестивые. Родители Бет, Трэвиса и Гарри умерли. Кэсс больше никогда не обнимет маму. Джейкоб больше не поиграет с сестричкой.

Я вспоминаю свои чувства, когда пропал отец, а потом ушла в Лес и мать. Эту сокрушительную боль. По лицам окружающих меня людей я вижу, что до них тоже постепенно доходит страшное…

Только Джейкоб ничего не понимает и озадаченно переводит взгляд с одного лица на другое.

Вокруг нас по-прежнему стонут и раскачивают забор Нечестивые. Гарри откашливается и хватает Джеда за руку:

— Это точно?

— Все пропало, — отвечает брат. — Назад пути нет.

Гарри тоже стискивает зубы. Выражение его лица и взгляд мне хорошо знакомы — в детстве он так же смотрел на старших мальчишек, когда они играли в Стражей. Я знаю, о чем он думает: возможно, он мог бы все исправить, если бы остался в деревне. Не поступил ли он как последний трус, сбежав на тропу?

— Значит, пойдем дальше, другого выхода нет, — говорит Трэвис, окидывая всех взглядом.

Я невольно подмечаю, что на мне его глаза задерживаются дольше, чем на остальных.

Все молчат. Наконец Гарри нарушает тишину:

— Мы с Мэри взяли с собой немного еды. И два меха с водой.

— А этого хватит? — спрашивает Кэсс.

Она прижала голову Джейкоба к своей груди и зажала ему уши руками, чтобы он не слышал нашего разговора.

— На тропе есть еда и оружие, — спокойным, ровным голосом произносит Джед.

Первым отзывается Гарри:

— Что? Откуда?.. Ничего не понимаю!

Джед набирает в легкие побольше воздуха:

— Это всё Сестры. Давным-давно, сразу после Возврата, они приказали Стражам не забрасывать тропу и следить, чтобы на ней всегда была и еда, и оружие на случай вторжения. Конечно, они понимали, что такое может случиться. Что нам придется покинуть деревню. Стражи к этому готовились.

— Но я тоже Страж, и первый раз об этом слышу!

— Ты только учишься, — напоминает ему Джед.

Щеки Гарри вспыхивают.

— Мой отец был главой Стражей и никогда об этом не рассказывал! — Он уже кричит, тревожа Нечестивых: те жмутся к забору и неистово стонут. Гарри поворачивается ко мне: — Ты состояла в Союзе. Тебе что-нибудь рассказывали? — В его глазах бушует пламя, и я невольно пячусь.

— Сестры хранили немало секретов, — говорю я. — Стражи, как я понимаю, тоже. — Я опускаю глаза. В конце концов, секреты есть у каждого из нас.

Гарри запускает пальцы в свои темные волосы. Его скулы в утреннем свете кажутся еще острее.

— Выходить на тропу было запрещено, но запасы на ней регулярно обновлялись? Может, нам бы вообще никогда про нее не сказали?

Джед пожимает плечами:

— Какая теперь разница?

Гарри на минуту замолкает.

— И куда же она ведет? Раз ты знаешь про запасы, почему не знаешь, куда она ведет?

— Потому что я хоть и Страж, но не член Гильдии. Впрочем, подозреваю, даже члены Гильдии этого не знали. Хранители знаний у нас Сестры. Мы лишь исполняли их приказы. — Джед поворачивается ко мне: — Вот где я был, когда маму… заразили. На тропе. Проверял запасы и забор. Поэтому и не успел вернуться до того, как…

Я вспоминаю свой первый день в соборе и тайный туннель под землей, который ведет на поляну посреди Леса. Комнатушку, где держали Габриэль. Интересно, что кроется за остальными дверями в подземелье? Такие же каморки или туннели, выходящие на тропу? Возможно, Сестры и Стражи, запертые в соборе, уже нашли выход и начали строить где-то новую жизнь…

Бросив остальных умирать.

— Сестры, Стражи… все это больше не имеет значения. Важно другое, — прерывает мои раздумья Джед. — На этой тропе мы можем выжить. Хоть немного продержаться. Но выходить надо немедленно.

Гарри все еще хмурится. Он раздает всем свертки с едой, поднимает с земли топор и говорит:

— Раз оружие пока есть только у меня, я пойду первым.

Он подзывает к себе Аргуса, и они вместе устремляются вперед. Следом трогаются Джейкоб и Кэсс. Трэвис берет за руку сестру, и, поддерживая друг друга, они осторожно пускаются в путь, стараясь не отклоняться от середины тропы. Мы с Джедом идем в хвосте.

Все утро мы шагаем молча, продираясь сквозь заросли ежевики и сухие ветки. Наконец Джед останавливается — я тоже. Остальные идут дальше и вскоре пропадают из виду на извилистой тропе. Джеда как будто что-то гложет, он все переступает с ноги на ногу и никак не может успокоиться.

Наконец он заговаривает, и очень тихо:

— Мэри, я… — На его скулах вспухают желваки, из глаз брызгают слезы. — Я не знаю, что делать!

Первый раз в жизни я вижу, как мой брат плачет. Я шагаю к нему, хочу утешить, но он выставляет перед собой руку.

— Что такое, Джед? — спрашиваю я. — Что случилось?

Он отворачивается к забору и качает головой.

— Джед?

— Она заражена, Бет зара… — Он давится словами и царапает лицо, словно это единственное, что помогает ему не развалиться на части.

Я невольно отшатываюсь. Подумать только, и все это время она была среди нас! Все это время Джед молчал!

— Ты должен ее убить! — вырывается у меня.

Я хочу извиниться, но Джед падает на колени и умоляюще хватает меня за рубашку. От потрясения я лишаюсь дара речи.

— Ты не понимаешь! — кричит он. — Ты не видела. Укус крошечный, почти не заметный. Может, она и не заразилась вовсе… — Он умолкает.

Я сажусь на корточки и заглядываю ему в лицо.

— Джед, — как можно мягче и ласковей произношу я. — Ты ведь Страж. Ты знаешь, что такое укус, даже самый маленький. Ты знаешь, к чему приводит заражение.

Он кивает, но как будто не слышит меня.

Я делаю глубокий вдох:

— Надежды нет.

— Я не могу убить жену! — хрипло взмаливается он, а потом падает на землю и колотит по ней кулаками, горестно рыча и привлекая внимание Нечестивых.

Почувствовав наше присутствие, они начинают стонать, и вот уже первый с размаху бросается на забор, а за ним второй и третий…

Несколько секунд я молча слушаю их возню, а потом говорю:

— Ты всегда можешь ее отпустить. В Лес.

Джед начинает смеяться утробным горестным смехом. Не успеваю я и пальцем пошевелить, как он уже набрасывается на меня, хватает за шею и придавливает к забору; ржавая железная проволока врезается в тело через одежду.

— Я понял, Мэри. Тебе это доставляет удовольствие. — Черные волосы в беспорядке падают ему на лицо, он скалит зубы. — Ты отдала Нечестивым нашу мать, а теперь и жене моей туда дорога!

Я чувствую пальцы Нечестивых в своих волосах, я извиваюсь и пытаюсь закричать, но Джед полностью перекрыл мне воздух. Я отчаянно молочу руками и ногами по забору, глаза слезятся от вони смерти и разложения… Внезапно Джед как будто осознает, что творит, и роняет руки.

Я отталкиваю его и кидаюсь прочь по тропе, сжимая горло. Дыхание вырывается из груди зазубренными осколками, слезы жгут глаза, и все тело содрогается от гнева, который родился из только что пережитого ужаса.

Но я успеваю сделать лишь несколько шагов, когда за спиной раздается голос Джеда:

— Мэри, прошу тебя… — В его голосе больше нет безумных ноток. — Прости… Прости! — Он начинает хныкать, совсем как в детстве.

Я останавливаюсь, но по-прежнему стою к нему спиной.

— Я не могу ее потерять… Если ты когда-нибудь любила, ты поймешь!

Я резко оборачиваюсь.

— Не говори мне о любви! — взрываюсь я. — Не вздумай говорить, что я знаю или не знаю об этом чувстве. Любовь тут ни при чем. Ты Страж. Убивать Нечестивых твой долг, тебя этому учили. Ты подвергаешь всех нас страшной опасности, хотя прекрасно знаешь правила.

Джед сидит посреди тропы, притянув к себе колени и растирая лицо.

— В нашей деревне никому нет и не было дела до любви, — говорит он, глядя в чащу Леса. — Мы думаем только о продолжении рода… Выживаем из последних сил, стараясь лишь избегать кровосмешения. — Он машет рукой на Нечестивых, царапающих забор. — Пытаемся пережить их.

Я невольно вспоминаю о Гарри и о том, как Сестры решили нас поженить.

— Союз ошибался, — говорит Джед. — Главное не выживание. Главное любовь. Стоит ее познать, как жизнь сразу обретает смысл. Когда ты каждый день просыпаешься с любовью в сердце, когда тебе есть чем утешиться в грозу или после дурного сна, когда от всех этих ужасов можно легко укрыться, когда любовь наполняет тебя доверху, так что не передать словами…

Он качается вперед и назад, по лицу струятся слезы. Нечестивые вокруг нас продолжают стонать.

Я думаю о Трэвисе, о его обещании прийти за мной.

— Я знаю, что такое любовь, — говорю я. Не столько брату, сколько самой себе.

Уголки его губ приподнимаются почти в улыбке.

— Нет, ты не можешь знать.

Я хочу возразить, но он останавливает меня жестом и напористо продолжает:

— Знай ты, что такое любовь, ты бы не просила меня убить жену. Ты бы понимала, что от любви так просто не отказываются. И что убить ее ты не сможешь. Никогда.

Я делаю шаг навстречу. Мне все еще страшно, Джед сейчас как раненый и загнанный в угол зверь: от любого моего слова он может снова взорваться. Мне страшно, но я хочу его утешить.

— Джед, у тебя нет выбора. Она опасна.

Он будто не слышит меня, не понимает моих слов.

— Я только хотел провести с ней еще один день, — взмолился он. — Всего один! Сделать вид, что она не заражена, что Нечестивых вообще нет на белом свете. Один день, чтобы запомнить ее.

— Но зараза…

— Укус совсем маленький, Мэри, — говорит он, чернея лицом. — Два-три дня у нее есть. — Голос Джеда становится глухим и равнодушным. — Зараза распространяется очень медленно. Я все-таки Страж — и знаю, что происходит с зараженными живыми. Я вижу симптомы. Знаю, на что обращать внимание. Он сглатывает слюну. У Бет еще есть время.

Я вглядываюсь в чащу. Невозможно поверить, что Бет скоро станет одной из них. Станет Нечестивой.

— Прошу, Мэри! Позволь мне провести с женой еще один день. Если ты действительно любила, тогда ты понимаешь, как это для меня важно.

Я киваю, не успев даже сообразить, что творю. Джед подбегает и стискивает меня в объятиях. Но я все думаю и думаю о том, что он сказал о любви. Даже когда он бросается догонять остальных, догонять свою жену.

Я прячу лицо в ладонях. В голове грохочут слова Джеда. Чувство вины раздирает мне вены, я вновь и вновь задаюсь вопросом: действительно ли я люблю Трэвиса? Ведь я сдалась. Обручилась с Гарри. Предательство залегает у меня под кожей холодным свинцом.

XVIII

Я сдерживаю свое обещание и ничего не рассказываю остальным про Бет. Но глаз с нее не спускаю и слежу, чтобы Джед от нее не отходил. Пусть он не готов убить жену, я-то готова хоть голыми руками, если придется.

Вечером, когда солнце прячется за верхушками деревьев, тропа наконец расширяется и выходит на круглую поляну. Мы все облегченно вздыхаем: можно хоть ненадолго перестать бояться, что кто-нибудь из нас оступится и попадет прямо в лапы Нечестивых. Посреди поляны стоит деревянный сундук, окованный железными обручами, большой и длинный, с ржавым амбарным замком на одном боку. Аргус обнюхивает его, возбужденно скача вокруг и виляя хвостом.

Мы все собираемся вокруг сундука, и тут я замечаю, что на крышке высечены какие-то буквы. Я смахиваю с них палые листья. «XVIII».

На ум тотчас приходят другие буквы, которые Габриэль оставила на оконном стекле: «XIV».

— Что это значит? — спрашиваю я Джеда.

Он пожимает плечами:

— Какая разница?

— Это Стражи вырезали? — осторожно спрашиваю я.

— Нет, сундук был здесь всегда. Сестры рассказали нам про него и велели регулярно обновлять запасы продуктов.

— А ключ? — спрашивает Гарри.

Джед вновь пожимает плечами:

— Знаешь, я как-то не подумал его захватить.

Я отворачиваюсь, прячу лицо и подавляю смешок.

Гарри начинает колотить по замку топором, и после третьего удара тот слетает. Внутри оказываются два кожаных меха с водой, два свертка с продуктами и еще два обоюдоострых топора. Их берут Джед с Трэвисом.

— Давайте заночуем здесь. Тут хоть места побольше, чем на тропе.

Мы все соглашаемся, радуясь, что не придется ютиться на узкой тропинке между заборами. Мужчины начинают разбирать сундук, чтобы развести костер, а мы с Кэсс готовим скудный ужин.

За едой мы почти не разговариваем. Я наблюдаю, как огонь пожирает доски с буквами, и вспоминаю Габриэль: как она выглядела той ночью, когда я увидела ее в окне собора. Длинные черные волосы обрамляли лицо, одновременно бледное и темное, как луна, висящая над самым горизонтом. Тогда она еще была человеком. Обыкновенной девушкой, глядящей в окно на тропу, что обещала привести ее к новой жизни.

Ночью, засыпая в обнимку с Аргусом, я вижу сон про Кэсс и Джейкоба. Они оба живы, только почему-то стоят по одну сторону запертых ворот, а я — по другую. В ушах отдаются стоны Нечестивых, но я не знаю, пришли они за мной или за ними.

Кэсс открывает рот и визжит. Я сразу просыпаюсь и понимаю, что все еще слышу эхо ее крика. Аргус под моей ладонью утробно рычит. Я вскакиваю и ищу глазами Кэсс; та снова кричит и показывает куда-то пальцем.

Первая мысль: Джед ошибся, и Бет все-таки Возвратилась. Тут краем глаза я замечаю в Лесу красный всполох, и мое сердце на миг перестает биться. Я давлюсь воздухом и молча наблюдаю за стремительным приближением Габриэль, морально готовясь к удару и боли… Но в следующий миг Быстрая с размаху влетает в забор. Три стрелы торчат у нее из туловища, а одна рука висит под странным углом, но это нисколько не мешает ей передвигаться.

Следом за ней к нам подползают другие Нечестивые и начинают раскачивать забор.

Гарри и Джед встают с топорами наготове, а Трэвис забрасывает угли влажной землей. Однако забор сдерживает Нечестивых, и нас донимают лишь отвратительная вонь их гниющей плоти да отчаянные стоны.

Мы без слов покидаем наш маленький лагерь, вновь выстраиваясь гуськом на узкой тропе. Мы идем быстро, оставляя едва плетущихся Нечестивых за спиной. Но Габриэль всегда рядом. Она, как Аргус, забегает чуть вперед, время от времени толкая забор и проверяя его на прочность, а потом возвращается к нам и свирепо щелкает пастью.

— Как она выбралась из деревни? — слышу я хныканье Бет. — Как она нас нашла?

Джед притягивает жену к себе. Тропа здесь стала совсем узкой, так что они едва могут идти рядышком. Я ловлю на себе настороженный взгляд Джеда.

— Наверно, выбралась через брешь в заборе, — говорит он.

— Значит, в деревне для нее пищи больше нет, — слышу я голос Гарри. — Деревня пала окончательно. Раз они не смогли ее убить… — Он замолкает, позволяя нам сделать собственные выводы.

На этих словах Кэсс, идущая впереди меня, резко останавливается, отдает мне руку Джейкоба и уходит назад. Я слышу ее сдавленные рыдания и хочу утешить подругу, но только покрепче стискиваю крошечную ладонь.

— Почему она другая? — по-детски шепелявя, спрашивает Джейкоб тоненьким голоском. И показывает пальцем на Габриэль в ярко-красном жилете.

Я качаю головой, вспоминая, как пришелицу заточили в соборе, спрятали от меня, а я все искала, искала и не могла найти… Я вспоминаю туннель с тяжелыми дверями, покрытые чернилами страницы Писания и вновь задаюсь прежними вопросами: что Сестры сделали с Габриэль? кто навлек на нас эту беду?

* * *

Яркое светлое облачко на миг закрывает собой жаркое солнце, и как раз в эту секунду тропа перед нами вновь расширяется, а поперек нее возникают ворота. Прямо над рычагом расположена небольшая железная бирка с высеченными на ней буквами «XIX». Отчего-то мне вспоминаются двери в нашей деревне и строчки из Писания, которые вырезали на косяках Сестры. Я провожу рукой по буквам, как нас учили, словно отдавая им дань почтения.

Но думаю при этом вовсе не о Боге, а о Габриэль.

Как связаны между собой надпись, оставленная пришелицей на оконном стекле, буквы на крышке сундука и вот эти, на воротах? Непонятно. Но связь должна быть. Я оглядываюсь на Габриэль: с невиданной для живых мертвецов яростью она вновь и вновь врезается в забор. Как бы мне хотелось спросить, что значат эти буквы, утешить ее, попытаться утихомирить…

Вместо этого я хватаюсь за раскаленный на солнце рычаг и уже хочу поднять ворота, как вдруг Кэсс испуганно охает и кидается ко мне:

— Ты что делаешь?! — Ей приходится кричать, чтобы я услышала ее сквозь лязг забора. — Мы ведь не знаем, что за этими воротами! Вдруг там Нечестивые? Мэри, ты нас убьешь!

— Выбора у нас нет, — говорю я и нажимаю на рычаг.

Ворота с легким скрипом открываются, и все медленно проходят на другую сторону.

Джед идет в обнимку с Бет. Ее глаза и щеки уже впали, походка стала неверной, а каштановые волосы повисли сосульками. Я пытаюсь схватить брата и сказать, что сегодня он обязательно должен с ней разобраться, ведь Бет слишком опасна. Но он не дает мне и рта раскрыть, только качает головой и заявляет, что все под контролем.

Неужели Гарри и Трэвис не замечают перемен в своей сестре? Знают ли они, что в конце этого дня ее ждет неизбежное?

Нет, Джед до сих пор не сказал им, что Бет заражена, хотя каждый шаг приближает ее к смерти.

Когда все проходят, я мягко затворяю и запираю на щеколду ворота. С этой стороны тоже есть маленькая железная бирка с надписью «XVIII» — теми же самыми буквами, что были вырезаны на крышке сундука. Я пытаюсь составить общую картину, понять систему, но ни к каким выводам так и не прихожу. Покачав головой, я снова провожу рукой по металлу, острый край тут же вскрывает подушечку большого пальца.

Высасывая кровь, я догоняю остальных. Очень скоро мы выходим к развилке. Аргус пробегает немного вперед по каждой ветке, яростно принюхиваясь, а потом возвращается и садится у моих ног, свесив язык.

— Можем разделиться или выбрать какую-нибудь одну дорогу, — говорит Гарри, подбоченившись и глядя направо.

Свободного места здесь больше, чем на тропе, и Бет ложится на землю, кладя голову на колени Джеду и кутаясь в шаль. Кэсс садится рядом с Джейкобом, берет его за руку и помогает ему чертить на земле какие-то знаки.

— А что тут думать, — говорит она. — Пойдем по тропе, которая уведет нас подальше от нее.

Она показывает на Габриэль: та бросается на забор с прежней неиссякаемой яростью. Из-за нее мы все это время шли гуськом: боялись, что если пойдем парами, она до кого-нибудь доберется.

— Кэсс права, — говорит Трэвис. — На левой тропе ей нас не достать.

Все кивают, Джед помогает Бет подняться, и мы идем дальше, оставляя Габриэль неистово биться в забор за нашими спинами. Без ее постоянного присутствия тропа кажется какой-то опустелой, и я с удивлением сознаю, что скучаю по пришелице.

За день нам встречается еще две развилки, и всякий раз мы выбираем направление наугад. А ближе к вечеру, когда свет меняется и впереди уже ничего не разглядеть, Гарри, который шагает первым, вдруг встает как вкопанный.

— Тупик, — говорит он.

XIX

— Что?! — истерично вскрикивает Кэсс и обходит Гарри, чтобы убедиться самой.

В самом деле, путь нам наглухо перекрывает секция забора, по которой Кэсс начинает яростно молотить кулаками, напоминая Нечестивых: им тоже вечно неймется попасть на другую сторону.

Трэвис подходит к ней сзади, обнимает, просит успокоиться и медленно раскачивает из стороны в сторону. Гарри тоже кладет руку ей на плечо, пытаясь утешить. Даже Аргус и тот начинает тереться ей об ноги и лизать ладонь. Кэсс стискивает пальцами плечо Трэвиса у самого воротника рубашки, и я чувствую в глубине души укол ревности.

— Бесполезно, — бормочет она. — Все без толку. У меня никого не осталось. Ни отца, ни мамы… ни сестры. — Кэсс рывками втягивает воздух. В глазах Трэвиса и Гарри поблескивают слезы. — Все умерли. Никого больше нет. И мы… — Она вздрагивает всем телом. — На этой тропе мы тоже… О господи… — Ее причитания переходят в глухой вой.

Трэвис прижимает ее к себе и гладит по волосам, пытаясь утешить.

Я чувствую жжение в горле, в груди поднимается ярость, но каким-то чудом мне удается совладать с собой, и никто ничего не замечает. Я хочу вырвать Кэсс из объятий Трэвиса, но вместо этого обхожу свернувшуюся на земле Бет и иду обратно по тропе, делая глубокие вдохи. Бесполезно — сердце по-прежнему колотится, а с ним и все тело. Да, мне знакома и понятна их боль. Да, я тоже давно живу с этим горем и должна бы сочувствовать… Но в моем животе клокочет ярость, и я ничего не могу с ней поделать.

— Давайте заночуем здесь, — предлагает Джед. Бет ослабла, далеко не уйдет. — Но вместо того чтобы объяснить остальным, почему его жена ослабла, он только выдавливает: — Ее ужасно подкосила смерть родителей…

Я всплескиваю руками и в ярости топаю дальше, но Джед быстро меня нагоняет — здесь нас еще слышно.

— Это бесполезно, Мэри! — говорит он.

Понятия не имею, что он хочет сказать. Знаю только, что происходящее страшно меня бесит: все тело как будто пронзают острые иглы.

Хриплый смех срывается с моих губ.

— Решил поговорить о том, что полезно и бесполезно? — спрашиваю я. Мне надо на кого-то сорваться, а Джед просто попался под горячую руку. — Как насчет вашей с Бет маленькой тайны? — громко кричу я, чтобы все услышали.

Трэвис с Гарри поднимают головы и удивленно смотрят на нас.

Меня охватывает непреодолимое желание причинить боль Трэвису, ранить его в самое сердце: за то, что рука Кэсс, словно обручальные узы, так собственнически стискивает его запястье; за то, что он пробудил во мне эту безумную страсть, а потом вынудил провести ночь с Гарри; за то, что теперь все вылилось в эту отвратительную сцену.

— Скажи им, Джед! — кричу я, чувствуя вопросительный взгляд Трэвиса. — Ты же обещал. Скажи, что Бет уже умерла. Что ты не можешь ее убить и подвергаешь всех нас опасности.

Я не сдвигаюсь с места, хотя вижу, как Джед замахивается. Щека уже горит от его пощечины, но я стою неподвижно, даже пальцем не шевелю.

Трэвис по-прежнему недоумевает и растерянно переводит взгляд с меня на Джеда. Бет просыпается, услышав свое имя, видит наши пристальные взгляды и испуганно садится. Шаль соскальзывает с ее плеч и обнажает гниющую рану.

Гарри взвизгивает, точно подстреленный зверь, падает на колени и ползет к сестре. Трэвис молча стоит и смотрит мне в глаза. Мое тело охвачено жаром: я уже сгораю от стыда и презираю себя всей душой. В отчаянии я разворачиваюсь и бегу прочь.

Одно утешение: Трэвису теперь тоже больно.

* * *

Я брожу по тропинкам, сворачивая то на одну, то на другую, оставляя в качестве ориентиров горки камней или веточки. Вот бы найти что-нибудь полезное и принести остальным: тогда бы они простили меня и убедились, что мы идем в правильном направлении, а не бесцельно бродим по Лесу в ожидании смерти от жажды или голода.

Конечно, я ничего не нахожу — передо мной только бесконечная тропа, заросшая ежевикой и сорной травой. Звенья забора оплетены высохшими лозами, которые когда-то собирались цвести, но теперь пожухли.

В конце концов я добираюсь до первой развилки, сажусь на землю и смотрю в чащу Леса. Здесь тихо, звук моих шагов еще не успел привлечь Нечестивых.

— Габриэль? — спрашиваю я тишину, сначала тихо и с опаской, но потом все громче и уверенней: — Габриэль!

Вскоре до моих ушей доносится знакомый звук: словно бы зверь мчится сквозь лесные заросли. Красный всполох — и вот она уже свирепо бросается на забор. Конечно, она отозвалась не на свое имя, а просто на мой голос, отреагировала на сам факт моего существования. Габриэль пришла лишь потому, что хочет меня сожрать. Потому что она голодна, и ей неведомо ничего, кроме жажды человеческой крови.

Удивительно, но она действительно стала двигаться медленнее, как будто ее тело постепенно не выдерживает нагрузки и распадается на части. И все же она яростно кидается на забор и щелкает пастью, надеясь, что я случайно подойду слишком близко.

На миг я всерьез задумываюсь о том, чтобы просунуть палец через забор, прямо ей в рот. Пусть сожрет мою руку и заразит меня. Так я разом покончу с этой тропой и невыносимым влечением, которое съедает меня изнутри.

Я думаю о маме: она где-то в Лесу, и, возможно, мне удастся ее найти. Мне всегда было интересно, узнают ли Нечестивые друг друга, быть может, они подобны одичавшим зверям и в глубине души помнят, что такое любовь.

Я протягиваю руку и дотрагиваюсь до ногтя на ее мизинце — единственном пальце, который еще не сломан и не разодран в кровь.

— Кто ты? — спрашиваю я.

Ее глаза уже стали голубовато-молочного цвета, она меня не видит.

Слезы струятся по моим щекам, капая на рубашку.

— Как тебе там живется, проще, чем здесь?

Я все глажу и глажу ее мизинец. Она пытается схватить мою руку, но не может: слишком покалечена.

Габриэль чуть выше меня ростом и примерно такого же телосложения. Нас было бы легко принять за сестер, вот только ее нос, когда-то прямой и красивый, сейчас сломан, и кость прорвала кожу.

— Прости, — говорю я.

Мне так хочется верить, что она меня слышит, что она понимает! Но Габриэль только рычит и щелкает зубами, а я все лью и лью горькие слезы.

Наконец я встаю, вытираю лицо рукой и вдруг замечаю на пересечении двух троп что-то блестящее. Прищурившись, я склоняю голову то на одну сторону, то на другую, но больше ничего не вижу. Тогда я подхожу к тому месту, где забор расходится в разные стороны, и пинаю землю ногой.

Что-то тихонько звякает. Я встаю на колени и мокрыми от слез пальцами раздвигаю траву. Вот оно! К нижним звеньям сетки прикручена маленькая железная бирка, точь-в-точь как над рычагом ворот. Не ровно посередине, а чуть правее, примерно на расстоянии вытянутой руки от начала правой тропы.

На ней тоже вырезана какая-то надпись. Я стираю пальцами грязь и ощупываю каждую буковку: «XXIX». А потом из любопытства раздвигаю траву слева от развилки и нахожу там еще одну бирку с надписью: «XXIII».

От удивления я с глухим стуком сажусь на землю. Как и ворота, эти тропы размечены — тут явно есть какая-то система.

В страхе, что все это мне примерещилось, я вскакиваю на ноги и во весь дух бегу к следующей развилке. Легкие отчаянно требуют кислорода, когда я до нее добираюсь, но я без промедлений падаю на колени и принимаюсь рыться в траве и земле, пока не нахожу еще две таблички: по одной у начала каждой ветки. Они, как и прежние, отмечены буквами: «VII» и «IV».

Я закрываю глаза и лихорадочно соображаю, что бы это могло значить, о чем говорят эти буквы. Что их связывает. Но мое сердце колотится слишком быстро, а кровь носится по жилам с такой бешеной скоростью, что я не могу сосредоточиться.

Дрожащими пальцами я вновь и вновь скольжу по загадочным буквам. Вспоминаю надпись на оконном стекле, оставленную Габриэль: прямо перед глазами отчетливо встают буквы «XIV». Это явно какой-то код, надписи на табличках просто обязаны что-то обозначать!

Но система так и остается для меня загадкой. Кусочки мозаики не складываются в картину, как я ни бьюсь. От досады и разочарования я закидываю таблички землей и травой.

Когда солнце повисает над верхушками деревьев, а кожу начинает поджаривать как на медленном огне, я отправляюсь обратно в наш лагерь у тупика, без конца прокручивая в голове буквы.

Габриэль пыталась что-то сказать, начертив их на запотевшем от дыхания стекле. И у меня нет выбора: я должна разгадать ее послание.

На ходу я постукиваю себя пальцами по губам. Мне не терпится рассказать остальным про свою находку. Объяснить, что теперь у нас есть хоть какой-то ориентир. Есть цель.

Я бегу по тропе, ориентируясь по кучкам камней, которыми отмечала дорогу к лагерю, и останавливаюсь только у развилок, чтобы прочесть надписи на табличках. Всякий раз, проводя пальцами по новым буквам, я невольно смеюсь.

Такой радостной и смеющейся я выбегаю из-за последнего угла и вижу на земле Кэсс. В нескольких футах от нее спит Джейкоб, стискивая крошечными ручками Аргуса как напоминание о прежней счастливой жизни.

— Бет умерла, — даже не глядя на меня, говорит Кэсс. — Остальные роют ей могилу. Я не хотела, чтобы Джейкоб видел, как ее обезглавят. Он и так уже всякого насмотрелся.

Вымывая из души мимолетную радость, меня захлестывает волна горя. Я так и не попрощалась с Бет. Я ушла, причинив ей боль.

— Пойду помогу. — Слова даются мне с огромным трудом, горло больно спирает. По щекам уже снова текут слезы.

Когда я прохожу мимо, Кэсс протягивает руку и хватает меня за лодыжку:

— Не надо.

Я падаю на землю рядом с ней и сворачиваюсь в клубок:

— Прости.

Опять я извиняюсь — такое чувство, что теперь мне дозволено произносить только это слово.

Кэсс кивает. У нее такое серьезное, такое мрачное лицо… Это уже совсем другая Кэсс. Моя подруга была сделана из улыбок и солнечного света, она всегда была беззаботной и счастливой. А теперь в ее душе прочно поселилась черная ночь.

Я прячу голову между колен и закрываю руками затылок. Моя находка вдруг перестает иметь какой-либо смысл. Передо мной словно раскрылась черная утроба мира. Реальность вновь напомнила мне, как несправедлива на самом деле судьба. Как бессмысленно пытаться жить в окружении смерти. Вечной, непреклонной смерти.

Солнце заходит за тучу, и мир вокруг нас становится холодным и неприветливым. По кронам деревьев проносится порыв ветра, и листья показывают белую изнанку. Язык обволакивает привкус дождя, а издалека слышатся стоны разбуженных мною Нечестивых. Они услышали мои шаги и идут на запах.

Я принимаю решение ничего не говорить остальным про буквы на железных бирках. Не давать им ложной надежды. Мне больше не хочется видеть истерику Кэсс и нести бремя общих ожиданий.

Вдруг буквы вообще ничего не значат? Что, если тропа никуда не ведет? Вдруг мы разгадаем загадку, найдем решение, а оно снова заведет нас в тупик? Достаточно уже того, что я знаю про размеченные тропы. Искать буквы, которые Габриэль оставила на стекле, я могу и в одиночку.

А может быть и так, что все дороги ведут к Нечестивым, и, куда бы мы ни пошли, нам не уйти от своей судьбы, верной, как смерть. Быть может, и нет на свете никакого океана, огромного водного простора, нетронутого Возвратом.

XX

Похоронив Бет, Гарри и Трэвис возвращаются на тропу, где молча сидим мы с Кэсс и наблюдаем за спящим в обнимку с собакой Джейкобом; его костлявые плечики размеренно вздымаются и опускаются. Гарри объявляет новый план: пока солнце не село, вернуться к последней развилке и заночевать там.

Я прошу их идти без меня, а сама возвращаюсь к тупику и нахожу там Джеда, стоящего рядом со свежей земляной насыпью. Горе тяжелым бременем легло ему на плечи, руки безвольно висят по бокам.

— Ее укусила та, в красном жилете, — говорит Джед, не сводя глаз со свежей земли, которая в эти секунды уже проникает в плоть его любимой. — Она двигалась слишком быстро. А Бет… — Он сглатывает слюну и умолкает. — Бет опять забеременела, — наконец выдавливает Джед срывающимся голосом.

Я чуть медлю, но потом все-таки подхожу к брату и кладу его руку себе на плечо, чтобы разделить с ним горе.

Сперва мне кажется, что сейчас он меня оттолкнет, но Джед вдруг весь обмякает, и наконец-то мы снова брат и сестра. Узы, связывающие нас с детства, оказались очень крепки.

— Джед… — говорю я и боюсь продолжить, боюсь все испортить своим вопросом. — Расскажи, что случилось. Как ее заразили?

С земляной насыпи прямо к ногам Джеда соскальзывает круглый камешек. Брат выпускает меня из объятий, подбирает его и трет большим и указательным пальцами.

— Мы шли в собор, — говорит он. — Хотели сообщить Сестре Табите о беременности Бет, чтобы на церемонии Принесения Клятв ее благословили вместе с остальными будущими матерями.

Мои щеки вспыхивают: я вспоминаю, что должно было случиться в тот день.

Джед, прищурившись, смотрит вглубь Леса:

— Мы услышали сирену и спрятались в пустом доме. Я пытался заколотить окна, когда мимо пронеслись вы с Гарри. Я увидел, что вы бежите к тропе, и подумал, что это правильная идея. Единственный способ выжить. И еще… я страшно перепугался за тебя, Мэри. Но Бет… — Он качает головой, вспоминая. — Она не хотела идти на тропу. Слишком перепугалась. Она хотела забраться на платформу, к остальным. Ее так учили с детства. Я пытался ей объяснить, что на тропе тоже безопасно, что Стражи регулярно проверяют заборы и обновляют запасы, но она не слушала. — Джед замахивается, словно хочет швырнуть камешек в Лес, но в последний момент что-то его останавливает. — Я заставил ее пойти со мной. Потащил на тропу, как только начался ливень. Я подумал, что под дождем и в темноте… мы сможем прокрасться мимо Нечестивых. Но стоило нам выйти из домика, как Бет почти сразу схватила Быстрая. Да, дождь дал нам преимущество, остальные мертвяки нас не чуяли и не видели. Но не эта. Среди гвалта, криков и шума сражения я не услышал ее шагов. Каким-то чудом мне удалось оторвать ее от Бет… Господи помилуй, я бросил ее на живого человека, чтобы отвлечь…

Я крепко обхватываю себя руками, представляя, каково пришлось Джеду. Представляя, что значит быть в ответе за смерть любимой.

— И тогда у нас не осталось выбора. — Брат говорит еле слышным, мертвым голосом. — Люди на платформах видели, что Быстрая укусила Бет, и начали стрелять по ней из луков. Они хотели ее убить, поэтому вернуться мы уже не могли. Кровь от укуса стала привлекать внимание Нечестивых. Мы едва успели добраться до ворот.

Джед с трудом сдерживает слезы и едва дышит. Мне хочется прижать его к себе и укачать, как дитя, стереть его боль и горе.

Но я этого не делаю. Я стою у могилы Бет, смотрю в Лес и дивлюсь, что мы так и не привыкли к смерти. Мы сталкиваемся с ней каждый день своей жизни, она постоянно дает о себе знать, напоминает, чего может стоить одна-единственная ошибка, однако всякий раз она застает нас врасплох. Всякий раз нам слишком больно.

— У меня не было выбора, — наконец выдавливает брат, словно прося прощения. — Я не мог позволить ей стать одной из них. Мысль о том, что она уйдет в Лес, была невыносима.

— Знаю, — говорю я, вспоминая нашу мать и ее выбор, который я позволила ей сделать.

— Это был самый трудный поступок в моей жизни.

— Знаю, — повторяю я, не находя других слов.

Джед кивает, стискивает мое плечо и уходит по тропе за остальными разбивать лагерь. Я остаюсь у тупика, размышляя о своей лжи.

Потому что я не верю в Божий промысел, не верю в Божественное вмешательство и предопределение. Я никогда не смогу поверить, что все наши пути уже выбраны заранее и свободная воля ничего не значит. Что выбора на самом деле не существует.

* * *

На следующее утро солнце не столько встает, сколько просачивается в воздух, густой и так напитанный влагой, что кожа от него покрывается испариной. Хотя мы должны идти дальше, никто и шагу не делает с полянки, на которой мы заночевали. Кэсс отпивает из меха с водой и передает его дальше. До меня он доходит почти пустым.

После вторжения прошло три дня. Мы все измотаны, напуганы и раздавлены.

— Надо возвращаться, — говорит Кэсс.

Гарри рядом со мной громко выдыхает, словно долгое время задерживал дыхание. Аргус положил голову мне на колени и тяжело дышит; если провести рукой по мохнатому боку, можно пересчитать все ребра. Хвост безжизненно лежит в грязи.

— У нас нет воды, чтобы бесцельно шататься по Лесу, — продолжает Кэсс. — Без воды нам не выжить, а все время надеяться на дождь нельзя.

День только начался, а из моей рубашки уже можно выжимать пот и заливать его в мехи вместо воды.

— Может, поищем воду? — предлагает Трэвис.

— Нет, мы должны вернуться, — настаивает на своем Кэсс.

Она говорит заученно, словно много раз проигрывала эту беседу у себя в голове.

— Кэсс, милая, мне кажется…

От слова «милая» мой желудок скручивается в тугой узел. Я отворачиваюсь от всех, смотрю на Нечестивых, столпившихся у забора, и пытаюсь разглядеть за ними Лес.

— Мало ли что тебе кажется! — перебивает моя подруга Трэвиса.

Я с трудом сдерживаю смех: не привыкла я видеть ее такой строгой. Это странно, неестественно и отчего-то ужасно смешно.

— Главное, что воды у нас почти не осталось. — Она встает и грубо сует ему под нос пустой мех, так что Трэвис отшатывается. — А через несколько дней закончится и еда. Мы умрем в этом Лесу просто потому, что побоялись вернуться в деревню! — Она даже топает ногой, больше не в силах держать себя в руках.

— Да некуда нам возвращаться, — безапелляционным тоном вставляет Джед.

— Ты не можешь знать наверняка! — Еще немного, и Кэсс завизжит, снова забьется в истерике. — Не можешь! Ты только видел, что дела были плохи, когда вы с Бет уходили. Но потом все могло наладиться. Те, кто уцелел, могли отстоять деревню!

Джед молчит: по его лицу видно, что он погрузился в себя, в воспоминания о Бет.

Кэсс начинает мерить шагами поляну.

— Разве вы не понимаете, что происходит? Чем это все закончится? Мы будем ходить по этим тропам, пока не выбьемся из сил и не умрем!

Она так увлеченно говорит и жестикулирует, что не видит слез в глазах Джейкоба: он страшно напуган ее словами. Какой смысл в этих шатаниях?!

— Лес не бесконечен, — наконец вставляю я.

Она хохочет, безумно вытаращив глаза:

— Не бесконечен, Мэри?! И что же нас ждет за ним? Океан твой, что ли?! — Она ставит руки на колени и приближает лицо вплотную к моему. — А пить из твоего океана можно, Мэри? Или он спасет нас, когда мы начнем загибаться от голода на этой тропе? — В следующий миг Кэсс выпрямляется и, окинув взглядом всех нас, заявляет: — Я возвращаюсь в деревню. Джейкоб пойдет со мной.

Она протягивает ему руку, но мальчик только всхлипывает и отползает подальше, пугаясь безумного блеска в ее глазах и живо вспоминая ужасы, которые творились в деревне.

Тогда Кэсс подходит к нему, хватает его за руку и рывком пытается поднять, но он противится изо всех сил. Всхлипы переходят в рыдания, сотрясающие его слабое, крошечное тельце, однако Кэсс это не останавливает. Наконец, когда Джейкоб начинает вопить от боли, Гарри подходит и оттаскивает ее от ребенка.

Кэсс резко разворачивается и больно впивается пальцами в его руки.

— Пойдем со мной, — умоляет она, тяжело дыша и дрожа всем телом — такое чувство, что она вот-вот развалится на части. — Джейкоб будет нашим сыном, нашим с тобой сыночком. Мы все изменим, исправим, слышишь? Все будет хорошо, как раньше. — Кэсс спешит, слова наскакивают друг на друга, будто она боится передумать или все забыть. Потом она немного успокаивается и добавляет уже тише: — Ты только подумай, Гарри. Все станет как раньше. Помнишь, когда Трэвис болел и мы с тобой были одни…

В эту секунду я почему-то вспоминаю Кэсс в детстве. Ее белокурые волосы и невинные глаза. Как она внимательно слушала истории моей мамы, хотя они ни капельки ее не интересовали: она просто не понимала, что хорошего могло быть в мире до Возврата. Кэсс всегда жила настоящим, ей нравилось наше безмятежное существование за надежным забором, вдали от Нечестивых и всего остального.

— А вдруг на свете больше никого нет? — говорит она, окидывая нас взглядом. — Вдруг остались только мы? Мы не можем умереть. Мы должны выжить, чего бы это ни стоило!

Гарри тоже осматривает остальных: щеки горят, глаза широко распахнуты. Наконец его взгляд останавливается на мне и отчаянно просит о помощи. Можно подумать, я знаю, что делать.

— Тропы помечены, — выдавливаю я, глядя на свои руки. — На развилках, у самого начала каждой ветки, есть бирки с какими-то буквами. Такие же буквы были вырезаны на воротах нашей деревни. И на сундуке, который мы нашли.

Гарри распахивает глаза еще шире, сбрасывает с себя руки Кэсс и встает на колени у развилки. Раскидав траву, он находит железные бирки «IV» и «VII».

Я молча тереблю грязную веревку на запястье. Почему-то мне не хочется рассказывать остальным про буквы, которые оставила на стекле Габриэль. Это последнее, что нас связывает. Наша последняя тайна.

— Эти отметки что-то обозначают, — говорю я. — Возможно, нам удастся найти систему и понять, куда ведут тропы.

Кэсс утробно рычит:

— Ну и что! Мы уже прошли по одной тропе: она привела нас в тупик! В никуда! Нас с детства учили, что Лес Рук и Зубов бесконечен, значит, так и есть!

— А если это ложь? — уверенно и спокойно спрашивает Трэвис, по очереди глядя на каждого из нас. — Насчет тропы нам ведь солгали. Стражи регулярно обходили заборы и пополняли запасы, хотя Союз утверждал, что на тропу нельзя выходить никому. Никогда. Так, может, и у Леса есть конец?

— Мы должны вернуться, — повторяет Кэсс. Но плечи у нее опущены, лицо вытянулось от истощения, голос безжизненный. — Пожалуйста. — Она поворачивается к Гарри: — Пожалуйста!

Не найдя ни в ком поддержки, Кэсс разворачивается и медленно уходит по тропе прочь от нас. Но уже через несколько метров падает на колени и начинает рыдать. Ее громкие вопли подхватывают Нечестивые, столпившиеся у забора. Первым не выдерживает Джед: он встает и идет к ней. Кэсс поднимает руку, словно хочет его оттолкнуть, но он не позволяет, опускается рядом, сажает ее себе на колени и обнимает за плечи. В детстве он точно так же обнимал меня, когда я просыпалась среди ночи от кошмаров. Я отворачиваюсь, чтобы не расплакаться от этого зрелища. Как я скучаю по нашему детству, тем беспечным дням, когда меня пугали лишь чудовища из дурных снов, а брат всегда приходил на помощь…

Мы молча сидим, каждый глубоко погружен в собственный мир.

— А вдруг она права? — наконец спрашивает Трэвис. — Вдруг мы последние люди на свете? Единственные, кто спасся?

Ему никто не отвечает.

XXI

Остаток дня мы возвращались по своим следам и почти не успели продвинуться вперед по новому маршруту. На ночлег остановились рано: все выбились из сил. Вечером я покидаю группу и возвращаюсь к тому месту, где мы разминулись с Габриэль. Прошел всего день с тех пор, как я видела ее последний раз и нашла потом бирки, но, когда я подхожу к забору и вглядываюсь в Лес, красных всполохов нигде не видно.

Я сажусь на землю, прижимаю колени к груди и наслаждаюсь кратким мигом полного одиночества: скоро Нечестивые учуют меня и придут раскачивать забор. Редко удается посидеть возле него в тишине и попытаться представить себе жизнь до Возврата, до их неумолчных стонов.

Вдруг где-то сзади раздаются шаркающие шаги, и я резко оборачиваюсь. Это всего лишь Трэвис. Он молча садится рядом, выставляет перед собой больную ногу и принимается массировать место, где под кожей выступает кость.

Я кладу голову ему на плечо, и он целует меня в лоб. Это, несомненно, лишь нежный дружеский жест: мол, не бойся, я рядом. Но в ответ на его поцелуй все мое тело начинает пульсировать. Вокруг стоит абсолютная тишина, и можно подумать, что, кроме нас, на свете больше ничего нет: ни страха, ни смерти, ни ответственности.

Это уже не просто влечение — оно осталось в прошлом. Я нуждаюсь в Трэвисе всей душой и телом, яростно и свирепо, как никогда прежде.

Я встаю на одно колено и, взметнув подол юбки, разворачиваюсь к нему лицом. Он невольно оглядывается на тропу. Я хватаю его за подбородок и заставляю посмотреть мне в глаза.

Вдыхая затхлый, влажный воздух, я беру Трэвиса за плечи и крепко-крепко прижимаюсь к нему. А потом еще крепче… И еще. Я злюсь, что нас разделяет так много слоев одежды: они мешают мне поглотить Трэвиса целиком, все его существо. На мгновение я понимаю голод Нечестивых, их неистовое желание отведать живой плоти.

Руки Трэвиса уже в моих волосах, а губы так близко… так нестерпимо близко. Меня захлестывают воспоминания, сомнения и страхи, но я гоню их прочь, чтобы полностью раствориться в этом миге, где существуем только мы с Трэвисом.

Мы жадно дышим друг другом и никак не можем насытиться. А потом его губы легко касаются моих: словно лист ложится на озерную гладь.

Он берет меня за руку и тут же отстраняется. Его пальцы нащупывают обручальные узы, веревку, которая до сих пор болтается на моем запястье.

Я чувствую на своих щеках горячие слезы. Но заглянуть ему в глаза я не в силах, ведь тогда я увижу в них вопрос.

Он встает: такое чувство, что от меня отрывают кусок моего собственного тела. В глазах Трэвиса блестят слезы. Он разворачивается и идет обратно по тропе. Мне хочется побежать следом, прижать его к забору и спросить, почему он не пришел за мной до церемонии Обручения, почему заставил повязать на руку эту веревку.

И еще мне хочется сказать, что я бы никогда не обручилась с Гарри, если б знала наверняка, что он придет. Я готова молить Трэвиса о прощении: пусть простит мне мою трусость, мои сомнения в его любви. Мне так хочется верить, что он никогда бы не позволил мне выйти замуж за Гарри, просто его планы нарушило вторжение.

Внезапно краем глаза я замечаю в Лесу что-то красное. Габриэль уже не бежит, не идет и даже не стоит: она ползет. Тащит свое переломанное тело ко мне, цепляясь пальцами за землю и траву. Она движется медленно, невыносимо медленно, мне почти жаль видеть ее такой слабой. Ее тело исчерпало запасы энергии и начало разваливаться на куски.

С детства нас учили, что Нечестивые не умирают, пока их не обезглавишь или не сожжешь. Они не разлагаются, не гниют, лишь очень медленно исчерпывают возможности своего тела, причем в спячке этот процесс почти останавливается. Странно видеть Габриэль такой беспомощной. Она тянется ко мне и тихо стонет, словно дитя, умоляющее взять на руки и приласкать.

Но глаза у нее прежние. И нужды прежние.

Однако мне жаль ее. Больно видеть, во что вылились ее мечты. Я вспоминаю, как она стояла в окне собора, и гадаю, с какими жизненными трудностями ей пришлось столкнуться. Разрывалась ли она когда-нибудь между долгом и любовью? Проще ли ее жизнь теперь, когда ею движет лишь одно желание, одна нужда?

Я думаю о Трэвисе, Гарри, этой бесконечной тропе — и сознаю, что смерть приходит неожиданно. И если мы редко бываем готовы к смерти наших друзей, родных и любимых, то наша собственная застает нас врасплох всегда. Мы никогда не успеваем разрешить свои сомнения.

Я мчусь обратно, ничего не видя от слез. В лагере я подхожу прямиком к Гарри и протягиваю ему руку, обмотанную ритуальной веревкой, грязной и потертой.

— Перережь ее, — говорю я. — Топором.

Он берет меня за руку, оттягивает веревку и просовывает под нее уголок холодного лезвия. Оно легко разрезает волокна тонкой веревки.

Когда узы бесшумно слетают на землю, Гарри не отпускает мою руку, а слегка притягивает меня к себе, но я не даюсь. Тогда он поднимает к губам мое запястье и целует красную кожу, растертую веревкой. При этом смотрит Гарри не на меня, а на своего брата, и на его губах играет легкая победная улыбка.

* * *

Тропе нет конца и края. Утром мы слизываем с травы и листьев росу, а в самый разгар жары пытаемся найти тень и выспаться, чтобы не тратить зря силы. Но все равно мы медленно умираем. Идти стало трудно, хромота Трэвиса заметно усилилась: он практически волочит за собой больную ногу. В самом конце плетется Аргус, хотя раньше он всегда бежал впереди и исследовал территорию. Теперь он тяжело дышит и еле переставляет лапы.

Однажды, через два дня после смерти Бет и через пять дней после вторжения, нас настигает буря. От счастья мы готовы петь и плясать, однако дождь лишь моросит и быстро кончается, намочив нам одежду и языки, но оставив мехи практически пустыми.

Мы идем из последних сил. С каждым шагом мы все явственнее превращаемся в отражение Нечестивых, что плетутся за нами по другую сторону забора. Иногда я спрашиваю себя, есть ли между нами разница.

И с каждым днем груз ответственности все сильнее давит мне на плечи. Вопрос Трэвиса эхом отдается в голове: а вдруг на свете больше никого нет? Если это так, то не погубила ли я нас всех своим решением идти дальше? Вернись мы в деревню, быть может, нам бы удалось прогнать Нечестивых. Вдруг мы свернули не на ту тропу?

Неужели из-за меня погибнут последние люди?

* * *

Через десять дней после вторжения, когда утреннее солнце выжигает туман, мы подходим к очередной развилке. Но на сей раз это квадратная поляна с тремя воротами по сторонам. Обессилевшая Кэсс падает на землю и отдает Джейкобу остатки еды — свою порцию.

Она закрывает глаза и прижимается впавшей щекой к его макушке, а он кладет на язык маленький кусочек вяленого мяса.

Я уже потеряла счет развилкам. Сначала я пыталась держать в голове что-то вроде карты и запоминать, какими буквами отмечены тропы. Целыми днями я без конца прокручивала их в голове, надеясь разгадать головоломку.

Но потом все начало забываться. Мысленные картинки троп и бирок постепенно размывались и исчезали. Временами меня не покидала уверенность в том, что буквы стали повторяться. Что мы идем по тем же тропам, как в самом настоящем лабиринте.

Я готова сдаться. Признать свое поражение. Рассказать остальным про послание Габриэль и на коленях просить прощения за то, что потащила всех за собой…

Как раз в этот момент Гарри рассматривает надписи на воротах, как делал это на каждой развилке. «XXXI» — на одних, «XIX» — на следующих… И наконец — «XIV».

Мое сердце начинает громко биться, словно я долго просидела под водой и наконец вынырнула на воздух. Спотыкаясь и чуть не падая, я подбегаю к последним воротам, где сидит Гарри: он прильнул лицом к ржавым звеньям и смотрит на тропу перед собой.

Я провожу рукой по железной бирке и нащупываю буквы: «XIV». Те же, что Габриэль оставила для меня на запотевшем стекле.

Это ее буквы. Ее тропа.

— Надо немного отдохнуть, прежде чем идти дальше, — говорит Гарри, но я уже жму на рычаг и открываю ворота.

Словно издалека до меня доносятся протестующие голоса остальных, но в ушах ревет и пульсирует кровь. Нет, я не могу их ждать. Не могу отдыхать.

Я кое-как ковыляю по тропе: ноги ослабли, однако разум заставляет их шагать. Кэсс вопит, что никуда не пойдет и хочет умереть здесь.

Я не останавливаюсь.

Жаркое солнце медленно скользит по небу, когда я, задыхаясь, падаю на колени. Силы окончательно иссякли. Меня нагоняют остальные, они тоже тяжело дышат.

— Это должно быть здесь, — говорю я.

Поднимаю голову и вижу впереди, среди деревьев, дома.

XXII

Людей в деревне нет. Из труб не идет дым, замысловатые платформы на деревьях пусты, лестницы лежат на земле и уже заросли травой. Мир безмолвствует. Пустой. Безжизненный.

Всю дорогу нас ни на секунду не покидали стоны Нечестивых. Когда такой звук — напоминание о близкой смерти — преследует тебя постоянно, разум начинает искать место, куда бы его задвинуть. Мы все уже давно привыкли к стонам и почти не слышим их, они превратились для нас в сплошной фон.

Возможно, именно поэтому никто не замечает, что в деревне звук изменился, стал интенсивнее. Он отдается эхом среди домов и волнами накатывает со всех сторон.

Не обращая на это внимания, мы расходимся в разные стороны, зачарованные видом новой, хоть и пустой, деревни.

— Еда! — визжит Джейкоб в исступленном восторге.

Он вырывается из ослабевших рук Кэсс и бросается к ближайшему дому. Кэсс кричит что-то ему в спину слабым, осипшим от обезвоживания голосом и плетется следом.

Никто не пытается ее остановить: все продолжают осматривать деревню. Хотя людей нигде нет, она выглядит более обжитой и уютной, чем наша. Улицы здесь широкие и проложены словно по линейке. Дома больше и прочнее на вид. Есть даже улица, полностью застроенная лавками и магазинами; вывески с названиями товаров раскачиваются на ветру.

Мы поднимаемся по главной улице — она похожа на главную, — и Гарри с Джедом без слов сворачивают к зданию, со всех сторон обложенному оружием. Мы с Трэвисом остаемся вдвоем и продолжаем увлеченно осматривать новую деревню.

Я поднимаю голову и разглядываю платформы, сооруженные на случай вторжения Нечестивых. Они похожи на наши, только на них возведены целые дома, соединенные между собой проходами, канатами и блоками. Такое чувство, что в ветвях поселилось эхо настоящей деревни, ее отражение в кадушке с водой.

Я стою задрав голову и удивленно рассматриваю платформы. Солнце, чуть сместившись на небе, прокалывает своими лучами зеленые кроны и пускает мне в лицо яркие зайчики. Они наполняют меня покоем. Я закрываю глаза и прислушиваюсь к ветру в ветвях: слышно, как он стучит канатами по стволам деревьев. Где-то вдалеке чуть слышно бьется о стену открытая дверь.

Хотя все мои чувства сосредоточены на окружающем мире, я не замечаю нарастающего крещендо стонов.

Пока до меня не доносится крик. Крик моего брата:

— БЕЖИМ!

Трэвис хватает меня за руку, и где-то совсем рядом разбивается стекло.

Нечестивые высыпают из домов на улицу. Они так изголодались по живой плоти, что валят заборы и лезут наружу через окна, лишь бы добраться до нас первыми.

Я бросаюсь к ближайшей платформе, но Трэвис меня останавливает.

— Лестница! — кричит он, крепко вцепившись в мою руку. — Нога… Я не смогу.

До меня не сразу доходит, что он пытается сказать, но Трэвис уже тащит меня обратно к воротам и тропе. К знакомому и безопасному миру, где нет Нечестивых. Откуда мы пришли.

Я вырываю руку: нет, я не могу туда вернуться! Не могу отказаться от новой деревни, от поиска океана и границы Леса. На тропе нас ждет смерть, это точно: Нечестивые никогда не отойдут от ворот, и мы не сможем снова войти в деревню.

— Мы не успеем, — говорю я.

Это правда. Мы зашли слишком далеко: между воротами и нами уже столпилось слишком много Нечестивых. Проскользнуть мимо не удастся.

Я подталкиваю Аргуса, который припал к земле у моих ног и глухо рычит, прижав уши к голове. Он поднимается и неуверенно смотрит на меня. Я пихаю его сильнее. Наконец он вспоминает, чему его учили, срывается с места и начинает бегать от дома к дому, рыча на двери, за которыми чует Нечестивых.

Настал мой черед тащить за собой Трэвиса. Он хромает, больная нога не дает ему бежать и тормозит нас обоих, однако бросать его я даже не думаю.

Откуда-то летят встревоженные крики Гарри и Джеда, но я не знаю, откуда именно, и не трачу время, чтобы понять. Скорее всего, они тоже ищут укрытие. Надеюсь, в пустом и безопасном мире у нас над головами.

У каждой двери Аргус лает, разворачивается и бежит дальше. Нечестивые лезут со всех сторон, из каждого укромного уголка, и я начинаю бояться, что мы никогда не найдем безопасной гавани. Что это место — змеиное гнездо, кишащее Нечестивыми.

Мы покидаем центр деревни, застроенный в основном лавками и магазинами, и устремляемся к жилым домам. Нечестивые бредут даже с полей, а из деревни на нас наступает огромная толпа.

Вдруг Трэвис спотыкается, и его рука выскальзывает из моей. Я оборачиваюсь и вижу идущего к нам маленького мальчика. Он одет в лохмотья, руки безвольно висят по бокам. Меня потрясают его глаза: молочно-голубые на фоне бледной кожи и ярко-рыжих волос. Нос, щеки и уши усыпаны веснушками.

Мальчуган выглядит почти как живой: словно он только-только проснулся и обнаружил, что от привычного мира не осталось и следа. Ничего не соображая, я протягиваю ему руку. Мне хочется утешить бедное дитя, заверить, что это лишь дурной сон, за которым придут другие, радостные и счастливые.

Он уже почти в моих объятьях, уже оскалил зубы и примеривается к моей руке… Как вдруг чья-то нога в тяжелом сапоге с размаху бьет мальчика в голову, и он отлетает назад.

Это Трэвис. Он сжимает больную ногу, а после хватает меня и молча оттаскивает от ребенка, приберегая ругань на потом.

Я невольно озираюсь на пытающегося встать мальчика: веснушки на щеках смешались с пятнами крови, нос вмят в лицо.

Но он все равно тянется ко мне. Не сводит с меня глаз.

На моей голени смыкаются зубы Аргуса: он изо всех сил пытается увлечь нас с Трэвисом за собой, к большому двухэтажному дому в конце улицы.

Нечестивые не отстают ни на шаг, и нам приходится отталкивать их, чтобы закрыть дверь. Пасти раззявлены, руки тянутся к нам, волны мертвого духа бьют в нос… А в следующий миг мы оказываемся внутри, и Трэвис захлопывает дверь.

Тишина дома приводит меня в чувство, и я начинаю бегать от окна к окну, закрывая ставни и вставляя в железные петли по бокам крепкие доски, стоящие у стен. Укрепив таким образом первый этаж, я бросаюсь наверх и оказываюсь в длинном коридоре с закрытыми дверями.

Когти Аргуса цокают по полу: он носится от одной двери к другой и принюхивается. Воздух здесь спертый и тяжелый. У последней двери Аргус начинает рычать и дрожать всем телом.

Я осторожно приникаю ухом к дереву. Изнутри раздается настойчивый глухой стук, словно кошку заперли в шкафу. Он эхом отдается в моем сердце. Я понимаю, что надо дождаться Трэвиса, но проглатываю страх и чуть-чуть приоткрываю дверь, готовясь отбиваться от Нечестивых.

Ничего не происходит. Только стук становится громче, потому что преграды между нами больше нет.

Я открываю дверь полностью и удивленно моргаю: комната залита светом. Косые солнечные лучи падают сквозь большое окно на выцветший коврик. У одной из стен стоит маленькая кроватка, накрытая желто-голубым лоскутным покрывалом. Над ней висит картина: дерево с сочными зелеными листьями.

Я оборачиваюсь к двери и тут обнаруживаю источник странного глухого стука: в углу стоит белая колыбелька с кружевными оборками. Мне не хочется знать, что там, но любопытство все-таки берет верх, и я заглядываю внутрь.

В колыбельке лежит младенец, крошечная девочка, давно скинувшая с себя одеяло. У нее пепельно-серая кожа, а рот раскрыт в вечном бесшумном крике. Она настолько мала, что еще не может сама перевернуться, сесть, выбраться наружу. Поэтому она просто лежит, стуча пухлыми ножками о стенку колыбели, и вечно зовет маму. Требует пищи.

Требует плоти.

Глаза ее плотно зажмурены, однако я знаю, что она Нечестивая. В ее венах больше не течет кровь, родничок на макушке не пульсирует. Кожа дряблая. И запах… От нее пахнет смертью.

Да и никакое дитя не смогло бы столько времени прожить без взрослых, без еды. На одной ножке я нахожу полукруглый след от укуса, вот как она стала Нечестивой.

Я стою и смотрю на девочку, не в силах отвести взгляд. Первый раз вижу Нечестивого младенца. Мне полагается чувствовать сострадание. Во мне должен проснуться материнский инстинкт, я должна захотеть помочь этой малютке: сменить ее грязную одежку, накормить, приласкать…

Мои ноги начинают дрожать от истощения, мир словно бы заваливается набок, и я хватаюсь за края колыбельки, чтобы устоять. Аргус бегает туда-сюда и скулит, вздыбив шерсть и оскалив ему зубы: не нравится, что я так близко стою рядом с опасной Нечестивой. Запах смерти пропитывает все мои мысли и чувства.

А младенец по-прежнему раскрывает рот в молчаливом вопле, по-прежнему яростно дрыгает ножками. Заявляет о своей жажде.

Я так устала от постоянной жажды. Жажды жизни, безопасности, еды и утешения. Я хочу только тишины и отдыха. Покоя.

Раньше я считала, что моя мать заразилась случайно, в безумном порыве страсти, увидев за забором отца. Но теперь я в этом не уверена. Возможно, она просто сдалась: вечная битва за жизнь и надежду оказалась ей не по силам.

Это осознание разжигает внутри меня какую-то искру, и вот уже все тело охвачено жаром, а кончики пальцев словно горят синим пламенем. Во мне пульсирует злость. На маму, на себя, на все наше существование, отравленное страхом перед Нечестивыми.

Я глубоко втягиваю воздух, беру из корзинки рядом с колыбелью одеяло и расстилаю его на полу. Аккуратно, поддерживая головку, беру младенца… Девочка поворачивает ко мне свое личико, и на долю секунды мне кажется, что она здорова, а я ее мать. По щекам сразу начинают течь слезы.

Она могла быть дочкой моего брата. Или моей мамы. Или нашей с Трэвисом. Раньше у нее был отец, и кто-то держал ее вот так, как я сейчас.

Я встаю на колени рядом с одеялом и кладу младенца посередине. Слезы струятся по лицу, падают на ткань и расплываются на ней темными пятнами. Пеленая малютку, я тихонько напеваю, а потом прижимаю ее к себе, стараясь утешить.

Когда мы еще жили в деревне, я однажды представила себе наших с Трэвисом детей. У них могли быть темные волосы, как у меня, и его зеленые глаза. Они выросли бы сильными и здоровыми. Они были бы совсем не похожи на эту девочку, но сейчас, держа малютку на руках и чувствуя ее тяжесть, я невольно представляю ее своей.

Я глажу пальцем ее лобик и носик. Помню, Кэсс учила меня этому приему на своей новорожденной сестричке: так младенцы лучше засыпают. Но это дитя никогда не уснет, никогда не увидит снов, никогда никого не полюбит.

Я дрожу всем телом, когда в коридоре раздаются шаги Трэвиса.

— Остальные поднялись на платформы, им ничто не грозит, — говорит он, входя в комнату, и сразу умолкает. Его лицо искажает гримаса ужаса. — Мэри…

Трэвис протягивает руку и манит меня к себе, в коридор. Он пытается говорить как можно ласковее, но голос у него напряженный. Я чувствую его страх и почти слышу, как он пытается воззвать к моему рассудку.

Но я продолжаю укачивать девочку и петь ей колыбельную, пока она бесшумно плачет.

— Мэри… — умоляюще повторяет Трэвис и делает шаг навстречу.

Однако, прежде чем он успевает подойти и забрать у меня ребенка, я отхожу к окну, осторожно беру сверток одной рукой, а второй поднимаю оконную раму. Прохладный свежий воздух смывает с меня вонь смерти и заполняет комнату. Я выглядываю на улицу, и солнце обжигает мою кожу, мгновенно высушивая слезы.

А потом я бросаю малютку вниз.

Она падает в толпу Нечестивых. Я не вижу и не слышу, как она ударяется о землю, и лишь надеюсь, что нежная головка девочки разбилась от падения со второго этажа и она умерла окончательно. В любом случае, для нас она опасности больше не представляет.

Все мое тело сотрясает глубокая дрожь.

Трэвис подходит и кладет руки мне на плечи. Он тоже дрожит.

Я прикасаюсь к его щеке и чувствую мощное биение крови под кожей. Чувствую тепло.

— Теперь мы в безопасности, — говорю я.

— Расскажи историю, Мэри, — шепчет Трэвис мне на ухо. У него такое теплое, влажное и живое дыхание.

Он увлекает меня к кроватке у дальней стены.

— Я уже ни одной не помню, — говорю я, все еще плача.

Он садится и притягивает меня к себе:

— Расскажи про океан.

Трэвис накрывает мою ладонь своей, подносит ее к губам и целует подушечку моего большого пальца. Я вспоминаю тот вечер, когда его принесли в собор и он ел снег с моих рук. Его обжигающие губы коснулись моих замерзших пальцев, и я впервые почувствовала, как оттаиваю. Впервые почувствовала себя по-настоящему живой.

Отпустив все страхи, боль и напряжение последних дней, я падаю ему на колени, прижимаюсь к его сильному телу.

И мое сердце вновь наполняется надеждой.

— Кажется, его не существует, — говорю я срывающимся голосом.

Трэвис ложится на постель и укладывает меня рядом, спиной к себе. Я чувствую его жаркое дыхание на своей шее, его трепещущие губы на коже. Он крепко обнимает меня, стискивая руки, и поглаживает внутреннюю сторону моего запястья.

Я позволяю себе забыть, в каком мире мы живем. Я выбрасываю из головы нашу деревню и эту, Союз Сестер, тропу и Лес. Нечестивых, своего брата, Гарри и лучшую подругу.

Мы одни в этом доме, который, возможно, существовал до Возврата и существует до сих пор — в нормальном мире, не отравленном смертью, страхом и отчаянными попытками выжить.

Хотя бы одну минуту я хочу думать только о нас с Трэвисом и больше ни о чем.

XXIII

Выясняется, что основатели деревни очень хорошо понимали природу угрозы за забором. Если в нашей деревне платформы были небольшие, со скудными запасами еды и воды, здешние платформы сами по себе оказались практически полноценным поселением. И хотя из нашего дома мы не можем общаться с остальными, разве что махать друг другу, даже издалека видно, что они сыты, здоровы и прекрасно устроились в своих домиках на деревьях.

Мы тоже в безопасности, хотя наше убежище и окружено свирепыми Нечестивыми: толстые ставни на окнах, укрепленные досками, не так-то просто сломать. Нам ничего не грозит, пока упорство мертвецов, ежеминутно ломящихся в двери и окна, не сокрушит нашу крепость.

Такое чувство, что этот дом строился с расчетом на подобную осаду. Почему же наша деревня оказалась так плохо подготовлена к вторжению? Почему она настолько отличается от этой? Почему здешние дома больше и прочней наших?

Весь первый этаж занят сплошной комнатой, которая служит одновременно кухней, столовой и гостиной. Посередине огромная дровяная печь, а вдоль одной из стен протянулся очаг для готовки; при желании я могу поместиться в нем целиком.

В одном углу стоит длинный стол со скамейками по бокам, за такой можно посадить большую семью и еще кучу соседей. Одна из стен от пола до потолка увешана оружием: тут есть длинные копья, топоры с длинными рукоятями и разные диковины, каких я никогда прежде не видела, все лезвия остро заточены. Висят здесь и луки, а рядом на полу стоят сундуки со стрелами. Почетное место над очагом занимают два блестящих меча с изогнутыми клинками и узорными рукоятями.

В задней части дома, за лестницей, расположена доверху набитая едой кладовка: три-четыре глубокие полки заставлены консервированными овощами и фруктами, с потолка свисают сушеные травы и вяленое мясо, вдоль стен выстроились бочки с мукой и крупами.

Я никогда не видела столько еды, мы с Трэвисом могли бы продержаться на ней года два. Даже в соборе, мне кажется, не было таких богатых запасов.

Прямо за кладовкой находится дверь, ведущая в маленький внутренний дворик, огороженный прочным кирпичным забором. Вдоль забора выстроились горшки и кадки с землей; в них явно собирались что-то сажать, да не успели. Посередине стоит колонка, из которой берут свежую воду для дома и сада. Дворик небольшой, но зато Аргусу есть где погреться на солнышке.

Совершенно ясно, что бывшие хозяева хорошо подготовились к возможному вторжению, которое сделало бы их пленниками в собственном доме на одиноком острове среди океана Нечестивых.

Наверху разместились четыре комнаты: три спальни и детская, дверь в которую мы сразу же заперли и больше не открывали. В конце коридора к стене прикручена деревянная лестница, ведущая на чердак, совсем как в моем прежнем доме. Я забираюсь наверх, толкаю люк и оказываюсь в огромной комнате во всю длину дома.

Вдоль стен здесь тоже стоят бочонки и мешки с едой, аккуратными кучками лежит оружие. В одном углу несколько сундуков, которые я пока не открываю. В противоположной стене маленькая белая дверка. Я отодвигаю щеколду и несколько раз толкаю дверь плечом. Наконец она поддается и распахивается.

Снаружи маленький балкон с массивными перилами по бокам, однако спереди никакого заграждения нет. Выходя на яркое солнце, я машинально прикасаюсь рукой к стене возле двери, чтобы погладить высеченные на ней строчки Писания.

Но стена совершенно гладкая и ровная. Никаких надписей, ни слова о Боге или Его речах. Я мысленно оглядываю все остальные двери в доме и понимаю, что рядом с ними тоже не было надписей.

Интересно, почему же местный Союз Сестер не заставляет жителей вырезать строки из Писания возле дверей? Тут я вспоминаю, что и скамейки для преклонения коленей нигде не было. А на стенах никаких гобеленов с молитвами. В этом доме не нашлось места Господу. Эта мысль меня пугает: как же его обитателям позволили такое святотатство, такую свободу?

На кратчайший миг я успеваю задаться вопросом: а может, Сестры в этой деревне не имеют большой власти? Или вовсе никакой власти не имеют?

Я прислоняюсь к перилам и смотрю на толпу Нечестивых двумя этажами ниже. Ни на ком нет Сестринской мантии. Оглядываю здания вокруг: нигде ни малейших признаков поклонения Богу. И собора тоже не видно.

От безуспешных попыток разобраться голова идет кругом. Чего же на самом деле нет в этой деревне — Бога или Союза? Если последнего, то как же они верили в Бога без Сестер?

Голова кружится так, что я сажусь на пол и свешиваю ноги с балкона; ощущение, что из-под них выбили почву, только усиливается. Я ведь совсем не знала жизни без Сестер, без их неусыпного присутствия и надзора. Меня никогда не посещала мысль, что Бог может существовать сам по себе, без всякой связи с Союзом.

Эта мысль меня пугает, заставляет часто дышать.

Вдруг краем глаза я замечаю какое-то движение. Вернувшись к реальности, я вижу впереди, на краю ближайшей платформы, Гарри. Мир постепенно обретает очертания, и я, загородив глаза от солнца, начинаю его осматривать.

На земле между платформой Гарри и нашим домом лежит большое поваленное дерево, раньше оно явно было частью замысловатой системы построенных на платформах жилищ. С досок под моими ногами свисают обрывки канатов. Они спускаются до самой земли, где по ним ходят Нечестивые.

Похоже, эти канаты когда-то соединяли платформу и наш дом. А сам он, по-видимому, был своеобразным якорем, на котором держалась вся система, но по какой-то причине нас оторвало от корабля.

Быть может, нам с Трэвисом удастся как-нибудь перебраться к остальным? Или же они найдут способ восстановить мост, разрушенный упавшим деревом. Мое сердце замирает от этой мысли: нет, нам с Трэвисом слишком хорошо вдвоем…

Гарри машет мне рукой, я машу в ответ. Какое-то время мы стоим и смотрим друг на друга, пока я вдруг не замечаю, что чешу запястье в том месте, где его натерло веревкой: кожа там до сих пор покрыта болячками.

Гарри хочет мне что-то сказать, но я ничего не слышу за постоянными стонами Нечестивых, да еще на таком расстоянии. Я закрываю уши и пожимаю плечами. Сделав рупор из ладоней, Гарри снова кричит, а я опять трясу головой. Тогда он с улыбкой отмахивается, как будто все равно ничего важного сказать не хотел, и уходит обратно к своему дому на дереве, где его ждут Кэсс, Джед и Джейкоб. Из трубы на крыше уже поднимается дымок, и я гадаю, удалось ли им, как нам с Трэвисом, наладить свою жизнь. Смогли ли они обрести счастье и покой?

Я возвращаюсь на чердак, машинально проводя рукой по гладкой стене рядом с дверью. От привычек очень сложно избавляться, и пустая стена не мешает моим пальцам вновь и вновь искать знакомые надписи.

* * *

Дни идут своим чередом, и мы с Трэвисом находим свое место в новом мире. Большую часть времени мы проводим наверху, где окна широко раскрыты навстречу солнцу и воздуху. Стоны Нечестивых вновь становятся для нас привычным и почти незаметным фоном, сопровождающим каждую минуту нашего существования.

Изредка выбираясь на балкон, чтобы повидать брата, суженого и лучшую подругу, я задаюсь вопросом, живут ли они такой же мирной и уютной жизнью на краю страшной бездны, что начинается прямо за нашим порогом.

Однажды я почти решаюсь спросить Трэвиса, почему он так и не пришел за мной накануне церемонии Обручения. Мы сидим друг против друга за столом, наша беседа ненадолго прерывается, и с моих губ уже почти срывается вопрос — я хочу понять, какой была бы моя жизнь, не случись беды. Я собираюсь с мыслями, грудь сжимает боль того мучительного ожидания… Но тут Трэвис с улыбкой берет меня за руку, его шершавые пальцы скользят по моей коже, и я понимаю, что все это неважно. Главное, мы вместе. И я ничем не хочу омрачать наше счастье.

Постепенно у нас вырабатывается распорядок дня. Аргус большую часть времени где-нибудь дремлет, Трэвис укрепляет дом, а я готовлю нам еду. Мира за дверью словно бы не существует, равно как не существует наших обязательств перед другими людьми. Здесь, в этом доме, есть только мы. Пусть ненадолго, но мы счастливы.

Наше тихое счастье длится до тех пор, пока однажды я не обращаю внимания на сундуки в углу чердака. Впервые что-то заставляет меня к ним подойти и погладить рукой дерево, в нос тотчас ударяет приятный кедровый запах.

Хотя я знаю, что на чердаке никого быть не может — больная нога не дает Трэвису подняться по лестнице, я все-таки оборачиваюсь и проверяю, не смотрит ли кто. А потом осторожно поднимаю крышку первого сундука.

Он доверху набит одеждой. Обрадовавшись, что нашла себе занятие на целый день, я начинаю по одному доставать из сундука платья, украшенные бисером и затейливой вышивкой, аккуратно сложенные на хранение. Все они разных цветов: есть яркие, есть пастельных тонов, а есть и вовсе невиданных оттенков. Ткань мягкая и воздушная; в юбки вшита тонкая сетка, придающая им упругость и пышность.

Я прикладываю платья к себе, пытаясь представить, каково это носить такую красоту. В конце концов я не выдерживаю и начинаю их примерять. Сначала прикосновение к приятной незнакомой ткани кружит мне голову…

А потом я вдруг начинаю гадать, какой была хозяйка этих платьев и по какому случаю она их надевала. Все эти дни я запрещала себе думать о бывших обитателях нашего дома. Выбросив из окна того младенца, я раз и навсегда зареклась представлять себе детей, обедавших за длинным столом внизу, мужчин, что ковали оружие, и женщин, что консервировали овощи и фрукты, тщательно готовясь к осаде, которую им не суждено было пережить.

Однако теперь, надев на себя чужую одежду, я словно попадаю в ураган чужих воспоминаний. Хозяйка дома была выше меня ростом, ее платья доходят мне до пят, а подолы метут пыльный дощатый пол. Грудь у нее была пышнее — возможно, она кормила новорожденную дочку, — а руки пухлее: мои запястья тонут в рукавах.

Я понятия не имею, о чем она мечтала, красуясь перед зеркалом в этих платьях. И что за мужчина клал руку ей на шею, заставляя кожу покрываться мурашками, а ресницы трепетать.

Внезапно мне становится дурно. Все мысли в голове перемешиваются, и я хочу только одного: узнать ответы на эти вопросы. Не потрудившись снять платье, я бегу обратно на балкон, встаю на колени и начинаю рассматривать Нечестивых, лихорадочно разглядывая руки, талию, волосы и запястья каждой мертвой женщины.

Кто же из них продевал голову в расшитые вороты этих платьев? Кто разглаживал руками ткань? Кто родил ту девочку, воспитывал детей, спал в кровати, на которой теперь спим мы с Трэвисом?

Даже не подобрав подола, я сбегаю вниз, хватаю копье и мчусь обратно по коридору, не обращая внимания на крики напуганного Трэвиса. Острие копья, которое я волоку за собой, оставляет светлую борозду на половицах. Подбежав к окну нашей спальни, я перегибаюсь через подоконник — швы платья громко трещат — и начинаю тыкать копьем в Нечестивых, пытаясь как можно лучше разглядеть женские лица.

Это похоже на неутолимый голод или жажду: я должна знать, кто жил в этом доме, чью жизнь я забрала! Кто из них хозяйка и мать? Отчего-то мне кажется, что это можно увидеть по глазам. Кто из этих несчастных ломится в дверь собственного дома, ищет способ вернуться к прежней жизни? Жизни, которую я украла…

Отчаянно расталкивая копьем Нечестивых, я смаргиваю застилающие глаза слезы. Через несколько секунд в комнату входит Трэвис, часто дыша после тяжелого подъема по лестнице.

Он кладет руку мне на плечо, но я скидываю ее и продолжаю слепо тыкать копьем в толпу, крича:

— Кто? Кто из вас она?!

Наконец Трэвису удается забрать у меня оружие и оттащить меня от окна. К этому времени мой разум уже перебирает разные варианты и теории.

— Может, ей удалось сбежать. К дому путь был отрезан, но она добралась до ворот и… как Габриэль…

Я хватаюсь за лицо: картинка внезапно обретает четкость. Быть может, хозяйка этого дома сбежала… И вся ее семья теперь бродит по тропам, пытаясь найти выход. А я должна была их найти, запомнить их, передать память о них дальше… Я начинаю мерить шагами комнату, путаясь в собственных мыслях.

— Я доберусь до ворот! И найду ее!

— Кого? — громко и настойчиво вопрошает Трэвис, хватая меня за плечи и встряхивая. — Кого ты ищешь?

— Да ее же! — Я показываю на себя, на свое платье.

— Что ты такое говоришь, Мэри? Ты не в себе.

Трэвис не дает мне сдвинуться с места, но и неподвижно стоять я не могу: ноги барабанят по полу, норовя отправиться в путь.

— Ты что, не понимаешь? Эти люди сейчас могут быть в нашей деревне, в наших домах. Вдруг они тоже нашли мою одежду и решили, что я превратилась в Нечестивую? Я здесь, а они никогда об этом не узнают!

Я вырываюсь из его объятий и снова начинаю расхаживать по комнате. Одну руку я запускаю себе в волосы, а другой размахиваю, пытаясь навести порядок в разбежавшихся мыслях.

Что остается после нас, если не истории, которые передаются следующему поколению? Что происходит, когда передавать их становится некому? А когда их некому слушать? Кто будет знать о моем существовании? Что, если мы действительно последние люди на свете, кто будет помнить наши истории? И что случится с историями всех остальных? Кто их запомнит?

— В нашей деревне никого нет, Мэри, — говорит Трэвис. — А эта женщина, которая жила здесь раньше… какая разница, кто она? Ее здесь больше нет. Если она и выжила, то по нашей тропе не пошла.

Я щелкаю пальцами:

— Ты прав! — Каждая мысль в голове обретает странную ясность. — Должно быть, она отправилась дальше. Нашла другую тропу и вышла из Леса.

Трэвис качает головой:

— Мэри. — Он берет меня за руку и останавливает. — Объясни, почему это вдруг стало так важно? Почему именно сейчас, что произошло?

Я замираю на месте и смотрю ему в глаза. В эти невозможно красивые, спокойные глаза.

— Потому что про нее все забыли. А значит, и про меня забудут. — Я перехожу на шепот: — Когда в нашу деревню придут люди, кто вспомнит обо мне?

— Я помню о тебе, Мэри.

Трэвис кладет руку мне на лицо и ласково проводит большим пальцем по подбородку, а я крепко зажмуриваюсь, чтобы он не прочел в моих глазах страшные слова, которые так и звенят в голове. Что его мне недостаточно.

Это ужасно, но Трэвиса недостаточно.

В горле встают жгучие слезы.

Он привлекает меня к себе:

— Я о тебе помню, Мэри.

Все мое тело дрожит от его низкого голоса. Словно прочтя мои мысли, Трэвис шепчет:

— Разве жизни со мной тебе недостаточно?

Внутри меня пустота. Я киваю, потому что не в силах сказать правду. Пусть даже он прочел мои мысли и этим доказал, как хорошо меня знает. Пусть даже ответ ему известен. Но я все еще надеюсь, что Трэвис сможет заполнить пустоту в моем сердце, что завтра утром я проснусь в его объятиях — и этого будет достаточно.

XXIV

Большую часть времени я стала проводить на балконе чердака; из-за больной ноги Трэвису сюда путь заказан. Понятия не имею, чем он занимается весь день, пока я сижу на краю дощатой платформы и болтаю ногами в воздухе над толпой Нечестивых.

Лето выдалось жарким и сухим; каждый день я жду дождя, которого все нет и нет.

Я ношу только свою одежду, а платья прежней хозяйки дома аккуратно сложила в сундук и заперла. Проходя через чердак к своему насесту, я нарочно отвожу глаза от сундуков, но всякий раз украдкой на них поглядываю. Что за сокровища таятся внутри?

Я пообещала Трэвису — пусть не вслух, а лишь мысленно, — что больше не буду так рисковать и не стану подвергать опасности нас обоих. Что я попробую удовольствоваться нашей жизнью. Однако я не могу совладать с любопытством и всякий раз гадаю, что может быть в этих сундуках.

Итак, в один прекрасный день, когда меня окончательно одолевает скука, я крадучись подхожу к сундукам и начинаю в них рыться. Платья сразу откладываю в сторону, лишь разок погладив мягкую ткань и полюбовавшись блестящими пуговицами. Под первым сундуком оказывается сундук с теплой одеждой: зимними куртками, жилетами похожими на жилет Габриэль, но более приглушенных тонов. Я восхищенно провожу по ним пальцами, но, как только в голову закрадываются мысли о прежних хозяевах, усилием воли заставляю себя отложить тряпки в сторону.

Мне нельзя думать о жителях этой деревни и об их навеки утраченных историях.

В одном из сундуков я обнаруживаю стопку книг в растрескавшихся кожаных переплетах. Я аккуратно вынимаю их — хлопья кожи облетают на дно — и открываю обложку верхней книги. Под ней оказывается пожелтевшая фотография младенца.

В жизни я видела лишь одну фотографию — бабушкину, — которая давным-давно сгорела в пожаре. Поэтому сейчас я вновь поражаюсь, насколько живой выглядит картинка. Каким объемным и настоящим замер на ней единственный миг чьей-то жизни, чтобы потом над ним могли гадать и предаваться размышлениям чужие люди вроде меня.

Я осторожно листаю страницы и разглядываю фотографии. На одной из них — небольшая комнатка с косым лучом солнечного света, падающим из окна. На кровати лежит молодой небритый мужчина и нежно смотрит на младенца, спящего под одеялом, того самого, с первого снимка.

Еще одна фотография: за столом сидит чем-то перемазанная и весело хохочущая девочка.

А вот эта же малютка вцепилась в стол и пытается делать первые шаги. Сзади только папины ноги и руки, готовые мигом поймать дочь, если она упадет.

Потом идут снимки, сделанные на улице. Девочка катается на качелях, а сбоку за ней присматривает молодая женщина.

Девочка с косичками раздула щеки и готовится задуть тонкие свечки на огромном торте.

Как зачарованная, я все быстрей и быстрей листаю страницы альбома, наблюдая за взрослением маленькой девочки.

Пока не натыкаюсь на снимок подростка с длинными влажными волосами. Сзади, обнимая дочь за плечи, стоит ее мать. А вокруг — навеки замершие волны с белыми пенистыми гребешками.

Это океан. Прямо как с бабушкиной фотографии. На миг у меня перехватывает дыхание: девочка на снимках похожа на меня, а ее мать — на мою маму.

Меня начинают душить слезы, все тело содрогается. Конечно, она не может быть мной: слишком худая и угловатая, — а ее мать, наоборот, ниже ростом и пухлее моей. Но на долю секунды, прежде чем мой разум подмечает все эти отличия, я успеваю живо представить нас с мамой на берегу океана.

Остальные страницы в альбоме пусты. Это последний снимок фотография девочки, которую я никогда не знала. Которая жила до Возврата и отдыхала на берегу океана вместе с мамой.

Внезапно на меня начинают давить стены и крыша этого дома. Их становится мало. Я знаю, что мирная, уединенная жизнь никогда меня не устроит, я все еще мечтаю об океане и не смогу удовольствоваться тихим семейным счастьем.

Все тело пронзает боль этого осознания, и я трясу головой, пытаясь убедить себя, что это неправда. Что я счастлива с Трэвисом. Ведь я только об этом и мечтала: о покое и любви.

Воздух становится слишком густым, он давит и в конце концов заставляет выбраться на балкон, где меня ослепляет яркий солнечный свет.

Остаток дня я провожу на балконе, наблюдая за жизнью остальных. Иногда кто-нибудь из них останавливается и машет мне рукой, но большую часть времени они не обращают на меня никакого внимания.

Их дом на дереве не такой красивый, как наш с Трэвисом: он сколочен из необработанных бревен, а в окнах нет стекол. Отсюда мне сложно различить, где заканчивается дерево и начинаются стены: ветви торчат отовсюду. По периметру дом окружает большая терраса, а от нее в разные стороны расходятся мостки, которые ведут к другим домам и платформам, образующим сеть над деревней. В еде мои близкие тоже недостатка не испытывают: я видела, как они смеются за обедом.

И хотя места у них предостаточно, почему-то они все живут под одной крышей.

Счастливая семья. Как на фотографиях в том альбоме.

Гарри и Джед однажды вынесли из дома большой стол, и теперь они едят на улице. Время от времени кто-нибудь из них закидывает голову и смеется. Гарри все чаще кладет руку на талию Кэсс и много времени проводит с Джейкобом, будто с родным сыном.

И хотя за стонами Нечестивых ничего не слышно, со стороны их жизнь выглядит намного радостнее и насыщенней, чем моя, а наш с Трэвисом дом кажется таким пустым и тихим…

Не то чтобы мы с Трэвисом поссорились и не разговариваем, вовсе нет. Однако мы начали понимать друг друга с одного взгляда и больше не нуждаемся в словах. Наш мир давно погрузился в тишину.

Каждый из нас пытается найти способ выбраться из этого дома, из этой жизни. Мы гадаем, как объединиться с остальными и сбежать из деревни. Моим ногам не терпится пойти по тропе, чтобы найти еще одни ворота, другую деревню, океан. Отыскать бывшую хозяйку этого дома и сказать ей, что о ней помнят.

Что ее жизнь имеет смысл.

* * *

Однажды утром я выхожу на балкон — доски уже нагрелись на жарком летнем солнце — и вижу на самом краю платформы Гарри: он машет мне рукой, а потом сцепляет пальцы в кружок, словно хочет что-то сказать.

Я вопросительно пожимаю плечами. Тогда Гарри начинает чертить в воздухе полный круг, и я по-прежнему в недоумении. Какое-то время он продолжает рисовать, а потом сдается и упирается руками в бока. Отворачивается и смотрит на меня из-за плеча. Я делаю то же самое.

Тогда Гарри трясет головой и смеется — это видно по опадающим и поднимающимся плечам. Наконец он машет мне на прощание и уходит к остальным, а я по привычке сажусь на пол, открываю банку с инжирным вареньем и намазываю его на свежий хлеб.

Болтая ногами в воздухе, я позволяю свежему ветру трепать подол моей юбки и оцениваю расстояние между нашим домом и забором. Между балконом и платформой Гарри. Оцениваю плотность толпы Нечестивых. И продолжаю упорно искать пути к отступлению, мечта об океане вновь и вновь заставляет мою кожу покрываться мурашками.

Я стараюсь не думать об альбоме с фотографиями. Я ни слова не сказала о нем Трэвису — еще подумает, что я опять завелась на пустом месте, как с тем зеленым платьем. Что я каким-то образом помешалась на прежних жителях этой деревни и их историях.

Интересно, знала ли та девочка с фотографий, что ее ждет? Догадывалась ли она о грядущей катастрофе? В глубине души мне хочется верить, что снимок на берегу был сделан после Возврата, что мать и ее дочь нашли укрытие где-то среди океанских волн.

Но нет, в их глазах совсем нет страха. А после Возврата страх поселился в душе каждого — страх смерти, которая всегда поджидает за забором. Ждет тебя, жаждет тебя.

Чтобы отвлечься от этих мыслей, я принимаюсь разглядывать деревню. Пытаюсь представить, каково было гулять по этим широким улицам, как они выглядели, когда жизнь била здесь ключом. Наш дом возвышается над остальными постройками в конце улицы — небольшими, но аккуратными деревянными домиками. Невдалеке виднеются лавки и магазины, которые я заметила еще в первый день. На ветру качаются нетронутые вывески с названиями товаров на продажу: одежды, еды, услуг. Странно это: в нашей деревне всем необходимым жителей обеспечивали Сестры и торговли не было вообще.

Однако, сколько я ни смотрю, нигде не видно признаков поклонения Богу. Между домами и магазинами медленно бродят Нечестивые. Зрелище это слишком фантастическое и странное, поэтому я отворачиваюсь и снова принимаюсь наблюдать за Гарри, Джедом, Кэсс и Джейкобом.

Когда солнце поднимается выше и бьет мне в лицо, меня начинает мучить жажда. Я встаю и уже собираюсь уйти, как вдруг замечаю торчащую из стены стрелу. К древку плотно примотана записка.

Липкими от варенья пальцами я снимаю бумажку и разворачиваю. Мелким наклонным почерком Гарри там написано: «Есть контакт!» У меня вырывается смешок, который переходит в настоящий хохот, когда я оглядываюсь и замечаю вокруг балкона с десяток стрел, до них мне не дотянуться. Я так хохочу, что опираюсь руками на колени и едва не начинаю задыхаться от радости и облегчения.

Успокоившись, я встаю и вижу на краю платформы Гарри. Он машет мне и широко улыбается. Теперь понятно, что он пытался сказать: чтобы я обернулась и посмотрела на стену за своей спиной! Меня снова разбирает смех.

Даже издалека я вижу, как он горд собой. Горд, что наконец-то нашел способ достучаться до нас, пусть и не самый совершенный.

Я машу Гарри и прижимаю бумажку к груди. Интересно, что было в послании на первой стреле? Быть может, сначала он писал мне длинные письма, которые становились все короче с каждым неудачным выстрелом? Интересно, сколько Нечестивых внизу сейчас носят в себе стрелы с его планами на побег?

Теперь мне надо ответить. Я спускаюсь по лестнице на второй этаж и сбегаю на первый: Трэвис в кладовке, пересчитывает банки с консервами и делает пометки в журнале.

— Мы вышли на связь с остальными! — восклицаю я, размахивая бумажкой у него перед носом.

Трэвис слегка хмурится — наверное, моя радость, которую я сама толком не могу объяснить, немного его задела. Но потом, видя мою широкую улыбку, он тоже улыбается и отбирает у меня записку.

— Это от Гарри! Он привязал ее к стреле и выстрелил в наш дом. Промахнулся несколько раз, — говорю я. — И даже не несколько. Оказывается, меня обручили с самым плохим стрелком деревни!

Лишь когда это слово «обручили» срывается с моих губ, я понимаю, что сказала лишнее. Такое чувство, что отдельные буквы слова повисают в воздухе, как капли жира на поверхности бульона. Как данное обещание, которое нужно сдержать. Я смотрю Трэвису в глаза и вижу в них печаль. Горькое осознание, что, сколько бы мы ни прожили в этом пузыре, отгородившись от остального мира, у нас с Гарри есть общее прошлое. Нас связывают прочные узы.

— Трэвис… — Я не нахожу слов, чтобы успокоить его и все исправить.

— Что ты ему ответишь? — заполняя пустоту, спрашивает он и отдает мне бумажку.

— Не знаю, — говорю я.

Это чистая правда. В глубине души мне хочется написать Гарри длинное письмо и обо всем рассказать. В глубине души я помню нашу крепкую детскую дружбу, и церемонию Обручения, и ночь после… Я помню, как близки мы были к тому, чтобы навсегда стать мужем и женой.

Удивительно, но мне вдруг становится очень одиноко.

Это ужасно, я не должна так думать, тем более при Трэвисе. При Трэвисе, от прикосновений которого у меня колотится сердце и покалывает ладони. При Трэвисе, чье дыхание я слушаю по ночам, чей пульс отбивает ритм моей жизни…

Я роняю бумажку, и она с тихим шорохом опускается на деревянный пол. Трэвис оборачивается и хочет ее поднять, но я останавливаю его, сажусь рядом на пол и заглядываю ему прямо в глаза. Скольжу пальцами по лицу, вспоминая первый раз, когда смогла позволить себе такую свободу.

Моя близость мгновенно на него действует: я слышу это по сбившемуся дыханию, вижу по приоткрытым губам. По трепету ресниц, по застилающей глаза дымке желания…

Трэвис притягивает меня к себе, мимолетно касается губами и прижимает мою голову к плечу. Его объятия крепки, и я сразу понимаю, как сильно он во мне нуждается. Я замираю на груди у Трэвиса, позволяю ему зарыться в мои волосы. И закрываю глаза, по-прежнему чувствуя себя одинокой и потерянной. Отчасти я до сих пор не знаю, на какое будущее мы можем рассчитывать, сможем ли обрести здесь счастье. Да и разве имеем мы право на него рассчитывать, если, кроме нас, на свете никого не осталось? Ведь на нас лежит бремя огромной ответственности: мы обязаны продолжить род человеческий и заново отстроить мир.

Эта ответственность ложится мне на плечи неподъемным грузом. Ответственность за Трэвиса, за Аргуса, за Гарри, с которым я обручена: эти узы по-прежнему нас связывают, хотя мы и не успели завершить церемонию Браковенчания. Кажется, что этот груз — этот страх неудачи — вот-вот проломит мне грудь.

Я выскальзываю из объятий Трэвиса и ухожу не оглядываясь: не хочу видеть его вопросительный взгляд. Он не пытается меня остановить.

Я начинаю лихорадочно искать в доме бумагу, а затем дрожащими руками отношу небольшую стопку чистых листков в одну из спален наверху.

Я смотрю на белый лист, и меня сразу захлестывает волной слов, но я не знаю какие выбрать. Как передать смятение, что сжигает меня изнутри? Тогда я начинаю просто выплескивать все, что во мне накопилось, о чем я молчала, но давно хотела сказать Гарри. А потом Трэвису. Джед и Кэсс. Маме, папе, своей судьбе. Я спешно заполняю листы корявыми буквами, размазывая чернила и не обращая на это внимания.

Закончив, я отношу всю стопку на чердак и сажусь у стены, поставив рядом ящик со стрелами. Дрожащими, перепачканными чернилами пальцами я начинаю оборачивать каждую стрелу бумагой и перевязывать леской, которую нашла в коробке для рукоделия.

Затем я выхожу на балкон и прицеливаюсь. Всех детей в нашей деревне учили обращаться с оружием, и стрелять из лука тоже. Привычным движением я натягиваю тетиву, скольжу пальцами по древку и заряжаю стрелу. Надеюсь, бумага с леской не повлияют на траекторию полета…

Я отпускаю тетиву, и она с резким звоном возвращается на место, выбрасывая стрелу в воздух. Та летит по дуге и вонзается в голову Нечестивой.

Нечестивая падает и не встает. Я беру следующую стрелу с посланием и тоже отправляю ее в толпу мертвецов. Вновь и вновь я загоняю свои слова в головы Нечестивых, но они продолжают наступать, как ни в чем не бывало. Голод заставляет их двигаться дальше, перешагивая через обездвиженные трупы своих собратьев.

К тому моменту, когда у меня остается единственная стрела, на земле лежит двадцать поверженных Нечестивых. Но это лишь капля в море. Их даже не видно в толпе.

Я беру последнюю стрелу с запиской и выпускаю. Она летит прямо и вонзается в доски у ног Гарри, который все это время наблюдал за моей охотой.

Он наклоняется и снимает записку с древка, оставляя стрелу на месте. Разворачивает и читает. В письме я сообщаю, что у нас все хорошо, и спрашиваю, как они поживают. Не задумывались ли они о побеге?

И жду ответа.

XXV

— Они скоро прорвутся, — объявляет Трэвис, когда я возвращаюсь в дом.

Он сидит за пустым столом в просторной комнате на первом этаже и смотрит на дверь. Аргус замер рядом на полу, и Трэвис рассеянно чешет ему за ухом. Мы оба слышим толчки и царапанье Нечестивых, они не стихают ни на минуту.

— Ты же говорил, что мы в безопасности! — Я стараюсь ничем не выдать досады и все же чувствую себя преданной: он пообещал меня защищать, а теперь сдается?

— Мы оба прекрасно знали, что это не навечно, — отвечает Трэвис.

Но что он имеет в виду: только ли наши укрепления?

— Как ты понял, что Нечестивые скоро прорвутся? — тихо спрашиваю я, прижимая руку к доскам, что отделяют меня от внешнего мира. Они кажутся толстыми и прочными, однако пальцы чувствуют, как сильно прогибается дерево под натиском Нечестивых.

— По стону досок. Когда я здесь один, это единственный звук, который я слышу.

Я виновато роняю голову на грудь:

— Я хотела найти способ выбраться из дома. Но так ничего стоящего и не придумала.

— Понятно, — говорит Трэвис.

Я прикладываю палец к треснувшей доске:

— Переправить человека на платформу не самое сложное. Вся загвоздка… — Я умолкаю.

— В моей ноге, — заканчивает Трэвис.

Я киваю.

— И в Аргусе.

С губ Трэвиса срывается смех, больше похожий на стон. Он чешет нашего пса за ухом, а тот, жмурясь от удовольствия, прижимается к его ноге. Верный друг.

Сцепив руки за спиной, я поворачиваюсь к ним лицом:

— Я тебя не оставлю.

— Знаю.

— А голос у тебя такой, будто ты мне не веришь.

— Может быть. Но я верю.

— Мы выберемся.

Я хочу подойти и взять Трэвиса за руки, убедить его, заставить поверить, но тут он спрашивает:

— А что потом? Когда мы выберемся из дома?

— Сбежим из деревни и найдем выход из Леса, — спешно говорю я. — Как мы и хотели…

— Не мы, а ты, — перебивает Трэвис, пряча глаза.

Я с трудом сглатываю вставший в горле ком. Меня вновь начинает наполнять пустота, сердце трепещет в груди, дыхание становится частым и прерывистым. Я со стуком прижимаюсь спиной к двери.

— Трэвис, я тебя не понимаю. Мы ведь обсуждали этого с самого начала. Тогда, на холме, и в соборе, когда я рассказывала тебе про океан… — Я показываю на его ногу, и он накрывает ладонью больное место.

— Я хотел сделать тебе приятное, — говорит Трэвис. — На холме, когда мы наконец поцеловались, ты была нужна мне, как ничто другое. Ты была важнее деревни, важнее доверия брата и любви суженой. — Он морщится от этого слова, как будто съел что-то горькое. — И это по-прежнему так, ничего не изменилось. Ради тебя я готов пожертвовать всем остальным.

Он ставит локти на стол и прячет лицо в ладонях; пальцы тонут в волосах. Аргус скулит, огорченный плохим настроением хозяина и внезапной переменой атмосферы в доме.

— Почему же ты за мной не пришел? — выдавливаю я едва слышно и стискиваю кулаки, явственно ощущая, как меня вновь наполняют гнев, стыд и растерянность.

Долгое время Трэвис молчит. А потом спрашивает:

— Ты знаешь, как я сломал ногу?

Я качаю головой. Он никогда мне не рассказывал, а я не спрашивала — думала, все узнаю в свое время.

Не поднимая головы, Трэвис начинает:

— Все случилось из-за той башни, старой вышки на холме. Я часто забирался на нее, смотрел на Лес за забором и гадал, какой мир на самом деле. Разве может наша деревушка быть последним человеческим поселением в некогда огромной вселенной? Неужели мы последние люди на свете? Как Господь мог доверить нам будущее человечества? — Он поднимает глаза: — Среди нас нет ни Ноя, ни Моисея, мы не пророки. Почему он выбрал нас? И почему Сестры учат детей, что на свете больше никого не осталось, что за забором нет никакой жизни? Я забирался на башню и придумывал план побега.

Взгляд у Трэвиса становится отрешенный и далекий, словно он полностью ушел в воспоминания. Словно перед его глазами стоят знакомые виды с башни и знакомый ветер ласкает лицо.

— Ты знала, что в детстве я все время просил Кэсс пересказывать мне твои истории? Она смеялась над ними, не злобно, по-дружески и любя, как смеялась над всем остальным, пока не… — Он показывает на мир вокруг.

Я трясу головой:

— Но мои истории никогда не нравились Кэсс! Она их даже не запоминала.

— Еще как запоминала, ведь я постоянно требовал новых.

— Почему ты не просил меня? — шепчу я.

— Потому что ты принадлежала Гарри.

— Не всегда.

— Всегда, — заверяет меня Трэвис. — По крайней мере, в его представлении.

Я начинаю расхаживать перед дверью, затем по всей комнате.

— Почему тебя так интересовали мои истории? — наконец спрашиваю я.

— Потому что ты тоже знала о существовании внешнего мира. Мира за забором.

— И что?

— Мне была нужна твоя уверенность. Я хотел… — Он пожимает плечами. — Я хотел верить.

— Все равно не понимаю.

Трэвис внезапно хлопает ладонями по столу, так что мы с Аргусом подпрыгиваем на месте.

— В тот день я залез на башню, чтобы попрощаться с Лесом. Отказаться от детской мечты и принять новую жизнь. Забыть о внешнем мире. Забыть о тебе.

Я останавливаюсь:

— Что произошло?

— Было скользко, а я не смотрел под ноги. Думал только о тебе, о твоих историях про океан, о твоей непоколебимой вере. — Трэвис снова кладет руку на голову Аргуса и, не глядя на меня, добавляет: — Я поскользнулся.

Я потрясенно опускаюсь на стул:

— Я понятия не имела!

Он качает головой, по-прежнему глядя на Аргуса:

— Сломав ногу, первое время я бредил от боли и думал, что это Господь наказывает меня за неблагодарность. За мечты о чем-то большем, о жизни за пределами Леса. — Он поднимает голову и заглядывает мне в глаза: — Я уже хотел сдаться. Встать на путь истинный, каким бы он ни был. Но потом ты начала каждый вечер приходить ко мне в комнату и рассказывать про океан. Ты помогла мне вынести боль, и я уже не знал, чему верить. Не знал, искушаешь ты меня или показываешь истинный путь. — Он вытирает руками лицо. — Ты должна понимать, что Гарри всегда тебя любил. Ради тебя он был готов на все.

— Мне кажется, этого недостаточно.

Уголок его рта чуть вздрагивает словно в улыбке.

— Хотел бы я знать, кого из нас тебе достаточно, Мэри.

Трэвис надеется, что я начну возражать, попробую его переубедить. Он затаил дыхание и молча ждет моего ответа.

Но я только оглядываюсь на дверь, содрогающуюся под неумолимым натиском Нечестивых: им не терпится прорваться в наш мир. Их голод не ослабнет даже тогда, когда мы все умрем.

Я вздрагиваю и хлопаю рукой по ноге, подзывая Аргуса. Но тот не отходит от хозяина, а кладет голову ему на колени и вопросительно смотрит на меня.

Я вспоминаю, как ждала. С каждым вздохом и ударом сердца ждала, что Трэвис придет за мной.

— Я бы тоже хотела это знать, Трэвис. Но я не знаю.

— Верно.

Зато Трэвис знает. Он всегда понимал мои желания лучше, чем я сама.

Я думаю о своей матери. Она выросла на историях про океан и передала их дальше, но так и не отправилась на его поиски. А ведь она верила, всей душой верила в существование океана. С какой увлеченностью и дрожью в голосе мама рассказывала мне про жизнь до Возврата! Как берегла фотографию прапрабабушки!

Я ни разу не спрашивала ее, почему она не сбежала из деревни. Почему не отправилась на поиски. Почему не объяснила, что делать с этим ворохом воспоминаний, кроме как безропотно передавать их следующим поколениям.

Сейчас мне приходит в голову, что, возможно, ее остановили мы. Я и Джед. Однако в глубине души я понимаю: причина была в отце. Ей было достаточно нашего папы. Достаточно, чтобы счастливо и спокойно прожить всю жизнь за забором.

А потом он оказался по ту сторону. Лишь тогда мама решилась покинуть деревню, лишь тогда она захотела рискнуть. Ради любимого она была готова хоть целую вечность бродить по Лесу, терзаясь неутолимым голодом.

Но не ради океана. Не ради своей мечты.

— Что будем делать? — шепчу я, боясь услышать ответ.

Дом содрогается под натиском Нечестивых. Я подхожу к двери и подпираю ее спиной, словно это может помочь.

— Найдем способ выбраться и пойдем дальше.

Я киваю, и несколько минут мы оба молчим. Глядя друг на друга, но не видя. Оба затерялись в собственных мыслях и воспоминаниях.

— Думаешь, снаружи про нас знают? — наконец спрашиваю я и, видя растерянность на лице Трэвиса, поясняю: — Не Гарри и остальные, а те, кто живет за Лесом. За забором. Дальше по тропе. — Я показываю рукой на окна.

Трэвис пожимает плечами:

— Никогда об этом не задумывался. Я уйму времени потратил на размышления о побеге, но ни разу не думал о людях, которые могут знать о нашей деревне и пытаться ее найти.

Я стучу пальцами по двери, все еще сцепив руки за спиной:

— Интересно, Габриэль искала именно нас? Она знала о нашем существовании? Или шла по тропе наугад, как мы?

— Понятия не имею. Возможно, она просто сбежала из деревни, когда началось вторжение, как мы сбежали из своей.

Я запрокидываю голову, упираясь затылком в дверь, смотрю на потолок и думаю о той ночи, когда впервые обнаружила следы Габриэль на снегу.

— Раньше я всегда считала, что она покинула деревню по собственной воле, что у нее был твердый характер и она упорно шла к своей цели. Сидя в келье, я мечтала, как возьму с нее пример: вылезу в окошко и отправлюсь на поиски ее деревни.

Только тут я замечаю, что по моим щекам струятся слезы. Мне становится неловко.

— Там бы меня встретили с распростертыми объятиями и показали дорогу к океану, на берегу которого я бы обрела желанную свободу от Союза, Нечестивых, от правил, законов, клятв и обетов. Даже сейчас я это вижу, чувствую руки обнимающих меня людей, соленый ветер на губах… Мне так хотелось сбежать, — шепчу я. — Но потом мы попали сюда, и до меня дошло. — Я ударяюсь головой о дверь, вспоминая свое разочарование и досаду. — Я поняла, Габриэль сбежала от Нечестивых. Она вовсе не была героем или храбрым исследователем. Ей, как и мне, пришлось покинуть родной дом и искать убежище. — Я прикусываю губу и добавляю: — Это заставило меня задуматься, как бы все повернулось, если бы не вторжение. Ушла бы я из деревни или до конца дней ждала, когда ты придешь за мной?

Трэвис выпрямляется и смотрит мне в глаза. Я жду от него возражений или оправданий, но вдруг слышу странный звук. Мы оба озираемся по сторонам в поисках его источника.

Сначала раздается пронзительный скрип, потом громкий треск и хруст. Аргус начинает лаять, а дверь за моей спиной содрогается.

Трэвис хватает меня за руку и тащит за собой на лестницу. Аргус мчится следом, подгоняя нас и защищая. Не успеваем мы одолеть и половины ступеней, как раздается оглушительный грохот, и я закрываю уши руками, но все равно слышу стук когтей Аргуса по дощатому полу.

Дом оглашают громкие стоны. Снова что-то трещит, хрустит, кто-то сдвигает мебель.

В наш дом прорвались Нечестивые.

XXVI

Толкая Трэвиса вверх по ступеням, я оглядываюсь: комната внизу уже кишит Нечестивыми. Деревянные брусья, которыми мы укрепили дверь, разлетелись в щепки, и все новые мертвецы сочатся из дыры, точно кровь из раны.

В голове у меня каша. Как их остановить? Как им противостоять? Куда бежать? Где спрятаться? Как выжить? Я думаю одновременно о больной ноге Трэвиса, Аргусе, лестнице, чердаке и еще сотне вещей.

Трэвис ковыляет по коридору, пытаясь бежать, но ему мешает больная нога.

— Простыни! Хватай простыни! — кричу я.

Он без вопросов сворачивает в первую спальню. Я забегаю в другую и сдираю с кровати матрас. Он тяжелый и громоздкий, поэтому мне не сразу удается вытащить его из комнаты. Но в конце концов я бросаю его на лестницу и преграждаю Нечестивым путь.

Очень скоро они сметут и эту преграду. Они соберутся на лестнице и будут давить на матрас снизу, пока не выдавят его в коридор.

Я бегу к Трэвису и вырываю простыни у него из рук. Одну накидываю на Аргуса, который по-прежнему рычит, скулит и дрожит. Даже не думая его утешать, я связываю эту извивающуюся массу зубов и когтей в узел.

Закидываю его за плечо, поднимаюсь по лестнице на чердак и бросаю пса на пол. Он вырывается из простыни, как встрепанная птица, и забивается в угол, тараща глаза и прижимая уши к голове.

Я смотрю вниз: Трэвис стоит у подножия лестницы. Мир словно застывает, и лишь мое громкое сердцебиение отмеряет время. Я слышу Нечестивых, которые постепенно выдавливают матрас и начинают медленно продвигаться по коридору к Трэвису.

Он стоит, положив одну руку на деревянную ступеньку. В следующий миг он оглядывается и видит в коридоре мертвецов.

Я хочу развернуться, чтобы спуститься в коридор и помочь Трэвису, но он резко поводит головой: даже не думай.

Не зная, что еще предпринять, я бросаюсь к сваленному у стены оружию и хватаю топор с длинной рукоятью и обоюдоострым лезвием. Подтаскиваю его к люку и протягиваю Трэвису.

Он отпускает ступеньку лестницы и поднимает голову. Я и забыла, какие у него глаза. Зеленые у зрачка и светло-карие по краю радужки. А под левой бровью маленький шрамик.

Только Трэвис умеет так на меня смотреть. Его взгляд делает меня живой.

Прежде чем он успевает меня остановить, я, не обращая внимания на лестницу, спрыгиваю вниз и со стуком приземляюсь на одно колено.

Вырываю топор у Трэвиса и поворачиваюсь к Нечестивым.

— Попытайся забраться на чердак, живо!!!

Он хочет возразить, но я уже бросаюсь по коридору навстречу живым мертвецам, обеими руками вцепившись в рукоять топора.

Никогда в жизни мне не доводилось убивать человека. Одно дело сидеть на балконе и стрелять из лука по Нечестивым, и совсем другое — рубить плоть топором. Хотя умом ты понимаешь, что эти люди уже мертвы, подсознание чувствует иначе. Оно настаивает, что атакующие тебя мужчины, женщины и дети все еще отдаленно напоминают живых.

Особенно те, что Возвратились недавно. Их руки и ноги целы, плоть не успела разложиться. Они еще не сломали пальцы в попытках проломить окна и двери. Видеть беременную женщину с по-прежнему твердым округлым животом и прозрачными глазами… знать, что она мертва… и что сейчас тебе нужно ее добить… это требует почти нечеловеческой силы воли.

Однако я замахиваюсь топором и со всей силы обрушиваю его вперед, сшибая головы с плеч — только так можно положить конец безнадежному существованию мертвецов. Я даже не понимаю, что кричу во всю глотку, пока не начинаю судорожно глотать воздух. Топор вонзается в стену, я выдергиваю его и опять замахиваюсь; с лезвия свисают сгустки крови. Вновь и вновь я обрушиваю топор на Нечестивых, которыми кишит коридор.

Но вот мое оружие вонзается в противоположную стену, я начинаю дергать скользкую рукоять, и тут что-то привлекает мое внимание…

По лестнице поднимается девушка моего возраста. В красном жилете, точь-в-точь как у Габриэль. От потрясения я роняю руки и на секунду теряю бдительность.

Но этой секунды оказывается достаточно.

Кто-то дергает меня за ногу. Я начинаю пятиться, изо всех сил брыкаясь и лягаясь. Руки соскальзывают с рукояти топора, я окончательно теряю равновесие…

И падаю.

Меня хватают за щиколотку.

С воплями и криками я начинаю отползать вглубь коридора. Мертвые руки хватают меня за ступни и икры. Тянут и тянут. По лестнице поднимаются все новые Нечестивые, и эти тоже идут за мной. Спотыкаясь о поверженные трупы и падая, но продолжая неумолимое движение вперед.

Живые мертвецы обступают меня со всех сторон, и я, не в силах больше защищаться, сдаюсь. Будь что будет. В этот миг мне приходит в голову сразу несколько вопросов: почувствую ли я боль? успеют ли мои останки Возвратиться или меня сожрут подчистую? будет ли голод похож на мое стремление добраться до океана?

Мне хочется закрыть глаза и перестать сопротивляться. Я готова к смерти, готова утонуть в море Нечестивых. Но тут раздается мое имя, и я чувствую, как по ногам поднимается жжение, точно меня жалит целый рой пчел. Я отказываюсь смотреть на источник боли, не хочу видеть Нечестивых, раздирающих мою плоть, отравляющих мое тело… Вместо этого я поднимаю глаза и вижу на лестнице Трэвиса: глаза вытаращены, рот разинут в крике.

Он тянет ко мне руку, а я тянусь к нему, чтобы напоследок хотя бы ощутить прикосновение его пальцев… И тут замечаю на чердаке какое-то движение. Не успев толком сообразить, что происходит, я оказываюсь в вихре шерсти, клыков и когтей. Аргус падает на пол передо мной, и яростный рык оглашает стены коридора. Он бросается в атаку на Нечестивых у моих ног и принимается рвать их на части.

Почуяв свободу, я приподнимаюсь и хватаю Трэвиса за руку. Он успел подняться только до середины лестницы, а я, одолевая по две ступеньки за раз, почти сразу оказываюсь под ним и выталкиваю его наверх: сил после встречи со смертью и чудесного избавления у меня предостаточно. Мы влетаем на чердак.

Аргус все еще воюет с Нечестивыми, стоны которых звучат все громче и настойчивей. Я смотрю в люк: пес начинает пятиться и жалобно скулит. Ни о чем не думая, я соскальзываю вниз по лестнице и хватаю Аргуса за шкирку. Он тут же обмякает, словно знает, что иначе я могу его уронить, и мы вместе забираемся на чердак.

Трэвис захлопывает тяжелый люк и задвигает прочные засовы. Аргус, дрожащий и окровавленный, начинает лизать мои ноги, и Трэвису приходится оттолкнуть его в сторону, чтобы подобраться ко мне.

Он встает на колени, а я сажусь на пол, опираясь на руки. Мне страшно смотреть ему в глаза. Мы оба разглядываем мои ноги, покрытые кровью. Юбка разодрана в клочья.

— Тебя у… кусили? — Голос Трэвиса срывается, а сам он лихорадочно ощупывает мою кожу, пытаясь найти раны.

— Не знаю.

— Тебя укусили?! — орет он, а я ору в ответ:

— НЕ ЗНАЮ!

Трэвис замирает на месте, все еще глядя на стекающую по моим ногам кровь.

А потом крепко обхватывает пальцами мои икры и закрывает глаза, словно пытается почувствовать инфекцию, которая сожрет мой организм изнутри. Убьет меня.

— Я люблю тебя, Мэри, — говорит он.

У меня из глаз брызжут слезы. Громкие рыдания сотрясают все тело, так что в конце концов я вынуждена вцепиться в Трэвиса, как в якорь.

Он притягивает меня к себе, и я сворачиваюсь клубком у него на груди, неудержимо рыдая. Чувствуя его пальцы в волосах, дрожа и плача, я погружаюсь в темноту.

Во сне руки Нечестивых рвут на части мое тело, и со всех сторон ко мне ползет моя голодная мать.

XXVII

— Мэри.

Кто-то тянет меня за руку, и я подскакиваю на месте: перед глазами все еще стоит страшный сон.

— Мэри, у нас нет времени на отдых.

Я с трудом продираю глаза и вижу сгорбившегося у моих ног Трэвиса. Голова гудит после сна, но тут в ней вспыхивает воспоминание о последних событиях, и я, окончательно проснувшись, начинаю сдирать с себя юбку.

— Укусы есть? — вырывается у меня.

Трэвис встает и отходит к сундукам: они открыты, красивейшие наряды разбросаны по полу, некоторые порваны на повязки.

— Я так и не понял, — говорит Трэвис, запустив одну руку в волосы и что-то разыскивая на полу.

Я наблюдаю за ним со спины, вижу профиль и напряженные мышцы лица. Интересно, смогу ли я почувствовать инфекцию в своем теле? Я провожу языком по зубам: какова смерть на вкус? Каково это ощущать вечный голод?

Дрожащими пальцами я тереблю повязки и пытаюсь заглянуть под них. Они прилипли и отдираются с болью. Трэвис прав: невозможно определить, укусы это или нет.

Но, окончательно проснувшись, я понимаю: нет, мое сердце не качает по жилам заразу, убивая меня с каждым вздохом. Эти раны от когтей и сломанных костей, а вовсе не от зубов.

Я точно знаю, что здорова. Что меня швырнули в море Нечестивых, но я выплыла.

Трэвис встает на колени и начинает рыться среди одежды, разложенной по полу, внимательно осматривая каждый предмет и бросая некоторые платья в темный угол. Время от времени забракованные тряпки привлекают внимание Аргуса, и тот пытается поймать их в воздухе, а после мощными челюстями раздирает на куски.

Пол под нами дрожит от Нечестивых, скопившихся в коридоре, словно у дома появился пульс. Рано или поздно они битком набьются на втором этаже и доберутся до люка. От этой мысли я начинаю судорожно растирать ноги.

Что-то со стуком падает на пол: альбом с фотографиями. Трэвис роется в сундуках и выбрасывает все ненужное.

— Что ты делаешь, Трэвис? — спрашиваю я и подползаю к альбому.

Фотографии вывалились, и жизнь маленькой девочки беспорядочным ворохом рассыпалась по полу. Трэвис швыряет на пол еще одну книгу, которую я прежде не видела. Из нее вылетают какие-то пожелтевшие страницы. Я тянусь к одной из них с крупной надписью «США сегодня» наверху.

— Надо найти способ выбраться, Мэри, — прерывает меня Трэвис. — Как можно скорей.

Я оглядываюсь на балконную дверь. Она плотно закрыта.

— Ты говорил с Гарри? — спрашиваю я.

— Только дал знать, что мы живы, — отвечает Трэвис. Страх явно лишает его терпения.

Я встаю, открываю дверь и вижу, что со стороны улицы она вся утыкана стрелами. Ветер подхватывает несколько бумажек и заносит их на чердак. Я перевожу взгляд на платформу: Гарри и Джед стоят на краю и отчаянно машут мне руками. Они видели, как Нечестивые прорвались в наш дом. Они наблюдали за вторжением и гадали, что случилось со мной и Трэвисом.

Я разворачиваюсь к открытой двери, и вдруг мимо моего уха со свистом пролетает стрела. Раздается крик, и из темноты вылетает разъяренный Трэвис: он держится за руку, между пальцев течет кровь.

Он злобно смотрит на Гарри; тот, не опуская лук, виновато пожимает плечами.

— Жаль, что Аргус здесь, — скрипя зубами, выдавливает Трэвис. — Мне было бы спокойнее, если бы стрелял он!

Я пытаюсь разжать его пальцы и осмотреть рану.

— Да пустяки, царапина! — огрызается Трэвис и возвращается к сундукам.

Я невольно улыбаюсь, когда он отрывает кусок ткани от розового платья с рюшками и перевязывает руку, чтобы остановить кровь.

Я выдергиваю из пола стрелу и разворачиваю записку. «Что теперь?» — выведено на бумаге дрожащим почерком. Ответа я не знаю, поэтому просто выбрасываю стрелу, встаю на колени рядом с Трэвисом и кладу руку ему на плечо.

Он садится на пол, потирает больную ногу и поднимает на меня глаза: они полны печали.

— У нас все получится, — заверяю его я.

Но мы оба знаем, что чердак может запросто стать нашей могилой.

Аргус взвизгивает: еще одна стрела вонзается в пол рядом с нами.

— Нужно закрыть дверь — Гарри не уймется, — говорит Трэвис.

— Они волнуются. Хотят помочь.

Трэвис выдергивает стрелу и швыряет в темный угол, даже не прочитав записку:

— Нет у нас времени на общение! Надо скорее выбираться.

Вдруг он приваливается к сундукам, и я успеваю разглядеть в его глазах беспокойство, которое он пытался от меня скрыть.

— Мэри. — Трэвис опускает глаза на свои стиснутые кулаки и побелевшие пальцы. — Ты что-нибудь чувствуешь? Я про… — Он судорожно сглатывает слюну. — Ты чувствуешь?..

Трэвис приходит в ужас от своего вопроса, и он повисает в воздухе, точно едкая вонь.

— Я здорова, — решительно и твердо отвечаю я, но Трэвиса, видимо, так просто не убедишь. — По-твоему, я бы не поняла? Думаешь, зараженные не чувствуют, как смерть разъедает им вены?

Несколько секунд он размышляет над этим и, видимо, соглашается.

— А ты бы мне сказала, если бы почувствовала?

Мне хочется ответить, что да, сказала бы, но я не могу.

— Только в самом конце, — отвечаю я. Мысль о том, что придется снова разбить Трэвису сердце, невыносима.

Он открывает рот, чтобы возразить, но тут же закрывает и окидывает взглядом разбросанную по полу одежду. Дом под нами пульсирует от ударов Нечестивых, и лицо Трэвиса искажается от ужаса и решимости.

— Плевать на них, — говорит он (то ли про Нечестивых, то ли про остальных на платформе). — Помоги мне разорвать одежду и простыни, свяжем из них веревку. Если ткань не очень прочная, плети из обрывков косу.

Я киваю, сажусь рядом с кучей тряпок и начинаю рвать простыни, связывая клочки прочными узлами. Первое платье, которое я выбираю из вороха одежды, то самое, зеленое. Усилием воли гоню от себя мысли о его бывшей хозяйке.

Трэвис возвращается на балкон и начинает втягивать на чердак толстые порванные канаты, что свисают до самой земли. Раньше они были частью моста, поэтому в узлах попадаются обломки досок. Трэвис вышибает их здоровой ногой и кольцами укладывает канаты на полу.

— Думаешь, нам удастся добросить веревку?

— Как-нибудь добросим, — отвечает Трэвис, не поднимая головы.

Его пальцы быстро-быстро связывают между собой обрывки тряпок и канатов.

Тут пол под нами содрогается. Аргус тоже это чувствует и начинает утробно рычать, поджав хвост. Он льнет к моим ногам, загораживая меня от люка своим теплым тельцем. Нечестивые стремительно заполняют пространство под нами, точно где-то открыли кран. Скоро они доберутся до люка, и тогда… От этих мыслей я начинаю работать еще усердней и быстрее.

Порвав на полоски все платья и сплетя из них веревку, я встаю и разминаю затекшие ноги, затем выхожу на балкон и спрашиваю Трэвиса, чем еще я могу помочь. Тот лишь хмыкает.

Я стою, молча наблюдаю за его работой и чувствую себя совершенно бесполезной. Гуляющий по чердаку ветер то и дело выносит оттуда страницы, сбрасывая их на головы Нечестивым.

Я пытаюсь поймать их, спасти, но у меня в руках они рассыпаются в труху. Наконец я осторожно поднимаю одну бумажку с неровными краями, словно бы вырванную из страницы побольше. Сверху крупными буквами напечатано: «Нью-Йорк таймс». А чуть ниже, но так же крупно: «ИНФЕКЦИЯ БУШУЕТ В ЦЕНТРАЛЬНЫХ ШТАТАХ. ЛЮДИ ХЛЫНУЛИ НА СЕВЕР».

Еще ниже помещена фотография огромной толпы Нечестивых, сделанная с высоты птичьего полета.

Я подношу зернистый черно-белый снимок ближе к глазам и пытаюсь разглядеть подробности. В жизни не видела такой орды Нечестивых. Они похожи на море, протянувшееся во все стороны и сулящее верную смерть.

Как зачарованная, я возвращаюсь на чердак и принимаюсь искать среди разбросанных по полу листков еще какие-нибудь фотографии. С каждой страницы кричат жирные черные заголовки: «ПРАВИТЕЛЬСТВО УКРЫЛОСЬ В ТАЙНОМ УБЕЖИЩЕ», «САНИТАРНО-ЭПИДЕМИОЛОГИЧЕСКАЯ СЛУЖБА НЕ МОЖЕТ УСТАНОВИТЬ ПРИЧИНЫ МАССОВОГО ЗАРАЖЕНИЯ», «ПОСЛЕДНЯЯ БИТВА У СКАЛИСТЫХ ГОР ПРОИГРАНА», «ВСПЫШКИ ЭПИДЕМИИ ЗАРЕГИСТРИРОВАНЫ ПО ВСЕМУ МИРУ», «ПОЯВИЛСЯ НОВЫЙ ВИД БЫСТРО ПЕРЕДВИГАЮЩИХСЯ ЗАРАЖЕННЫХ», «РАСЧИЩЕННЫЕ ЗОНЫ СНОВА В ОПАСНОСТИ».

Дрожащими пальцами я беру одну страничку с надписью: «НЬЮ-ЙОРК В ОСАДЕ» — и потрясенно разглядываю фотографию города. Таких высоких домов я никогда не видела: огромные и могучие, они словно бы лезут друг на друга и тянутся бесконечно вверх. От этого зрелища голова идет кругом: я вспоминаю мамины истории про дома до самого неба.

Но такого я не могла себе представить. Такого не увидишь даже во сне.

Я судорожно пытаюсь проглотить вставший в горле ком. До меня доходит, что означает эта фотография… Моя мать не сочиняла. Она говорила правду.

Выходит, на свете есть и океан. Огромный, безбрежный океан.

Я вскакиваю на ноги и мчусь к Трэвису.

— Смотри, смотри скорей! — кричу я, дергая его за рукав.

Он бросает на меня хмурый, отстраненный взгляд: его мысли полностью заняты чем-то другим.

— Готова? — спрашивает он и уходит на чердак.

Я бегу следом, протягивая ему хрупкую страничку:

— Трэвис, взгляни! Только подумай, что это значит!

Он по-прежнему смотрит на меня словно издалека и не слышит, что я говорю. Внезапно доски под нами начинают громко трещать и ходить ходуном: я всплескиваю руками от неожиданности и пытаюсь удержаться на ногах.

Трэвис хватает меня за руку, и страница с фотографией рассыпается в пыль.

— Быстрее, Мэри! — кричит он, хватая сплетенную мной веревку и вытаскивая ее на балкон.

Сердце грохочет в такт бьющимся в люк мертвецам. Я падаю на колени и пытаюсь найти в ворохе бумаг еще одну фотографию тех домов, хоть какое-нибудь доказательство… Но все страницы у меня в руках рассыпаются в пыль, в прах, в ничто.

Глаза застилают слезы досады. Я больше не вижу ни надписей, ни фотографий, просто слепо роюсь в ворохе страниц, пытаясь найти хоть что-нибудь на память. И тут мои пальцы натыкаются на какую-то гладкую и плотную карточку. На ней изображено огромное море высоченных домов, тех же самых, что на первой фотографии. В жизни не видела столько зданий в одном месте.

Снимок заключен в ярко-желтую рамку, на которой красивыми буквами написано: «НЬЮ-ЙОРК».

Я улыбаюсь, встаю и случайно пинаю ногой небольшую книжку: она скользит по полу и останавливается у самой двери. По сравнению с Писанием она крошечная, чуть больше фотографии Нью-Йорка, и толщиной с мой палец. Я засовываю карточку между страниц и прячу книгу за пазуху. Трэвис к этому времени связал канат с моей веревкой, а свободный конец прикрепил к стреле. Он вставляет ее в лук, натягивает тетиву, прицеливается и, затаив дыхание, стреляет.

Стрела взмывает в воздух, а за ней летит пестрый хвост. В следующий миг острый наконечник вонзается в платформу у ног Гарри.

— Отличный выстрел! — говорю я.

Трэвис с усмешкой подмигивает:

— Стреляю я тоже лучше брата.

Я беру его за руку. Жар поднимается по моей шее к щекам, и мы молча наблюдаем, как Гарри хватает веревку и начинает тянуть. Трэвис придерживает рукой наш конец, чтобы веревка не провисла и не запуталась в толпе Нечестивых.

Сплетенный мной участок из пестрых обрывков заканчивается, и толстый канат начинает свой медленный путь к краю платформы. Все мое тело дрожит от страха, а глаза мечутся между пропастью и кольцами каната на нашем балконе: хватит его или нет?

Я едва сдерживаю слезы облегчения, когда Гарри хватает конец каната и начинает наматывать его на толстый прочный сук рядом с краем платформы. Наш конец Трэвис привязывает к балке на чердаке. Тут пол под нами содрогается с такой силой, что я невольно цепляюсь за Трэвиса.

Люк выгибается под напором Нечестивых, а Аргус носится вокруг него и лает как ненормальный. Наше время на исходе.

XXVIII

Не мешкая ни секунды, Трэвис кидается обратно на чердак. Оттуда доносится грохот: он опрокидывает бочку с мукой и целиком скрывается в белом облаке, а в следующий миг уже вытаскивает бочку на балкон. Я с трудом сдерживаю смех: все его тело присыпано тонким слоем белого порошка, и поэтому кожа у Трэвиса мертвенно-бледная.

Цвета Нечестивых.

Я беру его ладонь и стискиваю. Он пытается улыбнуться в ответ.

Потом я уговариваю Аргуса забраться в бочку, а Трэвис делает из остатков веревки большую петлю и привязывает ее к канату. Теперь мы можем перебраться с нашего балкона на платформу. Аргус скулит, царапает стенки, и мне стоит огромных усилий не дать ему выпрыгнуть.

— Сядешь с ним, — говорит Трэвис.

— А ты?

— Прошу тебя, Мэри, не спорь. Ради меня.

Сквозь слой муки на его лице проступают бусинки пота. Он очень напуган, все его мышцы напряжены до предела. Я киваю, забираюсь в бочку и прижимаю Аргуса к груди.

— Осторожно! — кричит Трэвис, и едва я успеваю втянуть голову, как раздается громкий глухой стук.

Я выглядываю наружу: ровно в том месте, где только что была моя голова, из бочки торчит стрела. Аргус громко лает, словно бы оскорбленный ужасным выстрелом Гарри. К стреле привязан конец пестрой веревки, и Трэвис вкладывает ее мне в ладонь:

— Держись крепче!

Я не успеваю ни возразить, ни даже поцеловать его на прощание: он сталкивает бочку с края балкона, и мы повисаем в воздухе. Аргус брыкается и скулит как бешеный, и я едва не выпускаю из рук пеструю веревку, когда Гарри дергает ее и начинает тащить бочку к платформе.

Наконец мы добираемся до противоположной стороны; Гарри вытаскивает меня из бочки, а Аргус принимается скакать вокруг, поднимая в воздух облачка белой муки. Я все еще безудержно кашляю, когда слышу крик Кэсс: она с тревогой смотрит на наш дом.

Я оборачиваюсь. Трэвис неуклюже повис на канате и пытается зацепиться за него больной ногой. В итоге обе ноги соскальзывают, и он повисает на одних руках.

Потом его пальцы разжимаются, и он падает обратно на балкон.

— Надо переправить ему бочку! — кричу я.

— Времени нет, — отвечает Джед.

Даже отсюда, с платформы, я слышу упорные стоны Нечестивых в стенах дома, который до сих пор служил нам убежищем. Трэвис бросает взгляд через плечо; краска тотчас сходит с его лица, а все тело содрогается.

Он снова хватается за канат, и у меня в горле встает твердый ком.

Гарри берет меня за плечи, словно хочет утешить или защитить, но я стряхиваю его руки — они только отвлекают и не дают мне полностью сосредоточиться на Трэвисе. Как будто я могу переправить его на эту сторону одной лишь силой воли.

Трэвис повисает на руках, судорожно болтая ногами в воздухе. В дверях за его спиной появляются первые Нечестивые. Трэвис прикусывает губу, и я тоже невольно задерживаю дыхание, словно оно у нас одно на двоих.

Молодая женщина с ярко-рыжими волосами тянет руки к Трэвису, который болтается на канате, точно наживка. В попытке добраться до него она делает шаг с балкона, падает и повисает у него на ногах. Одна рука Трэвиса не выдерживает и срывается с каната.

Нечестивая лезет вверх, ее лицо все ближе и ближе к ноге Трэвиса. Переломанные ногти впиваются ему в голень, и на коже выступают капли крови. Зубы покойницы уже совсем близко, пальцы Трэвиса начинают соскальзывать с веревки…

Я срываюсь с места и подбегаю к канату. Мне хочется кричать, но ком, застрявший в горле, душит меня и не дает выдавить ни звука. По рукам Нечестивой стекает кровь, они становятся скользкими, и ей приходится удвоить усилия…

Тут еще один Нечестивый бросается на Трэвиса и падает с балкона, увлекая за собой рыжую женщину. Почувствовав свободу, Трэвис раскачивается на канате и обхватывает его обеими ногами, немного запрокинув голову. Я знаю, что он видит внизу: на расстоянии вытянутой руки от него беснуется толпа Нечестивых.

«Давай же!» — хочется закричать мне, но я молчу. Джед и Гарри шепотом твердят это же слово.

Осторожно переставляя руки, Трэвис начинает двигаться в нашу сторону. Стоны внизу переходят в неистовый рев, когда веревка под его тяжестью провисает, приближая его к толпе мертвецов.

Только тут до меня доходит, что бочка со мной и Аргусом весила слишком много: видимо, мы растянули ткань или ослабили узлы.

Мир в эту секунду залит ослепительным светом умирающего дня, солнце бьет в глаза, но я неотрывно слежу за Трэвисом.

Веревка провисает еще больше, натягивается под его весом, и вдруг до меня доносится новый звук: лопаются волокна старого каната.

Я бросаюсь вперед, но Гарри меня не пускает.

— Мы ничем не можем ему помочь, — говорит он.

Я стряхиваю его руки, подбегаю к краю платформы, ложусь на живот и как можно дальше подаюсь вперед.

— Трэвис! — кричу я. — Трэвис, быстрей!

Он трясет головой и замирает на месте. С чердака на балкон выходит еще один Нечестивый и прыгает за Трэвисом. Падая, он задевает канат, тот начинает раскачиваться и провисает еще сильнее, почти до предела. Покойники внизу беснуются и тянут руки вверх, их пальцы все ближе и ближе к Трэвису…

— Трэвис, послушай меня.

Он снова трясет головой. Слезы душат меня, сдавливают горло.

— Канат рвется, — говорит Джед тихо, чтобы Трэвис не услышал. — Ему не выбраться.

— Мэри, лучше отвернись, — шепчет Гарри, становясь надо мной.

— Нет, я его не брошу!

Я встаю и хватаюсь за канат, словно мне под силу поднять Трэвиса над ордой Нечестивых.

Канат дрожит в моих руках, каждая нить вибрирует от движений Трэвиса. Мне хочется закрыть глаза и прыгнуть вниз, оказаться рядом с Трэвисом и самой втащить его наверх.

Но я знаю, что это бесполезно. Канат не выдержит нашего веса, лопнет, и тогда погибнем мы оба.

Я смотрю на него, дрожа как блесна под водой.

— Трэвис! — Мой голос похож на рык и не терпит возражений. — Трэвис, слушай меня. Забудь о Нечестивых, забудь о канате. Выбрось из головы все. Закрой глаза и слушай мой голос!

Он не повинуется, и тогда я щелкаю по канату пальцами.

— Давай! — ору я громко, как никогда.

Его глаза тут же закрываются.

— Так, теперь переставь одну руку вперед и крепко схвати канат.

Его рука начинает медленно двигаться, сперва почти незаметно, но потом все увереннее.

— Молодец, так держать, — подбадриваю я Трэвиса, когда он переставляет вперед другую руку.

Канат начинает раскачиваться от его движений, и я чувствую, как лопаются все новые нити.

— Быстрее, Трэвис. Чуть-чуть быстрее.

Его прошибает пот, но он кивает и начинает подниматься к краю платформы.

Когда на Нечестивых внизу падают первые капли крови, их стоны превращаются в сокрушительный вал, однако Трэвиса это не останавливает.

Гарри и Джед напряженно следят за ним, тихо бормоча что-то себе под нос и боясь любым лишним шумом отвлечь Трэвиса от самого главного.

— Помогите ему! — кричу я.

Они подлетают к краю и помогают Трэвису забраться на платформу.

Наконец он в безопасности. От избытка чувств и облегчения я теряю сознание.

XXIX

Прихожу в себя уже в темноте. Я одна, лежу в кровати под ворохом одеял, их так много, что не продохнуть. Я начинаю выбираться из-под них и вдруг чувствую, как чьи-то пальцы нежно гладят меня по щеке. Я зажмуриваюсь от удовольствия.

— Ты смог, — шепчу я, поднимая руку и накрывая ладонь Трэвиса, и с облегчением падаю обратно на подушки.

Но потом я вспоминаю:

— Твоя нога! — И судорожно пытаюсь вскочить.

Ласково, но твердо Трэвис укладывает меня обратно в теплое гнездо из одеял. Я не даюсь и снова встаю.

— Все хорошо, — заверяет меня он. — Несколько пустяковых царапин. — Тихий смешок. — У той покойницы были длиннющие когти. И острые.

Даже в тусклом свете я вижу, как он весь содрогается от воспоминаний. Лицо его чуть осунулось, глаза плотно зажмурены от внезапно нахлынувшего страха.

— Но ты смог, — повторяю я.

— Да.

Минуту мы молчим. Прислушиваемся к пробуждению мира. К стонам Нечестивых под нами.

— Сколько мы тут пробудем? — спрашиваю я.

Трэвис пожимает плечами. Его руки безвольно лежат на коленях.

— Они хотят соорудить такую же систему из каната и бочки, чтобы добраться до ворот и выйти на тропу. Сбежать из деревни. — Он умолкает, приподнимается и выглядывает на улицу. — Но для этого кто-то должен быть на другой стороне. — Трэвис поворачивается ко мне: — Один из нас должен добраться до Леса, чтобы привязать канат.

— Но как? Разве это возможно? До забора слишком далеко, а на пути толпы… — Конец фразы повисает в воздухе.

Трэвис не кивает и ничего не говорит, а медленно подтаскивает к кровати стул, скребя ножками по дощатому полу, садится на него и кладет ногу на ногу. Я замечаю, что левая лодыжка у него обмотана тряпкой, которую он растерянно теребит.

— Когда? — спрашиваю я. — Когда они хотят попробовать?

Трэвис по-прежнему не смотрит мне в глаза. Его взгляд скользит по комнате и останавливается на всех предметах, но только не на мне.

— Думают дождаться зимы. Сильные холода сделают Нечестивых медлительными, а то и вовсе заморозят. Джед и Гарри пересчитали все запасы еды, их должно хватить до зимы, а воду можно собирать в бочки во время дождя.

— Еще несколько месяцев… — выдыхаю я.

— Ждать придется долго, — кивает Трэвис.

А потом снова теребит повязку на лодыжке, как будто она слишком тугая. Я накрываю его руку ладонью, и он вздрагивает от моего прикосновения.

— Что будет с нами? — спрашиваю я.

Трэвис не отвечает. Он кажется каким-то холодным, пустым… и по-прежнему на меня не смотрит. Я отстраняюсь и закутываюсь в одеяло.

Между нами словно стоит стена. Что-то изменилось, но что?..

— Ответь, — шепчу я, готовясь к худшему.

Трэвис неловко ерзает на стуле и морщится, опуская перевязанную ногу обратно на пол. Затем встает, подходит к окну и возвращается к стулу:

— Вчера я мог думать только об одном: как тебя спасти. Как спасти нас обоих. — Он умолкает, словно подбирает нужные слова.

— Вчера? А сегодня уже нет?

Трэвис улыбается, немного разряжая обстановку.

— Мэри, — продолжает он, — когда я увидел тебя в коридоре, в толпе Нечестивых… — Он трясет головой, отгоняя дурные воспоминания. — Мне захотелось умереть. Поменяться с тобой местами, чтобы ты выжила.

Трэвис вцепляется рукой в спинку стула, его пальцы белеют от напряжения.

— Тогда я кое-что понял, Мэри. — Он отпускает спинку и тихонько барабанит по ней, затем снова подходит к окну, словно оттягивая неизбежное.

Я прижимаю колени к груди и готовлюсь услышать нечто страшное.

— Я поступил очень дурно, — наконец говорит Трэвис.

Моя кожа покрывается мурашками; все чувства обостряются до предела. Я слышу, как воздух входит в легкие Трэвиса, слышу его дыхание и стук сердца.

И до сих пор чую его страх.

— Я слишком долго скрывал то, что рассказала мне Габриэль. Про океан. — Наконец Трэвис переводит взгляд на меня печальный и умоляющий.

Окружающий мир словно бы исчезает, остаемся только мы с Трэвисом и эта крошечная комнатка на дереве.

— Что? — тонким голосом выдавливаю я. Сердце колотится как бешеное. — Вам же не удалось поговорить?

Он стучит одним пальцем по оконной раме. Утренний ветерок ерошит ему волосы, проносится по комнате и улетает. Трэвис закрывает глаза, наслаждаясь прикосновением свежего воздуха к разгоряченной коже.

— Габриэль была на берегу океана, — произносит он.

Я резко втягиваю воздух; мой мир словно бы опрокидывается.

— Когда? — спрашиваю я на выдохе. — Как?!

В воцарившейся тишине мне приходит в голову мысль: раз она сумела добраться до океана, значит, он не так уж и далеко. Значит, он в самом деле существует и я тоже смогу его отыскать.

Я скидываю с себя одеяло, но ноги запутываются в складках, и я морщусь от боли: ткань задевает еще свежие ссадины. Наконец я бросаюсь к окну, спотыкаюсь, — Трэвис даже не пытается меня поймать, — подбегаю и хватаю его за руки.

— Ты разве не понимаешь?! — вопрошаю я. Мое тело кажется легким, как пушинка. После смерти матери я еще никогда не чувствовала такого душевного подъема. — Это значит, что мы тоже сможем туда попасть! Раз она смогла, то и мы сможем!

Я принимаюсь расхаживать по комнате, чувствуя небывалый прилив сил: кровь так и кипит в венах.

— А она не говорила, далеко ли он? И как туда добраться? — Я останавливаюсь и подхожу вплотную к Трэвису. — Она рассказывала, на что он похож? Про волны? Про запах?

Трэвис берет меня за руки, крепко прижимает к себе и почти отрывает от пола:

— Она сказала, что там очень опасно, Мэри! — Его грудь тяжело вздымается, лицо покраснело, зубы стиснуты. Он легонько встряхивает меня и уже тише повторяет, как будто с первого раза я могла не понять: — Там опасно.

Я недоуменно морщусь, вырываюсь из его объятий и скрещиваю руки на груди:

— В каком смысле?

— Она рассказала, что Нечестивые выходят из воды и бродят по пляжам. Спрятаться от них негде. И еще на берег то и дело нападают пираты. Там очень опасно, Мэри!

Я хочу возразить, но лишь выглядываю в окно и смотрю на Лес, что раскачивается на ветру. Единственный океан, который я знала.

— Не может такого быть.

— Но это правда. И ты знаешь, что это правда. Мама рассказывала тебе про другой океан, океан до Возврата. С тех пор все изменилось. Все.

— Океан слишком велик для этого! — возражаю я. — Он огромный и очень глубокий. Я не понимаю, как Возврат мог до него добраться.

Трэвис медлит с ответом.

— Никакой глубины не хватит, чтобы выстоять перед Нечестивыми. — Он смотрит мне в глаза и скользит пальцем по подбородку. — Даже наша любовь не настолько глубока.

Я почти готова поверить, но в последний миг снова качаю головой, чувствуя подступающую к горлу ярость.

— Нет, Трэвис! Ты ошибаешься! — Я молочу его кулаками по груди. — Не знаю, зачем ты мне все это рассказал, но ты ошибаешься!

Он нежно обхватывает мои кулаки ладонями:

— Габриэль сказала, что я никогда тебя не увижу, если отпущу к океану.

— Значит, она тоже ошибалась! — кричу я, отстраняясь от него, и отхожу к двери. — А если это правда, что же ты раньше молчал? Зачем дал мне надежду?

— Я думал, что смогу тебя защитить, — отвечает Трэвис. — Я надеялся, что моей любви будет достаточно.

— Нет! — Я трясу головой. — Ты говорил, что тоже хочешь увидеть океан, что это и твоя заветная мечта! Что… — Я сглатываю слюну, перевожу дыхание. — Что ты за мной придешь.

Трэвис лишь качает головой, пряча глаза. Мой мир рушится. Глубоко внутри меня открывается зияющая бездна — я наконец понимаю, что он говорит. Точнее, не говорит. В голове эхом отдаются страшные слова: он бы никогда за тобой не пришел, он бы никогда за тобой не пришел.

Перед глазами все плывет; мир становится нестерпимо ярким, а затем тускнеет и опрокидывается. Я пячусь, спотыкаюсь о кровать и падаю на нее.

— Ты бы никогда за мной не пришел, верно? — спрашиваю я.

— Прости, Мэри, — отвечает Трэвис, и это равноценно «нет».

Внутри меня все разрывается, разбивается вдребезги.

— Не понимаю, почему ты говоришь мне это только сейчас? Зачем причиняешь такую боль? — Я накрываю голову руками и сворачиваюсь в клубок.

— Потому что я… — Он замолкает на полуслове и стискивает зубы. — Мэри, ты была так нужна мне… В тот день на холме я все понял. Я увидел, какой прекрасной может быть жизнь, я познал надежду. Мне хотелось верить, что мы можем быть вместе. Что мы нарушим данные другим клятвы, и все будет хорошо. — Отстраненно глядя куда-то вдаль, Трэвис качает головой. — Я бы пришел за тобой, Мэри. Даже зная, что мне никогда не стать таким же хорошим мужем, как Гарри. Даже понимая, что я калека. Страсть почти пересилила во мне здравый смысл. Но потом я увидел Габриэль, и все изменилось. Я понял, что происходит с теми, кто ослушался Сестер. Я понял, что будет с нами… с тобой. Эта мысль была невыносима. У меня перед глазами снова и снова вставала одна картинка: как ты в красном жилете бьешься о забор со стороны Леса. Я не мог этого допустить. — Он роняет голову на грудь.

Меня душит скорбь по несбывшемуся.

— Мы могли сбежать, — говорю я. — У нас был шанс.

Трэвис поднимает блестящие от слез глаза.

— Не было у нас никакого шанса, — тихо возражает он. — Мы бы не сбежали. Рано или поздно нас бы нашли. — Он встает на колени и стискивает мои руки. — Мэри, как ты не понимаешь? После встречи с Габриэль я только и делал, что пытался тебя уберечь, спасти… Потому что слишком боялся тебя потерять.

Я качаю головой, мысли крутятся ураганом и бешено рвутся в разные стороны.

— Почему ты не сказал мне раньше? Почему говоришь только теперь?

— Я слишком долго пытался тебя защищать. Габриэль сказала, что океан опасен, и я решил не пускать тебя к нему. Но вчера, увидев тебя в толпе Нечестивых, я понял, что больше не могу так. Я не имею права принимать решение за тебя.

Вчера мне открылась истина: океан ничего не значит. Даже если мы никогда его не найдем, ты больше во мне не нуждаешься. Раньше я думал, что смогу тебя защитить. Смогу о тебе позаботиться. Но тебе не нужна моя забота. То, что ты сделала вчера… Я никогда такого не видел, это было невероятно! Ты боролась за жизнь с Нечестивыми — и выжила! — Он качает головой, в широко раскрытых глазах блестят слезы. — Я был потрясен.

Такое чувство, что Трэвис выдернул какую-то пробку из моего тела и теперь вся боль и ярость вытекают наружу, оставляя за собой пустоту.

— Ты всегда будешь мне нужен, — шепчу я. — Я так долго тебя ждала, а ты все не шел. Почему ты заставил меня ждать?

Трэвис вздыхает, разминая пальцы о подоконник.

— Наверно, я уже тогда понимал, что меня тебе мало, Мэри. Дело даже не в океане. Дело в тебе, в твоих нуждах и желаниях. Допустим, несколько лет мы бы прожили счастливо… — Он умолкает, на глаза вновь наворачиваются слезы. — Но я не могу и не хочу быть твоей второй по счету мечтой.

Мне хочется заорать, повалить его на пол и заставить взять эти ужасные слова обратно. Вместо этого я подхожу к окну и всем телом подаюсь вперед, на улицу. Интересно, доносится ли сюда соленый запах океана? Если закрыть глаза и как следует сосредоточиться, быть может, я даже различу грохот волн о берег… Почувствую вкус моря.

Разве это не было нашей общей мечтой? Почему теперь я должна выбирать?

— Мэри, — говорит Трэвис, подходя сзади. Он кладет руку мне на плечо, но я ее смахиваю.

Нет, это все неправда, я не хочу верить его словам, не хочу верить, что могу быть настолько жестокой и себялюбивой. Я чувствую спиной тепло его тела, которым он пытается заполнить бездну в моей груди, и крепко обхватываю себя руками, словно закрываясь щитом.

Я поворачиваюсь и иду к двери. Когда я переступаю порог, Трэвис громко спрашивает:

— Ты бы смогла отказаться от океана ради меня?

Я медлю, прижимаясь рукой к косяку. Раньше я думала, что со мной будет, как с мамой: любовь заставит меня забыть обо всем остальном. Сейчас я сознаю, что этому не бывать, и выхожу за дверь, оставляя Трэвиса без ответа.

XXX

На платформах сложно уединиться, поэтому я просто иду по веревочным мостам куда глаза глядят — прочь от Трэвиса и всех остальных. Потом я сажусь и свешиваю ноги. Ссадины и царапины, оставленные Нечестивыми, уже начали чесаться и заживать. Мне хочется плакать, но слезы не идут. Мне хочется кричать, но не закатывать же сцену. Поэтому я просто сижу, смотрю на Лес и думаю о признании Трэвиса: он бы никогда за мной не пришел.

Он позволил бы мне выйти за Гарри.

Я достаю из-за пазухи тоненькую книжицу с вложенной в нее фотографией Нью-Йорка. В ярком свете дня краски кажутся более блеклыми, чем тогда, на чердаке, но мне плевать. Я вожу пальцами по исполинским зданиям, гадая, сколько нужно людей, чтобы их заполнить, и что случилось со всеми этими людьми. Сколько историй утрачено навсегда…

Затем я откладываю фотографию и принимаюсь изучать книгу. Первый раз вижу такой крошечный томик: в нашей деревне, кроме Писания и фолиантов с генеалогическими исследованиями, книг не было. Я осторожно открываю книгу в красную кожаной обложке и провожу указательным пальцем по изящным буквам на первой странице, которые складываются в незнакомые мне слова: «Сонеты Шекспира». Бумага когда-то была плотной, но от времени пожелтела и стала хрупкой: края рассыпаются от моих прикосновений.

Не в силах удержаться, я начинаю листать книгу, страница за страницей, текст расположен странным и явно не случайным образом. В самом верху каждой странички буква. Я столбенею, и несколько секунд книжку вместо меня листает ветер. Кое-как проглотив ком в горле, я возвращаюсь к началу тома и там, над самым первым текстом, вижу букву «I». А на второй странице уже две буквы «II».

Я вся дрожу, когда у меня в голове начинает складываться мозаика. Это не буквы, а цифры! Я вспоминаю надпись, оставленную Габриэль на оконном стекле, и начинаю судорожно листать книгу в поисках соответствующего текста. Там говорится о бедствиях, правде, красоте, потомках и гробовой плите.

Я вспоминаю буквы на сундуке рядом с нашей деревней и нахожу страницу с цифрой «XVIII» наверху и «18» — внизу. Одна строчка бросается мне в глаза, я невольно задерживаю дыхание: «И смертная тебя не скроет тень…» Книжка падает у меня из рук, в голове безудержно крутятся буквы, цифры и слова.

Все становится настолько очевидным и понятным, что я поражаюсь своей глупости. Ну конечно, тропы были размечены цифрами! Эти цифры не случайны, за ними кроется какая-то система, ее-то нам и предстоит выяснить.

Я так увлечена своими мыслями, что не замечаю приближения другого человека, пока он не заговаривает. Я быстро накрываю книжку подолом юбки.

— Тетя Мэри, а правда, что скоро ты тоже умрешь, как все остальные? — детским голоском спрашивает меня Джейкоб. — Возвратишься и захочешь меня съесть? — Он шаркает ножкой по грубым доскам платформы, прибитым к толстой ветке.

Я удивленно смеюсь и отвечаю:

— Нет, малыш, меня ведь не заразили! С чего ты взял?

Он хмурится, и я понимаю, что смеяться не стоило.

— Тетя Кэсс так говорит. Дядя Трэвис рассказал, что с вами случилось, ну, когда вы сбежали из того дома. И тетя Кэсс теперь думает, что после такого нельзя спастись, что ты заболела. — Он немного шепелявит, и от этого «Кэсс» превращается в «Кэш», а «спастись» в «шпастись». — Но дядя Трэвис говорит, что ты очень храбро сражалась с Нечестивыми и не подпустила их к себе. Это правда, тетя Мэри? Ты взаправду с ними сразилась? — Он умолкает на секунду, а потом спрашивает еще более тоненьким голоском: — А меня ты научишь с ними сражаться? Я их очень боюсь.

Я беру его за ручку, усаживаю к себе на колени и крепко-крепко обнимаю.

— Никто не хочет стать, как они, — говорю я. — Обещаю, мы не дадим тебя в обиду.

— Я не хочу быть трусом, — дрожащим голосом произносит Джейкоб, — но иногда мне все равно бывает ужасно страшно.

— Знаю, малыш. Мы все боимся Нечестивых.

Удивительно: мой собственный страх немного отступает, когда я вот так обнимаю Джейкоба.

— А знаешь, кто меня спас? — говорю я. — Аргус! Я упала, а он набросился на Нечестивых и стал рвать их на кусочки.

Джейкоб хихикает:

— Аргус очень хороший, я его люблю!

— Тогда он твой.

Мальчуган поднимает на меня широко распахнутые глаза:

— Правда?!

Надежда в его голосе наполняет меня радостью.

— Правда. Я дарю его тебе, чтобы ты больше не боялся.

Джейкоб крепко меня обнимает, восторженно стискивая пальчиками мою шею.

Тут сзади раздаются чьи-то шаги.

— Джейкоб, — говорит Кэсс, — тебя искал дядя Джед, ему нужен помощник на кухне. Будешь помогать?

— Тетя Кэсс, угадай что! — вопит мальчик, вскакивая с моих коленей. — Тетя Мэри подарила мне Аргуса, чтобы он защищал меня от Нечестивых!

Кэсс улыбается и взъерошивает ему волосы:

— А «спасибо» ты сказал?

Его щеки наливаются краской, а я вставляю:

— Ну конечно сказал! Он же воспитанный мальчик.

Я подмигиваю, и Джейкоб уносится домой, на бегу зовя Аргуса так весело и беспечно, словно под нами не плещется море смерти.

— Спасибо, — говорит Кэсс, и я киваю.

Она встает рядом со мной и прислоняется к перилам, блуждая взглядом по горизонту. Мы с ней сто лет не разговаривали. С тех пор как в соборе она заявила, что я должна выйти замуж за Гарри.

— Знаешь, — говорит она, — все было бы проще, если б они оба так сильно тебя не любили. Если бы весь мир не вертелся вокруг тебя. С самого детства я только и слышала: Мэри, Мэри, Мэри…

— Неправда, — отвечаю я, но не очень убедительно. Я слишком пуста внутри, чтобы возражать.

— Правда, — говорит беззлобно, задумчиво. — Трэвис в детстве просил пересказывать ему твои небылицы. Он хотел знать, что поведала тебе мама, а Гарри вечно расспрашивал, что ты любишь и не любишь. И так каждый день. «Что знает Мэри, чего хочет Мэри?..»

— Прости, — говорю я, не зная, что еще сказать.

Кэсс пожимает плечами:

— Я не поссориться с тобой пытаюсь. Я просто хочу, чтобы ты меня поняла. Поняла, почему я изменилась, почему мы все изменились. Наверно, я хочу снова быть твоей лучшей подругой, но это невозможно, пока я злюсь на тебя, а ты делаешь вид, что меня не существует.

— Я никогда не делала вид, что тебя не существует.

Кэсс едва слышно смеется:

— Я ни в чем тебя не упрекаю, но ведь раньше я была для тебя на первом месте, важнее всех остальных. А потом все изменилось. Я не только потеряла Гарри и Трэвиса, я потеряла и свою лучшую подругу. Еще до вторжения Нечестивых. Но потом я нашла Джейкоба, и все встало на свои места. Он теперь смысл моей жизни…

Я по-прежнему не знаю, что ей сказать.

— Наверно, я хочу тебя простить. Знай, что Гарри, Трэвис и все остальное больше не имеют для меня никакого значения. Главное, это Джейкоб. Я хочу, чтобы он жил полной жизнью, вырос и нашел свое место в мире. Джейкоб мне как сын, а я ведь с детства только и мечтала, что о семье. — Она пожимает плечами. — Все прочее кажется мне теперь бессмысленным. Пустой тратой чувств и сил.

Я ложусь на платформу, ощущая спиной приятное тепло прогретых на солнце досок. По синему небу ползут пушистые белые облака, размеренно и неторопливо, словно на земле под ними ничего не изменилось. Словно наш мир не полон смерти, разложения и боли.

— Знаешь, надежды уже почти не осталось, и сейчас самое время попытаться хоть что-то исправить, — говорит Кэсс.

— Надежда еще есть. Вы же придумали план. — Я пытаюсь угадывать в облаках очертания каких-нибудь зверей или фигур, но ничего не вижу.

Она снова смеется:

— Ты про план дождаться зимы и попробовать проскользнуть мимо Нечестивых к забору? Вряд ли из этого что-нибудь получится. Думаю, тогда нам и придет конец.

Кэсс, моя подруга детства, никогда не была столь прагматична. Этот мир изменил нас всех, застал врасплох и вынудил принимать ужасные решения.

— И все же моя надежда, моя мечта увидеть океан не умерла, — говорю я.

— Так я и думала. Но ты должна отдавать себе отчет: если мне придется выбирать между безопасностью Джейкоба и твоей мечтой об океане, я выберу Джейкоба.

— Знаю, — говорю я. А через несколько секунд добавляю: — Из тебя получилась прекрасная мать, Кэсс.

Мне хочется сказать, что когда-нибудь мы обязательно выберемся отсюда и найдем безопасное место, где она выйдет замуж и заведет большую семью. Но ничего такого я не говорю. Вместо этого я предлагаю Кэсс вместе со мной поглазеть на облака, и весь день мы разглядываем небо, словно ничего страшного вокруг не происходит и никогда не произойдет.

XXXI

— Пожар!

Я просыпаюсь и лихорадочно пытаюсь нащупать рядом с собой Трэвиса или Гарри, хоть кого-нибудь. Но я совершенно одна, и каждый вдох огнем обжигает легкие, пока я пытаюсь сообразить, что вырвало меня из тяжелого забытья.

— Пожар!

Опять это слово. В дверях появляется мой брат с Джейкобом на плече. Только тут я сознаю, что все вокруг подернуто пеленой дыма, и начинаю кашлять.

— Мэри, быстрей! — кричит мне Джед и убегает, взметая за собой дым. Он тревожно клубится, словно бы тоже разбуженный ночной суматохой.

Прижав ко рту подол ночной рубашки, я встаю с постели и начинаю осторожно продвигаться к двери, пытаясь ни во что не врезаться. Когда я подхожу ближе, кто-то хватает меня за руку и выдергивает на свежий воздух. Не успеваю я толком сориентироваться, как меня уже тащат по платформам к тому месту, где собрались все остальные.

Спиной я чувствую жаркое дыхание голодного пламени, стремительно пожирающего наше укрытие. Оно разгорается все ярче, набрасываясь на дома, запасы еды и ветви деревьев.

Все столпились на краю платформы, где мы с Кэсс днем разглядывали облака. Она пытается удержать на месте Джейкоба, который весь дрожит, хнычет и без конца извиняется. Джед, Гарри и Трэвис стоят с закатанными рукавами, на лбу у всех блестят капли пота.

Треск сухого воздуха заглушает стоны Нечестивых под нами.

Мы оказались в ловушке — причем смертельной. Под нами деревня с толпящимися то тут, то там Нечестивыми, а позади — огонь, постепенно охватывающий все новые платформы.

Время от времени горящие обломки падают на Нечестивых, и те превращаются в ходячие факелы, разнося пламя по деревенским постройкам.

— Может, все Нечестивые сгорят и нам удастся сбежать? — спрашивает Кэсс, упершись подбородком в голову дрожащего Джейкоба.

Мужчины ей не отвечают. Они стоят абсолютно неподвижно, как будто любое действие слишком рискованно. На правой руке Джеда я замечаю россыпь волдырей.

Наш мир заполнен жаром и светом, поэтому, когда Трэвис заговаривает, его слов почти не слышно:

— Кто-то должен добраться до ворот и привязать канат, чтобы остальные могли спуститься на тропу.

Кэсс сжимает Джейкоба и закрывает ему уши. Гарри и Джед кивают.

— Только не ты, — говорит Гарри Трэвису. — У тебя нога больная.

Я прокручиваю его слова в голове, пытаясь расслышать в них упрек, но напрасно.

— Могу я… — выдавливаю шепотом.

Я жду возражений — молю Бога, чтобы их услышать, и несколько ударов сердца спустя слышу простой и прямой отказ:

— Нет. Пойдет либо Джед, либо я.

Джед и Гарри не смотрят на друг на друга, молча решая, кому пожертвовать жизнью ради остальных.

— Хотя бы принесу канат, — бормочет Трэвис и уходит на другой край платформы, навстречу пламени, которое с каждой секундой бушует все ближе и ближе.

Джед кладет руку на плечо Гарри, Гарри обнимает Джеда за талию, и они вместе отходят подальше от нас, склонив головы.

Со стороны может показаться, будто они молятся. Внезапно меня охватывает уверенность, что это я во всем виновата — ведь я давным-давно перестала верить в Бога. И если сейчас я откажусь от океана, откажусь от Трэвиса, откажусь от всего, что стояло между мной и Господом, быть может, тогда он смилостивится?

И спасет нас. Спасет их.

Трэвис обходит Джеда с Гарри и неуклюже опускается на колени у края платформы, который ближе всего к Лесу Рук и Зубов и к тропе, нашему единственному шансу на спасение.

Я подползаю ближе и помогаю ему завязывать узлы.

— Не понимаю, как мы туда переберемся, — говорю я. Пальцы дрожат и не слушаются.

— Так же, как мы перебрались сюда. Только сначала кто-то должен сбегать к воротам и привязать канат.

Трэвис кладет ладони мне на руки — такое знакомое и приятное тепло…

— Мэри, наша жизнь в том доме…

Это был мой мир. Моя мечта, моя правда. Мой океан.

В его глазах я вижу множество слов, которые так и просятся наружу, но вслух Трэвис произносит лишь:

— Прости, что не смог тебя защитить.

Он проводит пальцем по моим губам, встает и относит канат Гарри и Джеду, чтобы те начали готовиться к последнему броску через деревню.

Мои ноги подгибаются, я падаю на платформу, и в этот самый миг мимо меня проносится хромая тень.

Тень отталкивается от края платформы, перелетает через скопление Нечестивых прямо под нами, ударяется оземь и кубарем катится дальше. В каждой руке у Трэвиса по ножу, клинки мерцают в свете пламени.

Он приходит в себя, встает и начинает ковылять к Лесу, к воротам и заветной тропе. Моя пестрая веревка из платьев, повязанная вокруг его талии, волочится следом.

Нечестивые не сразу замечают его присутствие, но вскоре устремляются за ним: голодные, неумолимые.

— НЕ-Е-ЕТ! — кричу я, хватаясь за край платформы, словно хочу взять плетеную веревку и втащить Трэвиса обратно.

Все мое тело сотрясают рыдания, однако я не выпускаю их наружу. С моих губ лишь вновь и вновь срывается мольба:

— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!

Трэвис спотыкается, падает, встает, но бежать не может: больная нога чересчур слаба. Хромота заметно усилилась. Его тело слишком покалечено.

— Нет, нет, пожалуйста, нет…

Нечестивые уже настигли его, тянут к нему руки, спотыкаются о пеструю веревку, она натягивается, и он падает на колени.

— Нет, нет, прошу, нет, нет…

Трэвис вопит — до него добрался первый Нечестивый. Он пытается отбиваться ножами, однако их слишком много: только он вонзает клинок в одного, как второй уже валит его на землю. По рубашке Трэвиса расползается кровавое пятно. Джед берет меня за плечо и пытается развернуть, чтобы я не смотрела, но я-то знаю: пока я не отрываю глаз от Трэвиса, с ним все будет хорошо, он доберется до ворот живым и здоровым.

— Нет, нет, прошу… — В каждое слово я вкладываю всю свою жизнь: если б это было в моих силах, я бы, не раздумывая, обменяла ее на жизнь Трэвиса.

Мимо со свистом проносится стрела, затем еще одна, и еще, и еще. Все они вонзаются в Нечестивых, те начинают падать, и вот наконец из-под груды покойников кое-как выбирается Трэвис. Он продолжает свой путь к воротам.

За моей спиной, выпуская одну стрелу за другой, стоит Гарри с луком. Джед покидает меня, встает рядом с ним, берет второй лук, и вместе они начинают осыпать стрелами толпу Нечестивых.

Все внутри меня взрывается от радости, надежды и облегчения: такое чувство, будто из каждой клеточки моего тела струится чистый, яркий свет.

На миг — на один короткий ослепительный миг — меня наполняет абсолютная вера в то, что Трэвис доберется до забора целым и невредимым. Что мы все выживем и я смогу увидеть мир за пределами Леса. Увидеть океан. Я зажмуриваюсь, пытаясь сохранить это чувство подольше.

В эту секунду Трэвис снова падает. До моих ушей доносятся его крики, и я ложусь на платформу: руки больше не в силах удерживать пустое тело.

— Пожалуйста, — шепчу я в последний раз.

Трэвис встает, пошатывается, доходит до забора и распахивает ворота. Несколько Нечестивых успевают пробраться на тропу, однако Джед и Гарри меткими выстрелами их приканчивают.

Наконец-то Трэвис в безопасности. Вся его одежда в крови, и даже отсюда мне видно, как тяжело вздымается его грудь. Он поднимает руку и машет. Платформа подо мной содрогается. Джед и Гарри падают на колени.

— Нет, — шепчу я, не в силах понять и принять случившееся.

Только с десятой попытки Трэвису удается перекинуть конец плетеной веревки через толстый сук большого дерева, растущего рядом с тропой.

Он начинает натягивать канат над пропастью, тем временем пламя за нашими спинами разгорается все жарче.

Мы, как один, затаиваем дыхание. Жар становится нестерпимым. Аргус скулит, Джейкоб то и дело вздрагивает, пока канат медленно ползет к цели. Наконец Трэвис завязывает его крепким узлом.

Наш шанс на спасение размеренно покачивается в воздухе. Трэвис падает на землю у дерева. Прежде чем кто-либо успевает меня остановить, я хватаюсь за канат, закидываю на него ноги и начинаю спускаться к воротам. Гарри выкрикивает мое имя и тянется к моим ногам, но я не даюсь.

— Это опасно! — вопит он. — Первым должен пойти кто-то из нас!

Я трясу головой, сосредоточившись на своих руках и пытаясь не обращать внимания на обжигающий воздух.

— У тебя даже страховочной веревки нет! — орет Гарри.

Я еще крепче хватаюсь за канат и чуть запрокидываю голову, чтобы видеть Трэвиса, пусть и вверх ногами. Он привалился к дереву и уже теряет сознание.

— Нет! — кричу я.

— А вдруг он Возвратится? Возьми хотя бы оружие! — вопит Гарри.

Но я не позволяю себе отвлечься: главное — переставлять руки. Мышцы напряжены до предела. Канат сдирает кожу. Я сосредоточиваюсь на Трэвисе и своем желании дотронуться до него, обнять, исцелить…

Добравшись до другой стороны, я отпускаю ноги к ним сразу приливает кровь — и бросаю взгляд на черные силуэты Джеда, Гарри, Кэсс и Джейкоба на фоне полыхающих деревьев.

Затем, напрягая затекшую шею, смотрю вниз. За забором слева от меня Лес Рук и Зубов, где начинают собираться Нечестивые. Справа тропа, уходящая в кромешную темноту.

Прямо подо мной сидит Трэвис. Его тело окровавлено, руки тянутся вверх, и меня вдруг охватывает животный, парализующий страх. Эта поза, взгляд, протянутые руки… Он словно хочет меня съесть.

XXXII

Я раскрываю рот в крике, но ни единого звука не срывается с губ. Я вишу на руках, тело с каждой секундой становится все тяжелее, мне трудно дышать. Ободранные пальцы начинают соскальзывать с каната. Я пытаюсь ухватиться покрепче и закинуть ноги обратно, но сил больше нет, мне трудно даже просто висеть, мышцы мелко дрожат. Я проклинаю себя за то, что не позволила Гарри обвязать себя страховочным тросом.

Слезы застилают глаза, однако я пытаюсь сфокусировать взгляд на Трэвисе. Он то и дело сжимает и разжимает пальцы, а потом, окончательно исчерпав силы, безвольно роняет руки на колени.

Я отпускаю канат, спрыгиваю на землю и подползаю к нему. Он сидит, прислонившись к стволу дерева, и дрожит всем телом. Дыхание частое и сиплое. Но он еще жив.

— Трэвис! — кричу я, притягивая его к себе и укачивая, словно младенца. — Все будет хорошо. Ты поправишься. — Я прижимаю его к груди и упираюсь подбородком в голову. — Зачем ты это сделал? Зачем? — Мой голос срывается на крик, и я чувствую шевеление его губ, но слов не слышу.

Трэвис закатывает глаза.

Я встряхиваю его изо всех сил:

— Нет, не вздумай! Я тебе не позволю!

Уголок его рта подергивается в усмешке и выпускает тонкую струйку крови.

— Все будет хорошо, — говорю я. — Мы найдем другую деревню. Может, там есть целитель. Тебя точно укусили? Не просто поцарапали, как меня?

Едва слышный смешок Трэвиса возвращает нас в прошлое — до вторжения, до этой деревни, до сломанной ноги…

В наше беспечное детство. Когда мы еще ничего не знали о мире вокруг нас.

— Это неважно, — выдавливает он. Жизнь словно вытекает из его тела вместе со словами. — Меня укусили еще раньше, во время побега из дома.

У меня в груди все обмирает.

— Я давно не жилец, — говорит Трэвис, открывая глаза.

Сил хватает только одними губами произнести: «Почему?» Голос куда-то пропал, я не могу извлечь ни звука из своего содрогающегося тела. Сглатываю слюну. И начинаю тереть Трэвису лоб, скользкий от пота и крови. Потом склоняю к нему голову, мои губы замирают над его губами, и в памяти невольно встают те вечера в соборе, когда я рассказывала ему истории про океан.

— Давай я помолюсь за твое здоровье, — шепчу я. Из носа бегут слезы, глаза опухли.

— Молитвы не твой конек, — с едва слышным смехом произносит Трэвис. — Тобой никогда не двигала любовь к Богу. Вот к небылицам — да.

Зажмурившись, я качаю головой:

— Это была любовь к тебе…

Он снова тихонько смеется — больше похоже на выдох, чем на смех.

— Если бы!

Я прижимаю его еще крепче: мне хочется выдавить заразу из его тела, очистить его кровь своей любовью.

— Прости, — шепчу я. — Прости, прости…

Меня захлестывают безудержные рыдания.

Я думаю лишь о том, как ужасно потратила свой последний день с Трэвисом на бессмысленную ругань. А ведь должна была любоваться его лицом, запоминая каждую черточку… Пересчитывать веснушки на плечах.

До меня доходит, что я больше никогда не увижу его солнечную улыбку, от которой в уголках его глаз появляются маленькие морщинки, никогда не увижу его прихрамывающую походку…

Не почувствую прикосновения шершавой ладони к своей щеке.

А сколько всего я еще не успела о нем узнать и уже никогда не узнаю! Боятся ли его ступни щекотки и какой длины у него большие пальцы на ногах? Снились ли ему в детстве кошмары? Какие он любит звезды, каких зверей обычно видит в облаках? Чего боится? О чем часто вспоминает?

Я уже не успею узнать все это. Мне хочется остановить время, мне хочется лишь чувствовать тепло Трэвиса и ни о чем не думать, но сердце разрывается от горя: сколько всего я упустила, сколько времени потратила зря…

Нам не видать счастливого будущего. И я даже не успею толком запомнить своего любимого, уже сейчас я начинаю его забывать.

Нет, я не готова к этому, не готова к его смерти.

— Расскажи мне про океан, Мэри, — просит Трэвис. — Расскажи мне о месте, где нет всего этого.

Я качаю головой:

— Океан — это ерунда. Он такой же, как все остальное.

Трэвис берет меня за подбородок — и пальцы у него на удивление сильные.

— Пообещай, что пойдешь к океану.

— Но ты сказал…

— Забудь, что я говорил. Пообещай, что попробуешь за меня соленую воду.

Я хочу повернуть время вспять, остановить его неумолимый бег. Я хочу схватить эти мгновения и крепко прижать к себе, чтобы не ускользали. Но я не могу. Трэвис роняет руку.

— Нет! — Я вцепляюсь в него, не отпускаю. — Я выбираю тебя! Не нужен мне океан!

— Пообещай, Мэри, — повторяет он, но его голос уже очень слаб, в легких что-то хрипит.

— Я люблю тебя!

Он не отвечает. Его больше нет.

А потом кто-то оттаскивает меня в сторону.

— Нет!

Я сопротивляюсь из последних сил, но все бесполезно. Это Гарри. Он опускает меня на землю по другую сторону тропы. Я хочу вскочить и броситься к Трэвису.

— Не подходи к нему. — Он не позволяет мне даже встать.