/ / Language: Русский / Genre:sci_religion

ОКО ЗА ОКО Этика Ветхого Завета

Кристофер Райт

Некоторые христиане разделяют весь ветхозаветный закон на предписательные моральные заповеди и необязательные в наше время заповеди обрядовые и гражданские. Другие и вовсе отвергают нравственное учение Ветхого Завета, считая его неактуальным, а обязательным для послушания — исключительно учение Нового Завета. Крис Райт не согласен ни с тем, ни с другим взглядом, и убежден, что оба они умаляют первую часть Писания. Он предлагает совершенно новый подход и рассматривает богословскую, социальную и экономическую составляющие ветхозаветной этики, а затем разбирает ряд актуальных в любое время вопросов, применяя к ним результаты своего исследования: этика и экономика, земля и бедные, этика и экология, политика, закон и справедливость, общество, культура и семья, свобода и личность и другие. После тридцати лет исследований и публикаций об этике Ветхого Завета Крис Райт собрал воедино свои выводы в этом обширном и легко читающемся учебном пособии, которое по праву можно назвать его самым выдающимся произведением. Оно должно занять первые строки в списках для чтения любого студента, преподавателя, служителя или прихожанина, интересующегося ролью Ветхого Завета в решении современных этических проблем. Дэвид Бейкер Тиндейл Хаус, Кембридж Кристофер Райт — директор Отдела международного служения «Лэнгем партнершип интернешнл». До этого был ректором «Христианского колледжа всех народов» и преподавал в библейской семинарии в г. Пуни (Индия). Из–под его пера вышло около двух десятков книг, включая «Уникальность Иисуса», «Миссия Бога», «Познавая Иисуса через Ветхий Завет» (СПб.: Мирт, 2010) и несколько ветхозаветных комментариев.

ОКО ЗА ОКО

Этика Ветхого Завета

Посвящается Лиз,

Катарине и Энди,

Тиму и Бианке,

Джонни, Эмме и Хелене и Сюзи

Предисловие к книге «Образ жизни народа Божьего»

Некоторые авторы начинают свои произведения с извинений за то, что читателю придется иметь дело еще с одной книгой на ту или иную тему, и приводят причины, почему она нужна. Я считаю, что избавлен от этой необходимости, поскольку по предмету ветхозаветной этики написано мало. Несомненно, как это видно из библиографии, есть немало научных статей и узких исследований, проливающих свет на значимость Ветхого Завета. Но я не знаком с новейшими попытками представить целостный обзор данной темы. Поэтому, не претендуя на глубокое или подробное изложение предмета, я попытался дать общую схему, в рамках которой следует организовывать или осмысливать ветхозаветную этику. Для тех, кто желает сделать изучение этой темы более глубоким и расширенным, в библиографии содержится достаточное количество источников.

Учитывая интересы простого читателя, я избегал, насколько это было возможно, использования специальной терминологии и непомерных подстрочных примечаний. Единственный специальный термин, который я осознанно позволил себе употребить, — это «парадигма» и его производное «парадигматический». Я не смог найти более простого слова для обсуждения методов понимания и применения Ветхого Завета. Этому понятию дается определение и пояснение, как только оно дает о себе знать во второй главе. Подобным образом поясняются еще два–три богословских термина, по мере того как они встречаются в тексте.

Следует отметить еще два нюанса. Во–первых, бегло просматривая оглавление, мы видим, что большая часть материала касается социальных аспектов этики Ветхого Завета. И только в последней главе мы рассматриваем личную, или индивидуальную этику. Возможно, что объемы частей не совсем сбалансированы, и о личных этических требованиях, встречающихся в Ветхом Завете, могло быть сказано намного больше. Тем не менее, решение автора осознанно, оно основано ни убеждении, что главное этическое ударение Ветхого Завета все–таки социальное. Ветхий Завет — это рассказ о народе, Божьем народе; и все яркие истории о нравственном выборе отдельных людей — это часть большей истории. Бог призвал все сообщество стать «Его уделом», жить пред Ним среди народов земли. Таким образом, Ветхий Завет пронизывает мысль: что означает быть живым народом живого Бога.

Второй нюанс связан с выбором тем во второй части. Я убежден, что Ветхий Завет, если его верно понимать как часть всего канона Писания, непосредственно применим к целому спектру наших этических проблем. Задача данной книги — указать на общие принципы практического применения Ветхого Завета, не разбирая конкретные примеры из различных областей. Я не экономист, не политик, не юрист и не социолог и поэтому не претендую на серьезную осведомленность в данных областях. Но я надеюсь, что изложенный здесь материал подтолкнет христиан, которые трудятся в этих и других сферах, к более эффективному применению библейского богословия и этики в конкретных ситуациях.

Многие идеи данной книги были впервые озвучены и проверены на прочность в конструктивной атмосфере проекта Шефстбери (Shaftesbury Project). Я очень признателен членам различных групп этого проекта за их сотрудничество на протяжении последних лет, а также дирекции проекта за разрешение изменить и пересмотреть материал, который изначально был опубликован как рабочие доклады.

Я также хочу отметить свою признательность милым леди из Торн–бриджа, перепечатавшим рукопись: Шейле Армстронг, Сью Блейдон, Кэти Портлок и Френсис Уэллер. Также благодарю Брайана и Меган Адаме, Кеннета и Маргарет Габбинз, Лоуренса и Маргарет Поуп и Дэвида и Клер Уэнхем за оказанное мне гостеприимство во время написания книги. Я высоко ценю внимательность достопочтенного Дэвида Филда и доктора Гордона Уэнхема, которые прочли первоначальную машинописную версию и внесли немало весьма полезных комментариев. Их предложения помогли мне в целом ряде случаев уточнить или улучшить ход мысли. Указатели книги — плод трудов моих студентов из Колледжа Олл–Нейшнз (All Nations College).

Семья автора всегда несет бремя написания книги, но моя семья намного превзошла все образцы долготерпения и превратила некоторые из надежных принципов ветхозаветной этики в переживание величайшей радости. Поэтому, с признательностью и любовью, эта книга посвящается всем им.

Кристофер Райт

Предисловие

Когда «Образ жизни народа Божьего» вышел из печати в 1983 году, уровень интереса (академического и популярного) к ветхозаветной этике был настолько низок, что только немногие (тем более автор) могли бы предположить, что книга переживет два десятилетия и вновь появится в пересмотренном издании. Долгое время ощущался недостаток анализа этики Ветхого Завета. Сирил Родд (Cyril Rodd) говорит, что в 1956 году его отговорили заниматься ветхозаветной этикой на том основании, что у нее нет будущего.[1] В 1970 году я написал своему будущему научному руководителю в Кембридже, Джону Стерди (John Sturdy), чтобы узнать, не может ли предмет ветхозаветной этики стать хорошей темой для докторской диссертации. Он ответил, что тема вполне подходящая, поскольку за последние пятьдесят лет никто ничего не писал об этом на английском языке. В 1973 году, когда я отчаянно пытался найти пути для написания диссертации по этой теме, один известный немецкий профессор сказал, что мои трудности его не удивляют, поскольку «не существует предмета обсуждения», — его замечание мало помогло мне в решении проблемы.

Впрочем, для дисциплины, у которой не было будущего в 1956 году, прошлого в 1970–м и которой все еще не существовало в 1973–м, ветхозаветная этика удивляет своей популярностью сегодня. Замечание из предисловия к моей первой работе[2] о том, что «по предмету ветхозаветной этики почти ничего не написано», хотя и прекрасно отражает состояние науки на тот момент (1983), чудесным образом устарело в 2003 году. За последние два десятилетия вышло из печати множество монографий, сборников научных статей и даже диссертаций в данной области. Я сделал обзор избранной литературы 1980–х годов (наряду с публикациями по новозаветной этике) в статье, опубликованной в 1993 году.[3] В тринадцатой главе я добавил к нему обзор еще большего количества соответствующих публикаций 1990–х годов и первых лет текущего столетия. Интерес к области настолько возрос, что из около четырехсот наименований в библиографии этого издания, 75% было издано не ранее 1983 года.

После издания «Образа жизни» я продолжал исследовать и писать о предмете. Меня постоянно побуждали предложения выступить с докладом или написать о конкретной теме с точки зрения Ветхого Завета. И я увидел, что схема «этического треугольника» и метод, предложенный мною — отчасти интуитивно — в 1983 году, прошел проверку временем и был усовершенствован по мере того, как я размышлял о нем. Это привело к публикации продолжения «Следовать по Божьему пути» (1995) — собрания эссе, ранее опубликованных в других изданиях. Поскольку упомянутая книга сейчас главным образом распродана, я благодарен христианскому издательству Ай–Ви–Пи (в лице Филиппа Дьюса, который терпеливо ждал исправленного издания) за согласие включить большую часть ее содержания (также полностью пересмотренного) в настоящую книгу. Это одна из причин, почему пересмотренное издание намного больше первого. Другая причина — я расширил некоторые главы и добавил главы по темам, которые практически не были рассмотрены в «Образе жизни» (например, экологическая этика).

Хотя изначально книга была (и остается) рассчитана на широкий круг читателей,, ее все же использовали как учебник по курсам богословия и этики Ветхого Завета в богословских колледжах различных частей мира. Я учел этот факт, готовя новое издание. Во–первых, хотя я по–прежнему убежден, что основной текст остается доступным для читателей без богословского образования, было включено больше примечаний с библиографическими ссылками, указывающих на научные дискуссии, которые активно ведутся по представленным темам. Ссылки в примечаниях даны в сокращенном виде. Подробную информацию можно найти в библиографии в конце. Во–вторых, в конце каждой из глав (кроме тринадцатой) я добавил раздел с дополнительным чтением, чтобы помочь студентам самостоятельно изучить тему глубже. И, в–третьих, я добавил еще один раздел, касающийся более академических аспектов ветхозаветной этики, для тех кому необходима базовая ориентация в предмете.

Таким образом, часть третья, посвященная историческому обзору дисциплины, для некоторых читателей станет первой, а для других — и вовсе ненужным довеском. Тем не менее, последняя глава — это моя попытка разрешить центральную проблему ветхозаветной этики: какие методы и предпосылки приемлемы для написания ветхозаветной этики и в каком смысле и на каком основании можно говорить об этическом авторитете Ветхого Завета для христиан?

Приложение об истреблении хананеев включено потому, что мне очень часто задавали об этом вопрос. Почти всегда, когда люди слышат или читают фразу «ветхозаветная этика», они тут же вспоминают некоторые неэтичные аспекты того или иного текста. И все же эта книга никогда не задумывалась как книга об «этических проблемах Ветхого Завета» (как мы их воспринимаем). Это серьезный вопрос, который требует еще одной книги, если его рассматривать не поверхностно. Но чтобы избежать обвинений, что я вовсе проигнорировал трудный вопрос, я предлагаю (с острым осознанием его сложности) краткий обзор некоторых взглядов на данную проблему, которые показались мне полезными, наряду с соответствующей дополнительной литературой.

К большому сожалению, приведенные ниже книги попали в поле моего зрения слишком поздно, чтобы обсудить их на страницах настоящей работы:

Brown, William P. (ed.), Character and Scripture: Moral Formation, Community, and Interpretation of Scripture (Grand Rapids: Eerdmans, 2002).

Goldingay, John, Old Testament Theology: Israel's Gospel (Downers Grove: InterVarsity Press, 2003).

Lalleman, Hetty, Celebrating the Law? Rethinking Old Testament Ethics (Carlisle: Paternoster, 2004).

Parry, Robin, Old Testament Story and Christian Ethics: The Rape of Dinah as a Case Study (Carlisle: Paternoster, 2004).

С благодарностью я вновь посвящаю книгу своей семье, чья любовь и ободрение обогащают меня без меры. Книга «Образ жизни народа Божьего» была посвящена им со словами:

Моей супруге Элизабет

(в духе Притч. 31, 28–31)

Катарине, Тимоти, Джонатану и Сюзанне,

чьи первые дни совпали с выходом этой книги.

За истекшие годы наша семья увеличилась на три новые семьи и одну внучку (Хелена). А Сюзи, как и ее сверстница–книга, теперь достигла зрелости и отметила свой двадцать первый год. Правда, в отличие от книги, она не нуждается в каком–либо пересмотре и обновлении.

Кристофер Райт

Введение. Этический треугольник

Понимать и применять Ветхий Завет в этическом ключе — не означает просто читать его и выхватывать все, что кажется нам подходящим. Хотя именно так чаще всего и поступают — цитируют подтверждающие тексты почти наобум, а это, как правило, означает, что тексты изъяты из своего исторического, литературного и культурного контекста. Это часто приводит к спорам, поскольку кто–то еще легко может обратиться к иному тексту, в равной степени не учитывая тесную связь всего канона Ветхого Завета. Лучший способ применить ветхозаветную этику — это попытаться поставить себя на место Израиля и понять, как он воспринимал и переживал свои отношения с Богом, и как этот опыт повлиял на нравственные идеалы и жизнь сообщества.

Богословие и этика в Библии неотделимы. Образ жизни израильтян или христиан нельзя понять до тех пор, пока не поймешь их веру. Таким образом, моя задача в этой части — очертить общие контуры мировоззрения, стоявшего за богатством законов и увещеваний в Ветхом Завете, а также нравственные ценности, скрытые или явные в повествованиях, поэзии и пророчестве. Ветхозаветная этика зиждется на мировоззрении Израиля.

Мировоззрение — это всеобъемлющая группа предпосылок, которые человек или культура дает в ответ на фундаментальные вопросы, которые повсеместно ставят люди.[4] Вот основные из них:

1. Где мы ? (Каков характер вселенной, в которой мы живем? Откуда она появилась, и есть ли у нее будущее?)

2. Кто мы? (Что значит быть человеком, и чем мы отличаемся от прочих сотворенных существ, окружающих нас?)

3. Что не так ? (Почему все происходит не так, как нам хотелось бы? Почему мы в такой неразберихе?)

4. Каково решение? (Что можно сделать, если вообще возможно, чтобы все исправить? Есть ли надежда на будущее? И, если таковая есть, то на что, или на кого, надеяться, и когда эта надежда осуществится?)

Мировоззрение Израиля в ветхозаветные времена отвечало на эти вопросы так:

1. Мир — это часть благого творения единого живого Бога, которого мы знаем как Господа.[5] Богу принадлежит все (никакая часть не принадлежит иному богу), и Господь владычествует на всем, что существует «в небесах вверху, на земле внизу и под землей».

2. Мы, люди — существа, сотворенные по образу Бога Творца, созданы для взаимоотношений с ним и друг с другом.

3. Причиной того, что что–то не так, стало восстание людей против Бога Творца в нравственном и духовном непослушании, и это принесло губительные последствия во все сферы человеческой жизни, включая отдельную личность, наши отношения друг с другом, с окружающей средой и с Богом.

4. Решение можно найти у того же Бога Творца, который обратился к проблемам народов мира с историческим проектом искупления, начав с избрания Авраама, праотца народа израильского. Со временем благословение этого проекта распространится на все народы и все творение.

Итак, мы (как сказал бы ветхозаветный израильтянин) — это избранный народ, связанный уникальными взаимоотношениями с Господом, который одновременно наш Бог и Бог всех народов. Благодаря великому историческому событию национального освобождения (исход), заключенному на Синае завету и дарованию земли, в которой мы живем, Господь создал свой собственный народ. Однако завет с Авраамом напоминает нам, что мы были избраны ради призвания служить орудием благословения для всех народов. В своей повседневной жизни мы соблюдаем ритуалы очищения, отличаем чистое от нечистого, что отражает отделение от народов, что как мы верим, требуется от народа, призванного быть святым, потому что Господь свят. В своем поведении мы руководствуемся сводом традиций, законов и наставлений, которые, как наше «Руководство» (tora), формируют отклик Господу завета.

В своем поклонении мы признаем Господа, и только его, царем над Израилем и, в конечном счете, Господом всей земли, всех народов и всего творения.

Это краткое изложение богословия Ветхого Завета — мировоззрение Израиля, выраженное в его верованиях, рассказах и поклонении. Только в рамках этих предпосылок ветхозаветная этика имеет смысл. И только связав это мировоззрение с его развитием в Новом Завете, когда последователи Иисуса восприняли его в свете своих Писаний (которые мы называем Ветхим Заветом), мы сможем правомерно включить этику Ветхого Завета в христианскую этику.

Теперь же в этих общих рамках самопонимания мы обозначим три главных особенности:

• Господь — Бог Израиля;

• Израиль — избранный народ, связанный особыми отношениями с Господом;

• земля — как верил Израиль, обетованная и дарованная им Господом.

Бог, Израиль и земля — вот три столпа мировоззрения Израиля, главные составляющие их богословия и этики. Мы можем представить их как отношения в треугольнике, где каждая вершина связана с двумя другими. Таким образом, мы можем взять каждый угол этого треугольника по очереди и исследовать ветхозаветное этическое учение в богословском ракурсе (Бог), социальном ракурсе (Израиль) и экономическом ракурсе (земля). Так будет построена часть первая:

Конечно, схема эта несовершенна, но она полезна для понимания сложностей Ветхого Завета, описывая их в форме, вполне соответствующей канону Ветхого Завета и его богословию, основанному на понимании завета.[6]

Часть I. Структура ветхозаветной этики

1. Богословский ракурс

Одного историка, специалиста по сравнительному изучению правовых систем Европы, однажды попросили обобщить замеченные им главные отличия в разных культурах по вопросу закона и этики. «Это просто, — ответил он. — В Германии запрещено все, кроме того, что разрешено. Во Франции разрешено все, кроме того, что запрещено. В России запрещено все, включая то, что разрешено. А в Италии разрешено все, включая то, что запрещено».

Этические системы демонстрируют такое же разнообразие в истории и культуре. Это разнообразие можно заметить в основных аксиомах или предпосылках, взятых отправной точкой в любой этической системе. Аристотель, например, говорил о «золотой середине», что следует понимать как «чувство меры во всем». Утилитаризм отстаивает принцип «наибольшего блага для большего числа людей». Ситуационная этика считает руководящим принципом любовь, которой достаточно, чтобы направлять наши решения и поведение в любой возможной ситуации. У постмодернистов все сводится к критерию «не навреди»: позволительно все, лишь бы от этого не пострадал другой.

Однако в Ветхом Завете (как и во всей Библии) этика в основе своей богословская, то есть этические вопросы в каждом аспекте связаны с Богом — его личностью, волей, действиями и целями. Таким образом, первый ракурс, который нам необходимо исследовать в процессе поиска метода изучения этики Ветхого Завета, — это богословский ракурс. Как изображение Бога в Ветхом Завете влияет на его этическое учение?

Личность Бога

Сказать, что библейская этика начинается с Бога, — не сказать почти ничего. Многие этические системы, построенные на религиозных основаниях, утверждают то же самое. Поэтому прежде всего необходимо определить, что означает слово Бог. Какой бог? И как можно познать этого бога? Мы настолько привыкли употреблять это односложное слово, придавать ему библейское значение, что не отдаем себе отчета, как много мы в него вкладываем, решая изменить первую букву слова на заглавную — Бог. Или, напротив, мы можем не осознавать, что люди, чуждые библейскому повествованию и мировоззрению, не вкладывают в него то значение, которое вкладываем мы. Ведь слово бог — это не что иное, как общее понятие, которое в своих лингвистических истоках обычно было множественного числа (боги), а не единственного. Изначально оно относилось к множеству богов, которым поклонялись племена северной Европы. Поэтому, например, вопрос: «Веришь ли ты в Бога?» мало что означает (как и любой ответ, данный на этот вопрос), если только не уточнить понимание слова Бог. Многие, ответившие утвердительно, были бы очень удивлены, встреться они с Богом Библии. А многие из тех, кто говорит: «Нет, я не верю в бога», удивились бы, узнай они, что верующие люди тоже не признают такого бога, который отвергают атеисты.

В своем откровении Израилю Бог так не рисковал. Иногда говорят, что монотеизм — это важнейшая отличительная черта израильской религии, завещанная всему миру. Но и это понятие далеко не конкретное. Что должны были узнать израильтяне из великих деяний Бога в своей истории? Неужели Моисей сказал им после исхода и Синая: «Вы видели все это, чтобы узнать, что есть только один Бог»? Если бы это был единственный вывод, к которому они должны были прийти, то они бы не пошли дальше того, что уже знают бесы, как утверждает Иаков (Иак. 2,19). История же израильтян привела их к чему–то гораздо более конкретному: «Тебе дано видеть это, чтобы ты знал, что только Господь (Яхве) есть Бог, и нет еще кроме Его…[7] знай ныне и положи на сердце твое, что Господь есть Бог на небе вверху и на земле внизу, и нет еще кроме Его» (Втор. 4, 35.39, курсив автора).

Дела этого Бога, Яхве, открыли его для человека, и он сильно отличался от богов египтян или хананеев. Яхве един, и здесь подчеркивается не количественное выражение божества (один бог или много), а единство Яхве, что настойчиво утверждается во многих отрывках (например, Втор. 6, 4–5). Личность и характер Бога, совершившего эти удивительные дела в истории, — вот что важно на самом деле, вот с чего мы начинаем изучение этики Ветхого Завета, ведь это и есть ее настоящее основание. Когда Израиль пошел вслед иных богов (воспользуемся фразой, чаще всего используемой в книге Второзакония и исторических книгах), последствия касались не только области религии, но и морали, потому что идолопоклонство всегда ведет к социальной и нравственной катастрофе, и об этом четко говорили пророки. Как тогда, так и сейчас наши дела и поступки отражают личность того, кому мы поклоняемся. Поэтому для Израиля нравственное поведение всегда определялось их представлением о Боге — их Боге, Яхве, Господе Боге нашем, Святом Израиля.

Дела Бога

Бог действует первым и призывает народ откликнуться. Это — отправная точка этического учения Ветхого Завета. По благодати своей Бог начинает дело спасения и уже в свете этого выдвигает те или иные требования. Следовательно, нравственность — это благодарный отклик в рамках личных отношений, а не слепое послушание правилам или преданность вневременным принципам. Об этом часто забывают, и ветхозаветные законы читаются вне повествовательного контекста. Просмотрите любую главу книги Левит или Второзакония, и может показаться, что послушание закону — основной их смысл. Но беглое прочтение, как указывалось во введении, не может быть адекватным методом работы с библейским текстом. Очень важно не терять из виду повествовательный контекст, в котором описаны ветхозаветные наставления.

Все чаще признается, что чрезмерное увлечение законами Ветхого Завета привело к искажению христианского понимания нравственных ценностей этого раздела Писания в целом. Очень жаль, что в английском языке для перевода слова tora еврейского обозначения Пятикнижия — была использована фраза «The Law» (Закон). Без сомнения, tora служит основой всего канона Ветхого Завета (да и всей Библии), но ведь Тора — не просто закон, и наставления, содержащиеся в ней, — не просто законодательство в современном юридическом значении. Тора начинается как повествование, и первый свод законов встречается только в середине второй книги. Повествовательная структура сохраняется на протяжении всего Пятикнижия. Закон дан в контексте истории. В этой истории мы встречаемся с Богом Творцом и Спасителем, читаем о чудесном творении, о трагедии грехопадения, о призвании Авраама и об израильском народе; мы узнаем о Божьих намерениях по отношению к этому народу и ко всему человечеству; затаив дыхание, читаем об опасностях, ожидающих израильтян на их историческом пути, восторгаемся состраданием и терпением Бога и его гневом и судами.

При описании предмета ветхозаветной этики важно не забывать не только о непосредственном повествовательном контексте закона (что мы и делаем сейчас), но и о том, что около половины всего Ветхого Завета также написано в жанре повествования. Мы читаем истории, через которые израильтяне понимали Бога и самих себя. Истории, на которых они учились сами и в которых передавали своим потомкам собранную сокровищницу откровения и традиции, описания великих побед и таких же великих поражений, — все, что вместе образует этическое полотно Ветхого Завета. Израиль — народ воспоминаний и надежды. Вспоминая и пересказывая свое прошлое, Израиль обретал надежду на будущее, таким образом углубляя понимание как своего предназначения в мире, так и этических норм. Община Израиля была сформирована его историей. «Вера в свидетельство повествования о реальности, историчности встречи с Богом создает общину… Характер Израиля главным образом формируется воспоминанием и новым истолкованием прошлых деяний, совершенных Богом ради них».[8]

Поэтому давайте рассмотрим основной рассказ о происхождении ветхозаветного закона, а именно исход и откровение у горы Синай в книге Исхода 1—24. Израильтяне, угнетаемые своими поработителями в Египте, взывают к Богу. Бог слышит их вопль (Исх. 2, 23–25) и спешит им на помощь, чудесным образом выводит их из Египта (Исх. 3—15), приводит к Синаю (Исх. 16—19), дает закон (Исх. 20–23) и заключает с ними завет (Исх. 24). Все это Бог делает из–за верности своему характеру и обетованиям, данным праотцам народа (Исх. 2, 24; 3,6–8):

И Я услышал стенание сынов Израилевых о том, что Египтяне держат их в рабстве, и вспомнил завет Мой. Итак скажи сынам Израилевым: Я Господь, и выведу вас из–под ига Египтян, и избавлю вас от рабства их, и спасу вас мышцею простертою и судами великими; и приму вас Себе в народ и буду вам Богом, и вы узнаете, что Я Господь, Бог ваш, изведший вас из–под ига Египетского; и введу вас в ту землю, о которой Я, подняв руку Мою, клялся дать ее Аврааму, Исааку и Иакову, и дам вам ее в наследие. Я Господь (Исх. 6, 5–8)[9].

Последовательность событий в библейском рассказе очень важна. Бог не открывает закон Моисею во время их первой встречи у неопалимой купины на горе Синай. Он не отправляет Моисея в Египет со словами: «Вот Божий закон, и если вы отныне будете полностью его исполнять, Бог освободит вас из этого рабства». Израилю не было сказано, что он может заслужить или ускорить свое освобождение соблюдением закона. Нет, Бог действовал первым. Бог сначала избавил их из плена, а уже затем заключил с ними завет — завет, согласно которому ответственность народа перед Богом состояла в соблюдении данного им закона, — благодарный ответ Спасителю.

Именно об этом идет речь в начале девятнадцатой главы книги Исхода, когда Израиль стоит у Синая. В первых восемнадцати главах описано спасение Богом своего народа. Закон будет дан в двадцатой главе. Здесь же Бог обращается к народу со словами, которые служат стержнем всей книги, звеном, соединяющим историю избавления и дарование закона. «Вы видели, что Я сделал Египтянам, и как Я носил вас как бы на орлиных крыльях, и принес вас к Себе; итак, если вы будете слушаться гласа Моего и соблюдать завет Мой, то будете Моим уделом из всех народов…» (Исх. 19, 4–5).

Бог говорит о предшествующих событиях: тремя месяцами ранее израильтяне были рабами в Египте, ныне же они свободны. И все это благодаря Божьему участию, его верности обетованиям, его суду над фараоном. Израильтянам не требовалось соблюдать закон для того, чтобы Бог спас их и чтобы стать его народом. Бог уже спас их, сделал своим народом, и только затем призвал соблюдать закон. Послушание Израиля — ответ на Божью благодать, а не средство ее обретения.

Да и сам Декалог предваряется важным предисловием: «Я Господь, Бог твой, Который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства» (Исх. 20, 2). Бог говорит о себе («Я Яхве), о своих деяниях («Я вывел тебя»), и только потом продолжает: «Да не будет у тебя иных богов предо Мною» (Исх. 20, 3). Заповедь следует после утверждения, и между ними подразумевается связующее слово поэтому.

Связь заповеди Бога с его предшествующими подвигами ради Израиля еще яснее показана в книге Второзакония, где исторический пролог (Втор. 1—4) предшествует Декалогу (Втор. 5). Считается, что правовой раздел книги (Втор. 12—26) намеренно отражает богословие первых одиннадцати глав. Так и ответ Израиля Господу должен основываться на действиях Господа в отношении Израиля.[10] Когда сын спрашивал отца, зачем они соблюдают закон (Втор. 6, 20–25),[11] ответ не был лаконичным: «Потому что Бог заповедует это». Вместо этого отец рассказывал историю — древнюю историю о Господе и его любви, историю исхода. Смысл закона следовало искать в «евангелии» — исторических событиях избавления.

Таким образом, с самого начала соблюдение Израилем Божьего закона должно было стать ответом на совершенное Богом. Это не только основа ветхозаветной этики, это основание нравственного учения всей Библии. Тот же порядок наблюдается и в Новом Завете: «Любите друг друга, как Я возлюбил вас» (Ин. 15, 12, курсив автора); «Будем любить Его, потому что Он прежде возлюбил нас» (1 Ин. 4, 19; курсив автора; ср. Рим. 12, 1). Между Ветхим и Новым Заветом в этом вопросе существует фундаментальное единство. Неверно говорить, будто отличие Ветхого Завета от Нового состоит в том, что Ветхий Завет учит о спасении, которое достигается через соблюдение закона, тогда как в Новом Завете оно дается по благодати. Это и есть то искажение Писания, с которым боролся Павел. Он писал, что благодать — основа нашего спасения и нашей этики во всей Библии. Действиям человека предшествует Божья благодать.

Продвигаясь дальше в повествовании книги Исхода, мы видим, что отношения Бога с Израилем основывались не только на его спасительной благодати, они поддерживались благодаря его прощающей благодати. В этом заключается смысл поразительной истории в Исх. 32—34. В то время как Моисей находится на горе, Израиль восстает против Бога и делает себе идола в виде золотого тельца. Бог обещает полностью уничтожить народ, но тут вмешивается Моисей и умоляет Бога отменить гибель народа. Он взывает к славе Бога, которая будет утрачена, если, избавив народ единожды, он позволит впоследствии ему погибнуть. Что подумают о Боге другие народы: «Чтобы Египтяне не говорили…» (Исх. 32, 12)? Затем Моисей напоминает Богу о его обещании Аврааму (Исх. 32, 13). Гнев Бога начинает отступать, и он говорит, что исполнит это конкретное обетование: Израиль может пойти и овладеть землей, но только сам Бог с ними не пойдет (Исх. 33, 3). Однако это не устраивает Моисея, и он продолжает настаивать, напоминая Богу о Синайском завете, когда Господь обещал, что будет Богом Израиля и сделает его своим народом: «Помысли, что сии люди Твой народ» (Исх. 33, 13; курсив автора). Но кто узнает об этом, если Бог не пойдет с ними (Исх. 33, 16)? Бог слышит эту молитву и по милости своей прощает народ, возобновляя завет с ним (Исх. 34).

Этот общий очерк не может коснуться всех нюансов данного текста (Исх. 32—34), но он, без сомнения, поможет понять главное: благодаря такому началу Израиль знал, что сохранение его отношений с Господом полностью зависит от Божьей верности и преданности своему характеру и обетованиям, а не от их успешного соблюдения закона. В этом тексте мы находим одно из наиболее ясных библейских определений Бога как Господа. Это определение (Исх. 34, 6–7), содержащее в себе слова о характере Господа, повторяется во многих других контекстах, которые мы рассмотрим позже:

Господь, Господь, Бог человеколюбивый и милосердый, долготерпеливый и многомилостивый и истинный, сохраняющий милость в тысячи родов, прощающий вину и преступление и грех, но не оставляющий без наказания, наказывающий вину отцов в детях и в детях детей до третьего и четвертого рода.

Слова Бога

Послушание Израиля было ответом не только на подвиги их Господа Бога, но и на слово его откровения. Текст Втор. 4, 32–40 — отрывок, к которому мы уже обращались в самом начале, — показывает важность того и другого в отношениях Бога со своим народом. Не лишним будет рассмотреть этот текст более подробно. Риторические вопросы первых строк напоминают Израилю, что его встреча с Богом не имела прецедентов в истории. Бог совершил для них то, что он не делал больше нигде и никогда:

Ибо спроси у времен прежних, бывших прежде тебя, с того дня, в который сотворил Бог человека на земле, и от края неба до края неба: бывало ли что–нибудь такое, как сие великое дело, или слыхано ли подобное сему? слышал ли какой народ глас Бога, говорящего из среды огня, и остался жив, как слышал ты ? или покушался ли какой бог пойти, взять себе народ из среды другого народа казнями, знамениями и чудесами, и войною, и рукою крепкою, и мышцею высокою, и великими ужасами, как сделал для вас Господь, Бог ваш, в Египте пред глазами твоими?

(Втор. 4, 32–34).

Последняя часть отрывка («…взять себе народ из среды другого народа») определенно указывает на исход. Слова: «Глас Бога, говорящего из среды огня» явно напоминают о великом событии у горы Синай (Исх. 19—24; Втор. 5), где Израиль встретился с живым Богом и услышал его слова. Синайские события были не только видны, но и слышны. Прозвучавшие в это время слова имеют наиболее важное значение: «Ты слышал слова Его из среды огня» (Втор. 4, 36). В этой же главе подчеркивается, что Израиль не видел никакого образа Бога у Синая (и поэтому не должен впадать в искушение сделать идола); напротив, они слышали глас Бога. «Глас слов Его вы слышали, но образа не видели, а только глас» (Втор. 4, 12). Даже того они не могли вынести, поэтому послали Моисея, чтобы пошел и слушал Бога вместо них, обещая (довольно поспешно) исполнить все, что он им передаст (Втор. 5, 23–29).

Моисей же передал народу слова или, если быть точным, Десять Слов, или Декалог, ибо таково значение еврейской фразы, обозначающей Десять заповедей. Евреи верили, что наряду с остальными заповедями эти десять были Божьим откровением, и поэтому их следовало внимательно записывать, беречь, читать и соблюдать. Во Второзаконии постоянно делается акцент на том, что послушание Израиля было ответом на слова Бога — на «всю его заповедь» (здесь единственное число собирательно). К ней нельзя прибавлять, от нее нельзя убавлять (Втор. 4, 2). Она должна стать путеводителем и самим путем, от которого нельзя уклоняться ни направо, ни налево (Втор. 5, 32–33). С нею в сердце человек должен жить всегда и везде: от рассвета до заката, наедине с собой, в семье или в обществе (Втор. 6, 6–9). Ведь из всех народов один только Израиль удостоился высочайшей чести стать обладателем откровения Божьего закона, его слова как руководства к жизни (Пс. 147, 8–9).

Как одно из следствий этого, нравственное учение было доступным для любого человека. Во Второзаконии не допускается и мысли, что заповедь Божья недосягаема, что она находится где–то высоко в небесах или далеко за морем, доступная только для нескольких избранных пророков или паломников. «Но весьма близко к тебе слово сие: оно в устах твоих и в сердце твоем, чтобы исполнять его» (Втор. 30, 11–14). Откровение Божье — это не мистическая тайна для посвященных, а свет, направляющий каждого члена Божьего сообщества. Закон существовал не только для семейного повседневного руководства, его читали на великий праздник седьмого года, где должны были присутствовать все члены общины — мужчины и женщины, молодые и старые, израильтяне и пришельцы (Втор. 31, 10–13), так как каждый был призван к послушанию, и каждый мог его проявить.

Одни нравственные откровения на страницах Ветхого Завета вызывают радость, другие выглядят как упрек. Псалмопевцы испытывают радость, размышляя о законе Бога. В Пс. 18 закон ставится на один уровень с самим творением — великое возвещение о Боге; подобно тому, как небеса проповедуют славу Бога, закон возвещает о его воле. Тот, кто изучает Божий закон и повинуется ему, обретает жизнь и мудрость (Пс. 18, 8), находит радость и свет (Пс. 18, 9), обогащается и насыщается (Пс. 18, 11), получает защиту и вознаграждение (Пс. 18, 12). В том же ключе, но более многообразно, говорится о Божьем слове в Пс. 118. Более семи еврейских слов передают значение этого выражения: закон, установления, заповеди, истины, свидетельство, слова, обетования и пр. В этом же псалме мы находим глубокий этический образ Божьего слова: «Светильник ноге моей и свет стезе моей» (Пс. 118, 105). Значение же и авторитет Божьего слова проистекают из трансцендентного характера Бога:

На веки, Господи, слово Твое
утверждено на небесах.

(Пс. 118, 89)

Вот поэтому оно и истинно, достойно доверия, справедливо; поэтому оно и дает жизнь — и это только несколько качеств Божьего слова, описанных в Пс. 118.

Обличая народ Иудеи в непослушании, Михей говорил, что образ жизни его непростителен, ведь незнание законов не освобождает от ответственности, а социальные и личные нормы поведения были придуманы не ими. Кроме того, усердие в религиозных ритуалах и жертвоприношениях также не снимает с них вину, если они не могут соблюсти главного, такого явного в Божьем откровении:

О, человек! сказано тебе, что — добро

и чего требует от тебя Господь:

действовать справедливо, любить дела милосердия

и смиренномудренно ходить пред Богом твоим.

(Mux. 6, 8)

Таким образом, хотя ветхозаветная этика и не состоит исключительно из повиновения словам Божьего откровения, тем не менее, без послушания обойтись нельзя. Слова и дела Бога говорили сами за себя, и ответ Израиля должен был явиться своевременно.

Понятие откровения, безусловно, проблематично для некоторых ученых и богословов, которым не нравится идея о трансцендентных истинах и законах, открытых Богом, истинах и законах, направляющих веру и поступки. Это не соответствует их мировоззрению, их предположениям об отношениях Бога с людьми на протяжении истории. Некоторые и вовсе отрицают любую идею об откровении и, соответственно, его авторитете в вопросах этики и говорят, что это, мол, посягает на нравственную автономию человека или, по меньшей мере, расходится с понятием зрелости человека (напр. Rodd, Glimpses). Другие не могут принять откровение как основание лишь для ветхозаветной этики из–за сложных в нравственном плане текстов, с которыми мы сталкиваемся при любом серьезном изучении Ветхого Завета.

Если же Бог открыл все это, что это говорит о нем? Что это означает для нас, живущих совершенно в иное время? Что дает нам Новый Завет, который, будучи также откровением Божьим, в некоторых местах явно упраздняет Ветхий? Более подробно эти вопросы я рассматриваю в четырнадцатой главе. На данный момент важно одно: в ветхозаветные времена израильтяне верили, что их моральные права и обязанности зависели не только от действий Господа, но и от его слов.

Намерения Бога

Мы видели, что развитие ветхозаветной этики происходит главным образом благодаря историчности рождения, укоренения и поддержания веры израильтян. Они верили, что их Бог, Яхве, действовал и продолжает действовать в истории. Поэтому и сами события, и их последовательность приобретали этическое значение. В связи с этим в Израиле получил развитие жанр литературы, известный как пророческое историческое повествование. Обычно к этому жанру относят следующие книги: Иисуса Навина, Судей и книги Царств. Эту часть

Писания иногда также называют второзаконнической историей из–за того, как в ней отражены богословие и этика Второзакония.

Историков, написавших книги Ветхого Завета, иногда нелестно называют моралистами. Но все же значение их труда для этики огромно. Они собирали, отбирали, редактировали и комментировали многолетнюю историю Израиля, исходя из последовательных богословских и этических критериев. Они смело давали нравственную оценку событиям и поведению людей. Они сохранили последовательное описание истории нескольких столетий, отмечая события, их развитие и направление, чтобы потом дать им объяснение. Некоторые ученые полагают, что заслуга в изобретении исторического жанра в литературе по праву принадлежит не грекам, а евреям.

Еврейский канон называет вышеупомянутые произведения книгами ранних пророков (поздними пророками были Исайя, Иеремия, Иезекииль и книга Двенадцати), а это свидетельствует о том, что их слова воспринимали как слова Бога. Нравственные комментарии описываемых в них событий давались от его лица. Это не значит, что они вечно поучали, отнюдь нет. На самом деле еврейские историки часто представляли историю, уклоняясь от комментариев, позволяя читателям сделать собственные выводы (которые не всегда лежат на поверхности). Но их нравственное влияние остается именно потому, что Бог продолжает действовать в истории, — явно или за кулисами — инициируя, реагируя, направляя и участвуя в событиях.

В своей уверенности в том, что все события находятся во власти Господа, израильские историки смогли избежать двух крайностей. С одной стороны, божественное полновластие они представляли так, что при этом не отвергались нравственная свобода и ответственность человека. Здесь показательна история об Иосифе. Несомненно, рассказчик хотел обратить внимание читателя на связь всевластия Бога и нравственного выбора человека. С точки зрения последнего, это повествование показывает решения человека, одни из которых хороши, другие не очень; в каждом случае в своих поступках люди руководствуются собственным выбором. Это применимо ко всем персонажам: к Иакову, Иосифу и его братьям, Потифару и его жене, фараону, а также товарищам Иосифа по темнице. Однако в конце рассказа Иосиф признает полновластие Бога, спасительные намерения которого направляли весь рассказ: «Вы (братья Иосифа) умышляли против меня зло; но Бог обратил это в добро, чтобы сделать то, что теперь есть: сохранить жизнь великому числу людей» (Быт. 50, 20). Это — замечательное высказывание о взаимосвязи между божественным всевластием и человеческой свободой. Действия братьев Иосифа были вольными, но морально ущербными. То, что Бог обратил эти поступки в добро, ни в коей мере не делает их добрыми. Стремление Бога к достижению своей цели на протяжении этих событий также не снимает с братьев вину. В то же время ни злые умыслы братьев, ни неудачи, постигшие Иосифа в Египте, не могли помешать намерениям Бога, действовавшего невидимо. Более того, заключительные слова Иосифа о том, что Бог все время действовал во благо, не означают, что все действия Иосифа в прошлом безупречны. Мы восхищаемся его силой воли в истории с женой Потифара. Но что сказать о спасении Египта ценой порабощения всего населения этой страны? Спасение человеческой жизни — это, конечно, хорошо. Но разве средства, которыми он этого достиг, не были по сути жестокими? Повествование представляет одни только факты, а нравственной оценки не дает.

С другой стороны, уверенность израильских историков в том, что человек несет ответственность за свои поступки, не привела их к этическому релятивизму, где нравственность каждого поступка определяется ситуацией, в которой он был совершен, без каких–либо объективных критериев оценки. Они передавали истории, в которых ситуация подталкивала героя к поступкам, идущим вразрез с моральными принципами. Рассказ о встрече Давида с Саулом в пещере хорошо это показывает (1 Цар. 24). Обстоятельства сложились так, что Давиду представилась идеальная возможность покончить с Саулом. Давид уже знал, что помазан на царство, а его люди предлагали ему расценивать такую удачу как дар Божий для низложения Саула (1 Цар. 24, 4). Их доводы, с первого взгляда основанные на вполне благочестивом богословии, были очень заманчивы. Тем не менее, Давид отказался погубить Саула, веруя в неприкосновенность помазанника Господня независимо от того, друг он или враг (1 Цар. 24, 6–7). Одних сложившихся обстоятельств было недостаточно, чтобы указать на верный путь, хотя некоторые и полагали, что все устроено Господом (1 Цар. 24, 10.18). Сама по себе ситуация не определяла действия Давида, не делала правильный выбор столь очевидным, как считали его соратники. В своем решении Давид руководствовался важным моральным принципом, который он извлек из действий Бога в прошлом.

А прошлое и будущее были важными нравственными измерениями израильского восприятия истории. Израиль, как упоминалось выше, был сообществом воспоминания и надежды. На богословском языке мы могли бы назвать это искупительным и эсхатологическим измерениями истории Израиля.

Искупительная сторона основывалась на убеждении, что Бог избавлял свой народ могущественными делами и судами над его врагами. Мы уже рассмотрели эту черту Ветхого Завета, особо подчеркивая нравственную ее сторону, приносящую плод благодарности и послушания народа.

Эсхатологическая сторона истории — это вера в то, что искупительные дела Бога вершились ради далекого будущего. Израиль возник не просто так. Он был «вызван к существованию» на основании Божьего обетования Аврааму, определяющим фактором которого было намерение Бога благословить все народы земли. Это также можно назвать миссионерским измерением религии Израиля[12] или, в рамках ветхозаветной этики, телеологическим измерением. Телеология — это изучение целей, планов, замыслов. Израиль верил в Бога, преследующего определенную цель в истории. Именно так себя показывает Господь. Одно его только откровение своей личности Моисею дает начало великому плану искупления, о котором предвещалось ранее. Это измерение этической миссии Израиля (миссии быть светом для народов) будет рассмотрено во второй главе, в разделе, где речь пойдет об отличительности Израиля и о том, как это отражалось на жизни израильского народа. Сейчас же достаточно только отметить, что в своих поступках и нравственных оценках Израиль руководствовался убеждением в существовании прошлого, которое не могло не отражаться в жизни нации (Божье избавление Израиля из Египта), и будущего, ради которого они были призваны как народ (благословение Божье для всех народов), — и все это в рамках полновластной воли Господа Бога. Более поздние видения некоторых пророков говорят о таком будущем, где навсегда будет покончено со всяким злом, о будущем времени, которое ознаменует начало эпохи мира, справедливости и гармонии между Богом и всем его творением. Примечательно, что ветхозаветное представление о будущем (эсхатология) имеет сильную этическую составную. А ветхозаветная этика, основанная на истории и направленная на обновление творения, удобно расположилась между благодатью и славой.

Сочетание этих двух векторов ветхозаветной этики — векторов прошлого и будущего — наделяет огромным значением настоящее. Израильтяне должны были рассуждать примерно так: «Все, что я делаю здесь и сейчас, имеет большое значение именно потому, что Господь совершил нечто в прошлом и совершит немало и в будущем. Я принадлежу избранному народу, избавленному и безмерно благословленному Господом, поэтому дела мои должны отражать мою благодарность (Втор. 26). Кроме того, я принадлежу народу, призванному быть благословением другим народам, живя так, чтобы это заставляло их остановиться и замереть в восхищении (Втор. 4, 6–8). Справедливость и праведность — не просто требования сегодняшнего дня, а средства благословения народов согласно Божьему обетованию Аврааму (Быт. 18, 19–20). Наша святость не ограничивается обязанностями по отношению к Богу, а делает нас Господним священством среди народов (Исх. 19, 4–6). И я ожидаю Дня окончательного вмешательства Господа, не только сам желая быть среди праведных, но и предвосхищая хвалу народов за Божье спасение (Пс. 66)».

Пути Бога

Итак, будем говорить об Израиле. Что было отличительным в этике этого народа? Ответ на этот вопрос — богословский: не что иное, как отражение характера самого Бога. Характер Бога познается в его делах, — именно так понимали израильтяне самооткровение Бога. Все, что он делал, было выражением его сути. Именно поэтому познание Бога — столь важная тема Ветхого Завета. Познание же означает не только осведомленность в том, что Бог совершил (история) или сказал (учение), но, главным образом, это знакомство с самим Господом, с живым Богом, знание его ценностей, мыслей и забот, того, что радует или гневит его. Такое познание не сможет не изменить жизнь человека.

У Иеремии есть два очень поучительных отрывка на эту тему. В Иер. 9, 23–24 автор сравнивает лучшие дары Божьи — мудрость, силу и богатство — с истинным познанием Господа. Даже самыми лучшими дарами не стоит хвалиться, пишет Иеремия, но:

Хвалящийся хвались тем,

что разумеет и знает Меня,

что Я — Господь, творящий милость,

суд и правду на земле;

ибо только это благоугодно Мне,

говорит Господь.

Как же тогда должен вести себя человек, знающий Господа, знающий, что ему угодны милость, суд и правда? В тексте не говорится об этом явно, но ответ все же очевиден: тот, кто хвалится, что знает Бога, должен сознательно подражать ему.

В следующем отрывке о том же самом говорится уже явно. Иеремия сравнивает нечестивого и грешного царя Иоакима с его отцом Иосией, от которого он сильно отличался. О последнем он пишет:

Отец твой ел и пил, но производил суд и правду,

и потому ему было хорошо.

Он разбирал дело бедного и нищего,

и потому ему хорошо было.

Не это ли значит знать Меня? говорит Господь.

(Иер. 22, 15–16; выделение автора)

Теперь объединим оба текста: знать Бога означает творить правду и справедливость, а также понимать, что ему угодны именно эти дела. Таким образом, следовать моральным нормам — это прямо отражать характер самого Господа.

Фраза «подражание Богу», или imitatio Dei, все чаще встречается в ветхозаветной этике. Однако ее применение требует некоторых уточнений. Кое–кто даже считает, что эта фраза вовсе неприменима к этике Ветхого Завета.[13] Вне всякого сомнения, смысл этого выражения нельзя свести к имитированию, или попытке повторить все действия Бога, так как большинство поступков Бога человеку повторить невозможно. Также подражание Богу не следует представлять как аналогию подражания Христу, — ведь воплощение означает, что Иисус стал человеком, и мы можем буквально следовать его примеру во многом. И все же это сравнение не лишено смысла — ведь когда мы говорим о следовании за Христом как об уподоблении ему, мы не имеем в виду, что должны копировать совершенно все из жизни Иисуса, включая быт Галилеи первого века. Зачастую мы выносим из рассказов об Иисусе общее понимание его характера и ценностей, по которым он жил; того, к чему он стремился. А уже тогда мы пытаемся «уподобиться Христу», отображая в своей жизни увиденное в решениях и поступках Иисуса. Павел остро ставит этот вопрос во второй главе Послания к Филиппийцам, говоря о смирении и заботе о ближних: «Ибо в вас должны быть те же чувствования, какие и во Христе Иисусе» (Флп. 2, 5). Культура WWJD (What would Jesus do ? — «А как поступил бы Иисус?») по сути своей правильна, хоть и примитивна; ведь для того, чтобы знать, как поступил бы Иисус, требуется приложить немало творческих усилий, на что большинство людей просто не готовы пойти.

Если мы решим все же не отбрасывать фразу «подражание Господу», понимать ее следуют так: руководствуясь познаниями о характере Бога, израильтяне должны были выработать нравственную позицию в каждой конкретной ситуации. В некотором смысле их собственная история была воплощением Господа, потому что в ней он ясно раскрыл свою сущность и характер. Поэтому лучше говорить не о подражании Богу, а об отражении Божьего характера, дабы избежать путаницы с имитацией поступков Бога.[14]

Рассмотрим пример: Бог только что освободил Израиль из рабства, засвидетельствовав свою любовь, сострадательность и верность. Тогда справедливость и милосердие Бога должны отражаться и в отношении израильтян к рабам и другим незащищенным членам общества: «Пришельца не обижай и не притесняй его: вы знаете душу пришельца, потому что сами были пришельцами в земле Египетской» (Исх. 23, 9; ср. Исх. 21, 2–11.20–21.26–27; Втор. 15, 15). Это не было просто имитацией конкретного действия Господа. Скорее, его подвиг (освобождение израильтян из плена) показал одну из черт характера Бога, «любящего пришельца» (Втор. 10, 18). Можно сказать, что освобождение Израиля из Египта было проявлением его характера. Втор. 7,7–8 именно об этом и говорит. Господь совершил это ради любви, потому что он — Бог любви, и Израиль должен узнать это (Втор. 7,9–отрывок, который больше других ветхозаветных текстов напоминает новозаветное выражение «Бог есть любовь»).

Наиболее лаконичное выражение призыва к подражанию Богу, или отражению его характера, можно найти в книге Левит: «Святы будьте, ибо свят Я, Господь, Бог ваш» (Лев. 19, 2). Опять же, это не столько наставление копировать Бога, сколько заповедь уподобиться ему, стать похожим на него характером. Итак, что для Израиля означает отражение святости? Что означает отражать святость Господа в историческом и культурном контекстах? Мы часто под святостью подразумеваем личное благочестие или ветхозаветную обрядовую чистоту, необходимые жертвоприношения, чистую и нечистую пищу и т. п. Конечно, в девятнадцатой главе книги Левит говорится о некоторых из этих составных израильской религии. Но большая часть главы показывает практическое выражение святости, отображающей личную святость Бога. Она включает в себя щедрость к бедным во время жатвы, справедливость к наемным работникам, честность в судебных процессах, внимательное отношение к другим, непредвзятость к пришельцам из чужих стран, честную торговлю и прочие общественные, достаточно приземленные вопросы. И красной нитью по всей книге Левит проходят слова: «Я Господь, Я Господь», и читатель слышит: «Качество вашей жизни должно отображать саму суть моего характера. Вот что я требую от вас, потому что это отображает меня. Вот как поступил бы я сам». Святость — это библейское выражение Божьего естества. Святость иногда называют божественным естеством Бога, в свете чего слова заповеди Лев. 19, 2 просто поразительны. Конечно, не меньше впечатляет отголосок этого стиха в обращении Иисуса к ученикам: «Итак, будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный» (Мф. 5, 48).

Излюбленная метафора Ветхого Завета, описывающая эту особенность этики Израиля — следование по пути Господа, следование путем, отличным от путей иных богов или народов, от собственного пути или пути грешников. Это достаточно распространенное выражение, особенно в книге Второзакония, в исторических книгах от Иисуса Навина до книг Царств и в некоторых псалмах. Его можно представить по–разному.

В одном случае — это как следование за кем–то по узкой тропе, ступая след в след.

Этот образ говорит нам, что Израилю предназначено странствовать, идя за своим проводником — Богом, что моральные установления Бога построены на примере его собственного поведения по отношению к своему народу. Отображая божественные поступки, народ станет для других народов видимым примером сущности и характера Бога, которому он поклоняется.

(Втор. 4, 5–8)[15]

В своей образности следование по пути очень близко к подражанию: человек наблюдает за делами Господа и пытается последовать его примеру. Как поется в одном из известных гимнов: «По твоим следам, Спаситель, всюду следовать готов».

Другая картина — это следование по пути, руководствуясь картой (если это не слишком анахронично для древнего Израиля) или описанием, которые помогают вам не сойти с пути, не свернуть на дорогу, которая может увести совсем в другую сторону. По мнению Родца (Rodd), именно этот образ более всего соответствует значению ветхозаветной метафоры, потому что фраза «следовать по пути (или путями) Господа», как правило, связана с послушанием заповедям Бога, а не подражанием самому Богу. Фраза «путь Господень» равнозначна выражению «Божий закон (или заповеди)», что является неким «набором инструкций для жизненного странствия». Родд, несомненно, прав,[16] но он слишком категорично исключает идею о подражании Богу. Заповеди Бога — не отдельные произвольные правила, они напрямую связаны с его характером. Поэтому повиноваться Божьим заповедям — значит отображать Бога в жизни человека. Послушание закону и подражание Богу — не взаимоисключающие категории: одно является выражением другого.

Один из наиболее ярких отрывков, демонстрирующих это — Втор. 10, 12–19. Начало отрывка напоминает текст Мих. 6, 8, проигрывая весь закон одним «аккордом из пяти нот»: бояться, ходить, любить, служить и соблюдать:[17] «Итак, Израиль, чего требует от тебя Господь, Бог твой? Того только, чтобы ты боялся Господа, Бога твоего, ходил всеми путями Его, и любил Его, и служил Господу, Богу твоему, от всего сердца твоего и от всей души твоей, чтобы соблюдал заповеди Господа Бога твоего и постановления Его, которые сегодня заповедую тебе, дабы тебе было хорошо» (курсив автора).

Что же это за пути Господа, которыми Израиль должен ходить? Сначала ответ дается в общих понятиях. Бог снисходит в своей любви и избирает Авраама и его потомков стать «проводниками» его благословений. «Вот у Господа, Бога твоего, небо и небеса небес, земля и все, что на ней; но только отцов твоих принял Господь и возлюбил их, и избрал вас, семя их после них…» (Втор. 10,14–15). В свою очередь, это требовало ответной любви и смирения: «Обрежьте крайнюю плоть сердца вашего и не будьте впредь жестоковыйны» (Втор. 10, 16). Но все же, что конкретно означает ходить путями Господа? «(Он) не смотрит на лица и не берет даров, Который дает суд сироте и вдове, и любит пришельца, и дает ему хлеб и одежду. Любите и вы пришельца, ибо сами были пришельцами в земле Египетской» (Втор. 10, 17–19, курсив автора). Последняя строка стиха ясно выражает этику подражания.

Отражение Божьего характера как особенность ветхозаветной этики мы можем найти не только в законе. Характер и пути Господа постоянно воспеваются в Псалмах, и не только для того, чтобы научить правильному поклонению, но также чтобы научить правильной этике, поведению, которое отражало бы в себе объект поклонения. На самом деле, прийти поклоняться могут только подражатели честности, сострадания и чистоты Бога (Пс. 14 и 23). Иногда псалмопевец просит научить его путям Божьим, чтобы он мог ходить ими (Пс. 24). Иногда молитва касается третьей стороны, как в молитве о царе, в которой звучит просьба, чтобы ему были дарованы «суд Твой» и «Твоя правда», чтобы правление царя отражало управление Господа (Пс. 71,1.4.12–14). Но самый лучший пример этики подражания — Пс. 110 и 111. Оба псалма написаны в форме акростиха (начало строф соответствуют порядку еврейского алфавита). Псалом 110 описывает различные действия и качества Господа. Пс. 111 представляет эти качества, описывая «человека, боящегося Господа». Такой человек, подобно Богу, праведен, благ и милосерден (Пс. 111,4), щедр (Пс. 111,5). Замысел автора очень прост — оба псалма должны прочитываться вместе, отражая друг друга.

Также и в литературе премудрости: если девиз Притчей — «Начало мудрости — страх Господень, и познание Святого — разум» (Притч. 9,10; ср. 1, 7 и т. п.), то к нему можно было бы добавить: «Подражание Господу — применение мудрости». Поведение, которое в Книге Притчей ставится в пример, отражает характер самого Бога. Особое внимание уделяется таким добродетелям, как верность, благость, трудолюбие, сострадание, социальная справедливость (особенно в отношении бедных и угнетенных), щедрость, беспристрастность, правдивость и честность. Все они отражают характер Господа.

Наконец, то же самое можно увидеть и в ветхозаветных повествованиях. Настоящие герои — это те, чья близость к Богу заставляет их проявлять его характер в своих действиях и отношениях (хотя иногда те же персонажи ведут себя не так примерно). Можно вспомнить, например, Авраама и Моисея, подражающих сострадательной любви Бога, не «желая смерти грешника» и ходатайствуя за нечестивый Содом (Быт. 18, 20–33) и мятежный Израиль (Исх. 32, 11–14). Вспомним непоколебимую праведность Самуила (от которой, к сожалению, отошли его сыновья), «милость Божью» Давида (2 Цар. 9, 3), верность Руфи (Руфь 2, 11–12; 3, 10) или мудрость Авигеи (1 Цар. 25, 32–34).

Доброта Бога

Божьи дела и слова, его намерения, его характер — все это, как мы видели, описывает этическое мировоззрение Ветхого Завета. Однако не все еще сказано, есть нечто более личное. Что могло побудить израильтянина к праведной жизни сильнее, чем личное познание доброты Бога, свидетельство его благословений? Это не просто: «Вот что Яхве совершил в истории народа, поэтому поступайте соответственно» или: «Вот каков Яхве, поэтому следуйте его примеру». В некоторых отрывках ударение ставится в другом месте: «Вот, что Яхве сделал для вас. Поэтому ваша благодарность должна выражаться в отношении к другим людям». Или как в некоторых псалмах: «Вот, что Яхве сделал для меня, или исполнил по благости и милосердию то, о чем я просил Его в молитве; поэтому я решил жить в послушании Его воле и слову» (напр., Пс. 118). Благодарной любовью и праведностью в жизни человека откликается личное познание божьей доброты.

Выше мы уже видели, что, к примеру, закон о рабах в книге Исхода был обусловлен историческим опытом освобождения Израиля из рабства. Но в похожих законах книг Левит и Второзакония личностный характер вынесен на первый план: Бог говорит уже каждому: «Это тебя я освободил из рабства». В Лев. 25, 35–55 речь идет о состоятельном еврее и его обнищавшем единоплеменнике. В надежде, что богач будет поступать с бедняком справедливо, ему трижды напоминается об исходе (Лев. 25, 38.42.55; ср. Лев. 26, 13). Так же и Втор. 15 побуждает израильского землевладельца быть щедрым к рабу, освобожденному в юбилейный год. Почему? Ему напоминается хорошо известное время в истории его народа: «Помни, что и ты был рабом в земле Египетской и избавил тебя Господь, Бог твой, потому я сегодня и заповедую тебе сие» (Втор. 15, 15). Но еще более личная нота звучит в словах, как будто сошедших с уст самого Иисуса: «Снабди его от стад твоих, от гумна твоего и от точила твоего: дай ему, чем благословил тебя Господь, Бог твой» (Втор. 15, 14). Если бы израильтянин мог знать известную детскую песню: «Бог милостив, Бог милостив, Бог милостив, милостив ко мне», он бы пел ее, размышляя: «Значит, Бог ожидает, чтобы и я был милостив к другим». Будь то песня или повествование, израильтяне мыслили именно так. Например, во Втор. 26 человек приходил пред лицо Божье, чтобы поблагодарить не только за историю своего народа от дней Иакова, но также за жатву «земли, которую Ты, Господи, дал мне» (Втор. 26, 1–11). А сразу после благодарения за доброту Бога верующие провозглашали свою верность Божьим законам, выделяя особо закон о десятине, которая в третий год становилась фондом помощи служителям, нищим и обездоленным — «левиту, пришельцу, сироте и вдове» (Втор. 26,12–13). За словами благодарения Богу всегда должны следовать дела помощи нуждающимся. Если Бог добр к нам, мы должны проявить доброту по отношению к другим. В обратном случае слова благодарения окажутся пустыми.

Такие личные призывы к послушанию Божьему закону — характерная черта Второзакония, книги, которая в целом направлена на увещевание и убеждение Израиля слушать Господа и соблюдать условия завета с ним. Как отметили некоторые богословы, наличие «побудительных» статей в законодательстве можно было встретить только в Израиле.[18] Казалось бы, для тех, кто считает Господа великим царем и господином Израиля, одного этого должно быть достаточно для послушания. Но, тем не менее, многие законы действительно содержат в себе дополнительные статьи, объясняющие требования заповеди. Причины для послушания приводятся разные: иногда, как мы уже видели, это было ради подражания Богу, в ином случае — для упреждения преступления, а когда–то — чтобы другие народы брали с них пример. Однако главной причиной для послушания все же остается личная благодарность Богу за его доброту.

Вдохновляющая сила благодарности видна в предостережениях против вычеркивания из памяти великих деяний Бога. В рамках личных отношений пренебрежение всегда оскорбительно, это признак неблагодарности. Вычеркнуть из памяти — это не просто забыть, как можно забыть чье–то имя или не узнать кого–то при встрече. Если кто–то говорит: «Ты забыл меня», это означает: «Я больше для тебя ничего не значу. Между нами больше нет ни любви, ни признательности. То, что было между нами, больше не имеет для тебя никакого значения». Если бы Израиль забыл Яхве в этом смысле, вычеркнув из памяти все, что он совершил для него, это неизбежно привело бы к нарушению закона. Они утратили бы и пример для подражания (познание характера Господа), и причины для послушания (благодарность за доброту Господа). Потому большая часть (около трети) книги Второзакония пересказывает историю и повторяет призыв не забывать:

И помни весь путь, которым вел тебя Господь…

(Втор. 8, 2)

Берегись, чтобы ты не забыл…

(Втор. 8, 11)

Когда будешь есть и насыщаться… чтобы не надмилось сердце твое и не забыл ты Господа, Бога твоего, Который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства.

(Втор. 8, 12–14)

Нравственный упадок Израиля спустя многие годы и откровенное неповиновение закону пророки–современники описывали как плод предания Господа забвению, — история перестала оказывать влияние на поведение народа. Неблагодарности и непостоянству восставшего Израиля пророки не прекращали ужасаться. Мы видим, как Бог напоминает народу о том, что он совершил для него, и насколько чудовищно непослушание израильтян:

Вас же Я вывел из земли Египетской

и водил вас в пустыне сорок лет,

чтобы вам наследовать землю Аморрейскую.

(Ам. 2, 10)

Но Я — Господь Бог твой

от земли Египетской…

Я признал тебя в пустыне…

Имея пажити, они были сыты;

а когда насыщались,

то превозносилось сердце их,

и потому они забывали Меня.

(Ос. 13, 4–6)

Народ Мой! что сделал Я тебе

и чем отягощал тебя? отвечай Мне.

Я вывел тебя из земли Египетской

и искупил тебя из дома рабства…

вспомни… что происходило от Ситтима до Галгала,[19]

чтобы познать тебе

праведные действия Господни

(Mux. 6, 3–5)

Тема неблагодарного непослушания повторяется в Ис. 1,2–4; 5,1–7; Иер. 2, 1–13; 7, 21–26; Иез. 16; 20.

Однако нам следует закончить на положительной ноте. Если главный ракурс ветхозаветной этики — богословский, или богоцентричный, то в заключение лучше всего сказать о поклонении Израиля, потому что вера народа утверждается не в догматике и не в этических формулировках, а в славословии и поклонении.

Рассмотрим последнее утверждение подробнее. Во–первых, поклонение Израиля имеет то же основание, что и этика Израиля, а именно действия Бога в истории. Он благословил народ, и тому теперь должно радоваться, пребывая в поклонении и прославлении. Мы настолько привыкли к этой мысли, что перестали замечать ее необыкновенность. Во Второзаконии народ Божий неоднократно призывается явиться перед лицом Господа, отметить с радостью и торжеством великие праздники. Зачем? Потому что «Господь Бог твой уже благословил тебя». Поклонение — это ответ на благословение, а не попытка его заработать. Израиль поклонялся не для того, чтобы умилостивить или задобрить Бога, не для того чтобы заслужить его благословение. Поклонение — это благодарный ответ на уже совершенное им. Это было

резким контрастом по сравнению с поклонением иных народов, которое совершалось с целью заслужить расположение божества, чтобы оно благословило верующих. В случае с Израилем поклонение не было причиной божественных благословений. Возможно, оно помогало сохранить их, воспитывая сознание постоянной зависимости от Яхве.[20]

Во–вторых, как отмечалось выше, поклонение Израиля также должно было выливаться в дела милосердия (забота о нищих, одиноких и пришельцах, Втор. 16, 11.14) и благотворительности. Ответ на благословения Бога — не только радость и торжество, он «распространяется на повседневную жизнь верующих… А точнее, они должны "праздновать" свое благословение, подражая заботе Яхве о них, сами при этом заботясь о ближних своих».[21]

В–третьих, поклонение Господу этично по определению, что часто подчеркивается в Псалтыри. Пс. 14 и 23 ясно показывают, что это поклонение (пребывание в святилище, обитание на святой горе[22] или на святой земле) позволительно только для тех, кто в повседневной жизни отображает нравственность того Бога, которому они имеют смелость поклоняться. Это люди с чистыми руками и сердцами. На основании Пс. 14 израильтяне «отождествляют себя с послушным народом, поклоняющимся Господу Богу, и заявляют о своей общности, добровольно принимая нормы поведения, включающие социальную ответственность… В этом ответственном торжественном заявлении община верных евреев заявляет о своей безраздельной преданности Торе Господа Бога».[23] К сожалению, многие израильтяне не соответствовали этому идеалу, и пророки часто осуждали тех, кто полагал, будто религиозные обряды могут загладить несправедливость по отношению к ближним (Ис. 1, 10–17; Иер. 7, 1–11; Ам. 5,22–24).

Итак, обобщая все, что было сказано в этой главе, скажем, что нравственное учение Ветхого Завета прежде всего богоцентрично. Оно основано на правильном понимании Господа как живого Бога библейского откровения. Оно предполагает Божью милость и спасение. Содержание этики заключается в словах Бога, раскрытых в рамках культурного контекста Израиля; его следует искать в намерениях всевластного Бога, изменяющего историю; оно сформировано Божьими путями и его характером и основывается на личном познании Божьей доброты к своему народу. Из этого можно сделать два вывода.

Во–первых, для нас это подчеркивает важность первой заповеди: «Да не будет у тебя иных богов предо мной». Потому что любой иной бог приведет к иной морали. Израиль убедился в этом, когда последовал за Ваалом. Неужели они хотели жить в обществе, основанном на нравственности Иезавели? Если же их слова пророку Илии на горе Кармил — «Господь есть Бог» — были искренними, то они должны были отражать его праведность.

Во–вторых, это подчеркивает, что нравственное учение должно выводиться из всего Ветхого Завета. Законы не всегда могут быть правильно поняты в отрыве от повествования, в которое были изначально помещены, из них могут быть «выужены» совсем не те нормы поведения. Также нельзя забывать и более поздние повествования пророков, псалмы и литературу премудрости, где можно увидеть применение законов в жизни народа. Бог «многократно и многообразно» говорил во всех Писаниях, и нам следует обратиться к ним, чтобы хорошо понимать его характер, действия и намерения, и на основании этого составлять для себя нравственную картину.

Дополнительная литература

Bailey Wells, Jo, God's Holy People: A Theme in Biblical Theology, JSOT Supplement Series, vol. 305 (Sheffield: Sheffield Academic Press, 2000).

Barton, John, The Basis of Ethics in the Hebrew Bible', Semeia 66 (1994), pp. 11–22.

_, Ethics and the Old Testament (London: SCM, 1998).

Birch, Bruce C, 'Divine Character and the Formation of Moral Community in the Book of Exodus', in Rogerson, Davies and Carroll, Bible in Ethics, pp. 119–135.

_, 'Moral Agency, Community, and the Character of God in the Hebrew Bible', Semeia 66 (1994), pp. 23–41.

Chirichigno, Greg, ў Theological Investigation of Motivation in Old Testament Law', Journal of the Evangelical Theological Society 24 (1981), pp. 303–313.

Clements, R. E., 'Worship and Ethics: A Re–examination of Psalm 15', in Graham, Marrs and McKenzie, Worship and the Hebrew Bible, pp. 78–94.

Davies, Eryl W., 'Walking in God's Ways: The Concept of Imitatio Dei in the Old Testament', in Ball, True Wisdom, pp. 99–115.

Gemser, В., 'The Importance of the Motive Clause in Old Testament Law', in Congress Volume in Memoriam Aage Bentzen, Supplements to Vetus Testamentum, vol. 1, Leiden: Brill, 1953, pp. 50–66.

Lindars, Barnabas, 'Imitation of God and Imitation of Christ', Theology 76 (1973), pp. 394–402.

Mills, Mary E., Images of God in the Old Testament (Collegeville: Liturgical Press, Cassells, 1998).

Muilenburg, J., The Way of Israel: Biblical Faith and Ethics (New York: Harper, 1961).

Nasuti, Harry P., 'Identity, Identification, and Imitation: The Narrative Hermeneutics of Biblical Law', Journal of Law and Religion 4 (1986), pp. 9–23.

Patrick, Dale, The Rendering of God in the Old Testament, Overtures to Biblical Theology, vol. 10 (Philadelphia: Fortress, 1981).

Willis, Timothy M., '"Eat and Rejoice before the Lord": The Optimism of Worship in the Deuteronomic Code', in Graham, Marrs and McKenzie, pp. 276–294.

2. Социальный ракурс

Мы видели, что библейская этика неразрывно связана с существованием Бога. Однако нравственные принципы не закладываются непосредственно в сознание человека и не собраны в одну книгу общих правил. Бог избрал другой путь — участвовать в истории, которая непредсказуема и в которой достаточно людей, склонных ошибаться. Это весьма рискованный путь. Бог создал народ и вступил с ним в отношения завета, и потому ветхозаветная этика не может быть собранием вневременных и универсальных абстрактных принципов, так как она связана с историческими и культурными особенностями этого народа, общины, дома Израиля. И потому сейчас мы обратимся ко второму, социальному ракурсу.

Социальное измерение искупления

Первые главы книги Бытия повествуют о трагическом решении человечества стать на путь мятежа, непослушания и греха. Предвидя катастрофические последствия, Бог, если можно так выразиться, стоял перед выбором. Он мог уничтожить человечество и вообще отказаться от плана творения. Текст намекает, что Бог подумывал о такой возможности (Быт. 6, 6–7). Но он не уничтожил и не отказался — вместо этого он решил искупить и восстановить.

Можно было бы предположить, что Бог будет спасать людей поодиночке, одну душу здесь, другую там, отправляя их на небеса. Однако нет, Бог воплотил в жизнь такой план спасения, который охватил бы всю последующую историю человечества, включая избрание, создание и формирование одного народа. Несомненно, Бог осознавал, насколько рискованным был такой долгосрочный и масштабный проект. Представьте себе восторг и изумление небесных существ, когда им был раскрыт этот план!

Обратим внимание на последовательность событий в ветхозаветной истории. История о Вавилонской башне (Быт. 11) подводит нас к кульминации рассказа о человечестве после грехопадения. Бог разделил и рассеял народы, чтобы предупредить всеобщее восстание против него. Масштабы греха увеличились — он распространился по всей земле. Что мог сделать Бог в такой ситуации? Именно с этого начинается история искупления в Быт. 12. Бог призывает Авраама, обещает дать ему землю и сделать его потомков народом, через который все остальные народы земли получат благословение. Сравнивая рассказ о построении Вавилонской башни и историю обетования Аврааму, мы видим контраст:

И сказали они: построим себе город и башню… сделаем себе имя… Посему дано ему имя: Вавилон, ибо там смешал Господь язык всей земли, и оттуда рассеял их Господь по всей земле.

(Быт. 11, 4.9)

Пойди в землю, которую Я укажу тебе;

и Я произведу от тебя великий народ,

и благословлю тебя,

и возвеличу имя твое,

и будешь ты в благословение…

и благословятся в тебе

все племена земные

(Быт. 12, 1–3)

Из земли Вавилонской проклятие смешения и рассеяния распространилось на все народы по всему лицу земли. Но из земли, которая будет дана Аврааму, и через народ, который произойдет от него, распространится благословение на весь мир. Ответом Бога на всеобщую болезнь греха было новое благословенное сообщество, народ, который будет образцом и моделью искупления, а также инструментом, благодаря которому благословение искупления со временем охватит все человечество.

Таким образом, с точки зрения социального ракурса ветхозаветной этики, народ, происшедший от Авраама, должен не только быть благословлен, но также стать благословением для остальных народов. Выполнение этой миссии было возможно благодаря качеству нравственной жизни избранного народа. Сочетание нравственности и миссии Израиля хорошо представлено в Быт. 18, 19, где Бог, обращаясь к Аврааму, говорит: «Я избрал его для того, чтобы он заповедал сынам своим и дому своему после себя ходить путем Господним, творя правду и суд; и исполнит Господь над Авраамом все, что сказал о нем».

Эти слова прозвучали в контексте надвигающегося суда над Содомом и Гоморрой и являются частью разговора Авраама с Богом, который в сопровождении двух ангелов шел удостовериться в греховности этих городов. Поэтому нравственность выходит на первый план в этом стихе. В мире, где нечестие рождает вопль (еврейское слово se'aqa — слово, обозначающее страдальцев, взывающих из–за угнетения и жестокости; Быт. 18, 20–21), Бог хочет видеть народ, разделяющий его намерения и ценности: праведность (sedaqa: возможно, игра слов, схожих по звучанию, что не вызывает сомнений в Ис. 5, 7), справедливость и суд. Наличие в повествовании о патриархах двух выражений: «путь Господень» и «творить правду и суд», которые входят в пятерку чаще всего используемых обобщений ветхозаветных этических ценностей, показывает, что идентичность Израиля как нравственного сообщества возникает задолго до Синайского завета и закона Моисеева. Требование нравственно отличаться от других нечестивых народов было, можно сказать, частью генетического кода израильтян, когда они находились еще в чреслах Авраама. По сути, такое нравственное отличие определено самим Богом в качестве главной причины избрания Авраама: «Я избрал его для того, чтобы…». Этот стих явно подчеркивает цель Господа. Избрание — это призыв к качеству нравственной жизни среди развращенного мира содомов.

Но этот призыв — только часть более масштабного плана. Мы переходим к третьему придаточному цели: «и исполнит Господь над Авраамом все, что сказал о нем». В свете предыдущего стиха мы видим ясное указание на высшее Божье намерение благословить все народы через потомков Авраама. Такая вселенская программа — и есть Божья миссия. Это же было причиной избрания Авраама. В структуре, а также богословии этого стиха этика находится между избранием и миссией. Нравственное качество жизни народа Божьего («ходить путем Господним», «творить правду и суд») является, с одной стороны, целью избрания, с другой стороны — средством осуществления миссии среди других народов. Этика — основание и сердце данного стиха.

Мы видим, что прежде, чем появляется Израиль, уже декларируется его нравственная и искупительная значимость. Ветхозаветная этика должна была стать общественным делом. Это не просто справочник нравственных принципов, которым руководствуется человек для личной праведной жизни пред Богом. Но, вместе с тем, это не значит, что Ветхий Завет игнорирует нравственный выбор и поведение отдельно взятого человека, как будет показано в одиннадцатой главе. Многие ветхозаветные законы, включая Десять заповедей, облечены в форму второго лица единственного числа, обращаясь к отдельно взятому человеку. Но они обращены к нему как к части сообщества, и их цель — не просто индивидуальная праведность, но нравственное и духовное здоровье всего сообщества. Бог не ставил перед собой задачу создать конвейер по производству праведников, но решил основать новое сообщество людей, которые в своей общественной жизни воплотят праведность, мир, справедливость и любовь, таким образом отражая характер самого Бога. Это и было его изначальной целью для всего человечества.

Именно социальный ракурс не позволяет нам при истолковании ветхозаветного отрывка довольствоваться ответом на вопрос: «Что этот текст означает для меня?» На самом деле, даже не следует начинать с этого вопроса. Необходимо изучить отрывок в его непосредственном социальном контексте, задаваясь вопросом: «Как этот текст помогает нам понять социальную и нравственную жизнь Израиля? Каково его место в общей картине того общества?» Только после этого мы можем спросить, что он может сказать современному сообществу народа Божьего; и, наконец, какое значение этого текста для человечества в целом. Уолтер Брюггеман часто пишет о социальном ракурсе библейской веры и его актуальности для церкви и мира:

Мы можем по–новому сформулировать нашу надежду для мира. Пока модель завета оберегается Богом и церковью, мы в полной безопасности. Нам ничего не угрожает и ничто не застанет нас врасплох, пока мы понимаем, что завет имеет отношение к миру, находящемуся за пределами верующей общины. Модель завета утверждает: мир, которому мы служим и о котором заботимся — этот мир еще должен быть искуплен. Богословие завета ничего не стоит, если оно не вдохновляет и не побуждает к миссии… Важно единство трех составляющих: Бог, инициирующий и заключающий завет (Ос. 2, 14.18–20); община, которая соблюдает завет через новые формы Торы, познания и прощения (Иер. 31, 31–34); и мир, который еще необходимо преобразовать для исполнения завета, ниспровергая начальства и власти

(Ис. 42, 6–7; 49, 6)[24]

Достаточно ли у нас сил, чтобы ответить на брошенный вызов: «Если моя жизнь должна быть сформирована, чтобы соответствовать такому видению Божьей цели, то каким должен быть я и какое поведение ожидается от меня!»

Неординарность Израиля

История, которую мы продолжаем читать в книге Бытия, полна осложнений: были и сомнения Авраама и Сарры по поводу рождения наследника (не говоря уже о рождении народа), а также угроза голода в продолжение нескольких поколений. В итоге небольшое сообщество беженцев выживает в Египте и впоследствии становится большой нацией. (Исх. 1,6). После знаменательных событий исхода (к которым мы обратимся позже), Господь заключает завет с народом у горы Синай, после чего израильтяне направляются в Ханаан, где начнется новый этап их истории.

Уникальный опыт Израиля

Несмотря на то, что израильтяне были одним из многих народов того времени, они хорошо понимали свое отличие от остальных. Эту разницу отмечали и другие, что видно из пророческих слов Валаама, хоть и высказанных им не по собственному желанию: «С вершины скал вижу я его, и с холмов смотрю на него: вот, народ живет отдельно и между народами не числится» (Чис. 23, 9).

Ощущение уникальности отражено также в риторических вопросах Моисея, перед тем как израильтяне вошли в Ханаан (Втор. 4, 32–40). Эти слова являются своеобразным вызовом и напоминают об ответственности в свете их уникальной истории:

Ибо спроси у времен прежних, бывших прежде тебя, с того дня, в который сотворил Бог человека на земле, и от края неба до края неба: бывало ли что–нибудь такое, как сие великое дело, или слыхано ли подобное сему? слышал ли какой народ глас Бога, говорящего из среды огня, и остался жив, как слышал ты? или покушался ли какой бог пойти, взять себе народ из среды другого народа казнями, знамениями и чудесами, и войною, и рукою крепкою, и мышцею высокою, и великими ужасами, как сделал для вас Господь, Бог ваш, в Египте пред глазами твоими?

(Втор. 4, 32–34)

Ответ очевиден — «Нет!» Бог сделал для Израиля то, чего никогда и нигде не делал. Описанные события — это, конечно же, события исхода и заключение завета у Синая. Согласно отрывку, эти события беспрецедентны (не происходили ранее), и не имеют аналогов (больше нигде не случались). Исторический опыт встречи Израиля с Господом был уникален. Он получил особое откровение, которого не было ни у одного народа,[25] и были спасены, как никакой другой народ.[26] Однако это не говорит о том, что Господь не интересовался другими народами или не участвовал в их делах. Об этом ясно говорит Второзаконие (Втор. 2, 9–12.16–23). Суть в том, что только в Израиле и для него Бог действовал с явной искупительной целью, которая привела к отношениям между Господом и народом Израиля.

Однако этот уникальный исторический опыт не был всего лишь красивой частью божественного промысла. Он имел явную обучающую цель. Это было небесное образование, и Израиль должен был познать две жизненно важные истины: кто на самом деле является Богом (Яхве, Господь) и как теперь следовало жить избранному народу (в послушании). Иными словами, Израиль должен был сделать богословские и нравственные выводы из своей истории. Далее мы читаем:

Тебе дано видеть это, чтобы ты знал, что только Господь есть Бог, и нет еще кроме Его… Итак знай (на иврите просто «знай», «познай») ныне и положи на сердце твое, что Господь есть Бог на небе вверху и на земле внизу, и нет еще кроме Его; и храни постановления Его и заповеди Его, которые я заповедую тебе ныне…

(Втор. 4, 35. 39–40; выделено автором,)

О богословском выводе мы подробно говорили в первой главе. Для Израиля было жизненно важно знать подлинный характер того Бога, с которым он теперь должен был жить. Отчасти это было целью исхода: «И вы узнаете, что Я Господь, Бог ваш, изведший вас из–под ига Египетского» (Исх. 6, 7). Именно благодаря познанию истинного и живого Бога они понимали, как им теперь жить и что делать для того, чтобы привлечь внимание окружающих народов (Втор. 4, 5–8).

Сейчас нам более интересен нравственный вывод. Обратите внимание на четкую взаимосвязь частей стиха Втор. 4, 40: если вы со всей серьезностью отнесетесь к познанию Бога, то вам откроется путь жизни — путь благодарного послушания его воле.

Таким образом, логика этого отрывка (Втор. 4, 32–40) такова: во–первых, Израиль получил уникальный опыт Божьего откровения и искупления. Во–вторых, в результате израильтяне получили уникальное познание личности Господа как Бога. В–третьих, это означает, что отныне у них уникальная ответственность: жить среди народов так, чтобы отражать нравственный характер Господа, представленный в заповедях, которые даны для их же блага. Таким образом, суть ветхозаветной этики не в некоей высшей философии или в возвышенном состоянии ума. Она заключается в характерном нравственном отклике всего сообщества на уникальные исторические события, в которых они увидели руку своего Бога. Именно эти события делали особенным свидетельство Израиля среди других народов.

Социальное отличие Израиля

Но чем же Израиль в действительности отличался от окружающих народов и культур? Это слишком общий вопрос, который требует уточнений: в какой период ветхозаветной истории и по отношению к каким народам? Тут нам понадобилось бы подробно описать многовековую историю Израиля ветхозаветной эпохи, но это не входит в наши планы.[27] В определенном смысле Израиль особо не отличался от остальных народов. Сравнительное изучение культуры Израиля, Ханаана и других народов древнего Ближнего Востока демонстрирует поразительное сходство, что вообще–то характерно для такого широкого культурного пространства, — мы еще поговорим об этом в десятой главе. Но вместе с тем было нечто, что явно отличало Израиль от остальных народов и делало его культуру доминирующей в Палестине.

Главное отличие, конечно, было религиозным. Израиль поклонялся исключительно Яхве (или должен был поклоняться),[28] не используя для этого идолов и статуи. Но если мы думаем, что монотеизм — это всего лишь вопрос своеобразного религиозного предпочтения (просто так случилось, что мы предпочитаем одного бога, а не многих) среди множества относительных идей и верований (рамки, в которых часто проходят современные дискуссии о религиозных отличиях), то мы, несомненно, заблуждаемся. Для Израиля исключительная преданность Яхве как единственному божеству была частью их жизни в завете, и накладывала отпечаток на все сферы их жизнедеятельности: социальную, экономическую, правовую и политическую. И в этом Израиль действительно сильно отличался от других народов. На раннем этапе исторического формирования Израиль обладал ярко выраженным ощущением национальной идентичности, что отражалось не только в религии, но и во всех областях общественной жизни. Религия была интегрирована в их общественную жизнь и способствовала решению основных социальных задач.[29]

Например, ханаанское общество до прихода израильтян было феодальным, вся власть была сконцентрирована на самой верхушке классовой лестницы небольших городов–государств. В отличие от них Израиль был племенным сообществом, где прежде всего сохранялись узы кровного родства, которое, в свою очередь, разделялось на три составляющие: племена, кланы и семейства (см. десятую главу). Третий уровень состоял из множества расширенных землевладельческих семейств. Такие семьи, живущие в деревнях, будучи вполне самостоятельными в экономическом плане, сами решали большую часть важных социальных задач: юридических, экономических, культовых и военных. Таким образом, сначала израильское общество, состоящее из взаимозависимых, но в то же время автономных семейств, не имело социальной централизации и иерархии. Это способствовало социальному здоровью и экономической жизнеспособности низших групп, а не обогащению или власти высших.

Похожий контраст можно наблюдать в экономике различных форм землевладения. В ханаанских городах–государствах вся земля принадлежала царю, который заключал феодальные договора с крестьянами–арендаторами. В Израиле вся земля распределялась среди семейств и являлась их собственностью. Разделение земли, описанное в книге Иисуса Навина, ясно показывает, что ее распределение, обладание и использование должно включать все уровни родства. Родовые территории отводились «по племенам их» (Нав. 15, 1 и др.). Чтобы сохранить такую систему, земля не могла просто приобретаться или продаваться на коммерческой основе, но должна была передаваться по наследству (Лев. 25). Более того, многие ветхозаветные законы и установления по использованию земли (см. пятую главу) направлены на сохранение относительного равенства семей. Таким образом, экономическая система Израиля была ориентирована на независимость и равенство семей, а также на защиту слабых и бедных, а не на интересы богатого землевладельческого меньшинства. Эта характерная черта израильского закона является конкретным социологическим показателем практического содержания израильской веры. Говоря об этой особенности израильского закона, Готвальд утверждает:

Практическое содержание закона имеет неизмеримую ценность для построения социологии религии Израиля, потому что оно дает безошибочную общую структуру религии Яхве как религии уравнительной социальной системы. Поклоняться Яхве и быть израильтянином значит, прежде всего, вести определенный образ жизни в отделении и в явной оппозиции к давно почитаемым и устоявшимся обычаям, которые по всему Ближнему Востоку считались неизбежными и единственно приемлемыми.[30]

Постепенное разрушение такой социально–экономической системы после перехода к монархии, с ее непосильной системой налогообложения, вызвало наиболее сильный пророческий протест в последующей истории Израиля.

Глядя на политическую жизнь Израиля (которую рассмотрим подробнее в седьмой главе), мы находим, что она следовала моделям кровного родства. Евреи были рассеяны и децентрализованы. Авторитет в принятии решений в сообществе, особенно в вопросах юридических, принадлежал группе старейшин. Старейшины, в самом широком смысле, были оплотом израильской общественно–политической жизни на протяжении всего ветхозаветного периода.[31] В домонархический период такое коллективное руководство во время нависшей военной угрозы иногда усиливалось харизматическими лидерами — судьями. Их считали поставленными Богом и принимали как проводников Божьего правления. Однако истории Гедеона и Авимелеха (Суд. 8, 22—9, 57) говорят о трудностях, встававших на пути любого судьи, которому предлагали или который сам стремился к более постоянному, династическому правлению. Похоже, что централизованная власть сталкивалась с серьезным сопротивлением до тех пор, пока она не стала неизбежной ввиду внешней угрозы со стороны филистимлян. Такая модель власти вождя воспринималась как прямая противоположность традиционной модели, основанной на локализации власти в структуре местных семейств. Даже после того, как была учреждена монархия, система местных старейшин выжила на сельском уровне и оказывала сопротивление иерархическому и централизованному правительству. В результате юридических реформ Иосафата были поставлены судьи, которых назначал царь. Но эти реформы касались только укрепленных городов (2 Пар. 19, 4–11) и, по–видимому, не распространялись на небольшие поселения и деревни, где порядок и справедливость зависели от старейшин. В последующие столетия Давид, а также Соломон и его преемники добились еще большей централизации власти. Исторические и пророческие книги говорят о постоянном сопротивлении таким изменениям из–за несоответствия традиционному пониманию израильской социальной структуры. Находясь в оппозиции к централизованной власти и критикуя ее, пророки подчас платили за это слишком высокую цену. Таким образом, установленная Богом децентрализованная форма власти выделялась на фоне иерархических и классовых форм правления в древних ближневосточных государствах.

Мы сделали очень краткий очерк особенностей общественного устройства израильского общества и пришли к следующему выводу: отличие Израиля от окружающих народов, в особенности хананеев, было осознанным, и это касалось не только религии, но и устройства общественной жизни. Притязание Израиля на религиозную «инаковость» (святость) в своем посвящении Господу неизбежно было связано с устремлениями и успехами в политической, социальной и экономической сферах. Социальный ракурс неразрывно связан с богословским ракурсом. Народ Израиля должен образовывать иное общество, потому что Яхве был иным Богом.

Значение истории Израиля в древности

Сейчас нам важно понять, каким образом общественное устройство в Израиле было связано с религией, и была ли такая связь? Какое значение она имела? Был ли этот особенный социальный уклад важной частью того, что означало быть Израилем — народом, избранным и призванным Богом, чтобы быть инструментом благословения и избавления народов? Разве не мог он быть обыкновенным сообществом древнего мира, несущим знамя поклонения Яхве и его обетовании человечеству? Очевидно — нет.

Невозможно поклоняться Яхве и при этом быть как все — вот о чем говорит неудачная попытка Израиля испытать эту истину. Приговор историков и пророков был таков: с одной стороны, если вы забыли Господа и пошли вслед иных богов, общество немедленно скатится к несправедливости и угнетению. И, с другой, если общество уже встало на путь социального зла и угнетения, это ясно свидетельствовало о том, что люди забыли Господа, даже если при этом они утверждали, что продолжают с воодушевлением поклоняться Ему. Другими словами, существовала неразрывная связь между тем, каким сообществом был Израиль (или должен быть) и характером Бога, которому они поклонялись.

Самой радикальной переменой, которая произошла в израильском обществе со времени прихода в Ханаан, стал переход от свободного союза племен к монархическому государству. В ветхозаветных повествованиях Первой книги Царств этот процесс описан весьма неоднозначно. Рассказ требует внимательного прочтения. В самом начале, в 1 Цар. 8, с грустью отмечается неспособность сыновей Самуила подражать нравственной чистоте их отца. Они извращали справедливость, которую были призваны сохранять (1 Цар. 8, 3). Просьба старейшин о царе сначала выглядит как похвальное желание иметь сильную личность, чтобы исполнить одну из главных функций общественного руководства в древнем мире — восстановление справедливости. Однако их мотив становится понятен к концу их прошения: «поставь над нами царя, чтобы он судил нас, как у прочих народов» (1 Цар. 8, 5; курсив автора). Самуила могло огорчить такое пренебрежение его руководством, однако Бог раскрыл ему подлинную суть вопроса. Желание Израиля иметь царя было отвержением самого Господа в качестве правителя. Поэтому Бог дает наставления Самуилу, чтобы тот объяснил народу последствия такого шага. Важно отметить, что Самуил, обращаясь к народу, не рассматривает их решение в религиозном ключе как отвержение Господа. Он обращает внимание на социальные и экономические последствия, которые повлечет за собой это отступление. Они хотят быть, как другие народы? Неужели они забыли, что должны отличаться от других народов?[32] Разве они не знают, чем характеризовалась монархия в предшествующих и окружающих культурах, и что она повлечет за собой в Израиле? Самуил далее показывает, что их желание иметь царя, как у прочих народов, неизбежно приведет к социальным бременам, которые разделяют другие народы, а именно — они будут нести на себе все расходы дорогостоящей монархии: воинскую повинность, принудительный труд, конфискацию земли, налогообложение с целью содержания царского аппарата, алчное правительство:

И пересказал Самуил все слова Господа народу, просящему у него царя, и сказал: вот какие будут права царя, который будет царствовать над вами: сыновей ваших он возьмет и приставит их к колесницам своим и сделает всадниками своими, и будут они бегать пред колесницами его; и поставит их у себя тысяченачальниками и пятидесятниками, и чтобы они возделывали поля его, и жали хлеб его, и делали ему воинское оружие и колесничный прибор его; и дочерей ваших возьмет, чтоб они составляли масти, варили кушанье и пекли хлебы; и поля ваши и виноградные и масличные сады ваши лучшие возьмет, и отдаст слугам своим; и от посевов ваших и из виноградных садов ваших возьмет десятую часть и отдаст евнухам своим и слугам своим; и рабов ваших и рабынь ваших, и юношей ваших лучших, и ослов ваших возьмет и употребит на свои дела; от мелкого скота вашего возьмет десятую часть, и сами вы будете ему рабами; и восстенаете тогда от царя вашего, которого вы избрали себе; и не будет Господь отвечать вам тогда.

(1 Цар. 8, 10–18)

Самуил подробно описывает, что представляет собой монархия и ее последствия, которые через время действительно стали бичом для народа, особенно в дни царя Соломона и позже. «Но народ не согласился послушаться голоса Самуила, и сказал: нет, пусть царь будет над нами, и мы будем как прочие народы» (1 Цар. 8, 19–20). Таким образом они потеряли одну из граней социального отличия, отвергая форму теократического правления.

Несколько веков спустя в северном царстве Израиля, во время правления Ахава и Иезавели, произошло серьезное противостояние между Илией и Ваалом. Кризис в Израиле одновременно был и религиозным (кому следовало поклоняться как Богу, Ваалу или Яхве?), и социальным (был ли Израиль страной, безопасной для проживания в ней таких людей, как Навуфей, или страной, где цари и царицы чинили произвол, поступая преступно и вероломно?) Илия обращается к обеим проблемам в 3 Цар. 18—19. Ведь вопрос состоял не только в том, какому богу поклоняться. Это был конфликт двух противоположных систем землевладения — израильской (установленной Яхве как хозяином, дарителем земли и гарантом прав израильских семей на свою вотчину; см. третью главу) в противовес ханаанской (установленной Ваалом и дающей царскому роду неограниченное право на все, что может быть продано). Выберите недостойного бога — и получите недостойное общество. Израиль продолжал доказывать этот тезис на протяжении нескольких последующих столетий.

Конечно же, это не означает, что израильтяне перестали поклоняться Господу, по крайней мере, им так казалось. Во времена великого отступничества и религиозного синкретизма многие простые люди продолжали верить, что их поклонение угодно Господу. Однако пророки указывали, что если Израиль позволил, чтобы их общество было пронизано несправедливостью, угнетением, жадностью, сексуальным и физическим насилием, отсутствием справедливости и сострадания, то кому или чему бы они не поклонялись, это не был Господь. С другой стороны, Господь и не принял бы поклонения такого народа, каким бы оно ни было ортодоксальным или восторженным.[33] Священные обряды не могут компенсировать социальное зло.

Эти две стороны одной медали (характер Яхве как Бога, с одной стороны, и качество общества, которое Он требует, с другой) и являются сердцевиной ветхозаветной веры. Это видно также в повествовании об освобождении Израиля, которое привело к заключению завета. Размышляя над Исх. 1 — 15, Уолтер Брюггеман говорит:

Яхве — ключевая личность в повествовании. Нет сомнений, что это богословский отчет, в котором Яхве создает и узаконивает альтернативное сообщество справедливости… Каждое новое поколение в Израиле учили прочитывать социальную реальность так, что вопросы справедливости, проблемы общественной власти, общественного блага и общественного доступа являются предметом основной заботы сообщества и Бога Израиля. Таким образом, Израиль делает проблемы справедливости центральными в своем повествовании о Боге.[34]

Подобным образом Пол Хэнсон связывает откровение природы Господа с революционным характером нового сообщества, созданного после исхода:

По сути, в этом событии уже была раскрыта природа Бога Яхве и природа верующего сообщества, которое сформировано природой Яхве… В освобождении из египетского рабства Израиль встретился с Богом, природа которого и соответствующий план новой реальности были диаметрально противоположными богам фараона… Таким образом, новое понимание общины родилось в исходе. Оставляя или отвергая ее, что постоянно делал Израиль, он оставлял или отвергал свою сущность народа, призванного Богом, сообщества освобожденных рабов, в котором навечно была запрещена иерархическая лестница, обрекающая одни классы на беззаботную жизнь, а другие — к страданию и лишениям.[35]

Норберт Лофинк, комментируя значимость исхода и размышляя о таких текстах, как Исх. 19, 3–6 и Втор. 4, 6–8 приходит к похожему выводу об Израиле как о задуманном Господом сообществе–контрасте:

Замысел Яхве состоял в том, что Израиль будет народом братьев и сестер, в котором не будет нищих (см. Втор. 15, 4). Это позволяет понять, что, согласно Библии, нищие Египта должны были, благодаря исходу, стать своего рода завещанным Богом сообществом–контрастом… По сути, новое сообщество, создаваемое Яхве из нищих евреев, благодаря исходу контрастирует не только с египетским обществом, но и со всеми народами того времени. Таким образом, эта задача ориентирована не только на благо Израиля, но также на благо всего человечества. [36]

Другими словами, характер Израиля определялся характером Яхве.[37] Именно об этом говорится во Втор. 10, 12–22. «Ходить его путями» означает подражать Господу как Богу, который «не смотрит на лица и не берет даров, который дает суд сироте…». Тип общества, которого желает и о котором повелевает Господь, основан исключительно на том, каким является Бог. Это находит широкую поддержку в законе, пророческой литературе и книгах мудрости, а также подкрепляется подробным социологическим исследованием.

Значение истории Израиля сегодня

Итак, мы можем сделать вывод, что общественная жизнь Израиля отнюдь не была случайной или оторванной об богословия; на самом деле, благодаря исследованию и наблюдению за общественной жизнью израильтян, видна сама суть Божьего характера. Это делает чрезвычайно важным изучение общественного устройства в Израиле. Чем лучше мы понимаем Израиль, тем полнее будет наше понимание Бога Библии. Готвальд пишет: «Поскольку главное проявление Яхве — сам Израиль, то неверное понимание Израиля влечет за собой ошибочное представление о Яхве».[38]

На этом этапе может возникнуть вопрос: «Хорошо, но какое отношение это имеет к поставленной перед нами задаче изучения ветхозаветной этики?» Возможно, в исторических целях и интересно определить социальное отличие Израиля от прочих народов, но какое это имеет отношение к обнаружению и применению вести самого Ветхого Завета в нашем контексте? Ведь для нас авторитетом является то, что говорит Писание, а не то, каким был Израиль? В действительности, как мы только что видели, Писания Ветхого Завета демонстрируют крайнюю заинтересованность в том, каким был Израиль, исходя из названных выше причин. Очевидно, это немаловажно. Социальный образ Израиля не был случайным капризом в древней истории. Он также не был временным, практическим побочным продуктом их духовной вести. Мы не можем отбросить социальное измерение Ветхого Завета, как некую скорлупу, из которой мы намерены извлечь ядро вечных духовных истин. Социальная реальность Израиля была неотъемлемой частью того, ради чего Бог вызвал этот народ к бытию. В богословском смысле Израиль существовал, чтобы быть инструментом Божьего откровения, с одной стороны, и благословения человечества, с другой. Они не только были носителями искупления, но также должны были стать моделью того, каким быть искупленному человечеству, живя в послушании воле Божьей. Их социальная структура, принципы и установления, столь органически связанные с верой и заветом Господа, также были частью содержания этого откровения, частью модели искупления. Божья весть искупления через Израиль была выражена не только в словах, она была видимой и осязаемой. Будучи посредниками, они сами были частью вести. Просто живя в завете и повинуясь закону Господа, они вызвали бы у окружающих народов вопросы о характере их Бога и восхищение социальной справедливостью их сообщества.

Итак храните и исполняйте их, ибо в этом мудрость ваша и разум ваш пред глазами народов, которые, услышав о всех сих постановлениях, скажут: только этот великий народ есть народ мудрый и разумный. Ибо есть ли какой великий народ, к которому боги его были бы столь близки, как близок к нам Господь, Бог наш, когда ни призовем Его? и есть ли какой великий народ, у которого были бы такие справедливые постановления и законы, как весь закон сей, который я предлагаю вам сегодня ?

(Втор. 4, 6–8)

Израиль — Божья парадигма

Но это было прежде, а мы живем сейчас. Как связать прошлое и настоящее? Как нам преодолеть пропасть между Израилем с его верой, отражающейся в общественном устройстве, и нашим собственным миром? Прежде я должен сказать о двух подходах, которые мне кажутся тупиковыми. Первый — попытаться скопировать устройство общественной жизни в Израиле, буквального следуя ветхозаветным законам. Но это не только невозможно практически, ведь мы не живем в древнем ближневосточном мире с его аграрной экономикой и племенной культурой; это невозможно и в богословском смысле, потому что ни церковь, ни какое–либо современное государство не находятся в таких же отношениях с Богом, как Израиль в Ветхом Завете. Такое подражание не только не учитывает различий в обстоятельствах, но и не отдает должного тому, насколько серьезно Бог относится к истории и культуре, воплощая свои весьма конкретные нравственные требования к Израилю в их непосредственном контексте.[39] В той или иной мере такой подход ошибочно уравнивает ветхозаветную этику со сводами законов, заповедями и наказаниями, тогда как на самом деле это абсолютно неправомерно. Для правильного понимания ветхозаветной этики нам необходимо все Писание, включающее как законы, так и повествования. Поэтому мы не можем просто поступать так, как поступал Израиль, или же обязать себя соблюдать эти законы буквально, как они записаны.

Другой подход вовсе не интересуется тем, как поступал Израиль; то есть полностью списывает Ветхий Завет как нравственно устаревший. Некоторые обесценивают Ветхий Завет на том основании, что он весь исполнился во Христе, был заменен благодатью, или является продуктом давно минувшей диспенсации. Одни предвзято относятся к ветхозаветной этике, потому что считают ее весьма примитивной (так они воспринимают ее), и думают, что ей лучше оставаться на страницах древней истории. Другие относятся так, потому что не могут предложить ничего другого. Я не могу примирить такое пренебрежение Ветхим Заветом с авторитетным заверением Иисуса о неизменной действенности закона и пророков (Мф. 5, 17–20), или утверждением Павла о том, что все Писание (то есть Ветхий Завет) не только богодухновенно, но и полезно для нравственного руководства и записано для нашего наставления (2 Тим. 3, 16–17; 1 Кор. 10, 1–13). Если Израиль должен был стать «светом для народов», тогда этот свет должен сиять. Мы обязаны найти способ, чтобы позволить свету ветхозаветного Израиля проникнуть в наш мир и озарить его.

Путь, который, как мне кажется, дает наибольшие результаты, — это парадигматический подход, в котором общество и законы Израиля являются парадигмой. Парадигма — это модель или образец, который дает вам возможность объяснить или критически оценить разнообразные ситуации при помощи одной концепции или группы руководящих принципов. Такой подход позволяет использовать по принципу аналогии конкретную известную реальность (парадигму) в том или ином контексте, где существуют требующие разрешения проблемы, вопросы, на которые нужны ответы, или необходимо принять некоторые решения. Парадигма также может задать критерии, посредством которых вы оцениваете и критически анализируете обстоятельства или предложения в положительном или отрицательном ключе. Таким образом, парадигма может функционировать как описательно, так и предписательно, то есть позволяя критически оценивать. Прежде чем подробнее объяснить, что я понимаю под таким парадигматическим подходом к Ветхому Завету для этики, обратимся вновь к ключевому тексту, который, как я думаю, указывает в этом направлении — Исх. 19, 4–6.

Священники Бога среди народов

Вы видели, что Я сделал Египтянам, и как Я носил вас как бы на орлиных крыльях, и принес вас к Себе; итак, если вы будете слушаться гласа Моего и соблюдать завет Мой, то будете Моим уделом из всех народов, ибо Моя вся земля, а вы будете у Меня царством священников и народом святым.

(Исх. 19, 4–6)

Это торжественное заявление Бога было сделано после описания событий исхода (Исх. 1—18) и перед тем, как был дарован закон и заключен завет (Исх. 20—24). Эти программные и торжественные слова Бога обращены как в прошлое, так и в будущее. Во–первых, они указывают на божественную инициативу в спасении («вы видели, что Я сделал…») как на важнейшую причину для повиновения закону (то же делает и Декалог). Во–вторых, в них Израиль обретает понимание своей роли как священника и святого народа, принадлежащего Господу среди народов всей земли. Послушание закону в завете делало их святыми; то есть другими, отличными от народов. Но в то же время они, как священники, должны быть учителями, примером и посредником для народов. Таким образом, соблюдение закона не было для Израиля самоцелью, но относилось к причине их существования — Божьей заботе о народах. Второзаконие 4, 5–8, как мы только что видели, помещает социальную справедливость Израиля в тот же контекст — публичное свидетельство для окружающих народов.

Следовательно, мы задаемся вопросом: обращен ли закон только к Израилю, учитывая их уникальные отношения завета с Господом, или же он имеет отношение и к остальным народам (включая, в конце концов, нас самих)? Ответ следующий: «И то, и другое». Но здесь нужно оговориться. Закон не имеет прямого отношения и не адресован напрямую к народам (как утверждает Пс. 147, 8–9, Бог не дал его прочим народам, как дал Израилю). Но это не означает, что закон Израиля не относился к ним. Скорее, закон был дан Израилю, чтобы тот стал примером, светом для народов. Ожидалось, что в будущем, как его представляли пророки, закон будет дан всем народам, или же они придут, чтобы научиться ему. Народы должны были увидеть справедливость Божьего закона, который прежде будет воплощен в его народе (Ис. 42, 4). Израиль должен был стать светом для язычников.

Таким образом, учитывая роль Израиля в Божьем плане для народов и функцию закона в связи с их миссией, мы можем заметить: закон был задуман (наряду с прочими аспектами общественной жизни Израиля, как мы уже видели), чтобы сформировать Израиль в конкретных, четко определенных рамках их исторического и культурного контекста. Их общественная жизнь, со всеми ее правовыми структурами и институтами, нравственными нормами и богословским фундаментом, становится моделью, или парадигмой народа, который должен стать священником для всех народов. Кроме того, значение и применение этой парадигмы выходит за географические, исторические и культурные границы Израиля. Р. Клементе обращает внимание на актуальность и широкую применимость ветхозаветного закона, напоминая тем самым выдвигаемый мною тезис, хотя и не использует понятие «парадигматический»:

Удивительно, что Ветхий Завет содержит Тору — наставления, которые могут быть применимы к широкому спектру общественных и политических систем. Общества, резко отличающиеся экономически, политически и культурно, обрели в Ветхом Завете богатый и действенный источник социального и нравственного учения.[40]

Следовательно, отличительность Израиля не препятствует универсальному применению, а служит ему. Парадигма, по своей сути, уникальный способ, дающий возможность более широкого применения, выходящего за собственные рамки.

Я полагаю, что парадигматический характер Израиля — не просто герменевтический инструмент, изобретенный нами и навязанный для обзора прошедших событий, и потому являющийся анахронизмом. Скорее, выражаясь богословским языком, такая парадигматическая функция была прежде всего частью Божьего замысла в создании и формировании Израиля. Когда мы задаемся вопросом о нравственной значимости древнего народа для современного мира, то пытаемся увидеть наш собственный мир в свете писаний Израиля, и таким образом исполняем Божественный замысел. Именно для этого нам даны писания. В одной культуре и в одном срезе истории они дают нам парадигму тех социальных ценностей, которые Бог ожидает от человечества в целом.

Будет полезным рассмотреть еще несколько примеров того, как работают парадигмы.

Парадигмы в грамматике

Когда мы изучаем новый язык, то часто заучиваем парадигмы слов. Например, слово parler часто используется в качестве парадигмы при изучении французского языка. Если мы выучим все формы окончаний этого глагола, у нас будет парадигма для других глаголов такого типа во французском — всех правильных глаголов с окончанием –er. Как только мы выучили форму и образец этой парадигмы, этого конкретного примера, то сможем применять парадигму ко многим другим глаголам или даже изобретать новые глаголы с этими окончаниями, так как они будут соответствовать парадигме. Напротив, если мы напишем предложение, начинающееся с Nous arrivez, нам укажут на ошибку — это не согласуется с парадигмой. Знание парадигмы помогает нам видеть нарушения грамматики, а также говорить и писать правильно. Таким образом, выучив парадигмы слов (глаголов, существительных и пр.) мы можем использовать широкий словарный запас в новых ситуациях.

Использование Израиля в качестве парадигмы дает нам способность перейти от одного определенного случая к множественным контекстам, где ситуации могут сильно отличаться. Мы можем найти и применить принципы, согласующиеся с парадигмой, которой мы научились из Ветхого Завета (и, конечно же, как библейские христиане, из более широкой парадигмы всей Библии). Парадигматический подход помогает нам критически оценивать ситуации или предложения на предмет их соответствия парадигме, созданной Богом в Израиле. Таким образом, парадигма может формировать как положительное, так и отрицательное нравственное суждение.

Парадигмы в науке

В 1970 году Томас Кун написал книгу о научных революциях, в которой была предложена свежая идея понимания научного прогресса.[41] Согласно Куну, наука развивалась не в соответствии с классическим мифом эволюции о накоплении теорий, основанных на все более глубоком исследовании данных. Скорее, наука время от времени совершала громадные скачки, когда одна парадигма, которая существовала уже на протяжении веков, оказывалась несостоятельной и отвергалась, чтобы на ее место пришла другая. После этого вся экспериментальная деятельность совершалась в новой парадигме понимания до тех пор, пока и она не становилась несостоятельной и не заменялась. Такие сдвиги парадигм происходят не часто, потому что их последствия, как правило, разрушительны и сеют разногласия.

Исследование любой проблемы всегда совершалось на фоне предпосылок и убеждений, сформированных существовавшей прежде наукой. В современной науке этот фон обрел форму «парадигм», группы убеждений, теорий, ценностей, стандартов исследования и их результатов, дающих направление для прогресса во всей области.[42]

Кун использует слово «парадигма» в двух значениях. С одной стороны, оно означает «совокупность убеждений, ценностей, приемов, общих для членов данного сообщества». С другой стороны, оно означает «конкретные решения задач» — реальные результаты экспериментов, которые предоставляют рабочие модели для дальнейшего исследования и указывают пути решений для большего числа нерешенных проблем. Берн Пойтресс (Vern Poythress), размышляя над тем, что сказал Кун, показывает разницу этих двух значений, используя понятия «дисциплинарная матрица» для первого и «образец» для второго. Мне представляется, что оба значения слова «парадигма» (и как матрица убеждений, и как конкретные примеры) могут быть полезны для понимания того, как Ветхий Завет может функционировать в качестве нравственной парадигмы для нас.

Прежде всего, появление Израиля ввело в древний ближневосточный мир новую парадигму убеждений и ценностей — здесь парадигма используется в широком значении, как всеобъемлющая матрица убеждений. Это не означает, что Израиль был совершенно непохож на свое окружение, то есть не имел религиозных или культурных связей. Огромное количество сравнительных исследований показали, до какой степени Израиль взаимодействовал с современным ему миром. Тем не менее, выше мы показали, что в некоторых сферах Израиль отличался сознательно и намеренно. И это отличие включало все их мировоззрение — матрицу убеждений и предположений, направлявших их социальное и религиозное самопонимание и организацию. Среди множества отличительных особенностей этого революционного мировоззрения (парадигмы) можно выделить следующие:

• монотеизм Израиля, который, по всей видимости, сначала был моно–Яхвизмом, но со временем развился в зрелое посвящение Яхве как единственному божеству;

• описанные выше характеристики Яхве как Бога (т. е. того, кто является Господом творения и действует в истории);

• ценности, выраженные через дела Яхве в истории, явленные благодаря исходу, а позже сведенные в законы Израиля: забота о слабых и угнетенных, восстановление справедливости, отвержение идолопоклонства и связанного с ним социального зла;

• концепция социальной структуры с позитивными последствиями в политической сфере, особенно представление Израиля о Яхве как о царе, что способствовало отказу от монархии на протяжении нескольких столетий и впоследствии ограничивало власть царя;

• вера в то, что земля принадлежит Богу, что, в свою очередь, устанавливало экономическую справедливость и опрокинуло господствующую модель землевладения;

• вера в Яхве как творца и опору естественного порядка, что лишило обожествления таких сфер жизни, как сексуальность, плодородие (земли, стад и жен) и даже смерть.

Это всего лишь некоторые контуры парадигмы, той всеобъемлющей матрицы убеждений и ценностей, сформировавших исторический Израиль.

Во–вторых, сам Израиль был парадигмой, во втором, более узком значении Куна. То есть он был конкретной моделью, практическим, культурно обусловленным, экспериментальным образцом уже воплощенных убеждений и ценностей. Теперь никто не станет отрицать то, что ясно показали сами еврейские писания: израильтяне все же не смогли воплотить те законы и социальные установления, к которым они были призваны в завете. Тем не менее, существует исторический факт: при переходе от Бронзового века к Железному в древней Палестине возникло удивительное сообщество с радикально отличающимися формами социальной, экономической и политической жизни, каждая из которых неразрывно связана с особенной формой их верования. Они называли себя «Израилем» и «народом Яхве», и им на протяжении нескольких столетий удавалось показать, например, что теократия может существовать; что землей можно владеть и пользоваться, не считая ее исключительно коммерческим продуктом, который можно приобретать, продавать или использовать по праву личной собственности; что можно сохранять равенство семей, благодаря присущим системе механизмам предотвращения нищеты, долга или рабства; что духовные потребности народа можно удовлетворить и при отсутствии потребительской землевладельческой священнической элиты. Их конкретное существование в истории парадигматично. Конечно, с течением времени этот исторический эксперимент сам претерпевал многие изменения. Народ Божий от Авраама до возвращения из вавилонского плена перенес несколько основательных метаморфоз, тем не менее, в каждой эпохе существовали константы, базовые фундаментальные идеалы того, что значило быть Израилем.[43] Другими словами, сам Израиль был призван к постоянной самопроверке в свете парадигмы собственной конституции.

Второе значение научной парадигмы также полезно для нашего применения к ветхозаветной этике. В научном исследовании «конкретный образец», полученный в результате научного эксперимента, функционирует как модель для решения других задач. То есть работающие в некой «дисциплинарной матрице» ученые (парадигме в первом значении) полагают, что модель, успешно решающая одну проблему (парадигма во втором значении), по всей видимости, даст результаты, если ее применить к другим проблемам в той же сфере. Это другой способ, помогающий увидеть, что означает рассматривать ветхозаветный Израиль в качестве парадигмы. Видя, как они в их культурном и историческом контексте решали проблемы и вопросы, общие, в принципе, для всего человечества, мы можем ответить (хоть и не всегда решить) на нравственные вызовы, с которыми мы сталкиваемся в своих специфических обстоятельствах. Парадигма заключает в себе силу для решения проблем. Исторический Израиль давал всесторонний ответ на широкий спектр экономических, социальных и политических вопросов своего времени. Мы не можем винить их за то, что они не решили все проблемы человечества. Это не является целью парадигмы. Основная задача Израиля состояла в особенной, уникальной природе. Джон Голдингей подчеркивает важность специфики ветхозаветных законов и институтов. Они не позволяют нам удовлетвориться абстрактными обобщениями:

Следовательно, утверждения Библии либо говорят нам, как жить, либо (когда они не делают этого) являются моделью и мерилом наших попыток понять, как мы должны жить. Это означает, что мы не игнорируем специфичность библейских заповедей (и применяем их к нашему времени, как если бы они были вневременными универсальными истинами). Нас также не пугает их специфичность (тем самым делая нас вовсе неспособными применить их к нашему времени). Мы ценим их специфичность, потому что она демонстрирует нам, как воля Бога выражалась в то время, и мы воспринимаем их как парадигму для своих этических построений.[44]

События и истории как парадигмы

Другой подход к Ветхому Завету при помощи концепции парадигмы предложил в 1986 году Пол Хэнсон (Paul Hanson).[45] Он обратил внимание на то, что в самом Ветхом Завете некоторые события и повествования обладали такой силой откровения, что становились парадигмой тех действий, которых можно было ожидать от Бога в будущем, и того, как следовало поступать Израилю в ответ. Очевидный пример — исход. В исторических, поэтических и пророческих книгах исход предстает парадигмой верности, справедливости и сострадания Господа, а также парадигмой общественной жизни Израиля во многих проявлениях. Продолжая, Хэнсон приходит к выводу — то, что было парадигматическим для Израиля в Ветхом Завете, также было парадигматическим для церкви, сообщества того же Бога в Новом Завете, и для нас сегодня.

Вальдемар Янцен (Waldemar Janzen), говоря о парадигматическом характере ветхозаветного повествования, идет дальше.[46] Не только великий национальный эпос исхода, но также множество других, менее значимых, повествований хранились в сознании Израиля как парадигмы поведения в определенных контекстах. Парадигма, в этом смысле, больше похожа на умственную конструкцию, созданную в результате постоянного пересказа историй о том, что значит быть хорошим израильтянином в различных общественных ситуациях. Похожим образом большая часть нашего собственного нравственного поведения подсознательно направляется умственными парадигмами того, что значит быть хорошим отцом, хорошим водителем или хорошим другом. Они выстраиваются из множества историй, рассказанных нам в детстве, а также из богатого жизненного опыта. Таким образом, для Израиля парадигмами были внутренне усвоенные нравственные модели, изложенные в повествовательной форме. Янцен описывает несколько таких главных парадигм в Ветхом Завете: священническая, царская, пророческая и парадигма премудрости. Но самое высокое положение он отдает семейной парадигме с ее главными компонентами жизни, земли и гостеприимства. Каждая модель поведения, каждый список добродетелей, ожиданий, отношений и ценностей строился, исходя из широкого слоя ветхозаветных традиций.

Следовательно, существует множество способов использования парадигмы. Я не думаю, что какой–либо важнее другого. Мне представляется, что каждый добавляет свой нюанс в рассмотрение ветхозаветного Израиля в качестве парадигмы, или к использованию парадигматической методологии для ясного изложения ветхозаветной этики.

Парадигма или принципы?

Существует ли разница между предложенным мною здесь парадигматическим методом и известным подходом, предлагающим изъять принципы тех ветхозаветных законов, которые мы не можем сегодня применить во всех деталях, учитывая их специфичность и обусловленность? В некотором смысле не существует большой разницы. Чтобы использовать парадигму, мы должны найти и подчеркнуть принципы, которые она воплощает, и затем увидеть, как эти принципы могут быть вновь конкретизированы в иных контекстах. Однако, проблема с самим подходом «найти принцип» в следующем: он может привести в конечном итоге к отбрасыванию специфических реалий ветхозаветного текста, конкретной, земной истории Израиля. Как только вы заполучили принцип, то зачем вам обертка? Печально, но именно так многие люди обращались с Ветхим Заветом.

Однако совершенно ясно: Бог дал нам Библию, а не упорядоченный сборник принципов. Он дал удивительно специфичное изображение жизни народа на протяжении многих поколений. Это изображение передано нам благодаря их историям, законам, мудрости, культу и видениям, их памяти и надежде, достижениям и неудачам. Оно приходит к нам как достаточно беспорядочный и запутанный набор очень сложных взаимоотношений между людьми, в череде многих поколений, в разных народах. Отношение к этому великому собранию текстов просто как к одноразовому контейнеру для независимых универсальных принципов, которые мы сейчас можем передать гораздо проще и аккуратнее, отрицает характер дарованной нам Богом Библии и даже может означать, что чтение Библии — напрасная трата времени. Отношение к библейским текстам об Израиле как к парадигме сохраняет их историческую специфичность и заставляет нас обращать внимание на все грани и странности присутствующей в них земной реальности.

В том случае, если нам удалось охватить всю парадигму и мы учли все тонкости рассматриваемых текстов, мы можем четко сформулировать включенные в нее принципы. Следовательно, принимая парадигму в широком значении матрицы, мы, естественно, говорим о содержащихся в ней принципах, однако важно увидеть то, как все эти принципы вписываются в связное мировоззрение, содержащееся в вере Израиля и каноне Ветхого Завета. Принимая парадигму в узком значении рабочей модели, мы можем четко сформулировать принципы или задачи, которые, как мы полагаем, должны быть воплощены в определенном законе или установлении. Однако, это необходимо делать, не забывая о том, что означает быть Израилем в социальном, экономическом, политическом, международном и религиозном смысле. Следовательно, парадигма помогает связать принципы между собой, понять их значимость, направление и ударение.

Таким образом, хоть понятие парадигмы и включает в себя определение, или озвучивание отдельных принципов, оно не сводится исключительно к этому. Отношение к Израилю или Ветхому Завету как к нравственной парадигме побуждает нас постоянно оборачиваться к строго заданной реальности текста Библии и мысленно жить с Израилем в его мире («обитая в тексте»), прежде чем посмотреть на такую же строго заданную реальность нашего мира или вообразить, как парадигма бросает вызов нашему нравственному решению.

В заключение: предложенный парадигматический метод не может претендовать на какую–либо новизну. Мне представляется, что он вполне соответствует тому, что мы находим в Библии. В Ветхом Завете мы многократно наблюдали, что израильский опыт освобождения — исход — работает как парадигма для различных социальных и нравственных обязательств, возложенных на них. Даже в древнем Израиле это не было вопросом буквального подражания или копирования: Израиль не мог воссоздать исход, разделение моря и прочее для каждого нового социального контекста. Но исход, который отражал характер Господа, несомненно, был парадигмой, призывающей отреагировать на угнетение определенным образом.

Возьмем, к примеру, притчу, рассказанную Нафаном Давиду (2 Цар. 12, 1–10). Сила риторики Нафана состоит в том, что он заставляет Давида поверить, будто он судит реальный случай воровства. Давид принимает решение на основании известного закона: вор (даже если отвратительность поступка заставляет Давида воскликнуть, что он заслуживает смерти) должен возместить за свою кражу вчетверо (Исх. 22, 1). Но затем Нафан использует эту историю как парадигму: «Если таково твое решение на основании этого закона, то сколь большего осуждения заслуживает твое поведение? Если ты, царь, считаешь, что укравший овцу достоин смерти, как думаешь, какой участи заслуживает укравший жену?»

Или возьмем одну из самых известных когда–либо созданных повествовательных парадигм — притчу Иисуса о добром самаритянине (Лк. 10, 30–39). Она вошла в нравственное сознание не только христиан, но и целой культуры, которая выросла на евангельских повествованиях. Здесь интересно отметить две вещи. Во–первых, Иисус рассказал историю как ответ на вопрос о значимости и применении определенного закона — «возлюби ближнего как самого себя» (Лк. 10, 27). Таким образом, повествование, хоть и выдуманное, воплощает закон в парадигматическом аспекте. Во–вторых, Иисус заканчивает беседу многозначительной фразой: «и ты поступай так же». Мне кажется, что это суть того, что я подразумеваю под парадигматическим подходом. Очевидно, Иисус не имел в виду, что молодой законник, задавший ему вопрос, должен нанять осла, купить масло, вино, и все, что необходимо для оказания первой помощи, позаботиться о деньгах для дружелюбных хозяев гостиницы, и немедленно отправиться на дорогу к Иерихону искать жертв разбоя. Слова Иисуса не означали «иди и делай все то же самое». Они говорили о следующем: «Иди и живи так, чтобы твоя жизнь отражала такую же жертвенную и преодолевающую преграды любовь к ближнему, которую иллюстрирует мой рассказ. Это и означает повиноваться закону».

И для нас, христиан, евангельские повествования о жизни Иисуса также предстают в виде парадигм. Евангелия настаивают, что Иисус был человеком, который жил, строил отношения, путешествовал и обучал так, как представлено в рассказах о его служении. Он призывал своих учеников следовать за ним, и Новый Завет различными способами повелевает нам равняться на него (напр., Еф. 5, 2; Флп. 2, 5; 1 Пет. 2, 21 и далее). Но в истории христианства эти призывы редко воспринимались как приглашение к буквальному подражанию всем деталям (как, например, подробности жизни Мухаммеда становятся обязательными для его последователей). Мы не считаем необходимым быть плотниками, носить цельнотканую одежду, жить жизнью странника, не имеющего дома, или проповедовать с лодок. Новый Завет подразумевает нечто более важное в призывах быть подобными Христу.

Однако, с другой стороны, не следует рассматривать евангельские повествования о жизни Иисуса как неуместные для формирования этики, обращая внимание исключительно на его учение (или, что еще хуже, расценивать это учение как вневременные нравственные принципы, которые, как утверждают, Иисус оставил в наследие человечеству). Потому что именно жизнь Иисуса подтверждала его учение, и тем самым приводила в замешательство его врагов, вынося приговор пародии на справедливость, существовавшей в том обществе. Скорее мы склонны подсознательно использовать в своих нравственных решениях пример Иисуса как парадигму, стремясь перейти от того, что Иисус действительно делал, к тому, как Он, по нашим представлениям, поступал бы в нашей, совершенно иной, ситуации. Его образ и характер его жизни, включающий его дела, взаимоотношения, ответы, притчи и другие поучения — становится для нас образцом, или парадигмой, благодаря которой мы испытываем наше уподобление Христу. Один ученый описал этот нравственный отклик на жизнь Иисуса как «определенную универсалию».[47] Он предлагает метод аналогии, очень близкий к тому подходу, который предлагаю я:

Особенное построение элементов в религиозном оригинале служит парадигмой, примером, прототипом и прецедентом, направляющим действия и мотивы христиан в новых ситуациях. Поскольку библейские образцы составляют прочное ядро с неопределенным, неоконченным измерением, нравственный отклик может быть одновременно творческим и точным. Мы используем образец по аналогии, потому что переходим от узнаваемого облика в первом случае к новым ситуациям с определенными ограничениями… Аналогическое воображение требует творческого перехода, потому что, подобно исходу и вавилонскому пленению, евангельские события и поучения — это исторические прототипы, а не мифические архетипы. Парадигма — это нормативный пример важной структуры, который всегда имеет неопределенное, неоконченное измерение.[48]

И, наконец, в посланиях есть примеры парадигматического употребления ветхозаветных текстов. Павел, например, может использовать историю манны в пустыне, чтобы побудить к равенству и справедливому распределению материальных благ среди христиан (2 Кор. 8, 13–15). Или же он может использовать закон, заботящийся о благополучии трудящегося вола, чтобы утвердить право трудящихся пасторов и миссионеров на финансовую поддержку (1 Кор. 9, 8–12).

Обобщим то, что мы узнали из этой главы о важности социального ракурса ветхозаветной этики. Когда человечество решило восстать против Бога и впало в непослушание, высокомерие, соперничество и жестокость, ответом Бога было не просто спасение отдельно взятых людей для некоего бестелесного существования на безопасном расстоянии от проклятой планеты. Бог решил вызвать к существованию на земле и в истории сообщество, которое бы отличалось от окружения, и через которое он в итоге принес бы благословение искупления человечеству в целом. Уже в истории происхождения этого сообщества в книге Бытия мы видим нравственную задачу. В мире, который идет путем Содома, избранный народ должен был следовать путем Господним, творя правду и справедливость. Путь Господень был им ясно показан посредством великих деяний в их истории, в частности, исхода. В дальнейшем сообщество было сформировано законом, данным у Синая, и прочими традициями их веры: пророками, учителями мудрости, псалмопевцами, историками и так далее. Все это было задумано не только для Израиля или для того, чтобы Бог был доволен. Напротив, Израиль — избранное общество — с самого начала был задуман как парадигма или модель для народов, демонстрация того, каким Бог хочет видеть все человеческое сообщество. Так надо расценивать и наше спасение: ожидается, что мы будем использовать социальные модели и законы ветхозаветного Израиля для принятия решений в области социальной этики в своем мире.

Дополнительная литература

Brueggemann, Walter, The Prophetic Imagination (Philadelphia: Fortress, 1978).

_, A Social Reading of the Old Testament: Prophetic Approaches to Israel's Communal Life, ed. Patrick D. Miller (Minneapolis: Fortress, 1994).

Clements, R. E. (ed.), The World of Ancient Israel: Sociological, Anthropological and Political Perspectives (Cambridge: Cambridge University Press, 1989).

Davidson, Robert, 'Some Aspects of the Old Testament Contribution to the Pattern of Christian Ethics', Scottish Journal of Theology 12 (1959), pp. 373–387.

Freedman, D. N., 'Divine Commitment and Human Obligation: The Covenant Theme', Interpretation 18(1964), pp. 419–431.

Gnuse, Robert Karl, No Other Gods: Emergent Monotheism in Israel, JSOT Supplement Series, vol. 241 (Sheffield: Sheffield Academic Press, 1997).

Gottwald, Norman K., The Tribes of Yahweh: A Sociology of the Religion of Liberated Israel 1250–1050 ВСЕ (Maryknoll: Orbis; London: SCM, 1979).

Hanson, Paul D., The People Called: The Growth of Community in the Bible (San Francisco: Harper & Row, 1986).

Hauerwas, Stanley, A Community of Character: Toward a Constructive Christian Social Ethic (Notre Dame: University of Notre Dame Press, 1981).

Janzen, Waldemar, Old Testament Ethics: A Paradigmatic Approach (Louisville, KY: Westminster John Knox, 1994).

McKenzie, J. L., The Elders in the Old Testament', Biblica 40 (1959), pp. 522–540.

Meeks, Wayne, The Moral World of the First Christians (Philadelphia: Westminster; London: SPCK, 1986).

Pleins, J. David, The Social Visions of the Hebrew Bible: A Theological Introduction (Louisville, KY: Westminster John Knox, 2001).

Reviv, Hanoch, The Elders in Ancient Israel: A Study of a Biblical Institution (Jerusalem: Magnes, 1989).

Waldow, З. E. von, Social Responsibility and Social Structure in Early Israel', Catholic Biblical Quarterly 32 (1970), pp. 182–204.

Weinfeld, W, 'The Origin of Humanism in Deuteronomy', Journal of Biblical Literature 80 (i96i), pp. 241–249.

Wilson, Robert R., 'Ethics in Conflict: Sociological Aspects of Ancient Israelite Ethics', in Susan Niditch (ed.), Text and Tradition: The Hebrew Bible and Folklore (Atlanta: Scholars Press, 1990), pp. 193–205.

3. Экономический ракурс

До настоящего времени мы рассмотрели два ракурса ветхозаветной этики. Сначала мы показали богословский ракурс и увидели, насколько важно иметь ясное представление о личности, характере и «биографии» Яхве, Бога Израиля. Затем мы перешли к социальному ракурсу и рассмотрели самосознание Израиля как общины, находящейся в завете с Яхве, народа, живущего среди прочих народов. Теперь мы переходим к третьему ракурсу — экономическому.

Земля, в которой Израиль жил в ветхозаветные времена, имела первостепенное значение в их отношениях с Богом. Она была не просто местом, в котором им выпало жить, или материальной ценностью, важной для ведения сельского хозяйства. Кроме того, она не считалась просто недвижимостью, собственностью, которую можно было продать или купить. Для Израиля земля имела центральное богословское и нравственное значение, и любое описание ветхозаветной этики должно это учитывать. В первую очередь это относится к нам, христианским толкователям, потому что средоточие нашей веры — личность, а не место, Иисус Христос, а не святая земля или святой град. Мы считаем себя интернациональным сообществом, рассеянным по всей земле, и не привязанным к какой–либо территории, которая необходима для нашего спасения и отношений с Богом через Христа. В результате большинство христианских подходов к Ветхому Завету упустили центральную богословскую роль земли. Ее значение мы низвели до фоновых декораций в виде красочных карт в конце наших Библий или иллюстрированных статей в библейских энциклопедиях.[49]

Прежде всего, я предлагаю краткий обзор того, какова была роль земли в ветхозаветных повествованиях, где земля, похоже, становится одним из персонажей сюжета. Затем я рассмотрю две дополнительные темы в израильском богословии земли: божественный дар и принадлежность Богу. С одной стороны, земля принадлежала им по обетованию, как дар от Яхве, с другой стороны, земля все еще принадлежала Яхве, и он отстаивал нравственные принципы ее использования. В заключении я покажу, что земля являлась лакмусовой бумажкой для отношений Израиля с Богом. Таким образом, земля в экономическом аспекте служила мерилом состояния дел в двух других аспектах: жизни Израиля как сообщества и отношениях с Богом.

Земля обетованная. Исторический экскурс

Библейская история спасения начинается с Божьего обетования Аврааму, хотя следует заметить, что пророчество о Божьем искупительном намерении появляется раньше. Так называемое протоевангелие (первое провозглашение евангелия) в Быт. 3, 15 уверяет, что, в конечном итоге, человечество (семя жены) одолеет пришедшее в историю зло (семя змея). Традиционно христиане считают, что это обетование исполнилось в Иисусе, который, будучи человеком (семя жены), одержал победу над властью сатаны (семя змея). Повествование о потопе демонстрирует одновременно и Божий суд над человеческой порочностью и Божью искупительную благодать посредством спасения Ноя в ковчеге. С точки зрения богословия потоп является прототипом обеих сторон Божьей деятельности в отношении проклятой земли: разрушение и обновление. Старый порочный мир погиб, начался новый мир, когда семья Ноя и все животные ступили на гору Арарат. В Быт. 8,15–17 можно услышать отчетливое эхо истории творения. И все же это был тот же старый мир, все еще не омытый от греха, о чем свидетельствует последующее повествование. Тем не менее, вся история становится не только знаком того, что Бог будет верен жизни на земле в продолжение ее существования (засвидетельствованной радугой в завете с Ноем), но и свидетельством грядущего суда и обновления — нового творения (2 Пет. 3, 3–13).

Поэтому не удивительно, что обетование Аврааму, фактически положившее начало делу искупления в истории, включало в себя землю как фундаментальную составляющую обетования (Быт. 12, 7; 15, 7.18–21; 17, 8 и пр.). Если подсчитать количество упоминаний земли в обетованиях патриархам, то она явно занимает главенствующее место. Из сорока шести обетовании в текстах от Бытия до Судей только семь не упоминают о земле, тогда как двадцать девять говорят исключительно о ней (в Быт. 28, 4, например, «благословение Авраама» просто означает обладание землей).[50] Таким образом, земля становится неизменным участником всей последующей ветхозаветной истории.

Как всегда, важно позволить Ветхому Завету говорить к нам не через случайно выбранные отрывки или разделы, но через все повествование. Сделав так, мы сразу обнаружим, что главная тема великой истории, начинающейся в Пятикнижии, продолжающейся в книгах Иисуса Навина и Судей и далее до установления территориальных границ царства Давида, — это исполнение обетования и обладание землей. И напротив, повествовательные и пророческие тексты, описывающие тяжелые столетия монархии, подводят нас к трагической утрате земли и Вавилонскому плену. А в поздних текстах ветхозаветного канона главными темами в пророческом и историческом описании являются возвращение в землю и ее повторное заселение после Вавилонского пленения.

Обетование и ожидание

Пятикнижие создает атмосферу напряженного ожидания земли. Дэвид Клайнс (David Clines) считает обетование земли одной из трех составляющих обетования Аврааму: семени (или потомков), благословения и земли. Предлагая очерк тем всего Пятикнижия, Клайнс показывает, что первая из них (семя — потомство, которое станет великим народом) исполняется в начале книги Исхода: потомки Авраама становятся, как обещано, великим народом. Вторая тема (благословение через отношения завета с Господом) провозглашается исходом и утверждается у Синая. Однако третья тема (обещание земли и обладание ею) остается открытой в Пятикнижии. Таким образом, говорит Клайнс, главная тема Пятикнижия — частичное исполнение обетования Аврааму. Исполнение обетования для народа уже в прошлом — и все еще в будущем. В таком же состоянии народ Божий оказывается к концу Вавилонского пленения, и, можно сказать, на каждом этапе своего странствия с Богом.[51]

Книга Бытия описывает патриархов как странников, не имеющих своей земли, кроме приобретенного с трудом места для погребения (Быт. 23), и завершается описанием поселения всей семьи в Египте. Однако земля не выпала из поля зрения, потому что в конце книги мы слышим исполненные уверенности слова Иосифа о том, что Бог не забыл свое обетование и обязательно исполнит его.

Книга Исхода начинается напоминанием о Божьем намерении исполнить это обетование (Исх. 2, 24; 3, 8.17; 6, 2–8). После того как в ходе знаменательных событий, описанных в первых девятнадцати главах, Израиль был освобожден, организован и связан заветом у Синая, читатель думает, что до завоевания земли (третья составляющая обетования Аврааму) остался последний шаг. Однако прежде необходимо подробно описать все сложные детали убранства скинии, и не один раз, а дважды! Урок понятен в свете молитвы Моисея: присутствие Господа среди Своего народа было более важным, чем дар земли (Исх. 33, 15–16). Без этого присутствия бессмысленно было двигаться дальше. Поэтому книга Исхода заканчивается славой присутствия Бога, сошедшей на скинию собрания и сопровождавшей израильтян во всех их будущих странствиях (Исх. 40, 34–38). Но Израиль все еще не в земле обетованной.

Книга Левит также задерживает повествование, представляя подробное описание законов. Однако в заключительной части книги, которую часто называют Кодексом святости, земля снова возвращается в поле зрения. Многие законы в этой книге написаны для жизни в земле после завоевания. Здесь земля персонифицирована как посредник Божьего благословения или проклятия. Она представлена «извергающей» нынешних обитателей за их беззаконные пути, и повторит это с израильтянами, если те будут подражать им (Лев. 18, 24–28; 20, 22–24). Такое изгнание упоминается в Лев. 26, но вместе с уверением о неизменности обетования, данного патриархам (Лев. 26, 42–45). В этом заключительном обетовании мы снова слышим упоминание о земле, начиная с Божьего воспоминания завета с Авраамом и заканчивая заветом с поколением исхода.

Ожидание земли в книге Чисел подходит к кульминации в истории о соглядатаях, трусости народа, первой неудачной попытке вторжения и печальных десятилетиях, проведенных целым поколением в пустыне (Чис. 13—14). Смогут ли эти люди когда–нибудь захватить Ханаан? Сможет ли когда–нибудь исполниться обетование, данное Аврааму? Однако, в конце концов, тягостные странствия по враждебным территориям подходят к завершению, когда все колена разбили стан в долинах Моава, и осталось только перейти Иордан. Пророчества Валаама уверяют читателя, что Бог благоволит к Израилю. (Чис. 23—24). Но затем предложение представителей колена Рувима и Гада создает напряженный момент в нашем ожидании (Чис. 32). Неужели они совратят весь народ к жизни не на той стороне Иордана? Эта угроза дипломатично решена, и книга Чисел заканчивается на оптимистичной ноте, представляя карту Ханаана, который перекроен так, чтобы дать пристанище победоносным израильтянам, — хотя фактически они еще не овладели землей обетованной.

Читатель ожидает, что в заключительной части Пятикнижия мы наверняка окажемся в земле обетованной. Но нет! Второзаконие начинается и заканчивается в Моаве. Можно сказать, что Второзаконие начинается и заканчивается неудачей — прошлой и будущей. Сначала нам представлено подробное обобщение истории с общим призывом к послушному повиновению в завете (Втор. 1—11). Затем начинается главная часть книги, посвященная закону, — некоторые старые законы изменены, введены новые (Втор. 12—26), но все они говорят о жизни в земле, которую им еще предстоит занять. В конце книги Второзакония сама земля одновременно станет ареной Божьего благословения или проклятия, в зависимости от послушания или непослушания народа (Втор. 28–30). Наконец, после песни и благословения Моисея, Второзаконие завершает всю величественную структуру Пятикнижия трогательным описанием его смерти. Моисей привел свой народ к месту, которое находилось в одном дне пути от земли обетованной, но сам не ступил на нее (Втор. 34). Таким образом, история народа Божьего заканчивается, как и начиналась, с обетования земли Аврааму (Втор. 34, 4)) но это обетование все еще не исполнилось. Гарри Орлински так обобщает центральное место земли в Пятикнижии:

Начиная с Исхода и далее, включая описание богоявления у горы Синай (независимо от даты его написания и редактирования), все законы, связанные с землей, делают ударение на приход и вхождение в землю обетованную, а также на качество жизни сообщества, которое должно жить там. Законы, описанные в Исх. 21 и далее, изготовление скинии и ее принадлежностей (Исх. 25 и далее), ритуальные законы священнодействия (большая часть книги Левит и Чисел) — все это, благодаря их авторам, составителям и редакторам, относилось к созданию и качеству сообщества Израиля после того, как Бог исполнил свою клятву поселить народ в земле, в которой их предки жили как странники.[52]

Расселение и борьба

Книга Иисуса Навина начинается словами, которые читатель уже и не надеялся услышать: «Встань, перейди через Иордан сей, ты и весь народ сей, в землю…» (Нав. 1, 2). Таким образом, главной темой всей книги является земля — вторжение в нее, завоевание и раздел. Заканчивается она так же, как и Второзаконие — обновлением завета (Нав. 23—24), однако теперь обетование земли уже свершившийся факт, а не надежда на будущее. Теперь Израиль обладает землей.

Однако книга Судей говорит, что земля не была захвачена полностью. Земля обетованная становится полем брани, на котором длительные периоды поражений сменяются трудными и кратковременными победами. Мы в ожидании, но уже не того, войдет ли народ в землю, а останется ли он жить в ней.

Первая и Вторая книги Царств говорят о нападении филистимлян, которые поставили под угрозу безопасное владение землей. Последний и величайший из судей, Самуил, одерживает победу и сдерживает натиск филистимлян до тех пор, пока правит Израилем (1 Цар. 7). Однако первый царь Израиля, избранный, чтобы повести Израиль против филистимлян (1 Цар. 8, 20), перед своей смертью становится свидетелем того, как враги народа Божьего проникли в Ханаан, практически разделив землю обетованную пополам (1 Цар. 31). Что же случилось с обещанными безопасными границами земли (Быт. 15, 18–19; Исх. 23, 31; Чис. 34, 1–12)? Только благодаря постоянным победам и долгому правлению Давида Израиль, наконец, зажил мирно в безопасных границах, охватывающих обещанную территорию (2 Цар. 8; 10). Наконец обетование было исполнено.

Злоупотребление и утрата

Однако после этого обетование земли не исчезает из продолжающейся истории Ветхого Завета. Накопившееся в народе бремя угнетения и несправедливости, которое предвидел и о котором предупреждал Самуил (1 Цар. 8, 10–18), проявилось во время правления Соломона и стало государственной политикой при его сыне Ровоаме, когда царство разделилось на две части (3 Цар. 12).

В продолжение столетий после правления Соломона земля становится центром постоянной борьбы между силами угнетения, жадности, эксплуатации, с одной стороны, и протеста пророков, с другой. В IX веке до P. X. Илия выступил против Ахава и Иезавели после смерти Навуфея (3 Цар. 21). А в VIII столетии Амос поверг в шок Северное царство

Израиля угрозой, которая не встречалась у ранних пророков: Господь изгонит свой народ из земли, отправив их вместе с царями в изгнание (Ам.5,1–6; 6,7; 7,10–17). Пророчество Амоса для Северного царства исполнилось приблизительно через четверть столетия: в 721 году до P. X. ассирийцы разрушили царство. Десять северных племен отправились в рассеяние, из которого они так и не возвратились. В последующие полтора столетия пророки Иудеи — Михей, Исайя, Иеремия — продолжали предупреждать народ о грядущем суде над Иерусалимом. Иеремия мужественно провозгласил эту весть в храме (Иер. 7, 1–15), напоминая о разрушении святилища в Силоаме в доказательство своих слов. Если рассматривать подобные угрозы в свете ортодоксальных догматов веры Израиля в Божье обетование и Божий дар земли, то они выглядели как заговор (и в самом деле некоторые представители иерусалимских правящих кругов отнеслись к Иеремии как к предателю). Тем не менее, подобные предупреждения возвещали все пророки перед рассеянием и до кульминационного события, подтвердившего их слова, — разрушения Иерусалима и изгнания иудеев в Вавилон в 587 г. до P. X.

В этом событии исполнились предостережения закона (Лев. 26; Втор. 28) и угрозы пророков. Поколение израильтян, родившихся после изгнания, осознало, что означает нести приговор Господа и жить без собственной земли. Боль изгнания можно прочувствовать в таких отрывках, как Пс. 136 и Книге Плач Иеремии. Жизнь без земли вряд ли вообще можно назвать жизнью Божьего народа. Иезекииль, живший в Вавилоне с первым поколением изгнанных евреев, записал их слова: «Иссохли кости наши, и погибла надежда наша, мы оторваны от корня» (Иез. 37, 11). Они чувствовали себя так, словно находятся в могиле; как поле брани, усыпанное костями после сражения — мертвых, не захороненных, испытывающих на себе Божий гнев. Именно так описывает их Иезекииль в видении о долине сухих костей, которое столь же точно отражало тогдашнее состояние изгнанного народа, сколь захватывающе и оптимистично представляло будущее (Иез. 37, 1–14).

Надежда и восстановление

Несмотря на это, Израиль все еще оставался народом Божьим, хотя и испытывал всю тяжесть проклятия, записанного в завете. Бог не отверг их. Те же тексты, что говорят о суде и утрате земли, говорят о будущем восстановлении народа Божьего в своей земле. Господь не забыл свое обещание Аврааму и не отказался от своего права на землю.

Многие пророки, особенно Иеремия и Иезекииль, в этот тяжелый период укрепляли надежду на возвращение в обетованную землю. Иеремия засвидетельствовал веру в собственную весть смелым приобретением земли у своего родственника Анамеила (осуществляя свое право родственника на выкуп) тогда, когда Иерусалим был уже почти захвачен врагами, а сам пророк находился в темнице (Иер. 32). Сам Иеремия так и не воспользовался купленным участком, а поскольку он не был женат, то не было наследника, которому он мог бы передать ее. Приобретение им надела земли было символическим актом, видимым проявлением его веры в Божье обетование, что после суда и рассеяния «будут покупать поля в земле сей, о которой вы говорите: ?это пустыня, без людей и без скота; она отдана в руки Халдеям'… ибо возвращу плен их, говорит Господь» (Иер. 32, 43–44). Восстановление отношений между Господом и его народом было ознаменовано возвращением народа Божьего в свою землю и описано языком нового исхода (Ис. 43, 16–21; Иер. 23, 7–8). Колесо очертило полный круг.

Суть подобного очерка ветхозаветной истории заключается в том, чтобы показать, что земля — одна из ее главных тем. Она не просто нейтральная сцена, на которой разворачивается драма. Земля в любом из вышеупомянутых контекстов — обетования, завоевания, совместного обладания, использования и злоупотребления, утраты и восстановления — была фундаментом богословия Израиля. История народа Божьего — это история спасения, и мы видели, что социальное устройство Израиля отражало цель и образ искупления. То же самое теперь можно сказать об экономической роли земли в ветхозаветной истории Израиля.[53] Земля также отражала образ искупления, потому что социальное устройство Израиля было тесно связано с экономическими вопросами раздела, владения и использования земли. Следовательно, если земля имела такое большое значение для богословия Израиля, значит, это должно быть важным для ветхозаветной этики. Это я и намерен сейчас показать.

Еще в 1943 году[54] Герхард фон Рад (Gerhard von Rad) выделил две главные концепции земли в религиозных документах Израиля. Он назвал их «исторической» и «культовой» концепцией. Первая была основным исторически сложившимся мнением, встречающимся в Торе и повествованиях, что земля была обещана Господом Израилю и затем в свое время отдана ему. Такое понимание, как мы уже видели, восходит еще к патриархам. Суть второй концепции, которую фон Рад назвал культовой,[55] состояла в том, что земля принадлежала Господу, и он был ее законным хозяином. Таким образом, он подчеркивает различие между «землей Яхве» и «землей обетованной», на что указывает название его статьи. Наиболее ясное утверждение права собственности Господа на землю встречается в Лев. 25, 23: «Землю не должно продавать навсегда, ибо моя земля». Это заявление сделано в контексте установления субботнего и юбилейного года, в которые провозглашается исключительное право собственности Господа на землю. Фон Рад включил в культовую концепцию земли законы, касающиеся первых плодов жатвы, десятин, остатков на полях для нищих и прочее. Все это, говорит он, «несомненно должно истолковываться в свете убеждения, что Яхве — законный хозяин земли и, следовательно, требует признания своего права собственности на ее обитателей».[56]

Эти два аспекта богословия земли в Израиле (божественный дар и божественная собственность) помогают классифицировать некоторые базовые принципы, относящиеся к ветхозаветной этике.[57] В двух последующих главах мы подробнее рассмотрим их практическое значение. Здесь нас интересует общий богословский взгляд на землю, который мы находим в Ветхом Завете. С социологической и идеологической точек зрения в сообществе Израиля в продолжение столетий было не все так просто и однозначно. Норман Хабель находит не менее шести различных идеологических представлений о земле в текстах Ветхого Завета, и отмечает отсутствие между ними какого–либо единства. Он считает, что различные богословские представления обусловлены наличием разных групп в израильском обществе, которые и составляли идеологические «права», оправдывавшие их притязания на обладание землей. Тем не менее, такие отличия вполне могут быть преувеличены.[58] С точки зрения богословия и этики, говоря о земле, мы можем выделить две основные темы: божественный дар и божественная собственность. Их влияние ощутимо во всех книгах ветхозаветного канона в продолжение всей истории народа Божьего. Поэтому к этим двум темам мы теперь и обратимся.

Земля – дар Бога

Как показывает исторический экскурс, обетование земли предкам Израиля и его историческое исполнение в даровании земли их потомкам составляют главную тему Пятикнижия и ранних исторических книг. Израиль получил землю для жительства именно потому, что Господь дал ее. Такое представление о даровании земли оказывало сильное влияние на мышление и жизнь в Ветхом Завете.

Зависимость Израиля от Бога

Во–первых, это было провозглашением зависимости Израиля. С самого начала Аврам был призван оставить свою родину и отправиться в землю, о которой он ничего не знал, пока не добрался туда. Повествования о патриархах рассказывают, что предки Израиля были странниками и пришельцами. Израильтянин, вероятно, подразумевая Иакова, говорил: «Отец мой был странствующий Арамеянин» (Втор. 26, 5). И в самом деле, неизменной чертой израильского самосознания было то, что они начали и продолжали свой путь в истории как «странники и пришельцы».[59] Таким образом, Израиль не мог предъявить исконных прав на свою землю. Они не были «сынами земли». Они обладали землей исключительно благодаря тому, что Бог избрал Авраама и дал ему обетование. Да и само их существование как нации было обязано этому историческому прецеденту. Все это ярко запечатлелось в сознании израильтян во время подготовки к вторжению, как показывает книга Второзаконие.[60] Они не должны были возомнить, что Бог выполняет перед ними какое–то обязательство. Наоборот, они были на Божьем попечении, полностью зависели от его любви и верности. Если они получили в дар землю исключительно по Божьему милосердию, то все остальное тем более зависело от него. Поэтому у них не было причин для превозношения и хвастовства.

Они не могли хвалиться численным превосходством: «Не потому, чтобы вы были многочисленнее всех народов, принял вас Господь и избрал вас, — ибо вы малочисленнее всех народов, — но потому, что любит вас Господь, и для того, чтобы сохранить клятву, которою он клялся отцам вашим…» (Втор. 7, 7–8). Кроме того, они не могли хвалиться собственноручно заработанным богатством и тем самым заявить об экономической независимости: «Чтобы ты не сказал в сердце твоем: 'моя сила и крепость руки моей приобрели мне богатство сие', но чтобы помнил Господа, Бога твоего, ибо он дает тебе силу приобретать богатство, дабы исполнить, как ныне, завет свой, который он клятвою утвердил отцам твоим…» (Втор. 8, 17–18). Менее всего они могли претендовать на какое–либо нравственное превосходство: «Не за праведность твою и не за правоту сердца твоего идешь ты наследовать землю их, но за нечестие народов сих Господь, Бог твой, изгоняет их от лица твоего, и дабы исполнить слово, которым клялся Господь отцам твоим…» (Втор. 9, 5).

Убеждение, что земля подарена, помогало Израилю сохранить правильные отношения с их Богом. К Господу нельзя было относиться так же, как к богам прочих народов: как к номинальному главе их нации или просто защитнику их территории. Без Бога израильтяне вообще не были бы народом и не имели бы никакой земли. Их пребывание на земле полностью зависело от их Господа. Впоследствии они убедились, что непослушание могло бы стать причиной изгнания их с земли, если бы не масштабный Божий план для всего человечества, который должен быть доведен до конца. Зависимость израильтян была абсолютно обоснованной, поскольку покоилась на надежном Боге.

Надежность Бога

Во–вторых, дар земли был провозглашением надежности Бога. Каждая жатва напоминала Израилю об этом. Земля, урожай с которой они собирали, не всегда принадлежала им. Было время, когда они и вовсе отказывались от нее, о чем с горечью напоминали рассказы о ропоте в пустыне. Но Господь исполнил свое обетование праотцам, даже несмотря на их упрямство. Надежность Господа не знала пределов: «Ибо вовек милость его» (Пс. 135).

Сила веры в надежность Господа ощутима не только в поклонении, но и во многих вероисповедных утверждениях, которые произносил израильтянин, принося первые плоды своего урожая в святилище. Стоит ощутить этот символ веры в его полноте. После указаний принести корзину с плодами к алтарю, ему сказано следующее:

Ты же отвечай и скажи пред Господом Богом твоим: отец мой был странствующий Арамеянин, и пошел в Египет и поселился там с немногими людьми, и произошел там от него народ великий, сильный и многочисленный; но Египтяне худо поступали с нами, и притесняли нас, и налагали на нас тяжкие работы; и возопили мы к Господу Богу отцов наших, и услышал Господь вопль наш и увидел бедствие наше, труды наши и угнетение наше; и вывел нас Господь из Египта рукою сильною и мышцею простертою, великим ужасом, знамениями и чудесами, и привел нас на место сие, и дал нам землю сию, землю, в которой течет молоко и мед; итак вот, я принес начатки плодов от земли, которую ты, Господи, дал мне.

(Втор. 26, 5–10)

Хотя поводом для такого заявления была благость Бога, выраженная через плодоносность природы, но ударение стоит на верности и силе Бога, контролирующего историю. Кульминация этого публичного возвещения — дар земли, потому что земля была главным, осязаемым доказательством надежности Господа. В нескольких лаконичных фразах израильтянин напоминал себе историю, которая охватывала несколько столетий и все же стала полностью современной благодаря урожаю, который он только что собрал. И он мог объединить всю эту историю и урожай в единой теме исполнения Божьего обетования в даровании земли. Это было величайшим видимым доказательством надежности Бога Израиля. (Если бы наши христианские праздники жатвы содержали такое же ощущение истории и верности Божьей искупительной цели!) Именно поэтому Господь был Богом, достойным послушания.

Реакция Господа на поведение людей была последовательной и предсказуемой, а не произвольной прихотью. Ему можно было угодить, но не ублажить. Сама земля своим существованием, как контекст истории Израиля, ежедневно провозглашала, что Господь был Богом, исполняющим свои обетования. Господь был надежным и верным.

Подтверждение заветных отношений

В третьих, объединяя оба упомянутые выше пункты, дарование земли служило подтверждением отношений Бога с Израилем. Израильтяне знали, что являются народом Яхве потому, что он даровал им свою землю. И этот дар утверждал отношения, скрепленные заветом с Авраамом и заветом, заключенным у Синая со всем народом. Как отмечает Гарри Орлински, земля была «краеугольным камнем завета Бога с Израилем».[61]

Еще одним способом, с помощью которого выражались данные отношения, было использование понятия наследие для описания земли. Еврейское слово nahala от корня глагола nhl, говорит обо всем, что является законной частью; чем–то, что принадлежит человеку по праву. В Ветхом Завете слово используется в контексте взаимоотношений Господа, Израиля и земли. Чаще всего упоминается, что земля принадлежит Израилю (Пс. 104, 11). Но иногда можно прочесть, что земля принадлежит Господу (Исх. 15, 17; 1 Цар. 26, 19; Иер. 3, 19). Израиль также принадлежит Господу (Втор. 32,8–9; Пс. 32,12). И иногда — поразительная перестановка — Господь принадлежит Израилю (Иер. 10, 16; Плач З, 24).[62]

В контексте семейных отношений это понятие говорит о наследии, которое передается от отца к сыну или сыновьям. Таким образом, если говорить о земле как о наследстве Израиля метафорически, это подразумевает сыновние отношения Израиля и Бога. Интересно, что в повествовании об исходе Бог говорит об Израиле как о «своем первородном сыне» (Исх. 4, 22), которого он требует освободить из плена, намереваясь привести его в землю обетованную. Ситуация в Египте была невыносимой. Зачем первородному сыну Господа изнывать в чужой стране, когда его ожидало собственное наследие? Язык наследования не часто встречается в книге Исхода (ср. 15, 17; 32, 13), но он выходит на передний план в книге Второзакония. Слово, которое часто переводится как «давать в удел», «отдать во владение», часто употребляется в связи с наследием. В некоторых отрывках земля прямо называется наследием (Втор. 4, 21.38; 12, 9; 15,4; 19, 10; 26, 1), а в других Израиль назван сыном Божьим или потомком (Втор. 14, 1; 32, 5–6.18–19; и метафорически Втор. 8,5). Язык межличностных отношений звучит достаточно сильно.

Подобно тому как дар земли был Божьим делом и никак не был связан с заслугами народа, так же обстоит дело и с его усыновлением. Израиль принадлежал Богу не потому, что народ избрал его, а потому, что Господь родил их (Втор. 32, 6.18).

Совершенно ясно, что Израиль стал сыном Яхве не в результате своего выбора или поступка. Их статус и все, что с ним связано, ни в коем случае не зависели от действия или заслуг Израиля. Израиль — первородный сын Яхве только потому, что он вызвал их к существованию как нацию, точно так же они народ Божий только по той причине, что Яхве 'излил свою любовь' на них и избрал их для себя

(Втор. 7, 6–7).[63]

Здесь мы видим близкую взаимосвязь между богословием земли Израиля (экономический ракурс) и их уникальными отношениями с Богом (богословский ракурс). Одно является видимым проявлением другого.

Имущественное право

В–четвертых, именно историческая традиция дара земли дала начало понятию имущественного права в Израиле. Мы уже отчасти видели это в приведенном выше отрывке о празднике жатвы. Израильский крестьянин говорит о «начатках плодов от земли, которую ты, Господи, дал мне». Не «нам», а «мне». Израильтянин понимал, что земля не только достояние народа (хотя то же, например, говорится во Втор. 19, 3; Иез. 35, 15 о национальной территории). Концепция национальной территории включала землю, которой владел от имени народа царь — их представитель (в ханаанской системе цари владели землей небольших городов–государств, которыми управляли). Но израильтяне противились такой концепции. Идея дарования земли просочилась, если можно так выразиться, до самого низшего социального слоя, так что каждое отдельное семейство могло утверждать, что их право на землю гарантировал сам Господь. Таким образом, как в отношении небольших наделов земли, принадлежавших каждому семейству, так и в отношении территории целых племен или всей нации использовалась терминология наследия или собственности. Эти небольшие семейные участки также считались даром Божьим.

Такой принцип лежит в основе текстов Чис. 26 и 34, а также Нав. 13—19, которые описывают раздел земли. Об этом неоднократно упоминается как о разделе «по племенам их», то есть по подгруппам семейств в составе колена. Для нас эти подробные списки распределения земли могут показаться скучными, но для Израиля они имели важное значение: земля должна быть разделена беспристрастно, чтобы каждое семейство имело свою часть в общенациональном наследии. Господним даром земли своему народу должны были воспользоваться все люди, владея гарантированными наделами земли, принадлежащими семействам Израиля. Следовательно, права собственности зиждились не на естественном праве, коммерческих сделках или грубой силе. Они основывались на богословии дара земли. Земельные участки были наделами божественного дарителя, и, таким образом, управлялись по доверенности от Бога.

Именно это убеждение лежит в основе реакции Навуфея на предложение царя Ахава, которое кажется нам достаточно безобидным. Ахав предложил Навуфею продать свой виноградник или обменять на другой участок земли. Но реакция Навуфея была резкой: «Сохрани меня Господь, чтоб я отдал тебе наследство отцов моих!» (3 Цар. 21,3). Восклицание дословно вторило словам Бога. Господь действительно запретил это.[64] Этот участок земли на самом деле не принадлежал Навуфею, чтобы он мог подарить, продать или обменять его. Он получил его в пользование от Господа ради блага своей семьи. Это не было просто вопросом прав человека или естественной справедливости. Это было непреклонное соблюдение права члена народа Господня отстаивать ту часть национального наследия, которую Господь выделил для его собственного семейства. Знаменательно, что единственным способом, благодаря которому Ахав мог заполучить виноградник, было ложное обвинение Навуфея в богохульстве — преступлении, из–за которого тот лишался права принадлежать Божьему народу. Его побили камнями, а землю конфисковали (3 Цар. 21, 11–16). Весь инцидент показывает, насколько тесно обладание наделом земли связано с личной принадлежностью к завету.

Гнев пророков

В–пятых, убежденность в том, что земля была даром Господа, является причиной выступлений пророков против экономической эксплуатации. Продолжение упомянутого выше случая с Навуфеем хорошо иллюстрирует это. Едва улеглась пыль после побития Навуфея камнями, как Илия обрушился на Ахава, когда тот уже осматривал свое несправедливо добытое владение. Весть Илии была резкой и простой: Бог гневается на твое коварное преступление и накажет тебя подобным же образом (3 Цар. 21, 17–22). Яхве дал Израилю землю, чтобы она была местом, где крестьяне, подобные Навуфею, могли бы жить в безопасности. Ахав и Иезавель, уничтожив Навуфея, попрали этот принцип и заменили его ханаанским обычаем, согласно которому монарх мог взять все, что ему захотелось. К сожалению, судьба Навуфея стала одной из многих, как показывает последующая история. Как и предсказывал Самуил (1 Цар. 8, 10–18), цари отнимали землю и отдавали ее своим слугам. Появилась богатая царственная элита, которая все больше попирала традиционную израильскую систему неотчуждаемого семейного владения землей. Все большее количество людей лишалось своих потомственных земель и ввергалось из–за бремени долгов в состояние рабства на земле, которая когда–то принадлежала им, а теперь находилась в руках богатого и властного меньшинства. Выступив в защиту обездоленных, пророки беспощадно обличали коррупцию и рабскую эксплуатацию. Вот что пророки говорили от имени Господа, Бога, который даровал землю:

Горе замышляющим беззаконие

и на ложах своих придумывающим злодеяния…

Пожелают полей и берут их силою,

домов, — и отнимают их;

обирают человека и его дом,

мужа и его наследие.

(Mux. 2, 1–2)

'

Горе вам, прибавляющие дом к дому,

присоединяющие поле к полю,

так что другим не остается места,

как будто вы одни поселены на земле.

(Ис. 5, 8)

В каком бы месте вы ни открыли книги пророков, такое возмущение экономической несправедливостью упоминается либо прямо, либо косвенно. В свете представленных выше принципов мы можем видеть, что такая пророческая весть исходила не только из общей обеспокоенности правами человека, хотя для всех абсолютно очевидно, что происходившее было явно несправедливым и чудовищным. Это даже не столько экономическая проблема, сколько глубоко духовная. Все, что угрожало экономической жизнеспособности семьи или лишало их части Господней земли, было угрозой принадлежности этой семьи к народу завета. Утрата земли была не просто экономической катастрофой, она касалась самих отношений людей с Богом.[65]

Однако наибольшее возмущение пророков вызывало то, что сами израильтяне столь немилосердно угнетали своих же собратьев. Самым ужасным было то, что для этого они использовали землю, величайший знак всеобщего Божьего благословения. Одна часть народа Господня отнимала у другой то, что было даром Господа и правом каждого израильтянина: свободу и землю. Такая внутренняя эксплуатация была запрещена законом на основании равенства всех израильтян как освобожденных Богом рабов (Лев. 25, 42–43.53–55). Но теперь беззащитных и слабых враг уничтожал изнутри.

Народ же, который был прежде моим,

восстал как враг…

Жен народа моего вы изгоняете

из приятных домов их;

у детей их вы навсегда

отнимаете украшение мое.

(Mux. 2, 8–9)

Экономическая эксплуатация — это нравственное зло, которое можно осудить на том основании, что все люди одинаково созданы Богом (о чем говорится в Притч. 14, 31; 17, 5). Но когда эксплуататор и его жертва — члены одного народа Божьего, и когда средства эксплуатации — высший дар Бога своему народу, тогда зло проявляется «во всей своей красе», и верность пророческих обвинений становится очевидной.

Земля — собственность Бога

Циник может испытывать соблазн сбросить со счетов пророческое осуждение, говоря, что если земля подарена Израилю, то народ волен делать с ней все, что захочет, и даже злоупотреблять этим. На это можно дать два ответа.

Дарственная завета

Во–первых, недостаточно просто сказать, что Господь даровал землю Израилю, не учитывая контекст дарования, то есть — завет и взаимные обязательства. Земля была основным свидетельством не только верности Господа своему народу, но также обязанностей Израиля перед Господом согласно завету. Гарри Орлински подчеркивает этот тезис (хотя использование им понятия «контракт» в отношении завета вносит некоторые ненужные оттенки).

В соответствии с заветом, который Господь заключил с патриархами, а также с Израилем, каждая из сторон контракта поклялась его исполнять. Бог даровал народу землю Ханаанскую. Однако, это не «нечто, подаренное безвозвратно, что–то, чем можно распорядиться по собственному усмотрению»… Еврейская Библия представляет завет как… вполне правовой и обязательный обмен обязательствами и вознаграждениями для каждой из двух договаривающихся сторон. Если Бог становился божеством исключительно Израиля, если он даровал землю Ханаанскую только ему, то народ, в свою очередь, должен был признавать только Бога и поклоняться только ему, и никакому другому популярному божеству, каким бы могущественным и притягательным оно ни казалось. Это торжественное соглашение Бога и Израиля не было подарком без каких–либо условий как со стороны Бога, так и патриархов или Израиля; наоборот, это был нормальный и обоснованный пример взаимных уступок, принятых для любого контракта, заключаемого сторонами по доброй воле.[66]

Более того, Орлински доказывает, что глагол natan, который обычно переводится «давать», часто имеет более узкое значение «передавать, передавать по договору, передавать права», когда используется со словом земля. Бог передал землю Ханаанскую Израилю как часть псевдоюридического соглашения, заключенного посредством завета с Авраамом и затем с Израилем у Синая. Это был не просто произвольный и безусловный дар, но правомочный акт дарения, составлявший, отныне и впредь, часть всего комплекса их отношений. Следовательно, от Израиля, обладавшего в рамках завета даром, требовалось исполнение обязательств перед дарителем.

Земля Яхве

Во–вторых, акт дарения земли Израиль не мог расценивать как право на ее произвольное использование, потому что земля все еще принадлежала Яхве. Он сохранил высшее право владения и, следовательно, право нравственной власти над тем, как ее использовать. Намек на это божественное обладание землей встречается в одном из самых ранних произведений израильской поэзии — песни Моисея в Исх. 15. В ней восхваляется чудо исхода и предвосхищается приход в землю, которая описана как (в обращении к Богу) «жилище святыни твоей» (Исх. 15, 13), «гора достояния твоего» (Исх. 15, 17) и «место, которое ты сделал жилищем себе, Господи» (Исх. 15, 17). Другими словами, земля Ханаанская, в которую Господь собирался ввести Израиль, уже принадлежала Господу (а не богам живших там народов). Еще одна ранняя поэма упоминает «землю свою и народ свой» (Втор. 32, 43), вновь говоря о Господе как о хозяине земли.

Однако наиболее ясное утверждение о божественном обладании землей встречается в Лев. 25, 23. Там Господь заявляет: «Моя земля: вы пришельцы и поселенцы у меня». В этом стихе интересно описание отношений израильтян с Господом в связи с землей. Понятие «пришельцы и поселенцы» (gerim wetosabim) обычно относилось к классу людей израильского общества, которые не имели собственной земли, и были либо потомками прежнего ханаанского населения, либо рабочими–эмигрантами. Подобные безземельные люди были полностью зависимы от израильского семейства, которое владело землей и давало им возможность там жить. До тех пор, пока семейство было экономически жизнеспособным, положение таких зависимых людей было безопасным. Но без подобной защиты они становились очень уязвимыми. Именно поэтому в законе часто говорится о добром и справедливом отношении к пришельцам.

В Лев. 25, 23 Господь представляет себя в качестве землевладельца, а израильтян как зависимых от него поселенцев. До тех пор, пока поддерживались их отношения, и предоставлялась его защита, они были в безопасности. Но если они восставали против его власти, он отнимал защиту, и израильтяне должны были быть готовы пожинать последствия: они вновь могли стать безземельными странниками. Вывод был ясен: «Будьте осторожны с тем, что вы делаете на моей земле и как вы с нею обращаетесь». Таким образом, социально–экономический феномен (зависимые работники в израильских семействах) был использован для образного описания богословских отношений (между Израилем как поселенцами и Господом как землевладельцем). Израильтяне обладают землей (они занимают и используют ее); однако земля принадлежит Господу. Следовательно, подобно всем поселенцам, израильтяне были подотчетны своему божественному хозяину, пользуясь его собственностью.

Еще одним способом рассмотреть притязания Бога на землю является сравнительный анализ с другими системами землевладения в некоторых существующих в то время культурах. В доизраильском Ханаане, например, всей землей владел царь, и его подданные жили и возделывали ее в качестве зависимых поселенцев, обычно обложенных тяжелым бременем налогов (ср. описание Самуила в 1 Цар. 8, 11–17). В израильском сообществе человеческая власть, которая могла привести к неравенству и угнетению, была недоступна отдельному человеку или группе людей, и только Бог мог претендовать на нее. Вся земля принадлежит Господу и поэтому только Господь имеет право требовать зависимости своего народа. Под господством человеческого царя–землевладельца народ был угнетаем. Под господством Бога–землевладельца израильтяне жили в свободе и равенстве.[67]

Ответственность израильтян

Равенство искупленных братьев, ныне рабов Божьих, неоднократно подчеркивается в Лев. 25. Если Господь — единственный хозяин земли, тогда ни один израильтянин не может относиться к земле так, будто она принадлежит ему, в том смысле, что он может делать с ней, что заблагорассудится. Он также не мог претендовать на землю другого израильтянина, кроме как по закону наследования и родства. Даже царь — всего лишь поселенец в земле Господа! Царь Ахав всего лишь поселенец, такой же, как крестьянин Навуфей.

Таким образом, выясняется, что концепция земли как божественного дара, с одной стороны, породила список прав народа и каждого человека в отдельности, а с другой — как божественной собственности — породила широкий спектр обязательств. Эти обязательства можно разделить на три категории: обязательства непосредственно перед Богом, обязательства перед своей семьей, обязательства перед ближним. Обязательства пред Богом за землю включали десятину, начатки плодов, прочие законы об урожае и закон о субботе, в той части, что относилась к земле: субботний год, возвращение долговых залогов и юбилейный год. Обязательства перед семьей включали фундаментальный закон неотчуждаемости, то есть землю нельзя было продавать и покупать на коммерческой основе, она оставалась в пределах рода. Этот принцип затем усилился прочими обязательствами перед родством, прямо или косвенно связанными с землей: процедуры выкупа, правила наследования и левиратного брака. Обязательства перед ближним включали массу гражданских законов, касающихся нанесения ущерба или небрежности в отношении собственности, мер предосторожности, уважения к целостности границ, щедрых остатках от жатвы, честном обхождении с наемными рабочими и даже рабочим скотом. Мы рассмотрим некоторые из этих законов и их применение в христианской этике более подробно в пятнадцатой главе.[68]

Тот факт, что такое большое количество подробных предписаний закона, связанных прямо или косвенно с землей, подпадают под эту категорию, говорит, что это самый всеобъемлющий из нравственных и богословских принципов. Убеждение, что земля принадлежит Господу и он требует от поселенцев отчета о ее использовании, делает землю центральным мотивом ветхозаветной этики. Все, что вы можете сделать в земле, на земле или с землей, подпадает под Божью нравственную оценку. Включена каждая сфера жизни, от главных вопросов защиты национальной территории до того, как вы обрезаете плодовые деревья. Основанная на таком принципе, выраженном столь просто (земля принадлежит Господу), ветхозаветная этика может быть одновременно всеобъемлющей и при этом глубоко практичной и конкретной. Это, в свою очередь, придает огромную парадигматическую силу данному измерению ветхозаветных текстов.

Земля — эталон завета

Теперь, после того как я очертил главные особенности богословия земли в Ветхом Завете, мне необходимо определить функцию, которую она осуществляла в рамках схемы нашего базового треугольника. Какова роль экономического ракурса в нашем целостном понимании ветхозаветной этики? Его функцию можно описать как мерило, или измерительный стандарт жизнеспособности двух других ракурсов. То есть экономическая область подобна лакмусовой бумажке, которая показывает, какие отношения у Бога с Израилем (ракурс А), а также то, насколько социальное устройство в Израиле соответствует статусу искупленного народа Божьего (ракурс В).

Земля и Бог

С точки зрения богословского ракурса показано, что в раннем Израиле осуществлялась продолжительная борьба с целью помочь израильтянам осознать, что Яхве, победоносный Бог их истории спасения, дал им землю, и от него зависит плодородие и урожайность. Склонность считать Ваалов, прежних божеств земли, ответственными за блага в экономической сфере, оказалась неизжитой со времени вторжения и до рассеяния.

Об этой проблеме напрямую говорил Осия, хотя она встречается уже во время Илии и длится до времени Иеремии. Говоря о прелюбодеянии Израиля с Ваалами как с «любовниками» и осуждая израильтян за приписывание богам Ханаана того, что на самом деле они получали от Господа, Осия заявляет:

Ибо говорила: «Пойду за любовниками моими,

которые дают мне хлеб и воду,

шерсть и лен, елей и напитки»…

А не знала она, что я,

я давал ей хлеб и вино и елей…

(Ос. 2, 5.8)

Ирония была в том, что Израиль явно не воспринимал это как вероломство по отношению к Господу. Разве они не поклонялись

Господу, соблюдая все установленные им праздники, субботы и тому подобное (Ос. 2, 11)? Однако такое поклонение было пустым, формальным. На самом деле оно мерзко для Бога, потому что исключало его из экономических реалий повседневной жизни. Господь не довольствовался ролью Бога истории и праздников. Господь был Богом земли и всего, что связано с ней. Поэтому то, насколько искренно и честно народ принимал Божью власть над ними, измерялось признанием всевластия Бога в экономической, а также религиозной сфере. Если представить это в виде треугольника, богословский ракурс не завершен до тех пор, пока стороны АС и АВ не соединятся под исключительной властью Господа. Отсутствие почитания Бога в материальной сфере не может быть компенсировано за счет религиозности в сфере духовной. Верность завету требовала подчинения во всех сферах человеческой жизни, как на земле, так и у алтаря.

Не следует полагать, что в Ветхом Завете были иллюзии относительно того, что такое экономическое повиновение Богу было простым. Праздновать победы Бога в прошедшей истории — это одно. Доверять его могуществу произвести будущий урожай — другое. А вот совсем иное — верить, что он способен позаботиться о вас и вашей семье, обеспечивая всем необходимым на протяжении года (если вы повинуетесь закону о субботнем годе и не засеваете поле) или двух лет, если выпадает два свободных от посева года на юбилейный год (Лев. 25, 18–22). Сможете ли вы позволить себе отпустить своего раба, сельскохозяйственную рабочую силу, по истечении шести лет, да еще щедро одарив его от своего имущества, скота и овощей (Втор 15, 12–18)? Разве вы не имеете права максимально взять от своих полей и виноградников, не оставляя ценных остатков другим (Втор. 24, 19–22)? Сможете ли вы простить долг по истечении шести лет (Втор. 15, 1–11)? Разве ваша семья не пострадает, если вы выкупите землю и будете заботиться о работниках одного из своих разорившихся родственников (Лев. 25, 35–43)?

Весь спектр экономических требований в Ветхом Завете строился на доверии владычеству Бога над природой и готовности повиноваться ему, несмотря на вопросы, которые упомянуты выше (Лев. 25, 20; Втор. 15, 9).

Земля и народ

Что касается второго ракурса — социального устройства Израиля — то его наибольшие отличия можно рассматривать с экономической точки зрения. В последней главе мы видели, что учреждение монархии скомпрометировало это отличие. Но монархия сама по себе не была абсолютно порочной, поскольку царь мог продолжать жить по закону Божьему и руководить народом в соответствии с Божьими принципами. Иеремия призывал к такому руководству престол Давида даже во времена поздней монархии (Иер. 22, 1–5). С точки зрения богословия, монархия, человеческое происхождение которой хоть и запятнано грехом и отступлением, стала инструментом новых идей и ожиданий в царственных отношениях Господа со своим народом и его будущей мессианской цели для них (см. седьмую главу). Именно в экономической сфере пагубные последствия монархии исказили особенное социальное устройство Израиля, что и предвидел Самуил (1 Цар. 8,11–17) и что столь разрушительно сказалось на народе в последующие столетия.

Мы уже видели некоторые из этих экономических последствий и реакцию пророков на них. Рассматривая ситуацию с точки зрения Бога, пророки осознавали трагедию, происходившую с народом Божьим. Народ, который позволил подвергнуться такому же экономическому злу, которое характерно для окружающих народов, не мог быть «светом для народов». Если социальный образ израильского народа стал таким же, как у народов, которые не имели Божьего завета и закона, то Израиль уже не мог быть парадигмой искупленного народа. Хуже — он терял всякую нравственную надежность, если опускался ниже уровня парадигм нечестия — Содома и Гоморры. К этому сравнению обращался не один пророк. Иезекииль относит Иудею и Содом к одной семье, называя сестрами, и заявляет: «Вот в чем было беззаконие Содомы, сестры твоей и дочерей ее: в гордости, пресыщении и праздности, и она руки бедного и нищего не поддерживала» (Иез. 16, 49) - исчерпывающий социально–экономический анализ. Далее он повергает в шок тем, что говорит об Иудее: «Ты превзошла их мерзостями твоими, и через твои мерзости, какие делала ты, сестры твои оказались правее тебя…» (Иез. 16, 51). Не забывайте, что среди сестер — Содом\

Мы видим, что экономический ракурс служил мерилом соответствия Израиля социальной парадигме искупления, которая была целью Бога. Пророки просто не позволили бы Израилю остаться безнаказанными и рассчитывать на благословение и защиту в рамках заветных отношений для своего сообщества, в то же самое время попирая социально–экономические требования этих отношений (ср. Иер. 7, 1–11).

Итак, я обобщу сказанное в этой главе. История спасения в Ветхом Завете не является духовной, мистической или абстрактной. Подобно тому, как Бог изначально создал людей для жизни на земле, он планировал, что его народ — Израиль, инструмент обетования в благословении человечества, будет иметь землю для жительства. Таким образом, земля играла значимую роль во всей истории ветхозаветного Израиля.

В самом деле, история народа Божьего в Ветхом Завете — это история земли, обетования, дарования, злоупотребления, потери и восстановления. Мы видели, что у Израиля было два фундаментальных убеждения в отношении своей земли: божественный дар и божественная собственность. С одной стороны, она была дарована им Господом; поэтому они безопасно владели ею при условии, что оставались в рамках завета с ним. Но, с другой стороны, она оставалась в руках Господа, поэтому они были нравственно подотчетны ему в использовании земли. Таким образом, вся сфера экономической жизни Израиля функционировала как мерило, или измерительный стандарт их верности (или неверности) требованиям завета Божьего. Поэтому нам следует учитывать экономический ракурс в нашем подходе к этике Ветхого Завета.

Дополнительная литература

Brueggemann, Walter, The Land (Philadelphia: Fortress, 1977).

Habel, Norman C, The Land Is Mine: Six Biblical Land Ideologies (Philadelphia: Fortress, 1995).

Janzen, Waldemar, 'Land', in Freedman, Anchor Bible Dictionary, vol. 4, pp. 144–154.

Johnston, P., and Walker, P. (eds.), The Land of Promise: Biblical, Theological and Contemporary Perspectives (Leicester: IVP; Downers Grove: InterVarsity Press, 2000).

Miller Jr, Patrick D., 'The Gift of God: The Deuteronomic Theology of the Land', Interpretation 23 (1969), pp. 454–465.

Orlinsky, Harry M., 'The Biblical Concept of the Land of Israel: Cornerstone of the Covenant between God and Israel', in L. A. Huffman (ed.), The Land of Israel: Jewish Perspectives (Notre Dame: Notre Dame University Press, 1986), pp. 27–64.

Rad, G. von, 'Promised Land and Yahweh's Land', in The Problem of the Hexateuch and Other Essays (New York: McGraw Hill; London: SCM, 1966), pp. 79–93.

Weinfeld, Moshe, The Promise of the Land: The Inheritance of the Land of Canaan by the Israelites (Berkeley: University of California Press, 1993).

Wright, Christopher J. H., God's People in God's Land: Family, Land and Property in the Old Testament (Grand Rapids: Eerdmans, 1990; Carlisle: Paternoster, rev. ed., 1996).

_, "eres', in VanGemeren, New International Dictionary of Old Testament Theology and Exegesis, vol. 1, pp. 518–524.

_, 'nhl', in VanGemeren, New International Dictionary of Old Testament Theology and Exegesis, vol. 3, pp. 77–81.

Часть II. Темы ветхозаветной этики

4. Экология и вопросы земли

В третьей главе мы видели, что израильтяне не должны были распоряжаться землей, как им заблагорассудится. Хотя она и была подарена им, все же продолжала оставаться собственностью Яхве. Он был землевладельцем, а они — его поселенцами. Такие взаимные отношения предполагали наличие прав и обязанностей в экономической сфере жизни Израиля на земле. Божественное право собственности и божественный дар — вот два фундаментальных богословских положения, которыми руководствовался Израиль в отношении жизни на земле.

Подход к этике Ветхого Завета, предлагаемый в данной книге, побуждает нас посмотреть на эту тему шире. Он приглашает нас выйти за рамки народа Божьего и его земли и рассмотреть этот вопрос в контексте всего человечества, населяющего планету Земля. Таким образом, искупительный треугольник — Бог, Израиль и земля — следует рассмотреть в более широком контексте треугольника творения: Бог, человечество и земля. В результате мы сделаем удивительное открытие — те же два положения, что касались земли Израиля, относятся и к земле в целом: божественная собственность (земля принадлежит Богу, Пс. 23, 1) и божественный дар (земля дарована человечеству, Пс. 114, 16). Это двойное заявление должно стать основанием для обсуждения экологического измерения ветхозаветной этики в этой главе.

Но есть ли на самом деле такое измерение? Экологические вопросы, без сомнения, занимают ведущее место среди прочих современных проблем. Нам приходится иметь дело с ужасными последствиями массового загрязнения, уменьшением озонового слоя, выбросами углекислого газа и глобальным потеплением, уничтожением среды обитания и исчезновением видов, вырубкой лесов и эрозией почв, а также прочими жуткими последствиями эгоистичного отношения людей к окружающей среде. Масштабы наносимого вреда не были известны миру, в котором жил древний Израиль. Поэтому может ли Ветхий Завет сказать что–либо об экологии как о нравственной проблеме? Библейски настроенные христиане с готовностью заявили бы, что может. Однако Сирил Родд (Cyril Rodd) полагает, что это еще один пример того, с какой легкостью мы приписываем Ветхому Завету свою богословскую программу, что абсолютно неправомочно и приводит к искажениям.

Родд предлагает отличный обзор работ разных авторов, размышлявших об экологическом кризисе в свете библейского и, в особенности, ветхозаветного учения.[69] Он восторгается их страстным посвящением заботе об окружающей среде, и заявляет, что присоединяется в этом к ним. Однако он не считает, что они правомерно используют Ветхий Завет. Согласно Роду, такая обеспокоенность окружающей средой просто не была присуща древним израильтянам:

Практически все эти исследования… пытаются превратить ветхозаветных авторов в защитников окружающей среды конца XX столетия. Но дело в том, что они ими не были. Необходимо заявить, и как можно убедительней, что вопрос охраны окружающей среды не приходил им на ум. Утверждать это не означает отвергать глубокое ощущение красоты и загадочности природного мира в Ветхом Завете, либо того, что он считался миром Божьим. Плодородие земли обетованной зависело от благости Божьей, каким бы это ни было идеалистичным. Я заявляю, что не существует явного повеления заботиться об окружающей среде, потому что никому в древнем Израиле не приходило в голову сделать такой призыв. Такое требование может косвенно присутствовать в повествованиях о сотворении и «вселенском завете», но вряд ли когда–либо (если вообще) в Ветхом Завете человека побуждают предпринять активные меры по охране природы.[70]

Однако это требование содержится в повествованиях о сотворении, особенно в призыве обладать землей (Быт. 1) и хранить ее (Быт. 2). Считается, что ударение делается на первом (обладании землей) ввиду того, что сельскохозяйственные трудности по обрабатыванию земли, проведение ирригации и защита от диких зверей, конечно же, больше беспокоили израильских крестьян. Однако количество отрывков, восхваляющих творение и роль человека в нем, ясно демонстрирует излишнюю категоричность позиции Родда. Здесь встает также герменевтическая проблема: следует ли нам, обращаясь к Ветхому Завету, ограничиваться исключительно теми проблемами, которые были актуальными для древних израильтян, или же лучше рассматривать вопросы, ставшие важными для нас сегодня, в свете нравственных норм и ценностей, направлявших израильтян в решении их проблем. Мне представляется, что именно последний путь нам следует избрать, если мы убеждены в непреходящей нравственной ценности и авторитете Ветхого Завета.[71] Посмотрим, чем могут помочь нам два общих принципа в обсуждении экологической проблемы. Какое нравственное значение имеет вера в то, что земля принадлежит Господу, Богу Израиля? Какова ответственность человечества по отношению к творению в свете того, что Бог Творец, в определенном смысле, передал землю в руки людей? Нам необходимо оценить последствия грехопадения для природы, его влияние на треугольник отношений: Бога, человечества и земли. И, наконец, мы должны увидеть, что Ветхий Завет говорит о будущем, об эсхатологической судьбе творения. Где и когда все это закончится?

Земля и Бог

Вот у Господа, Бога твоего, небо и небеса небес, земля и все, что на ней.

(Втор. 10, 14)

Утверждение о том, что Господь, Бог Израиля, владеет всей вселенной, звучит эхом в знакомом утверждении Пс. 23, 1: «Яхве принадлежит земля и полнота ее» (перевод автора), и в менее известном заявлении самого Бога, с которым он обращается к Иову в контексте перечисления величественных дел творения: «под всем небом все Мое» (Иов 41, 3). Следовательно, земля принадлежит Богу, потому что он сотворил ее. Следует упомянуть несколько измерений такой веры в творение, поскольку они имеют важное нравственное значение.

Благость творения

Благое творение — одна из наиболее ярких и часто повторяющихся тем Быт. 1 и Быт. 2.[72] Шесть раз в повествовании Бог объявляет свое дело «хорошим». Подобно главному шеф–повару, предлагающему гостям роскошное застолье из множества блюд, Бог смакует каждый деликатес из своей творческой мастерской, пока после главного блюда, во время седьмого и завершающего вердикта, Бог не объявляет, что «все хорошо весьма». Вся восхитительная еда была торжеством навыков и искусства шеф–повара.[73] Это простое повторяющееся утверждение может иметь ряд значений.

Во–первых, благое творение может быть делом только благого Бога. Уже это отличает еврейское повествование о сотворении от древних ближневосточных повествований, в которых начальства и боги естественного мира враждебны друг другу, а различные элементы естественного устройства появляются в результате этой враждебности. В Ветхом Завете естественное устройство по своей сути и происхождению благое, как дело единого благого Бога — Яхве. Значение благости творения в Библии отчасти состоит в том, что оно свидетельствует о Боге, сотворившем его, отражая одну из сторон его характера (например, Иов 12,7–9; Пс. 18, 29; 49,6; 64; 103; 148; Деян. 14,17; 17,27; Рим. 1,20). Книга Притчей говорит: «Кто теснит бедного, тот хулит творца его» (Притч. 14, 31; ср. 17, 5, потому что бедный — также человек, созданный по образу его творца). Аналогично: «Кто уничтожает или разрушает землю, тот порочит своего творца» (потому что земля — часть творения, несущего печать благости Бога).

Во–вторых, творение благое по сути. Оно таково независимо от человеческого присутствия или суждения. В рассказах о творении утверждение «хорошо» произносит не Адам или Ева, а сам Бог. Поэтому благость творения (которая включает и красоту) богословски и хронологически предшествует человеческому суждению. Это нечто, что Бог видел и утвердил прежде, чем появился человек, созерцающий это. Поэтому благость творения не определяется наслаждением прекрасным летним пейзажем, как и не определяется она пользой, которую приносит человеку окружающий мир. Скорее, утверждение о благости творения — это печать божественного одобрения на всем, что им создано по мере его сотворения: возникновение света (Быт. 1, 4), рождение континентов из океанов (Быт. 1, 10), появление растительности (Быт. 1, 13), создание солнца и луны для отделения дней и времен (Быт. 1, 18), появление рыб и птиц (Быт. 1, 21) и наземных животных (Быт. 1,25). Все это существовало как благое Божье творение еще до появления человечества. Таким образом, сотворенный порядок, включая нашу планету, имеет внутреннюю ценность, потому что оценен Богом, источником всех ценностей. И это не просто вопрос ценности, которую мы, люди, приписываем земле. Наоборот, наша ценность как человеческих существ начинается с того, что мы — часть творения, которое Бог уже оценил и объявил хорошим. О человеческой жизни можно было бы сказать больше, но отправным пунктом является то, что наша ценность берет начало в творении, а не наоборот.

В–третьих, творение благое, потому что таково Божье намерение, которое состоит в том, что история природного мира, как и история человечества, должна включать развитие, рост и изменение. Несомненно, значение благости включает эстетический смысл — творение прекрасно, как произведение величайшего искусства и мастерства. Но оно также имеет и функциональный смысл: нечто является благим, когда оно работает согласно плану и действует согласно замыслу. Таким образом, мы не должны представлять благость творения как некое оригинальное, вневременное или неизменное совершенство. Время и изменение встроено в каждую структуру сотворенной реальности. Кроме того, оно включает в себя разложение и смерть. Как бы мы не хотели подчеркнуть, что Библия представляет смерть как результат греха, — в том смысле, в котором люди переживают ее, — все же представляется неоспоримым, что смерть в более широком биологическом значении в сфере животных и растений была частью жизни на этой планете изначально. Хищничество — часть благостного творения, и нет свидетельств, что изначально все было по–другому. И многие другие аспекты жизни нашей планеты, которые беспокоят нас эмоционально и нравственно, должны быть включены в наше богословие благости творения. Ведь именно такой мир, каким он есть, Бог оценил как хороший:

Таким образом, экосфера (да и вся вселенная) оценивается Источником ценности во всей ее нравственной неоднозначности, включая хищничество и расточительность, которые являются неотъемлемой частью эволюции и экологии. Мы видим неотделимую взаимосвязь красоты и уродства, комбинацию разрушения и созидания, наводнений и землетрясений, упорядоченный хаос в строении экосистем, включая «запланированную случайность» с элементами творческой непредвиденности, встроенной в обычно предсказуемые процессы. Однако у Бога есть тайная цель, и он ценит творение в его неоднозначном состоянии потому, что оно способствует достижению этой цели.[74]

Поэтому, в–четвертых, благость творения имеет эсхатологическое измерение. Творение еще не стало тем, чем Бог предначертал ему быть, даже без учета последствий грехопадения. Бог заложил в творение огромную способность воспроизведения, неисчерпаемые источники размножения, изобилия и разнообразия. Когда люди соприкасаются с миром, тот, конечно, страдает от последствий человеческого греха, желая стряхнуть его с себя (Рим. 8, 19–21). Поэтому Павел связывает двойную надежду искупления человечества и вселенского освобождения со славой, волей и Духом Божьим.

Утверждение благости творения — это выражение уверенности в благости Бога. Сейчас мир обладает промежуточной благостью. Ею не следует пренебрегать, отвергать или переступать; следует дорожить ею и ценить ее как выражение благости Бога. Она избыточествует чудесами и на некоторое время поддерживает различные формы жизни. Тем не менее, это также мир системного отчуждения, в котором всякая жизнь временна и разрушительна для другой жизни. Творение нуждается в освобождении и примирении. Сказать вместе с Никейским символом веры, что «все было сотворено» через Христа — значит сказать, что творение в целом имеет искупительную цель с самого начала. Творение, в конечном счете, стремится к совершенству. Оно хорошо весьма, потому что приводится к полноте благим Богом.[75]

Мы поговорим о творении в контексте эсхатологии в заключительном разделе.

Отделение творения от Бога

Начальный стих Библии: «В начале сотворил Бог небо и землю» подразумевает фундаментальное онтологическое отличие Бога от своего творения.[76] У неба и земли было начало. Бог был там еще до начала. Оба (Бог и вселенная) — различные порядки бытия. Такой дуализм между Богом и творением присущ библейской мысли и христианскому мировоззрению. Он противоположен монизму (убеждению, что вся реальность, в конечном счете, единична: все едино, без различий) и пантеизму (убеждению, что Бог в некоем смысле тождественен реальности вселенной; все вместе и есть Бог). Поэтому библейское учение о творении — это главный пункт отличия и полемики с духовностью движения Новый век, которое принимает общее монистическое или пантеистическое мировоззрение.

Следовательно, творение хоть и отличается от Бога, своего творца, но оно также полностью зависит от него. Творение не является независимым или вечным. Напротив, Бог активно и непрестанно поддерживает его существование и функционирование на макро– и микроуровнях (Пс. 32, 6–9; 64, 9–13; 103). В библейском учении мир не является самоподдерживающейся биосистемой. «Гипотеза Геи» (Gaia hypothesis), впервые предложенная Джеймсом Э. Лавлоком (James Е. Lovelock), говорит о взаимосвязанности всей биосферы.[77] Хотя Лавлок и предположил, что земля действует как единый организм, огромное живое существо, тем не менее, не персонализировал природу. Он не говорил, что вся биосфера — это разумное существо, имеющее сознание, и представляет собой некое божество. Лавлок отверг подобные популярные религиозные метаморфозы его труда. Он полагает, что его гипотеза — это научное переложение древней веры о живой земле, доказательство чему он находит в тенденции Геи к самоорганизации, считая ее своего рода разумом, стоящим за всеми живыми процессами. Хотя Лавлок отвергает всякое теистическое истолкование своей гипотезы, она вполне сравнима с традиционной идеей о Боге, Вседержителе мира.[78] Тем не менее, идея Геи (это греческое слово, означающее «земля», а также имя богини в греческой мифологии) была радушно принята популярным движением Новый век. Сама земля воспринимается как богиня, наделенная властью, разумом и замыслом. Гея занята своим самосохранением и в настоящее время (но не вечно) терпит разрушительные нападки людей. С другой стороны, Библия представляет всю вселенную как отличающуюся от Бога (ее бытие не является частью бытия Бога), но в то же самое время зависимую от Бога в смысле своего существования и поддержки. Бог первичен и не сотворен; вселенная сотворена и зависима. Это не отрицает того, что Бог вложил в землю невероятную способность к обновлению, восстановлению, балансу и адаптации. Эмпирические наблюдения Лавлока неоспоримо свидетельствуют о поразительной способности земли к восстановлению. Но то, как все эти системы работают и взаимодействуют, само по себе запланировано и поддерживается Богом.

Отличие творения от Бога не только искореняет монизм, оно и устраняет природный политеизм, который преобладал в культурном и религиозном окружении Израиля. Различные силы природы воспринимались как божества, и функция многих религиозных ритуалов состояла в том, чтобы расположить или склонить богов или богинь благоприятствовать урожайности и плодородию. Однако в вере Израиля такие великие реальности естественного мира, как силы, феномены или объекты, не имели внутренне присущего божественного бытия. Принадлежавшая им власть, которая, без сомнений, велика, была исключительно делом Господа и подчинялась его повелению. Таким образом, с одной стороны, ханаанские культы плодородия отвергались потому, что Израиль уже знал — только Господь обеспечивал их изобилие (напр., Ос. 2, 8 и дал.). С другой стороны, чрезвычайно могущественные и влиятельные астральные божества Вавилона были разоблачены как всего лишь сотворенные объекты, находящиеся под властью Господа (Ис. 40, 26). В любом случае, убеждения Израиля о творении стали причиной культурного и политического конфликта с окружающими мировоззрениями. Таким образом, хотя еврейская Библия учит уважительному отношению и заботе обо всем творении, она противится и осуждает склонность человека обожествлять и персонализировать естественный порядок или наделять властью, которая не зависит от творца.

Важно понимать различие между персонализацией и персонификацией природы. Ветхий Завет часто персонифицирует природу, но исключительно как риторический оборот, фигуру речи, для усиления эффекта. В таком литературном приеме о природе говорится, как о личности. Например, небеса и земля призваны быть свидетелями Божьего обращения к своему народу (напр., Втор. 30, 19; 32, 1; Ис. 1, 2; Пс. 49, 1–6), они возвещают его славу (Пс. 18), они радуются его суду (Пс. 95, 11–13; 97, 7–9). Наиболее ярким примером является описание земли, которая «извергла» прежних обитателей за их нечестие, и сделает то же самое с израильтянами, когда они последуют их примеру (Лев. 18, 25–28). Но суть такой персонификации природы либо в том, чтобы подчеркнуть личный характер Бога, создавшего ее, действующего в ней и через нее, либо чтобы выразить личный и нравственный характер отношений людей с Богом. Подобный литературный прием не наделяет природные силы характеристиками или личными способностями. По сути, персонализация природы (наделять онтологическим личным статусом саму природу) приводит как к обезличиванию Бога, так и к деморализации человечества. Приписывать творению личный статус и оказывать почтение, принадлежащее только Богу (или людям, которые являются носителями образа Божьего), — это форма идолопоклонства, столь же древняя, как и само грехопадение (см. Рим. 1, 21–25), хотя она и облечена в новые характерные одежды XX века в движении Новый век.

В первой половине XX века многие ученые подчеркивали исторический характер веры Израиля. Это включало утверждение, что Израиль «демифологизировал» широко распространенные ближневосточные мифы о сотворении. Утверждают, что Израиль превознес историю над природой. Яхве был Богом истории в противовес окружающим богам природы. Следовательно (согласно фон Радду, например), Израиль не имел независимого учения о сотворении, все было объединено в доминирующей искупительно–исторической традиции Яхве и Израиля. Хотя при разумном подходе подобные сравнения Израиля с окружающими народами правомерны, в случае крайних сравнений они не соответствуют действительности. Сейчас уже установлено, что прочие древние ближневосточные цивилизации верили — их боги действовали в человеческой истории, и не все их божества можно адекватно изобразить в качестве всего лишь обожествленных природных сил. И наоборот, радикальным искажением веры Израиля будет расценивать всю терминологию, метафоры и мистический символизм сотворения, который мы находим в Псалмах и пророках, как всего лишь еще один способ сказать об истории. Яхве, без сомнения, Бог сотворенного порядка, а также Бог истории Израиля. Однако негативным последствием ранней точки зрения было популярное мнение, что Библия десакрализировала природу. Это означает, что Израиль не имел ощущения сакральности сотворенного порядка, и считал его всего лишь объектом, который используется на благо человека. Есть мнение, что это служит библейским основанием научному, технологическому и потребительскому отношению ко всему остальному творению в целом. Подобное светское представление о природе не соответствует тому, что здесь подразумевается под отделением Бога от природы.[79]

Однако существует фундаментальное отличие между сакральным и божественным, когда мы говорим о творении (так же, как существует существенное отличие между святостью человеческой жизни и обожествлением какого–либо человеческого существа). Ветхий Завет постоянно говорит о творении в связи с Богом. Сотворенный порядок повинуется Богу, подчиняется его повелениям, возвещает его славу, пользуется поддержкой и заботой творца и служит его целям, включая обеспечение людей, или функционирует как инструмент Божьего суда над ними. Таким образом, существует сакральность всего сотворенного порядка, который мы призваны почитать, как об этом говорят законы, культ и пророчества Израиля. Но поклоняться природе в каком–либо ее проявлении — значит заменить творца творением. Это форма идолопоклонства, о чем Израиль постоянно получал предостережения (напр., Втор. 4, 14–20; ср. Иов 31, 26–28), и которое Павел связывает с восстанием, перечисляя трагические социальные пороки (Рим. 1, 25 и непосредственный контекст). Радикальный монотеизм Израиля, противопоставивший себя всем прочим богам природы (или в природе), не лишал саму природу связанной с Богом сакральности и значимости:

С этой перспективы радикального монотеизма в учении о сотворении не существует меньших божеств: солнца и луны (реакцией на поклонение которым было Быт. 1, 14–18), золотых тельцов или прочих идолов, священных рощ или древних деревьев, могущественных гор или вулканов, грозных животных или демонов, кесарей, фараонов или героев, даже Геи или Матери Земли. С этой точки зрения политеизм, анимизм, астрология, тотемизм и прочие формы поклонения природе — это не только идолопоклонство, но, как постоянно говорили пророки, суета и глупость (ср. Ис. 40, 12–28; 44, 9–20; 46, 1–11; Деян. 14, 15). Только один творец достоин поклонения… Тем не менее, хотя поклонения достоин только он, все создания Божьи достойны нравственного уважения в знак достоинства, переданного Богом и, по сути, как выражение поклонения Богу. Монотеистическое учение о сотворении не десакрализует природу. Природа все еще сакральна благодаря тому, что сотворена Богом, объявлена хорошей и помещена под исходное божественное владычество.[80]

Слава и хвала Бога

«Какова главная цель человека?» — так звучит первый вопрос Вестминстерского катехизиса. Ответ на него дается с величественной библейской простотой: «Главная цель человека — прославлять Бога и вечно радоваться в нем». Таким же библейски верным было бы и подобное утверждение в отношении всего творения.[81] Но даже постановка вопроса о цели творения может показаться странной, особенно для западного разума. Потому что цель или замысел предполагает разум, и разумность, в свою очередь, предполагает некое рациональное или личное существо. А мы давно согласились, что сможем обойтись без подобной личностной рациональности в нашем арсенале объяснений того, какова вселенная. Стивен Хокинг (Stephen Hocking) спрашивает: «Всех беспокоит, почему вообще появилась вселенная?» — и оставляет вопрос открытым, без какого–либо убедительного ответа.[82] «Почему существует нечто, а не ничто?» — вопрошает философ.

Почему? — самый главный вопрос, который задает ребенок уже в раннем возрасте, и на который все же нельзя ответить, исходя из структуры научного взгляда на вселенную. Наука, которая развилась в рамках канонов современности, в целом питает отвращение к телеологии, то есть к поиску целы вещей. Наука, в лучшем случае, работает в другом направлении, отыскивая причины и вопрошая о том, как все стало таким, каким оно есть. Мы двигаемся в исследовании все ближе к началу, к истокам и процессам всего, стремясь постичь великую цепь причинности. Но мы не осмелимся нащупать цель всего, или открыто заявить о том, что понимаем, для чего существует вселенная. В таком мировоззрении присутствует однобокость: оно блистательно открывает и поясняет, как все работает, но ничего не может сказать о том, почему все работает именно так или хотя бы почему это вообще существует. Но хуже всего то, что это мировоззрение утверждает, что любой ответ на последние вопросы будет неадекватен в свете научного знания. Это напоминает известную аналогию, как некто дает исчерпывающий и точный отчет о механизме часов, объясняет, как они работают, но отказывается высказать мнение, каково их предназначение, и насмехается над теми, кто склоняется к странной мысли, что они, на самом деле, были задуманы и изготовлены кем–то с целью сообщать время.

Те из нас, кто получил образование по канонам современной науки, уже не видят новшество и неестественность современного отвержения существования telos, или предназначения в мире, окружающем человека. Практически все когда–либо жившие люди и большинство людей, живущих в мире сегодня, чьи религиозные и культурные традиции противостоят секулярному влиянию западной культуры, верят, что природа характеризуется целеустремленным устройством и равновесием, имеющим глубокое нравственное и духовное значение[83] .

В Библии же телеологический взгляд на творение очевиден. Творение существует для славы и хвалы своего творца. Будучи сотворенными, мы также сопричастны этой цели: наша главная задача — прославлять Бога и получать от этого наслаждение, ведь это наслаждение в Боге. Но такая цель человеческой жизни не отделяет нас от всего творения. Скорее, мы разделяем с остальным творением эту цель — прославлять Бога. Единственное отличие в том, что мы должны прославлять своего творца по–своему, как приличествует нашему уникальному статусу единственного создания, сотворенного по образу Божьему.

Таким образом, все творение прославляет Бога и неоднократно призывается к этому (напр., Пс. 145, 10.21; 148; 150, 6). Отклик признательности подобает не только людям, которым дана божественная щедрость, но также приписывается всему творению (напр., Пс. 103, 27–28).

Этот отклик признательности — основная особенность творения, к которому причастны все создания на земле: люди и животные, ландшафты, моря и горы, земля, ветер, огонь и дождь. Псалмопевец говорит, что первый нравственный долг творения — поклоняться и прославлять творца… С еврейской точки зрения человечество и космос имеют нравственное значение, и от них требуется совершить нравственный отклик творцу, отклик, который отражает славу и отвечает признательностью, прославлением и поклонением (Пс. 150).[84]

В конце концов все творение сольется в радости и благодарении, которые будут сопровождать Господа, пришедшего как царя, чтобы все исправить (судить землю; напр., Пс. 95, 10–13; 97, 7–9).

Более того, когда мы размышляем о необходимости прославлять Бога, стоит отметить, что некоторые тексты связывают славу Бога с полнотой земли; то есть величественно разнообразным изобилием всей биосферы — земли, моря и неба. Язык полноты — особенность повествования о сотворении. От зияющей пустоты история развивается посредством повторяющихся наполнений. Как только вода и небеса были отделены, на пятый день по благословению и повелению Бога вода кишит рыбой, небо — птицами (Быт. 1, 20–22). Подобным образом на шестой день после сотворения всех прочих сухопутных животных, люди получают благословение и повеление «наполнять землю». Поэтому неудивительно, что Пс. 103, 24 говорит, что «земля полна произведений твоих». А Пс. 23, 1 может изображать это богатство просто как «все, что наполняет землю». Также и в Пс. 49,12, после перечисления лесных животных, скота на тысяче гор, горных птиц и полевых животных говорится: «Моя вселенная и все, что наполняет ее». Выражение «земля, и все, что наполняет ее» становится характерным способом сказать обо всей окружающей среде, иногда местной, иногда вселенской (напр., Втор. 33, 16; Пс. 88, 12; Ис. 34, 1; Иер. 47, 2; Иез. 30, 12; Мих. 1, 2).

Такое словоупотребление помогает нам понять значение хорошо известной песни серафима в видении Исайи в храме: «Свят, свят, свят Яхве воинств. Наполнение (или полнота) всей земли — его слава» (Ис. 6, 3; перевод автора). Когда мы читаем это в обычном английском переводе: «Вся земля полна славы его», легко предположить, что речь идет о земле как о вместилище, которое наполнено славой Бога, как храм в первом стихе, который был наполнен краями риз Божьих.[85] При таком прочтении только земля и слава значимые существительные, связанные соединительным глаголом. Но как мы видели, «полнота земли» — это способ говорить обо всем богатом изобилии сотворенного порядка, особенно творения помимо людей (когда идет речь о людях, говорится так: «и все живущее в ней», как в Пс. 23, 1). Поэтому серафим возвещает славу Бога в полноте земли. Богатое изобилие Божьего творения выражает его славу, демонстрирует его «вес», сущность и реальность. Земля полна славы Божьей потому, что все, наполняющее землю, составляет его славу. Подобным образом Пс. 103, 31 заключает Божью славу и Божьи дела творения в параллелизм:

Да будет Господу слава во веки;

да веселится Господь о делах своих!

Конечно, нам следует добавить, что слава Бога превосходит творение и предшествует ему. Как напоминает нам Пс. 8, 1, Бог превознес славу свою «превыше небес». Но творение не только проповедует славу Бога (Пс. 18,1), пол нота творения — это также важная часть этой славы. Та же идея подразумевается в другом видении славы Бога, в котором изображен не только полупрозрачный помост и сверкающий престол Бога, но также живые существа, четырьмя своими головами представляющие всех живых созданий, одним из которых является человек (Иез. 1). Все это видение с его символическим изображением творения иногда упоминается Иезекиилем просто как «слава Господня» (Иез. 3, 23; 8, 4; 10, 4 и проч.). Большинство из нас вздохнет с облегчением потому, что, как правило, не соприкасается со славой Бога так, как Иезекииль или Исайя. Но связь полноты земли (вся сотворенная жизнь на земле) и славы Бога означает, как напоминает нам Павел, что люди ежедневно сталкиваются с Богом, просто населяя планету (Рим. 1, 19–20). Как мы поступили с этой планетой, это, конечно же, совсем другой вопрос.

В завершение раздела стоит задаться вопросом о практическом значении всего сказанного. В каких случаях божественная собственность оказывает влияние на наш нравственный выбор? Существует ли экологическое значение сотворенного порядка как благого, по сути, из–за ценности, которую он имеет для Бога? Это не нейтральный материал, который мы можем превратить в товар и сделать источником прибыли, употребляя для личных целей. Более того, как часть всего творения, мы существуем не только для того, чтобы возвеличивать и прославлять Бога самим, но способствовать в этом всему творению. И если величайшей заповедью является любовь к Богу, то это подразумевает, что мы должны относиться к его собственности с почтением, заботой и уважением. Это известная истина в любых человеческих отношениях. Если мы любим кого–нибудь, то заботимся о том, что принадлежит ему. Любить Бога (даже познавать Бога вообще, добавил бы Иеремия [Иер. 9, 22]), означает ценить то, что ценит он. Поэтому, наоборот, способствовать или участвовать в злоупотреблении, загрязнении и разрушении естественного порядка — значит попирать благость Бога, отраженную в творении. Это значит обесценивать то, что ценит Бог, заглушать и подрывать Божью славу.

Земля и человек

Вышние небеса принадлежат Яхве,
и (но) землю дал он сынам Адама
(сынам человеческим).

(Пс. 114, 16; перевод автора)

Земля, как мы видели, принадлежит Богу так же, как и небеса. Но, в отличие от небес, земля — это место обитания людей, как возвещает Пс. 103. Однако никогда не говорилось, что земля дана прочим созданиям в том смысле, в котором она дана людям. Что делает нас видом, которому, в некоем уникальном смысле, Бог даровал землю?

Легко сказать, что человеческие существа высшие, уникальные или особенные. Это конечно, несомненно.[86] Однако начальные главы Библии не акцентируют внимание на уникальности людей как таковых. Наоборот, кажется, что пункт за пунктом Библия говорит, что у нас гораздо больше общего с остальным одушевленным творением, чем отличий от него. Подобно прочим животным (включая рыб, птиц и насекомых), мы получили благословение и повеление размножаться и наполнять землю (Быт. 1, 22.28). На самом же деле они получили благословение и наполняли землю, прежде чем мы появились. Человечеству даже не был отведен отдельный день творения. Мы созданы в шестой день вместе со скотом, дикими животными и пресмыкающимися. Бог создает животных и птиц из земли (Быт. 2, 19), как и людей. Автор использует те же слова (Быт. 2, 7). Единственным отличием есть то, что человек был создан «из праха земного» — отличие, которое явно не делает его высшим![87] Как люди, так и животные имеют дыхание жизни (Быт. 1, 30; 6, 17; 7, 15.22; ср. Пс. 103, 29–30). Если в нашем случае Бог вдохнул его в самые ноздри (Быт. 2, 7), то это, по всей видимости, говорит о близости отношений людей с Богом, а не об онтологическом отличии людей от животных (и см. Быт. 7, 22).

Более того, существует древнее заблуждение об отрывке Быт. 2, 7 как о тексте, говорящем о происхождении человеческой души, которой не наделены прочие животные. Но в последней части стиха: «и стал человек душою живою», используется то же слово (nepes), которое часто употребляется в отношении всех прочих живых существ (Быт. 1, 20.24.28; 6, 19).[88] То, что мы являемся одним из многих видов животного мира, подтверждается фактом, что Бог дает одинаковую пищу нам и прочим животным (Быт. 1, 29–30). Наша общность с остальными созданиями не должна беспокоить нас, но скорее вызывать восхищение и признательность (Пс. 103). Ведь мы, вместе с прочими животными, имеем такие же основные потребности в еде, воде, сне и крове, и щедрый творец обильно и нелицеприятно дает как им, так и нам все необходимое для жизни (Пс. 103, 10–30). Следовательно, мы — животные среди животных. Мы творение, земные создания – Адам, из земли, adama (или люди из гумуса). И мы, конечно, часть этой полноты земли, которая является славой Бога. Тварность — это слава, а не бесчестие. Наше бесчестие кроется в ином.

Образ Божий и господство

Но в чем же наше отличие, несмотря на такую общность с другими созданиями? В отличие от прочих творений, о людях сказано следующее: «И сказал Бог: сотворим человека по образу нашему и по подобию нашему, и да владычествуют они над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над скотом, и над всею землею, и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле» (Быт. 1, 26). Бог решил сотворить нас по своему образу и повелел нам владычествовать над остальным творением. После слов о благословении, размножении и распространении (слова, сказанные ранее другим созданиям), Бог добавляет уникальное поручение «владычествовать над рыбами морскими, и над птицами небесными, и над скотом, и над всею землею, и над всеми гадами, пресмыкающимися по земле» (Быт. 1, 28).

С одной стороны, это богословское выражение очевидного факта: человеческий вид — доминирующий вид на планете. Мы колонизировали практически всю сушу и нашли способ контролировать и использовать почти любую окружающую среду, с которой имеем дело. Но текст утверждает, что это не просто биологический факт или случайность эволюции. Скорее, наше положение среди сотворенного порядка — результат божественной цели и повеления. В этом состоял Божий замысел, чтобы человек занимал особое положение. Создав нас по образу и подобию своему, Бог дал нам для этого все. Два утверждения настолько тесно связаны в тексте, что не может быть сомнений в их преднамеренной связи. Люди созданы, чтобы быть подобными Богу; люди созданы, чтобы владычествовать над остальным творением.

Не следует отождествлять оба высказывания, то есть утверждать, что наше господство над природой отражает образ Божий в человечестве. Ведь человек — это намного больше, чем просто господин окружающей природы. Множество чернил богословы израсходовали, пытаясь точно определить, что означает образ Божий в людях: наш интеллект, нравственное сознание, способность к отношениям, чувство ответственности перед Богом. Даже вертикальное положение и выразительность лица человека обсуждалась как вместилище образа Божьего в человеке. Поскольку Библия нигде об этом определенно не говорит, по всей видимости, напрасно пытаться найти ответ. В любом случае, мы не должны думать об образе Божьем как о независимом свойстве, которым мы каким–то образом обладаем. Бог не дает людям образ Божий, скорее это характеризует нас как создания. Выражение «по образу нашему» описывает способ, которым Бог сотворил нас, а не качество, которым мы обладаем. Образ Божий не столько то, чем мы обладаем, сколько то, кто мы есть. Быть человеком — значит быть образом Божьим. Это не что–то, данное нашему виду в дополнение, а то, что определяет нас как людей.

Теперь вернемся к предыдущему пункту. Если владычество над остальным творением является образом Божьим, то к чему образ Божий обязывает! Среди множества значений образа Божьего в человеке именно об этом сказано в Бытии явно: сотворенные по образу Божьему люди получили указания и были готовы для осуществления владычества. Или, если выразить это иначе, поскольку Бог планировал, что эти последние сотворенные им существа будут осуществлять владычество над всем его творением, именно поэтому он намеренно создал только этот вид по образу своему.[89]

Итак, Бог дает указания людям не только наполнять землю (повеление, которое дано и прочим созданиям), но также возделывать ее и владычествовать над остальными творениями. Слова kabas и rada часто используются для того, чтобы передать усилие и попытку навязать кому–то свою волю. Однако они не подразумевают насилие и злоупотребление, как это пытается карикатурно показать современная экологическая мифология. Источником широко распространенной идеи, что христианство наиболее ответственно за экологический кризис, по причине потребительского взгляда на природу, якобы является Быт. 1, 28, о чем говорит в своей часто цитируемой статье Линн Уайт (Lynn White), 'Ecologic Crisis', напечатанной в 1967 году. С того времени многие ответили на нее, и показали, что она основана на неверном понимании еврейского текста книги Бытия. Джеймс Барр (James Вагг), например, в 1972 году показал, что:

Владычество человека не подразумевает потребительского отношения к творению; оно ближе к известной восточной идее царя–пастуха… Иудео–христианское учение о сотворении гораздо меньше ответственно за экологический кризис, чем предполагают аргументы, подобные обвинениям Линн Уайт. Библейские же основания этого учения призывают совершенно к иному: к обязанности уважать и оберегать.[90]

Мысль, что kabas и rada могут подразумевать жестокое злоупотребление и эксплуатацию, и обвинение, что христианство, по сути, враждебная к экологии религия, относительно нова. Общепризнанно, что основным значением этих слов как в иудейской, так и в христианской традиции является благожелательная забота об остальном творении, доверенном попечению людей.[91] С одной стороны, kabas наделяет властью людей делать на земле то, что делают все остальные виды — использовать окружающую среду для жизни и выживания. Все виды так или иначе «обладают землей», в разной степени, необходимой для их процветания. Так устроена жизнь на земле. Говоря о людях, этот стих подразумевает не более чем сельскохозяйственную задачу. То, что люди разрабатывают инструменты и технологию, чтобы осуществлять собственное обладание землей для человеческого блага, не отличается принципиально от того, что делают другие виды, хотя и явно разнится по степени и влиянию на всю экосферу.

Понятие rada отличается больше. Оно, безусловно, описывает роль и функцию людей, которая доверена только им — функция главенства, или осуществления владычества. Бог уполномочивает человека царствовать над всем его творением. Цари и императоры древности (как и современные диктаторы) обычно устанавливали в отдаленных уголках владений свои образы, демонстрируя власть над территорией и ее населением. Также и Бог приводит в сотворенный мир человека как образ и символ власти, принадлежащей Богу — творцу и хозяину земли.

Даже без учета этой аналогии Бытие изображает Божье дело в царственных терминах, не употребляя слово царь. В творческой деятельности Бога видна мудрость в планировании, могущество исполнения и благость в совершении. Именно эти качества превозносит Пс. 144 в «Боге и царе моем» в связи со всем, что он сделал. Божьей царственной власти над всем, что он сотворил, внутренне присуща праведность и благожелательность. «Все это, конечно, царские качества; не используя этого слова, автор Быт. 1 возвеличивает Бога как царя, высшего во всех проявлениях, принадлежащих идеальной царской власти, столь же правдиво, как Пс. 92—100 прославляют божественного царя как творца».[92] Следовательно, естественно полагать, что создание, сотворенное по образу Бога, будет отражать те же качества, осуществляя повеление о владычестве. Как бы человеческое владычество не осуществлялось, оно должно отображать характер и ценности царственной власти Бога. «'Образ' — это царственный образец и вид правления, доверенный Богом человечеству в соответствии с идеалами царствования. Идеалы, а не злоупотребления или небрежность, не тирания или произвольная манипуляция и эксплуатация подданными, но правление, которое руководствуется справедливостью, милостью и подлинной заботой ради всеобщего блага».[93]

Итак, владычество человека над остальным творением должно выражаться в осуществлении царской власти, которая отражает царствование Бога. Образ Бога не является разрешением на злоупотребление, основанное на высокомерном превосходстве, но образец, направляющий нас к смиренному отображению характера Бога:

Это понимание переворачивает наше превосходство с ног на голову, ведь если мы походим на Бога тем, что владычествуем, нас следует называть «подражателями Богу» (Еф. 5, 1) в том, как мы это делаем. В действительности вместо того, чтобы дать свободу действий на земле, imago Dei ограничивает нас. Мы должны быть царями, но не тиранами, если же станем ими, то станем отрицать и даже разрушать образ в нас. Как же Бог осуществляет господство? Пс. 144 говорит нам, что Бог милостивый, сострадательный, благой, верный, любящий, оберегающий, щедрый, и не только по отношению к людям, но и ко всему творению. Характерное действие Бога — благословение, и именно постоянная забота Бога служит гарантией того, что скот, львы и даже птицы накормлены и напоены

(Пс. 103; Мф. 5, 26).[94]

Царь–слуга

Какой же способ царствования Ветхий Завет предлагает нам в качестве модели для владычества над творением? Вероятно, наиболее лаконичное описание идеала исходит от старших и более мудрых советников молодого царя Ровоама, когда его северные подданные искали послабления деспотичной политики его отца Соломона. Вот что они сказали молодому царю: «если ты на сей день будешь слугою народу сему и услужишь ему, … то они будут твоими рабами на все дни» (3 Цар. 12, 7). Взаимное служение и было идеалом. Обязанностью народа было служить и повиноваться царю, а он должен царствовать, служа и заботясь об их нуждах, обеспечивая справедливость и защиту, избегая угнетения, жестокости и эксплуатации. Царь существует для блага своего народа, а не наоборот. Широко распространенной метафорой такого правления на древнем Ближнем Востоке был пастух. Цари были пастырями своего народа. Овцы должны следовать за своим пастухом, но главная ответственность пастуха — заботиться об овцах, а не эксплуатировать их или злоупотреблять своим положением. Само слово «пастух» говорит больше об ответственности, чем о правах и власти. Так, Иезекииль в своем резком осуждении бывших царей Израиля изображает их как пастухов, которые бессовестно эксплуатировали свое стадо безо всякого сострадания. Далее он представляет прекрасное метафорическое описание того, как должно выглядеть истинное царское правление, и говорит, что только Бог и назначенный им царь Давид будет способен осуществлять его (Иез. 34).

Таким образом, человеческое владычество в творении, если оно является формой царской власти, должно равняться на этот библейский пример:

Если мы владычествуем над другими созданиями Божьими, то призваны жить в мире с ними, как добрые пастыри и смиренные слуги. Мы не можем сказать, что сотворены по образу Божьему, и затем использовать это как повод злоупотреблять, пренебрегать или даже унижать прочих существ — ведь Бог не делает ничего подобного. Как цари, мы имеем власть над жизнью и смертью, и должны действовать в соответствии с принципами справедливости и милости. Но у нас также есть и другая обязанность — не только перед Богом, но и перед ними, — любить и защищать их.[95]

Следует отметить, что данная концепция царя–слуги лучше отражает отношение людей к остальному творению и более предпочтительна, чем часто используемая модель управителя. Представление о том, что мы должны быть управляющими творения, широко распространено и популярно, и, конечно, отражает некоторые фундаментальные библейские истины. Прежде всего, оно указывает на то, что мы не хозяева на земле. Скорее, нам доверил ее настоящий владелец. Тем не менее, концепция управителя имеет свои слабые стороны и может привести к неверному пониманию и злоупотреблению. В лучшем случае, управление широко используется в некоторых христианских кругах для сбора поддержки («мы поможем вам правильно распорядиться своими деньгами»). В худшем случае, слово используется в нехристианских кругах, чтобы придать нравственную ауру беспринципной эксплуатации ресурсов. Это слово говорит об управлении чем–либо, а не о заботливом отношении.

Проблема в том, что эта модель (управления) на самом деле не бросает вызов господствующему духу нашей упрощенной науки или потребительской технологии. Она всего лишь вторит современной идее, согласно которой мир и его обитатели, кроме людей, — то, чем мы можем пользоваться. Да, это ресурсы, но они принадлежат Богу; да, мы можем использовать их, но обязаны делать это осмотрительно и заботливо. Она также не бросает вызов нашему чувству превосходства: мы считаем, что управитель занимает более высокое положение, чем собственность, которой он управляет. Царь, с другой стороны, не руководит вещами, он властвует над живыми существами. Он должен отвечать перед Богом, а также он подотчетен своим подданным.[96]

Итак, давайте вспомним, что повеление в истории творения состоит не в том, чтобы быть управителями земли, а «владычествовать» над прочими созданиями. Поэтому приемлемой и правомочной библейской моделью является модель царствования, при условии, что мы правильно понимаем библейское учение о том, какими должны быть цари, и как они должны поступать в качестве слуг своих подданных.

Еще одним измерением ветхозаветной концепции царствования было то, что оно осуществлялось непосредственно ради слабых и бесправных. В Пс. 71 есть молитва, в которой говорится, что Бог наделяет царя справедливостью, чтобы он мог защищать страждущих и нуждающихся. Фундаментальной характеристикой справедливости в Ветхом Завете является не слепая бесстрастность, а посредничество с целью наведения порядка в отношениях, например, отстоять тех, с кем обошлись несправедливо, освободить угнетенных, дать возможность услышать голос слабых и беззащитных, позаботиться о них. Иер. 21,11 — 22, 5 придерживается данных критериев как идеалов, по которым оценивается иерусалимская монархия в глазах Бога. Соломон в лучшие времена своего царствования просил у Бога мудрости совершать суд, что является самым важным в правлении царя (3 Цар. 3, 5–12). Далее рассказчик иллюстрирует, как Бог ответил на его молитву, повествуя историю о мудрости Соломона в разрешении тяжбы двух женщин об их младенцах: осуществление царской власти, направленной на отстаивание интересов наиболее беззащитных, засвидетельствовано народом как «мудрость Божья в нем, чтобы производить суд» (3 Цар. 3, 16–28). И в кульминационной главе книги Притчей мудрость матери царя Лемуила выдвигает важнейший вызов царствованию:

Открывай уста твои за безгласного
и для защиты всех сирот.
Открывай уста твои для правосудия
и для дела бедного и нищего.

(Притч. 31, 8–9)

Таким образом, владычествовать над остальным творением как царь, действовать как образ Бога — значит восстанавливать библейскую справедливость во всем творении. А осуществление справедливости должно включать особое внимание к немощным и беззащитными. «Говори в защиту тех, кто не может защитить себя сам» — это задача человеческого царствования, которая напоминает о нашей ответственности перед остальным творением, так же как правитель ответственен за своих подданных.[97] Быть голосом безгласных, несомненно, побуждает христиан стать участниками экологической деятельности: защищать вымирающие виды и среду их обитания, оберегать окружающую среду и прочее.

В самом деле, подобная сострадательная справедливость должна быть чертой не только царей в Ветхом Завете, но нравственного поведения всех людей. И, по крайней мере, один текст явно расширяет границы нравственного долга за пределы человеческих отношений:

Праведный знает «душу» (nepes) скота своего,
сострадание же нечестивых жестоко.

(Притч. 12, 10; перевод автора)

Nepes в этом случае означает внутренние, невыразимые чувства и потребности животного (как оно употреблялось бы в отношении человека). Таким образом, одной из характеристик библейской праведности будет забота о животных в той же мере, как и о собрате–человеке.

Напротив, нечестивый (который в любом случае не заботится о справедливости, Притч. 29, 7) превратил сострадание в жестокость.

Значение этого изречения нельзя недооценивать. Из всех еврейских добродетелей, наиболее всеохватывающая (sedeq) и глубоко переживаемая (rahamim) используется в отношении Бога к людям и людей к подобным себе, и говорит о правильном и неправильном отношении к животным. Таким образом, отношение к животным также является частью нашей этики.[98]

Наконец, о нашей царственной роли в творении, воплощаемой в служении, мы можем узнать и за пределами Ветхого Завета, глядя на образец, данный нам Господом Иисусом Христом. И это неудивительно, ведь мы призваны действовать как образ Бога в творении, а Христос — это совершенный образ Бога. Поэтому его модель господства выражалась посредством служения, которое заключалось в великодушной любви и самопожертвовании ради тех, кому он пришел послужить. Мы хорошо знаем примеры христоподобного служения нашим собратьям–людям. Однако нет причин, чтобы не применить такую христоподобную ответственность к природному миру, который сотворен Христом и для него. Ветхий Завет уже дает нам убедительный пример учения о великодушной заботе Бога обо всех его созданиях (Пс. 103 и 144 — это классические описания). Иисус рассматривал эту характеристику своего Отца как неоспоримую предпосылку, на которой он мог строить свое учение (Мф. 6,25–34).[99] Итак, в нашем распоряжении масса библейских свидетельств, с помощью которых мы можем обрисовать контуры христоподобной экологической этики. Эндрю Линзи (Andrew Linzey) сосредотачивает внимание на Христовой модели жертвенной любви. Напоминая о главных «знаковых» текстах, подобных Флп. 2, 5–9 и Мф. 25, 35–37, он переносит их на наше отношение к животным:

Именно абсолютная беззащитность и бессилие животных и, соответственно, наша полная власть над ними, усиливают и побуждают к нравственному великодушию. Я полагаю, что мы должны быть для творения тем, чем Христос есть для нас. Когда мы говорим о превосходстве человека, мы должны помнить не только о христоподобном господстве, но и о христоподобном служении. Не может быть господства без служения, а служения без господства. Наша особенная ценность в творении состоит в том, чтобы быть ценными для других?[100]

Линзи далее говорит, что, может быть, наша уникальность как человеческого вида кроется именно здесь: только мы наделены способностью посвятить себя заботе о прочих созданиях, отражая этими действиями самого Бога. Линзи полагает, что в этом есть нечто священническое, что делает нас способными быть сопричастниками Христа в искуплении творения. Выходит ли это за пределы ясных утверждений Библии или нет (а я склонен считать, что выходит), все же представляется убедительным утверждение, что «уникальность человечества состоит в его способности стать служащим видом».[101] А такое служение — это вполне библейское представление о нашем царствовании в творении.

Итак, когда мы возвращаемся к фундаментальным повествованиям о сотворении, впечатляет баланс, который мы замечаем в основе всего, что обсуждали. С одной стороны, в Быт. 1 человечество, созданное как кульминация животного мира, наделено способностью владычествовать над остальными созданиями, как образ Бога среди них. С другой стороны, в Быт. 2 человек сотворен на земле с ее нуждами и помещен в Эдемский сад, чтобы «возделывать его и хранить».[102] Владычество (Быт.1) осуществляется через служение (Быт. 2) — это библейский баланс нашей экологической ответственности.[103]

Превосходство человека

Не совсем верно утверждать, что люди — это кульминация Божьего творения в Быт. 1—2. Настоящей кульминацией был субботний покой Бога, когда он стал наслаждаться своим «весьма хорошим» творением. Творение существует для Бога, для восхваления и прославления Бога, как мы уже видели, а также для его радости. Утверждать, что все творение существует для нас — абсурдная заносчивость, которая не должна исходить из данной нам роли: владычествовать над остальными созданиями. Нужно постоянно помнить библейский взгляд на царствование. Израильские цари не «владели» своим народом, или землей, на которой правили. Народ и земля принадлежали Господу. Следовательно, было искажением (которое часто осуждали пророки), когда цари считали народ и землю частной собственностью и использовали их для собственного обогащения. Именно об этом предупреждал народ Самуил, когда говорил о порочных тенденциях царской власти (1 Цар. 8, 10–18). Поэтому представлять, что весь мир существует исключительно для человеческой пользы — это абсолютно ошибочное представление о нашем владычестве. «Быт. 1, 26.28 наделяет людей статусом правителей мира, но думать, что подчиненные существуют только ради блага своих правителей — это не библейский взгляд! Если уж на то пошло, то все как раз наоборот (ср. Мф. 20, 25–28)».[104]

Поэтому творение существует не только для блага людей. Ветхий Завет говорит о его ценности непосредственно в связи с Богом, чтобы прославлять Бога и радовать его. Псалмы и книги мудрости прославляют те творения, о которых люди вряд ли могут сказать что–либо подобное, тем более использовать себе во благо (напр. Иов 38—41). Бог дал ресурсы земли не только для людей, но и для всех остальных животных, птиц и рыб (Пс. 103).

С точки зрения миссии, здесь есть еще два важных пункта. С одной стороны, если бы творение существовало исключительно для блага людей, а не, прежде всего, для славы и радости Бога, тогда можно было бы сказать, что забота о творении — это еще одна форма служения людей самим себе. Несомненно, вполне естественно, что, заботясь о творении, мы в конечном итоге делаем добро и человеку, но все же первоначальная задача значительна сама по себе. Мы заботимся о творении потому, что любим Бога, которому оно принадлежит, и потому, что желаем увидеть славу Божью в творении и Божью удовлетворенность творением.

С другой стороны, некоторые христиане скажут, что действия по защите окружающей среды важны только как форма христианской миссии, если имеют место какие–либо последующие блага для людей, предпочтительно евангелизационного характера. Кроме того, нам не стоит сомневаться в том, что христианское участие в защите окружающей среды имеет мощные евангелизационные последствия. Но забота о творении не нуждается в таком косвенном оправдании и обосновании. Мы заботимся о творении потому, что Бог объявил о его ценности для себя, и потому, что мы получили повеление выполнять царственные функции как вида, созданного по образу Бога. Забота о творении — это фундаментальное измерение нашего христианства. В этом, как и во многом другом, быть христианином значит стать более гуманным, а не вести себя так, как будто бы первая великая обязанность, возложенная Богом на человечество, никоим образом к нам не относится.

Однако, даже сказав все это, мы видим, что Библия признает уникальность людей, по крайней мере, тремя способами. Во–первых, только люди из всех созданий были сотворены по образу Бога. Во–вторых, все остальные создания были «положены к ногам» человека, который только немного ниже ангелов (или Бога) и который увенчан славой и величием (Пс. 8, 5–6). И, в–третьих, Бог заявляет, что человеческая жизнь имеет определенную неприкосновенность в рамках общего принципа, что вся жизнь важна для Бога (Быт. 9,4–6). На таких текстах и их предпосылках Иисус мог строить свои знаменитые призывы доверять небесному Отцу на том основании, что мы более ценны для него, чем прочие создания (Мф. 6, 26; 10, 31; 12, 12; Лк. 12, 7.24). «Подобные высказывания, конечно, не означают, что прочие создания не имеют ценности. Скорее наоборот: животные на самом деле имеют существенную ценность для Бога; в противном случае не было бы смысла говорить, что люди более ценны».[105]

Оба повествования о сотворении в Быт. 1 и Быт. 2 указывают на превосходство, или первенство, человека среди остального благого и ценного творения Божьего. Упорядоченное повествование первой главы приводит к Божьему решению создать человечество по своему образу, как кульминацию творческой недели. Быт. 2 помещает творение человека в центр повествования и рассказывает о создании всего остального в связи с физической и межличностной природой человека. Суть вести обоих текстов кажется ясной: человеческая жизнь в высшей степени важна (кульминационна и центральна) для Бога в контексте всего творения. Суть и вершина творения в этом человеческом виде (тезис, которому не противоречит новозаветное утверждение, что Христос является главой всего космоса; ведь, как убедительно напоминает нам Евр. 2, именно человек Иисус занимает это положение во исполнение Пс. 8).

Конечно, в науке есть принцип, известный как «антропный принцип». Сторонники этого принципа отмечают, что первичные условия с самого начала вселенной, в свете теории Большого взрыва, должны быть установлены очень точно, чтобы создать новые условия, в которых жизнь человека на планете Земля в этой солнечной системе и в этой галактике была бы возможной. Тот факт, что мы, люди, находимся здесь как разумный вид, с поразительной способностью размышлять не только о себе, но и о происхождении самой вселенной, — это результат некоей очень точной изначальной настройки. Говоря иначе, если бы вы хотели создать человеческую расу, вам следовало бы быть весьма точным, создавая вселенную. Допустите мельчайшее отклонение в любую сторону, и к настоящему времени во вселенной уже не было бы ни звезд, ни планет, ни условий для жизни, ни человечества. О чем это говорит? Библейские христиане скажут: это только подтверждает то, что мы уже знали или о чем могли догадаться из повествований о сотворении — Бог думал о нас, когда впервые произносил слова: «Да будет свет». Ученый, отклоняющий подобный богословский взгляд на вселенную, не может верить в такое антропоцентрическое объяснение.[106]

Антропный принцип не следует высмеивать как вид антропоцентризма, который расценивает все творение как ресурсы для неограниченного использования, и поэтому дает нам право злоупотреблять, пренебрегать, грабить или разрушать природную среду. Однако этот принцип вполне созвучен с библейским утверждением о преимуществе человека в сотворенном порядке. Хотя сторонники движения «Глубокая экология» (deep ecology) отвергли эту концепцию как «жестокую по отношению к животным» (speciesism), христианская этика поддерживает ее в связи с проблемами окружающей среды и волнующим вопросом о правах животных. Уникальность людей как существ, сотворенных по образу Божьему, состоит в том, что при возникновении конфликта между нуждами людей и прочих одушевленных и неодушевленных частей творения (но только в том случае, если это конфликт, который нельзя положительно разрешить, удовлетворив нужды обоих одновременно) люди пользуются преимуществом. Конечно, в идеале нам следует быть нацеленными на ситуации, в которых может действовать более целостная и экологически устойчивая картина, где дружественные к окружающей среде формы управления землей и водой могут способствовать процветанию людей, и где благо людей достигается в гармонии со всеми остальными сотворенными собратьями. Как мы увидим ниже, это часть эсхатологического видения будущего, но оно также может направлять нашу экологическую этику и задачи в настоящем.

Земля под проклятием

Природа и проклятие

Когда люди решили восстать против своего создателя, их непослушание и грехопадение оказало влияние на весь окружающий мир. Это сразу же видно из Божьих слов Адаму: «проклята земля за тебя» (Быт. 3, 17). Учитывая связь людей с остальным творением, по–другому и быть не могло. Бокэм (Bauckham) хорошо показывает неизбежные последствия:

Как грехопадение влияет на природу? Разве творческая деятельность Бога нарушена только в человеческой истории, требуя искупительной деятельности, тогда как во всей остальной природе творение продолжается, не испытывая последствий грехопадения? Это невозможно, поскольку человечество — часть целостной взаимозависимой природы, следовательно, нарушение в человеческой истории должно повлиять и на природу. Поскольку люди являются доминирующим видом на земле, человеческий грех неизбежно имеет очень серьезные последствия для природы в целом. Грехопадение нарушило гармоничные отношения людей с природой, отчуждая нас от нее, так что теперь мы на опыте переживаем враждебность природы, вводя элементы борьбы и жестокости в наши отношения с ней (Быт. 3, 15.17–19; 9, 2).[107]

Все это испытывает природа из–за наших усилий выжить и процветать на земле. Но существует более глубокий вопрос, беспокоящий умы богословов и рождающий сложные и не совсем удовлетворительные ответы. Является ли творение падшим само по себе? Действует ли нравственное зло в других процессах сотворенного порядка так же явно, как в человеческом сердце и обществе? Является ли проклятие Богом земли онтологическим (т. е. влияющим на саму природу планеты, какой она ныне является) или функциональным (т. е. влияющим только на отношения людей с землей)?

Те, кто отстаивает онтологическое понимание, объясняют разрушительные природные феномены, такие как землетрясения, проклятием земли. Однако возникает проблема в связи с хронологией, согласно которой естественные причины подобных явлений предшествовали появлению человеческого вида. Геология и палеонтология выдвигают гипотезу, согласно которой планета была более опасным и нестабильным местом до того, как на ней появились люди. Другие утверждают, что те особенности природы, которые мы находим неблагоприятными, вроде плотоядных видов и хищников, также являются нравственно злыми, а значит, являются результатом грехопадения. С другой стороны, сложность в том, что, судя по всему, подобные природные феномены всегда были частью «обычного порядка вещей» на планете, задолго до появления людей, задолго до грехопадения. Хотя Быт. 1, 30 говорит, что Бог даровал в пищу животным и людям растительность, очень сложно представить, что животные начали поедать друг друга только во время существования Homo sapiens и в результате нравственного и духовного восстания человека против Бога.

Я склонен согласиться с теми, кто считает такие особенности природного мира не симптомами греха и зла или (учитывая тот факт, что Библия намекает — зло присутствовало в творении в некоторой форме до его прихода в жизнь человека) прямым результатом человеческого греха, а скорее частью незавершенности или несовершенства природы благого Божьего творения.

Падшая ли природа сама по себе? Другими словами, есть ли зло в природе? Падший статус природы — это идея, которой пользовались, чтобы объяснить различные особенности природы, например, жестокость и безжалостность в ней самой, ее враждебность к человеку в таких проявлениях, как бактерии, которые живут только для того, чтобы вызывать мучительное заболевание, или разрушительные явления вроде землетрясений. Каждый, кто наблюдал жестокость кота, играющего с мышью, вполне может поверить, что природа добра настолько, насколько это возможно, помимо влияния человека на нее. Если бы мы могли интерпретировать подобные особенности природы не как аморальные, а как вообще не имеющие отношения к морали, тогда мы могли бы посмотреть на них как на несовершенства, указывающие на незавершенность процесса творения, а не отступление от Божьей творческой цели.[108]

Творение с самого начала не было задумано как статичный й совершенный рай. Оно должно было постоянно развиваться и совершенствоваться. Сад Эдемский не был всей планетой. Это было безопасное место на земле, в которое Бог поместил людей. То, что люди оказались в Эдемском саду, говорит о том, что работа по возделыванию земли должна там начаться, а потом распространиться на всю землю, которая еще не была возделана. Поэтому библейски неверно представлять, что на заре человеческой истории вся земля была совершенным раем, или что силы природы, кажущиеся нам угрожающими и разрушительными, были результатом человеческого греха и божественного проклятия. Более того, следует отметить, что Божье проклятие было непосредственно направлено на «почву». Слово adama не означает всю землю (для которой обычно используется слово "eres, то, что мы теперь называем «планетой»), а относится к поверхности планеты — месту человеческого обитания, самой почве.[109] Следующее объяснение проклятия в терминах «терний и волчцев» и «пота лица» указывает главным образом на функциональное проклятие. То есть последствия человеческого греха будут ощущаться в борьбе за выживание человека, чтобы вырвать средства к существованию из почвы. Адам в конфликте с adama, из которой он взят. Об этом же воздыхает Ламех, отец Ноя (Быт. 5, 29).

Вселенский завет

Однако, предпочитая функциональный взгляд проклятия Богом почвы, нам не следует исключать вселенскую связь человеческого греха (да и всего поведения человека) с остальным миром природы. Существует множество библейских отрывков, которые мы склонны воспринимать только в метафорическом или символическом смысле, описывающих то, что можно назвать сложной сетью взаимосвязей Бога, человечества и всего остального творения. Роберт Мюррей (Robert Murray) использовал фразу «вселенский завет» для этой библейской темы, и развивает ее в своей книге с одноименным названием. Он утверждает, что находит в Ветхом Завете данные, подтверждающие

убеждение, которое древний Израиль разделял с окружающими культурами, о чем свидетельствуют документы из Египта и Месопотамии: верование в задуманный божеством порядок, гармонически связывающий небо и землю. В израильской традиции он был установлен в сотворении, когда космические стихии были связаны, чтобы поддерживать порядок. Однако гармония была разрушена, и ей постоянно угрожали беспорядочные сверхъестественные существа и силы, враждебные Богу и человечеству… [Божье обетование]«вечного завета» со всеми созданиями выражало убеждение, что вселенская гармония была волей Яхве; но для Израиля, как и для его соседей, она должна сохраняться пред лицом враждебных сил.[110]

Основанием такого убеждения является, конечно же, завет с Ноем, который был результатом окончания потопа и инициировал новое начало для творения:

И сказал Бог Ною и сынам его с ним: вот, я поставляю завет мой с вами и с потомством вашим после вас, и со всякою душею живою, которая с вами, с птицами и со скотами, и со всеми зверями земными, которые у вас, со всеми вышедшими из ковчега, со всеми животными земными; поставляю завет мой с вами, что не будет более истреблена всякая плоть водами потопа, и не будет уже потопа на опустошение земли.

И сказал Бог: вот знамение завета, который я поставляю между мною и между вами и между всякою душею живою, которая с вами, в роды навсегда… И будет радуга в облаке, и я увижу ее, и вспомню завет вечный между Богом и между всякою душею живою во всякой плоти, которая на земле.

(Быт. 9, 8–12.16)

Отрывок определенно говорит, что вселенский завет заключен со всем живым на земле, и Бог связывает себя одновременными обязательствами завета с людьми и прочими формами жизни. Это завет, в котором мы предстоим как человеческий вид, и он подводит фундамент под все прочие заветные обетования, которые Бог даст в ходе библейской искупительной истории. Более того, это завет, в котором мы стоим наряду с прочими существами на планете. Завет связывает людей и прочих созданий отношениями с Богом, нашим творцом. Поэтому разумным допущением будет предположить, что Бог желал, чтобы между нами (т. е. не только между людьми, но также между людьми и прочими созданиями) также существовала некоторая форма обязательств по завету. Аналогия других заветов предполагает следующее: вертикальное измерение заветных отношений Израиля с Богом требовало соответствующего горизонтального обязательства, в котором израильтяне были по завету преданны друг другу. Быт. 9, 1–6 подразумевает некоторый элемент взаимности в отношениях людей и животных, хотя в настоящее время они, безусловно, омрачены позволением есть мясо и страхом животного мира пред людьми. Поэтому, хотя Ветхий Завет никогда явно не говорит об этой проблеме в таких выражениях, нам кажется допустимым говорить о долге людей по отношению к животным как о долге по завету, в рамках завета с Ноем. Мюррей осторожен в данном пункте, признавая, что он нигде не представлен прямо, но является результатом умозаключения. Он говорит о вечном завете,

который связывает вместе людей и животных в качестве партнеров творца (Быт. 9, 8–17)… Можно только сожалеть, что не выводятся дальнейшие обязательства взаимных отношений людей и животных. Однако подразумевается, что Бог обещает заботиться о тех и о других; и если оба — партнеры Бога в завете, как может быть, чтобы они не были взаимно связаны заветом друг с другом [111]

Именно Ноев завет изображен как «завет вечный». Итак, он вселенский по масштабу и продолжительности. Отголоски этого завета, который иногда называют «заветом мира», включающего людей и животных в заветные отношения с Богом, встречаются в Лев. 26, 3–6; Ис. 54, 9–10; Иер. 31, 35–36; 33, 20–25; и Иез. 34, 25–31.[112]

Мюррей отмечает два аспекта данного вопроса, которые стоит упомянуть. Во–первых, он говорит, что во многих культурах, окружающих Израиль, существовала мифологическая концепция брачного союза небес и земли (посредством соответствующих им божеств), который гарантировал плодородие земли. Однако Ветхий Завет (несмотря на то, что подобный взгляд постоянно подпитывал народный синкретизм, который характеризовал Израиль до пленения) постоянно противостоит сексуальной распущенности, которую включал этот религиозный культ. Господь не был партнером священного брака с какой–либо богиней, и подобные космические брачные церемонии не нужны были для того, чтобы земля давала урожай, а женщины рожали потомство. Хотя Осия использовал символизм священного брака, он демифологизировал его. Похоже, он первым применил подобные образы, но не к отношениям Господа и земли, а к историческим отношениям Господа с Израилем в рамках завета.[113] Осия представил отступничество Израиля как уход прелюбодейной жены от своего супруга; и напротив, исцеляющую любовь Господа как драгоценную верность уязвленного супруга. Собственный брак Осии стал подобной трагедией, и его восстановление было живым примером жертвенности и преданности.

Однако Осия не просто заимствовал миф, лишив его политеистического и языческого осквернения. Ведь даже если миф был искажен распущенностью и жестокостью культов плодородия, он все же свидетельствовал о главной истине — внутренней связи небес и земли и неразрывной связи человеческого поведения и всей остальной природы. Поэтому Осия использует язык космического брака, чтобы описать будущее восстановление народа Божьего к выполнению обязательств завета. Ос. 2,14–23 изобилует образами брачного союза и содержит специальные термины брачного согласия и признания, а именно: «услышать» или «ответить»:

И будет в тот день, Я услышу,

говорит Господь,

услышу небо,

и оно услышит землю,

и земля услышит хлеб

и вино и елей;

а сии услышат Изреель…

и скажу не Моему народу: 'ты Мой народ',

а он скажет: 'Ты мой Бог!'

(Ос. 2, 21–23)

Брак представлен как метафора, но смысл одновременно буквальный (восстановление благословений плодородия и изобилия в природе) и богословский (обновление разорванного завета с Израилем). Тот же образ небес и земли, отвечающих друг другу, с последствиями в природной и социальной сфере, встречается в Пс. 84, 10–13:

Милость и истина встретятся,

правда и мир облобызаются;

истина возникнет из земли,

и правда приникнет с небес;

и Господь даст благо,

и земля наша даст плод свой.

Во–вторых, Мюррей отмечает, что на всем древнем Ближнем Востоке, включая Израиль, существовала особенная связь между сохранением космического порядка и качеством правления царей. Социальная справедливость на земле была тесно переплетена с гармонией в мире природы. Также в политеистических культурах, окружавших Израиль, похоже, существовали особенные ритуалы, в которых принимал участие царь. Они, вероятно, включали мифологию сакрального брака и были нацелены на то, чтобы гарантировать стабильность космического порядка. В текстах Израиля данные о существовании таких ритуалов отсутствуют, но, несомненно, существует осознание и утверждение связи, лежащей в их основании.[114] Их можно встретить в положительной и отрицательной формах. Например, Пс. 71 смотрит на природное и экономическое благополучие как результат справедливого и великодушного правительства. По сути, псалом прекрасно переплетает молитву о царе, который должен поступать справедливо (подразумевая, главным образом, что он должен заботиться о бедных и нуждающихся — Пс. 71, 1–2.4.12–14), с ожиданиями, что в природной среде будет порядок и процветание (Пс. 71,3, 5–7, 16). Та же связь выражается в эсхатологическом контексте в Ис. 32, 15–20 и, конечно же, в Ис. 11, 1–9 — величественном видении грядущей мессианской эпохи, когда праведное правление приведет к вселенской гармонии. Таким образом, Ветхий Завет учит, что для достижения гармонии и благополучия естественного порядка царю не нужно участвовать в магических ритуалах или имитировать предполагаемую сексуальную связь богов земли и неба, но править справедливо и сострадательно. Тогда живой Бог позаботится о нуждах животных и зверей (Пс. 35, 6 [в контексте праведности и справедливости Господа]; 71; 103).

С болью в сердце Осия наблюдает последствия человеческого греха. Кульминацией его осуждений социальной несправедливости является страдание природы как следствие человеческого греха:

За то восплачет земля сия,

и изнемогут все, живущие на ней,

со зверями полевыми и птицами небесными,

даже и рыбы морские погибнут.

(Ос. 4, 3)

Как мне кажется, этот текст выходит за рамки обычной персонификации природы, реагирующей на нарушение завета, и предупреждает читателей о том, что произвольное отвержение познания Бога отразится не только на человеке.[115] Особенно экологически разрушительной является война. В книге Аввакума (Авв. 2) в список проклятий в адрес Вавилона автор включает большой вред окружающей среде наряду с обычными человеческими жертвами войны:

Ибо злодейство твое на Ливане обрушится на тебя[116]

за истребление устрашенных животных,

за пролитие крови человеческой,

за опустошение страны, города

и всех живущих в нем.

(Авв. 2, 17)

Масштабная вырубка американцами лесов на территории Вьетнама в ходе войны и иракские экологические зверства во время войны в Персидском заливе в 1991 году делают древний пророческий текст весьма актуальным для современности.[117]

Таким образом, в кажущейся простоте повествований о сотворении и грехопадении содержится чрезвычайно глубокая истина о тройственных отношениях Бога, человечества и всего сотворенного порядка. Рассмотренные выше тексты показывают, что Ветхий Завет предлагает нам радикальную оценку последствий нашего произвольного бунта и непослушания, эгоцентризма и греха. Грех оказал влияние не только на человеческую личность, но и распространился на другие сферы жизни. Были полностью извращены и искажены наши отношения друг с другом в области экономики, а также экологические отношения с самой землей. Это произошло не только потому, что люди находятся в центре сотворенного порядка и вся их жизнедеятельность тесно связана со всем живым на земле, но также потому, что Бог поручил нам владычествовать над творением. Точно так же, как цари в Израиле своим поведением влияли на все общество — к благу или (чаще всего) ко злу, так и осуществление нами царственной роли в творении имеет непредсказуемые последствия на все наше владение:

Дисбаланс власти между мужчинами и женщинами, страх между Богом и людьми, вражда людей и природы представлены в Быт. 2 и Быт. 3 как происшедшие не в природе вещей, изначально задуманной Богом, а в заговоре Адама, Евы и змея, которые вместе отвергли благость Божью и усомнились в добрых намерениях творца. Даже здесь есть намеки, что нравственное отпадение от изначальной благости не является исключительно человеческим грехопадением и включает другие порядки бытия, ангельского и нечеловеческого, потому что инициатором греховной мысли, приведшей Адама и Еву к нарушению заповеди не вкушать плод дерева познания, был змей. Общность отношений Бога, людей и природных видов была нарушена первым актом недоверия. Боль во время родов, отчуждение животных и людей, тяжелый сельскохозяйственный труд — все это последствия изначального отпадения от райской гармонии.[118]

Поэтому повествования о сотворении отсылают нас к истокам – не столько для того, чтобы подтвердить нам уже известные факты (все не так, как должно быть), но чтобы объяснить, почему все стало не таким, каким было задумано. Однако если книга Бытия говорит, что грех и зло, страдание и боль, жестокость и разрушение, разочарование и потеря не были первым словом нашему миру, то оставшаяся часть Библии уверяет — они не будут также и последним словом.

Земля и новое творение

Я начал эту главу, отметив близкую аналогию между треугольником искупления (Бог, Израиль и их земля) и треугольником творения (Бог, человечество и земля). Как и следовало ожидать, связь обнаруживается не только в вопросах экологии, но также с ветхозаветными ожиданиями Божьего искупления. Господь одновременно создатель и искупитель, поэтому мы видим переплетение двух этих измерений веры Израиля.

Искупление и земля в истории

Самым поразительным проявлением нарушения отношений Бога с Израилем была утрата ими своей земли. Вавилонское пленение в 587 году до P. X., которое предсказывал Амос, а также предвещал Иеремия на протяжении сорока лет до самого события, стало самым травмирующим эпизодом долгой истории Израиля в Ветхом Завете. Казалось, что изгнание из земли обетованной отрицало все, что они воспринимали как аксиому своего мировоззрения. Но ничто не могло показать столь убедительно и эффективно серьезность, с которой Господь относился к инициированному им самим завету. Длительная непокорность и нежелание раскаяться привели, в конечном счете, к рассеянию среди народов и утрату своей земли (Втор. 4, 25–28; 28, 64–68).

Поэтому, когда пророки, лелея надежду, о которой говорит Втор. 30, 1–10, указывали на лучшее будущее и говорили о восстановленных отношениях с Богом, именно земля была центром их вести. Ничто не говорило лучше о возвращении к Богу, чем возврат в землю (хотя без первого это было бесполезным). Таким образом, в Иер. 30—34, Ис. 40—55 и Иез. 36–48 (назовем только основные отрывки) обещанное восстановление Израиля после пленения описано как возвращение в землю. Существует множество новых измерений этого нового обетования, но оно никогда не «улетучивается» в духовную стратосферу. Земля оставалась частью Божьего искупительного комплекса для Израиля в продолжение столетий, до пришествия Христа. Обновление отношений завета означало возвращение в землю обетованную. И это осуществилось благодаря указу Кира в 538 г. до P. X.

Сотворение и искупление

Однако особенностью этих и других текстов (напр., Ам. 9,13–15) является не просто образ возвращения в землю, какой она была (что на самом деле оказалось сложной задачей для небольшой возвратившейся после плена общины, отягощенной множеством разочарований), но обновленной природы, напоминающей Эдемский сад изобилием и красотой (напр., Иер. 31, 12; Иез. 47, 1–12). Другими словами, в израильской эсхатологии представление о конечных целях Бога выражалось через изначальную цель Бога; а именно — совершенная земля, несущая благословения людям, которые будут наслаждаться ее благами.

И неудивительно, потому что это был характерный способ, посредством которого израильтяне прославляли искупительные деяния Бога в своей истории. Исход, как главное событие, включал буквальное «поражение» моря ради освобождения Израиля от армий фараона. Однако Израиль связывал это с широко распространенным мифом о поражении великого морского монстра хаоса, которого иногда называли Раав. Этот древний космогонический миф был трансформирован Израилем в историю, относя его к реальному событию исхода.[119] Однако историческая ссылка не устранила аналогию с творением. То, что Бог сделал с фараоном, считалось образцом сделанного им в творении — создание порядка из хаоса. Поэтому Песня моря в Исх. 15 прославляет историческое событие, используя поэтический язык победы Господа над самим морем. И в историческом событии Бог использует море как оружие, с помощью которого одержана победа над фараоном, врагом Господа и Израиля. «Так Бог демонстрирует царскую власть и превосходство над творением и, соответственно, избавляет народ Божий».[120] Однако, поскольку исход является частью Божьего избавления, прошлого, настоящего и будущего, использование истории творения для его описания является очень значимым. «Избавление Богом своего народа (их освобождение из–под власти египтян, путешествие в землю обетованную и поселение в ней), которое обычно рассматривается как историческое событие, представлено в терминах творения. Этим событиям, соответственно, придана космологическая значимость. Избавление Израиля — часть Божьего нового акта творения».[121]

Поэтому, когда позже Израиль просил Бога снова освободить их от новых врагов, одна и та же молитва прозвучала к Господу как творцу и избавителю. Например, в Пс. 73, написанном после трагического разрушения Иерусалима и храма, автор взывает к Богу, сила которого разделила море, сокрушила левиафана, создала солнце и луну, и установила времена года. Именно такой Бог нужен вам, когда враги торжествуют свою победу. «Согласно этому псалму, деятельность Бога в творении — это не только образец Божьего избавления Израиля, но также основание, благодаря которому Бог может избавлять, и причина, по которой он избавит».[122]

Словно прямой отголосок этого псалма, пророк Исайя призывает Бога восстать и снова действовать точно таким же образом (Ис. 51, 9–11), связывая воедино творение (Ис. 51, 9), историческое избавление (Ис. 51, 10) и эсхатологическую надежду (Ис. 51, 11). В пророчествах Ис. 40–55 постоянно переплетаются величие и сила Бога как творца, с его неизменными обетованиями искупления. То, что Бог сделает для своего народа, будет отражать совершенное им в творении. А его верность обетованию завета для народа будет отражать надежность существующего завета Бога с природой (Иер. 31, 35–36; 33, 20–26). В конечном счете, Бог совершит для своего народа то, что приведет к вселенскому благословению и радости в творении. К этой мысли я вернусь в заключении.

Распространение искупления на все творение

Я уже упоминал величественное видение Исайи в Ис. 11, 1–9, в котором справедливое правление мессианского царя приведет к гармонии и шалому в творении. Подобным образом, возвращение искупленных на Сион в Ис. 35 будет сопровождаться преобразованиями в творении. Однако кульминация ветхозаветного эсхатологического видения творения находится в Ис. 65—66. Выражение: «Ибо вот, Я творю новое небо и новую землю» служат введением прекрасного отрывка, который следует прочитать полностью:

Ибо вот, Я творю

новое небо и новую землю,

и прежние уже не будут воспоминаемы

и не придут на сердце.

А вы будете веселиться и радоваться вовеки

о том, что Я творю:

ибо вот, Я творю Иерусалим веселием

и народ его радостью.

И буду радоваться о Иерусалиме

и веселиться о народе Моем;

и не услышится в нем более

голос плача и голос вопля.

Там не будет более малолетнего и старца,

который не достигал бы полноты дней своих;

ибо столетний будет умирать юношею,

но столетний грешник будет проклинаем.

И буду строить домы и жить в них,

и насаждать виноградники и есть плоды их.

Не будут строить, чтобы другой жил,

не будут насаждать, чтобы другой ел;

ибо дни народа Моего будут,

как дни дерева,

и избранные Мои долго будут

пользоваться изделием рук своих.

Не будут трудиться напрасно

и рождать детей на горе;

ибо будут семенем, благословенным от Господа,

и потомки их с ними.

И будет, прежде нежели они воззовут, Я отвечу;

они еще будут говорить, и Я уже услышу.

Волк и ягненок будут пастись вместе,

и лев, как вол, будет есть солому,

а для змея прах будет пищею:

они не будут причинять зла и вреда

на всей святой горе Моей,

говорит Господь.

(Ис. 65, 17–25)

Это вдохновляющее видение изображает Божье новое творение радостным местом, свободным от печали, слез, исполненным жизни и приятного труда, свободным от проклятия разочаровывающей работы и с безопасным природным окружением! Это видение оттесняет в тень большинство мечтаний движения Новый век. Этот и другие похожие отрывки служат ветхозаветным основанием новозаветной надежды, которая заключается не в отрицании земли и не представляет нас улетающими в какое–то другое место. Вместо этого она сосредотачивается на ожидании нового искупленного творения (Рим. 8, 18 и дал.), в котором будут обитать праведные после очистительного суда (2 Пет. 3, 10–13),[123] потому что сам Бог будет обитать там со своим народом (Отк. 21, 1–4).

Эта славная библейская надежда весьма важна для формирования экологической этики. И это не просто напоминание о сотворении, но ожидание нового творения. Таким образом, наша мотивация имеет двойную силу (своего рода «двухтактный» эффект). Это ожидаемая цель. Безусловно, только Бог может в конечном итоге достичь ее; но, как и в случае с другими аспектами библейской эсхатологии, то, что мы ожидаем от Бога, влияет на наш нынешний образ жизни и цели:

Роль апокалиптики и пророчеств в Библии не только предрекать будущее, но также поощрять и утверждать нравственное изменение и послушание в настоящем. Физический и эсхатологический характер библейских видений искупления дает надежду, что восстановление экологической гармонии на самом деле возможно. Это не устраняет нужности социальных и нравственных усилий в ответ на экологический кризис, но скорее утверждает, что человеческие сообщества, стремящиеся почитать Бога и отображать его справедливость, также принесут плоды справедливости и правосудия в человеческий нравственный порядок и гармонию в природный мир. Согласно Иезекиилю, даже иссохшая пустыня может вновь вернуться к жизни, а сухие кости вновь восстанут, чтобы прославить своего творца.[124]

Наконец, как отмечает Фрэнсис Бриджер (Francis Bridger), эта эсхатологическая ориентация дает нам надежду на решение экологических проблем, сосредоточивая наше внимание не на человечестве, а на Боге, которому земля всегда будет принадлежать:

Главное доказательство экологической ответственности находится в связи старого и нового творения… Мы призваны быть управителями земли, не только ориентируясь на Эдемское повеление творца, но также из–за нашей ориентации в будущее. Сохраняя и улучшая сотворенный порядок, мы указываем на грядущее господство Бога во Христе… Экологическая этика, следовательно, не является антропоцентричной, она свидетельствует о восстанавливающих деяниях Бога в сотворении и избавлении… Парадоксально, что именно Бог осуществит новый порядок творения в Конце и что мы всего лишь указываем на это будущее и не должны действовать вопреки. Скорее, он освобождает нас от бремени нравственной и технологической автономии и проясняет, что человеческие притязания на суверенность — относительны. Понимание, что этот мир принадлежит Богу и что наши усилия направлены не к построению идеальной утопии, а по воле Бога создавать плацдармы царства, служит нашему смирению и приводит к нравственному послушанию.[125]

Однако позвольте закончить поэмой, которая более созвучна с пророками и псалмопевцами:

Природы стоны в дольнем мире,

Что Небо слышало от века, к концу приходят,

Предсказано пророками, поэтами воспето.

И свет горел в светильнике пророка.

Время покоя, обещанный Шаббат грядет!

Реки радости напоят всю землю,

И страны все оденут красотой. Упрек

В бесплодии минул. Плодородное поле

Возликует от изобилия; и скудная земля,

Богатая позором лишь своим,

Торжествует, видя, что проклятие чертополоха отменено.

Времена года слились воедино,

И это время — вечная весна,

Сад бедствий не боится, ограда не нужна,

Никто не алчет больше, сыты все.

Лев, леопард, медведь

Пасутся с непугаными стадами…

Одну лишь песнь поют народы; все восклицают:

«Достоин Агнец, был заклан Он за нас!»

В долинах жители и на утесах

Кричат друг другу, и горные вершины

От дальних гор подхватывают радость;

Когда народы все мелодию узнают,

Землей прокатится восторженная Осанна.[126]

Итак, обобщим сказанное в этой главе. Можно ли говорить об экологической этике, основанной на Ветхом Завете? Существует ли экологическое измерение христианской миссии? Я верю, что в свете всего вышесказанного ответом должно быть «да». Мы видели, как два главных столпа веры Израиля, касающихся их собственной земли, были расширены, чтобы говорить обо всей земле. Вся земля — это дар Божий человечеству, но она все еще принадлежит Богу. Такое понимание порождает богатое разнообразие тем в области человеческих отношений с остальным творением — неодушевленным, а особенно с животными. К этим двум главным положениям я добавил влияние грехопадения на природу, с одной стороны, и включение всего остального творения в эсхатологическую надежду искупления, с другой стороны. Древний Израиль мог не тревожиться о состоянии планеты так, как это беспокоит нас, по той причине, что мы навредили ей намного больше, чем древний мир. Поэтому те трудности, которые мы считаем неотложными экологическими проблемами, прямо в Ветхом Завете не рассматривались. Тем не менее, богословские принципы и нравственные обязательства в отношении творения, которые сформулировали Писания, влияют на то, как библейски настроенные христиане вырабатывают свою экологическую этику сегодня.

Дополнительная литература

Ball, Jim, 'Evangelicals, Population and the Ecological Crisis', Christian Scholars Review 28 (1998), pp. 228–253.

Barr, James, 'Man and Nature — the Ecological Controversy and the Old Testament', Bulletin of the John Rylands Library of the University of Manchester 55 (1972), pp. 9–32.

Bauckham, Richard J., 'First Steps to a Theology of Nature', Evangelical Quarterly 58 (1986), pp. 229–244.

_, 'Jesus and Animals i) What Did He Teach? ii) What Did He Practice?' in Linzey and Yamamoto, Animals on the Agenda, pp. 33–60.

Bishop, Stephen, 'Green Theology and Deep Ecology: New Age or New Creation?' Themelios 16.3 (1991), pp. 8–14.

Bridger, Francis, 'Ecology and Eschatology: A Neglected Dimension', Tyndale Bulletin 41.2 (1990), pp. 290–301.

Dyrness, William A, 'Environmental Ethics and the Covenant of Hosea 2', in Robert L. Hubbard Jr, Robert K. Johnson and Robert P. Meye (eds.), Studies in Old Testament Theology (Dallas: Word, 1992), pp. 263–278.

Elsdon, Ron, Green House Theology: Biblical Perspectives on Caring for Creation (Tunbridge Wells: Monarch, 1992).

Gnanakan, Ken, God's World: Biblical Insights for a Theology of the Environment (SPCK International Study Guides, London: SPCK, 1999).

Hay, Donald Б., 'Christians in the Global Greenhouse', Tyndale Bulletin 41.1 (1990), pp. 109–127.

Houston, Walter, '"and Let Them Have Dominion …" Biblical Views of Man in Relation to the Environmental Crisis', Studia Biblica 1 (1978), pp. 161–184.

Janzen, Waldemar, 'The Theology of Work from an Old Testament Perspective', Conrad Grebel Review 10 (1992), pp. 121–138.

Kraftson–Hogue, Michael, 'Toward a Christian Ecological Ethic: The Lesson of Old Testament Israel's Dialogic Relations with Land, History and God', Christian Scholars Review 28 (1998), pp. 270–282.

Linville, Mark D., ў Little Lower Than the Angels: Christian Humanism and Environmental Ethics', Christian Scholars Review 28 (1998), pp. 283–297.

Linzey, Andrew, Animal Theology (London: SCM, 1994).

_, Animal Gospel (London: Hodder & Stoughton; Louisville, KY: Westminster John Knox, 1998).

Linzey, Andrew, and Dorothy Yamamoto (eds.), Animals on the Agenda: Questions about Animals for Theology and Ethics (London: SCM, 1998).

Lovelock, James E., Gaia: A New Look at Life on Earth (Oxford: Oxford University Press, 1979).

Marak, Krickwin C, and Ami Y. Aghamkar (eds.), Ecological Challenge and Christian Mission (Delhi: ISPCK, 1998).

McDonagh SSC, Sean, To Care for the Earth: A Call to a New Theology (London: Geoffrey Chapman, 1986).

_, The Greening of the Church (Maryknoll: Orbis; London: Geoffrey Chapman, 1990).

McKenzie, J. L., 'God and Nature in the Old Testament', Catholic Biblical Quarterly 14 (1952), pp. 18–39, 124–45

Moss, R., The Earth in our Hands (Leicester: IVP, 1982).

Murray, Robert, The Cosmic Covenant: Biblical Themes of Justice, Peace and the Integrity of Creation (London: Sheed & Ward, 1992).

Nash, James Б., Loving Nature: Ecological Integrity and Christian Responsibility (Nashville: Abingdon, 1991).

Northcott, Michael S., The Environment and Christian Ethics (Cambridge: Cambridge University Press, 1996).

Petrie, Alistair, Releasing Heaven on Earth (Grand Rapids: Chosen Books, 2000).

Rogerson, John W, The Old Testament View of Nature: Some Preliminary Questions', Oudtestamentische Studien 20 (1977), pp. 67–84.

Simkins, Ronald Б., Creator and Creation: Nature in the Worldview of Ancient Israel (Peabody: Hendrickson, 1994).

Spanner, Huw, 'Tyrants, Stewards — or Just Kings?' in Linzey and Yamamoto, Animals on the Agenda, pp. 216–224.

White, Lynn, 'The Historical Roots of Our Ecologic Crisis', Science 155 (1967), pp. 1203–1207.

Wilkinson, Loren, 'New Age, New Consciousness and the New Creation', in W. Granberg–Michaelson (ed.), Tending the Garden: Essays on the Gospel and the Earth (Grand Rapids: Eerdmans, 1987), pp. 6–29.

_, (ed.), Earthkeeping in the Nineties: Stewardship of Creation, rev. ed. (Grand Rapids: Eerdmans, 1991).

Zimmerli, Walther, The Old Testament and the World (London: SPCK, 1976).

5. Экономика и бедность

«Если ты не брезглив, деньги можно делать на всем», — гласит древнее английское выражение. Эта житейская мудрость говорит о том, что все человеческое богатство, в конечном счете, находится в неисчерпаемых богатствах земли. Таким образом, вся сложная экономическая наука основывается на том, что растет и извлекается из почвы нашей планеты, так как мы почти не используем богатство океанов и океанского дна, энергию ветра и волн. Ветхий Завет и его богатое богословие земли (см. третью главу), а также богословие творения и Земли (см. четвертую главу), играют важную роль в формировании христианской экономической этики. В этой главе мы сначала рассмотрим экономическое значение ветхозаветного учения о творении и экономические последствия грехопадения. Затем мы увидим, как исторический опыт искупления Израиля углубил и усилил принципы творения в форме целой системы экономических отношений. Особое внимание мы обратим на то, как Израиль понимал и реагировал на распространенный феномен нищеты.

Экономическая этика в свете творения

В предыдущей главе мы видели, что земля принадлежит Богу, что творение по сути благое, ценное для Бога, и разделяет вместе с нами одну цель — воздавать Богу хвалу и славу. Далее мы видели, что Бог делегировал владычество над землей людям, которые были сотворены по его образу, что позволило им выполнять возложенные на них обязанности. Итак, люди, будучи на земле творением среди творений, хоть и наивысшим (но подвластным Богу), получили от Господа задачу. В чем же состояла задача человечества? Если собрать некоторые ключевые глаголы в повествовании книги Бытия, то мы должны: наполнять землю, возделывать ее, справедливо и снисходительно владычествовать над всем творением, отражая Божью модель царствования, трудиться на земле и заботиться о ней. На этих условиях и с такими ожиданиями земля и все ее ресурсы были вверены нам. При дальнейшем изучении текстов всплывают четыре принципа, которые, судя по всему, должны руководить нашей этикой в экологической и экономической сфере.[127]

Общий доступ к природным ресурсам

Поскольку земля была дана всему человечеству, ожидается, что ее ресурсы будут общими и доступными для всех. Доступ к ресурсам всей планеты и их использование — это общее наследие, завещанное всему человечеству. Повествования о сотворении нельзя использовать для оправдания приватизированных и индивидуальных прав собственности на землю и ее ресурсы, потому что она вверена всему человечеству. Это не означает, что иметь частную собственность незаконно, так как мы видели, что в Израиле права собственности были основаны на том, что земля и ее ресурсы — Божий дар, и должны быть справедливо распределены среди семей. Но это значит, что такие личные права собственности, даже если они законны, всегда подчинены высшему праву всего народа на доступ к ресурсам земли и их использование.[128] Другими словами, утверждение «я (или мы) владею этим», не является последним словом в решении экономического спора, с точки зрения этики. Ведь, в конечном счете, Богу принадлежит все, и я (или мы) владею этим только по доверенности. Кроме того, мы подотчетны Богу за тех, кто больше нуждается в том, что принадлежит нам. Право собственности на землю и ресурсы не дает абсолютного права на их использование, а, скорее, наделяет ответственностью за управление и распределение. Право всех пользоваться ресурсами земли, судя по всему, преобладает над чьим–либо личным правом иметь их в индивидуальном пользовании.[129] Обратите внимание также на ремарку Роберта Гнузе (Robert Gnuse) в конце его обзора израильских законов и установлений в отношении собственности: «Законы и нравственные императивы о займах, процентах, долгах, рабах, заработной плате и справедливости в целом указывают, что первостепенной заботой в Израиле была нужда человека, а не право собственности… Сохранение собственности и имущества должно стоять на втором месте после нужды человека. Таким образом, израильский закон ставит человека выше собственности и материальных благ».[130]

Право и обязанность трудиться

Повеление «наполняйте землю и обладайте ею» неизбежно включало человеческий труд. Сам труд не является результатом грехопадения, хотя, без сомнения, оно оказало на него влияние. Скорее, труд — это часть образа Божьего в человеке, ведь Бог — труженик, о чем свидетельствуют повествования о сотворении. Быть подобным Богу значит отображать его деятельность, которую мы наблюдаем в истории творения. Там мы находим Бога, который трудится, думает, планирует, принимает решения, оценивает и, в конце концов, отдыхает от труда. Соответственно, труд — это важная составляющая часть нашего человеческого облика, созданного по образу Бога. Поэтому заниматься продуктивной экономической деятельностью, владея мировыми материальными ресурсами — наша обязанность и право. Это говорит не только о том, что труд — это наш моральный долг, а умышленная праздность — грех (ср. 2 Фес. 3, 6–13), но и о том, что мы также обязаны помогать в трудоустройстве другим. Если мы мешаем людям трудиться или отказываем им в работе, мы уничижаем человеческую природу и образ Бога в них, а также не выполняем возложенную на нас обязанность перед Богом. Труд многозначен в свете истории творения и, без сомнения, не следует сводить его к оплачиваемому наемному труду, что характерно для современного общества.[131]

Ожидание роста и торговли

Слова «плодитесь и размножайтесь» говорят, конечно же, о человеческом потомстве и растущем населении. Однако рост населения требует увеличения материального производства и продуктов. С одной стороны, Бог позаботился об этом, дав в земле неисчислимое богатство наследия, которым люди могут распоряжаться. С другой стороны, он наделил их уникальным даром изобретательности и способностью приспосабливаться. Поэтому, хотя человеческий труд главным образом (как в древнем мире, так и в наши дни) направлен на потребность в пропитании, человечество всегда обладало внутренним потенциалом производить больше материальных благ, чем необходимо для выживания. Наряду с этим потенциалом следует учесть огромное разнообразие природных ресурсов, климатических зон, растительности и видов почв. Если люди должны были «наполнять землю и обладать ею», то это неизбежно привело бы к избытку отдельных продуктов в одних местах и недостатку в других. По всей видимости, обмен продуктами — это естественный способ, предусмотренный Богом для развития планеты, с учетом нынешних границ климатических зон, распределения минералов и прочее. Таким образом, обмен и торговля предметами потребления — естественное следствие человеческого роста с любой точки зрения. Однако в свете повелений, данных человеку в истории творения, такая деятельность попадает в сферу Божьих интересов и нравственной оценки. Ресурсы, которыми мы делимся, обмениваемся и торгуем, принадлежат, прежде всего, Богу, а, следовательно, и любой доход, даже если он является результатом человеческих усилий, тоже принадлежит ему (Втор. 8, 17–18).

Справедливое разделение продуктов экономической деятельности

Так же, как доступ и использование ресурсов земли является общим правом, устанавливающим нравственные ограничения праву частной собственности, право потреблять или наслаждаться конечным продуктом экономической деятельности ограничивается общими потребностями всех людей. Мы ответственны перед Богом за то, как мы распоряжаемся тем, что мы производим, в той же мере, как и за то, что дал нам Бог в качестве сырья. В повествовании о творении нет повеления ни об исключительно личном использовании благ, ни о накоплении и потреблении за счет других. Частная власть над некоторыми материальными ресурсами земли не дает права потреблять весь запас этих ресурсов, потому что владычествовать означает управлять по доверенности от Бога — и включает ответственность за других. Не существует необходимой или неприкосновенной связи между ресурсами, которыми человек обладает или вкладывает в процесс производства, и тем, что он называет исключительным правом получать обратно как прибыль. Существует взаимная ответственность за благополучие всего человеческого сообщества, а также за все творение, что перечеркивает мысль: «Это мое, и я имею право копить и потреблять все, что смогу взять из этого источника».

Конечно, намного больше можно сказать о каждом из четырех перечисленных выше пунктов, и намного больше следует сказать, когда определенные проблемы современной национальной и глобальной экономической системы обсуждаются христианами. Но эти принципы и обязательства, которые выдвигаются на их основе, формируют базовую модель, в рамках которой хотел бы поступать библейский христианин. Соединенные вместе, они образуют подмостки рассказа о творении, которые поддерживают сменяющиеся декорации в сценах человеческой экономической истории. Однако, продолжая метафору, в пьесе пошло все не так, как задумал автор, так что даже сами подмостки оказались в опасности. Теперь нам следует учитывать влияние грехопадения и вторжение греха и зла в непростые отношения человека с землей.

Экономика в падшем мире

Библейское описание вторжения греха и зла в человеческую жизнь уделяет особое внимание отношениям человека с землей. Это событие изображено как радикально исказившее и нарушившее наши отношения с землей и, как говорит Павел (Рим. 8, 20–21, вторя, по всей видимости, Екклесиасту), извратило предназначение творения по отношению к Богу. Сущностью грехопадения было надменное стремление человечества к автономности, бунтом против авторитета и благоволения творца. Опустошение, ставшее следствием попытки изменить статус, наряду с принесенным им проклятием, повлияло не только на наши духовные отношения с Богом и друг с другом, но также на экономическое и материальное окружение. Об этом мы подробно говорили в четвертой главе. Что касается нашей экономической этики, то можно увидеть, что каждый из четырех принципов творения, изложенных выше, был искажен и нарушен, и последствия этого многочисленны.

Конфликт в сфере ресурсов

Таким образом, земля и ее запасы, вместо того чтобы стать всеобщим источником благ, одинаково доступным для каждого, стала одной из основных причин борьбы и войн. Некоторые запасы были захвачены меньшинством, которое не пожелало делиться ими с остальными. Другие же были растрачены, загрязнены или неверно использованы. Вместо того чтобы стать объединяющим источником совместного использования ресурсов, как незаслуженного дара, они стали предметом завоевания и захвата, инструментом угнетения, жадности и власти. И даже отдельные территории с небольшими сельскохозяйственными благами или вовсе без них становятся яблоком раздора в наиболее кровавых и продолжительных войнах, уродующих человеческую историю. Ветхий Завет показывает заносчивость царей и императоров, заявляющих о своих правах на владение ресурсами, как если бы они сами создали их. Вот что ответил Бог на подобную абсурдную похвальбу:

Вот, я — на тебя, фараон, царь Египетский,

большой крокодил, который, лежа среди рек своих,

говоришь: «моя река,

и я создал ее для себя».

(Иез. 29, 3)

Испорченность в сфере трудовых отношений

С одной стороны это означает, что сам труд стал утомительным и разочаровывающим из–за проклятия земли. Он больше не является приятной составляющей человеческой природы, но превратился в рабство и необходимость: «в поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят, ибо прах ты и в прах возвратишься» (Быт. 3, 19). То, что было для покорения земли, превратилось для большинства людей в мучительную борьбу за выживание. Эта особенность труда в падшем мире усугубилась изменениями в самом характере труда в новейшее время, изменениями, причины которых сами по себе могут не быть греховными. Индустриализация и технологическое развитие могут считаться в некотором смысле неизбежными и не являются сами по себе греховными, хотя связаны с испорченностью всей человеческой деятельности. Механизация труда привела к разделению на специализации, надоедливому однообразию рабочего процесса и отчуждению от окончательного продукта и его потребителей. Все это умножает разочарование, которое сопровождает, в большей или меньшей степени, любую человеческую деятельность в падшем мире.

С другой стороны, это означает, что человеческие трудовые отношения в экономической сфере испорчены. Труд становится товаром потребления, который люди покупают и продают, забывая об ответственности и совершенно не тревожась о работнике. Труд становится рабом жадности, инструментом угнетения, средством, замещающим Бога амбициями человека. Иногда труд, который изначально был благим Божьим даром существам, сотворенным по его образу, становится идолом, — если люди пытаются обрести в нем свою идентичность и значимость или какой–то высший смысл и цель жизни.

В Книге Екклесиаста содержатся наиболее определенные в Ветхом Завете мудрые высказывания о парадоксальной сути человеческого труда. С одной стороны, он все еще остается даром от Бога, и для человека нет лучшей альтернативы, чем находить удовлетворение в труде (Еккл. 2, 24–25; 5, 18; 9, 10). Но, с другой стороны, труд может быть бесплодным и разочаровывающим (Еккл. 2, 4–11), в конечном итоге растраченным впустую (Еккл. 2, 18–23), пронизанным греховными мотивами (Еккл. 4, 4) или бесцельным (Еккл. 4, 8) и, в конце концов, сведенным смертью к суете (Еккл. 9, 10). Нет более проницательного объяснения последствий Божьего проклятия земли и его влияния на жизнь человека, чем эти наблюдения Екклесиаста о парадоксах человека–труженика.

Неконтролируемый рост

В нашем падшем состоянии жадность и неудовлетворенность приводит к тому, что экономический рост становится патологически навязчивым. В Ветхом Завете те, кто живут в послушании Богу, расценивают увеличение материальных благ как благословение, которое следует принимать как дар и наслаждаться им со всей ответственностью. Однако никогда оно не расценивается как гарантированная награда, более того, некоторые наиболее верные слуги Божьи оставались материально бедными. Для тех же, кто живет без Бога, рост благосостояния становится самоцелью. Желание накапливать все больше и больше приводит к социальному и экономическому угнетению и насилию, о чем много проповедовали Михей и Исайя (Мих. 2, 1–2; Ис. 5, 8). Павел не был первым, кто учил, что любостяжание равноценно идолопоклонству и что нарушение десятой заповеди равносильно нарушению первой. Второзаконие предупреждает об опасности, когда благословение Божье, умножаясь, может занять место Бога, в том случае, когда о нем забывают. Описав изобилие природных богатств земли (Втор. 8, 7–9) автор переходит к описанию признаков самодовольного, помешанного на возрастании материализма: «Когда будешь есть и насыщаться, и построишь хорошие домы и будешь жить в них, и когда будет у тебя много крупного и мелкого скота, и будет много серебра и золота, и всего у тебя будет много, — то смотри, чтобы не надмилось сердце твое и не забыл ты Господа, Бога твоего, Который вывел тебя из земли Египетской, из дома рабства» (Втор. 8, 12–14).

Опять–таки Екклесиаст отмечает ненасытную жажду большего, хотя богатство столь ненадежно:

Кто любит серебро, тот не насытится серебром,

и кто любит богатство, тому нет пользы

от того.

И это — суета!

Умножается имущество,

умножаются и потребляющие его;

и какое благо для владеющего им:

разве только смотреть своими глазами ?

(Еккл. 5, 10–11; ср. 5, 13–17; 6, 1–2)

Несправедливое распределение

В конечном счете, окончательный продукт экономики также подвержен несправедливым махинациям. Права собственности приватизированы и считаются абсолютными, то есть свободными от какого–либо ощущения трансцендентной ответственности за других. Выражение: «Разве я сторож брату моему?» — стало эгоистичным отказом от ответственности в глобальном масштабе. Из некоторых стран природные богатства вывозятся на протяжении столетий, что равносильно грабежу. Затем произведенные товары, включая продовольствие, продаются в эти страны по субсидированной стоимости, что подсекает и практически уничтожает местное производство и сельское хозяйство. Эти весьма нечестные торговые соглашения усугубляются наличием внешнего долга, который вопреки естественной и исторической справедливости расхищается богатыми и алчными, а выплачивается бедными. Это глобальная проблема в настоящее время, но она не нова, ее наблюдал еще мудрец из Книги Притчей. Недостаточно просто владеть природными ресурсами. Даже недостаточно тяжело трудиться, чтобы произвести из этих ресурсов какой–то продукт. В конечном счете несправедливость может лишить вас и того и другого. Миллионы людей в нашем мире засвидетельствуют истинность этих слов:

Поле бедного может дать много хлеба,
но несправедливость уничтожает его.[132]

(Притч. 13, 23)

Таким образом, зло проникло во все сферы экономической жизни человечества. Более того, Ветхий Завет намекает на еще одну проблему, а именно — весь материальный и экономический порядок пал жертвой демонических сил, которые провоцируют человека на грех, увеличивая и умножая его последствия. Рассказ о грехопадении изображает личную природу зла, приступающего к первому человеку посредством материального творения и использующего материальное творение, чтобы соблазнить к неверию, непослушанию и бунту. Борьба пророков с угнетением и несправедливостью касалась не просто экономики, но тесно связана с духовной борьбой против поклонения Ваалу. Ведь они ясно видели, как отвержение освобождающего служения Господня привело к служению богам эгоистичной наживы и безжалостного угнетения. Битва, инициированная Илией, и выбор, который он предложил людям, — Яхве или Ваал (3 Цар. 18, 21), был не просто духовным или религиозным. Он выступал от имени жертв экономического угнетения и жадности, связанных с религиозным отступничеством. Трагический случай с Навуфеем продемонстрировал это. То, что было верным в дни Илии, было таковым и в дни Иисуса, который справедливо заметил: «Не можете служить Богу и деньгам» (Мф. 6, 24; курсив автора). Какому богу вы будете служить — это очень важный вопрос. А идолопоклонство всегда порождает несправедливость и угнетение.

Поэтому христианин, вовлеченный в какую–либо отрасль широкой и сложной экономической системы, должен помнить, что проблемы не являются исключительно материальными или физическими. Здесь, как и в других сферах, «наша брань не против плоти и крови» (Еф. 6,12), и не просто против «пота» или «сорняков» проклятого творения, стенающего в отчаянии. Наша брань против духовных начальств и сил, которые своим вторжением и влиянием на человеческие экономические отношения, структуры и идеологии могут установить в этой сфере подавляющую тиранию над человеком так же, как они удерживают людей в рабстве умственной и духовной тьмы. Поэтому я перехожу к анализу экономического значения ветхозаветного богословия искупления.

Экономическое измерение израильской истории искупления

В третьей главе мы уже рассмотрели центральную роль земли Израиля, описанную на страницах Ветхого Завета. Напомнив эти тезисы, мы сможем далее оценить их фундаментальное значение для экономической этики.

Завет с Ноем. Гарантия этого творения и прототип нового

Ной получил свое имя (которое означает «покой» и «отдых») потому, что его отец Ламех хотел, чтобы Бог снял проклятие с земли (Быт. 5, 29). Это ключик к самому раннему библейскому пониманию того, что означает Божье спасение. Ввиду того, что влияние греха нарушило и осложнило жизнь человека на земле, наведя на нее проклятие, допотопный предок указывает на разрешение ситуации: пусть Бог устранит проклятие с земли. Обратите внимание, не заберет нас с земли куда–то в небеса. Неизменная библейская надежда — от Бытия до Откровения — состоит в том, что Бог должен нечто сделать с землей, чтобы мы снова могли жить на ней и с ним, в покое и мире шаббата. Библия главным образом говорит об ожидании пришествия Бога на землю, а не о нашем желании отправиться куда–нибудь еще. Именно земля должна стать местом Божьего суда и местом Божьей спасающей силы. Поэтому история о потопе и ее продолжение становится знаком не только Божьей верности жизни на земле в продолжение ее существования (в завете, скрепив его радугой),[133] но также грядущего окончательного суда и обновления — нового творения (см. 2 Пет. 3).

«Вселенский завет» Бога со всем живым на земле играет важную роль в том, как мы понимаем экономическую деятельность. Он имеет фундаментальное значение для экономики как науки, деятельности и этики. Ведь он говорит о постоянстве и надежности всех природных процессов, включая основные космологические феномены, известные нам теперь как вращение земли вокруг своей оси (день и ночь) и вокруг солнца (лето и зима), а также сферу продуктивного вмешательства человека (сеяние и жатва) на земле, благословенной заветом верности Бога — творца, судьи и спасителя. Поэтому мы понимаем всю серьезность экономических последствий того, что живем на проклятой земле, но радуемся стабильности и надежде, которые нам дает осознание проживания на земле обетованной.

Завет с Авраамом. Особенная территория, всеобщая земля

В первых одиннадцати главах Бытия упоминания о земле очень часто фигурируют в контексте отношений с Богом и человеком, поэтому неудивительно, что призвание Авраама, открывающее историческое искупительное повествование Бога, вращается вокруг обетования земли. Бог не восхитил Авраама и Сарру на небо в тот момент, когда они поверили Божьему обетованию, и это «вменилось им в праведность». Конечно, Послание к Евреям говорит о долгосрочной цели, кроме той земли, которую они покинули, или той, в которую прибыли. Однако Божьей целью для них был не духовный рай, но жизнь в избранной и обетованной им земле. И это, в свою очередь, стало символом жизни в искупленном творении, высшей цели Божьей искупительной деятельности.

Следовательно, существует преемственность и последовательность во всей библейской истории. Книга Бытия 1–11 изображает человечество на Божьей земле, но живущим в состоянии отчуждения от него и надеющимся на восстановление и устранение проклятия с земли. Заключительное видение в Книге Откровения 21—22 описывает новое творение, в котором Бог опять будет обитать с искупленным человечеством. Фундаментальный искупительный завет благодати с Авраамом, следовательно, включает землю, чтобы сделать конкретным и локальным то, что, в конце концов, будет универсальным — благословение не только всех народов, но также и всей земли.

Из предыдущего пункта следует, что землю Израиля в Ветхом Завете следует рассматривать в свете универсальности завета с Авраамом, а также его специфичности. Верность Бога своему обетованию, данному Аврааму, привела к историческому дару земли ханаанской коленам Израиля, но конечным намерением этого обетования было благословение всех народов. Остальные составляющие завета с Авраамом, несомненно, имели в виду эту глобальную цель: потомство (тот факт, что Авраам станет родоначальником народа, который будет инструментом Божьего благословения народов) и отношения (особый завет Бога с Израилем, который, как предвидит Ветхий Завет, будет распространен на все народы). Израиль стал народом ради всех остальных народов. Израиль был благословлен Богом, чтобы все народы получили его благословение. Таким образом, землю как элемент обетования Аврааму следует последовательно рассматривать в этом же вселенском контексте. Овладение Израилем своей землей было частью его миссии остальным народам и частью Божьего искупительного намерения для всей земли. Это очень важный пункт для концепции избрания.

Но это также важно в связи с задачей построения библейской экономической этики. Здесь мы обязаны вспомнить аргумент из второй главы о важности рассматривать Израиль как образец для других культур и обществ. Израиль создан и уполномочен быть «светом для народов». Следовательно, все, что связано с ним, было примером. Дарование земли, чтобы жить в ней, и закона, по которому жить, было неотъемлемо связано с тем, что Бог сделал Израиль образцовым народом. Поэтому обетование земли потомкам Авраама вылилось в очень специфическую и культурно обусловленную экономическую систему, однако ввиду вселенского масштаба самого обетования эта система имеет более широкое значение, выходящее за ее исторические и культурные границы. Именно такое понимание делает наше изучение экономической системы Израиля не просто изучением древней истории или исторической социологии, но высвобождает ее потенциал для формирований нашего нравственного отклика, целей и решений в сфере современной экономики. Когда мы постигаем структуры и цели экономической системы ветхозаветного Израиля, то соприкасаемся с Божьими мыслями о том, какой должна быть экономическая жизнь людей на планете в целом.

Исход. Экономическая независимость

Прототипом и моделью всей Божьей искупительной деятельности в Ветхом Завете был, несомненно, исход. Главной особенностью избавления в исходе был его многосторонний характер. В единой последовательности событий Бог даровал Израилю четырехкратную свободу: (1) политическую — от тирании иностранной автократической власти; (2) социальную — от невыносимого вмешательства в их семейную жизнь; (3) экономическую — от бремени принудительного рабского труда; и (4) духовную — от власти чуждых богов к свободному поклонению Господу и отношениям в завете с ним. Поразительно, насколько тесно связаны экономическая и духовная сферы. Бог слышит вопль Израиля в условиях экономического угнетения и несправедливости и отвечает на него (Исх. 2, 23–25). Он намерен избавить народ, чтобы исполнить обетования Аврааму, даровав им экономическое благословение в их собственной земле (Исх. 3, 7–8; 6, 4–8). Поэтому одной из главных причин исхода, основополагающего события спасения во всем Писании и истории Ветхого Завета, было освобождение от экономического угнетения, а экономическая свобода — одной из его главных спланированных задач. Экономика вплетена в саму ткань истории искупления Израиля.

Возрождение первоначальных ценностей в экономике Израиля

Экономическая жизнь в Израиле осуществлялась в рамках мировоззрения, сформированного не только принципами творения, которые были описаны в предыдущем разделе, но также их статусом народа, находящегося в отношениях завета с творцом, искупителем и Господом. В этом разделе мы увидим, как требования завета, включающие отношения с Богом и друг с другом, влияли на экономическую систему Израиля. В общих чертах, основанная на завете экономика требовала, чтобы экономические отношения основывались на любви и взаимной поддержке, а не на корысти. Некоторые экономические нормы Израиля требовали пожертвовать личной выгодой ради нужд собрата–израильтянина. И все это было в рамках фундаментального призыва доверять своему творцу–искупителю Богу, даже перед лицом экономического «здравого смысла». Мы можем видеть это в связи с каждым из четырех перечисленных выше принципов. Они представляют удобную схему, на которой показаны экономические законы и обычаи Израиля.

Общий доступ к природным ресурсам

В Израиле это отражалось, прежде всего, в системе распределения земли, которая должна быть как можно более беспристрастной. Это служит ярким контрастом в сравнении с ханаанской системой землевладения. Насколько нам известно, в ханаанской системе вся земля принадлежала местным царям или повелителям отдельных городов. Остальное население было крестьянами–арендаторами на чужой земле, оплачивая налоги и служа в армии царя. Израиль должен был отличаться. Даже до овладения землей в Книге Чисел 26, 52–56 описана система распределения земли таким образом, чтобы каждое колено получило надел пропорционально своей численности. Более позднее описание распределения земли в Книге Иисуса Навина 13—19 неоднократно указывает, что оно осуществлялось не только по коленам, но и «по племенам их». Цель ясна: каждое племя, клан или семейство должно получить достаточное количество земли, согласно своей численности и потребностям. Земля должна быть справедливо распределена, а землевладение должно быть честным, а не сконцентрированным в руках царя или богатого меньшинства. Учитывая географическое разнообразие Палестины, это не значило, что земли у всех должно быть поровну, но что у каждой семьи должно быть достаточно, чтобы она была экономически жизнеспособной.[134] Здесь имеет место принцип творения, действующий в контексте искупления.

Однако экономические последствия греха, такие как алчность, лишение собственности, политические интриги, вместе с природными катаклизмами, войнами и прочим, приводили к тому, что огромное количество людей не имело собственной земли. Такие люди выживали, нанимаясь за деньги на работу к семействам, которые владели землей. Еврейские рабы в Исх. 21, 2–6 и Втор. 15, 12–18 принадлежали к такому безземельному классу народа.[135] В израильском законе большое внимание уделяется их защите, так же как и защите других групп безземельных людей — вдов и сирот, пришельцев и левитов. Экономическая щедрость для облегчения их участи была обязательна и усиливалась экономическими и богословскими причинами (Втор. 15, 14–18). Таким образом, те, у кого не было земли, все же могли найти пропитание в богатствах страны. Этот принцип выражается во Второзаконии фразой «есть и насыщаться». С одной стороны, это будет благословением, которое израильтяне испытают, овладев землей и поселившись на ней: «И когда будешь есть и насыщаться, тогда благословляй Господа, Бога твоего, за добрую землю, которую он дал тебе» (Втор. 8, 10). Но, с другой стороны, это также будет благословением для бездомных и безземельных (вдов, сирот и пришельцев), когда они получают помощь из распределения трехлетней десятины. Они, хоть и не имеют собственной земли, также «пусть едят и насыщаются» (Втор. 14,29). Одна и та же фраза применима к тем, кто владеют землей, и безземельными.

Но одной щедрости было не достаточно. Эсхатологическое видение пророков устремляется ко дню Божьего спасительного преобразования. Тогда «каждый будет сидеть под своею виноградною лозою и под своею смоковницею» (Мих. 4,4; курсив автора), и тот, кто сейчас не имеет земли, получит надел и будет владеть землей в новом Божьем творении (Иез. 47, 22–23). Такой спасительный Божий акт восстановит первый принцип экономики творения.

Право и обязанность трудиться

Этот второй принцип творения применим к искупленной общине в земле обетованной в той же мере, что и ко всему человечеству в Эдемском саду. Даже идиллическое описание благословения Богом своего народа, который послушно живет на дарованной земле, предполагало обычный сельскохозяйственный труд. Но с учетом искажения грехом сферы труда и трудовых отношений, как мы уже отмечали, закон также выдвинул некоторые прямые требования к искупленному народу в этой сфере. Ветхозаветные законы, относящиеся к труду, можно классифицировать следующим образом:

• Условия. Евреи рабы должны иметь возможность получить свободу (которая на практике означала смену работодателя) после шести лет, и условия их работы и освобождения были четко установлены (Исх. 21, 1–6). Рабовладелец имел определенные ограничения в обращении с рабами (Исх. 21, 20–21.26–27), а тот, кто не мог обеспечить себя сам и добровольно поступал на работу к кредитору, не должен был работать в жестких условиях (Лев. 25, 39–40.43).

• Плата. Заработная плата наемных работников должна выплачиваться полностью и в срок (Лев. 19,13; Втор. 24,14–15). Пророки осуждали угнетение и эксплуатацию работников, особенно в вопросах оплаты (Ис. 58, 3; Иер. 22, 13).

• Отдых. Субботний покой, принцип со времени сотворения, стал обязательным для работодателя, работника и даже животных не только на основании Божьего примера в истории творения (Исх. 20,11), но также на основании его искупительного деяния (Втор. 5, 15). В дополнение к этому регулярному еженедельному отдыху, рабам и прочим местным и наемным работникам позволялось отдыхать во время великих праздников и культовых событий, добавлявших несколько дней перерыва в работе на протяжении сельскохозяйственного года (ср. Втор. 16, 11.14). Для постоянной тяжелой сельскохозяйственной работы такая периодическая передышка была просто необходима.

Однако трагедия заключается в том, что законы и условия, регулирующие трудовую жизнь, игнорировались царями, начиная с Соломона, и еще с большей силой теми, кто был после него (ср. 3 Цар. 5,13–17; 9,20–23; 11,28; 12, 3–4.10–11). Это стало одной из причин пленения, которое можно расценивать только как божественный суд в свете Лев. 26. В этой главе суд связан с нарушением народом соблюдения субботы, что, как показывает контекст Лев. 25, включало субботнее установление о земле: периоды покоя земли в седьмой субботний год (однозначно ради блага бедных); освобождение от долгов по займам (ср. Втор. 15, 1–3; займовые залоги, по всей видимости, включали иждивенцев должника, которые отрабатывали свой долг); и юбилейное освобождение тех, чья земля и труд были отданы кредиторам под залог. Все эти субботние установления сосредоточены на интересах тружеников, особенно тех, единственным активом которых был их труд. Пренебрежение субботами, в этом смысле, соотносится с обвинениями в несправедливости и эксплуатации неимущих, которые высказывали пророки. Подобным образом экономическую эксплуатацию с нарушением субботнего дня из алчных мотивов связывают Амос (Амос. 8, 5–6), Исайя (Ис. 58, 3–14) и Иеремия (Иер. 17, 19–27; ср. 7, 5–11).

Поэтому и сами законы, и реакция пророков на пренебрежение ими говорят о том, что в Ветхом Завете большое внимание уделяется обстоятельствам и условиям труда, достаточному отдыху и честной оплате. Такие правила распространялись на все трудовое население: работодателей, свободных наемных работников, рабов. Более того, принципы честности и сострадания распространялись даже на рабочих животных, таких как груженый осел или вол на гумне (Исх. 23, 4–5; Втор. 25, 4; ср. Втор. 22, 1–4).

И хотя в Израиле этими законами зачастую пренебрегали, они имеют значение для христианских этических проблем в области экономики, особенно касающихся наемного труда. Остается справедливым, как говорят Биггар и Хей (Biggar and Hay), «более общее утверждение Библии о том, что труд — это часть человеческой природы, важный элемент человеческого достоинства и источник самоуважения».[136] Несомненно, природа труда и занятости в относительно простой сельскохозяйственной экономике, такой как в древнем Израиле, сильно отличается от сложной индустриальной экономики современных развитых стран. Но постоянный поиск удовлетворительных и достойных условий труда и честной оплаты не прекращается. Отношение к отдыху в развитых странах изменилось радикально, поскольку обычная безработица и техническая революция привели не к излишку работы, а ее отсутствию и нехватке. Мы вынуждены заново осознавать, что труд не тождественен оплачиваемой занятости, и нам следует переосмыслить значение и использование досуга. В то же самое время мы встречаем нравственное искажение в том, что многие люди в западных обществах переутомляются, подгоняемые тираническими компаниями и своей собственной алчностью, в то время как другие вовсе не имеют достойной работы. Переработка для одних и безработица для других — это один из наиболее примечательных и абсурдных результатов грехопадения в сфере труда.

Тем не менее, все еще существуют огромные территории так называемого развивающегося мира, или Мира большинства (Majority World), где характер человеческого труда мало отличается от древних моделей, которые встречались в библейские времена. А также существуют общества, в которых условия работы предполагаемых «свободных» наемных рабочих, к сожалению, более тяжелые и гнетущие, чем условия рабов в Израиле. В таких ситуациях значимость ветхозаветных экономических законов в народе Божьем по вопросу труда и занятости может быть примером. Введение установленных законом дней отдыха и праздников, создание условий и обстоятельств занятости, защиты от посягательств на личные права и физическое достоинство, гарантии честной и своевременной оплаты (это только некоторые ветхозаветные предписания о правах работников) произведут революцию в экономической жизни в некоторых частях нашего мира. И все эти принципы взяты из экономических законоположений искупленного Божьего народа, Израиля.

Поэтому справедливо желание отстаивать простые принципы и идеалы, присущие порядку труда, данному в творении, но влияние грехопадения таково, что невозможно сделать это адекватно, не возвратившись к принципам и конкретным моделям, данным в контексте искупления народа Божьего. Между прочим, ничего не поменяется, если мы обратимся к Новому Завету по вопросу этики труда и занятости. Ведь наставления работодателям и их работникам–рабам, а также предостережения о всякой праздности ясно представлены в посланиях Павла к христианским церквям. В одном пророческом обличении эксплуатирующих работодателей, (предположительно) не принадлежавших к общине искупленных, к которой он обращался, Иаков делает то, чего, как мы видели, нельзя было избежать — он использует язык и концепции закона ветхозаветного Израиля: «Послушайте вы, богатые: плачьте и рыдайте о бедствиях ваших, находящих на вас… Вот, плата, удержанная вами у работников, пожавших поля ваши, вопиет, и вопли жнецов дошли до слуха Господа Саваофа» (Иак. 5, 1–6; ср. Исх. 22, 22–23; Лев. 19, 13; Втор. 24, 14–15).

Более того, для труда есть место и в эсхатологических видениях нового творения. Устранение проклятия с земли и избавление от человеческой порочности не оставит людей в райской праздности. Пророки описывают искупленное трудящееся человечество, но трудящееся под мирным небом, при царящих на земле праведности и мире и в полной гармонии с природой:

Вот, наступят дни, говорит Господь,

когда пахарь застанет еще жнеца,

а топчущий виноград — сеятеля;

и горы источать будут виноградный сок,

и все холмы потекут.

(Ам. 9, 13)

И перекуют они мечи свои на орала

и копья свои — на серпы…

Но каждый будет сидеть под своею виноградною лозою

и под своею смоковницею,

и никто не будет устрашать их…

(Mux. 4, 3–4; ср. Ис. 11, 1–9; Ос. 2, 18–23)

Снова мы видим, что новое творение возрождает изначальное предназначение человечества. Эсхатологическое видение наряду с предписанием творения является стимулом для нашей социальной этики, тогда как предписания искупления обеспечивают принципы и модели для настоящего, которые учитывают наше падшее состояние.

Ожидание роста и торговли

Третьим принципом творения было ожидание экономического роста посредством обмена, торговли и увеличения товаров наряду с возрастанием численности населения и разнообразия его владычества над природой. В результате грехопадения желание трудиться стало навязчивым и идолопоклонническим, уровень роста стал чрезмерным для одних за счет других, а средства роста наполнены алчностью, эксплуатацией и несправедливостью. Следовательно, возникла дилемма в вопросе создания законов для роста в экономике Божьего искупленного народа. Как должен учитываться и поощряться экономический рост и товарная производительность в свете Божьих целей творения и очевидного желания даровать изобилие в качестве благословения, хотя в то же самое время необходимо воспрепятствовать и максимально ограничить зло противозаконного роста?

Именно в этой сфере ветхозаветная экономическая этика и законы, на мой взгляд, наиболее радикальны и проницательны. Но также в этом месте они наиболее подвержены неверному истолкованию двух противоположных крайних точек зрения. С одной стороны, некоторые втискивают тексты, говорящие о материальном преуспевании и увеличении благ как о Божьем благословении, в буквальный карт–бланш, благословляющий свободу действий всех форм частного предпринимательства и капиталистической экономики, ориентированной на рост. С другой стороны, их оппоненты расширяют отрицание, которого придерживаются закон и пророки, по поводу чрезмерного и несправедливого накопления богатства до проклятия любой формы частной собственности или обогащения. Оба взгляда ошибочны и несбалансированы в свете представлений Ветхого Завета.

Достаточность

Можно сказать, что основная суть ветхозаветной экономики передана в десятой заповеди: «Не желай». Адресованная во втором лице единственного числа к отдельному человеку и включающая, среди прочего, экономические активы своего ближнего, эта фундаментальная заповедь видит источник всякой греховной формы экономического роста там, откуда он проистекает — алчность человеческих сердец. Пророк Михей видел за социально–экономическим злом своего времени жадность людей, «замышляющих беззаконие и на ложах своих» (Мих. 2, 1). Противоядием «жадности, которая есть идолопоклонство» (Кол. 3, 5; RSV) является «страх Господень», порождающий мудрость довольства. Традиция мудрости, несомненно, принимала рост и преуспевание в качестве божественных даров (ср. Притч. 3, 9–12; 10, 22). Но она в равной степени осознавала как опасности чрезмерного богатства, так искушения крайней нищеты:

нищеты и богатства не давай мне,

питай меня насущным хлебом,

дабы, пресытившись, я не отрекся тебя

и не сказал: «кто Господь?»

и чтобы, обеднев, не стал красть

и употреблять имя Бога моего всуе.

(Притч. 30, 8–9)

Втор. 8 — еще один довольно сбалансированный комментарий в этой связи. Первая часть главы предвосхищает вхождение Израиля в землю, где их ожидает достаток в отличие от пустыни, где они довольствовались малым: «В землю, в которой без скудости будешь есть хлеб твой и ни в чем не будешь иметь недостатка, в землю, в которой камни — железо, и из гор которой будешь высекать медь» (Втор. 8, 9). Такой достаток должен приводить к хвале (Втор. 8, 10).

Однако автор текста вполне осознает, что достаток в конечном счете приведет к избытку, «когда будет у тебя много», а избыток приведет к гордости и забвению Бога (Втор. 8, 12–14). Поворотным моментом главы, судя по всему, является одиннадцатый стих (обратите внимание на выражение «есть и насыщаться» в разных местах текста), с его строгим предостережением против забвения Бога. Только когда Бог должным образом почитается и прославляется, мы сможем устоять на тонкой грани между достатком и хвалой, с одной стороны, и избытком и гордостью, с другой.

Отсутствие рынка земли

Когда мы подходим к действительным законам и институтам, задуманным для воплощения этого принципа, наиболее важными являются установления о неотчуждаемости семейной земли и поддерживающие процедуры выкупа и юбилейного года в Лев. 25. Совокупность этих установлений должна была изъять землю с товарного рынка. Спекуляции землей или накопление огромных частных землевладений посредством постоянного приобретения земли были технически невозможны в Израиле. Земля не могла постоянно продаваться (Лев. 25, 23). Сам продавец мог выкупить свою землю позже, или же продажа могла быть предотвращена и выкуплена родственником (ср. предотвращение Иеремией продажи земли его родственником Анамеилом, Иер. 32, 6–12). В любом случае, даже если этого не происходило, земля возвращалась к ее и значальному владельцу или его потомкам в юбилейный год; то есть не больше, чем через поколение. Следовательно, любой происходивший обмен землей на самом деле вовсе не был продажей земли, а всего лишь узуфруктом,[137] или ожидаемой прибылью с земли до следующего юбилейного года. Поэтому цена земли с каждым годом уменьшалась по мере приближения юбилейного года (Лев. 25, 14–17)! Цель — воспрепятствовать беспринципному росту одних за счет других, что ясно показано дважды: «не обижайте друг друга» (Лев. 25, 14.17).

Ограничения долговых обязательств

Юбилейный год также действовал как гарантия безопасности против другого вида злоупотребления, связанного с законной процедурой выкупа. Преуспевающий родственник, пользуясь своим правом преимущества покупки или выкупа земли своих бедных родственников в племени, мог в итоге вполне законно овладеть большей частью их земли, фактически сделав бедных родственников крепостными (Лев. 25, 39–40). Юбилейный год ограничивал такого рода замаскированный под благотворительность экспансионизм, повелевая освобождение и возврат всех семейств на свое изначальное наследие.[138]

Поэтому первоначальный порядок распределения земли семьям, принцип неотчуждаемости, возможность выкупа и положения о юбилейном годе приводят к экономической системе, которая начиналась с положения широкого равенства, но признавала греховную реальность: некоторые будут преуспевать, тогда как другие — обнищают. Она пыталась ограничить и обезопасить людей от худших последствий этого процесса посредством регулирующих и восстанавливающих экономических мер. Авторы Ветхого Завета хорошо осознавали, что подобные меры противоречат «природным» экономическим тенденциям эгоистичных людей. Именно поэтому, согласно Лев. 25, экономические отношения внутри Израиля должны быть построены на избавлении из египетского рабства и завете с Богом (Лев. 25, 17–18.23.36.38.42–43.55). Эти экономические правила, которые отражают принципы творения, развиты в рамках завета среди народа, знающего, чем он обязан Богу.

Ограничения на накопление богатства

В связи с этим центральным стержнем ветхозаветной экономики мы также могли бы перечислить некоторые другие нормы, цель которых — ограничить рост личного богатства, приобретенного несправедливо или при помощи угнетения.

Во–первых, существовал запрет на передвижение межевых камней, обозначавших границы семейной земли (Втор. 19, 14). О серьезности этого нарушения говорит его включение в проклятия книги Второзаконие (Втор. 27, 7). Оно использовано как олицетворение несправедливости Осией (Ос. 5, 10), а также было популярной темой в традиции мудрости (Иов 24, 2–3; Притч. 23, 10).

Во–вторых, среди израильтян запрещалось брать процент с займов (Исх. 22, 25; Лев. 25, 36–37; Втор. 23, 19–20). Речь идет не о процентах в коммерческих инвестициях, как мы их понимаем. Разрешение в книге Второзакония брать проценты с чужеземцев, по всей видимости, подразумевает подобную коммерческую деятельность. Однако другие законы ясно указывают, что заем требуется из–за нужды, главным образом на необходимые ежегодные расходы сельскохозяйственной жизни; например, заем посевного зерна. Запрет на ростовщичество, таким образом, касается не самого экономического роста, а роста, который достигается ценой беспринципного злоупотребления нуждой другого. Запрет на ростовщичество имел серьезные последствия среди израильтян: «поскольку заем у родственника можно было взять без процентов, расширенная семья получает преимущество, сберегая подобные трансакции в рамках родни, вместо того чтобы обращаться вовне».[139]

В–третьих, существовал контроль над использованием залогов для гарантии займов. Это варьировалось от простой человеческой внимательности (напр., возврат верхней одежды до вечера, Исх. 22, 26–27; не брать в залог жернов, Втор. 24, 6; не вторгаться в жилье за залогом, Втор. 24, 10–11) до главных субботних законов. Освобождение, предписанное для седьмого года во Втор. 15, 1–3, вероятно, означало, что залоги, взятые в качестве гарантии займов, должны вернуться к владельцу, и заем получал отсрочку на год (или же вовсе аннулировался).[140] Залогом могла быть земля, заставленная кредитору, или иждивенцы должника, отрабатывающие его долг. Возврат таких залогов должен был приносить существенное облегчение должнику и, соответственно, обуздать алчность жадных кредиторов. К тому же закон вполне осознает тенденции экономической сущности человека и поэтому, подобно Неемии, взывает к искупленной совести (Втор. 15, 9 и далее; Неем. 5, 1–13).

В–четвертых, закон запрещает чрезмерное обогащение царя, человека, который мог считать, что ему это позволено. Несомненно, у царя должны быть личные средства, подтверждающие его высокий статус. Главное, чтобы «он не умножал себе» (Втор. 17, 16–17) их, будь то лошади, жены, серебро или золото. Лошади были тягловой силой для колесниц, а жены содержались в гареме — символе восточной царской роскоши. Оружие, женщины и богатство — вот символы царской власти в народном сознании (с тех пор прошло много времени, но мало что изменилось в отношении власть имущих). Но Бог сказал, что цари Израиля должны идти против течения, и избегать подобных ловушек надменности и алчности. Со времени Соломона и далее этот закон игнорировали цари и царские фавориты, но все же он постоянно обличал склонности к накоплению посредством несправедливости и угнетения через бесстрашные слова пророков.

Наконец, как можно понять из двух предыдущих разделов, эсхатологическое видение нового творения, когда Божий народ будет обитать в новых и совершенных отношениях с Богом и друг другом, включает исполнение идеала творения о товарном росте и плодоносном изобилии. Главы Иер. 31—33, включающие известные пророчества о новом завете и вечной эпохе Божьего благословения и изобилия, включают образы, взятые из экономической сферы восстановления торговли, производства и преуспевания после пленения. Хотя осуществление окончательных Божьих целей искупления, несомненно, включают суд и уничтожение экономического угнетения и несправедливости (см. пророчества против Тира и Вавилона в Ис. 13—14; 23, и их отголоски, которые включают экономический аспект, в Откр. 18), экономическое измерение человеческой жизни и достижений на земле не игнорируется.

Справедливое распределение продукта экономической деятельности

Четвертый принцип экономики творения гласит, что мы подотчетны Богу не только в том, как распределяем сырьевые богатства земли, но также в том, что делаем с продуктами и прочими результатами экономического процесса. Наша ответственность перед Богом друг за друга означает, что мы не можем претендовать на исключительное и абсолютное право использования произведенного нами. Заявление: «Это мое, ибо я создал его» — может быть приписано только Богу (ср. Пс. 94, 4–5). В устах любого человека подобное заявление перечеркивается тем фактом, что и ресурсы, и сила использовать их являются дарами Бога. «Чтобы ты не сказал в сердце твоем: «моя сила и крепость руки моей приобрели мне богатство сие», но чтобы помнил Господа, Бога твоего, ибо он дает тебе силу приобретать богатство» (Втор. 8, 17–18). Поэтому, естественно, мы нравственно подотчетны ему в справедливом, сострадательном и щедром распределении богатства, способность произвести которое дал нам Бог.

Справедливость, несомненно, должна управлять всей общественной жизнью Израиля (как мы это увидим более полно в восьмой главе). Но справедливость важна, в первую очередь, в экономических отношениях. Сам рынок, большой или малый, был местом экономического обмена товарами и услугами, и его работу должна была регулировать справедливость. Закон призывает к точным весам и мерам, чтобы предотвратить обман во время продажи и приобретения (Лев. 19, 35–36). Простая честность в торговых отношениях — это фундаментальный принцип экономической справедливости:

В кисе твоей не должны быть двоякие гири, большие и меньшие; в доме твоем не должна быть двоякая ефа, большая и меньшая; гиря у тебя должна быть тонная и правильная, и ефа у тебя должна быть точная и правильная, чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь Бог твой дает тебе; ибо мерзок пред Господом Богом твоим всякий делающий неправду.

(Втор. 25, 13–16; Притч. 11, 1)

Справедливость также распространяется на тех, от чьего труда вы зависите, чтобы получать богатство. Поэтому своевременная выплата вознаграждения, обещанного работникам (как мы уже видели), — это требование закона (Втор. 24, 14–15), нравственное заявление праведных (Иов 31, 38–40) и социальная проблема для пророков (Иер. 22, 13; Ис. 58, 36). Даже вол, вращающий жернова, чтобы молоть зерно для ваших ежедневных потребностей, заслуживает справедливого отношения: есть то, что производит для вас (Втор. 25, 4).

Однако библейская справедливость выходит за рамки подсчета прав и заслуг. Из–за того, что она характеризуется межличностными отношениями, она всегда идет рука об руку с состраданием к тем, кто слаб. Таким образом, в библейской экономике богатство, которое Бог дал нам возможность произвести, нужно использовать с сострадательным сердцем и рукой. Конечно же, сострадание — это область сердца и эмоций, но это также обязанность по завету, и поэтому может быть заповедана. Важно не то, чувствуете ли вы сострадание, а действуете ли вы сострадательно. Поэтому, что бы вы ни ощущали при этом, вы не должны убирать свои поля, виноградники или сады до последнего зерна, грозди или маслины. Есть те, чьи нужды более важны, чем ваши права собственности, и те, ради которых Бог повелевает практическое сострадание (Лев. 19, 9–10; Втор. 24, 19–22). Также сострадание — это то, как вы смотрите на неимущих в сообществе. Отношение сердца руководит нашими руками, поэтому они важны:

Если же будет у тебя нищий кто–либо из братьев твоих, в одном из жилищ твоих, на земле твоей, которую Господь, Бог твой, дает тебе, то не ожесточи сердца твоего и не сожми руки твоей пред нищим братом твоим, но открой ему руку твою и дай ему взаймы, смотря по его нужде, в чем он нуждается; берегись, чтобы не вошла в сердце твое беззаконная мысль: «приближается седьмой год, год прощения», и чтоб оттого глаз твой не сделался немилостив к нищему брату твоему, и ты не отказал ему; ибо он возопиет на тебя к Господу, и будет на тебе грех; дай ему, и когда будешь давать ему, не должно скорбеть сердце твое, ибо за то благословит тебя Господь, Бог твой, во всех делах твоих и во всем, что будет делаться твоими руками; ибо нищие всегда будут среди земли; потому я и повелеваю тебе: отверзай руку твою брату твоему, бедному твоему и нищему твоему на земле твоей.

(Втор. 15, 7–11)

Следовательно, сострадание, как отмечает этот текст, ведет к щедрости. И тексты, которые следуют непосредственно за ним, говорят о щедрости, которая выходит за рамки специфически правовых требований при освобождении раба–должника после шести лет работы. Более того, он побуждает к щедрости на основании щедрости Бога, которой израильтянин призван подражать: «Снабди его от стад твоих, от гумна твоего и от точила твоего: дай ему, чем благословил тебя Господь, Бог твой» (Втор. 15, 14). Действительно, милость и сострадание, справедливость и щедрость — это главные качества Господа, которые отражают боящиеся Господа. Определенно об этом сказано в Пс. 110, 4–5 и 111,4–5.

Экономика и бедность

Итак, до этого момента в данной главе мы рассматривали принципы творения, на которых базируется ветхозаветная экономика. Мы видели искажения, являющиеся следствием человеческого греха и непослушания, и усилия в рамках израильской экономической системы, которые могут воплотить принципы творения в пределах израильской искупленной общины завета. Как все это влияет на проблему нищеты?

Вообще, есть ли в Ветхом Завете проблема нищеты? Сирил Родд (Cyril Rodd) помещает главу с названием «Нищие» среди тех вопросов, которые, как полагает он, современные нравственные проблемы привнесли в ветхозаветную этику (Rodd, Glimpses, ch. 14). В характерной для себя манере, представляя очень хороший обзор библейской и научной литературы, посвященной лексике и отношению к нищете в Ветхом Завете, он соглашается с Т. Р. Гоббсом (Т. R. Hobbs), утверждающим, что нищета сама по себе не была нравственной проблемой для Израиля (просто это было частью того, как обстояли дела в том мире). Скорее для израильтян была проблемой потеря статуса и бесчестие, которое влекла за собой нищета. Нищета была несчастьем, а не нравственной проблемой. Сам Родд доказывает, что сама по себе материальная нищета редко является проблемой для ветхозаветных авторов, но, скорее, они рассматривали ее как несправедливость или угнетение в обществе, где были унижены одни, в то время как другие преуспевали. Это представляется мне четким тезисом, но он не устраняет нищету из сферы подлинной ветхозаветной этики так, как это предполагает Родд. Ведь ветхозаветная этика характерно межличностная, а не абстрактная или поддающаяся количественному исчислению. На самом деле то, что нищета подразумевает для человеческих отношений (злоупотребление ими, искажение, эксплуатация и пр.), составляет нравственную проблему. Следовательно, нищету нельзя рассматривать просто как экономическую или материальную проблему без одновременного рассмотрения межличностных вопросов социальной несправедливости и эксплуатации.

Сначала мы отметим некоторые причины нищеты, признанные и обсуждаемые в Ветхом Завете. Затем мы сделаем обзор ответов нищете, которые встречаются в основных частях канона.[141]

Причины бедности

Нищета может прийти к человеку, семье или общине по множеству причин, и Ветхий Завет признает сложность этого вопроса.

Во–первых, то, что мы бы назвали естественными причинами. Мы живем в падшем мире, в котором многие события происходят неожиданно, по непонятным причинам. Например, болезни посевов и нашествия саранчи могут разорить местную экономику. Иногда подобные события рассматривались как результат божественного суда (напр., Иоиль), однако в другое время они просто фиксировались без объяснения. Случается всякое. Можем вспомнить голод, погнавший семью Иакова в Египет, описанный в Книге Бытия, или тот, что заставил Елимелеха эмигрировать в Моав из Вифлеема (по иронии означавшего «дом хлеба») в Книге Руфи. Болезнь и несчастье может превратить человека в тень (Иов); утрата и вдовство может наполнить женщину пустотой и горечью (Ноеминь). Приписывание всего этого руке Господа (справедливо или нет) не смягчает боль подобных трагедий. Похоже, для этого нет никаких рациональных объяснений.

Во–вторых, Ветхий Завет показывает, что некоторые случаи нищеты могут быть прямым результатом лени. Это мудрое наблюдение часто встречается в Книге Притчей. По этой причине некоторые ученые представляют авторов этих книг циничными представителями благополучной городской элиты, расценивавшими неимущих не столько как нравственный вызов, сколько как политическое бельмо на глазу, и чувствовавших необходимость обвинять самих бедных за их бедность.[142] Мне это представляется преувеличенной идеологической интерпретацией Притчей. Тезис, который предлагают Притчи, в наших рамках представляется обоснованным и дополняет закон и пророков (как мы увидим). Суть в том, что лень и расточительность действительно могут привести к обнищанию, а усердный труд часто способствует экономическому преуспеванию (напр., Притч. 12, 11; 14, 23; 20, 13; 21, 17 и пр.). В самой Книге Притчей ясно дается понять, что это обобщения, а не правила без исключений (напр., Притч. 13, 23).

В–третьих, угнетение — едва ли не самая признанная причина нищеты. Ветхий Завет учит, что только незначительная доля нищеты случайна, — то же показывает и современный анализ. Чаще всего бедность настигает человека из–за прямых или косвенных действий других людей. Нищета обусловлена. И главная причина — это эксплуатация одних людей другими, чьи эгоистичные интересы держат неимущих в нищете:

Пророки… не считали нищету результатом случайности, судьбы или лени. Нищета — это продукт богатых, которые нарушили завет из–за своей жадности. Богатые не использовали свои возможности и ресурсы для того, чтобы помочь общине, но преследовали собственные цели. Так они нарушили завет, разрушили единство Израиля и накликали божественный суд.[143]

Подобная жестокая эксплуатация принимает различные формы, и Ветхий Завет тонко подмечает это разнообразие:

1. Эксплуатация социально слабых. В обществе есть те, чей статус делает их уязвимыми. Часто это происходит с теми, кто потерял свою семью, земли или то и другое: вдовы, сироты и пришельцы. Ноеминь и Руфь служат иллюстрацией потенциальной борьбы, а 4 Цар. 4, 1–7 представляет типичный случай. Потеря семьи делает человека беззащитным, если только могущественные защитники не станут на его сторону (как поступил Вооз и как делал Иов до того, как его постигли бедствия: Иов 29, 12–17).

2. Эксплуатация экономически слабых. Долг растет, что приводит к потере земли, толкая людей на самое дно нищеты. Ростовщичество обостряло проблему (Исх. 22, 25). То же самое и с царскими налогами, конфискацией и воинской повинностью (1 Цар. 8, 10–18). Экономическое и социальное бессилие идут рука об руку в ситуации, ярко изображенной в Неем. 5. Долг (даже явно пустячные долги) мог привести к рабству (Ам. 2, 6). С другой стороны, механизмы ослабления долга могут быть попираемы, или людям могут отказать в займе из–за близости юбилейного года (Втор. 15, 7–9). Работодатели могли эксплуатировать наиболее уязвимую рабочую силу — поденных рабочих — задерживая выплату зарплаты (Втор. 24, 14–15).

3. Эксплуатация этнически слабых. На заре своей национальной истории израильтяне представляли собой этническое меньшинство в Египте, страдая от всех ужасов политического, экономического и социального угнетения, кульминацией которого стал поддерживаемый государством геноцид (Исх. 1). По этой причине им было сказано обращать особенное внимание на уязвимость этнических меньшинств, находящихся среди них (Исх. 22, 21; Лев. 19, 33). Вновь история Руфи иллюстрирует потенциальную опасность, которой могут подвергнуться иммигрирующие иностранцы. Можно вспомнить, что два ключевых ветхозаветных персонажа, Авраам и Давид, в известных эпизодах опустились весьма низко в своем отношении к этническим пришельцам (Агарь и Урия).

4. Царская невоздержанность, коррупция и злоупотребление властью. Ветхий Завет строго критикует бесчеловечную коррумпированность правителей и приобретение богатства ценой обнищания других. Соломон — яркий пример, когда в позднем периоде своего правления он дошел до неприкрытой эксплуатации северных племен, которая, вне всякого сомнения, внесла свою лепту в его легендарное богатство и роскошь, но также стала причиной восстания, отделившего северную часть царства от его сына Ровоама (3 Цар. 11—12). Последующие цари следовали примеру в той или иной мере. Алчность Ахава уничтожила Навуфея (3 Цар. 21). Жадность Иоакима способствовала его процветанию и изобилию за счет неоплаченного труда работников (Иер. 22, 13). Иезекииль так обобщает всю испорченную историю монархии в Иерусалиме: «Вот, начальствующие у Израиля, каждый по мере сил своих, были у тебя, чтобы проливать кровь… Заговор пророков ее среди нее — как лев рыкающий, терзающий добычу; съедают души, обирают имущество и драгоценности, и умножают число вдов». Неудивительно, что простые люди следуют примеру своих господ: «А в народе угнетают друг друга, грабят и притесняют бедного и нищего, и пришельца угнетают несправедливо» (Иез. 22, 6.25.29).

5. Судебная коррупция и ложные обвинения. Случай Навуфея говорит не только о царской алчности; израильская система правосудия стала жестоким орудием в руках Иезавели (3 Цар. 21, 7–16). Ам. 5, 7.11–12 высвечивает ужасную продажность судов, обративших понятие справедливости в трагедию для бедняков. Власть имущие могли даже узаконить нищету указом (Ис. 10,1–2)! Это частая причина жалоб в Псалтыри, когда нищие праведны (юридически правы, в противовес порочным оппонентам), но не встречают человеческого понимания в собрании и могут взывать только к Богу. Нежелание судей выполнять свою работу вызовет ярость Бога и приведет к их окончательному уничтожению (Пс. 81).

Отражение бедности в Писании

«Как ранние, так и поздние ветхозаветные документы стоят на стороне бедных».[144] Нам не следует полагать, что забота Израиля о бедных уникальна. Она, без сомнения, имеет уникальные особенности, однако Израиль был частью древней ближневосточной макрокультуры, обращавшей внимание на реалии нищеты и богатства. Это не означает, что ветхозаветная реакция на нищету была всего лишь заимствованием. Скорее, как говорит Кальвин: «Все человеческое сообщество требует, чтобы мы не стремились разбогатеть за счет потерь других людей».[145] Общая история творения наряду с универсальностью Божьей благодати и нравственных требований не должны удивлять нас; забота о неимущих встречается и за пределами народа завета. Норберт Лофинк (Norbert Lohfink) показывает в деталях, что «многие библейские утверждения, мотивы и формулировки являются созвучными мыслям и переживаниям всего окружения, в котором возникла Библия». Далее он выдвигает следующие тезисы, ссылаясь на множество небиблейских текстов: «На древнем Ближнем Востоке богатые были научены заботиться о бедных… Среди особых обязанностей царя была забота об их правах… Основой такой этики было всеобщее убеждение, что сами боги, в особенности бог солнца, по–особенному любят неимущих». Однако далее Лофинк отмечает ограниченность этого древнего ближневосточного выбора в пользу бедных. Существовал огромный разрыв между теорией и практикой (обвинение, которое, несомненно, применимо к израильской поздней монархии). Она не бросала вызов социальной системе, порождавшей нищету, поскольку боги, которые, как считалось, заботились о бедных, были теми же богами, которые служили гарантом социальных структур и сохраняли власть богатых. И, таким образом, этот смягчающий подход только замалчивал насущную проблему.[146] Отличие же ветхозаветного учения о нищете, согласно Лофинку, заключается в том, что уникальное прообраз – событие исхода рассматривается как акт освобождения, исхода неимущих из угнетающей их системы.[147] Сейчас мы рассмотрим ряд избранных текстов из различных частей канона.

В законе

1. Закон утверждает, что на нищету необходимо реагировать и исправлять, какими бы ни были ее причины. Ряд придаточных предложений в Лев. 25, начинающихся фразой: «Если брат твой обеднеет…» (Лев. 25, 25.35.39.47) — не указывает возможных причин. Возникает вопрос, что же необходимо делать, если брату угрожает опасность нищеты? Если имела место несправедливость или угнетение, ставшие причиной обнищания, это вопрос скорее для пророческой риторики. Те, от кого ожидались действия, не обязательно несли ответственность за проблему (вину за ее возникновение). Однако они отвечали пред Богом за тех, кому грозила опасность нищеты из–за недостатков общества. Подобным людям в зоне риска следовало помочь, так или иначе.

2. Закон подчеркивал родственную, семейную структуру общества в качестве ключевого фактора, предотвращающего нищету и помогающего выйти из нее. Как мы уже видели, экономическая система Израиля включала следующие принципы семейной поддержки: справедливое распределение земли посредством широкой сети кланов и семейств (Чис. 26, 52–56); неотчуждаемость семейной земли (Лев. 25, 23); выкуп и законы юбилейного года, чтобы восстановить участие семьи в сообществе (Лев. 25); запрет ростовщичества среди израильтян (Втор. 23, 19); предписание о левиратном браке (Втор. 25, 5–10).

3. Закон Израиля включал ряд мер, которые вместе образовывали впечатляющую программу социальной поддержки для сильно нуждающихся; то есть главным образом для тех, кто не имел семьи и земли.[148] Таким образом, существовало право ежегодного сбора после сбора урожаев (Исх. 23, 10–11;Втор. 24, 18–22); сбор десятины раз в три года, когда 10% всей продукции сберегались, чтобы создать социальный фонд для поддержки нуждающихся (Втор. 14,28–29);[149] и предписания субботнего года, которые включали доступность всего выросшего самостоятельно на земле в субботний год (Исх. 23, 10–11), отмена (или отсрочка) долгов (Втор. 15, 1–11) и освобождение рабов–евреев (Втор. 15, 12–18). Все это вместе означало, что каждый год существовало нечто для блага тех, у кого действительно не было собственных средств, чтобы поддерживать себя экономически.

4. Закон настаивал, что на протяжении всего судебного процесса к нищим следовало относиться с точки зрения судебного равноправия. Это исключало несправедливое предпочтение состоятельных людей или же (более вероятная картина) вовсе отказ в правосудии из–за социальной или экономической власти богатых (Исх. 23, 6–9; Лев. 19, 15).

5. Закон обычно обращался не к самим нищим, а к тем, кто обладал экономической или общественной властью. Израильский закон не рассматривает бедных как проблему, обвиняя их и поучая, каким образом они должны поступать, чтобы изменить свою ситуацию, а обращается к тем, у кого на самом деле есть власть что–то сделать или чья власть должна быть некоторым образом ограничена ради блага неимущих. Поэтому закон обращается к кредитору, а не к должнику (Втор. 24, 6), работодателю, а не поденным работникам (Втор. 24, 14); рабовладельцу, а не к рабам (Исх. 21, 20–21.26–27; Втор. 15, 12–18).

Второзаконие представляет облегчение страданий нищих вопросом послушания божественной воле. Если бы Израиль повиновался закону, то нищеты не было бы. Поскольку народ не повиновался, нищета — это реальность, с которой необходимо справляться. Второзаконие обращается к богатым, судьям, владельцам рабов, кредиторам, ко всем, кто может либо улучшить, либо усугубить ситуацию нищих… прося, чтобы люди со средствами отказались от некоторых из своих прав, действовали вопреки своей экономической выгоде и относились к неимущим, как к членам собственных семей, кем они на самом деле и были.[150]

6. Закон выстраивает вокруг собственной системы законов о нищете широкую нравственную и эмоциональную систему отношений. Она включает знакомый ветхозаветный акцент на признательности и подражании Богу как побудительном мотиве (см. первую главу), и сострадании и щедрости как основных добродетелях (см. выше).[151]

7. Закон делает заботу о бедных показателем верности закону в целом. Это выражено во Втор. 26, 12–15. Верующий израильтянин, принося свой дар с благодарностью за дар земли и урожай, должен заявить, что отдал священную часть Господу, а также бедным и нуждающимся, как требовал того закон о трехлетней десятине (Втор. 14, 28–29). Только на этом основании он мог заявлять, что «не забыл» Божьих заповедей.

Таким образом, подаяние нуждающимся — это не только священный долг перед Богом, но также определяющая точка для любого утверждения о соблюдении закона. Закон соблюден только в том случае, если есть забота о нищих. Когда Израиль дает возможность каждому в обществе есть и насыщаться, только тогда он может утверждать «я исполнил все, что ты заповедал мне». Это демонстрирует… как установленная любовь к нищим и нуждающимся является практическим доказательством подлинной, почитающей Бога любви к ближнему. Сама Тора, таким образом, соглашается с пророками, которые позже заостряли внимание и рассматривали заботу о нищих как что–то определяющее, как пример отклика Израиля Богу в целом.[152]

В повествованиях

1. Основное повествование искупительной истории Израиля описывает переход израильтян из египетского рабства к свободе земли обетованной. Как верно отмечает Родд (Rodd, Glimpses, p. 183), слова, относящиеся к нищете, не встречаются в связи с евреями в Египте, ситуация описывается в терминах угнетения, а не нищеты. Тем не менее, Второзаконие придает большое значение изобилию земли обетованной, что резко контрастирует с минимальными средствами к существованию в Египте и пустыне (Втор. 8 и 11). Несомненно, египетское угнетение включало экономическую эксплуатацию через принудительный труд евреев ради обогащения и роскоши фараона, а не их собственного блага.

2. Это повествование об освобождении составляет основу восхваления уникальных деяний Яхве как Бога. Анна воспевает Божью силу в экономических преобразованиях (1 Цар. 2, 5–8). То же делает и псалмопевец (Пс. 146).

3. Повествования также представляют примеры отрицательного и положительного отношения к нищете. Как мы видели, ветхозаветный рассказчик рисует резкий контраст между роскошью Соломона и нарастающим угнетением отдельных колен в его царстве, и далее с грустью отмечает череду царей, следовавших его примеру. Но есть и ободряющие рассказы о людях, которые воплощали израильский идеал справедливости, сострадания и щедрости в отношении слабых и нуждающихся. Одним из таких является Вооз.

У пророков

1. Сложно переоценить степень вовлеченности пророков в борьбу за интересы бедных в Израиле. Родд (Rodd) прав, утверждая, что главным вопросом была не материальная нищета, а несправедливость и угнетение. Дисбаланс в обществе, которое должно было созидаться на равенстве и взаимной поддержке, более всего гневил пророков. Дональд Гауэн (Donald Gowan) красноречиво описывает это измерение Ветхого Завета в отношении несправедливости, лежащей в основе большинства случаев нищеты:

Для авторов Ветхого Завета причиной нищеты, вызывавшей большую озабоченность и подлинное негодование, было не то, что бедные делали или не делали, но что другие сделали по отношению к ним… Существовали способы решения проблемы голода, скудной одежды и бездомности, но их могла перечеркнуть несправедливость, и именно на это гневаются авторы Ветхого Завета. Те, у кого не было власти настоять на справедливости по отношению к себе, были предметом особого внимания всего сообщества… Ветхий Завет нигде не придерживается идеала абсолютного равенства в распределении богатства. Он допускает, что всегда будут те, кто богаче остальных. И это не постыдно, поскольку богатство — это один из благих даров Бога (Притч. 22, 4). Постыдно, как отмечают большинство текстов, бессовестно отнимать принадлежащее по праву тем, кто беден.[153]

Однако нельзя игнорировать материальный аспект. Жертвы эксплуатации становятся также материально нуждающимися, что видно из противопоставления Амосом их трудного положения роскошному образу жизни тех, кого он называет нечестивыми (напр. Ам. 4,1; 6,4–6); или же Исайя противопоставляет накапливающих недвижимость и дома богатых и тех, кому негде жить (Ис. 5, 8). Иеремия противопоставляет эксплуататорскую жадность Иоакима справедливости и щедрости Иосии в отношении к беднякам (Иер. 22,13–17). Михей, без сомнения, имеет в виду страдания, связанные с материальной нуждой, когда зловеще изображает безжалостных богачей:

сдираете с них кожу их

и плоть с костей их,

едите плоть народа Моего

и сдираете с них кожу их,

а кости их ломаете

и дробите как бы в горшок,

и плоть — как бы в котел.

(Mux. 3, 2–3)

2. Вероятно, основной урок, которому мы можем научиться у пророков, в смысле пророческой ответственности церкви сегодня, состоит в том, что они не закрывали глаза на происходящее. Они были устами Бога видящего, о чем Израилю следовало помнить, потому как в Книге Исхода записано, что Бог увидел их страдания в Египте, услышал вопль и заступился за них (Исх. 2, 23–25; 3, 7). Одна из главных проблем нищеты — в том, что ее игнорируют, она становится невидимой и бедных не слышно. Но только не для Бога Израиля: «Вот, я видел это, говорит Господь» (Иер. 7, 11). Поэтому пророки сначала замечают, далее указывают на обиды, а затем бросают вызов власть имущим (особенно царям и судьям), которые предпочли бы их не замечать. Не удивительно, что Ахав назвал Илию «смущающим Израиля», хотя источником проблемы был сам Ахав (3 Цар. 18, 17–18). Правительство, которое может сделать то, что Иезавель и Ахав сделали с семьей крестьянина–земледельца Навуфея, следовало серьезно побеспокоить, и Илия не увиливал от этой задачи.[154]

В псалмах

1. Подобно пророкам, псалмопевцы недвусмысленно заявляют, что Господь есть Бог, который слышит вопль нищих. Они полностью зависят от Бога, когда человеческая помощь истощается, а их бедственное положение имеет большое значение для Бога (Пс. 145; 146; 147 и др.). Таким образом, часто встречаются колебания между материальным и духовным значением нищих в Псалтыри. Ошибочно настаивать исключительно на одном или другом. Материально нищие полностью зависят от Бога. Таким образом, нищета служит, с одной стороны, буквальным описанием нуждающихся, и, с другой стороны, метафорой духовного смирения. Сью Гиллингэм (Sue Gillingham) утверждает, что миссия церкви должна сохранять эту целостную двойную направленность:

Мы не можем кормить и одевать нищих, не видя духовной нищеты в окружающем нас мире, возможно, именно нищеты зажиточного Запада; мы также не можем проповедовать Евангелие, восполняющее наши глубочайшие духовные потребности и не бросающее вызов нашему отношению к каждому аспекту материального благополучия. Это, на мой взгляд, возносит богословие нищеты, которое является одновременно библейским и современным.[155]

2. Богослужение Израиля, подобно закону и пророкам, также недвусмысленно указывает, на ком лежит главная ответственность по вопросу потребностей и справедливого дела нищих: на политических властях — царях (Пс. 71) и судьях (Пс. 81).

3. Псалтырь также создает тесную связь притязания и критериев приемлемого для Бога поклонения, с одной стороны, и практической социальной заботы и экономической справедливости, с другой. Среди признаков праведного верующего, который может обитать на святой горе Божьей, находится желание давать в долг, не требуя процентов, — главный параграф экономической этики Израиля (Пс. 14, 5). И если верно, что человек уподобляется объекту своего поклонения, тогда не удивительно, что поклоняющийся и боящийся Господа будут отображать его в справедливости, сострадании и щедрости (Пс. 110, 4–5; 111, 4–5).

В литературе мудрости

1. Авторы литературы мудрости используют мощный фундамент творения для социальной этики. Это отличается (хотя и по–другому) от того, как Тора и пророки обосновывали свою нравственную мотивацию великой традицией истории искупления. Таким образом, Книга Притчей гласит, что к нищим следует относиться с уважением, потому что они также сотворены Богом. По сути, то, что мы делаем для них, мы делаем для Бога (поразительное предвосхищение учения Иисуса):

Кто теснит бедного, тот хулит творца его;
чтущий же его благотворит нуждающемуся.

(Притч. 14, 31; ср. также 17.5; 19, 17; 22, 2.22–23; 29, 13)

Равенство раба и господина, установленное в творении, направляло Иова в его честном обращении с жалобами работников (Иов 31, 13–15).

2. Как и в случае многих других вопросов, авторы литературы мудрости были одарены наблюдательностью и проницательностью в вопросах нищеты — они расценивали ее не только как экономическое ослабление, но также и как унижающее социальное положение (Притч. 10, 15; 19, 4.7). Иов красноречиво описывает нищету (Иов 24, 1–12). Екклесиаст наблюдает доводящий до бедности эффект бюрократии (Еккл. 5, 8–9), а также стремительность, с которой богатство меняется местом с нищетой (Еккл. 5, 13 — 6, 6).

3. Основываясь на этом наблюдении, все авторы литературы премудрости отстаивают одни и те же качества: сострадание, щедрость и справедливость (Иов 31, 16–23; Еккл. 4, 1). Подобное отношение на самом деле характерно для истинной праведности, так же как его отсутствие характерно для нечестивых. Ведь

праведник тщательно вникает в тяжбу бедных,
а нечестивый не разбирает дела.

(Притч. 29, 7)

Однако простой заботы недостаточно. Иов, жаловавшийся, будто Бог ничего не делает для решения проблем бедных и угнетенных, не учел того, что сам он был инструментом Божьей справедливости в качестве старейшины у ворот, защищая слабых и выступая против угнетателя (Иов 29, 7–17; «выступая» — это слабое слово в сравнении с метафорой Иова: «Сокрушал я беззаконному челюсти и из зубов его исторгал похищенное»). Принятие мер в отношении нищеты, причиной которой стало злоупотребление властью, обязательно влечет за собой конфликт с людьми, злоупотребившими положением.

4. Подобно Закону, Пророкам и Псалмам, традиция мудрости указывает на ключевую роль политических властей в том, чтобы взять на себя ответственность за нужды нищих. Так, в заключительной главе Притчей, перед описанием идеальной жены, даются некоторые советы идеальному царю. Придавая некоторый личностный колорит закону, который ограничивал привилегии царей, мать царя Лемуила побуждает его избегать распутства с женщинами и злоупотребления вином. Однако этот совет был нацелен не столько на благо его здоровья, сколько на то, чтобы у него был ясный разум для защиты справедливости и угнетенных. Главное дело правителя, согласно словам мудрой матери царя, в следующем:

Открывай уста твои за безгласного
и для защиты всех сирот.
Открывай уста твои для правосудия
и для дела бедного и нищего.

(Притч. 31, 8–9)

Конец бедности

В заключение следует отметить, что та эсхатологическая надежда, о которой шла речь в конце предыдущей главы (экологическая надежда для нашей земли и всей окружающей среды), так же сильно окрашивает ветхозаветную экономическую этику. Для нас, живущих в падшем мире, Ветхий Завет предлагает разумный баланс. С одной стороны, он поддерживает идеалы и цели (нищеты не будет, если люди будут жить согласно принципам и заповедям, данным Богом для человеческого процветания). Но, с другой стороны, он осознает реальность всеобщей человеческой жадности и жестокости, что неизбежно приводит к сохранению нищеты. Второзаконие представляет классическое выражение обеих мыслей в пятнадцатой главе. С одной стороны, «не должно быть у тебя нищих:[156] ибо благословит тебя Господь… если только будешь слушать гласа Господа, Бога твоего, и стараться исполнять все заповеди сии» (Втор. 15, 4–5). Но, с другой стороны, «ибо нищие всегда будут среди земли твоей; потому я и повелеваю тебе: отверзай руку твою брату твоему, бедному твоему и нищему твоему на земле твоей» (Втор. 15, 11).

Однако придет время, когда нищеты больше не будет. Величественное видение мессианского века у Михея дополняет похожий текст из Исайи: «Каждый будет сидеть под своею виноградною лозою и под своею смоковницею» (Мих. 4, 4; ср. Ис. 2, 1–5). Оба пророка предвидят конец войны и накапливания вооружения как главный вклад в экономическое возрождение. Как мы видели в конце четвертой главы, видение нового творения в Ис. 65, 17–25 не рисует картину дармового изобилия, а образ общества без нищеты и угнетения, в котором труд будет приносить удовлетворение, а вознаграждение будет свободным от разочарований болезни и потери собственности. Как и в случае с экологической этикой, экономическая этика строится вокруг основных принципов творения, реальности грехопадения, реакции Израиля на экономические проблемы (особенно нищету, причиной которой является угнетение) и эсхатологической надежды на новый мир, что так же надежно, как характер и обетование Бога.[157]

Дополнительная литература

Biggar, Nigel, and Hay, Donald, The Bible, Christian Ethics and the Provision of Social Security', Studies in Christian Ethics 7 (1994), pp. 43–64.

Blomberg, Craig L., Neither Poverty nor Riches: A Biblical Theology of Material Possessions Downers Grove: InterVarsity Press; (Leicester: Apollos, 1999).

Brueggemann, Walter, The Land (Philadelphia: Fortress, 1977).

Carroll R., M. D, 'Wealth and Poverty', in Alexander and Baker, Dictionary of the Old Testament: Pentateuch, pp. 881–887.

Dearman, John Andrew, Property Rights in the Eighth–Century Prophets: The Conflict and Its Background (Atlanta: Scholars Press, 1988).

Englehard, David H., 'The Lord's Motivated Concern for the Underprivileged', Calvin Theological Journal 15 (1980), pp. 5–26.

Fager, Jeffrey Б., Land Tenure and the Biblical Jubilee, JSOT Supplements, vol. 155 (Sheffield: JSOT Press, 1993).

Fensham, F. Charles, 'Widow, Orphan and the Poor in the Ancient near Eastern Legal and Wisdom Literature', Journal of Near Eastern Studies 21 (1962), pp. 129–139.

Gillingham, Sue, 'The Poor in the Psalms', Expository Times 100 (1988), pp. 15–19.

Gnuse, Robert, You Shall Not Steal: Community and Property in the Biblical Tradition (Maryknoll: Orbis, 1985).

Gottwald, Norman K., The Tribes of Yahweh: A Sociology of the Religion of Liberated Israel 1250–1050 ВСЕ (Maryknoll: Orbis; London: SCM, 1979).

Gowan, Donald E., 'Wealth and Poverty in the Old Testament: The Case of the Widow, the Orphan, and the Sojourner', Interpretation 41 (1987), pp. 341–353.

Habel, Norman C, 'Wisdom, Wealth and Poverty: Paradigms in the Book of Proverbs',Bible Bhashyam 14 (1988), pp. 26–49.

_, The Land Is Mine: Six Biblical Land Ideologies (Philadelphia: Fortress, 1995).

Hanks, Thomas D., God So Loved the Third World: The Biblical Vocabulary of Oppression (Maryknoll: Orbis, 1983).

Hobbs, T. R., 'Reflections on "the Poor" and the Old Testament', Expository Times 100 (1988–89), pp. 291–293.

Hoppe OFM, Leslie J., Being Poor: A Biblical Study (Wilmington, DE: Michael Glazier, 1987).

Hughes, Dewi, God of the Poor: A Biblical Vision of God's Present Rule (Carlisle: OM Publishing, 1998).

Jacobs, Mignon R., 'Toward an Old Testament Theology of Concern for the Underprivileged', in Kim, Ellens, Floyd and Sweeney, Reading the Hebrew Bible for the New Millennium, pp. 205–229.

Kaufman, Stephen Б., ў Reconstruction of the Social Welfare Systems of Ancient Israel', in W. Boyd Barrick and John R. Spencer (eds.), In the Shelter of Elyon (Sheffield: JSOT Press, 1984).

Lohfink SJ, Norbert F., Option for the Poor: The Basic Principle of Liberation Theology in the Light of the Bible (Berkeley: BIBAL Press, 1987).

Pleins, J. David, 'Poverty in the Social World of the Wise', Journal for the Study of the Old Testament 37 (1987), pp. 61–78.

_, 'Poor, Poverty', in Freedman, Anchor Bible Dictionary, vol. 5, pp. 402–414.

_, 'How Ought We to Think about Poverty? Re–thinking the Diversity of the Hebrew Bible', Irish Theological Quarterly 60 (1994), pp. 280–286.

_, The Social Visions of the Hebrew Bible: A Theological Introduction (Louisville KY: Westminster John Knox, 2001).

Rad, G. von, 'Promised Land and Yahweh's Land', in The Problem of the Hexateuch and Other Essays (New York: McGraw Hill; London: SCM, 1966), pp. 79–93.

Waldow, З. E. von, 'Social Responsibility and Social Structure in Early Israel', Catholic Biblical Quarterly 32 (1970), pp. 182 — 204.

Weir, J. Emmette, 'The Poor Are Powerless: A Response to R. J. Coggins', Expository Times l00 (1988),pp. 13–15.

Whybray, R. N., Wealth and Poverty in the Book of Proverbs, JSOT Supplements, vol. 99 (Sheffield: Sheffield Academic Press, 1990).

Wright, Christopher J. H., God's People in God's Land: Family, Land and Property in the Old Testament (Grand Rapids: Eerdmans, 1990; Carlisle: Paternoster, rev. ed., 1996).

_, Deuteronomy, New International Biblical Commentary, Old Testament Series (Peabody: Hendrickson; Carlisle: Paternoster, 1996).

6. Земля обетованная и христианская этика

В третьей главе мы видели, что земля занимает центральное место в ветхозаветной истории, и богословие земли играет ведущую роль в вере Израиля в целом. В двух предыдущих главах было показано, как центральная функция земли формировала этику, экологические взгляды и экономические законы и установления. В этой главе мы рассмотрим, какое отношение все это имеет к христианской этике и какие герменевтические методы могут помочь нам использовать учение Ветхого Завета о земле в христианской системе взглядов?

Выше были отмечены два метода толкования Ветхого Завета: парадигматический и эсхатологический. К ним следует добавить третий, с новозаветной перспективы, — типологический. Сначала обратимся к первым двум при помощи нашей треугольной диаграммы, и затем подробнее объясним третий. После этого мы испытаем новый метод на конкретном примере библейского юбилея и посмотрим, сможем ли мы, проанализировав его с трех различных углов и применив к нему три уровня толкования, перевести его на современный христианский язык богословия и этики.

Следует подчеркнуть, что эти уровни (парадигматический, типологический и эсхатологический) являются тремя взаимодополняющими способами толкования и применения ветхозаветного нравственного материала. Они не являются взаимоисключающими и не применимы к каждому случаю. Однако земля служит интересным примером, потому что ее можно включить в христианскую рефлексию и применить всеми тремя способами. Поэтому нам не следует полагать, будто говоря о том, что земля в Ветхом Завете имеет значимость для эсхатологического нового творения, мы тем самым исключаем ее экономическую значимость для настоящего социального порядка. Или говоря о том, что она находит типологическое исполнение во Христе, мы тем самым лишаем ее возможности быть образцом для решения проблем, связанных с землей и территориями в наши дни. Каждый уровень может быть многозначным и обоснованным, не исключая другие.

Парадигматическое толкование

Этот подход базируется на убеждении, что отношения Бога с Израилем в земле обетованной являются отображением отношений Бога с человечеством на всей планете. Или, если быть более точным, взаимодействие Бога с Израилем в их земле было Божьим искупительным ответом на разрушение его творческого замысла для человечества и планеты. Человечество восстало и живет на земле под Божьим проклятием. Израиль был искуплен и жил в земле, которую Бог обещал благословить. Мы можем визуально представить эту двойную модель при помощи диаграммы:

Это не просто укладывание сложного материала в удобную геометрическую модель. Мы уже ясно видели во второй главе, что Израиль как общество (социальный ракурс) был избран ради всех остальных народов земли, и его социальная система должна была стать частью богословской вести «света народам». И в начале четвертой главы мы видели соотношение двух тем: божественной собственности и божественного дара, земли Израиля (экономический ракурс) и остальной земли.

Таким образом, совершенно справедливо, что мы берем социальные и экономические законы и установления Израиля (линию в основании внутреннего треугольника) и используем их в качестве моделей для решения этических задач в большом мире современного светского общества (линия в основании внешнего треугольника). В экономической сфере ветхозаветная парадигма предоставляет нам задачи, не требуя буквального переноса обычаев древнего Израиля в общество XX века. Но в то же самое время парадигматический подход вынуждает нас серьезно работать с самими текстами, чтобы досконально понять модели, которые мы стремимся применять.[158]

Эсхатологическое толкование

Данный подход базируется на убеждении, хорошо обоснованном как Ветхим, так и Новым Заветом: Божья искупительная цель, начавшаяся с Израиля и их земли, в конечном итоге охватит все народы и всю землю в преобразованном и совершенном новом творении. Выражаясь языком нашей диаграммы (если вообще можно показать движение на неподвижном рисунке), можно сказать, что треугольник искупления перейдет за рамки падшего творения:

Ветхий Завет ожидает не только признания народами Бога Израиля и согласия жить под его господством (см. седьмую главу), но и что мир природы будет изменен чудесной силой Бога (как мы видели в четвертой главе). Ветхозаветная надежда далеко не эфемерна, — она напрямую касается творения, которое Бог не отвергнет, а обновит. И земля Израиля служила прообразом этой искупленной планеты. Намеки на это встречаются в описаниях земли, которые резко контрастируют с проклятой планетой. Это земля обетования, тогда как вся планета была ареной борьбы и суда. Она полна молока и меда (Исх. 3, 8 и дал.), а не терний и волчцов (Быт. 3, 18).[159] Описание земли в Книге Второзакония напоминает некоторые райские особенности Едема: «добрая земля» (ср. Быт. 8, 7 и дал.), хорошо орошаемая, полная растительности и богатая ресурсами (Быт. 2, 8 и дал.). Короче говоря, это «земля, о которой Господь, Бог твой, печется: очи Господа, Бога твоего, непрестанно на ней, от начала года и до конца года» (Втор. 11, 12). В действительности, если бы только искупленный народ Божий полностью повиновался ему, это была бы земля невероятных благословений, буквально возрожденный рай (Втор. 28, 1–14). Та же тема повторяется в Лев. 26, 12, где Бог обещает «ходить среди» своего народа, используя ту же необычную форму глагола, которая использована для описания хождения Бога с парой в саду Едемском.[160]

Однако несмотря на то, что Израиль был искуплен и заключил завет с Богом, он оставался частью падшего человечества. И их земля была частью проклятой планеты. Исторический народ и земля были частью процесса Божьей искупительной цели, а не ее окончательный, совершенный продукт. Поэтому богословская функция народа и земли подобна прообразу, или знамению, указывающему на нечто, лежащее за пределами их настоящей эмпирической реальности. Когда Израиль ожидал будущего исполнения искупительной цели Бога, он делал это в понятиях, взятых из опыта прошлого и настоящего. Для израильтян новый завет был немыслим без закона, хотя это будет закон, превосходящий возможности любого законодателя, поскольку он написан на сердцах Божьего народа (Иер. 31, 33). Также они не представляли будущего многонационального Божьего народа без земли, хотя это будет земля, превосходящая воображение любого географа или зоолога! Совершенно ясно, что преобразование природы в отрывках, подобных Ис. 2, 2; 11, 6–9; 35, 1–10; Иер. 31, 1–14 и Ос. 2, 18–23 не представлялось как буквальное. Однако его также не следует просто одухотворять или воспринимать просто как метафорическое. Искупительная цель Бога для своего творения может превосходить наше воображение, но не взор веры.

Итак, это еще одна важная функция земли Израиля в полном диапазоне библейского богословия. Она указывает эсхатологически на «новое небо и новую землю» на которых будет обитать праведность, потому что там будет обитать Бог со своим народом (2 Пет. 3, 13; Отк. 21, 1–3). Отождествление явно проводится в Новом Завете с помощью использования нового Иерусалима как образа нового грядущего творения (ср. Отк. 21, 4–5; Ев. 12, 22).

Библейское представление о будущем, тем не менее, не следует расценивать как психологическое бегство от проблем настоящего. Использование пророками своего видения будущего, также как и исторического прошлого, было направлено на то, чтобы вызвать отклик и изменить настоящее. Библейская эсхатология — это не просто утопическая мечта о том, что могло бы быть, томительное «если бы только…» Подобное мечтание может привести к отчаянию и цинизму по отношению к настоящему. Скорее оно является видением того, что будет, потому что Бог совершит это. Поэтому его часто дополняет нравственный вызов и стимул позитивного ожидания (ср. Пс. 96, 10; Ис. 2. 5; Мих. 4, 5; Мф. 25; Отк. 21, 8. 27; 22, 11). Итак, рассмотрение любой ветхозаветной темы (в данном случае, темы земли) в эсхатологическом ракурсе обязательно раскроет ее нравственное значение для современного мира. Если история придет именно к такому завершению, то что это означает для нас, живущих в этой истории?

Это эсхатологическое измерение библейской этики не усиливает специфическое содержание наших нравственных предписаний в социальных или личных терминах обоих Заветов. Это содержание уже присутствует в известных заповедях Бога, в примерах, парадигмах и поучениях, данных в Божьем откровении. На самом же деле оно, с одной стороны, придает неотложность и стимул этим императивам (как в случае с Рим. 13, 11–14; 2 Пет. 3, 11–14; 1 Ин. 3, 2–3) и, с другой стороны, дает нам твердую уверенность, что видение исполнения этих императивов будет достигнуто. Наш труд в экономической или любой другой сфере в конечном итоге не будет «тщетным пред Господом» (1 Кор. 15, 58), как заключает Павел в своем утверждении о нашей будущей надежде на воскресение тела.

Типологическое толкование

Остается один важный вопрос. Что происходит с землей в Новом Завете? Не вызывает сомнений, что новозаветные авторы считали Иисуса Мессией, который исполнил и воплотил миссию Израиля. Поэтому христианская церковь как мессианская община тех, кто «во Христе», находится в духовной органической связи с ветхозаветным Израилем. Мессия — это воплощение народа Божьего, исполнение ветхозаветного народа Божьего и основание новозаветного народа Божьего. Язычник или еврей, верующий во Христа — духовное семя Авраама и наследник завета и обетования (Гал. 3, 26–28). Но ведь главной составляющей обетования, данного Аврааму, была земля. Если все великие темы ветхозаветной веры и обряда типологически сводятся во Христе, то где же место земле? Ведь, как мы видели, земля — одна из наиболее важных богословских реалий в вере ветхозаветного Израиля.

Утрата святости

В некотором смысле понятие земли отсутствует в Новом Завете. Нигде в Новом Завете географическая территория Палестины не связывается с какой–либо богословской значимостью. Земля как священное место потеряла значение. Лексикон благословения, святости, обетования, дара, наследия и тому подобного никогда не употребляется по отношению к территории, населенной еврейским народом, где–либо в Новом Завете, хотя часто упоминается в Ветхом Завете. Частично это объясняется тем, что церкви стремительно распространились за пределами Палестины, в других землях Средиземноморья и дальше. Но важнее то, что святость земли и все прочие ее атрибуты в ветхозаветном мышлении были перенесены на самого Христа. Духовное присутствие живого Христа освящает любое место, в котором находятся верующие в него. Это перенесение святости земли на Христа хорошо представлено У. Д. Дейвисом (W. D. Davies), который показывает, как христианство отреагировало на конкретные требования иудаизма, включая землю: «в переводе на Христа, которому подчинены все места и все пространство, как и все другое. Христианство, по сути… заменило святость места святостью личности, отождествив священное место с Христом».[161] Обещание Иисуса быть там, где собирается его народ, делает ветхозаветное обетование Божьего присутствия среди его народа в их земле универсальным, ведь теперь народ Иисуса находится повсеместно:

Иисус там, где собран Твой народ,

Там созерцают они Твой престол милосердия.

Где они ищут и находят Тебя —

Святая земля повсюду.[162]

Более того, географической земле Израиля нет места в учении Нового Завета об окончательном будущем Божьего народа. Даже в ключевых отрывках, в которых обсуждаются отношения христиан из евреев и неевреев, особенно в Рим. 9 — 11, где Павел говорит о будущем еврейской нации, земля, или что–нибудь в этом роде, не упоминается. Также нет указаний, что Павел, будучи сам верующим евреем, считал, что земля как территория все еще имеет богословское значение для еврейских христиан. Вне всякого сомнения, Павел включил бы землю в великие дары, полученные евреями от Бога; однако весь контекст и ход его аргументации демонстрируют, что он считал все, полученное евреями от Бога, сосредоточенным, исполненным и превзойденным в личности Мессии, Иисусе (ср. Рим. 9, 4–5; 10, 4). Это на самом деле было его личным символом веры, когда он сравнивал все, что имел в своем прошлом статусе, с тем, что было теперь у него в Мессии (Флп. 3, 3–11). И в яркой аллегории в Гал. 4 он противопоставляет нынешний земной град Иерусалим, сравнивая его с Агарью, городу свободных детей Божьих, применяя пророчества, которые изначально произносились об Иерусалиме для мессианской общины верующих в Иисуса.

Конечно, поскольку Павел не касался напрямую темы земли как богословской проблемы, мы не можем быть уверенными в отношении его взглядов на ее богословскую значимость. Его молчание по этому поводу, тем не менее, представляется красноречивым, учитывая глубину, с которой он рассматривает некоторые ветхозаветные реалии, которые считал богословски значимыми. По этому поводу я думаю следующее: если бы Павел имел дело с проблемой земли, как, например, с обрезанием, он бы разрешил ее похожим образом. Мы знаем, что он не придавал какого–либо богословского значения физическому обрезанию в искупительном деле Бога. Спасение людей и их принадлежность к общине завета больше не требовали подчинения этому знаку национальной идентичности с еврейским народом. Во Христе не имеет значение ни обрезание, ни необрезание. В этом Павел был абсолютно уверен. Но как только этот тезис был признан, он считал обрезание вопросом морально нейтральным — не имело богословского значения, обрезываешься ты или нет (Гал. 5, 6; 6, 15). Он не возражал, чтобы еврейские христиане сохраняли эту практику, и даже обрезал Тимофея из–за культурного окружения его служения (Деян. 16, 3).

Подобным образом мы можем себе представить его мнение о том, что земля как территория больше не имела богословского значения в искупительной цели Бога, потому что она теперь полностью связана с искупительным делом распятого, воскресшего и пребывающего Мессии. Обетование спасения через Иисуса доступно любому живущему где угодно; нет никакой особенной привилегии или преимуществ у живущих в земле ветхозаветного наследия Израиля. Если бы этот тезис был действительно принят иудеями, Павел допустил бы мысль, что еврейские христиане могут чувствовать эмоциональную и культурную связь с землей своих предков. Но их вера, надежда и поклонение больше не должны сосредоточиваться на той земле, а только на едином Христе. Сам Мессия учил этому, когда отвлек внимание самаритянки от спора о правильном географическом месте поклонения Богу к единственно верной личности, через которую поклоняться Богу; а именно к нему самому, Мессии. Иисус, а не земля будет центром духовного поклонения Богу отныне и навсегда (Ин. 4, 20–26).[163]