/ / Language: Русский / Genre:det_maniac, / Series: Темперанс Бреннан

Уже Мертва

Кэтти Райх

Серийный убийца на городских улицах... Монстр в человеческом обличье, не просто лишающий жизни молодых женщин, но – изощренно уродующий тела своих жертв... Патологоанатом доктор Бреннан не сомневается: эти преступления связаны между собой. Но как убедить в этом полицию? Только сыграть партию "соло" – провести собственное расследование. Пусть даже это поставит под угрозу ее жизнь...

Кэтти Райх. Уже мертва АСТ Москва, АСТ, Хранитель Москва 2006 5-17-038535-8, 5-9713-3244-9, 5-9762-0485-6, 985-13-8865-3 Kathy Reichs Deja Dead Temperance Brennan-1

Кэтти Райх

Уже мертва

Посвящается Карлу и Марии Райх, самым добрым и щедрым людям

1

Собирая по кусочкам череп человека, погибшего во время взрыва цистерны с пропаном, я старалась не углубляться в раздумья о его судьбе. Прямо передо мной лежали две части черепной коробки. Третья часть, склеенная из мелких фрагментов, сохла в наполненной песком чаше из нержавеющей стали. Для установления личности человека костей вполне достаточно. Коронеру ничего другого и не требовалось.

Происходило это ближе к вечеру, в четверг, 2 июня 1994 года. Пока клей высыхал, я практически бездельничала. До события, перевернувшего мою жизнь, а впоследствии и коренным образом изменившего мое представление о границах человеческой извращенности, оставалось минут десять. Я с наслаждением любовалась рекой Святого Лаврентия. Восхитительный вид из окна – единственное преимущество моего тесного углового офиса. Когда смотрю на воду, особенно на медленное течение, я ощущаю прилив сил.

Мысли плавно переключились на предстоящий уик-энд. В нынешние выходные я планировала съездить в Квебек, хотя точно ничего еще не решила. За целый год постоянной работы в Монреале в качестве судебного антрополога провинции я так еще и не побывала в этом городе и потому с нетерпением ждала подходящего случая отправиться туда.

Я мечтала взглянуть на Авраамовы равнины, полакомиться мидиями и тонкими блинчиками, накупить безделушек у уличных торговцев. Одним словом, почувствовать себя настоящей туристкой и отдохнуть от дел. Мне просто необходимо было провести парочку дней вдали от скелетов, расчлененных тел или только что извлеченных из реки трупов.

Состроить грандиозные планы мне всегда было легко, гораздо сложнее все эти планы осуществить. В большинстве случаев от своих задумок приходится отказываться. Они играют в моей жизни роль своеобразного аварийного люка, которым никогда не пользуешься: я с головой погружена в работу, на все остальное мне не хватает ни времени, ни решительности.

О его присутствии я узнала раньше, чем услышала стук в дверь. Для человека столь грузного двигался он очень тихо, но я почувствовала запах выдержанного трубочного табака и сразу догадалась, кто ко мне пожаловал.

Пьер Ламанш возглавлял "Лаборатуар де медисин легаль" – Судебно-медицинскую лабораторию – на протяжении вот уже почти двух десятков лет. Ко мне в офис он всегда приходил исключительно по делу.

Меня охватило предчувствие чего-то неприятного.

Ламанш тихо стукнул в дверь костяшками пальцев.

– Темперанс?

Полная форма моего имени прекрасно рифмуется с Францией. Ламанш – единственный человек, который никогда не называл меня Темпе. Возможно, потому, что это слово казалось ему лишенным всякого смысла. Или потому что он никогда не бывал в Аризоне. Не знаю.

– Что? – ответила я машинально.

Направляясь в Монреаль впервые, я полагала, что говорю на французском довольно бегло. О том, что буду вынуждена общаться с квебекскими французами, я как-то не задумывалась.

– Мне только что позвонили.

Ламанш уставился на розовый листок бумаги, который держал в руке.

Создавалось впечатление, что в лице этого человека все вертикальное – и длинный прямой нос, и параллельные носу и ушам глубокие складки. Глядя на него, я непременно вспоминала о бассет-хаундах. Наверное, уже в молодости Ламанш выглядел старым. Я не знала, сколько ему лет.

– Двое рабочих из "Гидро-Квебека" нашли сегодня какие-то кости. – Ламанш осмотрел мое лицо изучающим взглядом – оно явно не выражало и намека на радость – и опять уставился в розовый листок. – Прошлым летом недалеко от этого места были обнаружены исторические захоронения, – продолжил он на правильном формальном французском. Ни разговорных сокращений, ни сленга, ни полицейского жаргона я от него не слышала ни разу. – Вы присутствовали на тех раскопках. Наверняка сегодняшняя находка тоже относится к разряду исторических. Я должен отправить кого-то на место ее обнаружения. Необходимо удостовериться, что она не имеет ничего общего со сферой деятельности коронера.

Ламанш поднял голову, вновь отрывая взгляд от своего розового листка, и из-за изменения угла падения на его лицо предвечернего света складки и борозды на нем как будто углубились. Он сделал попытку улыбнуться, и четыре из этих складок искривились.

– Полагаете, находка, о которой вы говорите, археологическая? – спросила я из чистого желания потянуть время.

Отправляться на осмотр места обнаружения человеческих останков в конце недели отнюдь не входило в мои планы. Перед поездкой, намеченной на уик-энд, я должна была успеть забрать из химчистки одежду, выстирать скопившееся грязное белье, купить закончившиеся лекарства, заправить машину и объяснить Винстону – работнику, следившему за нашим домом, – как ухаживать за моим котом.

Ламанш кивнул.

– О'кей, – пробормотала я, хотя совсем не считала, что все о'кей.

Он протянул мне листок.

– Распорядиться, чтобы вас отвезли туда на служебной машине?

Я посмотрела ему в глаза, старательно скрывая злость:

– Нет, спасибо. Доеду на своей.

Я прочла написанный на бумаге адрес. Место, куда мне предстояло отправиться, находилось недалеко от моего дома.

Ламанш удалился так же тихо, как и пришел. Он неизменно носил обувь на каучуковой подошве, его карманы всегда были пусты, так что ни шелест бумажек, ни бренчание ключей или монет не выдавали его присутствия. Он приближался подобно речному крокодилу – совершенно бесшумно. На некоторых из моих сотрудников это нагоняло страх.

Я уложила в рюкзак комплект спецодежды и резиновые сапоги, надеясь, что ни то ни другое не понадобится, взяла ноутбук, портфель и украшенную вышивкой сумку, напоминающую буфетную скатерть, – в тот сезон такие были в моде. Мне страстно хотелось верить, что я не появлюсь в офисе до понедельника, но в мысли настойчиво вклинивался голос интуиции. Он твердил, что мои надежды абсолютно напрасны.

* * *

Лето в Монреале похоже на танцовщицу румбы – всю в кружевах, ярких одеждах, с мелькающими перед взглядами зрителей обнаженными бедрами, с поблескивающей от пота кожей. Неуемное, пышное празднество, которое начинается в июне, а заканчивается в сентябре.

Этого времени года ждут с нетерпением, а встретив, смакуют каждую минутку. Летом монреальская жизнь перемещается на улицы. После долгой холодной зимы вновь открываются летние кафе, велосипедные дорожки заполняются велосипедистами и роллерами, один за другим следуют различные фестивали, тротуары от изобилия народа превращаются в некий людской водоворот.

Лето на реке Святого Лаврентия совсем не такое, как в Северной Каролине – штате, где я родилась и выросла. На моей родине отличить зиму от осени, весны или лета без календаря очень сложно.

Весеннее возрождение Севера произвело на меня гораздо более глубокое впечатление, чем суровость морозов. Оно помогло мне излечиться от тоски по дому, которой я страдала в течение долгих мрачных и холодных зимних месяцев.

Все эти мысли крутились в моей голове, когда я проезжала под мостом Жака Картье, сворачивала на запад, ехала мимо растянувшегося вдоль берега реки пивоваренного завода Молсона, мимо круглой башни комплекса "Радио Канада".

Я размышляла о судьбах людей, заключенных в тиски городской суеты, – об обитателях индустриального пчельника, наверняка, так же как и я, мечтающих об освобождении. Они представлялись мне взирающими сквозь темные прямоугольники очков на яркое солнце, погруженными в мечты о лодках, велосипедах и теннисных туфлях, смотрящими на часы, завороженными июнем.

Я опустила оконное стекло и включила радио.

Жерри Буле пел "Les Yeux du Соег". Я перевела: "Глаза сердца". В моем воображении невольно возник образ крепкого темноглазого человека с рассыпавшимися в художественном беспорядке кудрями. Человека, влюбленного в музыку. Буле умер в сорок четыре года.

* * *

Исторические раскопки. Каждый судебный антрополог сталкивается в своей практике с подобной работой. Дело приходится иметь со старыми костями, не вырытыми из земли собаками, строителями, могильщиками, весенними разливами рек. Коронер – смотритель смерти в провинции Квебек. Если ты умираешь не так, как подобает – не под наблюдением врача, не в кровати, – коронер желает знать, от чего ты умер. Если твоя гибель грозит унести за собой жизни других людей, ему об этом непременно должно быть известно.

Коронер ищет объяснение любой насильственной, внезапной или преждевременной смерти, но участь тех, кто отдал Богу душу давным-давно, его не интересует. Быть может, когда-то этих людей убили, или их уход из жизни извещал окружающих о начале какой-нибудь эпидемии, но с тех пор прошло слишком много времени. Когда древность останков умерших определена наверняка, они передаются археологам.

Я ехала и молилась, чтобы нынешняя находка оказалась именно такой.

Ловко пробравшись сквозь толпу машин в центре города, я уже через пятнадцать минут подъехала к месту, адрес которого дал мне Ламанш. Гран-Семинер. Остаток от огромных владений, принадлежавших когда-то католической церкви. Гран-Семинер занимает приличный участок земли в самом сердце Монреаля. В центре. Я живу совсем недалеко.

Гран-Семинер – серые мрачные замки окружены обилием зелени, ровными газонами и каменной крепостной стеной со смотровыми башнями. В море цементных гигантов города местечко это представляет собой зеленый островок и служит безмолвным напоминанием о некогда влиятельном и важном образовательном учреждении.

В дни, когда церковь переживала свои лучшие времена, сюда приезжали тысячи молодых людей из разных семей, чтобы выучиться на священников. Есть здесь семинаристы и сейчас, но их очень мало.

Здания покрупнее сдаются теперь в аренду, в большинстве других Священное Писание и теологические беседы заменены факсимильными машинами и Интернетом. Возможно, метафора сия прекрасно подходит для описания современной жизни. Мы слишком увлечены общением друг с другом, чтобы задумываться о всемогущем Творце.

Я остановилась на небольшой улочке напротив Гран-Семинер и посмотрела на восток, в сторону Шербрука, туда, где стоят семинарские здания, занимаемые теперь Монреальским колледжем. Не заметив ничего необычного, высунула в окно руку, спокойно свесила ее вниз и перевела взгляд в противоположную сторону. Почувствовав боль от соприкосновения с разогретым на солнце пыльным машинным металлом, я тут же втянула руку обратно, как краб, до которого дотронулись палкой.

В это мгновение мое внимание привлекло к себе нечто бело-синее. Патрульная машина с надписью "Полиция города Монреаль" на боку заграждала собой западный вход на территорию семинарии и на фоне средневековой каменной крепости выглядела по меньшей мере неуместно. Прямо перед машиной темнел серый грузовик "Гидро-Квебека". Из его кузова торчали лестницы и трубы, так что он походил на космический корабль. Рядом с грузовиком стояли, о чем-то разговаривая, человек в форме офицера полиции и двое рабочих.

Я свернула налево и влилась в поток двигавшихся в западном направлении на Шербруке машин, радуясь отсутствию репортеров. В Монреале столкновение с прессой – двойное испытание, ведь здесь в ходу и английский, и французский. Когда на меня давят при помощи одного-то языка, я не отличаюсь особенной любезностью. А отбиваясь от двойной атаки, становлюсь прямо-таки грубой.

Ламанш был прав. Прошлым летом я принимала участие в работах, проводимых именно в этом месте. Теперь я вспомнила все в подробностях. Тогда здесь обнаружили человеческие кости во время ремонта водопровода – наткнулись на старое церковное кладбище. Дело было передано археологам и закрыто. Я надеялась, что и на сей раз все закончится тем же.

Подъехав к грузовику, я остановила "мазду" прямо перед ним. Мужчины прекратили разговор и повернули головы в мою сторону.

Когда я вышла из машины, офицер озадаченно нахмурился. Несколько мгновений он стоял на месте, будто обдумывая что-то, потом зашагал ко мне. На его лице не появилось и намека на улыбку. Возможно, в это время – в пятнадцать минут третьего – подходила к концу его смена, и ему совсем не хотелось торчать сейчас у Гран-Семинер. Но мне ведь тоже не хотелось.

– Проезжайте дальше, мадам. Останавливаться здесь запрещено, – произнес он, указывая рукой, куда мне следует переместить машину.

Подобным жестом отгоняют мух от салата из помидоров.

– Я доктор Бреннан, – ответила я, захлопывая дверцу "мазды". – Из Судебно-медицинской лаборатории.

– Вы от коронера? – недоверчиво, будто следователь КГБ, спросил офицер.

– Да. Я судебный антрополог, – медленно, как учитель начальной школы, ответила я. – Занимаюсь эксгумацией и обследованием останков. Надеюсь, это дает мне право оставить машину там, где я ее остановила?

Я достала удостоверение, протянула ему и прочла имя на небольшом металлическом прямоугольнике над карманом его рубашки: "Констебль Кру".

Кру посмотрел на фотографию в удостоверении, потом на меня. Ясное дело, моя внешность его смутила. Неудивительно – я планировала сегодня целый день заниматься восстановлением черепа, поэтому и оделась для работы с клеем. Выцветшие коричневые джинсы, джинсовая рубашка с закатанными до локтей рукавами и высокие кроссовки на босу ногу. Большая часть волос скрыта под беретом. Те, что выбились из-под него, мягкими завитками лежали на лице, висках и шее. Я вся была перепачкана клеем и наверняка больше походила на домохозяйку средних лет, оторванную от поклейки обоев, чем на судебного антрополога.

Офицер тщательно изучил удостоверение и без слов вернул его мне.

– Вы видели останки? – поинтересовалась я.

– Нет. – Жестом, каким подбрасывают в воздух монету, он махнул в сторону двух рабочих, выжидающе смотревших на нас. – Останки нашли вот эти люди. Они же позвонили в полицию. И проводят вас к нужному месту.

Кажется, констебль Кру умеет общаться лишь посредством простейших предложений, отметила я.

– Я присмотрю за вашей машиной, – предложил констебль.

Я кивнула, но Кру этого не увидел, так как уже отвернулся. Рабочие молча смотрели на меня. На обоих защитные очки, и когда тот или другой делал малейшее движение головой, в стеклах оранжевым светом отражалось дневное солнце. Вокруг рта у каждого перевернутой буквой U темнели усы.

Мужчина, что стоял слева, – худой, смуглый, чем-то напоминавший рэт-терьера, – был явно старше второго. Он сильно нервничал – об этом свидетельствовал взгляд, перескакивающий с предмета на предмет, с одного человека на другого, словно пчела, которая пробует пыльцу распустившихся пионов, влетая в каждый из цветков и тут же из него вылетая. Он смотрел на меня, куда-то в сторону, потом опять на меня и вновь отводил глаза, будто боялся, что встреча взглядом с кем бы то ни было вынудит его совершить нечто такое, о чем впоследствии придется сильно пожалеть. Мужчина переминался с ноги на ногу, горбился, спохватываясь, расправлял плечи и снова сутулился.

Его напарник был гораздо выше, с обветренным лицом и жидкими прямыми длинными волосами, затянутыми в хвостик. Когда я приблизилась, он улыбнулся, обнаружив отсутствие нескольких передних зубов. Я решила, что более разговорчивый из двоих именно этот.

– Bonjour. Comment ca va? – воскликнула я по-французски. – Здравствуйте. Как поживаете?

– Bien. Bien, – ответили рабочие, одновременно кивая. – Хорошо.

Я представилась, спросила, известно ли полиции, что именно найдено. Рабочие опять закивали.

– Расскажите мне, пожалуйста, все по порядку.

Произнося эти слова, я достала из рюкзака небольшой, скрепленный пружиной блокнот, открыла его, взяла шариковую ручку, щелкнула кнопкой, выдвигая головку стержня, и ободряюще улыбнулась.

"Хвостик" с готовностью заговорил. Слова полились из него бурным потоком – так школьники высыпают из класса на перемену. Я чувствовала, что для него произошедшее – необычное приключение.

Он говорил быстро и глотал окончания – наверное, был родом из какого-то района в верховьях реки. Приходилось слушать предельно внимательно.

– Мы занимались уборкой. – Он указал на линию электропередачи над нашими головами, потом обвел рукой участок земли под ней. – В наши обязанности входит обеспечивать чистоту участков, прилегающих к опорам с проводами.

Я кивнула.

– Когда я спустился в небольшой овраг вон там, – он повернулся в сторону леска на окраине семинарской территории и махнул рукой, – то почувствовал какой-то странный запах.

Слова его застыли в воздухе, взгляд был прикован к деревьям. На протяжении некоторого времени рабочий стоял не двигаясь, словно загипнотизированный.

– Говорите, запах был странным? – спросила я.

"Хвостик" медленно повернул голову и посмотрел мне в глаза.

– Не то чтобы странным... – Он закусил губу и замолчал, наверное, выбирая из своего лексикона наиболее подходящие слова. – Так пахнет смерть. Понимаете, о чем я?

Я продолжала вопросительно смотреть на него.

– Представьте себе, что какой-нибудь зверек забивается в угол и там подыхает... – Рабочий пожал плечами.

Я знала, о чем речь, запах смерти прекрасно мне известен. Я кивнула.

– Я подумал, что там померла собака или енот, – опять заговорил "Хвостик". – Вот и принялся ощупывать граблями землю в том месте, где запах чувствовался особенно сильно. Думал, найду кучку костей. – Он еще раз пожал плечами.

– Угу, – промычала я, ощущая все больший дискомфорт. Древние кости не пахнут.

– Через несколько минут я позвал Джила... – "Хвостик" повернулся к старшему товарищу, ожидая от него подтверждения своим словам. Но тот смотрел в землю и не произносил ни звука. – Мы начали осматривать место вдвоем. И скоро кое на что наткнулись. Только, по-моему, это не собака и не енот.

Договорив последнее слово, он скрестил руки на груди, потупил взгляд и принялся раскачиваться с пятки на носок.

– Почему вы так решили? – спросила я.

– Собаки не бывают такими здоровенными.

Не закрывая рта, "Хвостик" принялся ощупывать языком одно из тех мест на верхней десне, где когда-то крепился зуб. Кончик языка в дырке между уцелевшими зубами напоминал копошащегося в земле червяка.

– Это все? – спросила я.

Червяк исчез.

– Что вы имеете в виду?

– Может, помимо костей, вы нашли еще что-нибудь? – уточнила я.

– Нет, но... – "Хвостик" развел руки в стороны, показывая размеры чего-то довольно крупного. – Там лежит большой полиэтиленовый пакет, а в нем... – Он повернул руки ладонями вверх, а предложение так и не закончил. – Мы увидели в костях...

– Что? – спросила я, тревожась все сильнее и сильнее.

– Une ventouse, – быстро, растерянно и в то же время возбужденно произнес он.

Джил, судя по всему, чувствовал себя так же взволнованно, как я. Теперь он опять смотрел по сторонам, но еще более суетно, чем прежде.

– Что, простите? – переспросила я, думая, что неправильно поняла последнее слово "Хвостика".

– Une ventouse, – повторил тот. – Вантуз. Для ванной.

Он изобразил процесс применения приспособления, о котором толковал: наклонившись, обхватил ладонями воображаемую ручку, делая руками характерные движения. Сия маленькая пантомима была в данных обстоятельствах настолько неуместной, что подействовала на меня ужасающе.

– Проклятие, – пробормотал Джил по-французски, вновь опуская голову и уставясь в землю.

Я внимательно оглядела его, кое-что добавила к своим записям и убрала блокнот.

– Там сухо?

Мне жутко не хотелось без особой надобности облачаться в спецодежду и резиновые сапоги.

– Ага, – ответил "Хвостик" и повернулся к Джилу, ожидая, что тот подтвердит его "ага".

Но Джил никак не отреагировал, даже не пошевельнулся.

– О'кей, – сказала я. – Показывайте мне дорогу.

Я очень надеялась, что выгляжу спокойной.

"Хвостик" зашагал по траве в сторону леска. Мы с Джилом последовали за ним.

Постепенно мы спустились в небольшой ров. Кусты и деревья на его дне росли густо. Я шла вслед за "Хвостиком", углубляясь в самые заросли, принимая у него из рук крупные ветки, которые он отгибал в сторону, и передавая их Джилу. Тонкие ветки хлестали по лицу, цеплялись за волосы.

Сильно пахло сырой землей, травой и перегнившими листьями. Солнечный свет сквозь кроны деревьев проникал сюда неровными потоками, покрывая землю причудливыми узорами, похожими на рассыпанные повсюду частички паззлов. Косые лучи тут и там отыскивали проходы среди густой листвы и пробирались вовнутрь. Было видно, как в пространстве, залитом светом, в медленном танце кружат пылинки.

Перед лицом моим роились насекомые, я слышала их приглушенное жужжание. В ноги впивались колючки каких-то растений.

На самом дне рва "Хвостик" остановился, чтобы лучше сориентироваться, потом повернул налево. Я зашагала за ним, хлопая ладонями по пикирующим на меня комарам, отгибая ветки, щуря глаза и осматриваясь по сторонам сквозь тучи мошкары. Одна какая-то букашка так и норовила сесть мне на роговицу. По лицу стекали струйки пота, волосы повлажнели, а те пряди, что выбились из-под берета, прилипли ко лбу и к шее. Но волноваться за свой внешний вид мне не было нужды.

Когда до трупа оставалось ярдов пятнадцать, провожатый мне был уже не нужен. Я почувствовала дух смерти – еще довольно слабый, смешанный с суглинистым запахом леса и теплого предвечернего солнца, однако ясно ощущаемый. Так смердит только разлагающееся тело. С каждым последующим шагом сладковатое зловоние, подобно стрекоту приближающейся цикады, становилось все более и более интенсивным, а вскоре поглотило все остальные запахи. Ароматы мха, перегноя, сосны и неба – ничего этого больше нельзя было различить. Чувствовалась лишь вонь гниющей плоти.

Джил остановился, решив, по-видимому, не смотреть на кошмарную находку повторно. Запаха было вполне достаточно. Молодой рабочий, прошагав вперед еще футов десять, повернулся ко мне, тоже остановился и без слов указал на бесформенное возвышение, частично покрытое листвой и почвой. Над ним кружила стая жужжащих мух.

Желудок свело. Внутренний голос навязчиво заталдычил: "Я же тебе говорила!" С ежесекундно усиливающимся страхом я положила рюкзак у дерева, достала хирургические перчатки и осторожно направилась к возвышению. Приблизившись, сразу заметила свежую траву, выдернутую рабочими из земли. Представившаяся мне картина подтвердила самые худшие опасения.

Из засыпанной листвой почвы выдавалась аркада ребер. Их концы, отделенные от грудины, напомнили мне шпангоуты корабля. Я наклонилась, тщательнее рассматривая кости. Мухи с переливающимися на солнце сине-зелеными тельцами в знак протеста зажужжали громче. Я смахнула с ребер землю и увидела, что они крепятся к куску позвоночника.

Сделав глубокий вдох, натянула латексные перчатки и начала удалять с костей сухие листья и сосновые иглы. Когда на очищенный позвоночник упали солнечные лучи, из него выскочили перепуганные жуки. Насекомые бросились врассыпную, одно за другим исчезая из виду.

Я не обратила на них особого внимания, продолжая заниматься делом. Медленно и осторожно я очистила участок примерно в три квадратных фута. Минут через десять мне было уже ясно, что именно нашли Джил и его товарищ. Убрав волосы с лица тыльной стороной ладони, я выпрямила спину и осмотрела кости.

Передо мной лежало туловище, частично превратившееся в скелет: грудная клетка, позвоночник и таз, все еще скрепленные высохшими мышцами и связками. Соединительные ткани прочны, они на протяжении нескольких месяцев, а то и лет удерживают кости в суставах. Не то что мозг и внутренние органы, разлагающиеся при помощи бактерий и насекомых порой за несколько недель.

Я осмотрела коричневые засохшие остатки мягких тканей, прилипшие к внутренним поверхностям костей в районе груди и брюшной полости.

Я сидела на корточках, окруженная стаей мух и желтыми пятнами света. Ясно было, что найденный труп – человеческий и что пролежал он здесь довольно недолго.

Еще я понимала, что на территории семинарии кости оказались отнюдь не случайно. Этого человека убили, а от тела, привезя его сюда, просто избавились. Останки лежали на полиэтиленовом пакете – на кухне в такие выбрасывают мусор. Пакет этот, видимо, использовали для перевозки туловища. Голова и конечности жертвы отсутствовали, личных вещей или каких бы то ни было других предметов я тоже не увидела. Кроме одного.

В самом центре таза, прижатый к крестцу боковой частью красного резинового наконечника, с устремленной ровно вверх, к шее, деревянной ручкой, лежал хозяйственный вантуз. Он почему-то напомнил мне перевернутую вверх ножкой церковную чашу. Было понятно, что кто-то поместил сюда эту штуковину намеренно. Я в ужасе подумала, что мысль о церковной чаше пришла мне в голову не случайно.

Я поднялась на ноги и осмотрелась вокруг, ощущая из-за смены положения легкую боль в коленях. По опыту я знала, что иногда отдельные части трупов вырывают из помойных баков и уволакивают на довольно приличные расстояния животные. Собаки часто прячут подобные находки в низкорослых кустарниках, а норные зверьки растаскивают потом отдельные их фрагменты – кости и зубы – по своим подземным обиталищам. Я отряхнула с рук землю и внимательнее оглядела почву, ища глазами входы в норы, но ничего такого не обнаружила.

Мухи продолжали жужжать. Откуда-то с Шербрука донесся звук сирены. Воспоминания о других лесах, других могилах, других костях замелькали в мозгу, как отрывки из разных кинофильмов. Я стояла абсолютно неподвижно, предельно напрягая внимание, и продолжала всматриваться в кости. Неожиданно я скорее почувствовала, чем увидела некое несоответствие. Подобно солнечному лучу, отразившемуся от зеркальной поверхности, это ощущение исчезло прежде, чем мои нейроны сумели сформировать образ. Заметив какое-то едва уловимое движение сбоку, я повернула голову. Ничего. Я насторожилась, хотя уже сомневалась, что вообще что-то видела, и отогнала мух от лица.

Становилось прохладнее.

Черт возьми! – выругалась я мысленно. Налетел ветерок, и сухие листья на земле заколыхались. Внезапно я опять почувствовала нечто похожее на солнечный луч, отразившийся от какой-то поверхности. Не понимая, чем вызвано это ощущение, сделала несколько шагов в сторону и остановилась. Каждая клеточка всего моего существа сосредоточилась на солнечном свете и тенях.

Ничего.

Конечно, ничего, глупая, сказала я себе. Что тут может быть? Здесь даже мух-то нет.

В это мгновение взгляд мой зафиксировал колебание света в воздухе над куском земли, освещенным солнцем и обдуваемым ветерком. Не было в этом месте ничего необычного, но меня туда словно повлекло. Едва дыша, я подошла и наклонилась. И не удивилась тому, что увидела. Вот! – подумала я.

Из углубления между корнями тополя выглядывал уголок еще одного полиэтиленового пакета. И корни, и пакет окружали лютики, растущие меж сорняков на тонких стеблях. Ярко-желтые цветки казались беглянками с иллюстраций к сказкам Беатрис Поттер, их свежесть резко контрастировала с тем, что – я знала это – было спрятано в пакете.

Я шагнула ближе к дереву, под моими ногами затрещали сухие ветки и листья. Взялась за угол пакета, предварительно очистив его от травы, и осторожно потянула. Никакого результата. Тогда я обмотала полиэтиленом кисть, потянула сильнее, и пакет сдвинулся с места. Перед лицом закружили насекомые. По спине потекли струйки пота, а сердце застучало, как ударные в хард-роковой группе.

Наконец я оттащила пакет в сторону, чтобы рассмотреть, что внутри. Быть может, мне подсознательно захотелось уйти с ним подальше от цветов миссис Поттер. Что бы ни лежало в нем, весило оно немало, но я догадывалась, что это. И не ошиблась.

Как только я раскрыла пакет, в нос ударил резкий запах гниения.

Я заглянула вовнутрь.

И увидела уставившееся на меня человеческое лицо. Спрятанная от насекомых, ускоряющих процесс распада, плоть убитого разложилась лишь частично. Но жара и влага превратили ее в маску смерти, теперь лишь отдаленно напоминавшую лицо человека. Глаза под полуопущенными веками ссохлись, нос сдвинут набок, ноздри сдавлены и вмяты в раздутую щеку. Губы загнулись вовнутрь, обнажая в застывшей усмешке два ряда идеальных зубов. Неестественно белое, пропитанное влагой лицо лежало на черепе как обертка. Его обрамляли блекло-рыжие волосы – тусклые спирали, прилепленные к черепной коробке расплавившейся мозговой тканью.

Потрясенная, я закрыла пакет и, вспомнив о рабочих из "Гидро-Квебека", повернулась и посмотрела туда, где мы расстались с "Хвостиком". Тот пристально наблюдал за мной с того же самого места. Его напарник так и стоял несколько дальше, ссутулив плечи и глубоко засунув руки в карманы рабочих штанов.

Я скинула перчатки и зашагала назад, к полицейской машине. Ни Джил, ни "Хвостик" ничего мне не сказали, но я услышала шарканье ног и хруст веток у себя за спиной и поняла, что оба последовали за мной.

Констебль Кру стоял, опершись на капот. Когда я вышла из леска, он сразу заметил меня, однако позы не изменил. Прежде мне всегда доводилось работать с более дружелюбными личностями.

– Могу я воспользоваться вашей рацией? – без объяснений спросила я, давая понять, что тоже умею быть крутой.

Констебль оттолкнулся от капота обеими руками, выпрямился, прошел к дверце водителя, через раскрытое окно достал микрофон и вопросительно на меня уставился.

– Убийство, – ответила я.

Констебль явно удивился, мгновенно помрачнел и нажал кнопку вызова.

– Отдел убийств, – сказал он диспетчеру.

Последовала обычная проволочка – сигналы переключений и шумы помех, а спустя некоторое время прозвучал раздраженный голос детектива.

– Клодель, – назвал себя он.

Констебль Кру передал мне микрофон. Я представилась и объяснила, где нахожусь.

– Обнаружено тело убитого человека, – сообщила я. – Предположительно женщины. Вероятнее всего, обезглавлено и перевезено сюда намеренно. Советую немедленно прислать следственно-оперативную группу.

Клодель ответил не сразу. Сегодняшняя новость никому не нравилась.

– Что, простите? – спросил он наконец.

Я повторила и попросила его сразу после звонка в морг передать данную информацию Пьеру Ламаншу. Тот все еще, наверное, думал, что дело передадут археологам.

Я отдала микрофон Кру, внимательно прослушавшему каждое мое слово, и напомнила ему повторно допросить рабочих. Он смотрел на меня как человек, которому грозит срок от десяти до двадцати лет. По виду констебля было понятно, что сегодняшнее событие не скоро сотрется у него из памяти. Только вот я не особенно ему сочувствовала.

Итак, о поездке в Квебек придется забыть. Направляясь к своему кондоминиуму, удаленному от места обнаружения трупа всего на несколько небольших кварталов, я размышляла о том, что в ближайшее время многим из нас придется забыть о спокойствии. Как выяснилось позднее, я была права. Но тогда еще даже не догадывалась, с каким неописуемым ужасом мы столкнулись.

2

Последующий день с самого утра был таким же теплым и солнечным. В обычных условиях это непременно положительно повлияло бы на мое настроение. Я отношусь к тому типу женщин, чье восприятие мира напрямую зависит от показаний барометра. В это утро на погоду я не обратила никакого внимания.

В девять я уже вошла в четвертый кабинет – кабинет аутопсии, самое небольшое из отделений "Лаборатуар де медисин легаль", специально оснащенное дополнительной вентиляционной системой. Я часто здесь работаю, потому что большинство дел, которыми я занимаюсь, требуют хорошего проветривания. Хотя и проветривание не особенно помогает. Полностью уничтожить выдержанный запах смерти не может ничто – ни вентиляторы, ни дезинфицирующие средства.

За работу над останками, найденными у Гран-Семинер, я тоже, разумеется, принялась в четвертом кабинете. Прошлым вечером, быстро поужинав, я вернулась на место обнаружения костей, и мы тщательно его обследовали. В двадцать один тридцать останки уже были доставлены в морг. Теперь они лежали в специальном пакете на каталке справа от меня. Дело под номером 26704 мы обсудили сегодня утром на планерке. После стандартной первичной обработки найденного трупа им должен был заняться один из пяти патологоанатомов, работавших в нашей лаборатории. Так как труп почти превратился в скелет, а оставшиеся мягкие ткани слишком сильно прогнили для обычной аутопсии, к делу подключили меня.

Один из патологоанатомов позвонил утром и сообщил, что заболел. Просто ужас – на сегодня было запланировано целых четыре аутопсии. Следовало вскрыть и обработать тела найденных дома мертвыми пожилых супругов, подростка, прошлой ночью покончившего жизнь самоубийством, и человека, изуродованного до неузнаваемости в загоревшемся автомобиле. Я сказала, что буду работать со скелетом одна.

Облачившись в зеленые хирургические одежды, защитные пластиковые очки и латексные перчатки, я очистила и сфотографировала голову. Сегодня же утром должны были сделать ее рентген, потом прокипятить для удаления разложившейся плоти и мозговой ткани. Лишь после этого я могла заняться детальным исследованием черепных особенностей.

Я усердно изучила волосы, надеясь обнаружить в них какие-нибудь волокна или другие трассеологические доказательства. Разъединяя влажные пряди, я невольно представляла себе, как жертва в последний раз в своей жизни расчесывается, гадала, что она испытывала в те минуты – удовольствие, разочарование, безразличие? Хорошо укладывались в тот день ее волосы или не очень? Без пяти минут мертвые волосы.

Прогнав из головы посторонние мысли, я положила в пакетик образец волос и отправила его биологам для микроскопического анализа. Вантуз и полиэтиленовые упаковки, в которых лежали голова и туловище, уже передали в лабораторию для проверки на наличие отпечатков пальцев, жидких выделений организма жертвы или убийцы либо каких-нибудь других следов.

Три часа, потраченных нами вчера вечером на ползание по грязи, прочесывание травы и листьев и переворачивание камней и веток, не принесли никаких результатов. Мы работали до тех пор, пока не наступила темнота, но так ничего и не нашли. Ни одежды. Ни обуви. Ни драгоценностей. Ни личных вещей. Следственно-оперативная группа намеревалась продолжить поиски и сегодня, но я сомневалась, что им удастся что-нибудь обнаружить. Я уже настроилась на то, что ни этикетки или бирки производителей, ни застежки, ни пряжки, ни украшения, ни оружие, ни веревки, ни порезы либо входные отверстия пуль в одежде – ничто не поможет мне в работе. Я была уверена, что найденное тело привезли на место обнаружения уже обезображенным, абсолютно голым и лишенным всего, что связывало его с жизнью.

Я вновь повернулась к пакету с остатками ужасающих костей, собираясь предварительно осмотреть их. Туловище и конечности тоже должны были очистить для осуществления полного анализа.

Кстати, руки и ноги мы нашли почти сразу. Убийца аккуратно уложил их в отдельные пакеты и тоже выбросил подобно скопившемуся за неделю мусору.

Я загнала разгоревшуюся ярость в дальний угол души и заставила себя сосредоточиться.

Достав расчлененные части тела жертвы, я разложила их в анатомическом порядке на стальном столе для вскрытия посередине кабинета. Первым делом расположила в самом центре туловище грудной клеткой кверху. Оно сохранилось хуже всего остального, ведь в отличие от головы, лежавшей в плотно закрытом пакете, было доступно всем насекомым. Кости довольно прочно крепились друг к другу сухими, походившими на выделанную кожу мускулами и связками. Я только сейчас заметила, что в позвоночнике не хватает самых верхних позвонков, но понадеялась, что найду их прикрепленными к голове, которую уже унесли. Внутренние органы практически отсутствовали.

По бокам туловища я приложила руки, к нижней части – ноги. Солнечный свет на конечности, хранившиеся в плотно закрытом пакете, не попадал, поэтому они не иссушились, как ребра и позвоночник, и их покрывали разложившиеся мягкие ткани. Я старалась не обращать внимания на влажные бледно-желтые дорожки, образовывавшиеся под каждой рукой и ногой жертвы, пока я осторожно переносила их из пакета на стол. Когда на труп попадает свет, из него начинают выползать личинки. Вот и сейчас личинки падали на стол, со стола на пол, прямо к моим ногам, медленным нескончаемым дождем. Блекло-желтые корчащиеся зернышки. Я старалась не наступать на них. Никак не могу привыкнуть.

Я взяла планшет и принялась заполнять форму.

Имя: Inconnue. To есть – неизвестно.

Дата проведения аутопсии: 3 июня 1994 года.

Следователи: Люк Клодель, Мишель Шарбонно. Отдел убийств, полиция города Монреаль. Сокращенно КУМ.

Добавляя номер полицейского отчета, номер морга и номер "Лаборатуар де медисин легаль", или сокращенно ЛМЛ, я с уже привычным негодованием размышляла над пренебрежительной безразличностью существующей системы. Когда человек погибает насильственной смертью, он лишается всего личного. У него отнимают не только жизнь, но и достоинство. Тело обрабатывают, обследуют, фотографируют и на каждом этапе обозначают новым набором цифр. Жертва становится уликой, экспонатом для полицейских, патологоанатомов, специалистов судебной медицины, судей и присяжных. Нумерация. Фотоснимки. Образцы. Бирка на пальце ноги. Я – активный участник этой системы и не могу смириться с ее безличностью. Она наводит на мысли о лишении человека чего-то самого сокровенного. Я по крайней мере давала бы жертвам имена. И тогда к списку страданий, которые умерший уже перенес, не добавлялось бы еще и обезличивание смертью.

Описание скелета я вопреки своим привычкам оставила на потом. В данный момент детективам требовались лишь данные о половой принадлежности, возрасте и расе.

Определить расу жертвы не составляло труда. Ее волосы были рыжими, кожа, судя по всему, светлой, хотя гниение порой вытворяет с трупами невероятные вещи. Для подтверждения своих предположений – о том, что останки принадлежали белому человеку, – мне следовало тщательнее изучить скелет после очистки.

Черты лица жертвы отличались сравнительным изяществом, строение тела – хрупкостью, из чего я сделала вывод, что работаю со скелетом женщины. Длинные волосы ни о чем не говорят.

Я внимательнее рассмотрела таз. Углубление с внешней стороны подвздошной кости широкое и неглубокое. Взглянула на лобковую кость, на место соединения правой и левой частей таза. Кривая, образованная их нижними краями, представляла собой широкую дугу. Спереди каждую половину лобковой кости покрывали небольшие бугорки, формирующие в нижних углах треугольники. Типичная особенность женского скелета. Позднее для достоверности мне следовало произвести точные измерения и компьютерный анализ, но я практически не сомневалась, что имею дело с останками женщины.

Я как раз клала на лобковую кость влажную тряпку, когда телефонный звонок заставил меня вздрогнуть. Я и не сознавала, что работаю в полной тишине. Или что чрезмерно напряжена. Старательно обходя личинки, я прошла к письменному столу и подняла трубку.

– Доктор Бреннан, – проговорила я, поднимая очки на лоб и опускаясь на стул.

На краю столешницы лежала личинка. Концом шариковой ручки я скинула ее на пол.

– Клодель, – послышалось из телефонной трубки.

Дело было поручено двум детективам КУМа: Клоделю и Шарбонно. Я глянула на настенные часы. Десять сорок. Я и не думала, что прошло столько времени. Клодель молчал – по-видимому, считал, что для меня уже в одном его имени содержится достаточно информации.

– В данный момент я работаю как раз над ней, – сказала я. Послышался какой-то металлический скрежещущий звук. – Я...

– Elle? – перебил меня он. "Elle" – это она.

– Да.

Я пронаблюдала, как одна из личинок на полу сократилась в размерах, сделавшись по форме похожей на полумесяц, перевернулась на другой бок, выпрямилась и вновь сократилась. Отличный маневр.

– Белая?

– Да.

– Возраст?

– Примерные данные я предоставлю вам в течение часа. Мне представилось, как Клодель смотрит на часы.

– Хорошо. После ленча буду у вас.

Раздался щелчок. Он ни о чем меня не спросил, просто поставил перед фактом.

Вернувшись к даме на столе для вскрытия, я взяла планшет и перешла к следующей странице отчета.

Возраст. Погибшая была взрослой. При осмотре рта я обнаружила полный комплект коренных зубов.

Я оглядела верхние части рук. Концевые отделы обеих плечевых костей полностью сформировавшиеся, как у взрослого человека. Правую и левую кисти преступник аккуратно отрезал выше запястий. Их я планировала обследовать позднее. Обе бедренные кости тоже выглядели окончательно оформившимися.

Отсутствие на руках кистей очень мне не нравилось. То, что я испытывала, глядя на срезы на запястьях, выходило за рамки обычной реакции на извращение. Я чувствовала что-то еще – едва уловимое, не совсем понятное. Осмотрев вторую ногу и вернув ее на стол, я ощутила вдруг, что на меня находит тот же страх, какой овладел мной вчера в лесу. Я прогнала его и велела себе сосредоточиться на поставленной задаче. На возрасте. Мне предстояло определить, сколько жертве было лет. Если возраст точно установлен, тогда несложно узнать имя. А это самое главное.

Я взяла скальпель и удалила плоть с коленных и локтевых суставов – она отошла с легкостью. Длинные трубчатые кости соответствуют остальным – полностью развиты. Предстояло проверить это посредством рентгена, но я и так знала: рост костей завершен. В суставах никаких артрических изменений. Жертва была взрослой, но довольно молодой. Это подтверждали и здоровые зубы – я осмотрела их еще вчера.

Мне хотелось, чтобы сомнений оставалось как можно меньше. Что-то подсказывало, что и Клодель рассчитывает на большую достоверность.

Я взглянула на ключицы, там где они крепятся к грудине у основания шеи. Несмотря на то что правая была от грудины отделена, поверхность присоединения покрывал плотный узел высохших связок и хряща. Я взяла ножницы, отрезала максимальное количество похожей на выделанную кожу ткани, обернула кость другим влажным лоскутом и вновь переключила внимание на таз.

Сняв мокрую тряпку с лобковой кости, я принялась осторожно пилить скальпелем хрящ, соединявший ее половины спереди. Влага размягчила его, упростив мне работу, но тем не менее дело продвигалось медленно и довольно нудно. Одно неверное движение – и повредишь внутренние поверхности. Когда половины лобковой кости наконец разъединились, я разрезала несколько нитей сухих мускулов, скреплявших позвоночник и таз, отнесла таз к раковине, наполненной водой, и погрузила его в воду нижней частью.

Потом вернулась к телу, сняла тряпку с ключицы, отрезала от нее максимальное количество ткани, наполнила водой пластмассовый контейнер для анализов, поставила его на грудную клетку и опустила грудинный конец ключицы в воду.

Настенные часы показывали двенадцать двадцать пять. Отойдя от стола, я сняла перчатки и расправила плечи. Не спеша. Казалось, на моей спине только что тренировались участники турниров лиги "Поп Уорнер". Я уперла руки в бедра и повращала туловищем. Боль не то чтобы ослабла, но как будто перестала доставлять дискомфорт. В последнее время у меня часто ноет спина, и три часа, проведенные сегодня над столом для вскрытия, естественно, не прошли для нее бесследно. Я не хотела верить – или признавать! – что старею. А недавно обнаружившуюся потребность в очках и, по-видимому, необратимое увеличение веса от пятидесяти трех до пятидесяти шести килограммов я не рассматривала как результат старения. О старении я ничего не желала знать.

Обернувшись, я увидела Даниеля – одного из специалистов по аутопсии. Он наблюдал за мной из наружного офиса. Верхнюю губу Даниеля вдруг свело судорогой, глаза на мгновение закрылись. Напоминая птицу-перевозчика, ожидающую волны, он рывком переместил тяжесть тела на одну ногу, а вторую поджал под себя.

– Когда я тебе понадоблюсь, чтобы сделать рентген, Темпе?

Очки съехали на самый кончик носа, и вместо того чтобы смотреть сквозь стекла, он смотрел поверх них.

– Освобожусь к трем, – ответила я, бросая перчатки в ящик для отходов.

Ужасно хотелось есть. Мой утренний кофе, давно остывший, так и стоял на конторке. Я напрочь о нем забыла.

– О'кей.

Даниель резким движением скакнул назад, развернулся и зашагал прочь по коридору.

Я сняла очки, положила их на письменный стол, прошла к боковой конторке, достала большой лист белой бумаги из нижнего выдвижного ящика, развернула его и накрыла тело. Потом вымыла руки, вернулась в свой офис на шестом этаже, переоделась и вышла на улицу, намереваясь поесть. Чаще всего во время ленча я остаюсь в здании лаборатории, но сейчас мне был необходим солнечный свет.

* * *

Клодель был верен своему слову. Когда я вернулась в половине второго, он уже ждал меня в офисе, сидя на стуле и внимательно рассматривая воссозданный череп, стоящий на специальной подставке на моем рабочем столе. Когда я вошла, он повернул голову, однако ничего не сказал.

Я повесила пиджак на крючок на двери и прошла мимо него к своему креслу.

– Bonjour, мсье Клодель. Comment ca va?

Я улыбнулась, садясь за письменный стол.

– Bonjour, – ответил он.

До того как обстоят мои дела, ему, по-видимому, не было никакого дела.

А у меня не было желания поддаваться его гипнозу. Я молча ждала.

На письменном столе перед Клоделем лежала папка. Опустив на нее руку, детектив уставился на меня. Его лицо, как-то слишком резко переходящее от ушей к клювообразному носу, напоминало морду попугая. Рот, подбородок и кончик носа – все в форме буквы V – как будто указывали вниз. Когда Клодель улыбался, что случалось не часто, V его рта заострялось, потому что губы при этом поджимались.

Раньше я никогда не работала с Клоделем, но многое о нем слышала. Он полагал, что обладает исключительным умом.

Клодель вздохнул, очевидно, желая дать понять, что чересчур терпелив со мной.

– Я узнал несколько имен. Все эти дамы пропали в течение последних шести месяцев, – сказал он.

О приблизительном сроке убийства мы уже говорили. Работа, проделанная утром, лишь подтвердила мое мнение на сей счет. Я была уверена, что жертву убили менее трех месяцев назад, то есть в марте или даже позднее. Зимы в Квебеке холодны и безжалостны по отношению к живым, но мертвых щадят. Промерзшее тело не гниет, и его не пожирают насекомые. Если бы труп бросили в лесу Гран-Семинер поздней осенью, перед самым приходом зимы, я обнаружила бы в нем следы вторжения насекомых, тут же уничтоженных морозом. Прошедшая весна обиловала теплом, и избыток личинок в теле, а также степень его разложения вполне соответствовали сроку в два с половиной – три месяца. Мою версию о наступлении смерти в конце зимы или начале весны подтверждали и наличие сочленений, и отсутствие внутренностей и мозговой ткани.

Я откинулась на спинку кресла и выжидающе посмотрела на Клоделя, демонстрируя, что тоже умею быть настойчивой. Он открыл папку и принялся перебирать содержимое. Я молча наблюдала.

Выбрав одну из заполненных форм, Клодель прочел:

– Мириам Уайдер. – Последовала пауза, во время которой он пробежал глазами написанное. – Пропала четвертого апреля в 1994 году. – Еще одна пауза. – Женщина. Белая. – Опять пауза, довольно длинная. – Дата рождения: шестое сентября сорок восьмого года.

Мы оба мысленно занялись расчетами. Выходило, что пропавшей сорок пять лет.

– Не исключено, – сказала я.

Клодель положил первую форму на стол и перешел ко второй.

– Соланж Леже. Об исчезновении сообщил супруг. – Он замолчал, пытаясь разобрать дату. – Второе мая, 1994-й. Женщина. Белая. Родилась семнадцатого августа в двадцать восьмом году.

– Нет. – Я покачала головой. – Слишком старая.

Клодель переместил форму на дно папки и взял следующую.

– Изабелла Ганьон. В последний раз ее видели первого апреля нынешнего года. Женщина. Белая. Дата рождения: пятнадцатое января семьдесят первого года.

– Двадцать три. Да, – кивнула я, – возможно.

Клодель положил форму на стол и продолжил:

– Сюзанн Сен-Пьер. Женщина. Пропала девятого марта девяносто четвертого года. – Он замолчал и одними губами прочел то, что следовало дальше. – Не вернулась из школы. – Он выдержал паузу, высчитывая возраст пропавшей. – Шестнадцать лет. Боже правый!

Я покачала головой:

– Слишком молода, еще почти ребенок. Не подходит.

Детектив нахмурил брови и достал последнюю форму.

– Эвелин Фонтэн. Женщина. Тридцать шесть лет. В последний раз ее видели в Септ-Иле двадцать восьмого марта. А, да. Она из племени инну.

– Маловероятно, – ответила я. – Вряд ли тело принадлежало индианке.

– Значит, остаются только эти, – сказал Клодель, кивая на две формы на столе – с данными о сорокапятилетней Мириам Уайдер и двадцатитрехлетней Изабелле Ганьон.

Возможно, тело одной из них лежало сейчас внизу в четвертом кабинете. Клодель посмотрел на меня. Внутренние концы его бровей поднялись вверх, образуя еще одно V, только перевернутое.

– Какого она была возраста? – спросил он, делая акцент на глаголе и на своем долготерпении.

– Пройдемте вниз, я кое-что вам покажу, – ответила я, добавляя про себя: "Это привнесет в ваш сегодняшний день еще больше солнечного света".

Ничего не могу с собой поделать. Мне было прекрасно известно, что Клодель ненавидит кабинеты для вскрытия, и я хотела его помучить. На мгновение детектив растерялся, и меня это позабавило. Схватив с дверного крючка лабораторный халат, я торопливо вышла в коридор, приблизилась к лифту и нажала кнопку вызова. Пока мы ехали вниз, Клодель молчал. Он выглядел таким несчастным, будто направлялся на обследование предстательной железы. Клоделю не часто доводилось ездить на этом лифте в самый нижний уровень здания.

* * *

Мы вышли в покойницком отделении.

Тело лежало в том же положении. Я надела перчатки и убрала с трупа бумагу. Клодель остановился у двери – я могла видеть его лишь боковым зрением. Он вошел сюда, по-видимому, только чтобы отметиться, чтобы говорить потом: "Я там был". Взгляд детектива блуждал, пробегая по поверхностям столов из нержавеющей стали, по стеклянным стенам, разделявшим кабинет на отдельные сектора, по пластмассовым контейнерам, по весам... На труп он упорно не смотрел. Я не раз видывала подобные сцены.

Разглядывать фотографические снимки, конечно, не страшно. Смотришь на них и сознаешь, что изображенные ужасы и кровь где-то там, далеко от тебя. Посещать места преступлений неприятно, но это испытание длится недолго. Процесс расследования похож на складывание фигурок паззла: анализируй себе, размышляй. Совсем другое дело – заниматься обследованием тела убитого.

Клодель придал своему лицу нейтральное выражение, надеясь, что выглядит спокойным.

Я вынула таз жертвы из воды, осторожно развела половины лобковой кости в стороны и при помощи специального инструмента принялась аккуратно удалять с места соединения правой из них студенистое покрытие. Освобождавшуюся поверхность испещряли глубокие борозды и выпуклости, лишь по краям она частично представляла собой сплошную кость. То же самое я проделала и с левой половиной. Та выглядела идентично.

Клодель продолжал стоять у двери. Я поднесла кость к лампе, выдвинула экстензор и надавила на рычажок включения. Кость озарилась флуоресцентным светом. Я взглянула на нее через круглое увеличительное стекло и увидела множество деталей, незаметных невооруженному глазу, и среди них то, что ожидала обнаружить с обеих сторон на верхних изгибах.

– Мсье Клодель, – проговорила я, не поднимая головы. – Взгляните.

Детектив приблизился. Я отошла в сторону и указала ему на неправильность верхней линии таза – подвздошный гребень в момент наступления смерти переживал окончательную стадию формирования.

Я вернулась к телу с намерением взглянуть на ключицу, хотя уже наверняка знала, что именно увижу. Достав из воды грудинный конец кости, принялась счищать с него размокшие ткани. Когда суставная поверхность полностью открылась, я жестом подозвала Клоделя и без слов указала детективу на нее. Из ее центра выдавался небольшой костяной диск правильной формы.

– И? – спросил Клодель.

Славно держится, только вот лоб покрылся каплями пота. – Она молодая. Скорее всего двадцать с небольшим.

Я могла бы объяснить Клоделю, как по костям определить возраст, но сомневалась, что он станет внимательно меня слушать, и потому молча ждала ответа. К перчаткам на моих кистях прилипли частички хрящей, и я стояла, подняв руки ладонями вверх, подобно уличной попрошайке. Клодель держался от меня подальше, словно я инфекционная больная, и был сосредоточен на собственных мыслях. Наверное, вспоминал данные из своих записей – я догадывалась об этом по выражению его глаз.

– Ганьон, – заявил он утвердительно.

Я кивнула. Мы нашли тело двадцатитрехлетней Изабеллы Ганьон.

– Попрошу коронера проверить стоматологические данные об этой женщине, – сказал Клодель.

Я опять кивнула. Создавалось впечатление, будто ему приходится вытягивать из меня эти кивки.

– Причина смерти? – спросил он.

– Пока неясна, – ответила я. – После просмотра рентгеновских снимков появится больше информации. Или я замечу что-нибудь на костях, когда их очистят.

Он ушел. Даже не сказав "до свидания". Вообще-то я на это и не рассчитывала. Уход Клоделя улучшил настроение нам обоим.

Я стянула с рук перчатки, бросила их в ящик для отходов, заглянула к Даниелю, сказала ему, что на сегодня работать в этом кабинете закончила, и попросила сделать снимки всего тела и черепа, виды А-Р и виды сбоку. Поднявшись наверх, заглянула в гистологическую лабораторию, сообщила главному специалисту, что останки готовы к кипячению, и попросила отнестись к этому делу с особой ответственностью, напомнив, что тело было найдено расчлененным. Вообще-то Дени в предупреждении не нуждался. Он всегда прекрасно знает, что от него требуется. А я не сомневалась, что через два дня получу скелет чистым и совершенно невредимым.

* * *

Оставшееся время в этот день я работала со склеенным черепом. Несмотря на то что его пришлось воссоздать из отдельных фрагментов, я нашла достаточно фактов, подтверждающих принадлежность черепа конкретному человеку. Человеку, которому уже никогда в жизни не перевозить цистерны с пропаном.

Когда я вернулась домой, мной вновь овладело предчувствие чего-то неприятного, то самое, какое нашло на меня вчера в овраге. Целый день я старательно гнала его от себя, сначала концентрируя все внимание на установлении личности жертвы, потом – на работе с черепом водителя. Во время ленча в парке я с увлечением наблюдала за голубями, клевавшими корм. Серый явно считался у них лидером. Тот, что с коричневыми пятнышками, тоже пользовался уважением. А черноногого никто ни во что не ставил.

Теперь можно расслабиться. Поразмыслить обо всем. Попереживать.

Тревогу я ощутила в тот момент, когда завела в гараж машину и выключила радио. Музыка стихла, а волнение разгорелось. Нет, скомандовала я себе, этим займешься позднее. После ужина.

Гудок сигнализации, раздавшийся, как только я вошла в квартиру, подействовал на меня успокаивающе. Я оставила портфель в прихожей, опять вышла из дома и направилась в ливанский ресторан, расположенный буквально за углом, намереваясь прикупить к ужину куриный шашлык шиш-таук и шаверму. Вот почему мне нравится жить в центре – в пределах одного кондоминиума можно попробовать кулинарные лакомства из разнообразных уголков света. Мой вес от этих вкусностей, конечно, не убавляется.

Ожидая свой заказ, я изучала меню. Кибби. Табуле. Да здравствует современный мир, мир коммуникаций, думала я, читая название ливанских блюд на французском.

На полке слева от кассового аппарата красовались бутылки с красными винами. В тысячный раз взглянув на них, я вновь почувствовала жажду. Представились характерный вкус, запах, ощущение вина на языке. Я вспомнила, как, попадая в желудок, винное тепло начинает распространяться по телу, как, прокладывая себе дорогу во всех направлениях, оно дарит тебе иллюзию невиданного самообладания. Энергии. Непобедимости. Конечно, сегодня я могу доставить себе подобное удовольствие, подумала я. Конечно, могу. Но кого я обману, заполучив ложную пуленепробиваемость? И что будет потом, завтра, например, когда я опять захочу винных иллюзий? Удовольствие будет коротким, а цена непомерной. Вот уже шесть лет, как я не брала в рот ни капли спиртного.

Получив заказ, я расплатилась, вернулась домой и вместе с Берди приступила к ужину, усевшись перед телевизором. Транслировали бейсбольный матч.

Берди наелся и заснул у меня на коленях, свернувшись клубком и тихо мурлыча. "Монреаль Экспос" проиграли "Кабз". Об убийстве в последовавшем выпуске новостей не сказали ни слова.

И правильно сделали.

Я приняла продолжительную горячую ванну и в десять тридцать легла в кровать. В темноте и одиночестве подавлять навязчивые мысли уже не представлялось возможным. Подобно разъяренному пчелиному рою они впивались в мое сознание, требуя уделить им должное внимание.

Вдруг я вспомнила о другом убийстве. О другой молодой женщине, доставленной в морг отдельными частями. Я думала о ней, а душу переполняли чувства, которые я испытывала тогда. Шанталь Тротье. Возраст: шестнадцать лет. Избитая, задушенная, обезглавленная, расчлененная. Менее года назад ее нашли голой и тоже упакованной в полиэтиленовые пакеты для мусора.

Так хотелось завершить этот день, но мозг мой отказывался выключаться. Я долго лежала в кровати, глядя в потолок. В голове навязчиво звучала единственная фраза. Эта же фраза преследовала меня весь уик-энд.

Серийное убийство.

3

В сознание неожиданно вторгся голос Гэбби. Во сне я только что куда-то прилетела. У меня был огромный чемодан, и я не могла спуститься с ним по самолетному трапу. Других пассажиров это раздражало, но никто не вызвался помочь. На одном из передних сидений в салоне первого класса я видела Кэти – она подалась вперед и наблюдала за мной. На ней было то платье, которое мы вместе покупали к окончанию средней школы. Из шелка цвета зеленого мха. Позднее Кэти сказала, что платье ей не очень нравится и что лучше бы мы выбрали какое-нибудь другое. Например, то, в цветочек.

Почему она нарядилась именно так? – думала я. И почему Гэбби в аэропорту, а не в университете?

Ее голос становился все громче и резче.

Я села в кровати. Было утро, понедельник, двадцать минут восьмого. Свет сквозь задвинутые шторы почти не проникал в мою спальню.

Голос Гэбби продолжал:

– ...я подумала, что позднее просто не застану тебя дома. Мне казалось, ты раньше просыпаешься. В общем, я хотела спросить, не станешь ли ты возражать, если...

Я подняла телефонную трубку.

– Привет.

Я старалась казаться менее заспанной, чем была на самом деле. Гэбби замолчала на полуслове.

– Темпе? Это ты?

Я кивнула.

– Я тебя разбудила?

– Да.

Я еще не совсем проснулась, поэтому и не нашла для ответа ничего более остроумного.

– Прости. Давай я перезвоню позднее?

– Нет-нет. Я уже встала.

Меня так и подмывало добавить, что я встала только для того, чтобы взять трубку.

– Пора, пора, детка, оторвать попку от перины. Послушай, насчет сегодняшнего вечера. Может, нам...

Раздался громкий сигнал.

– Ой, подожди минутку. Должно быть, автоответчик.

Я положила трубку на столик и перешла в гостиную. Красная лампочка автоответчика мигала. Я взяла радиотелефон, вернулась в спальню и положила трубку на место.

– Теперь все в порядке.

К этому моменту я окончательно очнулась от сна и, ощутив страстную потребность в кофе, направилась в кухню.

– Я звоню поговорить о сегодняшнем вечере.

Голос Гэбби прозвучал несколько раздраженно, но ее можно было понять: вот уже целых пять минут ей не удавалось закончить начатую фразу.

– Прости, Гэбби. Я потратила на прочтение студенческих работ оба выходных, вчера ужасно поздно легла и спала очень крепко, поэтому и не услышала, как зазвонил телефон. В чем дело?

– Насчет вечера. Может, встретимся не в семь, а в семь тридцать? Этот проект совсем меня измотал.

– Конечно, нет проблем. Мне так тоже удобнее.

Зажав трубку между щекой и плечом, я достала из навесного шкафа банку с кофейными зернами и насыпала в кофемолку три совочка.

– Заехать за тобой? – спросила Гэбби.

– Обязательно. Если хочешь, потом я сяду за руль. А куда мы поедем?

Я чуть было не включила кофемолку, но передумала: Гэбби и так разговаривала со мной слегка обиженным тоном.

Последовала пауза. Я представила, как она играет с кольцом в ноздре, обдумывая, что ответить. Вообще-то сегодня она могла воткнуть в нос вовсе и не кольцо, а гвоздик. Поначалу эти штуковины сбивали меня с толку. Когда я разговаривала с Гэбби, все мое внимание сосредотачивалось на пирсинге: я размышляла о том, что прокалывать ноздрю, наверное, жутко больно. Теперь я привыкла и не обращаю на ее колечки и гвоздики никакого внимания.

– Сегодня мне бы хотелось по-настоящему отдохнуть, – сказала она. – Можно поесть в каком-нибудь летнем кафе. На улице Принца Артура[1] или на Сен-Дени, что скажешь?

– Отлично, – ответила я. – В таком случае я сама к тебе подъеду. Давай поужинаем сегодня в каком-нибудь экзотическом ресторанчике. Придумай что-нибудь подходящее.

Несмотря на то что доверять Гэбби в подобных вопросах было несколько рискованно, мы привыкли проводить вечера вместе. Она знает город гораздо лучше, поэтому я и прошу ее выбирать рестораны.

– Хорошо. A plus tard. Пока.

– A plus tard, – ответила я с удивлением и облегчением.

Обычно Гэбби треплется по телефону до бесконечности, и чтобы закончить разговор с ней, постоянно приходится выдумывать разные предлоги.

Для нас с Гэбби телефон всегда представлял собой жизненную важность. Образ Гэбби – первое, что возникает в моем воображении при упоминании о телефоне. Наша дружба в аспирантские годы так и началась – с долгих-предолгих разговоров. Для меня они были настоящим спасением от меланхолии, которой в ту пору я страдала. Накормив свою дочку Кэти, искупав ее и уложив спать, я могла часами болтать с Гэбби. Мы делились впечатлениями о новых книгах, занятиях, профессорах, сотоварищах и о разных пустяках. В те сложные времена это было единственной слабостью, в которой мы себе не отказывали.

Несмотря на то что теперь, по прошествии пары десятков лет, нам уже не удавалось общаться столь же часто, наша дружба ничуть не изменилась. Вместе или врозь мы были готовы прийти друг к другу в любой момент – в радости и в беде.

Во времена, когда я состояла в обществе анонимных алкоголиков, когда страсть к спиртному преследовала меня в течение целого дня, а под вечер заставляла дрожать всем телом и обливаться потом, именно Гэбби находилась рядом. Мне, а не кому-нибудь другому Гэбби всегда звонила, переполненная счастьем и надеждами, если в жизни ее появлялась новая любовь. А когда любовь уходила, она набирала мой же номер, одинокая и убитая горем.

Сварив кофе, я перешла с чашкой в гостиную и села за стеклянный столик. Мне все еще представлялась Гэбби. Размышляя о ней, я всегда улыбалась. Гэбби на семинаре аспирантов. Гэбби, копающая яму: красный шарф съехал набок, дреды, выкрашенные хной, смешно подпрыгивают на голове.

Гэбби рано поняла, что с ее баскетбольным ростом ей ни за что не превратиться в писаную красавицу. Она никогда не пыталась стать стройной или загорелой, не сбривала волосы под мышками и на ногах. Гэбби была Гэбби. Габриэль Макаулей из квебекской Трои-Ривьеры. Дочерью француженки и англичанина.

Мы сблизились, учась в аспирантуре. Она ненавидела физическую антропологию и страдала на тех занятиях, которые нравились мне. Я же не любила обожаемые ею этнологические семинары.

Окончив учебу, я поехала в Северную Каролину, а Гэбби вернулась в Квебек. В течение долгих лет мы виделись очень редко, но благодаря телефону остались близкими подругами. Большей частью благодаря Гэбби в 1990 году меня несколько раз приглашали для чтения лекций в Мак-Гилл. В тот период я уже начала сотрудничать с лабораторией судебной медицины, однако неизменно возвращалась в Северную Каролину и продолжала преподавать в университете в Шарлотте. В прошлом же году переехала в Монреаль и с тех пор работаю здесь постоянно. В годы разлуки я сильно скучала по Гэбби и радовалась возобновлению прежних отношений.

Заметив мигающий огонек на автоответчике, я поняла, что перед Гэбби мне звонил еще кто-то.

Не понимая, как я могла не услышать целого сообщения, я прошла к автоответчику и надавила кнопку воспроизведения. Молчание, щелчок. Затем короткий гудок и голос Гэбби. Тот, кто мне позвонил перед ней, не пожелал говорить. Я нажала на перемотку и направилась в спальню собираться на работу.

* * *

Судебно-медицинская лаборатория располагается в здании, известном как КПП или СК, – зависит от лингвистических предпочтений человека. Для англофона это "Квебек провиншиал полис" – полиция провинции Квебек. Для франкофона – "Ля Сюртэ дю Квебек". "Лаборатуар де медисин легаль", подобно судебно-медицинской экспертизе в Штатах, соседствует с "Лаборатуар де сьенс жюдисьяр", центральной криминальной лабораторией провинции. Обе размещаются на шестом этаже и образуют структуру, называемую "Ля дирэксьен де л'экспертиз жюдисьяр" – ДЭЖ, – то есть дирекцию судебной экспертизы. Пятый и три верхних этажа здания занимают тюремные помещения. Подвал – морг и отделение аутопсии. Провинциальная полиция располагается на остальных восьми этажах.

В подобном соседстве есть свои плюсы. Все мы друг у друга под боком. Если, к примеру, мне требуется узнать что-нибудь о волокнах или просмотреть отчеты об анализе образцов почвы, я тут же направляюсь в соответствующее подразделение. Конечно, быть доступным в любой момент – это в то же самое время и минус. Например, следователям или городским детективам, когда они устают от улик и бумажной работы, ничего не стоит для разнообразия заявиться к нам.

Так случилось и в тот день. Клодель ждал у двери моего кабинета с самого утра. Я сразу обратила внимание на небольшой коричневый конверт в руке детектива. Он похлопывал им по ладони другой руки и выглядел весьма недовольным и нервным.

– Я получил стоматологические данные, – произнес Клодель вместо приветствия, показывая конверт с такой важностью, будто намеревался присудить мне премию. – Сам за ними съездил. – Он прочел вслух имя, написанное на задней стороне конверта: – Доктор Нгайен. Его офис в Розмоне. Я освободился бы и раньше, не будь у этого Нгайена столь отвратительная секретарша.

– Кофе? – спросила я, открывая кабинет.

Секретаршу Нгайена я не знала, но сочувствовала ей. Клодель наверняка постарался превратить для нее сегодняшнее утро в настоящую пытку.

Клодель приоткрыл рот, чтобы ответить отказом или согласием, но так и не произнес ни звука, потому что в этот момент из-за угла показался Марк Бержерон. Явно не замечая нас, Марк прошел по коридору мимо нескольких черных офисных дверей и, не дойдя до моей, остановился. Я невольно вспомнила о приемах карате, когда, согнув в колене ногу, он положил на бедро портфель, раскрыл его и, ловко удерживая равновесие, разыскал среди вещей связку ключей.

– Марк? – позвала я.

Вздрогнув, Бержерон одним быстрым движением захлопнул портфель и выпрямился.

– Здорово ты это проделал, – сказала я, сдерживая улыбку.

– Merci, – ответил Марк, оглядывая меня и Клоделя.

Теперь портфель был у него в левой руке. В правой поблескивали ключи.

Марк Бержерон обладал запоминающейся внешностью. Высокий и худощавый, в свои лет пятьдесят восемь – шестьдесят он слегка сутулился, и создавалось такое впечатление, будто ему ежесекундно хотелось защититься от удара в живот. Волосы – корона из белых завитков – красовались на голове только сзади и по бокам. Стекла его очков в тонкой металлической оправе постоянно покрывали пятна и пыль, и Марк всегда щурился, будто старался рассмотреть написанную очень мелким шрифтом сумму скидки на магазинном ценнике. Короче говоря, на судебного дантиста он совсем не походил, скорее напоминал одно из мультяшных творений Тима Бартона.

– Мсье Клодель съездил за стоматологическими данными по делу Ганьон, – сказала я, кивая на детектива.

Клодель в подтверждение моих слов поднял руку с конвертом.

В глазах Бержерона за грязными стеклами очков не промелькнуло ни единой мысли. Он уставился на меня в полной растерянности – одуванчик с пушистой белой головой на тонком длинном стебле. Я поняла, что он не в курсе, о чем идет речь.

Бержерон и еще ряд специалистов – невропатолог, радиолог, микробиолог, одонтолог – работали в ЛМЛ по особому графику. Бержерон обычно приходил сюда всего раз в неделю – в остальное время он занимался частной практикой и принимал пациентов. На прошлой неделе его вообще не было в лаборатории.

– В четверг два рабочих обнаружили человеческие останки на территории Гран-Семинер, – пояснила я. – Ламанш решил, что это всего лишь продолжение истории со старинным кладбищем, и поручил мне съездить и взглянуть на кости. Он ошибся.

Бержерон поставил на пол портфель и сосредоточился.

– Отдельные части расчлененного тела жертвы преступник разложил по полиэтиленовым пакетам и привез к Гран-Семинер, – продолжила я. – Предположительно это случилось месяца три назад. Тело принадлежало белой женщине лет двадцати – двадцати пяти.

Клодель захлопал конвертом по ладони с удвоенной скоростью. Потом остановился, многозначительно посмотрел на часы и кашлянул.

Бержерон окинул детектива беглым взглядом и вновь сосредоточил внимание на мне.

– Мы с мсье Клоделем предполагаем, что погибшая – некая Изабелла Ганьон, – опять заговорила я. – По крайней мере дата ее исчезновения совпадает с вероятным моментом наступления смерти жертвы, а краткие сведения о ней соответствуют тем данным о трупе, которые нам уже удалось выяснить. Сегодня мсье Клодель побывал у доктора Нгайена. Вы знакомы с ним?

Бержерон покачал головой и протянул свою длинную костлявую руку.

– Хорошо, – сказал он. – Давайте, этим обязан заниматься я. А Даниель уже сделал снимки?

Клодель отдал ему конверт.

– Да, – ответила я. – Они должны лежать на вашем столе.

Бержерон открыл дверь в свой офис и вошел. Клодель проследовал за ним. Я осталась в коридоре, но сквозь дверной проем увидела еще один коричневый конверт на письменном столе Бержерона. Приблизившись, он взял его и взглянул на номер. Клодель тоже направился к столу.

– Можете позвонить мне примерно через час, мсье Клодель, – проговорил Бержерон.

Детектив замер на месте, шевельнул губами, собравшись что-то сказать, потом передумал, вытянул их в тонкую напряженную линию, одернул рукава и вышел. Я едва сдержала улыбку. Бержерон не собирался позволять следователю заглядывать во время работы через плечо, и Клодель только что понял это.

Бержерон повернул ко мне свое худое лицо:

– Войдете?

– Конечно, – ответила я. – Кофе приготовить?

Приехав на работу, я еще не выпила ни чашки кофе. Мы часто по очереди варили его друг для друга в небольшой кухоньке в противоположном крыле.

– Да, пожалуйста.

Бержерон достал кружку и протянул ее мне. Я сходила за своей чашкой и зашагала по коридору к кухне. Получить приглашение от Бержерона было приятно. Мы часто работали вместе над тем или иным делом, изучая разложившиеся, сгоревшие, мумифицированные или превратившиеся в скелет останки людей – то есть такие останки, для которых не годятся обычные методы обследования. Мне нравилось сотрудничать с этим человеком. Ему со мной, по-моему, тоже.

Когда я вернулась, Бержерон уже разглядывал снимки – две стопки темных квадратиков с изображением отдельных участков челюсти. Зубы выделялись на их общем черном фоне светлыми пятнами: коронки, корни и пульпа окрашены в разные серо-белые тона. Я вспомнила, как безупречно выглядели эти зубы, когда я осматривала их там, в лесу. На снимках, обработанные и подготовленные к обследованию, они смотрелись совсем по-другому.

В правой стопке лежали снимки, сделанные до смерти, в левой – после. Бержерон своими длинными тонкими пальцами принялся ощупывать каждый из квадратов, ища небольшую выпуклость, и раскладывать их лицевой стороной вверх. Вскоре все посмертные и предсмертные снимки лежали на столе справа и слева в одинаковом порядке.

Марк приступил к сравнению. Количество зубов совпадало. Все линии и изгибы на снимках слева точно повторяли линии правых снимков. Но главным, что бросалось в глаза, были ярко-белые пятна, обозначавшие пломбы – они присутствовали в одних и тех же местах и на тех, и на других карточках.

Тщательнейшим образом рассмотрев снимки, Бержерон выбрал один из них из правого ряда, положил на соответствующий из левого и показал мне. Очертания коренных зубов, изображенных на рентгенограммах, сошлись идеально. Бержерон повернулся ко мне.

– C'est positif, – сказал он, выпрямляя спину. – Пока, конечно, неофициально – я должен разобраться еще и с письменными материалами.

Предстояла утомительная возня с записями, несмотря на то что сравнение снимков всегда гораздо более информативно. Но сомнений в том, что картина не изменится, у Бержерона уже не было. Он протянул руку и взял кружку с кофе.

Как хорошо, что не я буду беседовать с родителями этой Изабеллы Ганьон. С мужем. С любовником. Или с сыном. Мне доводилось присутствовать при подобных объяснениях, и я знаю, какими становятся лица близких умершего. В их глазах мольба. Они заклинают тебя сказать, что допущена какая-то ошибка. Что происходящее – всего лишь кошмарный сон. Что ты что-то перепутал. Потом наступает осознание. В считанные доли секунды мир для них меняется навсегда.

– Спасибо, что сделал это сразу, Марк, – сказала я. – И за предварительное заключение спасибо.

– Хотелось бы, чтобы все побыстрее распуталось.

Он сделал глоток кофе, скорчил гримасу и покачал головой.

– Если желаешь, с Клоделем можешь общаться через меня, – предложила я, старательно пытаясь говорить бесстрастно.

По-видимому, у меня ничего не получилось. Бержерон понимающе заулыбался:

– Не сомневаюсь, что ты сумеешь укротить мсье Клоделя.

– Верно, – сказала я. – Вот в чем он нуждается. В укрощении.

Направляясь к себе, я слышала, как Марк смеется.

* * *

Моя бабушка постоянно твердила, что в каждом человеке есть что-то хорошее.

– Присмотрись повнимательнее, – мягко говорила она, – тогда и разглядишь это хорошее. У всех свои достоинства.

Бабуля никогда не общалась с Клоделем.

Его достоинство заключалось разве что в быстроте. Через пятнадцать минут детектив уже был тут как тут.

Я слышала сквозь закрытую дверь их разговор с Бержероном. Голос Клоделя звучал приглушенно, это означало, что он сильно раздражен. Ему хотелось узнать мнение Бержерона о снимках от него самого, а не от меня, но Бержерону не было дела до его желаний.

Некоторое время спустя Клодель появился в моем офисе. Ни он, ни я не произнесли ни единого приветственного слова.

– Наши предположения подтвердились, – проговорила я. – Это Ганьон.

Клодель нахмурился, но глаза его заблестели оживленно. Теперь он мог приступать к следствию.

Интересно, есть в его душе хоть капля жалости к умершей? – подумала я. Или вся эта история видится ему только как очередная возможность потренироваться? Всех перехитрить, найти злодея.

Я не раз слышала, как над изуродованным телом добродушно подшучивают, дают ему смешные характеристики. Наверное, посредством черного юмора кто-то мирится с чудовищностью убийства, ограждает себя от ужасающей жестокости нашей действительности или маскирует свои истинные чувства. Но есть и такая группа людей, в ком причина легкого восприятия насильственной смерти рождена чем-то иным. Во мне возникло подозрение, что Клодель относится именно к таким.

В течение нескольких секунд я пристально наблюдала за его лицом. Где-то в дальнем конце коридора зазвонил телефон.

Я питала к этому человеку чистой воды неприязнь, но не могла не принимать во внимание тот факт, что его мнение обо мне для меня важно. Я хотела ему нравиться, хотела, чтобы он меня принимал, соглашался со мной.

Я хотела, чтобы они все меня приняли, все члены клуба. В моем воображении возник образ доктора Ленц, читающей мне лекцию.

– Темпе, – прозвучал у меня в голове ее голос, – ты дочь алкоголика. Ты ищешь внимания, в котором он тебе отказывал. Ты желаешь получить папино одобрение, вот и стараешься угодить всем и каждому.

Она помогла мне распознать в себе проблему, но помочь отделаться от нее не смогла. Пришлось справляться самостоятельно. В итоге теперь некоторые даже находят меня безразличной. Но Клоделю я таковой явно не казалась. Так или иначе, вступать с ним в открытое противоборство мне не хотелось.

Я сделала глубокий вдох и заговорила, тщательно подбирая слова:

– Мсье Клодель, а вам не кажется, что убийство Изабеллы Ганьон каким-то образом связано с другими преступлениями, совершенными за последние два года?

Лицо детектива напряглось, губы сделались невероятно узкими, почти невидимыми, а шея покраснела. Постепенно эта краснота распространилась на все его лицо.

– О чем вы? – ледяным тоном поинтересовался он.

– Например, о деле Шанталь Тротье, – ответила я. – Ее убили в октябре девяносто третьего. Нашли расчлененной, обезглавленной, выпотрошенной. – Я посмотрела ему прямо в глаза. – Ее останки лежали в полиэтиленовых мусорных пакетах.

Клодель поднял руки ко рту, переплел пальцы и прижал их к губам. Идеально подобранные золотые запонки в рукавах изысканной рубашки, соприкоснувшись, приглушенно брякнули.

– Миссис Бреннан, – произнес он, делая ударение на английскую форму обращения и глядя мне прямо в глаза, – может, будет лучше, если вы не станете выходить за рамки своей работы? Если бы между этими двумя преступлениями существовала какая-то связь, мы тут же ее распознали бы. Но никакой связи нет.

Игнорируя его унизительные слова, я продолжила:

– Обе женщины были убиты в течение года. На телах обеих следы...

Дамба его завидного терпения, так тщательно сооруженная, неожиданно прорвалась, и на меня стремительным потоком обрушился гнев.

– Merde! – взорвался Клодель. – Да вы хоть знае...

Последнее слово повисло в воздухе. Ему удалось вовремя взять себя в руки.

– Вы всегда настолько остро реагируете на происходящие с вами события? Подумайте над моими словами! – выпалила я.

Когда, проводив Клоделя, я закрывала дверь, меня трясло от негодования.

4

Я надеялась, что, размякнув в парилке, окончательно приду в норму, как брокколи после размораживания. Я очень на это рассчитывала. Большие надежды я возлагала и на проделанные на беговой дорожке три мили, и на один подход на "Наутилусе". Однако спортзал, как и многое другое в этот день, не оправдал и десятой части моих ожиданий. После тренировки я, конечно, немного успокоилась, но нервы мои все еще пребывали во взвинченном состоянии.

Я знала, что Клодель – настоящий придурок. Да, именно так я называла его мысленно. Придурок. Козел. Идиот. Больше всего мне нравилось называть его двусложными словами. Это я ясно сознавала, а больше не понимала в этом человеке ничего. Некоторое время мой мозг был занят им, потом медленно переключился на убийства. Изабелла Ганьон. Шанталь Тротье. Я повторяла эти имена вновь и вновь, будто вилкой катала по тарелке две фасолины.

Поправив полотенце на деревянной скамейке, на которой сидела, я воспроизвела в памяти события прошедшего дня. Когда Клодель ушел, я позвонила Дени, чтобы спросить, когда скелет Ганьон будет готов для дальнейшей работы. Я намеревалась изучить каждый его дюйм, не пропустить ни единого следа нанесенной травмы. Ни одной трещинки. Или малейшей царапины или разреза. Что-то в самой манере расчленения сильно тревожило меня. Что именно – я пока понять не могла и хотела как можно быстрее тщательнее осмотреть поверхности разделения. Дени ответил, что по причине неисправности котла к завтрашнему дню тело обработать не смогут.

Затем я направилась в центральный архив и подняла дело Тротье. Всю вторую половину дня я просидела над полицейскими докладами, записями о результатах вскрытия, отчетами токсикологов и снимками. Нечто смутное не давало мне покоя: я чувствовала, что два преступления взаимосвязаны. Я силилась вспомнить какую-то крайне важную деталь, которая обещала все разъяснить... Тщетно.

Что-то запечатленное в глубинных пластах памяти твердило мне, что увечье и упаковка тел в пакеты не случайны, но я не могла докопаться до сути.

Я поправила полотенце и смахнула пот со лба. Кожа на кончиках пальцев сморщилась. Все тело покрылось потом, и я ощущала себя скользким окунем. Нет, двадцати минут с меня вполне достаточно. Больше мне не выдержать. Еще пять минут, и довольно.

Шанталь Тротье убили менее года назад, в ту осень, когда я начала постоянно работать в лаборатории. Девочке было всего шестнадцать. Сегодня днем я просмотрела все снимки, сделанные с ее тела, хотя они мне и не требовались. Я помнила в мельчайших подробностях, каким доставили в морг ее труп.

Это случилось двадцать второго октября, в праздник устриц, после обеда. Была пятница, и сотрудники лаборатории рано ушли с рабочих мест, чтобы согласно осенней традиции выпить пива и отдохнуть.

В конференц-зале толпился веселый народ. Мое внимание привлек Ламанш, разговаривавший с кем-то по телефону. Свободное ухо он закрывал рукой, спасаясь от шума, а положив трубку, осмотрел присутствующих сосредоточенным взглядом, заметил меня и жестом показал, чтобы я вышла в коридор и подождала его. То же распоряжение он отдал Бержерону.

Пять минут спустя мы втроем спускались вниз на лифте. Ламанш объяснил, что доставлено тело девушки, сильно избитое и расчлененное. Бержерона он попросил взглянуть на зубы. А меня – на линию разрезов на костях.

В отделении аутопсии царила прямо противоположная праздничному веселью атмосфера. Два детектива стояли на некотором расстоянии от убитой. Два офицера полиции в форме фотографировали ее. Специалист по вскрытию в мрачном молчании раскладывал отдельные части тела на стальном столе. Детективы тоже не произносили ни звука. Никто не острил и не отпускал шуточек, никто не разговаривал. Тишину нарушали лишь щелчки фотокамеры, запечатлевавшей свидетельство зверской жестокости, лежащее на столе. Тело представляло собой шесть кровавых кусков, разложенных в анатомическом порядке. Углы разрезов скошены, и убитая напоминала огромную куклу, с гнущимися руками и ногами. Смотреть на нее без содрогания не представлялось возможным.

Голова была отделена от шеи прямо под подбородком. Мертвенно-бледная кожа, обрамлявшая уродливую ярко-красную поверхность среза, чуть задралась кверху, как будто испугавшись непосредственного контакта со свежим кровавым мясом. Глаза жертвы были полузакрыты, из правой ноздри тонкой засохшей струйкой тянулась вниз красная извилистая дорожка. Мокрые длинные светлые волосы облепляли голову.

Туловище преступник разрезал на две части по линии талии. На верхней из них под грудью покоились согнутые в локтях руки. В такое положение складывают руки покойника в гробу, только при этом еще и сцепляют в замок пальцы.

Правая кисть жертвы была отделена от руки частично и крепилась на вытянутых, как электрические провода, кремово-белых сухожилиях. Левую кисть преступник отрезал полностью. Сейчас она со сжатыми пальцами, похожими на лапы паука, лежала возле головы погибшей.

Грудная клетка была продольно вспорота от шеи до живота, молочные железы свисали по бокам, раздвигая в стороны своим весом разрезанную плоть. Нижняя часть туловища заканчивалась в районе коленей. Голени со ступнями лежали ниже.

С болью в сердце я заметила, что ногти на пальцах ног покрывает светло-розовый лак. Эта незначительная, но столь личностная деталь привела меня в жуткое волнение. Захотелось чем-нибудь накрыть эту девочку, наорать на всех присутствовавших, прогнать их. Но я молча стояла и ждала своей очереди приложить к ней руку.

Я и сейчас могу закрыть глаза и увидеть рваные края ран на ее черепе – следов неоднократных ударов, нанесенных каким-то тупым предметом. Могу воспроизвести в памяти форму и цвет синяков на ее шее, глаза в красных пятнышках, образовавшихся вследствие петехиального кровоизлияния, причиной которого явилось огромное давление на яремные вены – то есть удушение.

Желудок сводило, когда я представляла себе, что еще могло произойти в ужасающие моменты убийства с этой женщиной-ребенком, выращенной на арахисовом масле, летних лагерях и воскресных школах. Я скорбела о долгих годах, которые ей не суждено прожить. О студенческих балах, которых она никогда не посетит. О пиве, которого больше ни разу не выпьет тайком от родителей.

Мы, люди, живущие в Северной Америке в последних годах двадцатого века, считаем себя народом цивилизованным. Мы пообещали этой девочке просуществовать на свете лет семьдесят, не меньше. А позволили – всего шестнадцать.

Я отогнала от себя болезненные воспоминания о той аутопсии, вытерла со лба пот и покачала головой, отлепляя от плеч намокшие волосы. Образы в моем мозгу перепутались, и я уже не могла отличить картинки, запечатлевшиеся в сознании, от того, что увидела в тот день на снимках.

Так все устроено в жизни. Наверное, и большинство моих воспоминаний о детстве – вовсе не воспоминания, а впечатления от старых фотографий. То есть воспоминания эти – не что иное, как мозаика фотоизображений, обработанная памятью. Ментальный скачок в прошлое при помощи "Кодака". Может, даже и хорошо, что все складывается именно подобным образом. Печальные события жизни люди редко фотографируют.

Растворилась дверь, и в парилку вошла женщина. Она улыбнулась, кивнула и расстелила полотенце на скамейке слева от меня. Ее бедра испещряли рытвины, и они походили на губку. Я встала, взяла полотенце и направилась в душ.

* * *

Когда я вернулась домой, в прихожей сидел Берди. Он выглядел раздраженным. Разве котам свойственны подобные эмоции? – подумала я. Наверное, я вижу то, чего нет. Я проверила, есть ли что-нибудь в его миске. Корм в ней еще был, хотя совсем немного. Чувствуя себя виноватой, я досыпала миску до краев. Берди тут же подбежал. Он нуждался лишь в нескольких вещах: во мне, во "Фрискис – океанская рыбка" и во сне. Все эти потребности удовлетворить полностью никогда не сможешь: они постоянно возникают снова и снова.

До встречи с Гэбби оставался целый час, и я с удовольствием растянулась на диване. Занятия в спортзале и посещение парилки давали о себе знать: большая часть мышц будто просто отключилась. Но в этом изнеможении имелись и несомненные плюсы. Я смогла расслабиться. Пусть не морально, хотя бы физически. Как обычно бывает в подобные моменты, меня мучила жажда.

Комнату наполняло сияние предзакатного солнца, осветленное белыми муслиновыми занавесками на каждом из окон. Вот что больше всего нравится мне в моей квартире. Здесь, в этом царстве мягких тонов, я нахожу умиротворение. Она – мой остров спокойствия в мире переживаний и стрессов.

Моя квартира располагается на первом этаже здания, построенного в виде буквы U. Оно словно обнимает внутренний двор. Моя секция занимает целое крыло, с соседями я практически не вижусь. Из гостиной сквозь застекленные створчатые двери можно выходить во внутренний дворик и мой личный садик. В нем я выращиваю кое-какие травы. В городах подобное встречается редко – цветы и трава в самом центре.

Сначала я сомневалась, что мне понравится жить одной. Как только я уехала из родительского дома и начала учиться в колледже, то сразу вышла замуж за Пита и родила Кэти. Единоличной хозяйкой собственного владения быть не пробовала. Как выяснилось, зря я тревожилась. Я от такой жизни в восторге.

Я плавала на границе между сном и бодрствованием, когда зазвонил телефон. Вернувшись в реальность и ощущая небольшую тяжесть в голове, я ответила на звонок. Со мной заговорил какой-то машинный голос, пытаясь убедить купить кусок земли на кладбище.

– Merde! – выругалась я, вставая с дивана.

Один из недостатков одинокой жизни – начинаешь разговаривать сам с собой.

Второй недостаток – удаление от дочери. Я набрала номер Кэти, и уже после первого гудка она сняла трубку.

– Мама! Ужасно рада, что ты позвонила! Как твои дела? Прости, сейчас я не могу с тобой поболтать – разговариваю кое с кем по другой линии. Но если хочешь, я перезвоню позже.

Я улыбнулась. Кэти. Всегда запыхавшаяся и занятая тысячей дел.

– Конечно, хочу, детка. Хотя у меня к тебе ничего важного, позвонила, просто чтобы сказать "привет". Сегодня мы собираемся поужинать где-нибудь с Гэбби. Может, завтра созвонимся?

– Договорились. Поцелуй за меня Гэбби. Кстати, по французскому у меня выходит "отлично", если тебя именно это волнует.

– Я в тебе не сомневалась, – ответила я смеясь. – Поболтаем завтра.

* * *

Двадцать минут спустя я уже остановила машину у дома Гэбби. К счастью, как раз напротив входа в ее подъезд нашлось свободное местечко. Заглушив мотор, я вышла на улицу.

Гэбби живет на площади Сен-Луи, у очаровательного маленького сквера, приютившегося между Сен-Лораном и улицей Сен-Дени. Сквер окружен многоквартирными домами невероятных форм с замысловатыми деревянными украшениями – реликтами века архитектурных причуд. Жильцы раскрасили их в эксцентрические тона и насажали сады цветов, летом буйно разрастающихся. Теперь эти дома походят на картинки из диснеевских мультиков.

В сквере царит атмосфера капризного непостоянства. Это чувствуешь и когда любуешься фонтаном, с его гигантским, устремленным вверх тюльпаном, и когда переводишь взгляд на маленькую изгородь из кованого железа, украшающую парк по периметру. Удивительно, что викторианцы, столь притворно стыдливые и ханжеские, в вопросах строительства были так шаловливы. Думая об этом, я успокаиваюсь, поскольку еще раз убеждаюсь, что все в жизни сбалансировано.

Я посмотрела на здание, в котором жила Гэбби. От улицы Анри-Жюлиан оно третье по счету и стоит к северу от сквера. Кэти назвала бы его "полным отпадом" – так она смеется над нелепыми платьями, когда каждую весну мы выбираем ей что-нибудь подходящее для бала в конце учебного года. Архитектор дома Гэбби, украшая свое творение, наверное, не мог остановиться, пока не претворил в жизнь все свои самые невероятные идеи.

В этом здании из коричневого камня три этажа. Окна нижних этажей выдаются вперед, крыша представляет собой усеченную шестиугольную башню. Она покрыта маленькими овальными пластинками, похожими на чешуйки с хвоста русалки. На самом верху небольшой балкончик со стенками из кованого железа. Нижние части окон квадратной формы, а верхние – дугообразные и вытянутые, как воздушные шары. Каждая дверь и окно обрамлены резными, покрытыми нежно-лавандовой краской деревянными панелями. От земли к крыльцу на третьем этаже ведет металлическая лестница, балясины ее перил такой же формы, как и столбики ограды в парке. В деревянных ящиках на окнах и в огромных клумбах у крыльца растут цветы.

Гэбби уже ждала меня. Я заметила, направляясь к крыльцу, как колыхнулась кружевная занавеска на одном из ее окон. Спустя несколько мгновений открылась парадная дверь. Гэбби вышла, заперла дверь и, энергично схватившись за ручку и потянув за нее, проверила, сработал ли замок. Потом зашагала вниз по железной лестнице – ее длинная юбка, развеваясь, напомнила мне парус идущего по ветру судна.

Приближение Гэбби определить легко: она обожает все, что бренчит и блестит. В тот вечер ее лодыжку окружало кольцо из маленьких колокольчиков. При каждом шаге колокольчики звенели. В аспирантскую бытность наряд, в котором она вышла, я окрестила бы "новый хиппи". Ей нравится выряжаться во что-нибудь экстраординарное.

– Как дела?

– Нормально, – ответила я.

Я солгала. Но мне до ужаса не хотелось разговаривать сегодня ни об убийствах, ни о Клоделе, ни о провалившейся поездке в Квебек, ни о своем неудачном замужестве – короче говоря, ни о чем, что в последнее время не давало мне покоя.

– А ты как поживаешь?

– Bien.

Гэбби покачала головой, дреды запрыгали. Все как в старые добрые времена. Хотя не совсем все. Я сразу угадала что Гэбби в таком же настроении, как и я. Ей тоже хотелось разговаривать на несерьезные темы и не затрагивать больных вопросов. Мне сделалось немного не по себе, однако я решила продолжить безмолвно и по обоюдному согласию начатую игру.

– Итак, где мы сегодня ужинаем? – спросила я.

– А у тебя есть какие-нибудь особые пожелания?

Я задумалась. В подобные моменты я представляю, что передо мной на тарелке какая-то еда. Мой мозг определенно предпочитает зрительные образы. Сегодня ему явно требовалось что-нибудь красное и трудно перевариваемое.

– Наверное, я бы съела чего-нибудь итальянского.

– Отлично. – Гэбби прикинула в уме, куда нам пойти. – Как насчет "Вивальди"? Там есть столики и на улице.

– Отлично. Мне и это чудесное парковочное место терять не придется. – Я кивнула на свою машину.

Мы повернули за угол и пошли через сквер под сенью широколистных деревьев. На скамейках, перекусывая, болтая и разглядывая прохожих, тут и там сидели старики. Какая-то женщина в шапочке для душа кормила голубей хлебом из пакетика, добродушно ворча на них, как на разбаловавшихся детей. По одной из дорожек медленно расхаживали два полицейских. Руки обоих сцеплены сзади в замок. Периодически они останавливались, чтобы сделать кому-нибудь шутливое замечание или ответить на чей-то вопрос.

Мы миновали бетонный бельведер, расположенный к западу от сквера. Я пробежала глазами по слову "Веспасиан" над его дверью и в который раз задумалась, почему имя римского императора высечено именно в этом месте.

Выйдя из парка, мы пересекли улицу Лаваль и пошли вдоль ряда высоких бетонных колонн, обозначавших вход на улицу Принца Артура. За все это время ни я, ни Гэбби не произнесли ни слова. Странно. Гэбби редко молчит, чаще всего ее переполняют идеи и планы. Я решила, что сегодня она просто угадала мое настроение.

Однако, начав искоса наблюдать за ней, поняла, что ошибаюсь. Гэбби шла, пристально вглядываясь в лица попадавшихся нам навстречу людей и кусая ноготь большого пальца. Я видела, что она нервничает.

В этот теплый влажный вечер народу на улице Принца Артура было видимо-невидимо. Снующие взад и вперед люди окружали нас со всех сторон. Окна и двери ресторанов были распахнуты, столики рядом с ними беспорядочно громоздились, словно кто-то вынес их, а составить ровно забыл. Под яркими разноцветными зонтиками сидели, разговаривая и смеясь, мужчины в легких рубашках и женщины с обнаженными плечами. Многие стояли в очереди, ожидая возможности сесть на освободившееся место. Приблизившись к "Вивальди", заняла очередь и я, а Гэбби отправилась на угол купить пива.

Когда нас наконец-то посадили за столик, Гэбби заказала феттучине, а я пиккату со спагетти. От чисто красного блюда я отказалась, увидев плавающий в стакане с перье, который мне принесли сразу же, кусочек желтого лимона.

Ожидая заказ, мы с Гэбби завели разговор, но довольно неохотно и по сути ни о чем, а вскоре опять замолчали. Молчание это было отнюдь не привычной паузой в болтовне близких, привыкших друг к другу подруг. Мы обе чувствовали себя неловко.

Я отлично знаю Гэбби. В тот день она держалась напряженно. Ее взгляд избегал встречи с моим и по-прежнему изучающе и беспокойно задерживался то на одном, то на другом из окружавших нас людей. Она слишком часто брала со столика и подносила к губам бокал с кьянти. В свете вечернего солнца вино горело ярко-красным пламенем, словно закат в Каролине. Гэбби явно что-то тяготило.

Я прекрасно знала это состояние: когда тебя что-то сильно тревожит, ты жаждешь заглушить свою тревогу алкоголем. В свое время я часто прибегала к его помощи. Лед в моем перье медленно таял. Я долго наблюдала за лимонным кругляшом, плавающим между уменьшавшимися прозрачными кубиками.

– Гэбби, в чем дело?

Гэбби вздрогнула:

– Ты о чем?

Она коротко и нервно рассмеялась и откинула с лица дред. Глаза ее приняли бесстрастное выражение.

Я заговорила на отстраненную тему, решив, что если у Гэбби возникнет желание, она сама позднее поделится со мной своими проблемами.

– От кого-нибудь с Северо-Запада есть вести?

Мы встретились с ней в семидесятых, когда учились в аспирантуре. Я была замужем и завидовала Гэбби и остальным свободным от семейных уз друзьям и подругам. Мне так не хватало сближающих вечеринок до самого утра, коллективных походов прямо с пирушек на философские заседания. Я была их ровесницей, но жила как будто в другом мире. Только с Гэбби мы стали близкими подругами. Понятия не имею почему. Ведь мы с ней настолько разные, насколько вообще могут различаться две женщины. Возможно, дело было в том, что Гэбби нравился Пит, по крайней мере она делала вид, что он ей нравится.

Воображение перенесло меня в прошлое. Я ясно увидела Пита: по-военному жесткого, окруженного накурившимися травы, напившимися дешевым пивом хиппи. Мои аспирантские вечеринки приводили его в страшную неловкость, он ненавидел их, но делал вид, что относится к ним просто с презрением. Одной Гэбби из всех моих однокашников удалось найти с ним общий язык.

Теперь я поддерживаю отношения лишь с несколькими из товарищей по учебе. Они живут в разных уголках Штатов, большинство работают в университетах и музеях. А Гэбби на протяжении всех этих лет общалась со многими, возможно, потому что никто не хотел терять с ней связь.

– Иногда мне звонит Джо. Он занимается преподавательской деятельностью в каком-то местечке в Айове. Или в Айдахо.

Географию Гэбби всегда знала плоховато.

– Правда? – спросила я, желая поддержать разговор.

– Берн продает недвижимость в Лас-Вегасе. Пару месяцев назад он приезжал в Монреаль на какую-то конференцию. С антропологией никак не связан и вполне счастлив. – Гэбби сделала глоток вина. – А волосы у него все такие же. – Она рассмеялась, теперь вполне искренне. То ли вино, то ли моя компания постепенно расслабляли ее. – Ах да! Недавно я получила электронное письмо еще и от Дженни. Подумывает вернуться к научным исследованиям. Ты знаешь, что она вышла за какого-то придурка и бросила классную работу в Рутджерсе? – Обычно Гэбби не так отчетливо выговаривает слова. – Теперь наша Дженни – адъюнкт или что-то в этом роде и ждет, что ей предложат заниматься чем-нибудь эдаким. – Она опять глотнула вина. – Если, конечно, благоверный ей позволит. А как у тебя дела с Питом?

Вопрос застал меня врасплох. До настоящего момента я тщательно старалась избегать упоминаний о своем замужестве. У меня было ощущение, что если я облеку в слова свои мысли о нем, то буду вынуждена взглянуть в глаза правде, а я чувствовала, что еще не готова к этому.

– Он в порядке. Иногда мы разговариваем по телефону.

– Люди порой меняются.

– Верно.

Принесли салаты, и в течение нескольких минут мы занимались добавлением в них специй и перца. Когда я подняла голову, то заметила, что Гэбби сидит неподвижно, держа вилку над тарелкой. Она опять от меня отстранилась, но на сей раз для изучения не окружающих людей, а собственного внутреннего мира.

Я опять подкинула ей тему для разговора:

– Расскажи же о своем проекте.

– Что? А, о проекте... Все отлично. Я уже вхожу к ним в доверие, и они начинают по-настоящему мне открываться.

Она отправила в рот то, что было на вилке.

– Гэбби, я помню, ты рассказывала об этом исследовании, но я ничего не поняла, объясни еще раз, в чем его цель. Я отношусь к физическому типу, ты ведь знаешь.

Гэбби рассмеялась. Между культурной и физической антропологией огромная разница. Наша группа была маленькой, однако весьма разнообразной: одни аспиранты занимались этнологической, другие лингвистической, археологической или биологической антропологией. Я знала о деконструкционизме настолько же мало, насколько Гэбби – о митохондриальной ДНК.

– Помнишь, какие книжки по этнографии заставлял нас читать Рэй? О племени яномамо, о народности семаи? Наш проект практически то же самое. Мы хотим подробно описать мир проституток и для этого изучаем их жизнь, беседуем с ними. Все очень откровенно и правдиво. Кто они такие? Откуда берутся? Почему выбирают именно этот путь? Чем занимаются, помимо проституции? Как помогают друг другу? Каким образом сосуществуют с системой принятых в стране законов? Как относятся к самим себе? Где...

– Я поняла.

Может, на Гэбби так воздействовало вино или разговор о единственной в ее жизни страсти, но она все больше и больше оживлялась. Несмотря на сгустившиеся сумерки, я видела, как пылают ее щеки. В глазах горело отражение фонарного света. Или то был блеск опьянения.

– Общество просто списывает этих женщин со счетов, – продолжала она. – Их судьбы абсолютно никого не волнуют, разве только тех, кто мечтает от них избавиться.

Я кивнула, жуя.

– Большинство людей считает, что эти девочки становятся проститутками, потому что кто-то когда-то над ними надругался, или по принуждению. В действительности же все не так. Многие из них занимаются этим просто ради денег. На рынке труда они никому не нужны, так как ничего особенного не умеют делать, потому и принимают решение поторговать пару лет собственным телом, ведь для них это самый прибыльный бизнес. Продавая гамбургеры, много денег не заработаешь. – Она отправила в рот очередную порцию салата. – Кстати, как и любая другая группа людей, они имеют собственную субкультуру. Больше всего меня интересуют организуемые ими системы взаимосвязи, поддержка, которую они друг другу оказывают, и другие подобные вещи.

Официант принес главные блюда.

– А мужчины, пользующиеся их услугами? – спросила я.

– Что?

Мне показалось, вопрос охладил ее пыл.

– Я говорю о мужчинах, которые этих женщин покупают и, несомненно, играют важнейшую роль в их жизни. С ними вы беседуете?

Я намотала на вилку спагетти.

– Я... Да, с некоторыми, – ответила Гэбби с запинкой, явно приходя в волнение. Последовала пауза. – Хватит болтать обо мне, Темпе. Расскажи, над чем работаешь ты. Над чем-нибудь интересным?

Она смотрела в тарелку.

Переход был настолько неожиданным, что я, совершенно к нему не готовая, не задумываясь, выдала:

– Эти убийства никак не идут у меня из головы.

Я тут же пожалела о сказанном.

– Какие убийства?

Голос Гэбби прозвучал резко, окончание последнего слова смазалось.

– Об одном из них – довольно кошмарном – нам стало известно в прошлый четверг.

Я замолчала. Гэбби не любила вдаваться в подробности моей работы.

– Да ты что?

Она откусила кусочек хлеба и выжидающе уставилась на меня. Наверное, из чувства вежливости.

– Удивительно, что в прессе об этом упомянули лишь вскользь, – продолжила я. – Тело нашли недалеко от Шербрука. Личность пришлось устанавливать. Ее убили в марте или в апреле.

– Но ты постоянно занимаешься подобными вещами, – сказала Гэбби. – Почему именно это убийство не идет у тебя из головы?

Я откинулась на спинку стула и пристально взглянула в ее глаза, размышляя, стоит ли мне рассказывать подробности. Вообще-то Гэбби единственная, с кем я в состоянии их обсуждать. Может, так будет лучше? – подумала я. Но для кого лучше? Для меня?

– Преступник изувечил жертву. Потом расчленил и перенес в лес.

Гэбби молчала.

– Мне это убийство напоминает убийство другой женщины, с ее телом я тоже работала, – сказала я.

– Что ты имеешь в виду?

– Я вижу одинаковые... – Я старательно выбрала следующее слово. – Одинаковые элементы и в том, и в другом случаях.

– Например?

Она взяла бокал.

– Например, обезглавливание.

– По-моему, такое происходит довольно часто. Женщина становится жертвой, ей разбивают голову, ее душат, разрезают на части.

– Да, – согласилась я. – К тому же я еще не знаю причину смерти второй убитой, ее тело сильно разложилось.

У меня возникло ощущение, что Гэбби сделалось не по себе. А может, я ошиблась.

– Что еще тебе кажется странным?

Гэбби поднесла бокал к губам, но не отпила из него.

– Расчленение обоих тел. А еще...

Я замолчала, вспомнив о вантузе. Я до сих пор не понижала, что он означает.

– Значит, ты считаешь, что и ту и другую женщину пришил один и тот же ублюдок? – спросила Гэбби.

– Да. Считаю. Но не могу убедить в этом кретина, которому поручено расследование дела. Он не желает даже думать о том втором убийстве.

– Не исключено ведь, что эти убийства – дело рук одного из тех психопатов, которые, издеваясь над женщинами, кончают? – спросила Гэбби.

– Да, – ответила я, не глядя на нее.

– Думаешь, он не остановится?

Голос Гэбби опять прозвучал резко, но на сей раз она четко выговорила все слова. Я положила вилку на стол, посмотрела подруге в глаза и увидела в них странно напряженное выжидание. Ее рука слегка дрожала, пальцы крепко сжимали ножку бокала, поверхность вина волновалась.

– Гэбби, прости. Не следовало тебе об этом рассказывать. Гэбби, с тобой все в порядке?

Она расправила плечи и, продолжая пристально на меня смотреть, осторожно поставила на стол бокал, но пальцы разжала и убрала руку не сразу, чуть погодя. Я жестом подозвала официанта.

– Кофе будешь?

Гэбби кивнула.

Мы закончили ужин, побаловав себя трубочками канноли и капуччино. Гэбби пришла в себя, когда мы принялись вспоминать годы учебы, шутить и смеяться над самими собой – над теми, прежними, нами, с длинными прямыми волосами, в джинсах-"колоколах" на бедрах. Над всем своим поколением, последовавшим по пути нежелания подчиняться.

Когда, выйдя из ресторана после полуночи, мы шли по улице, Гэбби возобновила разговор об убийствах.

– Каким он может быть, этот парень?

Я удивилась ее вопросу.

– Я имею в виду, ты считаешь этого типа сумасшедшим? Или нет? И сможешь ли его вычислить?

Моя растерянность ее раздражала.

– Ты бы смогла узнать этого ублюдка среди толпы? На пикнике? В церкви?

– Ты об убийце? – уточнила я.

– Да.

– Не знаю.

Гэбби помолчала.

– Он ведь не остановится?

– Думаю, нет. Если один и тот же человек убил обеих этих женщин – а я не могу быть в этом уверена, – значит, его действия организованны. Он строит план, продумывает каждый свой шаг. Многим серийным убийцам удается долгое время дурачить весь свет, Гэб. Но я ведь не психолог и могу лишь разглагольствовать на подобные темы.

Мы подошли к моей машине, и я открыла ее. Гэбби неожиданно схватила меня за руку.

– Давай я кое-что тебе покажу!

В моем мозгу сработал сигнал тревоги.

– Гм...

– Это касается моего проекта. Давай съездим в район красных фонарей, и ты просто взглянешь на девочек?

Я посмотрела на Гэбби как раз в тот момент, когда сияние фар подъезжавшей машины осветило ее лицо. Оно выглядело странно в этом движущемся свете: некоторые черты выделились, другие спрятались в тени. Глаза Гэбби горели, и я почувствовала, что не смогу ей отказать.

– Хорошо.

На самом деле это было вовсе не хорошо. Я взглянула на часы – восемнадцать минут первого. Мне хотелось выспаться перед завтрашним днем, но я не желала огорчать Гэбби.

Она села в машину и отодвинула сиденье назад до самого упора. Пространства для ног прибавилось, но ей и этого было маловато.

Пару минут мы ехали молча. Следуя указаниям Гэбби, я направилась на запад и, миновав несколько кварталов, свернула на юг, на Сент-Юрбен. Мы обогнули восточный край гетто Макгилла – шизоидную амальгаму домов, сдаваемых по низким ценам студентам, высоченные кондоминиумы и благородного вида здания из коричневого камня. Я свернула налево, на улицу Сен-Катрин. Сердце Монреаля осталось у нас за спиной. В зеркале заднего вида я могла видеть затененные очертания комплекса Дежарден и площади Искусств, с вызовом взирающих друг на друга. Ниже красовался Дворец конгрессов.

В Монреале великолепие центра города резко переливается в убогость западной окраины. Улица Сен-Катрин видит и то, и другое. Начинающаяся в изобилии Вестмаунта, она тянется через центр к востоку, к бульвару Сен-Лоран или Мейну – разделительной линии между востоком и западом. Центр застроен высотками и отелями, театрами и торговыми центрами.

С Сен-Лорана начинаются владения проституток и бандитов. Их район тянется на восток, от Мейна до деревни геев, в которой обитают также торговцы наркотиками и скинхеды. Иногда эти места отваживаются навестить туристы и жители пригорода, чтобы, избегая встреч взглядами, поглазеть на оборотную сторону жизни и удостовериться, что они не имеют к ней никакого отношения. Надолго никто из них здесь не задерживается.

Мы почти въехали в Сен-Лоран, когда Гэбби жестом велела мне свернуть направо. Я нашла свободное место напротив секс-бутика и заглушила мотор. С краю на другой стороне дороги у входа в отель "Гранада" толпилась группа женщин. На дверях отеля висела вывеска "ШАМБР ТУРИСТИК", но я сильно сомневалась, что туристы когда-либо останавливались здесь.

– Вон, – сказала Гэбби. – Это Моник.

На Моник были виниловые сапоги, заканчивавшиеся посередине бедра. Зад едва прикрывал растянутый до предела черный спандекс. Сквозь него виднелись полоска трусиков и нижний край белой блузки. Пластмассовые серьги-кольца, вдетые в уши, касались плеч, в до невозможности черных волосах горели ослепляющие розовые пятна. Она выглядела карикатурой на проститутку.

– А это Кэнди.

Гэбби указала на молодую женщину в желтых шортах и ковбойских сапогах, до боли юную. Если бы не сигарета и не клоунская раскраска, эта девочка годилась бы мне в дочери.

– Они называют себя настоящими именами? – спросила я.

– Не знаю. А ты бы как поступала на их месте? – Гэбби указала на девушку в коротких шортах и туфлях на каучуковой подошве. – Пуаретт.

– Сколько ей лет? – спросила я, ужасаясь.

– Говорит, восемнадцать. Но скорее всего не больше пятнадцати.

Я откинулась на спинку сиденья, не убирая рук с руля. Гэбби называла мне другие имена, а я, глядя на их обладательниц, не могла отделаться от мыслей о гиббонах. Подобно маленьким приматам эти женщины стояли на расстоянии друг от друга, разделяя территорию на четко ограниченные участки. Каждая работала на своем и, отстраняясь в данные минуты от особей женского пола, старательно привлекала самцов. Из человеческого в них сохранялись лишь позы, гримасы и усмешки, входящие в ритуал обольщения. О воспроизводстве рода явно не думал никто.

Гэбби замолчала, закончив перечислять имена. Она смотрела в мою сторону, но не на, а мимо меня, на что-то за окном. Возможно, на нечто такое, чего в моем мире вообще не существовало.

– Поехали.

Она произнесла это настолько тихо, что я еле расслышала ее слова.

– Что...

– Едем!

На сей раз ее голос прозвучал жестко, почти свирепо, и я, пораженная, чуть не ответила бранью. Но не стала делать этого, заметив выражение ее глаз.

Мы опять ехали молча. Гэбби сидела в глубокой задумчивости, и мне казалось, все ее мысли где-то на другой планете. Когда я остановила машину рядом с ее домом, она ошеломила меня очередным вопросом:

– Они были изнасилованы?

Я быстро воспроизвела в памяти наш последний разговор. Но так и не поняла, о ком речь.

– Кто? – спросила я.

– Эти женщины.

Какие женщины? – мелькнуло у меня в мозгу. Проститутки? Или убитые?

– Ты о ком?

Некоторое время Гэбби молчала. Потом выпалила:

– Как же меня задолбало все это дерьмо!

Не успела я и глазом моргнуть, как она выскочила из машины и взбежала вверх по лестнице к своему парадному. Лишь пару секунд спустя горячность, с которой были произнесены ее слова, обожгла меня хлесткой пощечиной.

5

Следующие две недели Гэбби не давала о себе знать. Клодель тоже не звонил, отстранив меня таким образом от дела. О жизни Изабеллы Ганьон я узнала от Пьера Ламанша.

Она жила с братом и его любовником в Сен-Эдуаре, рабочем районе на северо-востоке от центра. Работала в бутике любовника брата, в небольшом магазинчике под названием "Une Tranche de Vie", специализировавшемся на одежде "унисекс" и аксессуарах. "Ломтик жизни". Придумал это название ее брат, пекарь. Ирония ситуации подействовала на меня угнетающе.

Изабелла пропала в пятницу первого апреля. По словам брата, она была завсегдатаем ряда баров на Сен-Дени. Накануне исчезновения вернулась домой поздно. Он сказал, что услышал, как хлопнула дверь примерно в два ночи. Рано утром они с любовником ушли на работу. В час дня Изабеллу видел кто-то из соседей. К четырем она должна была появиться в бутике, но так и не появилась. Ее останки обнаружили возле Гран-Семинер девять недель спустя. Ей было двадцать три года.

Ламанш пришел ко мне в офис после обеда, чтобы узнать, закончила ли я работу с ее черепом.

– На нем было несколько трещин, – сказала я. – На восстановление ушло немало времени.

Я взяла череп с пробкового кольца.

– По голове жертву ударили по меньшей мере три раза. Вот этот удар был первым.

Я указала на небольшое блюдцеобразное углубление. От его центра к краям, подобно кольцам на мишени для стрельбы, отходили несколько кругообразных трещин.

– С первого раза расколоть череп преступнику не удалось, повредилась лишь наружная его поверхность. Он нанес повторный удар. Вот сюда.

Я указала на звездообразный рисунок линий, окружающий место пролома. Расходившиеся от него кривые круги и лучи переплетались подобно паутине.

– Этот удар был гораздо более сильным и вызвал обширный осколочный перелом. Череп раскололся.

На воссоздание этого черепа у меня действительно ушло немало времени. По краям трещин блестели узкие дорожки клея.

Ламанш напряженно смотрел то на мое лицо, то на череп. Его взгляд был настолько сосредоточенным, что, казалось, мог пробуравить в воздухе канал.

– Потом убийца ударил ее сюда.

Я провела пальцем по другой паутине, ветви которой, подходя к последнему кольцу первой, резко обрывались.

– Это был последний удар. Новые трещины не пересекают те, что образовались ранее.

– Qui.

Пьер всегда так себя ведет. Отсутствие с его стороны ответных реплик во время разговора вовсе не означает, что ему слова собеседника неинтересны или непонятны. Пьер Ламанш все слышит и все учитывает. И никогда не нуждается в повторных объяснениях. Если он отвечает сухо и односложно, то только для того, чтобы заставить тебя лучше сосредоточиться.

Я продолжила:

– Когда по черепу наносят удар, он ведет себя подобно воздушному шару: в первую долю секунды кость в месте приложения силы вдавливается вовнутрь, а с противоположной стороны выпячивается. То есть площадь повреждения не ограничивается лишь непосредственно участком нанесения удара. – Я взглянула на Пьера, желая убедиться в том, что он следит за ходом моей мысли. Он следил. – Череп устроен таким образом, что силы, вызванные неожиданным толчком, проходят по нему в определенных направлениях. Поэтому рисунок полома кости может быть примерно предугадан. – Я указала на лоб: – Если, к примеру, удар нанести в это место, повредятся глазные впадины или лицо. – Я провела рукой по задней части черепа, практически не касаясь его: – Если в это – образуются боковые трещины у черепного основания.

Ламанш кивнул.

– В данном случае мы имеем дело с двумя раздробленными ранами и одной вдавленной на правой теменной зоне. Несколько трещин начинаются на противоположной стороне черепа и направляются к ранениям в правой части. Из этого можно сделать вывод, что удары преступник наносил по голове жертвы сзади справа.

– Три удара, – произнес Ламанш.

– Три удара, – подтвердила я.

– От этого она умерла?

Он знал, что я отвечу.

– Возможно. Точно не знаю.

– Что-нибудь еще?

– Следов пулевых или ножевых ранений я не обнаружила. Обратила внимание на какие-то странные порезы на позвонках, но не понимаю их происхождения.

– Может, образовались при расчленении?

Я покачала головой:

– Меня смущает их месторасположение. – Я вернула череп на кольцо. – Расчленение было произведено очень аккуратно. Убийца не просто поотрубал конечности жертвы, а отделил их прямо в местах суставов. Помните, например, дела Гана и Валенсии?

Ламанш задумался, наклоняя голову сначала немного вправо, потом влево, как собака, реагирующая на шелест целлофана.

– Гана нашли примерно два года назад, – подсказала я. – Он был обернут покрывалами и перевязан лентами, ноги отделены и упакованы отдельно.

Тот случай напомнил мне о древних египтянах. Перед мумификацией они извлекали внутренности из тела умершего, чем-нибудь оборачивали их и клали вместе с трупом. Убийца Гана проделал то же самое с ногами своей жертвы.

– А, да. Я помню это дело, – сказал Ламанш.

– Тому парню убийца отрезал ноги ниже коленей. Так же обошлись и с Валенсией – его конечности были отделены на несколько дюймов либо выше, либо ниже сочленений.

Валенсию убили за чрезмерную жадность. Он был наркодельцом. Его тело поступило к нам в хоккейной сумке.

– В обоих этих случаях преступники поступили просто: отсекли конечности жертв в наиболее удобных местах. С Ганьон же все обстоит по-другому: расчленяя ее, убийца аккуратно разделил суставы. Взгляните.

Я показала Ламаншу схему. Для ее создания я использовала стандартный чертеж аутопсии с отметками в тех местах, в которых тело было разрезано. Одна линия на схеме пересекала горло. Другие рассекали плечевые, бедренные и коленные суставы.

– Голова отделена в районе шестого шейного позвонка. Руки – в плечевых, ноги – в бедренных, голени со ступнями – в коленных суставах.

Я взяла левую лопатку.

– Видите эти следы?

Ламанш изучающе осмотрел параллельные желобки на суставной поверхности.

Я отложила лопатку и взяла тазовую кость.

– Взгляните. Убийца попал прямо в вертлужную впадину.

Ламанш обследовал глубокое гнездо, в которое когда-то входила верхняя часть бедренной кости, и места срезов. Я молча убрала таз и подала ему бедро.

Он долго разглядывал и эту кость, потом медленно отложил ее на стол.

– Только с руками убийца не стал мучиться: отсек их прямо по кости. – Я показала Ламаншу плечевую кость.

– Странно.

– Да.

– Что более распространено? Первые два случая или этот?

– Первые. Обычно к расчленению прибегают, чтобы от тела было легче избавиться. Берут пилу и отпиливают конечности. Это наиболее легкий и быстрый способ. На разделение суставов, как в нашем случае, требуется гораздо больше времени.

– Гм... И что это означает?

Над этим вопросом я сама долго ломала голову.

– Не знаю.

Некоторое время мы оба молчали.

– Семья хочет получить тело для захоронения. Я постараюсь продержать его в лаборатории как можно дольше, – сказал Ламанш. – Позаботьтесь о том, чтобы у нас остались все необходимые снимки и записи на случай судебного разбирательства.

– Я планирую детально исследовать поверхности срезов. Изучу их под микроскопом, постараюсь определить, каким инструментом убийца воспользовался для расчленения. – Перед тем как произнести последующую фразу, я выдержала паузу и тщательно обдумала слова. – Если некоторые мои подозрения подтвердятся, то я хотела бы сравнить эти разрезы с теми, что я встречала при работе с другим телом.

Уголки губ Ламанша дрогнули. Я не могла понять, отчего: то ли он смеялся надо мной, то ли был раздражен. А может, мне вообще показалось.

Помолчав, Ламанш произнес:

– Да, я слышал о ваших подозрениях от мсье Клоделя. – Он взглянул мне прямо в глаза: – Объясните, почему вы считаете, что эти два дела взаимосвязаны?

Я перечислила схожие черты между убийствами Тротье и Ганьон. Избиение. Расчленение тел после наступления смерти. Использование полиэтиленовых пакетов. Перенос в пустынное место.

– КУМ занимается обоими этими делами?

– Нет. Только делом Ганьон. Тротье была найдена в Сен-Жероме, ее убийство расследовал СК.

Как и во многих других городах, в правовых вопросах в Монреале нередко возникает путаница. Дело в том, что Монреаль расположен на одноименном острове, омываемом водами реки Святого Лаврентия. Убийствами, совершающимися непосредственно на нем, занимается полиция города Монреаль, а те происшествия, которые происходят за его пределами, то есть на прилежащих островах, рассматривают местные полицейские подразделения либо полиция Квебека. Работа правоохранительных органов не всегда согласована.

Ламанш выдержал паузу.

– Боюсь, убедить мсье Клоделя в правоте ваших слов у нас не получится. Действуйте самостоятельно, а если что-нибудь потребуется, обращайтесь ко мне.

* * *

Позднее на этой же неделе я сфотографировала поверхности срезов фотомикроскопом под разными углами, с разным увеличением, при разном освещении. А еще удалила небольшие участки кости с поверхностей нескольких суставов, надеясь просмотреть их под растровым электронным микроскопом. Осуществить свои планы в ближайшее время мне не удалось – пришлось переключить внимание на массу других костей.

Первый скелет, частично покрытый одеждами, обнаружили гулявшие в парке дети. Второй – сильно разложившийся – прибило к берегу озера Сен-Луи. А одна семейная пара, занимавшаяся уборкой только что купленного дома, обнаружила в подвале чемодан, наполненный человеческими черепами, покрытыми воском, кровью и перьями. Все находки поручили обследовать мне.

Останки из озера Сен-Луи, по всей вероятности, принадлежали джентльмену, якобы случайно утонувшему прошлой осенью во время прогулки на лодке. Одному из его конкурентов сильно не понравилось, что он задумал стать табачным контрабандистом. Я восстанавливала его череп, когда раздался телефонный звонок.

Я знала, что это произойдет, но не думала, что так скоро. Мое сердце бешено заколотилось, а кровь под грудиной зашипела, словно карбонизированный лимонад во взболтанной бутылке. Меня бросило в жар.

– Она мертва не более шести часов, – сказал Ламанш. – Думаю, вам следует на нее взглянуть.

6

Двадцатичетырехлетняя Маргарет Адкинс жила с мужем и шестилетним сыном в районе, примыкавшем к Олимпийскому стадиону. В то утро в десять тридцать у нее была назначена встреча с сестрой, с которой они собирались пройтись по магазинам и вместе пообедать. На встречу Маргарет не пришла. И не отвечала на телефонные звонки после разговора с мужем в десять часов. Ее убили в период между этим разговором и часом дня, когда сестра нашла ее тело. Это случилось четыре часа назад. Вот и все, что нам было известно.

Клодель еще не вернулся с места обнаружения убитой. Его коллега, Мишель Шарбонно, сидел на одном из пластмассовых стульев, выстроенных в ряд вдоль дальней стены в кабинете для вскрытия. Ламанш приехал с места преступления меньше часа назад, тело привезли несколькими минутами раньше. Когда я пришла, производили вскрытие. Я мгновенно поняла, что сегодня нам всем придется задержаться на работе допоздна.

Она лежала лицом вниз, руки сложены вдоль тела ладонями вверх, а пальцы сжаты. Специалист по аутопсии осматривал сейчас ее ногти и брал соскоб. На фоне начищенной поверхности столешницы из нержавеющей стали обнаженное тело выглядело восковым. Спину покрывали маленькие кружки – следы от дренажных отверстий стола. Тут и там на коже темнели прилипшие волоски, упавшие с курчавой копны на ее голове.

Затылок изуродован, череп слегка перекошен, как на кривом детском рисунке. Вытекавшая из него кровь, смешиваясь с водой, которой ее обмывали, стекала вниз и образовывала под телом красную полупрозрачную лужу. На другом столе для вскрытия лежали пропитанные кровью спортивный костюм, бюстгальтер, трусики, туфли и носки. В воздухе резко пахло металлом. В пакете рядом с костюмом я увидела эластичный бинт и санитарную подушку.

Даниель делал снимки "Поляроидом". Перед Шарбонно на письменном столе темнели квадраты с белыми краями. На них проявлялись изображения. Шарбонно, закусив нижнюю губу, внимательно рассматривал один снимок за другим и аккуратно возвращал каждый на свое место.

Офицер в форме щелкал "Никоном" со вспышкой. Когда он обогнул стол и поднялся на табурет, Лиза, пришедшая к нам последней из всех специалистов по аутопсии, подложила под тело старинную ширму – окрашенную краской металлическую раму, обтянутую белой тканью. Такими в незапамятные времена в больницах огораживали пациентов во время выполнения некоторых интимных процедур. Рядом с Маргарет Адкинс эта ширма показалась мне насмешкой, злой иронией. До интимности ей теперь не было никакого дела.

Фотограф слез с табурета и вопросительно посмотрел на Ламанша. Тот шагнул к столу с телом и кивнул на царапину на задней части левого плеча.

– Это вы запечатлели?

Лиза поднесла с левой стороны к указанному месту прямоугольную карточку с номером "Лаборатуар де медисин легаль", номером морга и датой: двадцать третье июня 1994 года. И Даниель, и фотограф сняли плечо крупным планом.

По распоряжению Ламанша Лиза сбрила волосы вокруг ран на голове убитой и несколько раз спрыснула череп водой. Всего ран было пять. Рваные края свидетельствовали о том, что удары наносили тупым предметом. Ламанш измерил их, схематически зафиксировал на бумаге и велел снять крупным планом.

– А теперь опять переверните ее, пожалуйста, на спину.

Лиза шагнула вперед, отодвинула тело к дальнему левому краю стола, аккуратно прижала его левую руку к животу и с помощью Даниеля перевернула на спину. Когда затылок жертвы коснулся стола, послышался приглушенный стук. Лиза приподняла голову убитой, положила резиновое приспособление под ее шею и отступила в сторону.

То, что представилось взгляду, заставило мою кровь мчаться по жилам еще быстрее. Будто в желудке встряхнули бутылку с газированной водой, убрали с горлышка большой палец, и оттуда неудержимым потоком рванул наружу гейзер страха.

Маргарет Адкинс была распорота от грудины до таза. Сквозь уродливую расщелину в туловище виднелись яркие внутренности. В том месте, где щель была наиболее глубокой, а органы смещены, блестела оболочка, покрывающая позвоночный столб.

Потрясенная, я перевела взгляд выше, не в силах смотреть на ее обезображенный живот. И увидела не менее ужасающую картину. Голова убитой была приподнята, лицо с вздернутым носиком и изящным подбородком напоминало лицо феи. Щеки осыпали веснушки – на фоне мертвенно-бледной кожи пятнышки эти казались невероятно темными. Жертва напоминала бы Пеппи Длинныйчулок, если бы еще и улыбалась. Но ее рот был расширен вовсе не в улыбке – из него торчала отрезанная левая грудь. В нежную нижнюю губу утыкался сосок.

Я подняла голову и встретилась взглядом с Ламаншем. Складки на его лице выглядели глубже обычного. Нижние веки были так сильно напряжены, что провисали и чуть подрагивали. Я увидела в его глазах искреннюю скорбь и что-то еще.

Ламанш ничего мне не сказал – продолжил заниматься вскрытием, переключая внимание то на тело, то на свой блокнот. Он фиксировал каждое повреждение, определял положение и размеры любой царапины, описывал малейший порез. Тело фотографировали.

Мы ждали. Шарбонно закурил.

По прошествии, как мне показалось, нескольких часов, Ламанш завершил внутренний осмотр.

– Хорошо. Теперь сделайте рентген.

Он стянул с рук перчатки и сел за письменный стол, склоняясь над своим блокнотом, как старик над коллекцией марок.

Лиза и Даниель подкатили к столу с телом стальную каталку, с профессиональной ловкостью и бесстрастностью переместили на нее убитую и повезли делать рентген.

Я тихо приблизилась к Шарбонно и села на стул с ним рядом. Он приподнялся, кивнул, улыбнулся, сделал глубокую затяжку и затушил окурок.

– Доктор Бреннан, как дела?

Шарбонно всегда беседовал со мной только по-английски и гордился, что может говорить на нем бегло. Его речь представляла собой странную смесь квебекского и южного сленга. Родом он был из Шикутими, два года работал на нефтяных вышках на востоке Техаса.

– У меня все в порядке. А у вас?

– Грех жаловаться.

Он пожал плечами так, как умеют только истинные франкофилы: чуть сгорбившись, подняв ладони вверх.

У Шарбонно широкое, дружелюбное лицо и скрученные в колючки волосы какого-то серого цвета. Когда я смотрю на него, всегда вспоминаю о морских актиниях. Крупный человек с толстой шеей. Воротники его рубашек всегда обхватывали ее чрезмерно плотно. А узел галстуков, как будто желавших компенсировать этот недостаток, постоянно либо съезжал набок, либо ослаблялся и свисал ниже уровня верхней пуговицы на рубашке. Наверное, Шарбонно сам его ослаблял, просто для удобства. В отличие от большинства детективов КУМа он не пытался гнаться за модой. А может, и пытался. Сегодня на нем были светло-желтая рубашка, полиэстровые брюки и спортивная куртка в клетку. И коричневый галстук.

– Видели фотографии, сделанные на месте преступления? – спросил он, беря со стола коричневый конверт.

– Еще нет.

Шарбонно достал пачку снимков, сделанных "Поляроидом", и протянул мне.

– Их привезли вместе с телом.

Я кивнула и принялась рассматривать фотографии. Шарбонно пристально наблюдал за мной. Мне показалось, ему хочется увидеть меня напуганной, а потом рассказать об этом Клоделю. Так или иначе, он почему-то был крайне заинтересован моей реакцией.

Фотографии в хронологическом порядке воспроизводили сцену приезда на место обнаружения трупа следственно-оперативной группы. На первой из них я увидела узкую улицу со старыми, но ухоженными трехэтажными домами из красного кирпича. Параллельно домам вдоль дороги из небольших квадратов земли, окруженных цементом, росли деревья. Перед каждым из домов темнели прямоугольные дворы, разделенные пополам дорожками, ведущими к металлическим лестницам с крутыми ступенями. Тут и там на дорожках стояли трехколесные велосипеды.

На нескольких следующих снимках были запечатлены разные виды одного из трехэтажных домов. Мое внимание привлекли несколько деталей. На панелях над дверьми на третьем этаже чернели цифры 1407 и 1409. Спереди под одним из окон первого этажа росли цветы. Я разглядела три заброшенных, прижавшихся друг к другу одиноких бархатца, с крупными полузасохшими, склонившимися головками. Выращенные и всеми забытые. К поржавевшей металлической ограде, обрамлявшей малюсенький передний дворик, был прислонен велосипед. Из травы торчал, пригнувшись к земле, будто желая спрятать надпись, знак: "ПРОДАЕТСЯ".

Несмотря на чьи-то явные попытки придать этому дому индивидуальность, он выглядел так же, как остальные на узкой улице. Такая же лестница, такой же балкон, такие же двойные двери, такие же кружевные занавески на окнах.

Я задумалась: почему именно этот? Почему трагедия случилась не в каком-нибудь другом доме? Почему не в номере 1405? Или не в противоположном? Или не в том, который удален на квартал?

Одна за другой фотографии подпускали меня все ближе и ближе к жизни убитой женщины. Я неторопливо рассмотрела внутреннюю обстановку ее квартиры, обращая внимание на каждую мелочь, каждую деталь. Маленькие комнаты. Дешевая мебель. Неизменный телевизор. Гостиная. Столовая. Спальня мальчика с обвешанными хоккейными плакатами стенами. На кровати книга: "Как устроена вселенная". Я почувствовала приступ боли, хотя сомневаюсь, что книга каким-то образом связана с тем, что произошло.

Маргарет Адкинс любила голубой цвет. Все двери в ее квартире и все отделочные деревянные панели были ярко-голубыми. Как небо Санторини.

Тело нашли в крохотной комнате, расположенной слева от парадного входа. Одна дверь из нее вела в спальню для гостей, вторая – в кухню. Сквозь кухонный дверной проем виднелись столы и коврики на полу возле них. В тесной гостиной, где Адкинс умерла, стояли только телевизор, диван и сервант. Ее тело покоилось между ними, в самом центре.

Она лежала на спине, ноги широко расставлены. Одежду с нее не сняли, но край застегнутой спортивной куртки задрали, накрыв лицо. Запястья связали рубашкой, подняв руки над головой локтями наружу. Ее кисти безвольно свисали в стороны. Как в третьей позиции у начинающей балерины.

Разрез в туловище алел свежей кровью и был частично накрыт затемненной пленкой, окружавшей тело и все вокруг. На месте левой груди краснел квадрат, образованный рассечками плоти. Длинные перпендикулярные полосы пересекались под углами в девяносто градусов. Рана напомнила мне трепанацию, которую я видела на черепах древних майя. Только это увечье было нанесено на тело жертвы отнюдь не для избавления ее от боли и не чтобы выпустить злого духа. Если какой-то фантом при этом и высвободился, то не из нее. Маргарет Адкинс стала дверью, сквозь которую к извращенной душе какого-то незнакомца пришло облегчение.

Брюки ее спортивного костюма были спущены до разведенных в стороны коленей, а их эластичная резинка растянута до предела. Струившаяся из промежности кровь образовывала на полу красную лужу. Маргарет Адкинс умерла в спортивных туфлях и носках.

Я без слов вернула фотографии в конверт и отдала их Шарбонно.

– Ужасающе, правда?

Он убрал какую-то крупинку со своей нижней губы, осмотрел ее и смахнул с пальца.

– Да.

– Этот урод воображает себя черт знает кем! Хирургом или ковбоем! – Он покачал головой.

Я только собралась ответить, но заметила Даниеля, вернувшегося с рентгеновскими снимками и начавшего прикреплять их к кинескопу. Чуть сгибаясь в его руках, они издавали приглушенный звук, похожий на отдаленные раскаты грома.

Мы по очереди рассмотрели рентгенограммы, постепенно переводя взгляды от изображения головы жертвы к изображению ступней. На снимках черепа спереди и сбоку были видны множественные повреждения. Плечи, руки и грудная клетка не отличались ничем особенным. Что потрясло нас всех, так это снимок брюшного отдела и таза.

– Проклятие! – воскликнул Шарбонно.

– О Боже!

– Merde!

В глубине брюшной полости Маргарет Адкинс белела маленькая женская фигурка. Мы в полном оцепенении уставились на нее. То, что мы сразу не заметили этот предмет, объяснялось единственным: он был введен через влагалище и продвинут слишком глубоко внутрь.

Мне показалось, меня насквозь протыкают раскаленной кочергой. Сердце заколотилось как бешеное. Я невольно прижала руки к животу и пристальнее вгляделась в фигурку.

Это была статуэтка.

Обрамленный широкими тазовыми костями, ее силуэт резко отличался от изображений органов. По всей вероятности, эта фигурка – с чуть выдвинутой вперед ножкой и склоненной набок головой – была изображением какой-то богини.

Некоторое время все молчали. В комнате царила полная тишина.

– Я увидел это, как только сделал рентгенограмму, – сказал наконец Даниель, порывистым движением возвращая на место съехавшие на кончик носа очки. Его черты, подобно мордашке сдавленной резиновой игрушки, искривило судорогой. – Она... Гм... Наша Дева. Мария.

Мы тщательнее рассмотрели снимок. Присутствие на нем маленькой фигурки усугубляло ужас ситуации, усиливало ее трагичность.

– Этот сукин сын точно больной! – выговорил Шарбонно, позволив эмоциям перехлестнуть холодность детектива по расследованию убийств.

Меня его горячность поразила. Вряд ли она была вызвана в нем единственно невиданной формой зверства, с которой мы столкнулись. Наверное, столь сильное впечатление произвела на него статуэтка. Как и для большинства квебекцев, чья жизнь с самого детства пропитана традиционным католицизмом, для Шарбонно незыблемые церковные догмы, несомненно, представляли собой святыню.

Во всех нас живет благоговение перед религиозными символами, хотя от выполнения обрядов и соблюдения церковных правил многие отказываются. Носить наплечник, например, не согласится практически никто, но никто и не посмеет сжечь его. Я понимала Шарбонно. Я сама, воспитанная в другом городе, на другом языке, но тоже являясь членом человеческого рода, не могла заглушить в себе в этот момент обострившихся атавистических эмоций.

Последовала еще одна продолжительная пауза. Ее прервал Ламанш, который начал говорить, медленно и тщательно подбирая слова. Я не могла понять, осознает ли он все последствия того, что мы видели, и не знала, осознаю ли их я. Но будь я на его месте, я сказала бы то же самое, только, наверное, громче.

– Мсье Шарбонно, я считаю, что вам и вашему напарнику следует серьезно побеседовать со мной и с доктором Бреннан. Уверен, вы в курсе, что данное дело и ряд других наводят нас на некоторые тревожащие подозрения. – Он помолчал, давая возможность детективу переварить его слова и прикидывая, когда нам лучше встретиться для беседы. – Результаты проведенной аутопсии будут готовы уже сегодня. Завтра выходной. В понедельник утром у вас найдется свободное время?

Шарбонно посмотрел на него, потом на меня. Его лицо ничего не выражало. Было сложно определить, понимает ли он смысл слов Ламанша или нет и знает ли о моих подозрениях, связанных с другими убийствами. Клодель не мог не рассказать своему напарнику о том разговоре со мной, а значит...

– Хорошо. Я постараюсь найти время.

Ламанш продолжал выжидающе смотреть на него.

– Хорошо, хорошо. В понедельник утром встретимся. А прямо сейчас я приступлю к поискам этого скота. Если Клодель вернется и будет обо мне спрашивать, скажите, что я подъеду в центральное управление часам к восьми.

Его голос слегка дребезжал. К тому же он, по обыкновению, забыл переключиться на французский, разговаривая с Ламаншем. Я догадалась, что в его голове зреет план как можно скорее встретиться с напарником.

Ламанш приступил к заключительному этапу аутопсии, а Шарбонно скрылся за дверью. Последовали обычные процедуры. Грудь убитой рассекли буквой Y, из нее извлекли органы, взвесили их, разрезали и исследовали. Положение статуэтки точно определили, нанесенные ею повреждения описали. При помощи скальпеля Даниель сделал разрез на темени жертвы, отделил кожу черепа и кожу лица и отпилил верхнюю часть черепной коробки пилой Страйкера.

Услышав вой пилы и почувствовав запах опаленной кости, я отступила на шаг назад и затаила дыхание. Мозг выглядел вполне нормально. На его поверхности тут и там, как черные медузы, прилипшие к скользкому серому шару, блестели студенистые капли – субдуральные гематомы от ударов по голове.

Я знала, что напишет Ламанш в отчете о проделанном вскрытии. Жертва была здоровой молодой женщиной, не страдавшей какими-либо болезнями. Убийца нанес по ее голове по крайней мере пять ударов, повлекших за собой кровоизлияние в мозг и множественное повреждение черепа. Затем вогнал в нее через влагалище статуэтку, частично выпотрошил ее и отсек ей левую грудь.

Я представила себе, как все это происходило, и меня обдало холодом. Ранения, нанесенные убитой в области влагалища, были смертельными. Когда убийца вводил в нее статуэтку, ее сердце еще билось. Она еще жила.

– ...дайте Даниелю все необходимые указания, Темперанс.

Голос Ламанша заставил меня очнуться. Он уже закончил вскрытие и предлагал мне взять для исследования фрагменты костей жертвы. Грудина и передние отделы ребер были отделены от тела ранее в процессе аутопсии. Я попросила Даниеля послать их наверх для вымачивания и очистки и, приблизившись к телу, тщательнее осмотрела полость грудной клетки.

На телах позвонка от брюшной области вверх тянулся извилистый ряд небольших порезов. Я видела их нечеткие следы на плотной оболочке спинного хребта.

– Я хотела бы осмотреть вот эту часть позвоночника и ребра, Даниель. – Я указала нужные мне участки. – Отдели их, пожалуйста, как можно более аккуратно, не прикасаясь к поверхностям, и пошли к Дени. Пусть все вымочит, но не кипятит.

Даниель слушал, постоянно кивая и корчась, пытаясь удержать на месте очки. Руки в перчатках он держал вытянутыми перед собой.

Когда я закончила говорить, его внимание переключилось на Ламанша.

– Что делать потом?

– Потом приводите ее в порядок.

Даниель приступил к работе. Ему предстояло отделить от тела нужные мне участки костей, вернуть на место органы, верх черепной коробки и лицо, зашить рассечение на туловище и на голове. Тогда Маргарет Адкинс будет выглядеть почти нетронутой. И будет готова к похоронам.

* * *

На шестом этаже уже почти никого не было. Я вернулась в свой офис, намереваясь, перед тем как идти домой, привести в порядок мысли, повернула к окну стул, села на него и, положив ноги на подоконник, уставилась на свою речную отдушину. Комплекс, воздвигнутый на этом берегу, походил на постройку из "Лего". Пепельные эксцентричные здания соединяла стальная горизонтальная решетка. Вверх по реке в районе цементного завода медленно плыло какое-то судно, его огни за пеленой серых сумерек были почти не видны.

В здании царило устрашающее спокойствие, и я никак не могла расслабиться. Мои мысли блуждали в черноте, подобной речной воде в этот поздний час. На мгновение мне представилось, что на цементном заводе тоже смотрит в окно какой-нибудь уставший человек, такой же одинокий, так же тревожимый вечерней тишиной.

Я проснулась сегодня в половине седьмого утра и сейчас должна была чувствовать себя уставшей. Мной же владело странное возбуждение. Я вдруг осознала, что рассеянно тереблю правую бровь. Я всегда так делаю, если нервничаю, и в свое время неизменно приводила тем самым в раздражение мужа. Он критиковал меня долгие годы, но так и не смог отучить от этой дурной привычки. Развод не лишен прелестей. Теперь по крайней мере я могу потакать себе во всех своих странных потребностях.

Мои мысли закружились в голове непрерывной чередой. Пит. Наш последний год вместе. Выражение лица Кэти в тот момент, когда мы сказали ей, что расстаемся. Мы думали, для нее это не станет ударом, ведь, начав учебу в университете, она стала проводить дома минимум времени. Мы ошиблись. Из глаз дочери хлынули слезы, и я чуть было не изменила свое решение.

Маргарет Адкинс, ее сжатые мертвые пальцы. Когда-то, крася двери в голубой цвет, этими пальцами она держала кисточку, И плакаты, развешивая их в комнате сына. Убийца. Где он сейчас? Осознает, что сотворил сегодня? Утолена ли его жажда крови? Или в процессе убийства эта жажда лишь разрастается?

Раздавшийся телефонный звонок звуковым ударом выдернул меня из пещеры раздумий. Я так испугалась, что вскочила на ноги, задевая подставку для карандашей на краю стола. Маркеры "Бикс" и "Скрипто" полетели на пол.

– Доктор Брен...

– Темпе. Слава Богу! Я названиваю тебе домой, но никто не отвечает. Естественно. – Гэбби звонко и напряженно рассмеялась. – Набрала твой рабочий телефон на всякий случай, уже не надеясь тебя отыскать.

Я, конечно, сразу узнала ее голос, но мгновенно уловила в нем и нечто такое, чего никогда раньше не слышала. Он словно был пропитан страхом: звучал чересчур громко, быстро, настойчиво и хрипло, как шепот, вырывающийся наружу вместе с затрудненными выдохами.

– Гэбби, ты не звонила мне почти три недели. Почему...

– Я не могла. Я... кое-чем была занята. Темпе, мне нужна твоя помощь.

Раздался приглушенный шум: по-видимому, она переложила трубку в другую руку. По звукам игравшей где-то вдали музыки, чьим-то голосам и какому-то металлическому стуку я поняла, что она звонит из увеселительного заведения. Я отчетливо представила ее у телефонного аппарата, вглядывающейся в окружающих людей беспокойными, испуганными глазами.

– Где ты?

Я взяла ручку из кучи рассыпавшихся на моем столе письменных принадлежностей и принялась крутить ее в руке.

– В ресторане. "Чудесная провинция", на углу Сен-Катрин и Сен-Лоран. Приезжай и забери меня, Темпе.

Шум на заднем плане усилился. Голос Гэбби звучал все более встревоженно.

– Гэбби, у меня был ужасно тяжелый день, а ты всего в нескольких кварталах от своего дома. Может...

– Он собирается меня убить. Я больше не в состоянии удерживать ситуацию под контролем. Мне казалось, я справлюсь одна, но это невозможно. Я должна спастись. С ним не все в порядке. Он опасен. Он...

Ее голос все повышался, и я поняла, что с Гэбби вот-вот случится истерика. Неожиданно она замолчала, договорив последние слова по-французски. Я перестала крутить ручку и, глянув на часы, выругалась про себя. Было пятнадцать минут десятого.

– Хорошо, примерно через четверть часа я подъеду. Жди. Я остановлюсь на Сен-Катрин.

Мое сердце неистово колотилось, руки дрожали. Я выскочила из офиса и, практически не чувствуя ног, помчалась вниз. Я ощущала себя так, будто залпом выпила подряд восемь чашек крепкого кофе.

7

Я в волнении ехала домой. Стемнело, но город ярко освещали огни. Окна домов в районе, окружавшем здание полиции провинции Квебек со стороны востока, сияли мягким светом, тут и там вечернюю тьму разбавляла мерцающая телевизионная синева. Люди сидели на балконах, на ступенях крылечек, на вынесенных во дворы стульях. Болтали, потягивали прохладительные напитки, наслаждаясь обновляющей вечерней прохладой после жаркого дня.

Я завидовала их уюту, жаждала поскорее вернуться домой, съесть вместе с Берди бутерброд с тунцом и лечь спать. Естественно, мне хотелось убедиться, что с Гэбби все в порядке, но я была бы рада, если бы домой она все же поехала на такси. Меня пугала перспектива наблюдать ее истерику. Я чувствовала облегчение, дождавшись наконец от нее звонка. Страх за Гэбби. Раздражение, вызванное необходимостью ехать в Мейн. В общем, во мне все смешалось.

Я поехала по Рене-Левеск, затем свернула направо, оставляя позади Китайский квартал. В этом районе почти все магазины были уже закрыты, владельцы последнего открытого упаковывали что-то в коробки и вносили вовнутрь рекламные щиты.

Передо мной лежал Мейн, тянущийся вдоль бульвара Сен-Лоран к северу от Китайского квартала. На Мейне полно магазинчиков, бистро и дешевых забегаловок. Сен-Лоран – его главная коммерческая артерия. Отсюда он лучами расходится в стороны, превращаясь в сеть узких улочек, застроенных убогими домишками, что сдаются по низким ценам. Французский по темпераменту, Мейн всегда представлял собой многокультурную мозаику, в которой сосуществуют, но не смешиваются, подобно отчетливым запахам из магазинов и булочных, разные языки и этнические группы. Сен-Лоран от порта до самой горы заселяют итальянцы, португальцы, греки, поляки и китайцы.

Когда-то Мейн считался в Монреале основной перевалочной станцией для эмигрантов. Вновь прибывшие, привлеченные дешевым жильем и близостью соотечественников, поселялись именно здесь для изучения канадских обычаев. Входя в незнакомую культуру, они держались вместе и оказывали друг другу всяческую помощь. Некоторые из них, выучив английский и французский, добивались определенных успехов в делах и переезжали в иные районы. Другие оставались здесь – может, потому, что чувствовали себя увереннее в уже привычной обстановке, или просто были не в состоянии начинать новую жизнь. Сегодня это скопление консерваторов и неудачников пополнилось отрядом разложившихся элементов и хищников – людьми, отверженными нормальным обществом, и теми, кому поиздеваться над другими доставляет удовольствие. Посещают Мейн и аутсайдеры – с разными целями. Кому-то нужно закупить оптом партию какого-нибудь товара, кому-то – съесть дешевый обед, напиться или позаниматься сексом.

Сен-Катрин образует южную границу Мейна. Здесь я повернула направо и подъехала к обочине, у которой мы с Гэбби останавливались вот уже больше двух недель назад. Сейчас было не очень поздно, и проститутки только начинали выстраиваться вдоль дороги. Байкеров я не увидела.

Наверное, Гэбби уже давно меня ждала. Когда, остановив машину, я взглянула в зеркало заднего вида, она, прижимая портфель к груди, чуть не летя от страха, бегом пересекала дорогу. Так бегают все взрослые: чуть согнув ноги, наклонив голову. Сумка Гэбби, висевшая у нее на плече, болталась в такт ее неестественно быстрому шагу.

Обогнув машину, она забралась внутрь, закрыла глаза и сжала кулаки, чтобы не дрожали руки. Ее грудь вздымалась. Было понятно, что прийти в себя стоит ей неимоверных усилий. Я никогда не видела Гэбби такой, поэтому испугалась. Преодолевая многочисленные жизненные кризисы, Гэбби нередко драматизировала ситуацию, но ни одна из предыдущих бед моей подруги не приводила ее в подобное состояние.

Некоторое время я молчала. Было тепло, а у меня по коже бегал морозец. Дыхание сделалось частым и прерывистым. Откуда-то с улицы раздался автомобильный сигнал. Какая-то машина остановилась рядом с проституткой, тут же запевшей что-то обольстительным голосом. Ее речь летела в ночь, словно игрушечный самолет: то плавно повышаясь, то понижаясь, то петляя, то двигаясь по спирали.

– Поехали.

Гэбби сказала это настолько тихо, что я едва расслышала. Дежа-вю.

– А ты не хочешь объяснить, что происходит? – спросила я.

Она подняла дрожащую руку, но тут же опустила ее, прижимая к груди. Я чувствовала, что откуда-то с противоположной стороны улицы как будто веет угрозой. От Гэбби пахло сандаловым деревом и потом.

– Я все объясню. Дай мне отдышаться.

– Я ничего не понимаю, Гэбби! – воскликнула я резче, чем намеревалась.

– Прости. Умоляю, давай поскорее отсюда смоемся, – пробормотала она, опуская голову и прижимая к лицу ладони.

Я решила подчиниться. Ей действительно следовало отдышатся.

– Домой?

Гэбби кивнула, не отрывая ладоней от лица. Я завела мотор и направилась к площади Сен-Луи. Когда мы подъехали к дому Гэбби, она все еще молчала. Теперь ее дыхание было ровно, хотя руки еще дрожали, сцепляясь и расцепляясь, сжимаясь и разжимаясь в танце ужаса.

Я припарковала машину и заглушила двигатель, напряженно ожидая начала разговора. Мне не раз доводилось быть советчиком Гэбби в вопросах здоровья, конфликтов с родителями, самоуважения, учебы, верности и любви. Это всегда меня выматывало. А Гэбби забывала о своих бедах довольно быстро. Бывало, на следующий же день после очередного происшествия она веселилась и радовалась жизни так, будто ничего и не происходило. Я вспомнила о ее беременности, которой не было, об украденном кошельке, который спокойно лежал себе между диванными подушками... Но несмотря на эти воспоминания, нынешнее ее состояние все больше и больше меня волновало. Я по-прежнему мечтала об уединении, однако видела, что Гэбби оставлять нельзя.

– Может, переночуешь сегодня у меня?

Она ничего не ответила. Я проследила за каким-то стариком, положившим под голову узелок и улегшимся спать на скамейке в сквере. Пауза затянулась. Решив, что Гэбби просто не услышала моих слов, я повернула голову, собираясь повторить свое предложение, и увидела, что она напряженно смотрит в мою сторону – выпрямив спину, слегка наклонив вперед голову, абсолютно недвижимая. Одна рука лежит на коленях, вторую со сжатыми в кулак пальцами она крепко прижимала к губам, глаза прищурены. Нижние веки едва заметно подрагивали. Создавалось впечатление, что в данный момент она что-то тщательно обдумывает: просчитывает какие-то варианты и возможные последствия. Эта неожиданная перемена в ее настроении повергла меня в ужас.

– Наверное, ты считаешь, что я спятила.

Ее голос прозвучал совершенно спокойно.

– Я в некотором недоумении.

Я не сказала, что испытываю на самом деле.

– Да уж! Ты очень тактична!

Гэбби ухмыльнулась, насмехаясь над собой и медленно качая головой.

– А ведь я не на шутку струхнула.

Я ждала продолжения. Где-то неподалеку хлопнула дверь машины. Из парка раздался стук молотка. Вдали прогудела сирена "скорой помощи". В городе властвовало лето.

В темноте я больше почувствовала, чем увидела, что настроение Гэбби опять меняется. У меня возникло такое ощущение, что до недавнего момента она шла ко мне по длинной дороге, а в последнюю секунду передумала и свернула в сторону. Ее взгляд скользнул куда-то влево, выражение лица сделалось сосредоточенно-отстраненным. По всей вероятности, она решила еще раз посовещаться с самой собой, продумать, как ей лучше поступить, следует ли мне открываться.

– Со мной все будет в порядке. – Взяв портфель и повесив на плечо сумку, она схватилась за ручку дверцы. – Большое спасибо, что приехала.

Не хочет объясняться, подумала я раздраженно. Может, из-за жуткой усталости или из-за переживаний последних дней я потеряла остатки терпения и взорвалась:

– Минуточку! Я желаю знать, что происходит, черт возьми! Час назад ты позвонила мне и сказала, что кто-то пытается тебя убить! Из ресторана ты летела так, будто за тобой гонится маньяк! Потом тряслась и отдувалась! Твои руки дрожали, будто подключенные к электросети! И после всего этого ты собираешься уйти просто так, ничего не объяснив, бросив "спасибо, что подвезли"?

Никогда в жизни я еще не злилась на Гэбби так сильно. Я разговаривала с ней на повышенных тонах, едва не задыхаясь от гнева. В левом виске стучало.

Она замерла. Ее глаза стали круглыми и как будто немного впалыми, как у зайца, попавшего в полосу дальнего света фар. Мимо нас проехала машина, и лицо Гэбби побледнело, затем покраснело и напряглось.

Спустя несколько мгновений ее напряжение стало ослабевать, словно утекая в открывшийся где-то невидимый клапан. Гэбби отпустила ручку, вновь положила портфель на колени, откинулась на спинку сиденья и опять о чем-то задумалась, уходя в себя. Возможно, ей во что бы то ни стало хотелось уйти, и она продумывала, как это сделать, или просто не знала, с чего начать рассказ. Я ждала.

Наконец, набрав полную грудь воздуха и медленно расправив плечи, она заговорила. Я с первого мгновения поняла, что услышу далеко не все. Гэбби решила открыться мне лишь частично, поэтому с особой тщательностью подбирала слова. Я прислонилась к дверце, обхватив себя руками.

– В последнее время я работаю с... довольно необычными людьми.

Слишком мягко сказано, подумала я.

– Нет-нет, – продолжила она. – Я говорю вовсе не об уличных людях. Это не столь страшно.

Говорить ей было трудно.

– Я о тех, кто вращается в определенных кругах. Чтобы попасть в эти круги, от тебя требуется не так много. Познакомься кое с кем, усвой некоторые правила и жаргонные слова – и ты там. А дальше все очень просто: главное – не переходить никому дорогу, не мешать мошенникам и не разговаривать с копами. Работать таким образом несложно, если, конечно, не на протяжении нескольких часов подряд. К тому же я теперь знакома с девочками. Они знают, что меня не стоит бояться.

Гэбби замолчала. Я не могла понять, что она собирается сделать – продумать, что говорить дальше, или отделаться от меня, поэтому решила поддержать разговор:

– Кто-то из них угрожал тебе?

Вопросы этики всегда представляли для Гэбби большую важность. Я догадалась, что имена людей, от которых к ней поступала информация, она попытается от меня скрыть.

– Угрожал? Ты имеешь в виду девочек? Нет. С ними у меня замечательные отношения. Знаешь, порой мне кажется, что им моя компания даже нравится. Я ведь могу выглядеть так же сексуально, как они, вот и провожу с ними сколько угодно времени.

Отлично, подумала я. С девочками у тебя все прекрасно. Я задала еще один вопрос.

– Значит, тебя принимают за одну из них?

– Наверное. Я стараюсь, так сказать, влиться в их массу. В противном случае я не добилась бы никаких результатов. Девочки знают, что я не причиню им вреда.

У меня на языке так и крутился закономерный вопрос, но я не задала его. Гэбби и так на него ответила, как будто прочтя мои мысли.

– Если ко мне пристает какой-нибудь парень, я говорю, что в данный момент не работаю, вот и все. Большинство из них сразу отваливают.

Последовала очередная пауза. Гэбби опять занялась мысленной сортировкой – принялась размышлять, какую информацию мне выдать, какую нет, какую еще раз проанализировать, чтобы, возможно, сообщить позднее. При этом она теребила краешек закладки, торчавший из уголка портфеля. В сквере залаяла собака.

Я чувствовала, что Гэбби кого-то или что-то прикрывает, но больше не пыталась ничего из нее выудить.

– Большинство из них отваливают, – повторила она. – А этот – нет.

Пауза.

– Кто он?

Опять пауза.

– Не знаю, но не сутенер, это точно. Любит крутиться возле проституток. Девочки не обращают на него особенного внимания. Как-то раз ему захотелось со мной пообщаться, вот я и разговорилась с ним – об уличной жизни и ее законах ему много известно. – Пауза. – В последнее время этот придурок меня преследует. Сначала я этого не замечала, но потом стала обращать внимание, что он появляется в самых неожиданных местах: то едет со мной в одном вагоне метро, когда я возвращаюсь домой, то прогуливается здесь, в сквере. Однажды я увидела его у Конкордии, рядом со зданием библиотеки, где у меня офис. Иногда он просто идет за мной по тротуару, как, например, на прошлой неделе на Сен-Лоране. Я решила проверить тогда, не ошибаюсь ли в своих подозрениях, и пошла быстрее. Этот ненормальный тоже прибавил шагу. Я сбавила темп. Он тоже. Я нырнула в кондитерскую, надеясь, что хоть таким образом от него отвяжусь. Ничего не получилось. Когда я опять вышла на улицу, он стоял на другой стороне, делал вид, будто рассматривает витрину.

– Ты уверена, что постоянно видишь одного и того же парня?

– Абсолютно.

Последовала тягостная пауза. Я ждала продолжения рассказа.

– Это еще не все, – произнесла наконец Гэбби, рассматривая свои руки, которые были опять сцеплены. – В последние дни он начал заговаривать со мной о каких-то диких вещах. Я попыталась избегать встреч с ним, но у меня ничего не вышло. У него как будто появился радар. Сегодня он заявился в ресторан и опять пристал ко мне с безумными вопросами.

Она вновь ушла в раздумья, а спустя несколько секунд резко повернула ко мне голову, словно о чем-то вдруг догадалась. В ее голосе прозвучали нотки удивления.

– Его глаза, Темпе. У него странные глаза! Черные, бесстрастные, как у гадюки, а белки розовые, в кровавых прожилках. Не знаю, больной он или нет, но таких глаз я ни у кого никогда не видела. Когда он на тебя смотрит, хочется куда-то заползти, спрятаться. Я испугалась, Темпе! Наверное, я слишком много думала о нашем с тобой последнем разговоре, о том чокнутом, с последствиями забав которого тебе приходится возиться. Да-да, в моем мозгу все перемешалось.

Я не знала, что ответить. Выражения лица Гэбби в темноте я не видела, однако язык ее тела красноречиво говорил о страхе. Спина неестественно выпрямлена, руками она прижимала к груди портфель, будто желала от кого-то защититься.

– Что еще тебе известно об этом парне? – спросила я.

– Не много.

– Что о нем говорят девочки?

– Они не обращают на него внимания.

– Он угрожал тебе чем-нибудь?

– Нет. Не явно.

– Может, каким-то образом проявлял агрессию или выходил из себя?

– Нет.

– Наркотики употребляет?

– Не знаю.

– Тебе известно, кем он работает, где живет?

– Нет. О некоторых вещах в тех кругах не принято спрашивать. Это правило, негласная договоренность.

Мы опять замолчали. Я проследила за велосипедистом, проехавшим по тротуару, крутя педали неторопливыми движениями. Казалось, его шлем пульсирует: когда он проезжал под фонарем, шлем светился, когда въезжал в темноту – гас. Вскоре его поглотил мрак, и я могла видеть только свет фары над задним колесом его велосипеда. Свет. Тьма. Свет. Тьма.

Я обдумывала слова Гэбби, размышляя, виновата ли я в ее страданиях. Я ли разожгла в ней этот страх, поделившись своими опасениями, или же судьба действительно свела ее с психопатом? Может, она сгущает краски, придавая слишком много значения нескольким случайным встречам? Или в самом деле находится в серьезной опасности? Следует ли мне пытаться ей помочь? Стоит ли вовлекать в это дело полицию? Я засыпала себя вопросами и не находила на них ответов.

В течение нескольких минут мы молча прислушивались к доносившимся из сквера звукам, вдыхали ароматы летней ночи, углубившись каждая в свои мысли. Наконец Гэбби, успокоившись, опустила портфель на колени, покачала головой и откинулась на спинку сиденья. И хотя ее черты были едва различимы, я опять отчетливо почувствовала, что в ней произошла перемена. Когда она заговорила, ее голос зазвучал более уверенно:

– Я знаю, что реагирую чрезмерно остро. Этот парень просто со странностями. Хочет немного меня подразнить, а я ему подыгрываю. Позволяю себя запугивать, сбивать с толку.

– Но ведь тебе не часто доводиться иметь дело с такими, как он?

– Нет. Большинство из моих информаторов в своем уме.

Гэбби безрадостно засмеялась.

– Что наводит тебя на мысль, что этот тип не в своем уме?

Гэбби на несколько мгновений задумалась, кусая ноготь большого пальца.

– Словами это сложно описать. Понимаешь, существует некая... Некая черта, отделяющая чокнутых от просто бандитов, хищников. Объяснить, что она собой представляет, трудно, но ее чувствуешь. Может, во мне уже развился какой-то особый инстинкт. Девочки, например, никогда не работают с теми, от кого веет угрозой. Каждая определяет это по-своему – кто по глазам, кто по странным просьбам. Элен, например, никогда не обслуживает парней в ковбойских сапогах. – Гэбби помолчала, опять советуясь со своим внутренним голосом. – Мне кажется, я просто слишком увлеклась думами о серийных убийствах и сексуальных извращениях.

Она вновь на несколько мгновений углубилась в себя. Я попыталась тайком взглянуть на часы.

– Этому типу всего-навсего нравится меня шокировать.

Пауза. Ей хочется успокоить саму себя, подумала я.

– Долбанутый!

Ее голос прозвучал раздраженнее, и я поняла, что поспешила с выводом.

– Черт побери, Темпе! Я не должна позволять этому гаду пудрить себе мозги! Не должна давать ему повода совать мне под нос разные дебильные картинки! – Гэбби повернулась ко мне и положила ладонь на мою руку. – Извини, что я сорвала тебя сегодня. Я паникерша. Ты простишь меня?

Я молча уставилась на подругу, пораженная очередной резкой переменой в ее настроении. Каким образом в течение буквально тридцати минут ей удавалось быть то напуганной, то расчетливой, то злой, то раскаивающейся? Разгадать эту загадку я не могла, потому что чувствовала себя слишком уставшей и потому что было ужасно поздно.

– Гэбби, давай завтра обо всем поговорим. Конечно, я на тебя не сержусь. И очень рада, что ты цела и невредима. Если хочешь, приезжай в любое время ко мне.

Она подалась вперед и обняла меня.

– Спасибо, не беспокойся. Со мной все будет в порядке. Я позвоню тебе. Обещаю.

Когда Гэбби поднималась по лестнице, я смотрела ей вслед. Юбка развевалась вокруг ее ног, как туман. Через несколько мгновений она скрылась за лавандовой дверью, и в пространстве между нами воцарился покой. Я сидела одна, окруженная темнотой и едва уловимым запахом сандалового дерева. Несмотря на то что ничто нигде не двигалось, мое сердце на секунду сжалось от холода. Это ощущение тут же исчезло, будто тень.

Мой мозг распирало от мыслей, когда я ехала домой. Может, Гэбби разыгрывает очередную мелодраму? Или, потрясенная моим рассказом об убийствах, развивает в себе паранойю? А если этот парень в самом деле сумасшедший и над ней действительно нависла серьезная опасность? И все ли она рассказала мне или что-то утаила? Не пора ли обратиться в полицию?

Я решила, что не должна позволять переживаниям за Гэбби полностью овладеть мной, и, приехав домой, прибегла к любимому с детства способу снимать усталость: наполнила горячую ванну, растворила в ней ароматизированные соли и, поставив альбом Криса Ри, с удовольствием в нее опустилась. Я отмокала, а Ри на полной громкости пел мне про дорогу в ад. Не знаю, как выдержали это испытание мои бедные соседи.

Приняв ванну, я попыталась позвонить Кэти, но попала на автоответчик. Вместе с Берди мы поужинали молоком с печеньем – он вообще-то только попил молока, – и, оставив грязную посуду на столе в кухне, я забралась в кровать.

Полностью отделаться от тревоги мне не удалось. Заснуть сразу – тоже. Некоторое время я лежала, рассматривая тени на потолке и борясь с желанием позвонить Питу. Я ненавидела себя за то, что в подобные моменты остро нуждаюсь в нем, за то, что, выматываясь, жажду его силы. Об этих привычках нужно забыть.

Наконец-то сон, подобно водовороту, затянул меня в свои объятия, освобождая мозг от мыслей о Пите, Кэти, Гэбби и убийствах. Хорошо, что я отдохнула той ночью. Это помогло мне пережить следующий день.

8

Я спала очень крепко до девяти пятнадцати утра. Обычно я встаю раньше, но сегодня была пятница, двадцать четвертое июня, День святого Иоанна Крестителя, национальный квебекский праздник, а в выходные я позволяю себе расслабиться. В связи с тем что День Иоанна считается одним из главных праздников провинции, практически все учреждения и магазины в этот день закрыты. "Газетт" мне не принесли, поэтому, сварив кофе, я вышла из дома и отправилась на поиски какой-нибудь другой подобной газеты.

День был ясным и ярким. Все предметы и их тени отчетливо выделялись из общей картины. Разнообразные оттенки кирпича и дерева, металла и красок, травы и цветов гордо заявляли каждый о себе. Небо было ослепительно чистым и прозрачным и напоминало мне о детстве – о яйцах малиновки, выделявшихся ярко-голубыми пятнами на моих открытках. Я надеялась, что святой Иоанн не сердится на меня за подобное сравнение.

В теплом ласковом воздухе потрясающе пахло петуниями, росшими в ящиках на окнах. В течение всей последней недели температура постепенно, но целенаправленно возрастала, каждый последующий день был жарче предыдущего. На сегодня синоптики пообещали тридцать два градуса по Цельсию. Я быстро перевела в уме: примерно восемьдесят девять по Фаренгейту. Монреаль располагается на острове, омываемом рекой Святого Лаврентия, и здесь постоянно довольно влажно. Сегодняшний день обещал быть как в Каролине. Здорово! Выросшая на Юге, я обожаю жаркую сырую погоду.

Я купила "Монреальскую газету". "Французская ежедневная газета номер один в Америке" не погнушалась работой в выходной день в отличие от "Газетт", издаваемой на английском языке. Возвращаясь домой, я на ходу просмотрела первую страницу. На самом верху, напечатанный трехдюймовыми буквами синего цвета, красовался заголовок:

"С ПРАЗДНИКОМ, КВЕБЕК!"

Я подумала о параде и концертах в парке Мезоннев, запланированных на сегодня, о поте и пиве, неизменно сопровождающих подобные мероприятия, и о политическом разногласии, разбивавшем людей Квебека на отдельные группы. Перед осенними выборами страсти накалялись. Те, кто ратовал за разделение, горячо надеялись именно в этом году добиться своего. В городе уже мелькали футболки и плакаты с надписями: "В следующем году в собственной стране!" А я мечтала об одном: чтобы день выборов не был отмечен насилием.

Вернувшись домой, я налила себе кофе, смешала в тарелке мюсли с молоком и разложила газету на обеденном столе. Я новостная наркоманка. Если по каким-то причинам мне на протяжении нескольких дней не удается почитать газеты, в одиннадцать часов каждого вечера я непременно должна принять дозу телевизионного выпуска новостей. Если я путешествую, то, поселяясь в гостиничном номере, первым делом нахожу Си-эн-эн, а уж потом распаковываю вещи. Я в состоянии жить без газет в будни – в течение недели все мое внимание сосредоточено на работе; меня успокаивают знакомые радиоголоса "Утреннего выпуска", а еще осознание того, что на выходных я наверстаю упущенное.

Я не могу позволить себе пьянствовать, не терплю сигаретного дыма и вот уже целый год ни с кем не занимаюсь сексом, однако в субботу утром непременно устраиваю себе газетные оргии – часами насыщаюсь мельчайшими подробностями последних новостей. Не то чтобы из них я узнавала что-то новое. Вовсе нет. Я на это и не рассчитываю. Новости похожи на шары в лототроне "Бинго". Вновь и вновь то тут, то там происходят одни и те же события. Землетрясения. Торговые войны. Захват заложников.

В "Монреальской газете" статьи короткие и изобилие фотографий. Но за неимением чего-то другого сегодня я должна была довольствоваться ею.

Берди, прекрасно зная, чем я намереваюсь заняться, расположился на соседнем стуле. Я никогда не знаю, что его привлекает: моя компания или перспектива доесть за мной остатки еды. Он уставился на меня своими круглыми желтыми глазами, будто в поиске разгадки какой-то серьезной кошачьей тайны. Читая, я чувствовала на своем лице его взгляд.

Я нашла эту статью на второй странице между заметками о задушенном священнике и футбольном чемпионате.

ЖЕРТВУ БИЛИ И ИЗУВЕЧИЛИ

Обезображенный труп двадцатичетырехлетней женщины обнаружен вчера в ее собственной квартире в одном из восточных районов города. Маргарет Адкинс была домохозяйкой, занималась воспитанием шестилетнего сына. В десять часов утра она в последний раз разговаривала с мужем по телефону. После полудня ее избитое и изувеченное тело обнаружила сестра.

Согласно данным полиции КУМ, следов проникновения в жилище с применением силы на месте преступления не обнаружено. Каким образом убийца попал в дом жертвы, остается неизвестным. Вскрытие трупа произведено в "Лаборатуар де медисин легаль" доктором Пьером Ламаншем. Доктор Темперанс Бреннан, судебный антрополог и специалист по черепным травмам из США, исследует кости жертвы на наличие ножевых порезов...

* * *

Рассказ продолжался разглагольствованием о появлении человека в этом мире и уходе из него, кратким обзором жизни Маргарет Адкинс, душещипательным описанием реакции на ее смерть родственников и заверением в том, что полиция приложит все усилия для поимки убийцы.

Статью сопровождали несколько черно-белых снимков, показывающих отдельные моменты трагедии и тех людей, кто принял в ней непосредственное участие. Лестницу перед квартирой убитой, полицейских, работников морга, несущих носилки с уложенным в пакет телом. Россыпь соседей, собравшихся на дороге за пределами огороженной полицией территории, любопытство на их физиономиях, изображенное черно-белыми крупинками.

Среди людей, работавших на месте преступления, я увидела фигуру Клоделя. Он стоял с поднятой вверх правой рукой, как провожатый группы старшеклассников. Имелся здесь и снимок Маргарет Адкинс крупным планом, сделанный при жизни. Я видела это лицо не таким счастливым. В помещении для вскрытия.

На другой фотографии были изображены пожилая женщина с белыми волосами, окружавшими голову тугими кудряшками, маленький мальчик в шортах и футболке "Экспос" и мужчина с бородой и в очках в металлической оправе. Мужчина обнимал женщину и мальчика. Все трое смотрели в камеру с ужасом и растерянностью – выражение, типичное для людей, потрясенных жестоким убийством близкого. Я привыкла к подобным взглядам. "Мать, сын и муж жертвы" – гласила подпись под снимком.

Переключив внимание на последнюю фотографию, я испугалась. На ней была изображена я. Это фото, сделанное в 1992 году во время одной из эксгумаций и хранившееся в моем личном деле, нередко выуживали и куда-нибудь впихивали. Меня, как обычно, представляли как "американского антрополога".

– Проклятие!

Берди махнул хвостом и окинул меня неодобрительным взглядом. Я не обратила на него особого внимания. Я поклялась себе, что в эти выходные ни разу не вспомню об убийствах, но была вынуждена нарушить клятву. О том, что в сегодняшнем выпуске газеты напечатают статью о событиях вчерашнего дня, мне никто не потрудился сообщить. Допив остатки холодного кофе, я набрала номер Гэбби. Она не ответила. Я знала, что молчанию подруги можно найти миллион объяснений, но оно окончательно испортило мне настроение.

Я прошла в спальню с намерением одеться и пойти на занятие тай-чи. Обычно наши тренировки проводились по вечерам в четверг, но, так как в этот день никто не работал, многие изъявили желание собраться и сегодня. Я не испытывала особого желания идти куда бы то ни было, но из-за статьи и Гэбби, не ответившей на звонок, решила, что должна на что-то переключиться. По крайней мере на пару часов.

* * *

Я ошиблась. Девяносто минут "глаженья птиц", изображения руками "плывущих облаков" и "иглы на морском дне" ни на каплю не улучшили мое настроение. Я была настолько расстроена, что не укладывалась в ритм все занятие напролет и ушла с него в еще более скверном расположении духа.

Направляясь домой, я включила радио, упорно продолжая попытки улучшить себе настроение. Подобно пастуху, управляющему стадом животных, я старательно пасла свои мысли: несерьезные пыталась задержать, а мрачные вытеснить. Расставаться с надеждой приятно провести выходные мне до ужаса не хотелось.

Мое внимание привлекли слова комментатора.

– ...была убита вчера около полудня. Мадам Адкинс договорилась встретиться с сестрой, но на встречу не пришла. Тело найдено в квартире жертвы на Дежарден, 1327. Следов взлома не обнаружено. Полиция предполагает, что мадам Адкинс была знакома с убийцей.

Я знала, что должна сменить волну, но вместо этого жадно впитывала слова репортера. Они вытягивали из дальних уголков моего сознания то, о чем я упорно старалась не думать, все настойчивее заставляя меня забыть об отдыхе.

– ...результаты вскрытия пока неизвестны. Полиция ведет усиленную работу в восточной части Монреаля, опрашивает всех, кто знал убитую. За текущий год это двадцать шестое из зафиксированных убийств. Любую имеющуюся у вас информацию по данному делу просим сообщить дежурному отдела убийств по телефону 555-2052.

Действуя почти машинально, я развернулась на триста шестьдесят градусов и направилась в лабораторию. Мои руки словно сами по себе управляли рулем, а ноги жали на педали.

Через двадцать минут я была уже на месте, решительно настроенная завершить какое-то задание, только не вполне уверенная, какое именно.

В здании СК царила тишина. Сегодня на работу вышли лишь единицы. Об их присутствии свидетельствовали раздававшиеся откуда-то сверху приглушенные звуки. Охранник в холле осмотрел меня с подозрением, но ничего не сказал. Возможно, его смутили мои хвостик и спандекс. Или я приняла за подозрение его угрюмость – торчать на дежурстве в праздники никто не любит. По большому же счету мне не было до этого охранника никакого дела.

На нашем этаже не работал никто. Пустые офисы и лаборатории пребывали в полном покое, как будто набирались сил перед следующей неделей. В моем кабинете со вчерашнего вечера ничто не изменилось: карандаши, маркеры и ручки все еще валялись на письменном столе и на полу. Собирая их, я окинула рассеянным взглядом незаконченные доклады, не внесенные в каталог слайды и бумаги по работе над текущим проектом. Пустые глазницы черепов бесстрастно наблюдали за мной.

Я до сих пор не знала, зачем сюда пришла и чем намереваюсь заняться. Я пребывала в странном напряжении и волнении. В моей голове опять зазвучал голос доктора Ленц. Это она помогла мне признать свою зависимость от алкоголя, понять, что именно он все больше и больше отдаляет меня от Пита. Осторожно, но целенаправленно ее слова разрушили коросту, покрывавшую мои эмоции.

– Темпе, – говорила она, – не считай, что только от тебя все зависит. Научись доверять другим.

Ей удалось правильно понять суть моей проблемы. При помощи спиртного я действительно пыталась убежать от вины, которую чувствовала, если какая-то затруднительная ситуация оставалась неразрешенной. Я хотела заглушить в себе ощущение несоответствия, забыть о нем.

Я сознавала, что расследование убийств меня не касается, что это дело детективов, что моя задача – всего лишь помочь им, оказать необходимое техническое содействие, предоставить полную и точную информацию. Я пыталась обмануть себя, твердя, что приехала сегодня в лабораторию просто так, от нечего делать. Но не могла.

Когда все карандаши и ручки были возвращены на место, я уже не сомневалась, что рассуждаю совершенно здраво. Тем не менее меня упорно преследовала странная потребность начать действовать. Она грызла мозг, как хомяк морковку. Мне казалось, я упускаю из вида какую-то мелкую, но крайне важную для расследования преступлений деталь. Я должна была приступить к работе.

Достав папку с документами из шкафа, в котором у меня хранятся старые отчеты, и еще одну из стопки бумаг о текущих делах, я положила их на стол рядом с досье Адкинс. Три желтых скоросшивателя. Три женщины, внезапно выдернутые из жизни, убитые извращенным психопатом. Тротье. Ганьон. Адкинс. Жертвы проживали на приличном расстоянии друг от друга и различались по происхождению, возрасту и физическим данным, но, несмотря на это, я почему-то была уверена, что их убил и изувечил один и тот же человек. Клодель видел в этих делах только различия. Чтобы убедить его в обратном, мне следовало найти между ними связующее звено.

Вырвав из тетради лист в линеечку, я от руки начертила на нем таблицу с колонками для внесения характеристик, казавшихся мне наиболее важными.

Возраст.

Раса.

Цвет и длина волос.

Цвет глаз.

Рост.

Вес.

Одежда, в которой жертву видели в последний раз.

Семейное положение.

Язык.

Этническая группа и религия.

Место проживания.

Место и характер работы.

Причина смерти.

Дата и время смерти.

Увечья, нанесенные после наступления смерти.

Место обнаружения тела.

Я начала было с Шанталь Тротье, но тут же поняла, что по этому делу у меня недостаточно сведений. Требовались полные отчеты полиции и фотографии, сделанные на месте преступления. Я взглянула на часы – без пятнадцати два. Расследованием убийства Тротье занимались детективы СК. Я решила спуститься на второй этаж, надеясь, что не обнаружу в отделе убийств много народа и беспрепятственно получу то, что мне нужно.

Я оказалась права. Огромный кабинет был почти пуст, за серыми письменными столами, составленными в определенном порядке, никто не работал. Я увидела лишь нескольких человек. Трое у дальней стены что-то бурно обсуждали. Двое расположились напротив друг друга за сдвинутыми столами, заваленными бумагами.

Высокий парень с чуть впалыми щеками и волосами цвета олова качался на стуле, положив скрещенные ноги на стол. Звали парня Эндрю Райан. Он что-то говорил на искаженном французском англофона, протыкая шариковой ручкой воздух. Края бортов расстегнутого пиджака свободно свисали вниз. Эта картина напомнила мне о пожарных – расслабленных, но в любую секунду готовых ехать на тушение.

Райана слушал напарник. Он сидел за столом, склонив голову набок, как канарейка, изучающая появившегося у ее клетки человека. Невысокого роста, довольно крепкий, с начинавшим выдаваться животом, как у многих мужчин средних лет, он щеголял безупречным загаром. Густые черные волосы были аккуратно уложены назад, а усы, как мне показалось, подстрижены и расчесаны профессиональным парикмахером. Выглядел этот человек как актер, снимающийся в рекламных роликах. На деревянной панели на столе темнела надпись: Жан Бертран.

На краю стола сидел еще один человек, слушающий Райана и рассматривающий кисточки на собственных итальянских туфлях. Когда я увидела его, мое настроение упало до нуля.

Райан договорил последнюю фразу, и все трое рассмеялись гортанным смехом, каким обычно смеются мужчины, отпуская шутку в адрес женщины. Клодель посмотрел на часы.

Только не теряй самообладания, Бреннан, сказала я себе. И не сходи с ума.

Я кашлянула и, войдя в кабинет, зашагала по лабиринту из столов. Трио замолкло и повернуло головы в мою сторону. Узнав меня, детективы СК заулыбались и поднялись с мест. Клодель продолжал сидеть. Он даже не попытался замаскировать свое недоброжелательное ко мне отношение – еще раз взглянув на часы, опять уставился на кисточки на туфлях.

– Доктор Бреннан, как поживаете? – спросил Райан по-английски, протягивая мне руку. – Когда в последний раз ездили домой?

– Несколько месяцев назад.

Его рукопожатие оказалось довольно крепким.

– Я как раз собирался кое-что спросить у вас, – сказал Бертран.

Я привыкла к их расспросам о Штатах, в частности о Юге.

– Там все еще носят специальные наряды? – поинтересовался Бертран.

– В некоторых крупных отелях, – ответила я.

Из троих мужчин только Райан, как мне показалось, пришел в некоторое замешательство.

Эндрю Райан родился в Новой Шотландии в семье ирландских родителей и был единственным сыном. Его мать и отец выучились на врачей в Лондоне. В Канаду приехали, разговаривая только по-английски. Они надеялись, что сын пойдет по их стопам, и, настрадавшись от собственного незнания французского, поставили перед собой задачу оградить его от подобных проблем.

Несчастья начались, когда он учился на первом курсе в Сен-Франсуа-Ксавье. Жаждущий острых ощущений Райан увлекся пьянками и наркотиками. На территории кампуса его видели все реже и реже, а в пропахших несвежим пивом притонах в компании алкоголиков и наркоманов все чаще и чаще. Он стал известен местной полиции – ведь с попоек его нередко доставляли в участок, где парня мутило и рвало. Все закончилось тем, что какой-то кокаинист пырнул его в горло ножом, чуть не повредив сонную артерию, и Райана привезли в больницу Святой Марты.

Перевоплощение Райана произошло быстро и бесповоротно. Темная жизнь все еще привлекала его, поэтому он и решил просто сменить к ней подход – выучился на криминолога, поступил на службу в СК и со временем дослужился до лейтенанта.

Время, проведенное в низах, не прошло для него даром. Обычно вежливый и спокойный, он обладал репутацией бесстрашного бойца, умеющего разговаривать с бандитами на их же языке и пускать в ход в обращении с ними их же трюки. Я никогда с ним не работала, а его биографию знала по слухам. Плохо об Эндрю Райане никто никогда не отзывался.

– Что вы здесь сегодня делаете? – спросил он, длинной рукой указывая на окно. – Вам следовало бы сейчас веселиться на празднике.

Я увидела тонкий шрам, выглядывавший из-под воротничка его рубашки. Поверхность шрама выглядела гладкой и блестящей, как латексная змейка.

– Не люблю бывать в толпе. А магазины сегодня закрыты, вот я и приехала на работу, не придумав, чем заняться.

Произнося эти слова, я убрала со лба челку и, вспомнив вдруг, что на мне надето – я была в том, в чем ездила в спортзал, – почувствовала некоторую неловкость. Все трое мужчин передо мной красовались в безупречных костюмах.

Бертран приблизился ко мне и, улыбаясь, протянул руку. Я ее пожала. Клодель продолжал меня не замечать. Его присутствие мне жутко мешало.

– Могу я взглянуть на документы, касающиеся одного прошлогоднего дела? Об убийстве Шанталь Тротье. Ее тело было найдено в Сен-Жероме в октябре девяносто третьего.

Бертран щелкнул пальцами.

– Да, я помню тот случай. Девочка, выброшенная на свалку. Мы так до сих пор и не нашли ублюдка, поиздевавшегося над ней.

Я видела боковым зрением, что Клодель поворачивается к Райану. Жест вроде бы незначительный, но мое внимание он привлек. Я сомневалась, что Клодель пришел сюда сегодня просто так. Наверняка они разговаривали с Райаном и Бертраном о вчерашнем убийстве. Интересно, упомянул ли он о Тротье или Ганьон, подумала я.

– Конечно, – ответил Райан, улыбаясь, однако сохраняя нейтральное выражение лица. – Само собой, мы дадим вам эти документы. А что, вам кажется, мы упустили в расследовании дела Тротье какую-то деталь?

Он достал сигаретную пачку, извлек одну сигарету, взял ее в рот и протянул пачку мне. Я покачала головой.

– Нет-нет, я не считаю, что вы что-то упустили, – сказала я. – Просто я работаю сейчас над рядом других дел, и меня постоянно преследуют мысли о Тротье. Даже не знаю, что я хочу найти в отчетах и на фотографиях, но думаю, мне следует их просмотреть.

– Мне знакомо это чувство, – ответил Райан, пуская из уголка рта струйку сигаретного дыма. – Иногда правильное направление подсказывает именно интуиция. А что она говорит сейчас вам?

– Что все убийства со времен Кока Робина совершает один и тот же преступник.

Произнося эти слова, Клодель едва шевелил губами и продолжал рассматривать кисточки. У меня создавалось впечатление, что он даже не трудится маскировать свое ко мне презрение. Я решила не обращать на него внимания.

Райан, глядя на Клоделя, улыбнулся:

– Эй, Люк, перестань. Не относись к отличному от твоего мнению так враждебно. Мы ведь не в игру на скорость играем, пытаясь найти этого скота.

Клодель фыркнул, покачал головой, еще раз посмотрел на часы и повернулся ко мне:

– Чего вы добиваетесь?

Тут в распахнувшуюся дверь влетел Мишель Шарбонно. Размахивая каким-то листком бумаги, он направился к нам.

– Вот он, этот сукин сын!

Лицо Шарбонно было красным, дыхание прерывистым.

– Дай-ка сюда.

Клодель обратился к Шарбонно как к мальчику на побегушках, в своем нетерпении напрочь забыв о правилах приличия.

Шарбонно нахмурил брови, но лист протянул.

– Через час после убийства это ничтожество заявилось в магазин и воспользовалось банковской кредитной картой своей жертвы. Не хватило ему, понимаете ли, развлечений! А на банкомат в том месте, куда он явился, была наведена видеокамера.

Он кивнул на фотокопию.

– Настоящий красавчик, не находите? Сегодня рано утром я ездил туда со снимком. Сторож не знает имени этого типа, но его лицо как будто вспомнил. Говорит, нам лучше побеседовать с владельцем. Он приходит после девяти утра. По-видимому, наш мальчик там постоянный клиент.

– Тварь, – сказал Бертран.

Райан, возвышаясь над своим невысоким коллегой, молча смотрел на снимок.

– Итак, мы теперь знаем, как он выглядит, – сказал Клодель. – Давай побыстрее его сцапаем!

– Можно я поеду с вами? – спросила я.

О моем существовании они, наверное, вообще позабыли. Услышав мой голос, все четверо повернули ко мне головы. На лицах детективов СК читалось нескрываемое любопытство, им явно было интересно, что последует дальше.

– C'est impossible, – произнес Клодель по-французски.

"Это невозможно". Мускулы его челюсти сжались, лицо окаменело.

Пришло время раскрыть перед всеми свои карты.

– Сержант Клодель, – начала я тоже по-французски, продумывая каждое последующее слово, – я заметила явные сходства на телах нескольких жертв, которые обследовала. Если мои выводы не ошибочны, то это означает, что все три жертвы убиты одним и тем же человеком. Неужели вы со всей ответственностью готовы проигнорировать мои предположения и таким образом подвергнуть опасности жизни других невинных людей?

Я произнесла это вежливо, но очень твердо.

– Черт возьми, Люк! Пусть она поедет с нами, – сказал Шарбонно. – Следует как можно быстрее побеседовать с хозяином магазинчика.

Клодель не произнес ни слова. Достав ключи, он засунул фотокопию в карман и прошел мимо меня, направляясь к двери.

– Пойдемте, потанцуете с нами, – бросил мне Шарбонно.

Меня охватило предчувствие, что и сегодня работать придется допоздна.

9

Поездка предстояла нелегкая. Шарбонно повел машину в западном направлении, вдоль Мезоннева. Я сидела на заднем сиденье, глядя в окно и стараясь не замечать раздающиеся из радиоприемника шумы помех. День стоял жаркий. Проезжая вдоль тротуаров, я наблюдала за воздухом, поднимавшимся мерцающими прозрачными волнами.

Монреалем владела патриотическая лихорадка. Изображение лилий пестрело повсюду: на окнах и балконах, футболках, шляпах, шортах, на лицах людей, полотнищах и плакатах. Улицы в направлении от центра к Мейну были запружены развеселым, покрытым потом народом. Тысячи людей бело-синими потоками беспорядочно продвигались в основном в сторону Шербрука, на парад. Панки, молодые мамаши с колясками. Демонстранты отправились в два часа дня с Сен-Юрбена в восточном направлении по Шербруку.

Шум вентилятора в салоне машины заглушал раздававшиеся отовсюду громкий смех и обрывки песен. Пока у одного из перекрестков мы дожидались зеленого света светофора, я наблюдала, как какой-то увалень прижимает к стене подружку. Цвет его волос походил на нечищеные зубы. Сверху они торчали ежиком, снизу были длинными. Мы тронулись с места, так и не увидев, чем закончилась эта сцена, но у меня перед глазами еще долго стояло изображение напуганного девичьего лица, нанесенное на обнаженную грудь женщины. Глаза прищурены, рот буквой "О". Вокруг – копия с рекламного постера экспозиции Тамары де Лампики в Музее изобразительных искусств. Ирония жизни, подумала я.

Шарбонно повернулся к Клоделю:

– Дай-ка я еще раз взгляну на этого типа.

Клодель достал из кармана фотокопию. Шарбонно изучающе осмотрел изображенного на ней человека, переводя взгляд то на дорогу, то на фото.

– Снимок отвратный, верно? Почти невозможно что-то разобрать, – сказал он, не обращаясь ни к кому конкретно.

А спустя несколько мгновений без слов передал листок мне.

Это была черно-белая распечатка: увеличенная копия снимка, сделанного сверху с правой стороны. На ней я увидела расплывчатую фигуру мужчины, сосредоточенного на извлечении кредитной карты из банковского автомата.

Спереди его волосы были короткими и редкими, уложенными на лбу прямой челкой. Практически голую макушку закрывали зачесанные слева направо в попытке скрыть лысину длинные пряди. Нравится мне эта мужская особенность. Почти так же, как купальники "Спидо".

Его глаза закрывали кустистые брови, уши торчали в стороны, как лепестки анютиных глазок, а кожа отличалась мертвенной белизной. На мужчине были клетчатая рубашка и штаны, похожие на рабочие. Шарбонно правильно сказал: качество снимка оставляло желать лучшего. На нем мог быть кто угодно.

Депанерами называются в Квебеке магазинчики, работающие допоздна. В любом месте, где в закрытом помещении есть возможность расположить полки и холодильник, вы найдете депанер. Разбросанные по городу, они выживают за счет того, что обеспечивают покупателей всем самым необходимым: например, бакалеей, молочными продуктами, сигаретами, пивом, дешевым вином. Депанеры есть в каждом райончике и образуют капиллярную сеть города. Рядом нет парковочных площадок, а их обстановка не отличается роскошью и блеском. В самых лучших стоят банкоматы. В один из таких депанеров мы и направлялись сейчас.

– Улица Берже, – сказал Шарбонно.

– Тянется на юг от Сен-Катрин. Езжай по Рене-Левеск до Сен-Доминик, затем сворачивай на север.

Шарбонно повернул налево, и мы поехали в сторону юга. В своем нетерпении он то и дело сильнее давил на газ и тут же жал на тормоза, заставляя "шеви" резко дергаться. Ощущая легкую тошноту, я постаралась сосредоточиться на действиях, разворачивавшихся в бутиках, бистро и современных кирпичных зданиях Университета Квебека, окаймлявших Сен-Дени.

– Ca-lice! – воскликнул Шарбонно, когда его подрезала темно-зеленая "тойота". – Вот гад! – повторил он, давя на тормоза и приостанавливаясь прямо перед бампером "тойоты". – Ты только посмотри!

Клодель никак не отреагировал на возгласы коллеги, по всей вероятности потому, что привык к его шальной езде. Мне не становилось лучше, и я думала о том, что с удовольствием приняла бы сейчас таблеточку драмамина.

Наконец мы достигли Рене-Левеск, свернули на запад, потом – на север, выезжая на Сен-Доминик, и, развернувшись, направились к Сен-Катрин. Я опять находилась в Мейне, буквально в квартале от места работы девочек Гэб-би. Улица Берже – это несколько переулков, втиснутых между Сен-Лораном и Сен-Дени. Она лежала прямо впереди.

Шарбонно обогнул угол и подъехал к обочине перед депанером "Берже". Надпись на выцветшей вывеске над дверью обещала пиво и вино. Окна магазина украшали поблекшие на солнце рекламные плакаты пива "Молсон" и "Лабатт", покрытые пожелтевшей от времени и облупившейся пленкой. Подоконник внизу устилал ковер из дохлых мух. Стекла защищали металлические решетки. По обе стороны от двери на улице на кухонных стульях сидели два каких-то чудака.

– Владельца этого магазина зовут Халеви, – сказал Шарбонно, заглянув в блокнот. – Нутром чувствую, он ничего особенного не знает.

– Они никогда ничего не знают, но, если немного на них надавишь, их память улучшается, – ответил Клодель, выходя из машины и хлопая дверцей.

Чудаки молча наблюдали за нами.

Когда мы вошли в магазин, зазвенели повешенные на дверь медные колокольчики. В нос ударил запах специй, пыли и старого картона. Помещение разделяли два ряда сдвинутых полок с явно залежавшимися товарами в консервных банках и упаковках.

В дальнем правом углу стоял горизонтальный холодильный контейнер с орехами, сушеным горохом и мукой. У задней его стенки были разложены овощи.

Вдоль левой стены располагались вертикальные холодильники с вином и пивом и небольшая открытая камера с пластиковыми шторами для сохранения холода. В ней хранились молоко, оливки и сыр. Справа от него в дальнем углу стоял банкомат. Если бы не он, я подумала бы, что это место не модернизировали с тех пор, как Аляска присоединилась к Соединенным Штатам.

Прилавок с кассовым аппаратом находился слева у самой двери. Мистер Халеви сидел за ним, разговаривая с кем-то по сотовому телефону. Он постоянно проводил рукой по почти лысой голове, наверное, по привычке, оставшейся с молодости. На табличке, прикрепленной к кассовому аппарату, красовалась надпись: "УЛЫБНИСЬ. ГОСПОДЬ ЛЮБИТ ТЕБЯ". Но Халеви не следовал собственному совету. Его лицо было красным, и он явно пребывал в дурном расположении духа. Я отступила назад и приготовилась наблюдать за тем, что последует.

Клодель приблизился к прилавку и прочистил горло. Халеви поднял вверх руку, прося таким образом подождать, пока он закончит разговор. Клодель показал жетон и покачал головой. Халеви смутился, что-то пробормотал в трубку на беглом хинди и выключил ее. Его глаза сквозь толстые линзы очков выглядели огромными. Он посмотрел на Клоделя, потом на Шарбонно, потом опять на Клоделя.

– Я вас слушаю.

– Ваше имя Бипин Халеви? – спросил Шарбонно по-английски.

– Да.

Шарбонно положил на прилавок фотографию.

– Взгляните. Вы знаете этого человека?

Халеви перевернул снимок, нервно вцепился пальцами в его нижний край и наклонился. Он усердно старался произвести впечатление человека, желающего оказать помощь. Многие владельцы депанеров торгуют в своих магазинах контрабандными сигаретами и другими товарами. Визиты полиции для них примерно то же самое, что налоговая проверка.

– По-моему, узнать человека по этой копии довольно сложно. Снимок сделан видеокамерой. А что натворил этот парень?

Халеви разговаривал по-английски с монотонной интонацией северного индийца.

– Вы о нем что-нибудь знаете? – спросил Шарбонно, игнорируя вопросы.

Халеви пожал плечами:

– Я практически не общаюсь с покупателями на отвлеченные темы. И потом, фотография слишком плохого качества. Лица человека почти не видно.

Он удобнее уселся на табуретке, немного расслабляясь. Теперь, когда выяснилось, что интересуются вовсе не им, что дело, с которым к нему пожаловали, касается конфискованной полицией видеокамеры, его поведение заметно изменилось.

– Он проживает где-то поблизости?

– Я ведь вам сказал, что не знаю.

– Посмотрите на фото повнимательнее и подумайте, не напоминает ли вам кого-то хотя бы отдаленно этот человек.

Халеви уставился на фотографию.

– Возможно, возможно. Впрочем, не уверен. Изображение слишком уж размазанное. С удовольствием помог бы вам, но... Одного человека он мне напоминает, хотя...

Шарбонно смотрел на него пристально, размышляя, очевидно, о том же, о чем и я: действительно ли Халеви желает оказать нам помощь или все же что-то скрывает?

– Кого он вам напоминает?

– Одного покупателя. Но я... я с ним не знаком.

– Чем занимается этот ваш покупатель? Хотя бы примерно вы знаете?

Халеви покачал головой.

– Этот парень приходит к вам в какое-то определенное время суток? С какой стороны? Что он у вас покупает? Во что одет? – Клодель начинал терять терпение.

– Я сказал вам, что не вожу дружбу с покупателями, ни о чем у них не спрашиваю, не обращаю внимания на их одежду. Я продаю продукты. А ночью ухожу домой. Лицо этого человека похоже на лица многих других людей. Они приходят ко мне и уходят.

– До которого часа работает ваш магазин?

– До двух.

– Он приходит к вам ночью?

– Возможно.

Шарбонно делал пометки в блокноте с кожаной обложкой. До настоящего момента он записывал не много.

– Вы работали здесь вчера во второй половине дня?

Халеви кивнул.

– Народу было много, наверное, все думали, что сегодня у меня выходной.

– Вы видели вчера этого парня?

Халеви еще раз рассмотрел фотографию, провел обеими руками по голове, отчаянно почесал затылок, с шумом вздохнул и беспомощно развел руками.

Шарбонно положил снимок в блокнот, захлопнул его, достал визитку и опустил ее на прилавок.

– Спасибо, что уделили нам время, мистер Халеви. Если что-нибудь вам все же удастся вспомнить, позвоните по этому номеру.

– Конечно, конечно, – пробормотал Халеви, и его лицо впервые с того момента, как он увидел жетон, просветлело. – Непременно позвоню.

– Конечно, конечно, – произнес Клодель, когда мы вышли на улицу. – Позвонит эта жаба, как же! Только после того, как мать Тереза поимеет Саддама Хусейна!

– Что ты хочешь от владельца депанера? – сказал Шарбонно. – У него вместо мозгов кетчуп.

Мы перешли дорогу, приближаясь к машине, и я обернулась. Чудаки сидели на прежних местах у двери. Создавалось впечатление, что они постоянно здесь находятся, как каменные собаки у буддистского храма.

– Дайте мне, пожалуйста, фотографию, – обратилась я к Шарбонно. – На одну минуту.

Он изумленно округлил глаза, но фото протянул. Клодель раскрыл дверцу машины, и на меня, как из плавильной печи, пахнуло нагревшимся воздухом. Облокотившись на нее, он приготовился наблюдать за мной.

Я подошла к старику, сидевшему справа. На нем были выцветшие шорты, безрукавка, носки и полуботинки. Белые костлявые ноги покрывала паутина варикозных вен. По плотно сжатым губам было видно, что зубов у него нет. Из уголка рта торчит сигарета. Он глазел на меня с нескрываемым любопытством.

– Bonjour, – сказала я.

– Привет, – ответил старик, чуть склоняясь вперед, чтобы отлепить пропотевшую спину от пересеченной трещиной виниловой спинки стула.

Не знаю, почему он ответил по-английски, – может, слышал нашу беседу с Халеви, а может, угадал по моему акценту, что французский для меня не родной язык.

– Жарко сегодня.

– Я видывал жару и посильнее.

Когда старик говорил, сигарета в его рту подпрыгивала вверх.

– Вы в этом районе живете?

Старик махнул сухопарой рукой в сторону Сен-Лорана.

– Могу я кое о чем у вас спросить?

Он закинул ногу на ногу и кивнул.

Я протянула ему фотографию.

– Вы когда-нибудь видели этого человека?

Взяв фотографию левой рукой и прикрыв ее от солнца правой, старик отдалил ее от себя на максимальное расстояние и принялся разглядывать. Перед его глазами плавало облако сигаретного дыма. Я перевела взгляд на кошку с рыжими пятнами, выскользнувшую из-за его стула, прошедшую вдоль здания и исчезнувшую за углом. Старик смотрел на фотографию так долго, что я уже подумала, он забылся.

Со второго стула с приглушенным ворчанием поднялся другой чудак. По-видимому, его кожа когда-то была светлой, но сейчас выглядела так, будто ее обладатель просидел на этом месте сто двадцать лет кряду. Поправив сначала подтяжки, потом ремень, удерживавшие рабочие штаны, он шаркающей походкой приблизился к нам, склонился к плечу сидящего старика, прищурил глаза и тоже уставился на фотографию. Наконец беззубый вернул мне фото.

– Родная мамаша этого парня не узнала бы его, покажи ей эту дерьмовую картинку.

Второй чудак оказался более сговорчивым.

– Этот человек живет где-то там, – сказал он, указывая пожелтевшим пальцем на убогий многоквартирный дом из кирпича.

Вероятно, у него тоже не было зуба или нескольких зубов, его челюсть, когда он говорил, почти касалась носа. Я с трудом разобрала слова. Чтобы удостовериться, что я все правильно поняла, я указала на фотографию, потом на дом. Чудак кивнул.

– Часто вы его видите?

– М-м...

Он вскинул брови, приподнял плечи, выпятил нижнюю губу и сделал жест руками, означающий "можно сказать, что часто": повернул ладони вверх, потом вниз, потом опять вверх.

Второй чудак покачал головой и с отвращением фыркнул.

Я махнула Шарбонно и Клоделю, подзывая их, и, когда они приблизились, рассказала, что смогла выяснить. Клодель посмотрел на меня так, будто я назойливо жужжащая оса, внешний раздражитель, с которым остается только смириться. Я с вызовом взглянула ему прямо в глаза. Опросить чудаков должны были они с Шарбонно, он не мог не сознавать этого.

Шарбонно без слов повернулся к парочке и заговорил. Мы с Клоделем слушали, не вмешиваясь. Тот человек, что был в подтяжках, тараторил так быстро и так непонятно – растягивая гласные и глотая окончания слов, – что я практически не понимала смысла фраз и внимательно следила за его жестами, которые были гораздо более информативными. Он утверждал, что парень с фотографии живет в конце квартала. Старик с варикозными венами на ногах возражал ему.

В конце концов Клодель повернулся к нам и кивнул в сторону машины. Мы зашагали к ней, пересекая дорогу. Я ясно ощущала на себе задней частью шеи жгучие взгляды двух пар слезящихся глаз.

10

Прислонившись к "шеви", Шарбонно достал сигарету, взял ее в рот и зажег. Он был сильно напряжен, как пружина ловушки, и с минуту молчал, по всей вероятности, переваривая то, что услышал от чудаков. Потом заговорил, едва шевеля вытянувшимися в тонкую линию губами:

– Каковы ваши соображения?

– Похоже, они проводят здесь немало времени, – произнесла я.

По моей спине под футболкой пробежала сверху вниз струйка пота.

– По-моему, у обоих этих типов не все в порядке с головой, – пробормотал Клодель.

– Не исключено, что они и вправду видели ублюдка, – проговорил Шарбонно, делая глубокий вдох и средним пальцем стряхивая с сигареты пепел.

– Ничего особенного мы от них так и не узнали, – произнес Клодель.

– Да, – ответил Шарбонно. – Фотография действительно слишком плохого качества. И потом, твари, подобные этой, всегда стараются выглядеть неприметно.

– Но второй дедуся определенно его узнал, – вставила я.

– Определенно подобные дедуси знают только одно: где располагаются винные магазины. – Клодель усмехнулся.

Шарбонно сделал последнюю затяжку, бросил окурок на землю и затушил его носком ноги.

– Можно долго гадать, правду они сказали или нет. Лучше всего взять и проверить, там ли живет эта сволочь. Если мы его найдем, я не знаю, что с ним сделаю.

Клодель пожал плечами:

– Что ж, давай проверим. Но сначала подстрахуемся: я позвоню и скажу, чтоб прислали подкрепление.

Он многозначительно посмотрел на меня, приподнял брови и перевел взгляд на Шарбонно.

– Меня ее присутствие не смущает, – ответил тот на его безмолвный вопрос.

Клодель обошел машину и сел на переднее пассажирское сиденье. Сквозь лобовое стекло я видела, как он достал сотовый, набрал номер и начал говорить.

Шарбонно повернулся ко мне:

– Будьте начеку. Может произойти что-нибудь непредвиденное.

Я была благодарна за то, что он не посчитал нужным предупреждать меня ни к чему не прикасаться в предполагаемом месте обитания преступника.

Менее чем через минуту Клодель открыл дверцу и высунул голову:

– Поехали.

Я села на заднее сиденье, а Шарбонно за руль. Мы тронулись с места и медленно направились к тому дому, на который указал чудак в подтяжках.

Клодель повернулся ко мне:

– Только ни к чему не прикасайтесь, когда войдем в дом.

– Постараюсь, – ответила я саркастически. – Спасибо, что предупредили. Нам, лишенной тестостерона половине человечества, трудно запомнить подобные вещи.

Клодель фыркнул и отвернулся. При наличии благодарной публики он наверняка еще закатил бы глаза и тупо улыбнулся.

Шарбонно затормозил у кирпичного трехподъездного дома, и мы принялись внимательно рассматривать его. Здание окружали несколько пустующих участков земли. Сквозь потрескавшийся цемент и гравий у его основания пробивались сорняки. Повсюду валялись разбитые бутылки, куски старых шин и прочий хлам, обычно скапливающийся в неухоженных районах на окраине города. На стене дома кто-то нарисовал козла с торчащими из ушей автоматами, а из пасти высовывался человеческий скелет.

Понимает ли кто-нибудь, кроме самого "художника", смысл этой картинки? – подумала я.

– Сегодня старик его не видел, – сообщил Шарбонно, барабаня по рулю пальцами.

– А в какое время обычно этот тип является в магазин? – поинтересовался Клодель.

– Около десяти, – ответил Шарбонно, и мы все трое, как собаки Павлова, посмотрели на часы – десять минут четвертого. – Может, он всегда поздно ложится и поздно встает, – предположил Шарбонно. – Или слишком утомился вчера и все еще отдыхает.

– Или живет вообще не здесь, а эти идиоты покатываются со смеху, представляя, что мы ищем его в этом доме, – проворчал Клодель.

– Не исключено.

Участок земли, поросший травой, расположенный сбоку дома, пересекла группка взявшихся за руки девочек-подростков. Их шортики образовывали целый ряд квебекских флагов, некий хор эмблем лилий, колышущихся при ходьбе. На голове каждой из девочек красовались залитые ярко-синим лаком косы. Они смеялись и шутливо пихали друг друга локтями.

Я смотрела на них и думала о том, что кому-то ничего не стоит уничтожить эту юную беспечность. Мне стало страшно.

В это мгновение сзади к нам медленно подъехала сине-белая патрульная машина. Шарбонно вышел, переговорил с полицейскими и через минуту вернулся.

– Они нас подстрахуют, – сказал он. Его голос прозвучал резче обычного. – Пойдемте.

Когда я открыла дверцу, Клодель повернул ко мне голову, намереваясь что-то сказать, однако передумал, вышел из машины и направился к дому. Мы с Шарбонно последовали за ним. Я обратила внимание на его расстегнутый пиджак и на положение его правой руки – напряженной, чуть согнутой в локте. Он к чему-то приготовился. Но к чему?

С южной стороны дом был огорожен проржавевшей провисшей оградой из металлической цепи. Нарисованный козел смотрел на север.

Три старых белых двери выходили на улицу Берже. Участок земли перед ними, простиравшийся до обочины дороги, покрывал асфальт, когда-то выкрашенный в красный, теперь же напоминавший цвет засохшей крови.

С внутренней стороны к одному из заляпанных окон, занавешенных посеревшими кружевными шторами, была приставлена табличка. Я едва смогла разобрать надпись на ней: "Сдаются квартиры". Клодель поставил ногу на ступеньку у среднего подъезда и нажал на кнопку верхнего – из двух – звонка на дверном косяке. Ответа не последовало. Он позвонил еще раз и, немного подождав, постучал.

– Дьявол! – прокричал пронзительный голос.

Мое сердце подпрыгнуло к горлу.

Я повернула голову и увидела, кому принадлежит голос. Из окна на первом этаже, удаленного от моего уха дюймов на восемь, на нас смотрело чье-то нахмуренное лицо.

– Что ты делаешь, кретин? Хочешь сломать дверь? Будешь потом платить!

– Откройте, мы из полиции, – сказал Клодель, пропуская мимо ушей "кретина".

– Да что ты говоришь? Тогда ты должен кое-что предъявить!

Клодель поднес свой значок полицейского прямо к окну. Лицо подалось вперед, и я увидела, что оно принадлежит женщине. Красное, жирное это лицо обрамлял прозрачный белый шарф, завязанный наверху в огромный узел. Кончики торчали вверх, словно заячьи уши. Если бы не отсутствие вооружения и не лишние килограммы, можно было подумать, что художнику, нарисовавшему козла, позировала именно эта дама.

– И?

Концы шарфа заколыхались, когда, изучив значок, она подняла голову и посмотрела на Клоделя, потом на Шарбонно, потом на меня. Наверное, я показалась ей наименее опасной. Ее взгляд остановился на мне.

– Мы хотели бы задать вам несколько вопросов, – ответила я по-французски, на мгновение ощущая себя Джеком Веббом.

Фраза, которую я произнесла, и по-английски прозвучала бы настолько же избитой. Хорошо еще, что я не добавила к ней "мэм".

– О Жане-Марке?

– Разговаривать с вами с улицы нам неудобно, – ответила я, размышляя, кто такой Жан-Марк.

Лицо несколько мгновений колебалось, потом исчезло за занавеской. Послышалось лязганье открывающихся замков, и перед нами растворила дверь необъятная женщина в желтом кримпленовом халате. В области подмышек и спереди на кримплене халата темнели пятна пота. Пот, смешанный с въевшейся грязью, блестел и в складках на шее дамы. Она впустила нас, закрыла дверь, вперевалку прошагала вперед по узкому коридору и свернула налево. Мы прошли вслед за ней – Клодель первым, я замыкающей. Пахло капустой, кошачьей мочой и застарелой грязью. Температура воздуха в этой квартирке достигала, наверное, градусов девяносто пяти.

Комната, в которой мы очутились, была заставлена старой громоздкой мебелью, произведенной, по всей вероятности, годах в двадцатых – тридцатых. Вряд ли ткань на диване и креслах с тех давних пор кто-нибудь менял. Посередине комнаты поверх потертого ковра – жалкой имитации персидского – лежала виниловая дорожка. Повсюду царил чудовищный беспорядок.

Хозяйка тяжелыми шагами прошла к устланному какими-то тряпками стулу у окна и опустилась на него, задев металлический столик для телевизора справа. Стоявшая на нем бутылка из-под диетической пепси задрожала. Женщина нервно повернула голову и выглянула из окна.

"Интересно, она кого-то ожидает или просто злится, что мы оторвали ее от наблюдения за происходящими на улице событиями?" – подумала я, протягивая ей фотографию. Глаза толстухи приняли форму личинок. Она рассмотрела фото и перевела взгляд на нас, подняв голову и только сейчас понимая, что, усевшись, поставила себя в менее выгодное положение. Стоящий человек в подобных ситуациях чувствует себя более уверенно. Настроение хозяйки заметно изменилось: ее воинственность превратилась в осторожность.

– Вас зовут?.. – спросил Клодель.

– Мари-Ив Рошон. А в чем дело? Жан-Марк попал в какую-то передрягу?

– Вы консьержка?

– Я собираю деньги за жилье для хозяина, – ответила она, неуютно ежась.

– Вы знаете человека на фотографии?

– И да, и нет. Он здесь живет, но мы незнакомы.

– В какой квартире?

– В шестой. В соседнем подъезде, в комнатах на первом этаже.

Она махнула жирной рукой.

– Как его зовут?

Мари-Ив Рошон на мгновение задумалась, рассеянно теребя кончик шарфа на голове. Образовавшаяся на ее лбу капля пота, достигнув своего гидростатического максимума, скатилась вниз по ее лицу.

– Сен-Жак. Но вряд ли это его имя. Они все здесь называют себя как-нибудь по-другому.

Шарбонно делал записи в блокноте.

– Давно он живет в этом доме?

– Примерно с год. Довольно долго. Здешний народ обычно часто меняет места жительства. Вообще-то я вижу его редко и не обращаю на него особого внимания. Может, он то здесь живет, то еще где-нибудь. – Она потупила взгляд и поджала губы. – Я ни о чем ни у кого не спрашиваю.

– Не посоветуете, с кем еще о нем поговорить?

Мари-Ив Рошон громко фыркнула и покачала головой.

– К нему приходят посетители?

– Я ведь сказала вам, что вижу его редко. – Она выдержала паузу, продолжая теребить кончики шарфа. От этого узел находился теперь не на самом верху ее головы, а сбоку. – По-моему, он всегда один.

Шарбонно огляделся вокруг.

– В этом доме все квартиры такие, как у вас?

– Моя самая большая. – Уголки губ Мари-Ив Рошон напряглись, и она слегка приподняла подбородок. Даже в такой убогости ей было чем гордиться. – Другие квартиры полуразрушены. В некоторых нет ни кухни, ни туалета.

– В данный момент Сен-Жак находится здесь?

Рошон пожала плечами.

Шарбонно закрыл блокнот.

– Мы должны побеседовать с ним. Пойдемте с нами.

– Я? – удивилась она.

– Нам непременно нужно попасть в его квартиру. При этом, возможно, потребуется ваша помощь.

Наклонившись вперед и положив руки на бедра, женщина округлила глаза. Ее ноздри задрожали.

– Я не могу этого сделать. Вторгаться в чужую личную жизнь никто не имеет права. У вас ведь нет ордера.

Шарбонно пристально уставился на нее. Клодель громко вздохнул, как будто от усталости или разочарования. Я проследила за каплей воды, стекавшей по стенке бутылки из-под пепси в небольшую лужицу на дне. Некоторое время никто не двигался и не произносил ни звука.

– Ладно, ладно! Но я ни за что не отвечаю!

Несколькими диагональными рывками Рошон перенесла центр тяжести своего тела на край стула, с трудом поднялась на ноги, прошла к письменному столу у противоположной стены, порылась в нем, достала ключ, проверила прикрепленный к ушку ярлык и удовлетворенно протянула его Шарбонно.

– Спасибо, мадам. Будем счастливы в любой момент оказать вам помощь.

Когда мы повернулись, намереваясь уйти, любопытство Рошон достигло предела.

– Эй! А что этот парень натворил?

– Мы непременно вернем вам ключ, – сказал Клодель.

Мы опять почувствовали устремленный нам в спину жгучий взгляд.

* * *

Коридор соседнего подъезда выглядел практически так же, как и тот, в котором мы только что побывали. Слева и справа квартирные двери, впереди крутая лестница, ведущая на верхний этаж. Шестая квартира была первой слева. В здании властвовали духота и устрашающая тишина.

Шарбонно встал слева, мы с Клоделем справа. Пиджаки обоих детективов были расстегнуты, правая ладонь Клоделя инстинктивно легла на рукоятку его триста пятьдесят седьмого. Он постучал в дверь. Никто не отозвался. Вторая попытка закончилась тем же.

Шарбонно и Клодель переглянулись, Клодель, сжав губы, кивнул. Шарбонно вставил ключ в замочную скважину, повернул его и распахнул дверь. Мы напряженно вслушались в тишину, наблюдая за кружащими в воздухе пылинками.

– Сен-Жак?

Ни звука в ответ.

– Мсье Сен-Жак?

Опять ни звука.

Шарбонно поднял ладонь. Я подождала, пока оба детектива войдут, и проследовала за ними. Мое сердце бешено колотилось.

В комнате практически не было мебели. В левом дальнем углу располагалась импровизированная ванная, отделенная розовой занавеской, свешивавшейся с полукруглой рейки. Из-под занавески выглядывало основание комода и какие-то трубы, по-видимому, подходившие к раковине. Трубы покрывали ржавчина и зеленая слизь – царство каких-то живых организмов. Справа от ванной у задней стены располагался стол, на нем плитка, несколько пластмассовых бокалов и набор посуды.

У левой стены напротив ванной стояла незаправленная кровать, у правой – стол со столешницей из куска фанеры. Роль ножек выполняла пара пильных козел со штампами "Собственность города Монреаль". На столе книги и газеты. Над ними на стене пестрела мозаика из карт, фотографий и газетных вырезок. На полу внизу лежал складной стул с металлическими ножками. Единственное окно, точно такое же, как в квартире мадам Рошон, располагалось с правой стороны от парадной двери. Из дырки в потолке торчали две лампочки.

– Чудное местечко, – сказал Шарбонно.

– Потрясающее.

Клодель прошел к умывальному отсеку, достал из кармана ручку и осторожно отодвинул ею занавеску.

– Министерство обороны, возможно, нашло бы здесь что-нибудь ценное для создания биологического оружия.

Он убрал ручку и прошел к столу с книгами.

Шарбонно забросил упавший на пол край одеяла на кровать носком ботинка.

Я осмотрела кухонные принадлежности. Два пивных стакана с надписью "Экспос". Кастрюля с помятыми боками, инкрустированная следами от пригоревших макарон. Кусок засохшего сыра в красной жиже непонятного состава на дне грязной миски. Кружка из ресторанчика "Бургер Кинг". Несколько пакетиков с солеными крекерами.

Когда я наклонилась к плитке, в моих жилах застыла кровь. От плитки исходило тепло. Я резко повернулась к Шарбонно.

– Он здесь!

Мои слова пронзили воздух в тот самый миг, когда в правом углу комнаты распахнулась дверь, прижимая Клоде-ля к стене. К выходу рванул человек, я услышала его тяжелое прерывистое дыхание.

В какое-то мгновение он поднял голову, и на считанные доли секунды взгляд его темных бесстрастных глаз, блестевших из-под края оранжевой кепки, встретился с моим взглядом. Мне показалось, что на меня посмотрел напуганный зверь. Человек скрылся за входной дверью.

Клодель рывком достал пистолет и выскочил вслед за ним. Шарбонно последовал его примеру. Ни секунды не медля, я тоже подключилась к погоне.

11

Когда я выбежала на улицу, меня ослепил солнечный свет. Я прищурилась и глянула вправо и влево, ища глазами Шарбонно и Клоделя. Парад закончился, и с Шербрука валил народ. Я заметила Клоделя, плечами расталкивающего потных людей. Его лицо было красным и перекошенным. Шарбонно следовал за ним, держа в вытянутой перед собой руке значок полицейского и словно пробивая им себе, как долотом, путь.

Но никто не понимал, что происходит нечто необычное. На плечах какого-то парня ехала упитанная блондинка, покачиваясь и подняв вверх руку с бутылкой "Молсона". Пьяный храбрец, обернувшийся квебекским флагом, словно супермен в накидке, висел на фонарном столбе, обращаясь к соотечественникам словами патриотической песни: "Квебек для квебекцев!" Я заметила, что голоса звучат более резко, чем прежде.

Забравшись на бетонный блок, я поднялась на цыпочки и оглядела толпу сверху. Но Сен-Жака, если это вообще был Сен-Жак, нигде не увидела. Сориентировавшись в хорошо знакомом районе, этот парень сумел уйти от нас.

Один из офицеров, приехавший нам помочь, сообщил что-то по рации и тоже бросился в погоню. Наверняка он вызвал подкрепление, но я сомневалась, что патрульные машины смогут быстро приехать, – город был запружен людьми. К первому офицеру присоединился напарник, побежав вслед за Клоделем и Шарбонно в сторону Сен-Катрин.

Неожиданно мой взгляд упал на оранжевую бейсбольную кепку в толпе, впереди Клоделя. Тот не мог ее видеть из-за обилия людей, поэтому свернул на Сен-Катрин, на восток. Сен-Жак направлялся на запад. Как только я его заметила, тут же потеряла из вида. Я замахала руками, тщетно пытаясь привлечь к себе внимание. Но ни Клодель, ни полицейские из патрульной машины все равно не увидели бы меня.

Не долго думая я соскочила с блока и нырнула в толпу. Люди, среди которых я очутилась, источали запах пота, солнцезащитных лосьонов и несвежего пива – некий человеческий смог. Наклонив голову, я помчалась за Сен-Жаком, забыв о привычной вежливости и целеустремленно пробивая себе путь. Жетона, объясняющего мою грубость, у меня не было, поэтому я расталкивала людей, стараясь просто не смотреть им в глаза. Многие воспринимали меня с юмором, а кто-то сыпал в спину ругательства, не забывая упомянуть мою половую принадлежность.

Я уже подбегала к Сен-Катрин, когда чья-то здоровенная лапа, размером с руку чемпиона по большому теннису, схватила меня сзади за горло. Мой хвостик резко прыгнул вниз, подбородок устремился вверх, а в шее что-то щелкнуло. Человек прижал меня к своей груди, и в нос мне ударил отвратный запах пота. К уху приблизилось его лицо, и меня обволокло густым облаком вони – смеси ароматов кислого вина, сигарет и чипсов.

– Эй, красавица, ты хоть знаешь, кого толкнула?

Я ничего не ответила, и человек, придя в еще большую ярость, убрал руку с моего горла, вцепился мне в плечи, с силой меня тряхнул и отпустил. Я врезалась в какую-то женщину в коротких шортах и туфлях на шпильке. Она заверещала, и люди, окружавшие нас, мгновенно расступились. Я подалась назад, пытаясь восстановить равновесие, но у меня ничего не получилось, и я повалилась на землю, сильно ударившись о чье-то колено.

Соприкоснувшись с землей, я проехала немного вперед, инстинктивно закрывая руками голову. Кровь бешено пульсировала у меня в ушах. Я чувствовала, что в правую часть моего лица впились мелкие камни, что на щеке и на лбу у меня содрана кожа. Желая подняться, я оперлась пальцами об асфальт, и в этот момент чья-то нога в тяжелом ботинке на них наступила с правой стороны. Я ничего не видела, кроме коленей, лодыжек и ступней проходящей надо мной толпы. Меня, по-видимому, замечали, лишь когда заносили надо мной ногу.

Я перекатилась на бок, делая еще одну попытку подняться на руках и коленях. Неумышленные удары прохожих не давали мне возможности выпрямиться. Никто не останавливался, чтобы оградить меня от толпы, чтобы помочь.

Неожиданно до меня донесся чей-то злобный крик, и я увидела, что люди расступаются. К моему лицу протянулась мужская рука, я схватилась за нее и поднялась на ноги, не веря, что опять имею доступ к солнцу и кислороду.

Рука принадлежала Клоделю. Второй рукой он удерживал на расстоянии проходивший мимо народ. Его губы шевелились, но слов я не слышала. Лицо Клоделя, как обычно, искажала гримаса раздражения. Тем не менее мне оно нравилось, как никогда раньше. Он договорил, замолчал и осмотрел меня с ног до головы. Мои разбитые колени и локти жгло. Ссаженная до крови щека горела, правый глаз начинал опухать.

Отпустив мою руку, Клодель достал из кармана носовой платок и протянул мне. Я смахнула со щеки впившиеся камушки, взяла платок и прижала к ней.

Клодель наклонился и прокричал мне в ухо:

– Следуйте за мной!

Я кивнула.

Он пробрался к западной части Берже, туда, где толпа была пореже, свернул и зашагал к машине. Я, нагнав его на почти не сгибающихся ногах, порывисто схватила его за руку. Резко повернувшись, он вопросительно на меня уставился. Лицо детектива в этот момент напомнило мне великого комика Стена Лорела.

– Он там! – заорала я, указывая в противоположную сторону. – Я его видела!

Мимо меня прошел какой-то мужчина, поглощающий красное мороженое на палочке. Его живот был обкапан красными каплями, как будто кровью.

Брови Клоделя разделились посередине.

– Ступайте к машине!

– Я видела его на Сен-Катрин! – повторила я, думая, что, быть может, до него не дошел смысл моих слов. – Он направлялся к Сен-Лорану.

Голос мой прозвучал истерично.

Клодель колебался, осматривая мои ссадины и оценивая серьезность моего состояния.

– Вы в порядке?

– Да.

– Вернетесь к машине?

– Да!

Он развернулся и сделал шаг в противоположном направлении.

– Подождите! – крикнула я и, обойдя на своих дрожащих ногах скрученную в огромную пружину ржавую металлическую проволоку, забралась на другой бетонный блок и принялась оглядывать море людей.

Оранжевой бейсбольной кепки нигде не было видно. Клодель нетерпеливо переводил взгляд то на ближайший перекресток, то на меня.

– Идите, – сказала я. – Я продолжу наблюдать.

Он двинулся сквозь толпу в том направлении, которое я ему указала. На Сен-Катрин людей прибавилось, и через несколько минут я уже потеряла Клоделя из вида. Его поглотила движущаяся масса. Буквально минуту назад он был отдельным человеком, а теперь – каплей в море.

Я пристально вглядывалась в толпу, пока очертания перед моими глазами не начали расплываться, но ни Шарбонно, ни Сен-Жака не видела. Через некоторое время в конце Сен-Юрбен появилась патрульная машина с сине-красными мигающими огнями, медленно врезавшаяся в толпу людей. Мало кто обращал на нее внимание. В какой-то момент я увидела оранжевое пятно, но оно оказалось двигавшейся в моем направлении и попивавшей "Доктор Пеппер" девицей в костюме тигра.

Солнце нещадно палило. У меня в висках стучало, ссадина на щеке начала покрываться тонкой корочкой. Я продолжала осматривать народ, не желая сдаваться до возвращения Клоделя и Шарбонно, хотя и сознавала, что все это бессмысленно. Сегодняшний день, наверное, потешался над нашими потугами. Сен-Жак ушел.

* * *

Через час мы собрались у машины. Детективы сняли пиджаки и галстуки и закинули их на заднее сиденье. Лица обоих покрывали капли пота, тонкие блестящие струйки стекали за воротники. Рубашки под мышками и на спинах были мокрыми, лицо Шарбонно по цвету походило на малиновый торт. Его волосы спереди стояли торчком, и он напоминал мне шнауцера с неудачной стрижкой. Мои тренировочные штаны из спандекса и футболка промокли насквозь, у меня было такое ощущение, что я достала их из стиральной машины и напялила на себя, не высушив. Черта мы вспомнили по меньшей мере раз пятнадцать, а вместе с ним и многие другие вещи.

Шарбонно нагнулся, извлек из кармана пиджака пачку "Плеерз", присел на капот, закурил и выпустил дым из уголка рта.

– Этот дегенерат пронесся сквозь толпу как пуля.

– Здешние места отлично ему знакомы, – сказала я, удерживаясь от соблазна ощупать поврежденную щеку. – Потому он и сориентировался так быстро.

Шарбонно сделал затяжку.

– Думаете, это именно тот парень, что на фотографии?

– Черт его знает, – ответила я. – Лица я не рассмотрела.

Клодель фыркнул, достал из кармана еще один платок и принялся вытирать с шеи пот.

Я уставилась на него здоровым глазом.

– А вы успели его опознать?

Он опять фыркнул.

Я долго держалась, но теперь мое терпение лопнуло.

– Вы обращаетесь со мной, мсье Клодель, так, будто я беспросветная тупица. Меня это начинает доставать!

Он скорчил насмешливую гримасу и поинтересовался:

– Как ваше лицо?

– Замечательно! – процедила я сквозь зубы. – Заполучить в моем возрасте целых три бесплатных дермабразии – настоящая награда!

– В следующий раз, когда решите повеселиться, гоняясь за преступниками, не рассчитывайте, что я снова буду отдирать вас от асфальта.

– А вы в следующий раз будьте бдительнее на потенциальном месте ареста, тогда я больше и не рухну на асфальт!

Кровь пульсировала у меня в висках, а пальцы я так сильно сжала в кулаки, что ногти больно впились мне в ладони.

– Хватит вам скандалить! – воскликнул Шарбонно, делая жест рукой, в которой держал сигарету. – Надо обыскать его логово.

Он повернулся к полицейским из патрульной машины, которые молча стояли рядом.

– Вызовите следственно-оперативную группу.

– О'кей, – отозвался один из офицеров, тут же направляясь к автомобилю.

Все остальные проследовали к кирпичному зданию. Мы трое опять вошли, а второй офицер остался у подъезда. Пока нас не было, кто-то затворил дверь, ведшую в левое крыло, но шестая квартира так и стояла открытой. Войдя в нее повторно, мы, не сговариваясь, прошли на те же места, на которых находились до появления человека в кепке, как актеры на сцене во время репетиции.

Я приблизилась к дальней стене. Плитка на столе теперь была холодной, а над одной из сковородок кружила муха. Инкрустация на кастрюле ничуть не изменилась. Все остальное тоже выглядело по-прежнему.

Я прошла к двери в правом дальнем углу комнаты. На полу возле нее валялись кусочки пластмассы, отбитые от ручки при сильном ударе о стену. Дверь была наполовину открыта, сквозь нее виднелась деревянная лестница, ведущая вниз. Вторая ступенька представляла собой небольшую площадку. Дальше, повернув на девяносто градусов, лестница уходила во тьму. Площадку усеивали консервные банки. Из деревянной стены напротив на уровне глаз торчали ржавые крюки. Слева я увидела выключатель. Защитная крышка на нем отсутствовала, и взгляду представлялись перепутанные, похожие на червей провода.

Шарбонно присоединился ко мне, раскрыв шире дверь при помощи шариковой ручки. Я кивнула на выключатель, и детектив, опять-таки ручкой, надавил на него. Где-то внизу загорелась лампочка, и уходящие вниз ступени осветились тусклым сиянием. Мы прислушались к мраку. Тишина.

Подошел Клодель.

Шарбонно ступил на площадку, помедлил и осторожно зашагал дальше. Я последовала за ним. Мои ободранные ноги дрожали, будто я только что принимала участие в марафонских бегах, но я мужественно подавляла желание прикоснуться рукой к стене. Лестница была узкой, и все, что я могла видеть перед собой, – это плечи Шарбонно.

Внизу нас встретили влага и запах плесени. Теперь моя щека горела, так что прохлада меня порадовала. Я огляделась. Обычный подвал с задней стеной из шлаковых блоков, наверное, достроенный позднее для разделения помещения пополам. Спереди справа стояло металлическое корыто, рядом с ним – длинный деревянный верстак, покрытый облупившейся розовой краской. Внизу лежала коллекция щеток с пожелтевшей, оплетенной пылью щетиной. На стене висел свернутый в аккуратные кольца черный садовый шланг.

Пространство справа занимала здоровенная печь с круглыми, устремленными вверх трубами, похожими на ветви дуба. Ее основание окружали кучи мусора. В тусклом свете я разглядела сломанные рамки для фотографий, велосипедные шины, обломки садовых стульев и пустые баночки из-под красок.

С середины потолка свешивалась единственная лампочка. Больше в помещении ничего не было.

– Ублюдок, наверное, все время простоял у самой двери, – сказал Шарбонно, упирая руки в бока.

– Мадам Жирная Задница могла бы и сообщить нам, что ему есть где спрятаться, – пробормотал Клодель, шевеля мусор носком ботинка.

Мои ноги начинали болеть, и что-то было явно не в порядке с шеей.

– А ведь этот гад мог спокойно напасть на нас из-за двери, – добавил Клодель.

Шарбонно и я промолчали. Нам самим эта мысль приходила в голову уже не раз.

Опустив руки, Шарбонно прошел к лестнице и начал подниматься. Я проследовала за ним. В комнате нас опять окутала духота. Я приблизилась к импровизированному столу и принялась рассматривать коллаж на стене.

В центре висела большая карта Монреаля. Ее окружали вырезки из газет и журналов. Справа красовались стандартные картинки из журналов вроде "Плейбоя" и "Хастлера". С них на меня взирали молодые женщины, изогнувшиеся в разнообразных позах, почти или вовсе без одежды. Одни – флиртуя, другие – заманивая, третьи – притворяясь, что блаженствуют в оргазме. Убедительно не выглядела ни одна. Вкус подбиравшего картинки было трудно определить. Наверное, ему нравились и блондинки, и брюнетки, и шатенки, худые и в теле. Каждая из вырезок имела очень ровные края и была на определенное расстояние удалена от соседок.

Слева от карты висели газетные статьи. Некоторые на английском, но большинство из французской прессы. Я заметила, что все статьи на английском языке сопровождают фотографии. Я наклонилась вперед и прочла несколько строк об исчезновении девушки, проживавшей в Сенвиле. Мой взгляд скользнул на рекламу "Видеодрома", заявляющего о себе как о крупнейшем дистрибьюторе порнофильмов в Канаде. Рядом располагалась вырезка из "Алло, полиция" о каком-то стриптиз-баре. На фотографии рядом была изображена девушка, наряженная в кожаные подвязки и обернутая цепью. В другой статье рассказывалось о человеке, который проник в чужой дом, сделал из ночной сорочки хозяйки чучело, проткнул его несколько раз ножом и оставил на ее кровати. Следующим мне на глаза попалось нечто такое, от чего кровь опять застыла в жилах.

В коллекции Сен-Жака имелись три аккуратно вырезанные и размещенные в ряд статьи о серийных убийцах. В первой говорилось о Леорольде Дионе, "Монстре из Пон-Руж". Весной 1963 года полиция обнаружила его дома с телами четырех молодых мужчин. Все четверо были задушены.

Во второй перечислялись подвиги Вейна Клиффорда Бодена, который с 1969 года душил и насиловал женщин в Монреале и Калгари. Когда в семьдесят первом он попался в руки полиции, на его счету было четыре убийства. На полях кто-то подписал: "Билл-душитель".

В третьей статье описывалась карьера Вильяма Дина Кристенсона, собственного монреальского Потрошителя. В начале восьмидесятых он убил, обезглавил и расчленил двух женщин.

– Взгляните-ка, – сказала я.

Несмотря на то что в комнате было душно, меня знобило.

Шарбонно тоже подошел к столу.

– Ох, малыш, малыш, – протянул он, осматривая картинки справа. – Любовь в широком смысле слова!

– Вот, – сказала я, указывая на статьи. – Прочтите.

Клодель присоединился к нам, и некоторое время детективы молча пробегали глазами по печатным строкам. От обоих пахло потом, выстиранной хлопковой тканью и бальзамом после бритья. С улицы до нас донесся голос какой-то женщины, зовущей Софи. Я на мгновение задумалась, кто такая Софи: кошка или ребенок?

– Скотина, – пробормотал Шарбонно, ухватив основную идею статей.

– Все это еще не означает, что наш парень – Чарли Мэнсон, – усмехнулся Клодель.

– Конечно же, нет!

Я впервые уловила в голосе Шарбонно ноты раздражения.

– Возможно, у него просто мания величия, – продолжил Клодель. – Или насмотрелся братьев Менедес и думает, что они весьма остроумные. Или считает себя праведником и мечтает победить мировое зло. А может, просто практикуется во французском и находит криминальную тему наиболее интересной. Откуда нам знать? Несколько газетных вырезок еще вовсе не означают, что здесь живет Джек Потрошитель. – Он глянул на дверь. – Где следственная группа, черт возьми?

Сукин сын, подумала я, но вслух ничего не сказала.

Мы с Шарбонно переключили внимание на сам стол. У стены возвышалась стопка газет. Шарбонно при помощи ручки просмотрел их, приподнимая листы и пробегая по ним глазами. В основном это были страницы с объявлениями из "Газетт" и "Ля Пресс".

– Может, этот гад занимается поисками работы, – произнес Шарбонно сардоническим тоном. – Рекомендацию ему, наверное, дал Боден.

– А что внизу? – спросила я, заметив, как под шариковой ручкой Шарбонно мелькнул какой-то желтый лист.

Он еще раз подсунул ручку под нижнюю из газет и отогнул ею все верхние, прижимая их к стенке. Интересно, детективов специально обучают подобным образом манипулировать письменными принадлежностями? – мелькнуло у меня в голове. Нашему взгляду представился блок желтых листов в линеечку – подобными любят пользоваться юристы. На первой странице сверху пестрели какие-то записи. Шарбонно придержал стопку отогнутых газет тыльной стороной ладони, а блокнот выдвинул ручкой.

То, что я почувствовала, увидев статьи о серийных убийствах, не шло ни в какое сравнение с ощущениями, наводнившими мою душу сейчас. Страх, которому я долго не позволяла завладеть собой, с невиданной мощью сдавил мое сердце.

Изабелла Ганьон. Маргарет Адкинс.

Эти имена сразу бросились мне в глаза. Они составляли часть списка из семи пунктов, расположенных на листе с краю. Напротив каждого в нескольких отделенных друг от друга вертикальными линиями колонках были вписаны личные данные перечисленных женщин. Таблица выглядела подобно той, которую составила я, только пять из упомянутых здесь имен я видела впервые.

В первой колонке размещались адреса, во второй номера телефонов. В третьей кратко описывались условия проживания.

Кварт., парадн. дв. зап., кондомин., 1 эт., двор зап.

В следующей колонке напротив лишь некоторых из имен были вписаны наборы каких-то букв. Я взглянула на буквы напротив Адкинс – М. С. Мысли в моей голове заработали в определенном направлении. Я закрыла глаза, напрягла мозг и тут же поняла, что означают буквы.

– Это люди, с которыми они живут, – сказала я. – Посмотрите на Адкинс. Муж. Сын.

– Верно. А у Ганьон – Бр. и Сож. Брат и сожитель, – произнес Шарбонно.

– А что означает До? – спросил давно подключившийся к нам Клодель, указывая на последнюю колонку, которую Сен-Жак заполнил только напротив отдельных имен.

Ответа на его вопрос никто не знал.

Шарбонно перевернул первую страницу, и, увидев записи на следующей, мы все затаили дыхание. Страница была разделена на две части: вверху стояло одно имя, посередине – второе. Под каждым располагалось по три колонки, озаглавленные: "Дата", "В" и "Из" – и заполненные цифрами.

– О Господи! Он за ними следил! Выбирал их и следил! – взорвался Шарбонно.

Клодель промолчал.

– Этот подонок следил за женщинами! – повторил Шарбонно, словно считал, что небольшая перефразировка поможет ему лучше осознать смысл собственных слов.

– Он как будто занимается каким-то исследованием, – тихо сказала я. – Только начал заниматься.

– Что? – спросил Клодель.

– Адкинс и Ганьон мертвы. Их он убил недавно. А все остальные?

– Дьявольщина!

– Где, черт возьми, спецгруппа?

Клодель прошагал к двери и исчез в коридоре. Я слышала, как он ругается, разговаривая с оставшимся у подъезда офицером.

Мой взгляд невольно вновь скользнул к вырезкам на стене. Сегодня мне больше не хотелось думать о списке. Я изнывала от жары, усталости и боли, а осознание того, что мои догадки могут оказаться верными и что теперь я смогу продолжить работу вместе с детективами, не приносило удовлетворения.

Я осмотрела карту, желая переключиться мыслями на что-нибудь отстраненное. Это было довольно подробное изображение острова, реки и районов города. Розовые муниципальные образования пересекали маленькие белые улицы и были связаны между собой красными автомагистралями и синими дорогами. Тут и там их покрывали зеленые пятна, обозначавшие парки, площадки для гольфа и кладбища, оранжевые значки учреждений и ведомств, лавандовые – торговых центров, а промышленные зоны выделялись серым.

Я нашла центр и чуть наклонилась вперед, пытаясь разыскать маленькую улицу, на которой живу. Она состоит из единственного квартала, и, ища ее, я поняла вдруг, почему таксистам всегда так сложно до меня добраться. Я поклялась себе, что в будущем буду более терпелива или постараюсь более подробно объяснять, как меня найти. От Шербрука я проследовала взглядом на запад, к Ги, но поняла, что ушла слишком далеко. В это мгновение в третий раз за сегодняшний день меня охватил безумный ужас.

Мое внимание приковал к себе символ, нанесенный ручкой на оранжевое обозначение Гран-Семинер с юго-западной стороны. Буква "X", заключенная в кружок. Примерно здесь было обнаружено тело Изабеллы Ганьон. Я с замиранием сердца перевела взгляд на западную часть города, ища Олимпийский стадион.

– Мсье Шарбонно, посмотрите, – проговорила я дрожащим голосом.

Шарбонно подошел ближе.

– Где находится стадион?

Он быстро нашел его и показал тупым концом ручки.

– А кондоминиум Маргарет Адкинс?

Ручка замерла в воздухе, когда, проведя ею по улице, тянущейся на юг от парка Мезоннев, детектив заметил обведенный кружком крестик.

– А Шанталь Тротье где жила? – спросила я.

– В Сен-Анн-де-Бельвю. На слишком большом удалении.

– Давайте тщательно осмотрим всю карту, сектор за сектором, – предложила я. – Я начну с верхнего левого угла и буду продвигаться вниз, а вы – с нижнего правого вверх.

Шарбонно нашел ее первым. Третью "X". Она располагалась на южном берегу близ Сен-Ламбера. Он не помнил, чтобы в том районе кого-то убивали. Вернувшийся Клодель тоже. Мы обследовали карту на протяжении последующих десяти минут, но других "X" не нашли.

Машина следственно-оперативной группы остановилась перед окном, когда мы только приступили ко второму осмотру.

– Где, черт побери, вы пропадали? – спросил Клодель, когда в комнату вошли люди с металлическими чемоданами в руках.

– Народу кругом тьма! Было не пробраться, – ответил Пьер Жилбер. Его круглое лицо обрамляла кучерявая борода и еще более кучерявые волосы. Он напоминал мне какого-то римского бога, но я никак не могла понять, какого именно. – Что у нас тут?

– Тварь, убившая вчера женщину и забравшая ее кредитную карточку, проживает в этой дыре, – ответил Клодель. – Предположительно. – Он обвел рукой комнату. – Подонок всю свою душу вложил в обустройство дома.

На губах Жилбера появилась улыбка. Вспотевший лоб обклеивали мокрые колечки волос.

– Сейчас мы вынем его душу.

– Здесь есть еще вход в подвал.

Жилбер кивнул и принялся отдавать распоряжения:

– Клод, спускайся вниз, а ты, Марси, займись вон тем столом.

Марси прошла к дальней стороне комнаты, извлекла жестяную коробку из своего металлического чемодана и принялась осыпать поверхность стола, заставленного посудой, черным порошком. Клод скрылся за дверью, ведшей в подвал. Жилбер натянул на руки латексные перчатки и принялся частями складывать газеты со второго стола в полиэтиленовый пакет. Спустя несколько мгновений я испытала четвертое за сегодняшний день потрясение.

– Кто это? – спросил Жилбер, беря небольшой бумажный квадрат с верхней из остававшихся в стопке газет. Примерно половину он уже убрал. – Это же вы!

Я в изумлении увидела, что его взгляд устремлен на меня, без слов приблизилась к нему и взглянула на то, что было у него в руках. Я тут же узнала изображенные на картинке свои собственные джинсы, "настоящую ирландскую" футболку и солнцезащитные очки, похожие на летные. В облаченной в перчатку руке Жилбер держал фотографию, которую сегодня утром напечатали в "Монреальской газете".

Второй раз за день я увидела себя на эксгумации, проведенной два года назад. Вырезано фото было с той же аккуратностью, что и картинки на стене, но от них его отличала весьма существенная деталь. Вокруг моего изображения чернели несколько нанесенных ручкой кругов, а на моей груди – буква "X".

12

Я проспала почти весь уик-энд. В субботу утром попыталась встать, но тут же вновь легла. Ноги дрожали, а каждый поворот головы отдавался в шее и у основания черепа безумной болью. Лицо мое покрылось коркой, став похожим на крем-брюле, а глаз превратился в нечто похожее на гнилую сливу. Нынешний уик-энд был для меня уик-эндом мучений, аспирина и антисептиков. Днем я лежала в полудреме на диване, а в девять вечера уже спала.

К понедельнику в голове у меня перестали стучать молотки. Я уже могла осторожно ходить и даже немного крутить головой. Проснувшись довольно рано, я приняла душ и к восьми тридцати приехала в офис.

На моем письменном столе лежало три распоряжения. Даже не заглянув в них, я набрала номер Гэбби. Автоответчик. Я приготовила чашку растворимого кофе и развернула скрутившийся лист зафиксированных телефоном номеров. Первый принадлежал детективу из Вердена, второй Эндрю Райану, третий одному репортеру. Последний я оторвала и сразу же выбросила, а первые два положила перед собой возле телефона. Ни Шарбонно, ни Клодель, ни Гэбби мне не звонили.

Я набрала номер отдела КУМа и попросила пригласить Шарбонно. После непродолжительной паузы мне сообщили, что его нет. Клоделя тоже не было. Я оставила для них сообщение, размышляя, где они.

Набрав телефон Эндрю Райана, я услышала короткие гудки и решила спуститься к нему сама. Вероятно, дело, по которому он звонил, касалось Тротье.

Я спустилась на второй этаж и прошла к кабинету отдела убийств. Сегодня здесь было гораздо более оживленно, чем во время моего предыдущего визита. Направляясь к столу Райана, я чувствовала взгляды на своем живописном лице и ощущала некоторый дискомфорт. Вероятно, все уже знали о том, что произошло в пятницу.

– Доктор Бреннан, – сказал Райан по-английски, вставая со стула и протягивая мне руку. Его продолговатое лицо расплылось в улыбке, когда он глянул на покрывающую мою правую щеку корку. – Решили попробовать новый тон румян?

– Да, оттенок "багровый цемент". Вы мне звонили?

На мгновение его лицо приобрело недоуменное выражение.

– Ах да! Я достал документы по делу Тротье.

Он склонился над столом, веером раздвинул стопку папок, выбрал из них одну и протянул мне. В этот момент в кабинет вошел его напарник. Сегодня на Бертраме были легкая серая куртка, брюки на тон темнее, черная рубашка и черно-белый галстук с каким-то цветочным узором. Если бы не загар, его можно было бы принять за актера из пятидесятых. Он сразу направился к нам.

– Доктор Бреннан, как поживаете?

– Отлично.

– Ого! Потрясающий эффект!

– Спасибо, – ответила я, глядя по сторонам и ища глазами подходящее место для просмотра документов. – Можно я...

Я кивнула на свободный стол.

– Конечно, сегодня этот стол никому не понадобится.

Я села и принялась просматривать фотографии и записи, сделанные во время опросов. Шанталь Тротье. Мне казалось, будто я босыми ногами иду по раскаленному асфальту. Боль, которую я испытала в те дни, вернулась ко мне с той же остротой, и периодически я отводила взгляд, чтобы дать мозгу возможность отвлечься от удушающей скорби.

Утром шестнадцатого октября 1993 года эта шестнадцатилетняя девушка нехотя проснулась, погладила блузку и потратила час на мытье головы и прихорашивание. Отказавшись от завтрака, предложенного матерью, вышла из пригородного дома и направилась на станцию, чтобы вместе друзьями поехать в школу. На девочке были школьная форма и гольфы, в рюкзаке лежали книжки. После урока математики во время ленча она болтала с одноклассниками и смеялась, а вечером исчезла. Тридцать часов спустя ее расчлененное тело обнаружили в пакетах для мусора на удалении сорока миль от дома.

– Что-нибудь интересное нашли? – полюбопытствовал Бертран.

– Не то чтобы. – Я отпила кофе из принесенной с собой чашки. – Ей было шестнадцать, ее нашли в Сен-Жероме.

– Угу.

– Ганьон – двадцать три. Она лежала в центре города. Тоже в полиэтиленовых пакетах, – продолжила я рассуждать вслух.

Он склонил голову набок.

– Адкинс было двадцать четыре года. Ее обнаружили дома. Она жила рядом со стадионом.

– Но ее не расчленили.

– Правильно, но изувечили, и ей вспороли живот. Может, убийце кто-то помешал? Или у него просто было не так много времени?

Бертран отхлебнул из своей кружки, громко причмокивая губами, и опустил ее на стол. На его усах остались капли кофе с молоком.

– Ганьон и Адкинс есть в списке Сен-Жака.

Я не сомневалась, что всем уже известно о наших открытиях.

– Да, но оба эти случая осветила пресса. Парень вырезал статьи из "Алло, полиция" и "Фото полиции" и о первом, и о втором убийствах вместе с фотографиями. Может, он просто ловит кайф, читая о подобных вещах.

– Не исключено.

Я отпила еще кофе. И я знала, что дело обстоит не так.

– Вы ведь нашли у него и другие вырезки? – подключился к разговору Райан. – Придурок помешан на подобном дерьме. Взять, например, статью о чучеле. Франкер, по-моему, ты тоже выезжал на подобные вызовы? – Он обратился к маленькому толстому человеку с блестящими каштановыми волосами, поглощавшему батончик "Сникерс", сидя за пятым от моего столом.

Франкер убрал ото рта шоколадку, облизал пальцы и кивнул:

– Угу. Два раза выезжал. Этот недоделок пробирается в чужую спальню, делает чучело из пижамы или ночной сорочки хозяйки, набивая его какими-нибудь тряпками, надевает на него белье, кладет в кровать и изрезает. – Он лизнул "Сникерс". – Потом сваливает, ничего даже не прихватывая.

– Следов его спермы в этих спальнях вы не обнаруживали?

– Не-а.

– Чем он режет эти чучела?

– Скорее всего ножом, точно мы не знаем.

Франкер сдвинул вниз обертку и откусил кусочек "Сникерса".

– Каким образом он проникает в дома?

– Через окно спальни, – жуя арахис и карамель, проговорил Франкер.

– В какое время суток?

– Обычно по ночам.

– И где он устраивал эти дикие ночные спектакли?

Прожевав, Франкер ногтем большого пальца отлепил от коренного зуба кусок ореха, оглядел его и откинул в сторону.

– Один в Сен-Каликсте, другой, по-моему, в Сен-Юбере. Тот, о котором написано в найденной у этого идиота статье, – в Сен-Поль-дю-Нор. – Он провел языком по верхним передним зубам. – Один из таких вызовов, насколько мне известно, поступил в КУМ. Кажется, около года назад.

– Его, конечно, выловят, но это дело не первоочередной важности. Он никому не причиняет вреда, ничего не крадет. У него в мозгу сидит дебильная идея о каком-то извращенном свидании.

Франкер смял обертку от "Сникерса" и бросил ее в корзину для мусора рядом со столом.

– Насколько мне известно, те люди из Сен-Поль-дю-Нор, к которым этот ненормальный залез, не настаивают на продолжении расследования.

– М-да, – сказал Райан.

– Наш герой пришлепнул эту вырезку к своей стене, наверное, потому, что у него встает, когда он читает о чьем-то проникновении в чужую спальню. Среди его вырезок нашли и статью о той девочке из Сенвиля, а мы точно знаем, что ее убил собственный папаша. – Франкер откинулся на спинку стула. – Этот тип извращенец, вот и наслаждается всяким дерьмом.

Я слушала разговор, даже не глядя на беседующих. Мой взгляд был прикован к большой карте Монреаля над головой Франкера. Она походила на ту, что мы увидели в квартире Сен-Жака, только меньшего масштаба и включала в себя восточный и западный загородные районы.

К дискуссии подключились и другие люди, присутствовавшие в кабинете. Кто-то рассказал анекдот о мужчине, подглядывающем за женщинами, за ним последовали шутки о сексуальных извращениях. Я встала из-за стола и как можно более тихо, чтобы не привлекать к себе особого внимания, прошла к карте и воспроизвела по памяти расположение отметин Сен-Жака.

Мои мысли прервал голос Райана.

– Что вы там изучаете? – спросил он.

Я взяла коробку с булавками с полочки под картой. Тупой конец каждой из них украшал крупный яркий шарик.

Выбрав булавку с красной головкой, я воткнула ее с юго-западной стороны у Гран-Семинер.

– Ганьон, – сказала я.

Вторую булавку я разместила под Олимпийским стадионом, а третью в верхнем левом углу, возле реки под названием Лак Ду-Монтань.

– Адкинс. Тротье.

По форме остров Монреаль напоминает человеческую ногу с лодыжкой, повернутой задней частью на северо-запад, пяткой – на юг и пальцами, указывающими на северо-восток. Две булавки, воткнутые мной, находились сейчас на ступне, чуть выше следа – одна в пятке, вторая восточнее, на полпути к пальцам. Третья располагалась на щиколотке, в западной части острова. Никакой ясной картины не вырисовывалось.

– Сен-Жак отметил только эти два места, – сказала я, указывая сначала на одну из нижних, потом на верхнюю булавку.

Я осмотрела южный берег, прошла взглядом от моста Виктории к Сен-Ламберу и свернула на юг. Найдя то место, где прямо под изгибом ступни на карте Сен-Жака мы увидели третью отметку, я обозначила его четвертой булавкой. Образовавшийся рисунок сделался еще более бессмысленным.

Райан вопросительно посмотрел на меня.

– Здесь он нарисовал третью "X", – пояснила я.

– Что она обозначает?

– А вы как думаете?

– Черт его знает! Может, в этом месте похоронена его сдохшая собака. – Он взглянул на часы. – Послушайте...

– Разве вам не кажется, что было бы неплохо выяснить значение третьей "X"?

Прежде чем ответить, Райан внимательно посмотрел на меня. Я с удивлением отметила, что раньше никогда не замечала какие у него глаза – неоново-голубые.

Он покачал головой:

– Все это сильно смущает меня. В данный момент в вашей истории о серийном убийстве слишком уж много дыр. Заполните их. Предоставьте больше фактов. Или пусть Клодель обратится к СК с официальной просьбой. Пока это дело нас не касается.

Бертран сделал ему знак рукой, указав на часы, а потом на дверь. Райан кивнул ему и вновь обратил на меня свой неоновый взгляд.

Я молчала, испытующе всматриваясь в его лицо, ища в нем хотя бы намек на одобрение. И ничего не могла найти.

– Мне пора идти. Когда просмотрите документы, положите папку мне на стол.

– Хорошо.

– И... гм... только ничего не бойтесь.

– Что?

– Я слышал, что еще вы там нашли. Не исключено, что этот гад и в самом деле опасен. – Он засунул в карман руку, достал визитку и что-то написал на ее оборотной стороне. – Мой домашний телефон. Если потребуется помощь, звоните.

* * *

Десять минут спустя я сидела за своим столом, перепуганная и взволнованная. Я пыталась заставить себя сконцентрировать внимание на других делах, но ничего не выходило. Каждый раз, когда где-то в соседних офисах раздавался телефонный звонок, я тут же протягивала руку к своему аппарату, так как страстно желала, чтобы мне позвонили Шарбонно или Клодель. В десять пятнадцать я вновь попыталась связаться с ними.

Ответил чей-то голос:

– Одну минутку.

Через некоторое время со мной заговорил Клодель.

– Доктор Бреннан, – представилась я.

Последовала пауза.

– Да.

– Вам передали мое сообщение?

– Да.

Словоохотливостью он походил на бутлегера, к которому нагрянули налоговики.

– Я хотела поинтересоваться, что вам удалось узнать о Сен-Жаке.

Клодель фыркнул.

– О Сен-Жаке?

Несмотря на то что в данную минуту я с удовольствием вырвала бы ему язык, я понимала, что не должна забывать об основном правиле общения с заносчивыми детективами – вести себя тактично.

– Вы полагаете, имя вымышленное?

– Если это его настоящее имя, тогда я – Маргарет Тэтчер.

– Как продвигаются дела?

Последовала еще одна пауза, и я отчетливо представила себе, как Клодель закатывает глаза, придумывая лучший способ побыстрее от меня отделаться.

– Дела никак не продвигаются. Ни оружия, ни видеозаписей, ни признаний, ни частей тела, оставленных на память, мы не нашли.

– А отпечатки пальцев?

– Они ничего нам не дали.

– Личные вещи?

– Этот тип невиданно строг к себе. У него ничего нет: ни украшений, ни личных вещей, ни одежды. Ах да, совсем забыл о свитере и резиновой перчатке. А еще о грязном покрывале.

– Зачем ему перчатка?

– Не знаю, может, он печется о ногтях.

– Что же тогда вы имеете?

– Вы все видели. Коллекцию фотографий "покажи мне свою задницу, детка", карту, газеты, вырезки, список. Ах да! Еще немного спагетти.

– И больше ничего?

– Ничего.

– А туалетные принадлежности, медикаменты?

– Нет.

Я на мгновение задумалась.

– Похоже, этот парень вообще там не живет.

– А если живет, то он самый грязный из существующих на земле людей: не чистит зубы, не бреется. У него нет ни мыла, ни шампуня.

Я опять пораскинула мозгами.

– Что вы обо всем этом думаете?

– Возможно, подонок использует эту дыру для каких-то темных делишек, например, любуется там на свои картинки. Наверное, его даме это хобби не по душе. Она наверняка запрещает ему мастурбировать дома. Откуда мне знать?

– А список?

– Мы занимаемся проверкой имен и адресов.

– Кто-нибудь живет в Сен-Ламбере?

Очередная пауза.

– Нет.

– О том, как у него оказалась кредитная карточка Маргарет Адкинс, удалось что-нибудь выяснить?

На сей раз Клодель молчал дольше, и я как будто ощущала его враждебность.

– Доктор Бреннан, почему бы вам не вернуться к своим делам и не дать нам возможность спокойно заниматься поимкой убийц?

– Вы считаете, что он...

– Что он – что?

– Убийца?

Короткие гудки.

* * *

Оставшуюся часть утра я провела, определяя возраст, пол и рост человека по единственной кости – локтевой. Ее нашли дети, строившие укрепление близ Пуан-о-Трамбль. Скорее всего она попала туда с какого-то старого кладбища.

В двенадцать пятнадцать я поднялась наверх и купила диетическую колу. Вернувшись в офис, закрыла дверь, достала бутерброд и персик, села в кресло и попыталась заставить себя подумать о чем-нибудь отстраненном. Ничего не вышло. Мои мысли вернулись к Клоделю.

Он до сих пор не верит в серийного убийцу, подумала я. Может, его и в самом деле нет? Может, схожесть последних убийств – всего лишь совпадение? Может, связь, которую я усматриваю между ними, – плод моего воображения? А Сен-Жак действительно просто-напросто обожает читать про насилие? Конечно. Продюсеры и издатели миллион раз обыгрывали в своих книгах и фильмах эту тему. Наверное, он вовсе не убийца, а лишь играет, составляя планы уже совершенных кем-то преступлений. А кредитную карточку Маргарет Адкинс нашел или украл еще до ее смерти. Возможно. Возможно. Возможно.

Нет, так не пойдет. Если не Сен-Жак, то кто-то другой в ответе за эти смерти. По крайней мере некоторые из убийств точно взаимосвязаны.

Ждать, что вскоре нам привезут очередное изуродованное тело, чтобы тогда доказать всем свою правоту, я не желала.

Нужно каким-то образом доказать Клоделю, что я не идиотка с чрезмерно развитым воображением. Он упорно не хотел позволить мне вторгаться на его территорию, считал, что я не должна переступать рамки дозволенного, что обязана заниматься только своими делами. А Райан? Райан сказал, в этой истории слишком много дыр. Имеющихся фактов недостаточно. Дыры надо заполнить.

– Я покажу тебе, Клодель, на что способна! Сукин сын!

Я произнесла это вслух, выпрямляя спину и швыряя персиковую косточку в корзину для мусора.

Итак.

Что делать?

Тщательнее обследовать кости.

13

Я пришла в гистологическую лабораторию, попросила Дени дать мне дела под номерами 25906-93 и 26704-94, положила на столе слева планшет и ручку и достала два тюбика винилполисилоксана, маленький шпатель, блок мелованной бумаги и нутромер с точностью до тысячной дюйма.

Дени поставил на край стола две картонные коробки – большую и маленькую, – опечатанные, с аккуратно приклеенными на них ярлыками. Я открыла большую, выбрала необходимые мне части скелета Изабеллы Ганьон и положила их на стол справа.

Хотя останки Шанталь Тротье сразу вернули родственникам для похорон, некоторые сегменты ее костей были оставлены э качестве доказательств. Так принято, когда дело касается убийства и на скелете есть следы повреждений.

Я открыла маленькую коробку, извлекла из нее шестнадцать пакетиков на молнии и положила их на стол слева. На каждом было написано название части тела и указана сторона. Правое запястье. Левое запястье. Правое колено. Левое колено. Шейный позвонок. Грудной и поясничный позвонки.

Я достала все имеющиеся фрагменты и разложила их в анатомическом порядке. Два сегмента бедра легли рядом с соответствующими сегментами большеберцовых и малоберцовых костей в месте коленного сочленения. Запястья образовались из сложенных вместе шести дюймов лучевой и локтевой костей. Срез, сделанный патологоанатомом во время вскрытия, был ровным и гладким. Перепутать его со вторым срезом я не могла.

Я придвинула к себе блок с бумагой и выдавила на верхний лист из первого тюбика голубую ленту, из второго – белую. Выбрав одну из костей рук, я положила ее перед собой, взяла шпатель, быстро смешала голубой катализатор и белую основу до получения однородной вязкой массы, втянула ее в пластмассовую спринцовку и осторожно, словно украшая торт, покрыла ею суставную поверхность.

Отложив первую кость в сторону, очистила шпатель и спринцовку, вырвала использованный лист бумаги и проделала ту же процедуру со второй костью. Когда смесь на первой поверхности застыла, я удалила ее и, обозначив номером дела, указав анатомический участок, сторону и время, поместила рядом с той костью, форму которой она приобрела. На обработку всех костей у меня ушло больше двух часов.

Покончив с этим, я подошла к микроскопу, установила необходимый диапазон увеличения, направила волоконно-оптический осветитель на столик обзора и начала тщательно исследовать каждую мельчайшую зазубрину, каждую царапину на костях Ганьон.

Порезы, оставленные на них преступником, делились на два типа. Поверхность среза каждой кости руки покрывали желобки. Стенки желобков были ровными, а их концы наклонены. Длина большинства из них составляла менее четверти дюйма, а ширина – примерно пять сотых дюйма. На костях ног я увидела похожие углубления.

Порезы второго типа по форме представляли собой букву "V", но их стенки уже не походили на желобки. Эти отметины вместе с отметинами первого типа покрывали поверхности концевых отделов длинных трубчатых костей, а на суставных поверхностях бедер и на позвонках их не было.

Я схематически изобразила на бумаге положение каждого пореза и зафиксировала их длину, ширину и глубину желобков, затем тщательнее исследовала желобки на костях и сделанных мной формах, в том числе и в поперечных сечениях. Их стенки покрывали мельчайшие ямки, впадины и черточки. Казалось, я разглядываю рельефную карту, только острова и насыпи на моей карте были одного цвета – ярко-голубого.

Конечности преступник отрезал от тела в областях сочленений, длинные же трубчатые кости почти не повредил, за исключением нижних участков костей рук, – кисти он отделил выше запястий. Я внимательнее осмотрела поверхности срезов лучевой и локтевой костей и изучила каждую имевшуюся на них зазубринку. Исследовав останки Ганьон, я детально осмотрела фрагменты останков Тротье.

В какой-то момент Дени спросил, можно ли что-то убрать. Я кивнула, не вникая в смысл вопроса. Постепенно лаборатория опустела, но я не обратила на это внимания.

– Что вы здесь до сих пор делаете?

Я чуть не выронила позвонок, который убирала из микроскопа.

– О Боже! Райан!

– Не пугайтесь. Я просто увидел, что тут горит свет, и подумал, что если Дени задержался, значит, занимается чем-то сверхинтересным.

– Который час?

Я взяла еще один шейный позвонок и убрала оба в пакетик.

Эндрю Райан взглянул на часы:

– Без двадцати шесть.

Он проследил, как я укладываю пакетики в меньшую коробку, закрываю ее крышкой и приклеиваю отлепленный край ярлыка.

– Выяснили что-нибудь полезное?

– Да.

Я взяла тазовые кости Изабеллы Ганьон и положила их в большую коробку.

– Клодель не придает особого значения отметинам на костях.

Наверное, не следовало мне этого говорить.

– Вероятно, он считает, пила – она и в Африке пила. Я убрала в коробку лопатки и принялась собирать кости рук.

– А вы что думаете по этому поводу?

– Черт, я не знаю.

– Вы ведь представитель сильного пола – пола плотников и строителей. Кстати, что вам известно о пилах?

– Ими что-нибудь распиливают.

– Отлично. А что именно?

– Дерево. Металл. – Он выдержал паузу. – Кости.

– Каким образом?

– Каким образом?

– Да, каким образом?

Райан задумался.

– Зубьями. Зубья движутся вперед и назад, материал распиливается.

– А если пила радиальная?

– У радиальной пилы полотно вращается.

– А как она режет: ровно или врезаясь в поверхность?

– Что вы имеете в виду?

– Ее зубья прямой или косой заточки? Они режут материал или, так сказать, прорубают свой путь?

– О!

– И в какой конкретно момент происходит распиливание – когда зубья движутся вперед или назад?

– Вы о чем?

– Вы сами сказали, зубья пилы движутся вперед и назад, вот материал и распиливается. А когда он распиливается? Когда полотно идет вперед или назад?

– О!

– И как следует пилить: вдоль волокон материала или поперек?

– А какая разница?

– На каком расстоянии друг от друга располагаются зубья? Какую они имеют форму? В одной ли плоскости с полотном находятся? Каков угол их изгиба? Какая у них заточка: косая или прямая? Как...

– О'кей, о'кей, расскажите мне, пожалуйста, все, что вы знаете о пилах.

Продолжив говорить, я положила последние кости Изабеллы Ганьон в коробку, закрыла ее крышкой и приклеила отлепленный конец ярлыка.

– Существует сотни видов пил. Поперечная пила. Продольная. Ножовочная. Ножовка с узким полотном. Ножовка по металлу. Кусторез. Кухонная пила, пила для резки мяса. Пястная пила и пила для костей. Все это ручные пилы. Есть еще пилы газовые и электрические. Полотно некоторых движется возвратно-поступательно, других циклично, но в одном направлении, у третьих вращается. Разные пилы используются для распиливания различных материалов. Даже если мы ограничимся рассматриванием только ручных пил – а в данном случае нас интересуют именно ручные пилы, – то увидим, что все они различаются размерами полотен, размерами, углом, заточкой и количеством зубьев.

Я взглянула на Райана, чтобы проверить, слушает ли он мою лекцию. Он слушал. Его голубые глаза светились, как пламя горелки на газовой плите.

– Это означает, что на материале, подобном кости, пила оставляет характерные следы. Они бывают разной ширины и разной формы.

– Вы хотите сказать, что по кости можете определить, какой именно пилой ее распилили?

– Нет. Но класс, к которому эта пила относится, могу.

Он обмозговал услышанное.

– А почему вы так уверены, что трупы расчленили непременно ручной пилой?

– Электрические пилы оставляют на поверхности примерно одинаковые порезы. Рисунок волокон на стенках этих порезов и царапины более ровные, чем после ручной пилы. Направлены все они в одну сторону. – Я с минуту помолчала, размышляя. – При работе электрической пилой от человека не требуется большой затраты собственной энергии, поэтому он часто оставляет на материале следы фальшзапилов. Глубокие следы. А еще из-за того, что электрическая пила довольно тяжелая, и из-за того, что человек надавливает на распиливаемый материал, в самом конце пиления две половины этого материала быстрее переламываются.

– А что, если ручной пилой работает какой-нибудь силач? Разве не такими же будут следы на кости, как от электропилы?

– М-да. Индивидуальные особенности человека, несомненно, играют в подобных вещах важную роль. Важную, но не определяющую. Электрические пилы в отличие от ручных – кто бы ими ни работал – обычно оставляют ровные следы уже в самом начале пиления, потому что полотно начинает двигаться еще до соприкосновения с материалом. Такую же форму порезы имеют и в конце пиления. – Я выдержала паузу. – Кстати, электрическая пила еще и шлифует поверхность, а ручная – нет.

Я перевела дыхание. Райан удостоверился, что я не намереваюсь продолжить.

– А что такое фальшзапил?

– Когда полотно пилы только входит в материал, например, в кость, в ней образуется углубление. С продвижением пилы это углубление превращается в распил, а следы на поверхностях приобретают определенную форму – форму желобка. Если, начав пилить, человек сразу убирает пилу, в кости остается углубление, фальшзапил. Этот фальшзапил содержит в себе массу информации. По его ширине можно определить, например, шаг зуба пилы. На его стенках иногда остаются какие-то отметины. В поперечном сечении он имеет определенную форму.

– А если пиление равномерное и непрерывное и на поверхности кости вообще нет желобков?

– Чаще всего в том месте, где почти полностью распиленная кость переламывается сама, следы зубьев пилы все же видны. Я говорю о выступе, остающемся в районе излома. На разрезанной поверхности перед этим выступом иногда отпечатывается также и индивидуальная форма зуба.

Я вновь достала лучевую кость Ганьон, поместила ее на столик микроскопа, нашла небольшой фальшзапил перед выступом в месте излома и направила на него луч оптиковолоконной трубки.

– Вот, взгляните.

Райан наклонился, посмотрел в окуляр и сфокусировал объектив микроскопа.

– Да, вижу.

– Обратите внимание на концевую часть распила. Что-нибудь замечаете?

– Какие-то бугорки.

– Правильно. Это костные островки. Они означают, что зубья пилы были отклонены от полотна на кососимметрические углы. Подобное расположение зубьев вызывает феномен, известный как вибрация полотна.

Райан выпрямился, отстраняясь от микроскопа, и посмотрел на меня. Его глаза обрамляли круги от окуляра, как следы от плотно облегающих голову защитных плавательных очков.

– Когда первый зуб врезается в кость, он пытается переместиться в соответствии с направлением плоскости полотна и отыскивает среднюю линию. Полотно идет по этой линии, сдвигаясь в противоположную сторону в поперечном направлении от движения. Второй зуб, входя в кость, стремится проделать то же самое, но расположен он по другую сторону от плоскости полотна. Полотно приспосабливается. Это происходит при входе в кость каждого очередного зуба, так что силы, воздействующие на полотно, постоянно меняются. В результате оно периодически перемещается в поперечном направлении. При очень широком разводе зубьев смещение полотна настолько значительно, что в срединной части пропила остаются выступы. Костные островки.

– По этим островкам вы определили, что зубья были сильно разведены?

– Я определила по ним не только это. Так как каждое воздействие зуба вызывается присоединением к работе другого зуба, расстояние между изменениями направления показывает расстояние между зубьями. Следовательно, островки характеризуют наибольшее расстояние от вершины одного зуба до вершины другого зуба, а расстояние от одного островка до другого равно расстоянию между зубьями. Давайте я еще кое-что вам покажу.

Я заменила лучевую кость локтевой, расположив ее в микроскопе таким образом, что свет падал на место среза у запястья, и отступила в сторону.

– Видите извилистые линии на поверхности? – спросила я, когда Райан вновь наклонился к окуляру.

– Да. Похоже на стиральную доску. Только выгнутую.

– Это называется гармониками. Циклическое смещение полотна оставляет на стенке среза вершины и впадины, так же как костные островки на дне пропила.

– Значит, эти вершины и впадины, равно как и островки, можно измерить?

– Вот именно.

– Почему я не вижу ничего подобного на поверхности самого распила?

– Циклическое поперечное смещение полотна происходит в основном в начале и конце распиливания, когда полотно более свободно, не зажато стенками пропила.

– Логично.

Райан поднял голову. Его глаза опять обрамляли круги.

– А о направлении вы можете что-нибудь сказать?

– О направлении хода полотна или его продвижения по направлению пропила?

– Разве это не одно и то же?

– Направление хода связано с тем, когда именно происходит пиление – при движении полотна назад или вперед. Большинство пил, производимых в Западной Европе и Северной Америке, режут, двигаясь назад, некоторые из японских – вперед. А есть и такие, которые пилят и в ту, и в другую сторону.

– Вы можете определить, пилой какого типа воспользовался убийца?

– Да.

– Так что же конкретно вам удалось выяснить? – спросил Райан, потирая глаза и одновременно пытаясь смотреть на меня.

Я взяла планшет и просмотрела свои записи, выбирая наиболее существенные моменты.

– На костях Изабеллы Ганьон несколько фальшапилов. Ширина желобков примерно пять сотых дюйма, их концевые части имеют наклон. Гармоники присутствуют, есть и костные островки. И те, и другие можно измерить.

Я перевернула страницу.

Райан ждал, что я продолжу. Я молчала.

– И что все это значит?

– Полагаю, мы имеем дело с ручной пилой с кососимметричным расположением зубов, шаг ее зуба приблизительно одна десятая дюйма. Заточка зуба прямая. Распил происходит при движении пилы от себя.

– Понятно.

– Поперечное смещение полотна значительное. Сколов на выходе пропила довольно много. Создается впечатление, что это ножовка. Судя по островкам, развод зубьев довольно широкий.

– О чем это говорит?

Я была практически уверена, чем орудовал преступник, но высказывать свое мнение вслух пока не хотела.

– Прежде чем сделать окончательный вывод, я должна побеседовать с одним человеком.

– Поделитесь со мной еще какими-нибудь соображениями?

Я опять просмотрела свои записи.

– Фальшзапилов больше на передних частях длинных трубчатых костей, мест излома – на задних. Из этого следует, что во время распиливания тело скорее всего лежало на спине. Голову убийца отделил от туловища в районе пятого шейного позвонка, руки – в местах плечевых суставов, ноги – бедренных, а нижние их части – коленных, кисти он отсек. Грудная клетка была распорота вертикальным разрезом, который виден на позвоночном столбе.

Райан покачал головой:

– Этот парень помешан на пилении.

– И не только на пилении.

– Что?

– Поработать ножом ему тоже доставляет удовольствие.

Я перевернула локтевую кость и перефокусировала микроскоп.

– Взгляните.

Райан наклонился к микроскопу, и мое внимание мгновенно приковал к себе его симпатичный крепкий зад.

– Прижиматься к окуляру настолько сильно вовсе не обязательно, – сказала я.

Он расслабился, опустил плечи и чуть подался назад.

– Видите продольные желобки, о которых мы с вами говорили?

– Угу.

– Теперь обратите внимание на левую сторону поверхности. Видите узкий разрез?

Райан подкорректировал фокус.

– Вон тот, клинообразной формы?

– Да. Это след от ножа.

Он выпрямился.

– Все ножевые порезы схожи, – сказала я. – Многие из них параллельны фальшзапилам, некоторые даже пересекают их. Кстати, в районах бедренных суставов и на позвоночнике я увидела только такие следы.

– Что это означает?

– Некоторые из ножевых порезов сделаны явно после распиливания, другие – до. Наверное, убийца пользовался ножом, разрезая плоть, пилой распиливал сочленения, потом опять брал нож и завершал работу – разъединял наиболее крепкие из сухожилий и мышц. Только кисти он почему-то отделил от рук не в месте сочленения, а чуть выше запястий.

Райан кивнул.

– Изабеллу Ганьон обезглавили и распороли ее грудную клетку только при помощи ножа. На ее позвонках нет следов пиления.

Некоторое время мы оба молчали, раздумывая о том, что я только что сказала. Я хотела предоставить Райану возможность переварить полученную информацию и лишь потом выдать главное.

– Я изучила также и кости Тротье.

Райан пристально взглянул на меня своими голубыми глазами. Его удлиненное лицо напряглось и сильнее вытянулось. Он приготовился услышать мою следующую фразу.

– На них идентичные следы распиливания и ножевые порезы.

Райан сглотнул, шумно вздохнул и медленно произнес:

– По-моему, в жилах этого типа не кровь, а фреон.

В кабинет заглянул проходивший мимо уборщик. Мы с Райаном повернули головы. Увидев мрачное выражение наших лиц, человек торопливо исчез. Райан серьезно посмотрел мне в глаза.

– Расскажите все это Клоделю. Ваши слова не лишены смысла.

– Сначала мне хотелось бы уточнить некоторые детали.

Он удалился не попрощавшись. Я убрала кости и, оставив коробки на столе, вышла в коридор. Часы над лифтом показывали шесть тридцать. Я планировала решить сегодня еще два вопроса и, хотя понимала, что уже слишком поздно, попыталась это сделать.

На моем этаже в самом конце коридора с правой стороны располагался кабинет с надписью: "ИНФОРМАЦИОННЫЙ ОТДЕЛ".

К этому долго готовились, а осенью прошлого года наконец-то достигли желанной цели: процесс компьютеризации работы ЛМЛ и ЛСЖ завершился. Теперь дела последних нескольких лет с отчетами всех подразделений были внесены в оперативную базу данных. Информацию о старых тоже постепенно вводили. Наконец-то мы вошли в век компьютерных технологий. Под предводительством Люси Дюмон.

Ее дверь была закрыта. Я постучала, заранее зная, что ответа не получу. В шесть тридцать вечера даже Люси Дюмон обычно уже находится дома.

Я устало вернулась в свой офис, достала книгу с телефонными номерами членов Американской академии судебных наук и нашла нужную мне фамилию. Глянула на часы, подсчитывая в уме, который сейчас час в Оклахоме. Четыре сорок. Хотя я могла и ошибиться.

Мне ответил мужской голос. Я сказала, что хочу поговорить с Ароном Калвертом. Голос дружелюбно и гнусаво объяснил, что это ночная смена охраны, что Калверта нет, но ему с удовольствием передадут сообщение. Я оставила свои имя и номер телефона и повесила трубку, так и не выяснив, с человеком из какого часового пояса побеседовала.

Некоторое время я просто пялилась в пространство перед собой, сожалея, что не подумала позвонить Арону раньше. Потом опять подняла телефонную трубку и набрала номер Гэбби. Никто не ответил. По всей вероятности, в столь поздний час даже ее автоответчик отказывался работать. Я позвонила ей в офис и, прослушав четыре длинных гудка, чуть было не положила трубку. С другого конца провода раздался чей-то голос. Нет, Гэбби в последнее время никто не видел. Нет, она даже не приходила за почтой. Нет, ничего странного в этом нет – на дворе лето. Я произнесла слова благодарности и нажала на рычаг.

– Ни Люси, ни Арона, ни Гэбби, – сказала я пустоте в своем офисе. – Гэбби. Где же ты, Гэбби? Нет. Я не должна позволять себе думать о чем-то гадком.

Я взяла со стола ручку.

– Пора активно включаться в игру.

Подкинула ручку в воздух и поймала ее.

– Надо сосредоточить на этом деле все свои силы.

Все свои силы. Я еще раз подбросила ручку. Все свои силы. Повертела ручку в руке. Да, все свои силы.

Я поднялась с кресла, повесила на плечо сумку и погасила свет.

– Несмотря на твое недовольство, Клодель!

14

Направляясь к "мазде", я воспроизводила в памяти свой монолог в офисе. Мозг в предвкушении того, что я намеревалась предпринять, работал туговато. По пути я заехала в греческий ресторан и купила куриный шашлык.

Придя домой, я, не обращая внимания на упрек в глазах приветствующего меня Берди, достала из холодильника диетическую колу, поставила ее вместе с пропитавшейся жиром коробкой на стол и взглянула на автоответчик. Он смотрел на меня молча и не мигая. Гэбби не звонила. Меня охватила тревога. Подобно дирижеру, взволнованному собственной музыкой, мое сердце заколотилось в темпе "престо".

Я направилась в спальню и принялась рыться в выдвижных ящиках. То, что мне было нужно, лежало под кучей барахла в третьем из них. Карта. Я взяла ее с собой в столовую, расстелила на столе и открыла коробку с едой. При виде риса в обилии масла и пережаренного куска говядины мой желудок словно попятился назад, как краб. Я отломила кусочек лаваша и открыла бутылку с колой.

Отыскав свою улицу на изображенной на карте ступне, я провела пальцем дорожку из центра через реку к южному берегу. Найдя нужный район, свернула карту, оставляя сверху только Сен-Ламбер и Лонгой, и сделала попытку поесть. Ничего не вышло. Желудок категорически не принимал шашлык.

Берди мелькал перед моими глазами на удалении примерно трех дюймов.

– Налетай! – сказала я, опуская ему коробку.

Берди несколько секунд удивленно колебался, затем двинулся к ней. Послышалось громкое мурлыканье.

Я вышла в прихожую, нашла в нише фонарь, пару садовых перчаток и банку средства для отпугивания насекомых и сложила это все вместе с картой, блокнотом и планшетом в рюкзак. Затем переоделась в футболку, джинсы и кеды и заплела волосы в тугую косичку. В последний момент я решила положить в рюкзак еще и джинсовую рубашку с длинным рукавом и написать записку: "Уехала в Сен-Ламбер искать третью X". Взглянув на часы, я приписала время – девятнадцать сорок пять – и дату и положила записку на стол в столовой. Возможно, это и ни к чему, но, если возникнут неприятности, у меня будет лишний шанс получить помощь.

Повесив рюкзак на плечо, я ввела цифры кода на пульте сигнализационной системы, однако в волнении допустила какую-то ошибку и была вынуждена набрать код заново. Повторно ошибившись, я закрыла глаза и воспроизвела в памяти все слова из "Интересно, чем сегодня вечером занят король", так сказать, элементарным способом привела мозг в порядок. Эту хитрость я освоила, учась в аспирантуре. Отличный метод. Тайм-аут с "Камелотом" помог мне вернуть самообладание, и, спокойно введя правильные цифры, я вышла из квартиры.

Выехав из гаража, я обогнула квартал, проехала по Сен-Катрин на восток до де ля Монтань и свернула на юг к мосту Виктории – одному из трех, связывающих остров Монреаль с южным берегом реки Святого Лаврентия. Тучи, днем висевшие над городом лишь отдельными обрывками, теперь сгущались, предрекая серьезное изменение в погоде. Горизонт был затянут полностью и выглядел мрачным и зловещим, а река под ним казалась чернильно-серой и враждебной.

Я взглянула в ту сторону, где располагались Иль-Нотр-Дам и Иль-Сен-Элен, на изгибавшийся дугой мост Жака Картье. Оба острова казались сейчас хмурыми и печальными. Во время "Экспо-67" жизнь, наверное, била в них ключом. Теперь же они как будто дремали, словно остатки древних цивилизаций.

Внизу по течению реки располагался Иль-де-Сор. Остров монахинь. Когда-то принадлежавший церкви, ныне он был известен как гетто яппи. Небольшой акрополь из кондоминиумов, площадок для гольфа, теннисных кортов и бассейнов, связанный с городом мостом Шамплен. Огни его высоких башен мерцали, будто соревнуясь с проблесками молнии вдали.

Приехав на южный берег, я приостановилась на бульваре сэра Вильфреда Лорье. Пока пересекала реку, небо окрасилось в устрашающе зеленые тона. Я достала карту, определилась и отложила карту на соседнее сиденье. В этот миг вечер пронзила вспышка молнии. Ветер усилился, по лобовому стеклу забарабанили первые капли дождя.

В жутком предгрозовом мраке я двинулась дальше, сбавляя скорость перед каждым перекрестком, чтобы вглядеться в дорожные знаки. Я ехала по намеченному пути, сворачивая налево, направо и еще дважды налево.

Спустя десять минут я остановила машину. Сердце стучало, как шарик в пинг-понге. Я вытерла о джинсы вспотевшие ладони и огляделась по сторонам.

Тьма сгустилась, превратившись почти в черноту. Оставив позади жилые районы, застроенные одноэтажными домами, я очутилась на краю заброшенной промышленной зоны, обозначенной на карте серым полумесяцем. Поблизости не было ни души.

По правую сторону от меня возвышался ряд пустующих складских помещений. Их освещало тусклое сияние единственного неразбитого фонаря. Строение, расположенное ближе всех к фонарному столбу, зловеще выделялось на фоне окутанных темнотой соседей – очертаний самых отдаленных было невозможно различить. На некоторых висели таблички с предложением о продаже или сдаче внаем, на других, владельцы которых, по-видимому, махнули на них рукой, я не увидела никаких знаков. Оконные проемы складов смотрели на меня черными дырами, парковочные площадки рядом были покрыты трещинами и завалены мусором. Картина напоминала кадры из черно-белых фильмов о Лондоне времен Второй мировой.

Слева я не обнаружила ничего. Лишь кромешную тьму. На карте это место обозначалось зеленым. Именно здесь Сен-Жак вывел третью "X". Я думала, что найду тут кладбище или небольшой парк.

Черт!

Я положила руки на руль и уставилась в темноту.

Что дальше? Следовало тщательнее продумать свою операцию.

Небо озарилось очередной вспышкой молнии, и на пару мгновений улица осветилась. Что-то выпорхнуло из ночи и подлетело к лобовому стеклу моей машины. Я взвизгнула. Легкое создание задержалось на несколько секунд в воздухе, маша крыльями, и вновь улетело во мрак. Странник, носимый ветром.

Успокойся, Бреннан, приказала я себе. Сделай глубокий вдох и выдох.

Уровень моего волнения достигал ионосферы.

Я достала из рюкзака рубашку, надела ее, сунула перчатки и средство против насекомых в задние карманы джинсов, а фонарик за пояс. Блокнот и ручка остались.

Делать записей все равно не придется, решила я.

Пахло дождем и мокрым бетоном. Ветер бушевал, крутя в воздухе бумагу и листья, сгоняя их в кучи и тут же эти кучи разрушая. Когда я вышла из машины, он принялся хлестать по моему лицу и отчаянно трепать края моей рубашки. Я заправила ее в джинсы, взяв фонарик в руку. Рука дрожала.

Освещая путь, я пересекла улицу и, перешагнув через бордюр, ступила на траву. А вскоре наткнулась на ржавую ограду. Забор высотой около шести футов окружал принадлежавшую кому-то территорию. За ним я увидела деревья и кустарники – беспорядочный лес. В свете фонарика разглядеть, каких размеров этот лес и что за ним, было невозможно.

Я пошла вдоль ограды. Свешивавшиеся за нее ветви раскачивались на ветру, в желтом пятне света моего фонарика плясали тени. С листьев на лицо то и дело падали дождевые капли. Я чувствовала, что скоро хлынет настоящий ливень.

Меня трясло – не то от холода, не то от навеваемого жуткими сценами страха. Скорее от всего сразу. Я проклинала себя за то, что вместо средства от насекомых не взяла куртку.

Почувствовав, что ступаю на край какого-то склона, я резко остановилась и увидела под ногами дорогу, ведущую к коридору между деревьями. Ворота в ограде были скреплены цепью и висячим замком.

Судя по всему, их давно не раскрывали. На дороге буйно росли сорняки, а уровень мусора достигал нижнего края ограды. Я направила луч фонаря в коридор, но практически ничего не увидела во тьме.

Я двинулась дальше, а пройдя еще ярдов пятьдесят, достигла угла и осмотрелась. Улица, вдоль которой я шла, заканчивалась в этом месте Т-образным перекрестком. Я всмотрелась во тьму противоположной стороны, такой же мрачной и пустынной.

Там располагалась покрытая асфальтом площадка, огороженная цепью. Похоже, это место парковки какого-то предприятия или склада. Освещала парковку единственная лампочка, свешивавшаяся с изогнутой проволоки на телефонном столбе. Висела лампочка под жестяным колпаком, поэтому ее свет распространялся на территорию футов в двадцать, не больше. Площадка была засыпана мусором, тут и там по ее краям вырисовывались силуэты каких-то будок.

Я прислушалась. Какофония звуков: ветер, капли дождя, отдаленные раскаты грома. Стук моего сердца. Света с той стороны дороги как раз хватало, чтобы увидеть, как дрожат мои руки.

"Ладно, Бреннан, хватит, – сказала я себе. – Довольно заниматься ерундой".

– Неплохая идея, – произнесла я вслух.

Голос прозвучал странно. Казалось, ночь глотает слова раньше, чем они достигают моих собственных ушей.

Ограда поворачивала налево и продолжала тянуться вдоль улицы. Я двинулась дальше. Через десять футов металлический забор закончился, превратившись в каменную стену. Я сделала шаг назад и осветила стену фонарем. Серого цвета, в высоту она достигала футов восьми, а вверху была окаймлена бордюром из отдельных камней. Насколько я могла видеть в темноте, стена шла вдаль параллельно улице, а посередине ее разделяли ворота. По всей вероятности, это парадный вход.

Я продолжила путь, разглядывая промокшую бумагу, осколки стекла и алюминиевые канистры, валявшиеся у основания стены.

Через пятьдесят ярдов стена опять сменилась ржавой решеткой. Я пошла дальше и, приблизившись вскоре к еще одним воротам, осветила их фонариком. Цепь, которой они были связаны, блестела и выглядела совсем новой.

Я сунула фонарь за пояс джинсов и потянула за цепь. Не поддается. Потянула сильнее. Безрезультатно. Отойдя на шаг назад, я осветила решетку снизу вверх и принялась детально ее рассматривать.

В этот момент что-то коснулось моей ноги. Я инстинктивно схватилась за нее, уронив при этом фонарик. В моем воображении мелькнули чьи-то красные глаза и желтые зубы. Дрожащей рукой я нащупала край полиэтиленового пакета. – Черт, – пробормотала я, едва шевеля пересохшими губами и отстраняясь. – Испугалась пакета.

Я отбросила полиэтилен в сторону, и он с шумом полетел по ветру. Подняла фонарик, погасший при ударе об землю, и легонько стукнула по нему ладонью. Лампочка мигнула и вновь потухла. Я еще раз стукнула по фонарю. Он включился, но теперь луч был тусклым и дрожащим. Я чувствовала, что скоро останусь вообще без света.

Что делать дальше? Что я надеюсь здесь отыскать? Не лучше ли отправиться домой и принять теплую ванну?

Я закрыла глаза и напряженно вслушивалась в звуки, пытаясь определить, нет ли поблизости людей. Позднее я сотню раз воспроизводила в памяти этот эпизод, размышляя, не упустила ли чего-нибудь. Хруста гравия под колесами машины. Скрипа отворяющихся ворот. Гула мотора. Может, в тот момент я была слишком уставшей, а может, помешала надвигающаяся гроза. Так или иначе, я тогда ничего не услышала.

Я сделала глубокий вдох, напрягла плечи и всмотрелась в тьму за оградой. Однажды в Египте, когда я работала в одной из гробниц в Долине Царей, неожиданно отключили электричество. Я не просто оказалась в темноте – я была поглощена ею. Тогда мне казалось, будто наступил конец света. Пытаясь рассмотреть что-нибудь во мраке по ту сторону ржавой ограды, я испытала нечто похожее. Где хранятся более темные тайны? – размышляла я. В гробницах фараонов или в черноте за этой решеткой?

Та "X" на карте Сен-Жака непременно должна что-то означать. Разгадка здесь. Надо продолжать поиски.

Я шла назад, к первым воротам, раздумывая, как пробраться внутрь, и пристально вглядываясь в лес за оградой, когда последовал очередной разряд молнии, похожий на вспышку фотокамеры. Я почувствовала запах озона и покалывание в голове и руках. Мой взгляд приковало к освещенной молнией табличке на заборе справа.

Это была небольшая металлическая пластинка с надписью. Я направила на нее тусклый луч фонаря. "Entree interdite". Вход воспрещен. Внизу более мелкими буквами были выведены еще какие-то слова. Что-то de Montreal. Я присмотрелась и разглядела нечто похожее на "эрцгерцога". Эрцгерцог Монреальский? Сомнительно, чтобы таковой вообще существовал.

Под надписью темнел какой-то кружок. Я осторожно поскребла по нему ногтем большого пальца, удаляя ржавчину. Моему взгляду начала открываться некая эмблема, похожая на герб. Что-то в этом гербе показалось мне знакомым. Неожиданно меня осенило: епархия архиепископа. Епархия архиепископа Монреаля. Конечно. Я находилась рядом с владением церкви, возможно, рядом с монастырем. В Квебеке их полно.

"Отлично, Бреннан, ты ведь католичка", – мелькнуло у меня в голове. На церковной территории можешь рассчитывать на защиту. Черт, что еще за мысли? Откуда они? Всплыли из подкорки из-за прилива адреналина в кровь? Или из-за приступа дурного предчувствия?

Приблизившись к первым воротам, я засунула фонарь за пояс, взялась за цепь правой рукой, а левой схватилась за ржавый металлический прут сверху и приготовилась потянуть за цепь, но этого и не потребовалось. От одного моего прикосновения цепь шевельнулась и заскользила между прутьев. Я стала наматывать ее на руку, пока не размотала полностью. Последнее звено застопорилось, лязгнул висячий замок, к которому оно присоединялось. Я рассмотрела замок и не поверила своим глазам. Его верхняя часть – металлическая дужка – была продета в последнее звено цепи, но не закреплена.

Я вытащила дужку из замка, убрала цепь и уставилась на ограду. Только сейчас до меня дошло, что ветер стих и воцарилась тишина. Наступившее безмолвие оглушало.

Я повесила цепь на правую створку ворот и потянула на себя левую. Послышался скрип. Других звуков не было. Ни кваканья лягушек. Ни стрекотания сверчков. Ни гудков мчащихся вдали поездов. Казалось, в ожидании грозы вся вселенная затаила дыхание.

Створка ворот нехотя отворилась, и я вошла внутрь, прикрыв ее за собой. Деревья за оградой пребывали в зловещем спокойствии. Под ногами захрустел гравий.

Где-то здесь церковь. И колокола, в ритме детской считалочки застучало у меня в висках. Я дрожала от напряжения, но чувствовала в себе такое небывалое количество энергии, какого хватило бы, наверное, на перекраску всего здания Пентагона.

"Ты все равно проиграешь эту игру, Бреннан, – предупредил меня внутренний голос. – Вспомни о Клоделе".

Нет, возразила я. А Ганьон, и Тротье, и Адкинс?

Я остановилась и осветила деревья, выстроившиеся по правую сторону от дороги. Возникло такое чувство, будто они уходят в бесконечность. Я повернулась налево и вновь посветила фонариком. Мне показалось, что я вижу узкий проход между деревьями на удалении ярдов десяти. Удерживая на месте луч фонаря, я медленно двинулась вперед. Никакого прохода. Но этот участок определенно выглядел как-то иначе, чем лес вокруг. Я внимательнее присмотрелась и поняла, что дело вовсе не в деревьях, а в подлеске. Именно здесь он почему-то был скудным и низкорослым, словно начал расти совсем недавно.

Невысокая молоденькая поросль образовывала извилистую полоску. Едва шагнула я на эту полоску, как разразилась гроза.

Морось резко сменилась настоящим кошмаром. Деревья заметались в разные стороны, как стая из тысячи коршунов. Вспышки молний вновь и вновь озаряли небо, от гулких раскатов грома закладывало уши. Возобновившийся ветер с яростью заставлял струи воды лить на землю наискось.

Я мгновенно насквозь промокла. Одежда прилипла к телу, волосы облепили лицо. Раненая щека заныла. Я вытащила из-за пояса край рубашки и накрыла им фонарик, пытаясь защитить от неистовства природы, втянула в плечи голову, отлепила от висков выбившиеся из прически пряди, провела ладонью по глазам и принялась оглядывать землю, как собака на поводке, исследующая и обнюхивающая дорогу.