/ / Language: Русский / Genre:love_detective, / Series: Голос сердца

Призраки Озера

Карен Робардс

В юности Оливия Моррисон сбежала из дома и теперь вместе с восьмилетней дочкой решила вернуться к родным. Она приготовилась к холодному приему и никак не ожидала такого взрыва эмоций, особенно при встрече с Сетом, своим кузеном, с которым когда-то была очень близка… Сет также потрясен встречей, но он помолвлен и вскоре должен жениться… Оливии приходится сражаться не только со своими чувствами, но и с ночными кошмарами, связанными со смертью матери, утонувшей здесь на озере много лет назад. И когда она уже думала, что все самое страшное позади, на том же озере ее подстерегает смертельная опасность.

Призраки озера Эксмо Москва 2003 5-699-01587-6 Karen Robards Ghost moon

Карен Робардс

Призраки озера

Глава 1

– Ма-а, я намочила кроватку…

Смущенный голосок и прикосновение детской руки заставили Луизу Хардин проснуться. С трудом разлепив веки, она увидела Мелиссу: силуэт дочери маячил у кровати в темной комнате. Будильник за спиной девочки высвечивал час ночи.

– Ма-а… – Мелисса снова потянула мать за рукав бледно-зеленой нейлоновой ночной рубашки.

– О нет, Мисси! Опять?.. – в отчаянии прошептала Луиза, быстро перекатившись на край кровати, чтобы не потревожить мужа, который мирно посапывал рядом. Броку рано вставать – без четверти семь, а в восемь уже надо быть на службе. «Вы можете спать хоть весь день, – обычно приговаривал Брок, – а мне семью кормить надо».

Мужа раздражали ночные неприятности Мисси. Как педиатр, он считал, что в этом возрасте пора бы уже забыть о таких проблемах, а потому намерен был разбираться с каждым подобным случаем лично. Вот Луиза, Мисси и ее десятилетняя сестра Хейди сговорились по мере возможностей скрывать от него эти происшествия.

– Прости меня, ма-а… – виновато протянула Мисси, едва они выбрались из спальни в относительную безопасность коридора. Босыми ногами Луиза ощутила мягкое прикосновение пушистого голубого ковра. Сквозь небольшое незанавешенное окно под самым потолком видны были крошечные звезды и тусклый серп луны, плывущей по черному небу. – Мне приснилось, что я в туалете. Все как по-настоящему! А потом стало мокро, я проснулась – и совсем не в туалете…

– Твои сны всегда «как по-настоящему», – не сдержалась Луиза. Голос прозвучал резковато. Господи, как она устала! И так почти каждую ночь. Мисси уже семь, но к ней приходится вскакивать, как к младенцу.

Луиза бросила взгляд на приоткрытую дверь ванной, свет из которой освещал дорогу в комнату, расположенную в дальнем конце коридора, за спальней Хейди и гостевой. С недавних пор Луиза стала оставлять свет включенным на ночь, поскольку, ко всему прочему, Мисси внезапно стала пугаться темноты. Ей снились кошмары про чудовищ, которые прячутся в ее комнате и подглядывают за ней, пока она спит. Иногда она просыпалась с криком, и Луиза вскакивала в своей постели и неслась в детскую. Мисси, сжавшись в комочек посередине кроватки и натянув на головку одеяло, горько рыдала и бормотала что-то бессмысленное. Кончалось все тем, что Луиза забирала девочку в свою постель, чем вызывала сильнейшее недовольство мужа. Именно в этом, выговаривал ей Брок, и кроются проблемы Мисси. Вместо того чтобы воспитывать, Луиза обращается с дочерью как с младенцем, потакая всем ее проступкам и слабостям, а девочке только этого и надо.

Может быть, муж и прав, думала Луиза. Он специалист и постоянно напоминает об этом, но как наказывать семилетнюю кроху за то, что она боится темноты? Или даже за ночное недержание. Да вообще за все подряд, если послушать Брока. Мать же она ей, не тетка чужая.

Резкий запах мочи ударил в нос. едва Луиза ступила в детскую. Она вздохнула и тут же почувствовала, как дрогнула рука девочки в ее руке.

– Мне так стыдно, мамочка… – пробормотала Мисси.

Не говоря ни слова, Луиза высвободила руку; закрыла за собой дверь, включила свет и направилась к комоду за чистым бельем. Достав сухую сорочку, нахмурилась. А может, Брок прав? Может, надо быть с Мисси построже? Сколько же можно вскакивать посреди ночи?

Мисси уже привычно высвободилась из мокрой рубашки и собиралась бросить ее на пол. Луиза подошла к дочери, строго поджав губы, резко натянула чистую рубашку ей на головку, высвободила из-под воротничка длинные волосы. Мисси быстро взглянула на мать снизу вверх, в огромных карих глазах девочки застыл вопрос.

– Можешь помочь мне перестелить постель, – сухо бросила Луиза, сама удивившись непривычной строгости.

– Ма-ам, ты сердишься на меня?.. – робко спросила Мисси, пока они меняли мокрые простыни. Материнское сердце дрогнуло: господи, да она ведь совсем еще кроха! Даже внешне не выглядит на свой возраст. Мисси родилась на полтора месяца раньше срока, и Луиза частенько ловила себя на мысли: а не в том ли причина ее проблем? Она просто отстает физически от своих сверстников.

Брок, правда, считает, что это все ерунда.

Ну да и черт с ним, с Броком.

– Нет, малыш, я не сержусь.

Они быстро сняли мокрое постельное белье. Хорошо, что матрас, обтянутый полиэтиленовой пленкой, остался сухим. Луиэа извлекла из выдвижного ящика под детской кроваткой чистые простыни, тщательно расправила их на постели. Аккуратно разложила на простынях розовое шерстяное одеяльце, отогнув край:

– Ну-ка, ныряй.

– Не говори папочке, – попросила Мисси, послушно исполняя приказ.

– Не скажу. – Привычный диалог, неотъемлемая часть ритуала. Что-то внутри Луизы возражало: нельзя ничего скрывать от отца, но куда сильнее было нежелание выслушивать нотации Брока. А они непременно последовали бы, обнаружь он, что Мисси снова обмочилась. Да и дочери эти нотации ни к чему, будь Брок хоть трижды специалистом в детских проблемах.

Луиза заботливо подоткнула одеяло, укутав девочку, и та свернулась клубочком, уткнувшись носом в подушку с ярким рисунком – белые сердечки по ярко-розовому полю. Губы ее тронула легкая улыбка.

– Спокойной ночи, малышка! – Луиза коснулась губами теплой детской щечки и выпрямилась.

– Я люблю тебя, мамочка. – Голос девочки уже звучал сонно, глаза заволакивало дремой.

– Я тоже, мышонок. А теперь спать. – Луиза подобрала с полу мокрые простыни и ночнушку.

– Не выключай свет в ванной…

– Хорошо.

Луиза на секунду задержалась на пороге детской, прежде чем выключить свет и уйти. Она еще раз взглянула на дочь, едва заметно улыбнувшись. Похоже, сегодня она была достаточно строга с ней. Не надо забывать – малышке всего лишь семь… Маленький клубочек в белой кроватке, которую Луиза собственноручно разрисовала любимыми Мисси разноцветными бабочками, казался совсем крошечным. Рано или поздно все станет на свои места, успокоила себя Луиза, и они еще посмеются все вместе, вспоминая об этих ночных неприятностях. Когда Мисси подрастет…

– Спокойной ночи, – прошептала Луиза и направилась в ванную. Надо сразу же замочить белье и уничтожить все следы ночного происшествия. Брок ничего не должен знать.

Луиза даже не подозревала, что в детской, кроме них двоих, был посторонний. Затаившись в стенном шкафу за стопками свежевыглаженного белья и любимыми игрушками девочки, мужчина прислушивался к диалогу матери с дочерью. Когда Мисси побежала за Луизой, он хотел было выбраться из укрытия и покинуть дом, но побоялся, что не успеет. И вправду, малышка вернулась с матерью очень быстро: если бы он оставил убежище, его бы поймали. Он вслушивался в их разговор, обливаясь холодным потом: что, если женщина откроет шкаф?.. Что, если…

Не открыла.

И вот он снова один на один со своим птенчиком…

Он терпеливо ждал, пока женщина вернется к себе, а сердце колотилось сильнее и сильнее. Когда Луиза ушла, он еще немного подождал, вслушиваясь в размеренное дыхание ребенка, и наконец решился открыть дверцу шкафа…

На следующее утро, когда Луиза пришла будить дочь, чтобы не опоздать к десятичасовым занятиям, девочка все еще была в постели. Мелисса лежала, откинувшись на спинку и натянув до подбородка одеяло.

– Пора вставать, соня, – окликнула дочь Луиза. Мисси обычно просыпалась рано, и то, что она все еще спит, могло означать начало нового периода в ее жизни. Того самого, который, возможно, покончит и с ночным недержанием. С улыбкой Луиза сдернула с девочки одеяльце.

Смех ее оборвался мгновенно, а улыбка еще какое-то время оставалась на лице, постепенно тая, – гак исчезает, постепенно сжимаясь, спущенный воздушный шарик. Отказываясь верить, моля всех богов и все силы, злые и добрые, чтобы догадка не подтвердилась, Луиза схватила руку девочки.

Тело было холодным, окоченевшим. Скованным холодным дыханием смерти.

Мисси была мертва.

На следующей неделе «Нью-Орлеан таймс» вышла с огромным заголовком на первой полосе: «Известный педиатр из Батон-Руж признан виновным в убийстве своей семилетней дочери».

Это произошло 6 мая 1969 года.

Глава 2

Призраки… Казалось, они витают повсюду в эту влажную летнюю ночь. Их белесые полупрозрачные тени парили над старым кладбищем, раскинувшимся на утесе у озера, прятались за испанским мхом, свисающим с переплетемных ветвей кипарисов, стрелами устремившихся ввысь над чернильной гладью озера. Они о чем-то шептались, и слова, словно капли воды, просочившиеся сквозь туман, тут же растворялись в других, более осязаемых ночных звуках. Беги прочь. Убегай, твердили они. Существуют они на самом деле, или их породили ночь и воображение, кто знает? Да и какая, собственно говоря, разница?

Стояла влажная, жаркая ночь 19 августа 1999 года. Пятница или, скорее, уже суббота – десять минут второго. Душная, влажная ночь, которая обычно окутывает мыс Ку-пи-Париш в августе. От этой влажной духоты кучерявятся мелким барашком или свисают, как пакля, пряди волос. Из-за нее покрываются испариной тела, она выматывает душу и заставляет бушевать страсти, порождает тучи москитов и затягивает воду отвратительным зеленым ковром плавучих растений, зовущимся ряской.

Изнуряющая духота плантации Ла-Анжель. Объяснимая, понятная духота: к югу тянутся болотистые земли Луизианы, к западу – река Атчафалайя, а к востоку несет свои воды могучая Миссисипи. Духота, наделенная своими собственными ощущениями, своим запахом, своим вкусом.

Наконец-то я дома, думала Оливия Моррисон, вдыхая неясные ароматы, соединившие в себе запахи гниения, болотной воды и растений, буйствующих в эту пору. Этот запах всколыхнул в ней воспоминания раннего детства. Она хранила в себе и одновременно пугалась этих воспоминаний, ведь если быть честной, был ли этот дом поистине ее домом?

– Мы уже пришли, мама? – Усталый голосок, донесшийся откуда-то из-под ее локтя, был едва слышен среди окружавших их звуков ночи.

– Почти.

Оливия взглянула на восьмилетнюю дочь со смесью нежности и тревоги. Сара едва держалась на ногах от усталости, поникнув всем тельцем, как увядший цветок. Под карими, обрамленными пушистыми ресницами глазами девочки залегли глубокие тени. От усталости глаза казались особенно огромными, а обращенное к матери личико бледным. Пряди каштановых волос, которые девочка все чаще и чаще откидывала назад нетерпеливой рукой, от влаги превратились в кудряшки, прилипнув к влажной коже шеи и лба. Желтый с белым льняной сарафанчик, который еще сегодня утром, в Хьюстоне, казался таким прелестным и свежим, сейчас выглядел столь же увядшим, как и его маленькая хозяйка. Сандалеты, предусмотрительно купленные на вырост, то и дело соскальзывали с пяток девочки, шлепая при каждом шаге о рыхлую землю. Специально подобранные к сандалетам белые носочки с кружевными отворотами заляпаны грязью. От остановки автобуса в Нью-Роудс они прошли пешком миль пять, и все потому, что в Большом доме, куда позвонила Оливия, никто не взял трубку, а денег на такси у нее не было.

Правда, особой надежды поднять с постели Понса Леннинга с его потрепанным «Меркури» Оливия не питала. Откинув с влажной шеи длинные, до плеч, темно-каштановые волосы, она вспомнила, что единственная в Ла-Анжеле служба такси и раньше-то не отличалась четкостью, а сам Понс в шесть вечера непременно отключат свой телефон. «Я не сторонник ночных подвигов», – обычно говаривал он.

А может, Понс уже и не занимается больше извозом. Может, здесь появился новый, современный таксопарк, а может, и никакого нет вовсе. Все это не имеет ровным счетом никакого значения, коль скоро вся наличность Оливии – пять долларов с мелочью.

Понс, если бы знал об этих обстоятельствах, с радостью подбросил бы их и бесплатно, но Оливия и представить себе не могла, как будет признаваться в своем бедственном положении ему или кому-то другому. Она решилась бы на это лишь в одном случае – чтобы избавить Сару от необходимости шагать пешком пять миль. Когда-то, еще будучи Оливией Шенье, избалованной, юной бунтаркой из благородного рода Арчеров, она казалась местным жителям чарующей и недосягаемой, как кинозвезда.

Когда-то… Давным-давно. Сейчас же она – регистратор в стоматологическом кабинете, едва дотягивающая от получки до получки.

Никто, кроме тетушки Келли, не знал об их приезде, но и тетушке точной даты она не сказала. Так что грех винить родных в том, что никого не оказалось дома, когда она позвонила, чтобы за ними приехали.

Она не виделась ни с кем из них целых девять лет.

От внезапно накатившей тревоги кольнуло сердце: как-то они отнесутся к ее приезду? Скорее всего, большой радости по поводу возвращения «блудной дочери» ждать не приходится. Оливия крепче сжала руку Сары.

– Мне кажется, я стерла ногу, – капризно протянула девочка. – Я же говорила, что сандалии велики!

Отбросив тревожные мысли, Оливия сосредоточила внимание на Саре:

– У меня есть пластырь.

– Терпеть не могу пластырь!

– Знаю. – Оливия постаралась удержаться от вздоха. Сара была послушным, некапризным ребенком, но сейчас превратилась в полную свою противоположность. Разве в этом ее вина? Девочка в дороге с семи часов утра: сначала на автобусе, потом пешком. – Послушай, малышка, если мы пройдем по этой тропинке еще немножко, там будет каменная лестница, а за ней еще пара шагов – и вершина утеса, откуда уже виден дом.

Сара пристально огляделась.

– Наверно, здесь водятся привидения. – Несмотря на духоту, девочка поежилась.

– Ночью всегда так кажется.

Оливия постаралась произнести эти слова как можно более спокойно, но не сдержалась и быстро оглянулась по сторонам. Беги прочь, Оливия. Убегай! Она могла бы поклясться, что снова слышит шепот, пробивающийся сквозь испарения, но тут же попыталась успокоить себя: это всего лишь воображение. Ну, какие тут могут быть голоса, тем более призраков, в этом звоне цикад, глухих шлепках озерной воды о берег, шорохах и прочих звуках ночи? Просто тропинка, по которой они пошли через лес, слишком уж мрачная. Надо было держаться дороги, пока не доберутся до подъездной аллеи. Зря она выбрала кратчайший путь.

– Ты боишься? – Сара вопросительно взглянула на мать и плотнее прижалась к ее боку.

– Нет, – решительно отозвалась Оливия, сама не веря своим словам. Какая разница, боится она или нет? Все равно возвращаться уже поздно. Дорога осталась далеко за спиной, лучше шагать вперед, к дому, – так ближе.

Над головой то выплывала, то вновь скрывалась за лиловым кружевом облаков ущербная луна, скудным серебряным светом освещая им путь. Мерцающие звезды пробивались сквозь густой шатер листвы. Слева, на отполированной глади озера, появилась призрачно светящаяся лунная дорожка, а кольцо водяных гиацинтов у самого берега, казавшихся черными при этом освещении, напоминало какой-то жуткий хоровод. Справа, всего в двух шагах от них, возвышалась непроницаемая темная стена кипарисовой рощи. Все кругом жило, шевелилось и двигалось, словно неизвестные ночные чудища: шуршали листья, раскачивались ветви деревьев, цеплялись за платья какие-то растения. Нудно звеня, кружили над головой тучи ночных насекомых. Пронзительному клекоту десятков древесных лягушек дуэтом вторили со стороны озера жабы. Впереди, там, где высокий берег озера нависал над водой, как над краем пропасти, на вершине утеса виднелись завалившиеся набок памятники давно почившим членам семьи Арчер. В темноте слабо просвечивал старинный мраморный склеп патриарха рода, а окружающие его древние каменные надгробия сами напоминали привидения, особо зловещие в белесых клочьях тумана.

Водятся привидения?.. Верно. Хотя она никогда не признается в этом Саре.

– Это то озеро, где утонула твоя мама?

Чувствительный и с развитым воображением ребенок коснулся именно той темы, которую Оливия меньше всего хотела бы обсуждать, особенно сейчас. Смерть матери стала главным событием в ее детстве. Она в одно мгновение изменила все, как сокрушительное землетрясение в один момент меняет ландшафт местности. И все же, хотя боль утраты оставалась острой и сильной все эти годы, Оливия не могла вызвать в памяти четких воспоминаний о том, как узнала, что мать мертва, и кто ей об этом сказал. Никаких картин о похоронах, отчиме, о семействе Арчер в трауре. Словно тот участок ее мозга, который хранил память о событиях, окружавших смерть матери, был полностью стерт. Все, что она знала, – это скупые факты: ее мать утонула в озере в возрасте двадцати восьми лет.

В том самом озере, из которого, как ей кажется, сейчас доносятся призывные голоса.

– Да. – Оливия сжала зубы, гоня прочь внезапную боль-напоминание о былых потерях и стараясь не обращать внимания на леденящий ужас, который змеей пополз по спине. Она не позволит одержать верх смертельному страху перед озером, который отравил ей юные годы. Тогда ей казалось, что озеро только ждет момента, чтобы поглотить ее, затянуть под свою сверкающую поверхность, как это случилось с матерью. Ее двоюродные братья, догадавшись, что она боится озера, безжалостно терзали ее, и как-то – Оливия никогда не забудет этот день! – столкнули ее в воду. И вот сейчас, после стольких лет, когда она, казалось, почти забыла об этом, страх, похоже, опять поднимает голову, опять терзает ее. Даже один взгляд в сторону озера вызывает в ней панический ужас.

Убегай прочь. Беги!

Оливия попыталась освободиться от этих мыслей. Она уже не ребенок, чтобы пугаться озерной глади, даже если под нею грезятся пучины, изрыгающие загадочные голоса. В конце концов, ей уже двадцать шесть – она мать, единственная опора для себя самой и для дочери, после развода прошло вот уже почти семь лет. Взрослый человек.

– После смерти твоей мамы ты жила с отчимом, пока он не умер, правда? А потом о тебе заботилась его семья. Пока ты не вышла замуж за папу, да?

Сара прекрасно выучила эту историю. Тщательно отредактированная и романтизированная версия о жизни матери стала ее любимой вечерней сказкой. Последние годы, что они провели в Хьюстоне, обе – и Сара, и, надо быть честной, сама Оливия – нуждались в какой-то опоре, в мечте о лучших местах и лучших днях.

– Да, – подтвердила Оливия, судорожно отыскивая среди осколков и обрывков информации, сохраненной усталым сознанием, ту, что помогла бы любыми средствами сменить предмет разговора. Этой ночью, пока она пробиралась по тропе сквозь кипарисовую рощу, кольцом сомкнувшуюся вокруг озера, столь удачно прозванного озером Призраков, к Большому дому и воссоединению с Арчера-ми – воссоединению, которого она одновременно и жаждала, и боялась все эти годы, – ее прошлое перестало быть просто волшебной сказкой, которой убаюкивают на ночь малышку-дочь. В одно мгновение оно стало реальностью.

– Что это? – голосок дочери зазвенел от удивления.

Они настороженно замерли, обменявшись удивленными взглядами, и простояли так какое-то мгновение, крепко держась за руки. К ночным хорам голосов присоединился новый, странный и совершенно непонятный звук.

Глава 3

– По-моему, это «Твист энд шаут», – неуверенно сказала Оливия после того, как постепенно начало ослабевать напряжение, расслабляя скованные страхом мускулы.

Она с облегчением заметила, что грохочущие звуки оркестра помогают отвлечься от призрачной атмосферы окружающего. Уже через пару секунд на губах ее мелькнула едва заметная улыбка. Должно быть, в доме какая-то вечеринка. Ну, точно, поэтому никто и не ответил на ее звонок с автобусной станции. Арчеры это любят. Летом, обычно в августе, они устраивают пикник с танцами на открытом воздухе, на который приглашают весь город. И все приходят.

Арчеры всегда отличались жизнелюбием и были ярче и интереснее многих, кого она знала. С тех пор, как она их покинула, призналась себе Оливия, ее жизнь стала бесцветной, словно выжженная земля. И вот теперь, стоило ей только вновь ступить на родные просторы, как жизнь стала приобретать яркие краски.

Как же ей их не хватало!

– Это вечеринка. Поспешим, мы пропускаем самое интересное. – Она попыталась внести веселые нотки в свои слова и с облегчением заметила на губах дочери ответную улыбку. Взявшись за руки, они с новой энергией зашагали вперед, в такт заразительным музыкальным ритмам, которые с каждым шагом становились все громче.

– Фу-у! – выдохнула Сара, словно прочитав мысли Оливии, едва они поднялись на верхнюю ступеньку лестницы, прорубленной в утесе. Оказавшись на ровной площадке, они замерли, зачарованные открывшейся перед ними картиной.

Высоченные пылающие факелы, расставленные по периметру пятиакровой лужайки, создавали живописный и, как помнила Оливия, очень эффективный противомоскитный барьер. Клубы тумана, сплетаясь в причудливые образы, казалось, танцевали вместе с гостями. Газон мягким, сочным изумрудно-бархатным ковром бесконечно простирался в полумраке. Факельное ограждение начиналось всего в нескольких ярдах от того места, где стояли Оливия с дочерью, и создавалось ощущение, будто они – зрители, с любопытством наблюдающие сквозь призрачный занавес за происходящим на сцене праздничным действом. За факельным ограждением сияли, мерцая, сотни лампочек-огоньков. Словно рождественские гирлянды, они украшали стволы и ветки цветущих кизила и боярышника, которые росли на лужайке, и каждое деревце сверкало огнями, словно елка. Гирлянды огней украшали и аккуратно подстриженные кустики самшита, которые росли вдоль каменной тропы, ведущей к беседке и далее, к различным строениям и самому Большому дому. Они украшали древние магнолии рядом с домом, сверкающим кольцом охватывали розовый сад с расположенным в центре бронзовым фонтаном в виде журавля и серебряным дождем ниспадали с карниза беседки. Помимо этого, сиял огнями, освещенный изнутри как бы волшебной лампой, и сам Большой дом – внушительное строение в стиле Возрождения из белого кирпича с фронтоном из двух десятков устремленных ввысь колонн, поддерживающих двойную галерею. Высокие прямоугольные окна мягко светились на синем занавесе полуночи. И хотя на лужайке еще танцевали припозднившиеся гости, по медленно движущейся вдоль главной аллеи к шоссе веренице габаритных огней было ясно, что вечеринка подходит к концу.

Когда-то, думала Оливия, в такие ночи на такие вечеринки она надевана короткое красное платье, танцевала, смеялась, съедала несметное количество боудина с острым соусом и влюблялась…

Пряный запах приправленного специями риса и свиных сарделек – боудина – витал в воздухе, пробуждая воспоминания и дразня аппетит.

«Если бы только можно было вернуться назад и начать сначала, – подумала Оливия. – Я все сделала бы по-другому».

Резкий хлопок по левому запястью вернул ее в реальность.

– Комар, – со знанием дела заметила Сара.

– А-а! – Оливия взглянула на дочь, подумав в тот же момент, что даже если бы могла прожить жизнь по-другому, то не пошла бы на это. Ведь это означало бы, что тогда у нее не было бы Сары, а Сара для нее дороже всего, чем она поступилась, от чего отказалась ради дочери. – Спасибо, – улыбнулась она девочке, настолько похожей на мать, что казалась Оливией в миниатюре, и крепче сжала маленькую ручку. – Готова присоединиться к празднику?

– А нам обязательно на нем быть?

Обычно Сара слегка пасовала перед каждой новой ситуацией, как и при встречах с незнакомыми людьми. «И дело тут не в застенчивости, – подумала Оливия. – Скорее это инстинкт самосохранения. Осторожность плюс замкнутость».

– Да. – произнесла она с большей убежденностью, чем чувствовала на самом деле, и потянула за собой девочку сквозь пылающее кольцо ограждения.

Едва они ступили на вымощенную камнем дорожку, ведущую к беседке, как оркестр мощным аккордом закончил мелодию. Бросив взгляд на приглашенных, Оливия подумала, что их сарафаны – пусть дешевые, слегка помятые от долгого путешествия и влажные от духоты – в этом пестром сообществе никого не удивят. Гости были одеты кто во что горазд – от вечерних туалетов до разноцветных шорт и маек. Да какая разница, как они одеты, тут же мысленно оборвала себя Оливия. Они же не на вечеринку приехали. Ее слегка удивило собственное беспокойство по поводу уместности ярко-розового хлопчатобумажного сарафана на этой вечеринке. Похоже, что та модница, какой она была когда-то, еще жива где-то внутри. В последние годы Оливию куда больше беспокоила цена новой вещи, чем ее соответствие последней моде. Сэкономить на чем-нибудь столько, чтобы иметь возможность часто делать обновки, не получалось, а те крохи, которые ей все-таки удавалось отложить, как правило, уходили на Сару.

Сара, малышка, ее любимица и ее судьба… Она заслуживает куда большего, чем может предложить ей ее неудачница мать.

Оливия облегченно вздохнула, поймав на себе пару-тройку обращенных к ним неузнающих взглядов. Скорее всего, среди приглашенных должно быть много ее знакомых, но то ли за давностью лет, то ли из-за неяркого света, то ли от волнения она никого не могла вспомнить по именам. Да и ее, похоже, тоже никто не узнал.

Многие из гостей уже направлялись к парковке у Большого дома, и движение в сторону шоссе становилось все оживленнее. Переведя взгляд от слепящих автомобильных фар в сторону беседки. Оливия увидела знакомую фигуру деда, или, точнее, сводного деда, и почувствовала, как одновременно радостно и тревожно дрогнуло ее сердце. Она замедлила шаг, вглядываясь в знакомый облик. Даже в свои восемьдесят семь – а ему должно быть именно столько сейчас – он был выше человека, с которым беседовал, хотя и показался ей похудевшим и немного ссутулившимся по сравнению с тем, каким она его помнила. Да и возраст, несомненно, давал о себе знать.

«Да, меня слишком долго не было», – подумала Оливия, и сердце снова кольнуло. Она любила его всегда. Не важно, любил ли он ее – а Оливия сомневалась, что любил, – какое счастье, что она снова, вернувшись, видит его!

Она почувствовала прилив острой радости – у нее снова появился шанс объясниться с ним. со всеми ними. Что ни говори, а Арчеры – это ее единственная настоящая семья.

– Это мой дед, – сказала она Саре, легким кивком головы указав на старого человека, в тени которого – огромной, словно гора, – прошла ее юность. Все, включая внуков, называли его Большой Джон. Именно Большой Джон, а не папа и не дедушка. Когда-то он был ростом шесть футов пять дюймов и весил двести пятьдесят фунтов, отсюда и приобретенное прозвище. Как глава рода, Большой Джон Арчер владел здесь всем: и плантацией Ла-Анжель, на которой они сейчас находились, и практически самим городом, где главным работодателем была фирма «Арчер Боутуоркс», и Арчеры с незапамятных времен и по сей день обеспечивали деньгами практически все, от новой пожарной машины до библиотеки.

– Ты думаешь, он нам обрадуется? – Сара замедлила шаги, и в голосе ее зазвучали прежние нотки сомнения.

– Конечно, – отозвалась Оливия с наигранной бодростью. На самом деле она не знала, какого приема ожидать от старика, но Сара ничего не должна даже заподозрить. Дела старинного рода не должны ложиться тяжким грузом на плечи ее дочери, которая ничего общего с ним не имела.

Наигранный оптимизм начал оставлять ее при воспоминании, что Большой Джон, как и все Арчеры, в лучшем случае ничего не прощал.

– Ма-а, а может, мы завтра вернемся домой?.. – Сара потянула мать за руку, придерживая ее.

– Не будь глупышкой, малыш. Это мой дом. Нам здесь рады. – Голос Оливии звучал твердо, хотя сомнения продолжали терзать ее.

– Тогда почему мы никогда раньше сюда не приезжали? – скептически заметила девочка.

– Потому что потому… Приехали вот. – Оливия вложила в пустой, по существу, ответ как можно больше убедительности, словно в нем был сокрыт особый смысл. К ее великому облегчению, Сара больше не стала ни о чем ее спрашивать. Слово матери возымело свое действие.

Они приближались к беседке, и человек, с которым разговаривал Большой Джон, их заметил.

Одетый в бежевую спортивную куртку, темную тенниску и черные брюки, он был футов шести роста и все же казался значительно ниже Большого Джона. Редеющие седые волосы, квадратное, с крупным носом лицо, заметный животик. Взгляд его, лишенный всякого интереса, скользнул по женским фигуркам и тут же, уже осознанно, задержался на лице Оливии. Она узнала его, хотя он и стал фунтов на тридцать тяжелее, да и лысина заметно увеличилась: Чарльз Вернон, зять Большого Джона и местный терапевт. Сейчас ему, похоже, уже под шестьдесят. И хотя он вовсе не приходился ей родственником, она всегда звала его дядюшкой Чарли.

Его завороженный взгляд привлек внимание еще двух женщин, стоявших поблизости, и все они уставились на Оливию. Она судорожно пыталась вспомнить, знакомы ли они, и тут обернулся сам Большой Джон, словно хотел выяснить, пристально вглядываясь в темноту, что же там настолько привлекло внимание его зятя.

Держа Сару за руку, Оливия двинулась навстречу, минуя поредевшие группки гостей, маячивших в тумане. До Большого Джона, застывшего на третьей снизу деревянной ступеньке, оставалось ярдов двенадцать. Его некогда густая, отливающая металлическим блеском шевелюра сейчас казалась такой же мертвенно-белой, как луна над головой. Но вот лицо его, с высоким лбом и длинным крючковатым носом, почти не изменилось, разве только морщин стало побольше. Оливия медленно приближалась, и решимость с каждым шагом ослабевала, потому что Большой Джон, казалось, не узнает ее.

Потом она поняла, что они с Сарой кажутся лишь темными силуэтами на фоне пылающих за их спинами факелов. Она прекрасно видела Большого Джона, но ее лицо оставалось в тени, и он с трудом различал его. К тому же он и вправду уже очень стар, и годы ослабили его зрение. Нужно сделать скидку на это.

Они с Сарой ступили в круг яркого света, который давали сотни мерцающих лампочек, украшавших беседку, и тут же тень отступила, упала за их спины длинными и темными силуэтами на бархатистой траве. Если причина была в темноте, то теперь ее больше нет.

Большой Джон продолжал пристально смотреть на нее, не делая никакой попытки двинуться им навстречу, поприветствовать их. Стараясь не поддаться нарастающему беспокойству – то ли она и вправду так изменилась, что ее не узнать, то ли ей просто не рады, – Оливия выдавила из себя слабую улыбку, покрепче прижав к себе дочь. Губы Большого Джона слегка дрогнули в ответ, глаза широко распахнулись. «Похоже, он в ужасе… от моего появления», – смятенно подумала Оливия. Он быстро заморгал, потряс головой, сделал глубокий вдох и снова воззрился на нее. Тонкая старческая рука протянулась навстречу, но не с объятиями, не с приветственным жестом. Казалось, он как бы отталкивает ее.

«Опять мне не хватило ума, чтобы приехать сюда одной, без Сары, – с тоской подумала Оливия. – Зачем подвергать девочку подобным испытаниям?»

– Боже… – хрипло проговорил Большой Джон. – Селена!..

Только теперь Оливия поняла, в чем причина исказившего его лицо ужаса, почему он не узнал ее. Она уже открыла было рот, чтобы поправить его, освободить его сознание от ужасной ошибки, развеять наваждение, но было поздно. Рука Большого Джона медленно поползла к груди, он качнулся вперед, скатился вниз по ступенькам и рухнул ничком на землю, на мягкий ковер тщательно подстриженной травы.

Глава 4

Селена… Он принял ее за ее мать. Это Оливия поняла сразу, как только отпустила руку дочери, рванулась вперед и опустилась на колени перед Большим Джоном. Внешне она – точная копия своей матери, как и Сара – ее собственное повторение. У всех троих одинаковые, волевые подбородки, высокие скулы, прямые носы, полные губы и карие, обрамленные густыми ресницами большие глаза. Все трое – смуглолицые, с каштановыми волосами, слегка вьющимися от влажного зноя. Как и мать, Оливия была среднего роста и скорее «фигуристая», чем худенькая. Женщины рода Шенье не отличались классической красотой. По крайней мере не в английском вкусе. Скорее они унаследовали черты, характерные для красавиц Луизианы, сохранивших в себе роскошь французского происхождения.

Селена умерла, едва достигнув того возраста, в каком сейчас была Оливия. И такой ее запомнил Большой Джон. Какой-то каприз памяти плюс неверное освещение привели к тому, что он увидел в ней ее мать, двадцать лет спустя с того дня, как та упокоилась в могиле.

– О господи, Большой Джон… Что с ним?

Гости устремились к месту происшествия, но Оливии казалось, что они не бегут, а парят, как в замедленной съемке. Она едва различала взволнованные лица, полностью сосредоточив внимание на Большом Джоне.

Схватив Большого Джона за руку, Оливия сжала ее – он не реагировал и, казалось, не дышал. Большой Джон лежал в рубашке без галстука, ворот которой сейчас был распахнут, и Оливия положила пальцы на теплую кожу шеи, пытаясь нащупать пульс.

«Пожалуйста, ну, пожалуйста…» Ужас, едкий, словно желчь, перехватывал горло. Нет, он не умрет. Не должен умереть. Не здесь и не так. Только не в тот самый день, когда она наконец вернулась домой.

Даже если пульс и был, она его не ощущала.

– Это я, Оливия, – пролепетала она, ни на что не рассчитывая, но надеясь, что он слышит ее.

– Подвинься! – Дядюшка Чарли опустился на колени рядом с нею, бесцеремонно отодвигая ее, перевернул Большого Джона на спину и принялся сам нащупывать пульс на его шее. Где-то над ними заголосила бьющим по нервам, высоким голосом какая-то немолодая женщина, еще одна бросилась к дому, чтобы позвать на помощь.

– Пожалуйста, помоги ему!.. – Оливия, прижав руки к губам, беспомощно наблюдала, как Чарли поудобнее уложил голову Большого Джона, потом, ухватившись пальцами за подбородок, раскрыл ему рот.

– Ма-а. – Испуганный, слабый голосок дочери прозвучал откуда-то из-за спины, детская рука тронула ее за плечо. Искоса взглянув на дочь, Оливия отметила, что та бледна и испугана не меньше, чем она сама. Ради дочери она попыталась собраться и взять себя в руки.

– Все в порядке, малыш. – Голос прозвучал хрипло, но все-таки она его обрела. Дотянувшись до маленькой ручки на своем плече, она быстро сжала ее. Горячие пальцы девочки представляли резкий контраст с ее собственными – ледяными.

– Ма-а, он умер?

– Да нет же, нет. – Она молила, чтобы это было правдой, внутренне холодея от мысли, что это может быть ложь. Большой Джон лежал на спине, неподвижно, беспомощно раскинув в стороны руки и ноги. Казалось, его лицо сереет на глазах, теряя краски жизни, а кожа на щеках и шее обвисает, образуя тяжелые складки.

Неужели она вернулась домой лишь для того, чтобы увидеть, как он умирает?

Вокруг уже собралась большая толпа, голоса сливались в единый гул, и Оливия могла разобрать только отдельные фразы: «Что случилось?», «Несчастный случай…», «Боже, надо вызвать „Скорую“!», «Господи, помоги!», «Это Большой Джон…»

Какие-то вопросы, возгласы перекликались с биением ее собственного сердца, сливаясь в ее ушах в бесконечный гул. Оливия почувствовала, что у нее кружится голова, не хватает дыхания. Взгляд затуманился, и теперь Большой Джон и толпа вокруг него казались ей лишь неясными, расплывчатыми очертаниями. Еще минутой позже она поняла, что причиной тому – накатившие на глаза слезы. Масштаб трагедии, случившейся так внезапно, оглушил ее. Когда же она увидела, как Чарли начал делать искусственное дыхание, ритмично надавливая на грудь Большого Джона, от скорби перехватило дыхание.

Пресвятая Дева, помилуй… Слова молитвы из далекого детства пришли на память, как это нередко случалось в тяжелых ситуациях, и Оливия принялась повторять их про себя, ища утешения в знакомых строках. Еще одно утешение было позади, воплощенное в хрупком маленьком теле дочери, которую она ощущала спиной. Пальцы девочки вцепились в ее ладонь, и Оливия ухватилась за них, как за спасительную соломинку.

Какой-то мужчина, крепкий, с коротко стриженными пшеничными волосами, решительно раздвигая толпу, подошел к распростертому на земле Большому Джону с противоположной стороны и опустился рядом с ним на одно колено.

– Что тут, скажите на милость, произошло? – Вопрос, обращенный к Чарли, прозвучал резко и громко.

– Боюсь, что это инфаркт.

– Что-о? Но почему?.. Он только что чувствовал себя прекрасно…

– Ее заметил, – коротко отозвался Чарли, кивнув головой в сторону Оливии. – Один взгляд на нее – и рухнул на землю.

Отведя глаза от распростертого тела Большого Джона, Оливия встретилась с прищуренным взглядом голубых глаз, когда-то таких же знакомых ей, как ее собственные. Прямые пепельные брови сошлись на переносице в угрюмой складке. По мере того, как мужчина узнавал ее, глаза его распахивались все шире. Не исключено, что и ее тоже – когда она узнала его.

Сет.

Наверное, она произнесла его имя вслух, поскольку он эхом ответил ей: Оливия. Всего лишь одно ее имя, произнесенное столь же «нежно», как грозовые раскаты.

– Мне кажется… По-моему, Большой Джон принял меня за мою мать… Он увидел меня, пробормотал «Селена» и… и упал, – проговорила она с несчастным видом. Ей с трудом удалось выдавить из себя эти слова, борясь с застрявшим в горле комком. Слезы вновь накатили на глаза, ручьем заструились по щекам. Как бы придя в себя от внезапной влаги, она смахнула их свободной рукой.

– Господи боже, ты хоть раз за всю жизнь создала что-то, кроме проблем? – Губы Сета исказила злость. Тяжелый, полный ненависти взгляд был прикован к ее глазам.

Лучше бы он ее ударил! «Ты не прав», – хотелось закричать ей, но язык и губы отказывались повиноваться.

– Долго я так не продержусь. – Голос Чарли прозвучал отрывисто. Несмотря на это, он продолжал ритмично надавливать на грудь Большого Джона.

Сет наконец отвел от нее взгляд, и они оба сосредоточились на неподвижном старике. Чарли все еще продолжал делать искусственное дыхание, раскрасневшись от напряжения. Смуглая, сильная рука Сета сжала мертвенно-белые пальцы Большого Джона.

– Большой Джон, это Сет, – мягко проговорил он. – Все в порядке. Все будет в порядке.

Сет был старшим внуком Большого Джона, его любимцем, единственным, кого старик с нескрываемой гордостью объявлял всем и каждому своим наследником. Если бы в своем нынешнем положении он мог кого-то услышать, то голос Сета, без сомнения, успокоил бы его наилучшим образом.

Молись за нас сейчас и в час нашей смерти… Слова молитвы бесконечной чередой возникали в голове Оливии. Она по-прежнему крепко сжимала маленькую детскую ладонь. Рассчитывая, что эта опора придаст ей сил, она смахнула со щеки нахлынувшие слезы.

– «Скорая» приехала! – пронзительно закричала какая-то женщина, бегущая в их сторону от подъездной аллеи, взволнованно размахивая обеими руками.

Позади нее автомобили и люди жались по разным сторонам аллеи, расчищая машине путь. Съехав с мостовой, «Скорая» осторожно двинулась по газону. Мигалка на ее крыше продолжала гореть, но сирену водитель предусмотрительно отключил. Затормозив в нескольких футах от них, машина остановилась, из нее высыпала бригада медиков и со всех ног бросилась к пострадавшему.

– В сторону, все отойдите в сторону!

Оливия поднялась с колен, крепко прижимая к себе Сару и освобождая вместе с другими проход. Она услышала треск оторванных пуговиц – кто-то из медиков рванул рубашку на груди Большого Джона, другой уже прикреплял к груди пострадавшего портативный дефибриллятор.

– Раз, два, три!

Со звуком, напомнившим треск расколовшейся об асфальт дыни, прибор начал работу. При каждом разряде неподвижное тело Большого Джона дергалось и снова опускалось на траву, подобно бьющейся о землю вытащенной из воды рыбе. Воздух наполнился запахом гари.

Оливия вздрогнула, обняла дочь и крепче прижала ее к себе. Сара прильнула к ней, обхватив руками за талию.

– Есть пульс! – воскликнул один из медиков.

– Поехали!

Четкими, отработанными движениями санитары уложили Большого Джона на носилки, подхватили их и побежали к машине. Скоро носилки оказались внутри.

Сет с Чарли кинулись следом, не отставая от носилок. К ним присоединилась худенькая пожилая женщина с копной тщательно уложенных медно-рыжих волос. На ней было цветастое синее платье и туфли на высоких каблуках, которые увязали в рыхлом дерне, затрудняя ее движение. Не веря своим глазам, Оливия узнала в ней Белинду Вернон, дочь Большого Джона, тетушку Сета и жену Чарли.

Все эти годы Белинда ненавидела ее. «Шваль болотная» – так она назвала когда-то Оливию, разозлившись на нее: Белинда устроила ей выговор за наряды, которые та носила, но Оливия и не думала каяться. После этого девочка ни разу не назвала ее тетушкой Белиндой, как ее учили. Если ей приходилось по какому-либо поводу обращаться к ней, она с самым невозмутимым видом называла ее просто Белиндой, что приводило немолодую женщину в пущую ярость.

Однако в свете случившегося прошлая вражда казалась лишь слабым отблеском, смутным воспоминанием. Оливия обнаружила, что тоже мчится вслед за «Скорой», крепко держа за руку дочь. Она успела заметить, как Чарли, а следом за ним Белинда вскочили вслед за носилками, с Большим Джоном в «Скорую», и ухватила за рукав рубашки Сета в тот самый момент, когда тот занес ногу в фургон, чтобы присоединиться к ним.

Глава 5

– Сет… – Оливия инстинктивно метнулась следом, готовая ехать с ними. Перед лицом беды годы разлуки отступили, словно их не было вовсе.

Сет обернулся к ней, сурово нахмурившись.

– Оставайся здесь, – отрезал он. Затем вскочил в «Скорую», захлопнув дверь перед ее носом.

Оливия невольно подалась назад. Тон Сета не оставлял никаких сомнений: ей не место возле Большого Джона. Она больше не член семьи. Хотя жаловаться тут не на что – она сама отреклась от семьи, отказалась от своего места.

– Боже мой, Оливия! – Кто-то схватил ее за руку повыше локтя в тот момент, как «Скорая» отъехала. Оливия подняла голову и увидела еще одно знакомое лицо.

– Тетушка Келли, – всхлипнула она, и мать Сета заключила ее в свои объятия. Сара все еще жалась к ее бедру, и Оливия обняла дочь за плечи, крепко прижимая к себе, так что теперь все трое слились в едином объятии.

Оливия отметила, что Келли сильно похудела – когда-то крепкая и сильная женщина, теперь она казалась почти хрупкой. Волосы Келли были коротко острижены, тонкими прядями обрамляя узкое лицо. Когда-то темноволосая, она стала совсем седой. Вокруг глаз залегли темные круги, на лице появились глубокие морщины. Но глаза, такие же темно-голубые, как у Сета, остались прежними.

В письме, приглашая Оливию приехать, она написала, что серьезно больна.

– Я рада, что ты приехала, Оливия. Спасибо. – Келли явно была расстроена, но все же попыталась слабо улыбнуться ей. – Боже мой, я должна немедленно ехать в больницу, извини. Ты знаешь, что случилось с Большим Джоном?

– Кажется, сердечный приступ. По крайней мере, так сказал дядя Чарли. Он стоял на ступеньках беседки, а потом схватился за сердце и упал. Это моя вина. Я почти уверена – он принял меня за мою мать. – От шока и чувства вины Оливия почти окаменела. Она понимала, что случилось, но чувствовать в этот момент не могла ничего.

– Боже мой… – снова беспомощно произнесла Келли. Губы ее дрожали. Она глубоко вздохнула, как будто пытаясь собраться, и, взяв руку Оливии, крепко сжала ее. – Не вини себя, дорогая. Пожалуйста. Ты и… – она перевела взгляд на Сару, которая смотрела на нее снизу вверх огромными испуганными глазами, прячась за юбкой Оливии, – твоя дочь здесь желанные гости. В том, что случилось, нет твоей вины. Большой Джон неважно себя чувствовал последнее время и был… немного не в себе. – Она растерянно оглянулась вокруг. – Боже, боже! Мне надо ехать в больницу. Где же машина?

– Это Сара. – Рука Оливии лежала на плече дочери, когда она назвала ее по имени. По реакции Келли было ясно, что ей сейчас не до знакомства. Учитывая сложившиеся обстоятельства, в этом не было ничего удивительного. Оливия и сама чувствовала себя беспомощной и растерянной. Она никак не могла избавиться от запечатленной в глазах картины: посеревшее лицо Большого Джона, неподвижно лежащего на траве. Этот образ вытеснял из головы все остальное.

– Пожалуйста, пройдемте в дом. – Бормоча слова благодарности одним гостям, старающимся ободрить ее, и отрешенно помахивая рукой другим, Келли частыми нервными движениями как бы подгоняла гостей вперед. Только спустя несколько минут, сделав несколько глубоких вздохов, она наконец улыбнулась Саре. – Здравствуй, Сара. Я твоя тетушка Келли.

Сара молча кивнула и робко посмотрела на Келли, выглянув из-за матери. Все еще обнимая дочь за плечи, Оливия крепче прижала ее к себе. Конечно, девочка потрясена происходящим – большим стечением незнакомых людей, переживаниями матери, – и ее молчание – просто реакция на это. Оливия ее не обвиняла – она и сама была потрясена.

– Келли, какой ужас! Филипп мне только что сказал, что у Большого Джона удар! Вас подвезти до больницы? – К ним подбежала высокая стройная блондинка примерно лет тридцати пяти, длинноногая, в черных туфлях-лодочках на высоких каблуках, и участливо взяла Келли за руку. У нее были довольно острые черты лица, светлые волосы пострижены в каре. Она была тщательно подкрашена и одета в черное льняное облегающее платье без рукавов: очевидно, оно стоило целое состояние.

Следом подошел коренастый темноволосый мужчина в красной майке-поло и шортах цвета хаки. Оливия узнала кузена Сета, Филиппа Вернона. Вообще-то, это она называла его кузеном, хотя он им не являлся. Они с братом Карлом как-то раз сбросили ее в озеро, и за этот гнусный поступок Сет как следует их поколотил. Филиппу сейчас, должно быть, около тридцати четырех, подсчитала Оливия, он на три года моложе Сета. С тех пор как Оливия видела его последний раз, он заметно располнел, но она все равно узнала бы его где угодно.

– О, да, Мэлори, я собираюсь в больницу прямо сейчас, но Айра уже пошел за машиной, – произнесла Келли дрожащим голосом. – Я просто схожу с ума…

– Оливия!.. – перебил ее Филипп. Его взгляд скользнул мимо Келли, остановился на лице Оливии, и глаза его недобро прищурились. – Ради всего святого!.. Какого черта ты здесь делаешь?

– Я ее пригласила, Филипп, – вмешалась Келли. – Оливия с дочерью – мои гости. И, пожалуйста, выбирай выражения! Оливия, это Мэлори Ходжес, невеста Сета. Мэлори, это Оливия Моррисон, кузина Сета, и ее дочь Сара.

Невеста Сета… Пока Оливия шла к дому, на ходу обменявшись с Мэлори приветствием, она пыталась припомнить то, что знала о личной жизни Сета. Сет женился и вскоре развелся, но она не знала, что он снова собирается жениться. Да и откуда ей было знать? Ведь именно она решила порвать со всеми и предпочла держаться подальше. Целых девять лет.

– Отец уехал с Большим Джоном на «Скорой»? – спросил Филипп, когда они подошли к дому.

– И отец, и мать, и Сет с ними, – ответила Келли, растерянно оглядываясь. – Оливия…

Они подошли к широкому парадному входу Большого дома и начали подниматься на веранду. Дом был типичен для Южной Луизианы: первый этаж футов на десять приподнят над газоном, чтобы противостоять грунтовым водам. Расположенный под ним подвал только частично находился под землей, и его окна, в два раза меньше, чем окна верхних этажей, выходили на густой кустарник, окружавший дом. Стены подвала, как и ступеньки, были сложены из камня, остальная часть дома – из белого кирпича. Кирпич для центральной части дома изготавливали вручную и обжигали рабы на бывшей сахарной плантации еще до Гражданской войны.

Белый «Линкольн» остановился у дорожки, которая вела от подъездной аллеи к дому, и дважды просигналил, прервав Келли на середине фразы. Она застыла на ступеньках, обернувшись на гудок автомобиля, как и все остальные.

– Хвала господу! Мне пора ехать, Оливия…

Ее опять прервали.

– Не возражаете, если я поеду с вами? Я думаю, мне лучше быть там, рядом с Сетом, на случай… – Голос Мэлори деликатно стих, но было понятно, что она хотела сказать: если Большой Джон умер.

Пресвятая Дева Мария, будь милосердна…

– Дорогая, надеюсь, все обойдется. Но ты, конечно, можешь поехать, Мэлори. Ты теперь член семьи. Оливия… – Келли растерянно смотрела на Оливию.

«Интересно, – подумала Оливия, – на моем лице так же отражается охвативший меня шок, как на лице Келли – смятение?»

Келли и на этот раз не удалось договорить. На этот раз ее прервала маленькая светловолосая фея в длинной голубой ночной рубашке, вылетевшая им навстречу из парадной двери.

– Нана, что случилось? Что произошло? – Дверь за девочкой с грохотом захлопнулась, оглушив окружающих, словно выстрел из ружья. Девочка была примерно одного возраста с Сарой и необычайно хорошенькая, отметила Оливия, когда прелестное создание застыло на верхней ступеньке. Каскад золотистых волос ниспадал до пояса, окутывая изящную фигурку девочки с огромными голубыми, как васильки, глазами.

– Хлоя, ты почему не спишь? Уже за полночь! – ужаснулась Келли.

– Она так и не ложилась, хотя, видит бог, я старалась изо всех сил. – Марта Хендрикс, бессменная домработница семьи, появилась вслед за девочкой, кутаясь в цветастый халат и шлепая розовыми махровыми тапочками. Ей шел шестой десяток. Это была крупная, широкая в кости женщина с простым круглым лицом и неестественно черной копной волос. Голос ее звучал встревоженно: – Увидела «Скорую» из окна, ну а дальше вы знаете нашу Мисс Любопытство. Ей лишь бы примчаться сюда и сунуть свой нос, куда не надо.

– Детка… – пробормотала Келли, протягивая руки к девочке. Было видно, что она разрывается между ждущим ее «Линкольном» и Хлоей.

– Нана, что случилось? – снова потребовала ответа Хлоя, опираясь рукой на рифленую колонну, уходящую на два этажа вверх, и глядя вниз на Келли, которая успела подняться только до середины лестницы.

– Милая…

Водитель «Линкольна» снова нетерпеливо просигналил, и снова все повернулись в его сторону. В ту же минуту Марта застыла с раскрытым ртом, увидев и узнав Оливию.

– Не может быть!.. Мисс Оливия!

– Здравствуй, Марта. – Оливия постаралась улыбнуться. Одной рукой она опиралась на кованые железные перила, которые тянулись с обеих сторон лестницы, а другой сжимала руку дочери. Домработница мало изменилась. Марта жила в городе и приезжала в Большой дом три раза в неделю, чтобы заняться уборкой. В другие дни она подрабатывала парикмахершей. По крайней мере именно так все было, когда Оливия была девочкой. – Рада видеть тебя.

– И я тебя… Почему…

Машина опять засигналила.

Келли воздела руки к небу, растерянно переводя взгляд с машины на Хлою.

– Боже мой, мне надо ехать! У Большого Джона был… сердечный приступ, Хлоя, и его увезли в больницу. Я сейчас туда поеду. Тебе не о чем волноваться. Марта, проводите в дом Оливию с дочкой и устройте их на ночь. Оливия, мы поговорим завтра. По крайней мере….

– О, мой бог! – Марта схватилась одной рукой за сердце и закатила глаза. – «Скорая»… Неужели это за мистером Арчером?

– Нана, я хочу поехать с тобой в больницу! – Голос Хлои звучал настойчиво.

– Дорогая, ты останешься дома. Детей в больницу не пускают. И потом, это твои кузины. Они приехали в гости, и надо, чтобы ты осталась здесь, приняла их как хозяйка. Мне надо ехать. Филипп, Мэлори!..

Эти двое уже спустились по лестнице. Еще раз растерянно взмахнув руками и попросив Хлою вести себя хорошо, Келли последовала за ними. Оливия, борясь с инстинктивным желанием кинуться следом, не тронулась с места. Ей в этом доме дозволено лишь молча, закусив губу, сжимать руку Сары и стараться держаться в стороне.

Как только троица оказалась возле машины, водитель распахнул переднюю дверь. Филипп с Мэлори поместились на заднем сиденье, а Келли, добравшись до машины последней, уселась впереди. Едва они успели захлопнуть дверцы, как машина тронулась. У ворот скопилась длинная вереница автомобилей, и водитель «Линкольна» принялся непрерывно сигналить, сгоняя их на обочину.

Оливия неотрывно смотрела им вслед. К горлу подкатил комок, навернувшиеся слезы жгли глаза. Она тоже должна была в эту минуту мчаться в больницу, а не стоять здесь.

– Ну, большой пользы не будет, если мы и дальше будем стоять. Давайте-ка проходите, мисс Оливия. – Слова Марты заставили Оливию очнуться. Даже если бы ее ждали в больнице, даже если бы Сет не дал ей понять, что ей не место у постели Большого Джона, она все равно не могла бы сорваться и умчаться со всеми, оставив Сару одну среди незнакомых людей. Она должна была остаться – ради дочери. Должна вести себя спокойно, держать себя в руках и принимать обстоятельства такими, какие они есть.

Оливия украдкой смахнула накатившие слезы, потом глубоко вздохнула, взглянула на Марту и Хлою, стоящих на веранде – так называлась галерея нижнего этажа, всего на шесть ступенек выше их, – и собралась было что-то сказать.

Но Хлоя заговорила первой.

– Если вы мои кузины, то почему же я никогда вас не видела? – заявила она, взирая сверху на Оливию и Сару. – Я знаю всех своих кузин, и никто из них не похож на вас. – Она критически оглядела Сару. – Какая ты толстая…

Глава 6

Сара вовсе не толстая! – быстро парировала Оливия, пронзив Хлою таким взглядом, что от той должно было бы остаться мокрое место. Она почувствовала, как Сара съежилась, прижавшись к ней, и, стремясь подбодрить дочь, еще крепче стиснула маленькую ладонь в своей. Сара всегда болезненно реагировала, когда дело касалось ее веса. – Сара в прекрасной форме, у нее все в порядке.

– Мисс Хлоя! – в ту же секунду возмущенно выдохнула Марта, в ее тоне звучал упрек. – Немедленно извинитесь!

На мгновение в воздухе повисло молчание. Затем Хлоя, насупившись, нехотя выдавила:

– Извини.

– Ты дочь Сета? – спросила Оливия уже мягче, напомнив себе, что Хлоя – всего лишь ребенок и, скорее всего, не хотела никого обидеть.

Пока они поднимались вверх по ступеням, Оливия крепко держала дочь за руку. Она чувствовала, что Сара упирается, но все равно тянула ее за собой. Их сокрушительное вторжение в устоявшийся мир Арчеров и застенчивость Сары никак не вязались между собой.

– Точно, – ответила Хлоя, все еще хмурясь, – но вы не мои кузины. Вы не можете ими быть. Филипп, Карл и Анджела – единственные кузены моего папы. А Мелисса. Аманда, Кортни, Джейсон, Томас и Патрик – их дети, и Нана говорит, что поэтому они тоже мои кузены. И это все. А вы тогда кто такие? – Девочка кинула быстрый взгляд на Сару, в котором мелькнуло осуждение.

– Ты права, мы не совсем твои кузины.

Оливия с трудом сохраняла спокойствие. Она поднялась на широкую веранду, по-прежнему крепко держа дочь за руку. Сара буквально повисла на матери, прижимаясь к ней всем телом. На веранде ничего не изменилось, все было, как она помнила: и потертый дощатый пол, и белые плетеные качели, и кресла-качалки в дальнем конце, и густые папоротники в корзинках, подвешенных к карнизам. Даже чучела двух фазанов, которых Чарли, искусный таксидермист, много лет назад подвесил к потолку на проволоке шутки ради, все еще были на месте.

– Но я думаю, ты могла бы называть нас, скажем, «дальними кузинами», – миролюбиво заметила Оливия.

– Это еще зачем? – спросила Хлоя, прищурившись, и смерила новоявленных родственников уничижительным взглядом.

– Из вежливости, – предположила Оливия еще более мягким тоном.

Марта положила руку на плечо Хлое, призывая ту к молчанию. Девочка состроила Оливии рожицу, но не сказала ни слова. В луче света, падающем из открытой двери дома, ее волосы казались почти платиновыми, и, если забыть о неприветливом выражении ее лица, она была прелестна, как куколка. «Интересно, – подумала Оливия, – жена Сета тоже была блондинкой, как ее бывший муж и дочь, и такой же красавицей, как Хлоя?» Рука Сары дрогнула в ее руке. Заметив краем глаза затравленный взгляд дочери, Оливия поняла, что ее молчаливый ребенок совершенно подавлен этой девочкой. Она вздохнула про себя – ее всегда беспокоила неуверенность Сары в общении с другими детьми – и еще раз ободряюще сжала руку дочери.

– Мисс Оливия выросла в этом доме, точно так же, как ваш отец, – строго заявила Марта, обращаясь к Хлое. – Она ваша кузина, с какой стороны ни смотри, и это ее дом точно так же, как ваш.

Оливия благодарно улыбнулась Марте и вновь взглянула на Хлою. Девочка зло смотрела на нее. «Должно быть, у нее просто выдался неудачный день», – подумала Оливия, стараясь быть снисходительной. По опыту она знала, что даже самый воспитанный ребенок мог иногда превратиться в чудовище, наводящее ужас на взрослых. Сделав скидку на этот факт, она решила попонятнее объяснить Хлое ситуацию.

– У Большого Джона было четверо детей, ты это знаешь: Майкл, Джеймс, Дэвид и Белинда. Твоим дедушкой был Майкл, старший сын Большого Джона. Моим отчимом был Джеймс, второй по старшинству. Твой отец – мой старший кузен, который заботился обо мне, когда я была маленькой. Нана – это моя тетя Келли. Большой Джон – мой сводный дедушка, а Филипп, Карл и Анджела – вредные кузены, которые меня постоянно донимали в детстве.

– Тогда получается, что ты всего лишь сводная кузина, – презрительно произнесла Хлоя. В сопровождении Марты, которая одной рукой придерживала за плечо Хлою, а другой – дверь, чтобы Оливия и Сара могли пройти внутрь, они вошли в дом.

– Правильно, – ответила Оливия.

Едва она окунулась в прохладный воздух комнаты, как на лице ее мелькнула улыбка. Когда она уезжала, в доме был один оконный кондиционер внизу и два – на верхних этажах, только и всего. Они производили много шума, а воздух охлаждали самое большее градусов на пять. Но теперь все изменилось: в доме стало свежее и прохладнее. Может, Большой Джон наконец-таки поставил центральный кондиционер? Хотя вряд ли. Он всегда считал каждый доллар.

Хлоя стряхнула с плеча руку Марты и проследовала за ними внутрь.

– Если ты здесь выросла, почему я никогда раньше тебя не видела? Где ты была?

– Мисс Оливия вышла замуж и уехала, – вмешалась Марта, прежде чем Оливия успела ответить. Входя в холл, она закрыла за собой дверь и предостерегающе стрельнула глазами в сторону Хлои. – И довольно на сегодня, маленькая мисс, иначе придется сказать вашему отцу, что вы были грубы с гостями.

К удивлению Оливии, угроза, похоже, подействовала. Хлоя молчала. Несколько минут они неловко стояли в огромном холле, не говоря ни слова и купаясь в мягком свете старинной хрустальной люстры, свисающей с потолка. Насколько могла судить Оливия, холл не изменился ни на йоту с тех пор, как она была ребенком. Тот же натертый до блеска пол из твердой древесины, та же самая красных тонов ковровая дорожка с восточным узором, ведущая к двери в дальнем конце холла, за которой была кухня. Те же крашеные бежевые стены с четырьмя дверьми красного дерева – вход в гостиную, столовую, библиотеку и кабинет. Те же замысловатые лепные узоры на высоченном, пятнадцати футов, потолке. Те же картины с изображением собак и лошадей. Все на своих местах. Широкая изящная лестница уводила, плавно изгибаясь, на второй этаж. Даже пахло в доме по-прежнему: слабый запах плесени от постоянной сырости, средства для полировки мебели и какой-то ароматической смеси с лепестками роз, которую тетя Кел-ли использовала, чтобы отбить прочие запахи, и которую Оливия всегда считала старомодной. В доме всегда пахло стариной.

Оливия в какой-то момент почувствовала, будто переносится назад во времени. Точнее, на девять лет назад. По крайней мере на первый взгляд ничего не изменилось за эти годы, с той самой ночи, когда у них с Сетом произошла ссора, положившая конец всем ссорам, и она сбежала с Ньюэллом.

– Марта, звонит Карл Вернон. Он спрашивает, в какую больницу отвезли старого мистера Арчера. – Женщина примерно одного возраста с Оливией, которую она не знала, но которая, судя по черному форменному платью и белому переднику, была кем-то из прислуги, вышла из кухни. Ее взгляд коротко задержался на Оливии с Сарой и вновь обратился к Марте. – С мистером Арчером что-то случилось? – спросила она взволнованно.

Марта кивнула и многозначительно посмотрела на Хлою, явно давая понять, что не стоит развивать эту тему в присутствии девочки.

– Скажи мистеру Карлу, что я знаю не больше, чем он, а все остальные уехали в больницу.

Сделав большие глаза, женщина понимающе кивнула и удалилась.

– Почему бы вам не пройти в кухню? – Марта обернулась к Оливии, затем посмотрела на Сару и улыбнулась: – Ты, наверное, хочешь пить, дорогая? В ящике со льдом есть газировка. Или лучше выпьешь стакан молока?

Сара теснее прижалась к Оливии и отрицательно помотала головой, не говоря ни слова.

– Она что, говорить не умеет? – нахмурилась Хлоя, с любопытством глядя на Сару.

– Это моя дочь, Сара Моррисон, – жестко произнесла Оливия, обращаясь к Хлое и не отвечая прямо на вопрос. Она чувствовала, что настало время представить девочек друг другу, пока Сара окончательно не замкнулась в себе в ответ на грубость Хлои. – Сара, это Хлоя Арчер. Поздоровайся с ней.

– Здравствуй, – слабо пролепетала Сара не своим голосом и наконец подняла глаза на Хлою, продолжая при этом цепляться и прятаться за Оливию.

– Сколько тебе лет? – Хлоя пристально посмотрела на Сару.

– Восемь, – ответила девочка, после того как материнская рука незаметно сжала ее пальцы.

– Мне тоже. – Нахмурившись, Хлоя продолжала осматривать ее с головы до пят. Это окончательно лишило Сару присутствия духа, и она снова уткнулась глазами в ковер.

Оливия вздохнула про себя.

– Марта, я думаю, мы пойдем прямо наверх. Уже поздно, и Саре пора спать. – Оливия попыталась разрядить обстановку, чем заслужила благодарное пожатие от дочери.

– Пожалуй, это будет лучше всего. – Марта посмотрела на Хлою. – И этой маленькой Мисс Любопытство тоже пора в постель. Она становится капризной, когда поздно ложится.

– А вот и нет! – запротестовала Хлоя.

Марта выразительно хмыкнула, затем посмотрела на Оливию и закатила глаза к небу. Оливия прекрасно поняла, что это значит: у Хлои определенно сегодня выдался не лучший день.

– Та-ак, как нам лучше разместить вас? Думаю, Сара ляжет в вашей прежней спальне, а вы – в комнате рядом с ней, в бывшей комнате мисс Белинды. Там все готово, я только сегодня утром сменила постельное белье – а вдруг кому-то придется остаться на ночь после вечеринки. Понимаете, о чем я?

Оливия кивнула: а вдруг кто-нибудь окажется слишком пьян, чтобы добраться до дома.

– Отлично.

– Мисс Хлоя, идите вперед.

Хлоя подчинилась, и они двинулись наверх. Всю стену вдоль лестницы занимали семейные портреты, выполненные маслом, в резных золоченых рамах, развешанные вдоль всей стены до самого потолка. Их было множество: на протяжении многих лет род Арчеров был достаточно плодовитым. Между портретами тут и там располагалось несколько экспонатов, сделанных руками Чарли: чучело головы кабана со зловещими клыками, рогатая овца, голова оленя. Иногда попадались и пейзажи, а также предметы старины, как, например, помещенный в рамку веер. Пальцы Оливии касались прохладных кипарисовых перил ручной работы. Каждая ступенька не застланной ковром лестницы имела в центре небольшое углубление – следы многих поколений поднимавшихся по ней людей. Этой, основной части Большого дома было более ста пятидесяти лет, и она была так же величественна, как любой плантаторский дом в фильмах о старом Юге. Будучи ребенком, Оливия всегда испытывала благоговейный страх перед этой частью дома, и сейчас она заметила, что Сара чувствует то же самое.

– Да, не забыть бы нам про ваши чемоданы, – замедлив шаг, бросила через плечо Марта, следовавшая вслед за Хлоей.

– А забывать-то нечего, – лицо Оливии погрустнело. – Мы оставили чемоданы на автобусной станции.

– На автобусной станции! Разве у вас нет машины? – подала голос Хлоя, резко развернувшись на верхней ступеньке, чтобы удивленно воззриться на Оливию с Сарой.

– Боже, но тогда как же вы добрались?.. – Вид у Марты был озадаченный. – Только не говорите, что вы шли пешком всю дорогу от станции!

Оливия кивнула:

– Я пыталась дозвониться сюда, чтобы нас подвезли, но никто не отвечал. А Понс, должно быть, был на вечеринке, потому что его телефон тоже молчал. Если он вообще еще держит такси… – Ну и пусть она немного присочинила. Ей и так достаточно тяжело возвращаться домой бедной родственницей, не уверенной в том, что ей рады, чтобы еще признаваться в своем тяжелом материальном положении.

– Понс ушел на пенсию, – сказала Марта. – Его сын – помните Ламара? Так вот, теперь он ведет дела. Конечно, когда у него есть настроение.

В ее голосе звучало осуждение. Конечно, Оливия помнила Ламара. Несмотря на то, что он ходил в обычную школу, а Оливия – в школу Святой Терезы, дорогую частную школу в Батон-Руж, их пути частенько пересекались, когда они были подростками. Ламар Леннинг был на два года старше Оливии. Красивый, хотя и мрачноватый, парень, который, казалось, большую часть времени тратил на поиски неприятностей. Он был влюблен в Оливию, как и большинство местных парней.

Она бы вряд ли когда-нибудь удостоила его своим вниманием, разве что изредка днем уделила ему немного времени, не более того, но Сет однажды заметил, что Ламар слишком часто болтается вокруг нее, и приказал ему держаться подальше. После этого Оливия несколько раз ходила на свидания с Ламаром, просто ради того, чтобы показать Сету, что не собирается ему подчиняться. Такое демонстративное неповиновение привело Сета в бешенство. Сейчас, оглядываясь назад, Оливия понимала, что Сет был прав. Ламар – полнейший неудачник. Впрочем, как и Ньюэлл. Сет предупреждал ее и на его счет тоже.

Оливия вздохнула:

– Да, я помню Ламара.

– Уверена, что вы не забыли, и где ваша комната, – с улыбкой заметила Марта.

Теперь они находились в холле верхнего этажа. Оливия кивнула и повернула налево, в сторону более нового крыла из двух, которые были пристроены к дому спустя десятилетия после его постройки. Восточное крыло, в котором находилась ее старая комната, было построено примерно в 1930 году. Потолки здесь были ниже, чем в основной части дома, всего около десяти футов высотой, и лепные узоры на них не такие изысканные. Тем не менее комнаты были достаточно просторными. Каждая из четырех спален верхнего этажа была оборудована камином и небольшой гостиной; рядом располагались две ванные, правда, слегка в стороне.

Ее бывшая комната была второй справа. Добравшись до нее, Оливия открыла дверь и вошла внутрь. Конечно, обстановка здесь полностью изменилась. В ее бытность стены были выкрашены в ярко-желтый цвет, на двух высоких окнах, выходящих на галерею верхнего этажа, висели гофрированные ситцевые занавески, и такое же ситцевое покрывало лежало на выкрашенной белой краской железной кровати. Сейчас же обстановка больше подходила мужчине: темно-серые обои с геометрическим рисунком, белая оконная рама и простые белые занавески и покрывала. Камин тем не менее остался прежним, с небольшой, искусно вырезанной каминной полкой и кремовой мраморной отделкой; окна, лепные украшения и узкий дубовый паркет тоже из прежних времен.

Комната, в которой прошли ее детство и юность… От нахлынувших мощной волной воспоминаний у Оливии на мгновение закружилась голова.

Ее мать…

Глядя на кровать – ту самую кровать, несмотря на новое покрывало, – Оливия вдруг вспомнила давно забытую картину: мама наклоняется над ней, целует ее, желая спокойной ночи, а она лежит, укутавшись одеялом, на этой кровати в этой самой комнате. Легкий цветочный аромат духов матери, тепло ее губ, шелковое прикосновение волос к щеке Оливии – все это внезапно вспомнилось с такой силой, что Оливия вздрогнула.

Казалось, она на самом деле видит эту сцену, все это происходит наяву. Она ощутила себя вновь той маленькой девочкой, какой была когда-то давно. Малышка, погружаясь в сон, чувствовала себя в безопасности, уютно и тепло рядом с матерью.

Тогда она ужасно боялась момента, когда мать повернется и выйдет из комнаты, она до смерти боялась оставаться одна в темноте.

Глава 7

Вы можете спать здесь, Сара, а ваша мама займет комнату рядом, – сказала Марта. Оливии казалось, что ее голос доносится откуда-то издалека, хотя на самом деле Марта стояла в дверях, меньше чем в четырех футах от нее, рядом с Хлоей.

Оливия ощутила тепло пальцев дочери, девочка всем телом прижалась к ее боку. Ради Сары Оливия усилием воли постаралась стряхнуть с себя внезапно охватившее ее чувство потерянности.

Видение и чувства, его сопровождавшие, казались настолько реальными…

Все это просто старые воспоминания, вызванные возвращением в свою детскую и усиленные, должно быть, страхом за Большого Джона, и больше ничего, убеждала она себя. А чувство тревоги и беспокойства объясняется тем, что она почти не помнила свою мать.

Я здесь… Она слышала этот голос как наяву. Да нет же, это просто смешно! Сделав над собой усилие, Оливия взяла себя в руки, сосредоточившись на настоящем и на дочери.

– Если Сара не против, я думаю, мы обе устроимся здесь, по крайней мере на эту ночь. – Оливия улыбнулась Марте. Никто и не заметил, что ее голос слишком слаб, а улыбка натянута.

– Я не против, – свободной правой рукой Сара теребила складку юбки Оливии, но заговорила она без напоминания матери. По этому признаку и по нетерпению, которое слышалось в ее голосе, Оливия поняла, с каким облегчением девочка ухватилась за возможность не оставаться одной в незнакомой обстановке.

Марта кивнула:

– Вот и отлично. Спальня Хлои рядом с комнатой мистера Сета, в восточном крыле. Моя комната напротив них, рядом со спальней мисс Келли. Если вам что-нибудь понадобится, обратитесь ко мне. Я сплю очень чутко.

– Так и сделаем. – Чувство растерянности и смешения времен постепенно оставляло Оливию.

– Тогда я принесу вам обеим что-нибудь, чтобы переодеться, и позабочусь, чтобы ваши вещи доставили с автобусной станции. Возможно, если я дозвонюсь до Ламара, он завезет их прямо завтра с утра.

– Спасибо, Марта. – Оливия взглянула на Хлою, которая все еще разглядывала Сару. Ее дочь, как и следовало ожидать, упорно изучала узор на восточном ковре вместо того, чтобы во всеоружии встретить вызывающий взгляд маленькой хозяйки. – Спокойной ночи, Хлоя.

– Спокойной ночи, – произнесла Хлоя со сдержанной вежливостью и повернулась к выходу. Марта взяла ее за руку, и они направились в противоположный конец дома.

Когда они ушли, Оливия перевела взгляд на Сару, которая все еще жалась к ее боку, крепко ухватившись одной рукой за руку матери, а другую спрятав в складках юбки. Девочка по-прежнему не отрывала глаз от ковра.

– Ты в порядке, малыш? – спросила Оливия, выпуская руку дочери, чтобы нежно обнять ее за плечи.

Сара кивнула и тоже обняла ее.

– Я рада, что ты будешь сегодня спать со мной, – сказала она, когда Оливия выпустила ее из объятий.

– Только не вздумай перетягивать на себя все одеяло! – наигранно-шутливым тоном предупредила Оливия.

Сара улыбнулась:

– Не буду. Тут слишком жарко.

Она отошла на середину комнаты и, медленно поворачиваясь, принялась внимательно осматриваться по сторонам.

– Ну, как, тебе нравится? – улыбаясь, спросила Оливия.

– Здесь просто здорово, – ответила Сара. – Это похоже на замок.

«Еще бы, – подумала Оливия. – Особенно по сравнению с нашей дешевой квартиркой с двумя спальнями».

– А что я тебе говорила?

– Я думала, может, ты все придумала.

– Чтобы я солгала тебе? Никогда, – сказала Оливия.

Сара тихо засмеялась, и Оливия почувствовала облегчение.

– Видишь эту кровать? – Оливия подошла к кровати и, широко раскинув руки, плюхнулась на спину.

Сара кивнула.

– В этой кровати я спала, когда была маленькой девочкой. На ней тогда было желтое покрывало с огромными, величиной с кочан капусты, розами, и много-много кружев вокруг подушек. А подушек было много-премного.

– И у тебя была большая кукла с желтыми волосами и в розовом платье по имени Виктория-Элизабет. – Сара, улыбаясь, подошла к кровати. Она слышала эти рассказы много раз и знала все детали почти так же хорошо, как сама Оливия.

– Точно.

– И однажды ты покрасила волосы в желтый цвет, чтобы быть похожей на куклу. И… и твоя тетя Келли долго пыталась смыть краску, но она не смывалась. В конце концов тебе пришлось состричь все волосы. – Сара, улыбаясь уже во весь рот, плюхнулась на живот рядом с матерью. – Никогда не поверю, что ты могла сделать такую глупость.

– Признаюсь, это был не лучший момент моей жизни.

– А однажды через каминную трубу в комнату пробралась нутрия, и, когда ты проснулась, она сидела на подушке и смотрела на тебя. Ты закричала так громко, что разбудила весь дом, и они прибежали, а нутрия носилась по всей комнате. А когда Сет попытался выгнать ее вон, она его укусила, и ему пришлось делать уколы от бешенства.

– Угу-у.

– Это все правда, – как завороженная, произнесла Сара. – Значит, и вправду была и кукла, и нутрия, и…

Тихий стук в дверь заставил Оливию сесть: глупо, если ее застанут в такой легкомысленной позе. Сара тоже быстро села рядом и тут же соскочила с кровати, как будто испугавшись, что сделала что-то плохое. На пороге стояла Марта, переводя снисходительный взгляд с одной на другую.

– Девочки, я принесла вам ночные сорочки, – объявила она, указав на одежду, перекинутую через правую руку. – И халаты. И зубные щетки.

– Марта, ты просто чудо. – Оливия поднялась и направилась к ней, чтобы забрать вещи. – Спасибо.

Марта улыбнулась сначала ей, потом Саре:

– Хорошо, что вы снова дома, мисс Оливия. И вы тоже, мисс Сара.

Марта ушла, и Оливия закрыла за ней дверь. Повернувшись к дочери, она увидела, что Сара застыла у кровати с широко распахнутыми глазами.

– Она назвала меня мисс Сара.

Так здесь принято. Не бери в голову.

Сара наморщила нос.

– Не буду.

– Вот и хорошо. Мне бы не хотелось, чтобы твоя головка распухла до размеров воздушного шарика. Потому что, если шарик лопнет, твои мозги разлетятся по всем стенам и…

– Это противно!

– Я знаю. – Оливия усмехнулась. Ей хотелось взбодрить девочку, и, похоже, это удалось.

Несколькими минутами позже мать с дочерью, в халатах и с зубными щетками в руках, уже направились через холл в ванную умываться и чистить зубы. Было уже слишком поздно, и для успокоения совести Оливия сказала себе, что ничего не случится, если Сара один раз пропустит обязательную ежедневную ванну. Умывшись, они облачились в одолженные им Мартой ночные сорочки: Сарина была точной копией голубой рубашки без рукавов, которая была на Хлое, только розовая, а вот принадлежность зеленой нейлоновой сорочки длиной до колен, которую надела Оливия, определить не представлялось возможным. Они вернулись обратно в спальню, закрыли дверь, выключили свет и забрались в кровать.

Оливия решила подождать, пока Сара заснет, а затем спуститься в кухню и, если новостей не будет, обзвонить все больницы, пока не найдет ту, в которую отвезли Большого Джона. Наверняка это одна из больниц в Батон-Руж, а их там не так уж и много.

– Прочитай молитву, – велела она Саре, как делала каждый вечер.

За окном продолжали мерцать огоньки, их свет проникал сквозь занавески, разгоняя ночной мрак. Лежа рядом с дочерью, Оливия слушала, как Сара бормочет слова молитвы.

В детстве Оливия читала ту же самую молитву в этой самой комнате. В темноте ей опять стало казаться, будто время повернуло вспять, будто это ее мать лежит рядом с ней, вслушиваясь в ее слова, и на секунду видение стало настолько реальным, что по ее спине пробежал холодок. Вот тебе и «обман памяти».

– Ма-а, ты расстроилась из-за того старика? – спросила Сара, завершив молитву. И снова Оливия усилием воли вернулась в настоящее.

– Я беспокоюсь за него, – ответила Оливия. – Надеюсь, с ним все будет в порядке.

– Я должна помолиться о нем тоже?

– Это было бы очень мило.

– Господи, благослови этого старика, – произнесла Сара, и Оливия не смогла сдержать улыбку.

Секунду Сара молчала, затем проговорила:

– Эта Хлоя – такая неприятная, правда? И мы ей не нравимся.

– Просто она нас не знает. Как только узнает получше, то обязательно полюбит, особенно тебя. Я хочу сказать, нет никаких причин тебя не любить.

– Это правда? – Сара сонно зевнула и плотно прижалась к ней.

– Ну все, тс-с-с. – Оливия поцеловала дочь в щеку.

– Расскажи мне о своем детстве, – попросила Сара, как делала это каждый вечер.

Обычно Оливия начинала рассказ, но сегодня ночью воспоминания казались слишком близкими, слишком реальными.

Настолько реальными, что ей было жутковато… Кроме того, она устала и переволновалась. Да и Сара, должно быть, тоже.

– Уже поздно, малыш. Давай спать.

– Ну, ма-а…

– Спать.

Оливия твердо пресекла все дальнейшие попытки Сары поболтать. Наконец по ровному дыханию дочери она поняла, что та уснула.

Осторожно выскользнув из кровати, Оливия нащупала халат, который Марта оставила для нее, быстро надела его. Затем, без какой бы то ни было причины, подошла к высоким окнам и убедилась, что они плотно закрыты. Раньше она всегда так делала, прежде чем заснуть. Наконец, зажгла ночник у кровати, чтобы, если Сара проснется, она не оказалась в темноте, вышла из комнаты, тихо закрыв за собой дверь, и стала спускаться вниз. Беспокойство за Большого Джона, которое она тщательно подавляла, скрывая от дочери, прорвалось наконец наружу, и она чувствовала себя отвратительно, почти до тошноты.

Она страшно боялась, что Большой Джон умрет. И если это случится, в том будет целиком и полностью ее вина.

Она не должна была возвращаться в этот дом.

Глава 8

Войдя на кухню, Оливия увидела там двух женщин в черных форменных платьях и белых передниках. Оливия их не знала, хотя одну заметила раньше в холле, когда та говорила с Мартой. Женщины стояли спиной к Оливии, сосредоточенно полируя губками белые пластиковые столешницы. Один из длинных столов был уставлен пищевыми контейнерами, составленными один поверх другого. Дразнящий пряный запах боудина и гамбо[1] пробивался даже сквозь плотно закрытые крышки, и Оливия догадалась, что прислуга забирает домой остатки угощения.

Кухня была точно такой же, какой осталась в памяти Оливии: огромная, около сорока футов в длину и двадцати в ширину. Последний раз ее перестраивали в пятидесятых годах и после этого лишь время от времени обновляли технику. Когда-то давно на месте кухни были три маленькие комнаты. Сейчас же ее обшитые дубом стены были выкрашены светло-бежевой краской, изготовленные на заказ кухонные шкафы из вишневого дерева заполняли три из четырех стен до самого потолка, на своем месте возвышался массивный холодильник марки «Саб-Зиро» и вполне профессиональная модерновая плита из нержавейки – без сомнения, недавнее приобретение. Массивный, отдраенный до блеска дубовый стол в центре мог принять одновременно до двенадцати едоков. Над ним свисала вековой давности массивная люстра, которую как раз накануне отъезда Оливии переделали в электрическую. Дальнюю стену занимали огромные, до потолка, окна со множеством перекладин, а также дверь, которая выходила на нижнюю галерею, опоясывающую дом. Кремовые шторы с рисунком в виде зеленого плюща были задернуты, не позволяя темноте прокрасться внутрь. Кухню ярко освещали старинные медные светильники, ровесники дома, когда-то масляные, а также приглушенный свет верхней люстры.

Когда Оливия вошла, обе женщины обернулись.

– Здравствуйте, – негромко произнесла Оливия. Она понимала, что, хотя и вернулась домой после долгого отсутствия, прислуга чувствует себя здесь намного увереннее, чем она. – Есть новости о мистере Арчере?

Женщины отрицательно покачали головами.

– Мы ничего не слышали, – сказала та, что разговаривала в холле с Келли.

– Вы, кажется, Оливия Шенье? – Вторая женщина окинула ее оценивающим взглядом. Судя по виду, она была старше своей напарницы: лет около тридцати, с крашеными рыжими волосами, грубыми чертами лица и грушевидной фигурой, которую только подчеркивал туго затянутый на талии передник.

– Да. Теперь – Оливия Моррисон, – ответила Оливия, поплотнее запахивая короткий розовый халатик, любезно предоставленный Мартой, который едва доходил ей до колен, оставляя босые ноги открытыми. Хотя в нем она выглядела намного приличнее, чем в легкомысленном сарафанчике, все же под пристальными взглядами двух женщин Оливия почувствовала себя ужасно неловко.

– Я – Эйми Мак-Джи, в девичестве Эйми Фрай. Вы меня, наверно, не помните, а я в юности часто вас видела. Я живу в городе. Вы, кажется, сбежали и вышли замуж за какого-то автогонщика? Да-а, несколько месяцев все в округе только об этом и говорили, приговаривая: «Ай да штучка!» – Женщина сделала выразительный жест.

– Эйми! – с упреком воскликнула вторая женщина. Она была моложе, стройнее, красивее, ее светло-каштановые волосы были забраны сзади в хвостик. Виновато глядя на Оливию, она добавила: – Я сестра Эйми. Лора Фрай. Мы держим закусочную «У сестер». Мы готовили угощение для сегодняшней вечеринки. Все, кроме десертов. Их заказали в кондитерской Пату, в городе.

– Боудин так аппетитно пахнет, жаль, что мне не удалось его попробовать. – Оливия была рада сменить тему и прекратить обсуждение своего прошлого.

Она направилась в другой конец кухни, ступая босыми ногами по прохладным шершавым плиткам, которыми был вымощен пол. Оливию удивило, что женщины узнали ее: без макияжа, с зачесанными назад и забранными за уши волосами, она мало походила на ту Оливию, которую они помнили.

– Я спустилась, чтобы позвонить. Телефон все еще там?

Кивком головы Оливия указала на буфетную в дальнем углу кухни – небольшую комнатку для хранения продуктов, оснащенную раковиной и телефоном. Раньше в огромном доме было всего два телефона: один в буфетной, для общего пользования, и второй в кабинете Большого Джона, в западном крыле. Большой Джон всегда недолюбливал телефоны и считал, что иметь в доме два таких источника шума более чем достаточно. По его мнению, два – это даже слишком. Это обстоятельство сильно осложняло личную жизнь Оливии, и деспотичность Большого Джона приводила ее в бешенство. Попробуйте-ка поговорить по телефону, особенно с мальчиками, на переполненной кухне, где любой проходящий мимо может тебя услышать.

Несколько раз она удирала в город, чтобы позвонить из таксофона в аптеке. И каждый раз это страшно выводило ее из себя.

– Да, там, – подтвердила Эйми, кивнув в сторону буфетной.

Под ее любопытным взглядом Оливия направилась к телефону. От одной мысли, что станет завтра объектом для городских сплетен, она внутренне содрогнулась. Если раньше ее мало волновало, что говорят о ней люди, напротив, ей даже нравилось шокировать всех – от членов своей семьи до городских обывателей, – то теперь обстоятельства и время изменили ее. Она понимала, что ничего хорошего ждать не приходится, и сознание того, что завтра о ней будут распространять весьма нелестные слухи, больно кольнуло ее.

– Эйми, уже полночь! Почему вы с Лорой еще здесь? – раздался возмущенный голос, и на кухню уверенно – намного увереннее, чем до этого Оливия, – вошла Марта. И правда, домработница Марта была теперь в большей степени частью семейства Арчер, чем Оливия, не являвшаяся им прямой родней.

– Мы как раз заканчиваем, – ответила Эйми, бросив обе губки в верхнее отделение посудомоечной машины. – Мы же не могли оставить кухню неубранной. – Она с силой захлопнула дверцу и включила машину.

– Надеюсь, с мистером Арчером все в порядке? – спросила Лора. Ее манеры были спокойнее и мягче, чем у сестры. Взяв со стола недорогую коричневую сумочку из кожзаменителя, она перекинула ее через плечо.

– Я тоже на это надеюсь, – вздохнула Марта. – Новостей из больницы не было?

– Мы не слышали, – ответила Эйми.

– Я как раз собираюсь обзвонить больницы в Батон-Руж, – вмешалась Оливия, выглянув из буфетной с телефонной трубкой в руках.

– Мисс Оливия, и вы не спите? – покачала головой Марта. – После такого-то дня вы должны спать без задних ног.

– Я не могу заснуть, не выяснив, как себя чувствует Большой Джон.

Оливия сильнее сжала трубку. Раньше никто бы и не подумал усомниться в ее праве беспокоиться о нем. Да-а, неприятно, когда к тебе относятся как к гостье. Ее чувства ничуть не изменились за эти девять лет: для нее плантация Ла-Анжель по-прежнему была домом, а Арчеры – семьей.

– Понимаю-понимаю, – согласилась Марта. – Конечно, надо позвонить. На вашем месте я бы начала с больницы Святой Елизаветы. Там мисс Белинде в прошлом году удалили желчный пузырь. Эйми, вы с Лорой получили чек?

Пока Эйми отвечала на заданный вопрос, Оливия снова исчезла в буфетной и набрала службу информации Батон-Руж. Едва она услышала голос оператора, как одна из стеклянных дверей отворилась, заставив Оливию обернуться.

– Ваш номер, пожалуйста, – прозвучал металлический голос в трубке.

– Мы ничего не можем сделать…

Через открытую дверь донесся несколько раздраженный голос Сета, хотя его самого Оливия не видела. Затем появилась бледная, как полотно, Келли, и вместе с ней в кухню ворвалась волна влажного воздуха и запах жимолости. Теперь Оливия заметила, как постарела Келли: в хорошо освещенном помещении она выглядела гораздо старше, чем казалась на улице в неясном свете фонарей. Оливия вновь почувствовала укол совести, что так долго не приезжала. Следовало бы их навестить хотя бы пару раз за эти годы. Но тогда, конечно, ей бы не удалось скрыть, до какой жизни она докатилась. Она бы не вынесла унижения, узнай ее семья, что ей приходилось терпеть каждый день.

Оливия хорошо помнила последний вечер, проведенный дома. Когда она заявила Сету, что выйдет замуж за Ньюэлла Моррисона, нравится ему это или нет, он предупредил ее, что в таком случае она перестанет существовать для семьи и будет предоставлена самой себе.

Но она не слушала ни его угроз, ни предупреждений. Она была уверена, что знает все на свете.

Она была такой молодой… При одной мысли о том, как она была молода, у нее перехватывало дыхание.

И глупа. Определенно, глупа. Сбежать с человеком, которого знала всего четыре месяца, – что может быть глупее? Если учесть еще, что через три недели у нее начиналась учеба на первом курсе колледжа, то поступок был попросту идиотским.

Теперь она стала умнее, но прошлого уже не вернешь.

Приглашая их с Сарой в Ла-Анжель, Келли написала, что больна, но не написала, чем именно. Впервые увидев Келли при ярком свете, Оливия поняла, что болезнь достаточно серьезна. При этой мысли ее снова охватил ледяной страх.

Неужели она вернулась в семью, которую так опрометчиво покинула, только для того, чтобы теперь потерять близких одного за другим?

Следом за Келли вошел незнакомый мужчина, примерно одних с Келли лет, немного выше ее, с небольшим брюшком. Его лысую макушку обрамляла кайма коротких светлых волос. Одет он был в белую рубашку с короткими рукавами, заправленную в коричневые брюки. Его лицо с мощной челюстью раскраснелось от жары, на лбу и висках блестели капельки пота. Левую руку, квадратную, с короткими пальцами, мужчина с видом собственника положил на хрупкое плечо Келли. За ним следовала невеста Сета Мэлори, разговаривая с кем-то через плечо. Несмотря на сильную влажность, светлые волосы Мэлори оставались гладкими и блестящими, как будто она только что вышла из салона красоты, а кожа была матовой. Ее черное платье ничуть не помялось, огромный бриллиант сверкал на пальце, а множество камней поменьше – вокруг запястья, и даже малиновая помада на губах выглядела абсолютно свежей. Мэлори прошла рядом с буфетной, даже не заметив, как Оливия проводила ее завистливым взглядом. Как бы ей хотелось быть такой же, как Мэлори: стройной, как тростинка, элегантной, уверенной в себе и, очевидно, преуспевающей. Завершал необычную процессию Сет. Он закрыл за собой входную дверь и щелкнул замком.

Глава 9

Как тогда выразился Сет? «Господи боже, ты хоть раз за всю жизнь создала что-то, кроме проблем ?»

В трубке слышались настойчивые гудки, означавшие, что разговор прервался. Конечно, она же, кроме «Здравствуйте», так ничего и не сказала оператору. Но теперь узнавать информацию по телефону больше не было смысла.

– Сет, мы должны были остаться в больнице, – с упреком выговорила Келли сыну, пока все располагались на кухне.

Лысый мужчина пододвинул ей стул, и Келли рухнула на него, опираясь на стол, словно у нее внезапно подкосились ноги. Все уже расселись, кроме Сета, который стоял рядом с матерью, глядя на нее, склонив голову. Он хмурился, крепко ухватившись за резную спинку стула.

– Мама, в реанимацию пускают только по одному, и Белинда уже дежурит там. Она все-таки его дочь. И Чарли остался вместе с ней, как его личный врач. Филипп сидит в комнате ожидания, Карл на пути в больницу. Ни ты, ни я, ни все остальные не сделают для Большого Джона большего, чем они.

– Если бы не я, ты бы остался. Ты уехал, чтобы отвезти меня домой. Я же знаю тебя, Сет. – Келли выпрямилась на стуле, стараясь скрыть слабость, вскинула голову и посмотрела на сына.

– Мама… – Сет еще больше нахмурился.

Оливия отметила, что в ярком свете кухни и он выглядит старше. Вокруг его глаз залегли морщины, и две особенно глубокие протянулись от носа к уголкам губ. У Сета было угловатое скуластое лицо, мощный подбородок и типично арчеровский нос – длинный и прямой, с небольшой горбинкой. Красивой формы тонкие губы, казалось, больше почти не улыбались. Тело, как всегда, покрывал бронзовый загар, но в светлых волосах, слегка поредевших на висках, уже проблескивала седина. Высокий, широкоплечий и худощавый, он просто излучал энергию даже в этот поздний час. Казалось, это человек, рожденный командовать, каким он, собственно, и был.

– Тебе действительно надо отдохнуть, Келли, и ты это знаешь, – произнес лысый. Он сидел рядом с Келли, посматривая на нее с нескрываемым беспокойством.

– Не вмешивайся, Айра! Я еще не инвалид. – Келли сверкнула на него глазами.

Сет начал проявлять нетерпение:

– Бессмысленно сидеть там и мучить себя, когда о Большом Джоне прекрасно заботятся и он не нуждается в нашей помощи. Тебе сейчас надо заботиться о себе, мама, а не о других.

– Вот и я ей постоянно о том же твержу. – Айра закивал головой в знак согласия, не отрывая взгляда от Келли. Она в ответ предупреждающе прищурилась.

– Как себя чувствует мистер Арчер? – Вопрос исходил от Марты, которая вместе с сестрами Фрай стояла у стола.

– У него был сильный сердечный приступ, Марта. – Голос Келли прозвучал неожиданно ровно. – Он сейчас в реанимации. Я даже не смогла его увидеть. Сета впустили туда на минутку, а потом выставили. Около него позволено находиться только самым близким и по одному человеку.

– Насколько это серьезно? – Вопрос неожиданно сорвался с губ Оливии, о чем она тут же пожалела. Мысленно кляня себя, она выглядывала из буфетной, как провинившийся ребенок. Все взгляды обратились к ней, и больше всего на свете Оливии захотелось провалиться сквозь землю. Собрав все свое мужество, она выступила вперед из укрытия. Ни за что на свете она не даст им – Сету – понять, как напугана.

– Достаточно серьезно, – коротко ответил Сет, оглядывая ее с ног до головы.

Оливия с трудом выдержала этот тяжелый взгляд, мысленно проклиная все недостатки своей внешности. Было унизительно сознавать, что она сильно отличалась в худшую сторону от той Оливии, которую он помнил. Девять лет назад она была упрямой девчонкой, вызывающе сексуальной, жаждущей любви и уверенной, что весь мир лежит у ее ног. А кто она теперь? Двадцатишестилетняя разведенная женщина с ребенком, с пятью долларами в кармане и большим грузом ошибок за плечами. От той, юной Оливии не осталось ровным счетом ничего.

Келли посмотрела на Оливию, ее взгляд смягчился.

– Оливия, дорогая, подойди, сядь. Да, ничего себе возвращение домой! Но мы так рады, что ты снова с нами! – Затем, переведя взгляд на удивленную прислугу, добавила более строго: – Эйми, Лора, если вы закончили, можете идти домой. Марта, а кофе есть? Думаю, нам всем не помешает выпить по чашечке.

Обе женщины, потесненные с позиций, позволявших наблюдать за семейной сценой, направились к дверям, бормоча слова прощания и унося с собой контейнеры с едой и пищу для завтрашних сплетен. Марта с деловым видом принялась возиться с кофеваркой, а Оливия тем временем неохотно подошла к столу, стесняясь своего короткого розового халата, босых ног, ненакрашенного лица и прямых, зачесанных за уши волос. Сет, Келли, Айра и Мэ-лори внимательно разглядывали ее: Сет почти враждебно, Мэлори с легким интересом, Айра с любопытством, а Келли – милая тетя Келли! – с теплотой и любовью. Оливия улыбнулась тетушке и села за стол на противоположном конце.

– Как твоя малышка Сара? Уже спит? – мягко спросила Келли. – Славная девочка.

– Спасибо. – Путь к сердцу Оливии явно лежал через похвалу дочери. – Она и правда славная. Да, Сара уже спит.

– Ей восемь, не так ли?

– Да.

– Как и Хлое.

Сет резко прервал эту милую беседу:

– Мама, вы с Оливией можете обменяться любезностями и завтра. А сейчас уже поздно и тебе пора спать.

– Ты всегда командовал в доме, сынок, или это что-то новенькое? – спросила Келли со скрытой иронией, подняв глаза на сына.

– Должен же кто-то о тебе заботиться, если ты сама не желаешь этого делать. – Все еще опираясь на спинку стула Келли, Сет перевел хмурый взгляд на Оливию. Она могла бы ответить Келли на ее вопрос о командирских замашках Сета, но сдержалась, чтобы не нарушать миролюбивую обстановку. – Оливия никуда не денется до утра, если, конечно, она не собирается снова сбежать посреди ночи.

Эта колкость и сопровождающий ее взгляд задели Оливию. На секунду она снова почувствовала себя семнадцатилетней, ее глаза встретились с глазами Сета, и она приготовилась отразить атаку. Но тут же вспомнила, что хорошо это или плохо, а она уже взрослая, и Сет больше не имеет над ней власти. Отведя глаза, она улыбнулась Келли, не удостоив Сета ответом, за что Келли наградила ее ласково-сочувственной улыбкой.

– Мэлори, ты готова ехать? Я отвезу тебя домой, – резко произнес Сет, обращаясь к невесте.

– Как только ты будешь готов, дорогой. – Мэлори посмотрела на Сета таким томным взглядом, что Оливия сразу поняла, где он, скорее всего, проведет остаток ночи.

– Выпьешь кофе на дорожку, Мэлори? – спросила Келли. Восхитительный аромат как раз начал распространяться по кухне.

– Не сейчас, мама, – ответил за невесту Сет и отодвинул ее стул.

Состроив Келли смешную рожицу, Мэлори поднялась. Она явно готова была мириться с руководящей ролью Сета в обмен на обручальное кольцо на своем пальце.

– Я тоже пойду. Сет прав, Келли: тебе пора ложиться. – Айра поднялся следом.

– Если вы оба не перестанете нянчиться со мной… – Келли с раздражением смотрела то на сына, то на Айру, потом перевела взгляд на Оливию. – Да, Оливия, это Айра Хэйес, наш шериф. Вы, кажется, незнакомы. Он приехал в наши края примерно через месяц после того, как ты оставила дом. Айра, это наша дорогая Оливия к нам вернулась, я тебе о ней рассказывала.

– Рад знакомству, юная леди. – Айра улыбнулся и кивнул. Теперь Оливия поняла, что белая рубашка и коричневые брюки – это часть униформы. Только значка не было.

– Я тоже очень рада, – ответила Оливия с улыбкой. Судя по всему, у Келли появился сердечный друг, и Оливия была рада за нее. Когда Оливия была маленькой, Келли почти ни с кем не встречалась. Ее муж, Майкл, погиб в результате несчастного случая в «Боутуорксе» двадцать семь лет назад. Она во второй раз вышла замуж, когда Оливии было девять, а Сет учился в колледже, но развелась два года спустя. После развода она вернулась на плантацию Ла-Ан-жель, чтобы заботиться о Большом Джоне, чья жена умирала, и об Оливии, которая только что потеряла отчима – Джеймса, брата Майкла. Оливия всегда любила Келли, а та всегда старалась сделать все, что могла, для сводной племянницы. Но когда Оливии исполнилось двенадцать, с ней уже не было сладу. Попытаться заменить Оливии мать было уже слишком поздно, и Келли пришлось ограничиться ролью любящего и порой осуждающего друга.

– Мэлори… – Сет взял невесту под руку, и его ледяной взгляд скользнул по Оливии, отчего ее улыбка сразу погасла. Этот взгляд ярче всяких слов говорил, что он-то уж никак не приветствовал ее возвращение в лоно семьи, даже если Келли утверждает обратное.

– Иду, иду, – со смехом отозвалась Мэлори, ослепляя Келли с Оливией лучезарной улыбкой. – Увидимся завтра, Келли. Было приятно познакомиться, Олив.

– Оливия, – в один голос поправили ее Сет и Оливия. На минуту их глаза удивленно встретились, и тут же Сет отвел взгляд.

– Иди спать, мама, – бросил он через плечо, ведя Мэлори к двери.

Айра запечатлел короткий поцелуй на щеке Келли и последовал за ними. Через минуту Оливия, Келли и Марта остались в кухне одни.

Келли вздохнула и снова улыбнулась Оливии, но улыбка не могла скрыть ее усталости.

– Оливия, дорогая, давно надо было вернуть тебя домой, – сказала она, пока Марта наливала ей свежесваренный кофе. – Я всегда этого хотела, но Большой Джон и Сет твердили, что ты сделала свой выбор, и мы должны предоставить тебе возможность жить своей жизнью. Я позволила им переубедить себя. А тебе ведь нелегко пришлось, правда? Догадываюсь, что ты пережила трудные времена.

Глава 10

Взросление подразумевает тяжелые времена, – тихо ответила Оливия, не желая признаться даже Келли, как много полезных уроков она получила с тех пор, как покинула дом.

Марта поставила перед ней дымящуюся чашку кофе. Оливия благодарно улыбнулась ей и сделала глоток. Кофе был очень крепким, со слабым ароматом цикория, как раз такой Оливия любила. Она подумала, что если уж он ее не взбодрит, тогда уж ничто не поможет.

– Но все мы хотим уберечь от них наших детей. – Келли держала чашку с кофе в ладонях, словно наслаждаясь теплом. Она взяла сахарницу, добавила в кофе ложку сахара и посмотрела на Оливию. – А я всегда считала тебя в какой-то степени своим ребенком, дорогая. И сейчас считаю, даже больше, чем прежде.

– Тетя Келли… – начала было Оливия, но запнулась, увидев, как Келли резко откинулась на спинку стула и закрыла глаза. В тревоге Оливия подалась вперед и взяла Келли за руку, повторив уже громче: – Тетя Келли?

Марта бросилась к ним, но тут глаза Келли открылись, и она с трудом остановила взгляд на Оливии. Теперь глаза ее казались запавшими, а лицо было мертвенно-бледным. Оливия ощутила ледяной холод ее пальцев.

– Тетя Келли, с вами все в порядке?

– Я могу помочь вам чем-нибудь? – осторожно спросила Марта, стоя у Келли за спиной.

– Все хорошо, – произнесла Келли, выпрямляясь, но Оливию не покидала тревога: лицо Келли стало еще бледнее, и голос был слаб. – Мне иногда бывает не по себе. Надо только перевести дух.

Какое-то время все трое молчали. Келли сделала пару глубоких вздохов. Постепенно лицо ее снова стало розоветь.

– Марта, принеси, пожалуйста, мое лекарство. Оно в ванной, в шкафчике. Со всей этой суетой я забыла принять последнюю таблетку, и вот теперь расплачиваюсь за это.

– Сию минуту. – Марта посмотрела на Келли, потом на Оливию, кивнула и исчезла.

– Ты писала мне, что больна, – сказала Оливия, все еще держа Келли за руку. Она очень надеялась, что ничем не выдала своего страха. – Что это за болезнь? Что с тобой?

Их взгляды встретились. Румянец уже почти вернулся на лицо Келли, ее серо-голубые глаза, все еще казавшиеся запавшими, смотрели спокойно и уверенно.

– Не хотелось бы произносить это страшное слово, но никуда не денешься. У меня рак, дорогая. Лимфома нон-Ходжкинса. Диагноз поставили два года назад. Доктора говорили, что болезнь развивается медленно, и рекомендовали просто регулярно обследоваться, поэтому я не особо и волновалась по этому поводу. Но в конце июля я пошла на очередное обследование, и они сказали мне, что болезнь стала активно прогрессировать. Именно тогда я написала тебе, чтобы ты приезжала. Надо было сделать это раньше, я знаю. Все эти годы я часто думала о тебе, но была уверена, что впереди еще много времени и еще успеется вернуть тебя домой и все утрясти. Но теперь, кажется, каждый день для меня на вес золота. Я не хотела дольше ждать. Я рада, что ты приехала.

– Ох, тетя Келли. – Оливия еще сильнее сжала руку пожилой женщины, у нее перехватило дыхание. – Они назначили тебе лечение? Какое? – Голос ее сорвался.

– С августа я начала химиотерапию, – ответила Келли, слабо улыбнувшись. – Принцип такой: три недели лечишься, неделю отдыхаешь, и так шесть месяцев. Если честно, до этого меня ничто не беспокоило, если не считать усталости. А вот сейчас действительно чувствую себя тяжело больной. Но врачи говорят, что химиотерапия дает хорошие результаты, так что грех жаловаться.

Мгновение Оливия потрясение смотрела на пожилую женщину в полной тишине. Затем ее как прорвало:

– Прости меня! Мне так жаль, что ты больна… прости, что меня так долго не было. Как только я снова увидела Ла-Анжель, Большого Джона и тебя – всех вас, – я поняла, как сильно мне вас не хватало все это время. Но… но…

– Но ты была слишком гордой, чтобы возвращаться домой, поджав хвост. Я понимаю. – Келли сжала ее руку. – Это ничего, Оливия. Но хватит о плохом. Врачи говорят, что я могу прожить еще довольно долго. Я надеюсь еще не пропустить свадьбу Хлои и понянчить праправнуков. Но довольно семейных ссор! Эта глупость и так длилась слишком долго! Я просила тебя приехать потому, что скучала и хотела тебя видеть, но еще и затем, чтобы ты могла помириться с Сетом, Большим Джоном и остальными, пока я могу помочь тебе в этом. Я не предупредила их, что ты приезжаешь, потому что они никак не могли забыть твой уход. Но, что бы ни случилось с Большим Джоном, – а я молю бога, чтобы с ним все было в порядке, – мы снова будем семьей. И я надеюсь, что и ты сделаешь для этого все возможное.

Оливия беспомощно взирала на Келли.

– Сет сказал сегодня, что я только и делаю, что приношу неприятности, и, боюсь, на этот раз он прав: я уверена, что это из-за меня у Большого Джона случился сердечный приступ. Я…

– Глупости! – Келли покачала головой. – Большой Джон последние несколько лет… частенько бывал не в себе, да и здоровье его оставляет желать лучшего. В конце концов ему уже восемьдесят семь! Ты не должна винить себя в том, что произошло. Это могло случиться в любую минуту, по любой причине. Что же касается Сета, ему самому в последние годы пришлось нелегко. Он теперь самостоятельно руководит семейной фирмой – «Боутуорксом» – а это большая ответственность. И кроме того, есть еще Хлоя. Она целиком и полностью на его попечении. Эта стерва, извини за выражение, дорогая, но другого Дженнифер Рейни не заслуживает, на которой был женат Сет, пять лет назад сбежала в Калифорнию. И взяла с собой Хлою. Сет был, мягко говоря, расстроен. В прошлом году Дженнифер снова вышла замуж и отправила Хлою обратно к Сету. Вот так, запросто! Как она говорит, они с новым мужем много путешествуют, и таскать повсюду за собой Хлою им неудобно. Дженнифер только однажды виделась с дочерью за последний год – пару дней перед Рождеством, когда они с мужем оказались в Новом Орлеане. Мне пришлось везти девочку к ним – Дженнифер не удосужилась приехать сюда.

Келли замолчала, и Оливии показалось, что она опять почувствовала себя плохо. Но прежде чем Оливия успела что-нибудь сказать, Келли собралась с силами и продолжила:

– У Сета был дом в городе, но, когда с ним стала жить Хлоя, он переехал сюда, чтобы я могла помочь ему заботиться о девочке. Ведь я не могла оставить и Большого Джона, сама понимаешь. Хлое нелегко было адаптироваться здесь, что, в общем-то, неудивительно, учитывая все обстоятельства. А теперь Сет собирается снова жениться, но Хлоя совершенно игнорирует Мэлори. – Келли вздохнула. – В жизни все так непросто, правда?

– Очень непросто, – тихо произнесла Оливия с горькой улыбкой. История Хлои вызвала у нее приступ сочувствия к девочке. Уж она-то хорошо знала, что значит быть лишней, чужой. Будучи ребенком от первого брака и оставшись после смерти матери в семье отчима, она всегда чувствовала, что не принадлежит к привилегированному миру Арчеров полностью. Ее не покидало ощущение, что этот могучий клан, приняв ее к себе помимо воли, должен был терпеть и мириться со своим новым, нежеланным членом. – Хлоя – прелестная девочка. Сет, наверно, очень ею гордится.

– Она похожа на мать, бедная малышка, – отметила Келли с легким ехидством. – Главное, чтобы не переняла материнский характер – и все будет в порядке.

– Сет и Мэлори уже назначили дату свадьбы? – спросила Оливия.

– Шестого ноября. Всего через десять недель. Мэлори планирует устроить большое торжество, несмотря на то, что у них обоих это уже второй брак. Она хочет, чтобы Хлоя была подружкой невесты. – По тону Келли Оливия поняла, что последнее маловероятно. – Она все приглашает Хлою поехать вместе выбирать платья.

Дверь, ведущая в холл, отворилась, и вошла Марта маленьким коричневым пузырьком в руках.

– Вот ваши таблетки, – сказала она, подойдя к столу.

– Спасибо, Марта. – Келли взяла у нее пузырек, открыла его и вытряхнула на ладонь две маленькие розовые таблетки. Марта в это время достала из шкафа стакан, наполнила его водой и подала Келли. Оливия заметила, что рука Келли слегка дрожала, когда она подносила ко рту сначала таблетки, а затем стакан с водой. Проглотив лекарство и поставив стакан на стол, она поморщилась и закрыла глаза. Через мгновение она снова посмотрела на Оливию. – Сколько ты сможешь пробыть дома, Оливия?

– Я взяла отпуск всего на неделю, больше не получилось, – ответила Оливия. – Даже если бы я попросила еще несколько дней за свой счет, все равно у Сары начинаются занятия в школе через одиннадцать дней. Нам нужно вернуться до этого. Но, если хочешь, я буду приезжать и навешать вас, как только смогу. Я обещаю.

– Если я хочу… – Келли покачала головой. – Дорогая, конечно, я хочу. Мы все хотим. Несмотря ни на что, мы – одна семья. С тех пор, как я заболела, я поняла одно: семья – это главное. – Она сделала еще глоток и снова поморщилась. Оливия с беспокойством наблюдала, как меняется выражение ее лица, но в этот раз Келли оправилась довольно быстро. Слегка помедлив, она сказала: – Но, я думаю, мы сможем поговорить об этом и завтра.

Она сделала глубокий вдох, потом медленно выдохнула и подняла взгляд на Марту:

– Пожалуй, я послушаюсь Сета и пойду спать. На меня вдруг навалилась такая усталость, что я едва сижу.

– Вам давно пора в кровать, – фыркнула Марта, берясь за стул Келли, словно собираясь отодвинуть его. – Любой бы с ног валился после того, что сегодня случилось, а уж при вашей болезни – ничего удивительного. Прав мистер Сет, пусть другие волнуются обо всех вокруг, вам же надо позаботиться о себе.

– Марта живет с нами с тех пор, как я заболела, помогает по хозяйству. Она даже спать не ложится, пока я не лягу. Не представляю, что бы я без нее делала, – сказала Келли, устало улыбнувшись Марте.

– Скорее всего, загоняли бы себя до смерти, – пробурчала Марта, потянув за спинку стула.

– Мне тоже пора спать. – Оливия встала, наблюдая с растущей тревогой, как Келли осторожно поднялась на ноги. Отвергнув помощь Марты, Келли первая вышла из кухни медленным, но уверенным шагом. Поднявшись по лестнице, все трое остановились. Келли посмотрела на Оливию и загадочно ей улыбнулась.

– Дорогая, я действительно очень рада, что ты дома, – сказала она, заключив Оливию в объятия. Обняв ее в ответ, Оливия испугалась, почувствовав, каким хрупким стало тело тетушки.

– Я тоже рада, что вернулась, – тихо ответила Оливия. Ее сердце переполняли любовь, жалость и раскаяние. «Как я ошибалась, что так долго не приезжала, – с грустью подумала она. – Как была не права, что позволила гордости и упрямству разлучить меня с семьей». Но до сегодняшней ночи она была слишком молода, чтобы осознавать, как быстротечна жизнь.

Теперь же получила жестокий урок.

Келли и Марта направились в свое крыло, Оливия – в свое. Даже свернувшись калачиком рядом с Сарой, Оливия все еще чувствовала в своих руках тело Келли: оно как будто таяло, исчезало – одна кожа да кости.

А Большой Джон пережил сердечный приступ. Что бы ни говорили, она всегда будет считать себя причиной этого удара и чувствовать свою вину.

Оливия молилась богу, чтобы он не дал умереть Большому Джону и чтобы с тетей Келли все было в порядке. Ей надо успеть загладить свою вину перед ними обоими. Перед всей семьей, которую когда-то она так поспешно покинула.

Острый страх потери сковал ей горло, она чувствовала во рту его горький привкус, и на сердце лег тяжелый камень. Навернувшиеся на глаза слезы заструились по щекам на подушку. Оливия еще долго лежала в своей бывшей кровати, тихо всхлипывая, чтобы не разбудить дочь, свернувшуюся под одеялом рядом с ней, пока наконец усталость не взяла свое. Оливия погрузилась в сон.

Глава 11

Была полночь, и она чувствовала чье-то присутствие за окном спальни. Бекки Эппель отчетливо слышала, как под чьими-то осторожными шагами хрустит гравий, который ее мама насыпала вокруг кустов, затем шуршание раздалось уже в самих кустах, затем что-то стукнулось о стекло. Ей было слишком страшно, чтобы посмотреть, что там происходит. Может быть, это оборотень пытается пробраться внутрь? Оборотней она боялась больше всего на свете. Или это вампир. Ее старший брат Дэниэль считал, что вампиры страшнее оборотней. А может быть, даже Франкенштейн, хотя они оба соглашались, что Франкенштейн не такой страшный, как первые двое, потому что от него легче убежать. Кто бы это ни был, она не хотела этого знать. Свернувшись калачиком на кровати и подтянув ноги к подбородку, Бекки повернулась спиной к окну, надеясь, что существо за стеклом исчезнет.

Но стук в окно не прекращался.

Как бы ей хотелось сейчас убежать к маме! Но мама в больнице, у нее родился ребенок. Пятый по счету, как будто в семье мало детей. Дэниэлю девять лет, ей – восемь, Дэвиду – шесть, Марку – три, а теперь еще этот ребенок, девочка, у которой пока не было имени. Она родилась этим утром. Отец привез их всех в больницу, чтобы они могли посмотреть на нее через окно. Когда отец сказал: «Разве ваша сестра не красавица?» – дети переглянулись и закатили глаза, потому что существа более уродливого, чем краснолицый лысый младенец, они еще не видели в жизни. Но отцу они и виду не подали. Он может рассердиться. Он такой – сердится из-за каждой мелочи.

С этой новой сестренкой Бекки придется делить комнату, ведь они единственные девочки в семье. Они с матерью уже сделали перестановку, чтобы в комнате поместилась кроватка и пеленальный столик.

Бекки совсем не хотелось жить в одной комнате с орущим вонючим ребенком. Она помнила, каким был Марк в младенчестве. Дети только и делают, что писаются, срыгивают и плачут.

Тук. Тук.

Бекки вздрогнула. В спальне родителей спала миссис Грэнджер, соседка из дома напротив. Она жила с ними, пока мама была в больнице, потому что мама хотела, чтобы отец был возле нее. Все бы ничего, но миссис Грэнджер было лет сто, от нее вечно пахло капустой, и она никогда не улыбалась.

Как бы страшно Бекки ни было, она не хотела будить миссис Грэнджер.

Может, ей пойти к Дэниэлю? Он, конечно, будет смеяться над ней, но это лучше, чем быть растерзанной оборотнем.

Тук. Тук.

Больше Бекки не могла терпеть. Она высунула голову из-под одеяла: нужно хорошо оглядеться, прежде чем совершить перебежку в комнату мальчиков. Может, в комнате уже кто-то есть, но он еще не заметил ее. Но сразу заметит, если она шевельнется.

Они жили на ранчо в кирпичном доме с тремя спальнями, и окно ее комнаты выходило во двор. Миссис Грэнджер не опустила на ночь жалюзи, как всегда делала мама, и через окно в комнату струился лунный свет. Выглянув из-под одеяла, Бекки заметила, что в комнате не так уж и темно. Лунный свет, словно усиленный белизной снега, прекрасно освещал все вокруг.

Теперь она видела, кто находится за окном.

Глаза Бекки распахнулись, и на мгновение она перестала дышать. Нет, это не ее воображение. Хотя на светлом фоне окна в лунном свете она видела лишь черный силуэт, но успела заметить два торчащих уха.

Сильвия. Ее кошка. Должно быть, она выскользнула за дверь, когда вся семья отправлялась в больницу к маме. И вот теперь она сидела на подоконнике и просилась в дом.

Бекки увидела, как Сильвия стукнула головой в стекло.

Тук.

Бекки встала с кровати и подошла к окну. Ее босые ноги бесшумно ступали по деревянному полу. В доме было жарко. Хотя на Бекки были только футболка и трусики, а длинные светло-каштановые волосы заколоты в пучок, она все равно умирала от жары. Будь дома мама, они бы включили вентиляторы, при такой-то жаре, но миссис Грэнджер вместо этого открыла все окна, уверяя, что ночной воздух принесет прохладу. Бекки не могла спать, когда только жалюзи отделяли ее от шныряющих в ночи монстров, поэтому она закрыла свое окно и вот теперь расплачивалась за это.

Она открыла засов и приподняла окно, а затем и жалюзи, ровно настолько, чтобы в комнату могла попасть Сильвия да еще немного прохладного воздуха. Ее потную кожу обдало приятной свежестью, и на минуту девочка задержалась у окна, пожалев, что у нее не хватит смелости оставить его открытым на ночь. В конце концов, во всем доме окна нараспашку. Нет, все равно страшно. Если Сильвия не оказалась оборотнем, это еще не значит, что его там нет.

Сегодня ведь полнолуние.

Вздохнув, Бекки снова закрыла и заперла окно и нагнулась, чтобы взять на руки кошку, которая терлась о ее ногу.

– Умница, – Бекки погладила кошку, которая замурлыкала и ткнулась ей в подбородок холодным носом. Девочка повернулась, чтобы вернуться в постель.

С Сильвией ей будет не так страшно спать. Бекки улыбнулась.

Улыбка еще не успела сойти с ее лица, когда кто-то схватил ее сзади, прижав к себе. Девочка спиной почувствовала чье-то теплое, сильное тело. Волосатые руки в перчатках обвились вокруг нее, не давая двигаться. Оборотень? Нет…

Сильвия отскочила в сторону. Бекки попыталась закричать, но не успела открыть рот, как к лицу прижали какую-то вонючую тряпку. Она стала задыхаться, не успев издать ни звука.

Прошло много времени. Почти два года. Он просто дрожал от нетерпения, неся обмякшее тело девочки к своему микроавтобусу. Невозможно понять, как он мог выдержать так долго. Потребность совершить это росла в нем, как будто кольца гигантской спирали все крепче и крепче стягивали его, пока он не понял, что не может больше терпеть. Он честно пытался бороться с этим, но, когда увидел эту девочку, проследил за ней до дома и понял, что может легко это сделать, он потерял контроль. Он просто не мог больше сопротивляться. И все будет иначе, чем в прошлый раз. В прошлый раз поднялся шум, появились заголовки в газетах и был суд, обвинивший в смерти девочки ее отца. Что ж, он извлек урок из своих ошибок. Не надо было класть Мисси обратно в постель. С этой девочкой он поступит лучше.

Никто – кроме него самого – больше ее не увидит.

Глава 12

Спала Оливия беспокойно. Когда же она проснулась, еще пару минут в ее голове проносились смутные обрывки ночных снов. В одном она видела свою мать, сидящую в кресле-качалке в углу спальни и тихо напевающую колыбельную малышке – Оливии. Запах ее духов – Оливия вдруг очень четко вспомнила их название – «Белый лен» – казался ей самым сказочным ароматом на свете. Но следующий сон навевал ужас. Оливия не могла с уверенностью сказать, что именно в нем происходило, но смутно помнила, что это было связано с озером и голосом, взывающим к ней из его глубин. Убегай! Беги прочь! Все, кроме этого голоса, потонуло в тумане сна. Да она и не хотела вспоминать. Ни во сне, ни наяву ей не хотелось задумываться, как смертельно она боится озера.

Оливия перевернулась на спину, решительно прогнав остатки сна. Это всего лишь сны, не более того, и она рада избавиться от них. Она посмотрела на дочь. Сара крепко спала, лежа на животе и раскинув руки, ее босая загорелая нога торчала из-под одеяла. Оливия улыбнулась. Даже в младенчестве Сары не удавалось укрывать ножки ее во время сна.

Сквозь щель в занавесках в комнату проникали бледные лучи утреннего солнца. Как хорошо было бы сейчас перевернуться на бок и снова заснуть! Но нет, похоже, в это утро ей больше это не удастся. Осторожно выбравшись из кровати, чтобы не разбудить Сару, Оливия оказалась на кухне уже без десяти семь, если верить огромным настенным часам, которые висели над плитой, сколько она себя помнила. Проснулась она с головной болью, а потому, чтобы справиться с нею, решила выпить кофе и включила кофеварку.

В дверь постучали. Занавески на окнах еще были задернуты, в кухне царил полумрак, и посетителя не было видно. Кто это мог подняться в такую рань? Одетая в халат и ночную сорочку, одолженные у Марты, Оливия сначала решила проигнорировать стук, но потом подумала, что, возможно, кто-то из членов семьи не может попасть в дом. Или, быть может, есть какие-то новости о Большом Джоне? Если бы он умер, как бы им сообщили об этом – позвонили, прислали кого-нибудь из знакомых или священника?

От этой мысли сердце ее сжала тревога. Собирая рассыпавшиеся волосы, Оливия бросилась было к двери, но, взявшись за ручку, задержалась. Вместо того чтобы сразу открыть дверь, она слегка отодвинула занавеску: посмотреть, кто там.

За окном, на залитой лучами яркого утреннего солнца широкой веранде, стоял Ламар Леннинг, а у его ног – два дешевых чемодана: красный – Сары и черный – Оливии. Ламар смотрел куда-то в сторону озера, и Оливия успела разглядеть его: немного ниже шести футов ростом, широкоплечий и мускулистый, что особенно подчеркивали джинсы и белая футболка. Его вьющиеся волосы заметно отросли и спадали на шею черными завитками. Ламар, подумала Оливия, всегда был красив своеобразной грубоватой красотой. С тех пор как она знала его подростком, он окреп и возмужал, но она легко узнала бы его где угодно. У Оливии отлегло от сердца: никому в семье и в голову бы не пришло использовать Ламара в качестве вестника дурных новостей.

Он, должно быть, почувствовал взгляд Оливии, повернулся в ее сторону и, как раз в тот момент, когда она собиралась снова задернуть занавеску, заметил ее. Оливия тут же вспомнила, что одета неподобающе для приема гостей, тем более Ламара Леннинга. В школьные годы он считался местным красавчиком, и все девчонки дружно сходили по нему с ума. Будучи девушкой из самой приличной семьи. Оливия вскоре почувствовала, что он положил на нее глаз, и не слишком этому противилась. Тогда, в юности, Ламар казался ей привлекательным. Хотя он никогда не считался ее парнем, они несколько раз встречались и немножко флиртовали. Ну, ладно, пусть не немножко. На самом-то деле здорово флиртовали.

Теперь она испытывала неловкость от встречи с ним. Едва ли стоит надеяться, что у него провал в памяти. Он, без сомнения, узнал ее даже сквозь узорное стекло и узкую щель в занавесках. Лицо Ламара расплылось в широкой улыбке, в глазах загорелось радостное удивление.

Сообразив, что деваться некуда, Оливия отдернула занавески и открыла дверь.

– Здравствуй, Ламар, – сказала она сдержанно.

– Вот так да, пропади я на этом месте! Оливия Шенье! – произнес он и окинул ее взглядом. Оливия понимала, что выглядит не лучшим образом, и, когда Ламар снова встретился с ней глазами, испытала неловкость. – Я смотрю, выглядишь ты все так же аппетитно.

Когда-то его дерзость казалась Оливии чертовски привлекательной. Но больше всего, помимо его внешности, ее привлекало связанное с ним ощущение чего-то запретного. Много лет назад, ускользая из дома на свидания с Лама-ром, она понимала, что поступает очень и очень скверно.

И, надо признаться, для нее в то время не было ничего слаще этого ощущения.

– Спасибо, что привез чемоданы, – сказала Оливия, ступая на деревянный пол веранды, и нагнулась, чтобы поднять чемоданы.

Несмотря на столь ранний час, было уже довольно жарко, хотя пока и не так душно, как днем. Знакомые ароматы плантации Ла-Анжель – сладкий запах магнолии, жимолости, роз и еще множества различных цветов и растений – ударили в нос, и она глубоко, с наслаждением вдохнула их. Внизу, во дворе, две желто-коричневые павы и замечательного окраса павлин разгребали зеленый ковер травы в поисках пищи. «Сара придет в восторг от этих птиц, – подумала Оливия, – она так любит животных». Ей не терпелось показать дочери и птиц, и вообще весь дом своего детства. Саре так здесь понравится!

– Нет проблем, – взгляд Ламара снова прошелся по Оливии, а его ладони накрыли пальцы ее рук, уже сжимавших ручки чемоданов, в корне пресекая попытку поднять их. – Мне никто не сказал, что это твои чемоданы. Если бы я знал, приехал бы гораздо раньше. Например, посреди ночи.

Заговорщицки ухмыльнувшись, он протиснулся мимо Оливии, занося в дом вещи и красноречиво давая понять, что не забыл моменты их близости и считает фамильярность вполне уместной. Оливии это не понравилось, но и с ее памятью тоже все было в порядке. Она вполне заслужила подобное отношение.

Ламар оглянулся на нее через плечо:

– Куда это поставить?

– Вон туда. – Оливия вошла вслед за ним на кухню, демонстративно не закрывая за собой дверь. Ламар поставил чемоданы на указанное место и повернулся к ней, засунув руки в передние карманы джинсов.

– Приехала погостить?

Скрестив руки на груди, Оливия молча кивнула. Она не собиралась ничем его обнадеживать. Ее больше не интересуют рисковые парни. Она стала взрослее и мудрее.

– Много времени прошло, а?

– Угу.

– Надолго останешься?

– Примерно на недельку.

– Если захочешь прогуляться…

– Не думаю, что у меня будет время, – ответила Оливия любезным тоном. – Со мной дочь, и…

– У тебя дочь? А муженек дома остался?

– Мы разведены.

Эта новость, кажется, позабавила его. Ламар снова ухмыльнулся, склонив голову набок и покачиваясь на каблуках: Оливия ничуть не удивилась, что он носит ковбойские сапоги.

– Все в городе знали, что этот гонщик с родео, ради которого ты меня бросила, тебе не пара. Все, кроме тебя, похоже.

– Похоже. И, кстати, я тебя не бросала. Мы никогда и не были…

– Здравствуй, Ламар, – неожиданно раздавшийся позади голос заставил их обоих оглянуться.

В кухню вошел Сет, задержавшись на минуту в дверях, чтобы дать возможность глазам привыкнуть к полумраку кухни. Высокий, худощавый и не такой красивый, как Ламар, Сет в это утро был заспанным, хмурым и небритым. Как и накануне вечером, он был одет в синюю спортивную куртку, футболку и брюки цвета хаки. Было очевидно, что он не ночевал дома, и Оливия тут же вспомнила о Мэлори.

– Доброе утро, Сет. – Издевательская ухмылка словно по волшебству исчезла с лица Ламара. Он выпрямился, вынул руки из карманов, всем своим видом выражая уважение. Хотя у младшего поколения горожан не было привычки обращаться к Арчерам с мистер или мисс, тем не менее в манерах Ламара чувствовалось почтение, воспитанное с детства. – Я тут привез чемоданы.

Сет пересек кухню, подошел к столу и остановился, внимательно глядя на вещи, стоящие на полу у ног Ламара. Затем залез в задний карман брюк и вынул бумажник.

– Сколько мы тебе должны?

Оливии раньше и в голову не пришло, что Ламару надо заплатить за доставку чемоданов. Конечно же, заплатить следовало: не даром же он их привез. Вспомнив скудное состояние своих финансов, она порадовалась появлению Сета.

– Десяти долларов хватит.

Сет открыл бумажник и отдал Ламару деньги.

– Спасибо, – сказал он.

Было ясно, что Ламара никто здесь больше не держит.

– Пожалуйста. – Ламар принял и деньги, и чужое решение без возражений. Он повернулся к выходу и, воспользовавшись тем, что Сет не видит его лица, адресовал Оливии еще один насмешливый взгляд. – Рад был повидаться, Оливия.

– Я тоже, Ламар.

Махнув на прощание рукой Оливии и Сету, Ламар вышел, закрыв за собой дверь. Сет посмотрел на Оливию, вопросительно подняв брови.

– Времени зря не теряешь. Уже развлекаешься? – спросил он, направляясь к кофеварке.

Воздух наполнил крепкий, опьяняющий аромат свежесваренного кофе. Уже одного этого запаха хватило бы, чтобы справиться с головной болью.

– Вовсе нет. Я просто оказалась на кухне, когда Ламар привез чемоданы. – Она очень старалась, чтобы не показалось, будто она оправдывается.

– Наверное, ты будешь рада снова получить свою одежду. – Открывая шкаф, где стояли чашки, Сет бесстрастно окинул взглядом ее розовый халат и босые ноги.

Ни в словах, ни в тоне Сета не было ничего обидного, но Оливия выдержала с ним предостаточно словесных баталий в прошлом, чтобы сразу почувствовать, когда он пытался подколоть ее.

Скрипнув зубами, она решила держаться на высоте.

– Да, буду, – легко согласилась она.

Налив себе кофе, Сет присел на краешек стола, внимательно глядя на нее поверх чашки.

– Если тебе это интересно, могу сообщить, что Большой Джон, похоже, выкарабкается. Врачи сказали, что сегодня его состояние стабильно.

Все-таки ему удалось задеть ее, чего он и добивался. Оливия стояла у стола, опираясь одной рукой на его покрытую шрамами поверхность. Она взглянула на Сета – ее глаза метали искры.

– Что значит, если мне интересно? Конечно, интересно. Я знаю, что приступ с ним случился из-за меня, но что я могла сделать? Откуда я знала, что он так отреагирует на мое появление? И потом, он мой дедушка – по крайней мере, я всегда считала его своим дедом, – так же, как и твой.

Сет иронически хмыкнул и сделал еще глоток кофе.

– Если бы ты не пропадала где-то целых девять лет, наверное, твое внезапное появление не было бы таким шоком для него. Да и для всех остальных тоже.

У Оливии просто руки опустились от такой несправедливости.

– Тетя Келли пригласила нас с Сарой в гости. Она знала, что мы приезжаем. Спроси ее. Если бы вы с Большим Джоном не были упрямы, как ослы, она наверняка заранее предупредила бы вас о нашем приезде, а не стала бы сообщать вам эту новость, когда уже поздно возражать. И вообще, все эти годы ты – вы все! – знали, где я живу. Вы могли навестить меня в любое время. Но вы этого не сделали. За все это время я только и получила, что пару открыток от тети Келли.

Конечно, когда Оливия сбежала с Ньюэллом, она ожидала, что они – и в первую очередь Сет – будут ее искать. По уши влюбленная в своего мужа, она вначале даже радовалась, что никто ее не преследует. И только после рождения Сары, когда ее брак стал распадаться и она осталась у потухшего очага, Оливия почувствовала боль от того, что никто из них не попытался ее вернуть.

Но, с другой стороны, чего она ждала? В конце концов, она никогда и не принадлежала к семье Арчер, не состояла с ними в родстве. А для этих людей важнее всего родная кровь. Либо ты был родней, либо нет.

– Ты была замужем. Чего же еще? – Сет отхлебнул глоток кофе. – Да не разлучит никто тех, кого соединил господь.

Оливия поняла, что ненавидит его так же сильно, как ненавидела прежде.

– Да замолчи ты! – Схватив в каждую руку по чемодану, она бросилась вон из кухни.

Прежде чем за ней захлопнулась дверь, Оливия успела заметить легкую улыбку на его лице, и это взбесило ее еще больше.

Не поднявшись и до середины лестницы, она уже готова была убить себя. Она вела себя точь-в-точь как в юности, когда Сет, как старший и более мудрый, считал себя вправе указывать ей, что делать. И правда, в те годы она так часто говорила ему эти самые слова, что, наверное, именно поэтому они так легко слетели сейчас с ее губ.

Она поклялась себе не обращать на него внимания, если и в следующий раз Сет будет доставать ее. Если он не изменился за эти девять лет, то она-то как раз повзрослела.

Когда Оливия вошла в спальню, Сара по-прежнему спала, и Оливия вспомнила, что еще очень рано. Как правило, Сара спала очень крепко, и Оливия не боялась разбудить ее, когда копалась в чемоданах и выбирала одежду для себя и дочери. Запихнув чемоданы под кровать – она распакует вещи позднее – и разложив одежду Сары в ногах кровати, она отправилась в ванную.

Приняв душ. Оливия вымыла волосы, высушила их, накрасилась, натянула обрезанные джинсы, бледно-зеленую футболку и кеды и вернулась взглянуть, как там Сара. Посмотрев на будильник у кровати, она увидела, что уже восемь пятнадцать. Сара все еще спала.

Оливия снова спустилась вниз. Из кухни доносились слабые звуки, там кто-то был: может быть, все еще Сет, а может, Марта. Меньше всего на свете ей хотелось снова встретиться с Сетом. Да и вообще ни с кем особенно не хотелось встречаться. Стараясь не замечать головной боли (потеряв самообладание в разговоре с Сетом, она лишилась и привычной чашки утреннего кофе), она вышла из парадной двери, окунувшись в теплый утренний воздух, и еле успела перехватить дверь, которая собиралась с грохотом захлопнуться за ней. Оливия тихо закрыла ее за собой: не стоит привлекать к себе внимание тех, кто находился на кухне.

Несколько минут она стояла в тени веранды, глядя туда, где за рифлеными колоннами и свисающими с них папоротниками раскинулась залитая солнцем земля. Казалось, ни одна травинка не изменилась за девять лет. Перед ней на все три стороны, до самого горизонта, простиралась плантация Ла-Анжель – когда-то огромная сахарная плантация, превратившаяся с годами в сорок акров колючего кустарника и болот и пять акров газона. С четвертой стороны, за обрывом, виднелось озеро, сверкавшее серебром на утреннем солнце. Она заставила себя вглядеться в него. Это всего лишь вода, ни больше ни меньше, не таящая в себе ничего зловещего. И уж конечно, никакие голоса не взывали к ней оттуда. Все призраки прошлой ночи – всего лишь плод ее воображения, фантазии, растаявшие в лучах восходящего солнца.

Оливия спустилась с веранды по широким каменным ступеням, скользя рукой по поверхности литых железных перил. На секунду она задержалась у выложенной каменной плиткой дорожки, ведущей к подъездной аллее, оглядываясь в нерешительности и соображая, куда бы ей сейчас пойти. Вокруг заливались птицы, стрекотали кузнечики. Откуда-то издалека доносился звук работающей машины, должно быть, трактора. Две гигантские магнолии в самом центре газона выглядели так же потрясающе, как девять лет назад, с белыми, будто из воска, цветами размером с тарелку, прячущимися среди блестящей зеленой листвы. Рядом с беседкой цвели оливы, жасмин и розы. Бледно-желтые завитки вьющейся жимолости перекликались с ярко-желтыми гроздьями цветов акации, росших вдоль ограды. Ближе к дому, перед окружающими его аккуратно подстриженными темно-зелеными кустами самшита, во всей красе разросся малиновый амариллис. Воздух благоухал ароматом цветов, и дышать им было одно удовольствие.

Правда, эту великолепную картину изрядно портили оставленные повсюду следы вчерашней вечеринки. Иллюминация была выключена, но гирлянды все еще свисали с крыши дома и беседки, с деревьев и кустов. Утром эти огни, служившие вчера украшением праздника, придавали территории неопрятный вид, напоминая только что проснувшуюся женщину, забывшую с вечера снять макияж. В дальнем конце сада трудились четверо рабочих. Двое из них, с черными пластиковыми мешками в руках, собирали мусор, остальные орудовали граблями. Под ногами Оливии валялись пластиковые стаканы и вилки, салфетки, лопнувшие воздушные шарики и прочий мусор, и, похоже, так было везде.

Оглядываясь по сторонам, она заметила павлина, появившегося из-за дома. Сойдя с тропинки, Оливия прямо по газону направилась к птице, с завороженной улыбкой наблюдая, как павлин наклонил голову и схватил что-то в клюв. Несколько энергичных движений головы – и найденный предмет исчез в глотке птицы. Оливия поняла, что павлин только что проглотил сигаретный окурок, причем с таким аппетитом, как будто это был кусочек крекера. Потом павлин продолжил свой путь, вышагивая по двору исполненной достоинства походкой. Вслед за ним показались две павы, которых Оливия уже видела раньше, и так же деловито принялись клевать траву, а затем показался второй павлин, величаво выступающий с распущенным во всей красе хвостом.

Яркое, переливающееся голубым и зеленым оперение птицы в это солнечное утро являло собой действительно прекрасное зрелище.

Плантация Ла-Анжель оставалась такой же, какой была всегда. Оливия обогнула угол дома и направилась на задний двор – место, относящееся скорее к прошлому, чем к настоящему. Но сегодняшним утром, наполненным ароматом цветов и воспоминаниями о мятежной юности, даже в этом была своя прелесть.

Вдруг краем глаза она заметила какое-то движение и оглянулась в сторону дома. Белая персидская кошка, размахивая в воздухе хвостом, как огромным пером, медленно двигалась по карнизу верхней галереи. Один неверный шаг – и она грохнулась бы на землю с высоты двадцать футов, но кошка невозмутимо продолжала свое шествие, словно передвигалась по ровной земле. Только в последний момент Оливия поняла конечную цель ее путешествия: Хлоя, все еще в голубой ночной сорочке, с двумя хвостиками светлых волос, стянутыми резинками, нагнулась над карнизом в дальнем конце галереи, держа что-то в руке. Мгновение – и рука девочки разжалась.

Предмет полетел вниз, сверкая и переливаясь на солнце, и приземлился в кустах, едва пошевелив листву.

Хлоя выпрямилась и увидела Оливию как раз в тот момент, когда та подняла голову и посмотрела на девочку. Растерявшись, Оливия не успела ни окликнуть девочку, ни помахать ей рукой. Хлоя тоже ничего не сказала. Злобно сверкнув глазами в сторону Оливии, она схватила кошку, к тому моменту уже поравнявшуюся с ней, и исчезла в тени галереи.

Сгорая от любопытства, Оливия бросилась к кустам и стала искать в том месте, где упал предмет. Кусты благоухали тонким, напоминающим ваниль ароматом, благодаря которому кустарник получил свое название. Его нежные белые цветы и резные листья служили своеобразным укрытием, образуя внутри свободное пространство. Когда-то в детстве Оливия с другими детьми очень любила прятаться там. Раздвигая руками благоухающий шатер листвы и следя, не появится ли вблизи пчела или овод, большие любители нектара, она нырнула под куст и огляделась. Предмет, сброшенный Хлоей с галереи, она нашла почти сразу. Браслет. Он свисал с ветки в нескольких сантиметрах над землей.

Мимолетная вспышка сияющего огня, которую заметила Оливия, теперь воплотилась в прекрасное ювелирное украшение. Осторожно отцепив браслет, она снова вынырнула на свет божий, держа в руке добытый трофей. Выпрямившись, принялась внимательно рассматривать браслет, лежащий на ее ладони.

Это оказался даже не браслет, а часы. Изящные женские часики с браслетом, украшенным бриллиантами. Циферблат тоже был инкрустирован бриллиантами, а цифры обозначались крохотными рубинами. Оливия перевернула часы, недоумевая, откуда у Хлои столь дорогая вещь и почему ей вдруг пришло в голову бросить их в кусты.

Корпус часов, изготовленный из платины, приятно холодил ладонь. Оливия провела рукой по гладкой поверхности шестиугольника.

На обратной стороне была выгравирована надпись. Оливия поднесла часы поближе к глазам и повернула их, подставив солнечному свету. Теперь она смогла разобрать написанное: Мэлори Ходжес.

Глава 13

Нахмурившись, Оливия сунула часы в передний карман джинсов и продолжила путь, размышляя, что делать дальше. Естественно, вещь должна быть возвращена владелице, но тогда придется рассказать об обстоятельствах, при которых она была обнаружена, а этого Оливии совсем не хотелось. Конечно, Хлоя – ребенок не простой, более того – трудный, но ведь она всего лишь ребенок! И этот ребенок, похоже, переживает не лучшие времена.

Может, просто сказать, что она нашла часы на газоне?

Оливия шла по выложенной гравием дорожке, ведущей к «гарсоньере» – небольшому двухэтажному строению в дальнем конце участка, в котором раньше обычно жили одинокие молодые мужчины семьи Арчер и которое теперь использовалось как домик для гостей. Она миновала живую изгородь из вечнозеленого кустарника, прошла сквозь своеобразную арку, образованную вьющимися растениями, и несколько минут восхищалась красотой, открывшейся взору. Белые цветы бугенвиллеи, которая послушно вилась по арке и вокруг ограды, образовывали великолепную рамку для офомного ковра из пестрых цветов, раскинувшегося вокруг находящегося в центре композиции мраморного ангела высотой пять футов. Ангел, похоже, в далекие времена был привезен с одного из кладбищ Нового Орлеана или из города мертвых.

По саду летали разноцветные бабочки, сами напоминающие порхающие цветы. Два дрозда устроились на заборе, выглядывая для себя пищу внизу, в черной жирной земле.

«Саре здесь очень понравится», – снова подумала Оливия и направилась обратно к дому, посмотреть, не проснулась ли дочь. Сара редко вставала позже восьми часов, даже по выходным, но вчерашний день вымотал их обеих физически и морально.

Позади дома подъездная аллея расширялась, образуя довольно большую асфальтированную площадку, на которой вполне могло припарковаться не менее двадцати машин. Она также служила и для игры в баскетбол. Площадку пересекал Сет, направляясь к бывшему каретному сараю, в котором раньше держали экипажи и который теперь служил гаражом для четырех машин. Он озабоченно говорил что-то по мобильному телефону, прижав его к уху.

Они увидели друг друга почти одновременно. Оливия остановилась, огорченная тем, что их пути так быстро снова пересеклись, но Сет, равнодушно скользнув по ней взглядом, даже не подумал ни сбавить шаг, ни махнуть ей рукой.

Если бы не часы с бриллиантовым браслетом в кармане, Оливия постаралась бы уклониться от встречи с ним. Хотя, может быть, самое время отдать ему вещицу и покончить с этим делом? Сет, отец Хлои и жених Мэлори, как раз тот самый человек, кому следовало отдать браслет.

Едва Сет закончил говорить по телефону и сунул его в карман, Оливия направилась в сторону гаража. Сет не обращал никакого внимания на Оливию, словно бы ее и не существовало.

– Сет, подожди минутку! – воскликнула она, когда тяжелая металлическая дверь с грохотом открылась и Сет собрался было исчезнуть в его глубинах.

Он остановился и обернулся к Оливии, даже не пытаясь казаться любезным.

– В чем дело? – В голосе его явно слышалось нетерпение.

Прячась от ярких лучей солнца, Оливия шагнула в полумрак гаража. Она почувствовала, что кожа вокруг ее глаз расслабилась, и поняла, что все утро постоянно жмурилась. Даже в такой ранний час солнце Луизианы слепило безбожно.

– Мне… Я должна отдать тебе одну вещь, – не ожидая случайной встречи, она заранее не подумала, что ему скажет, и сейчас не могла найти нужных слов.

– Что? – повторил он с нарастающим нетерпением. Ее глаза постепенно привыкали к полумраку, и она заметила, что Сет побрился. Однако глаза его покраснели, и выглядел он усталым и раздраженным.

– Вот это. – Оливия вынула из кармана и передала ему часы, сверкавшие даже в темноте.

– Часы Мэлори. – Теперь в его тоне послышалось удивление. Сет взял часы у Оливии и повертел в руках. Затем резко взглянул на Оливию: – Где ты это взяла?

Это была самая трудная часть ее объяснения.

– Я нашла их на улице. – Это было правдой, хотя и неполной.

Он прищурился, недоверчиво глядя на нее.

– Не больше часа назад они лежали на комоде в моей спальне. Мэлори оставила их в машине прошлой ночью.

– Ну и что ты хочешь этим сказать? – Оливия напряглась, услышав, как ей показалось, в его тоне обвиняющие нотки.

Ее отвлек звук приближающихся шагов – кто-то бежал к гаражу, и они с Сетом оба обернулись.

– Папа, подожди!

В гараж влетела Хлоя, в белых шортах и футболке в белую и синюю полоску. Волосы девочки были забраны в два хвостика, в руках она держала теннисную ракетку. Она резко остановилась, переведя взгляд с отца на Оливию и обратно. Удостоив Оливию лишь одним тяжелым взглядом, она словно забыла о ее существовании и снова обратилась к отцу:

– Ты куда? Ты же обещал сегодня утром отвезти меня к Кэти играть в теннис!

Сет посмотрел на дочь почти с таким же нетерпением, как на Оливию.

– Хлоя, я не могу. Я…

– Откуда у тебя это? – перебила его Хлоя, и голос ее вдруг стал визгливым. Увидев часы, лежавшие на руке отца, она подозрительно прищурилась и тут же перевела взгляд на Оливию: – Это ты ему их отдала? Что ты ему сказала? Наверное, наврала про меня с три короба?

Оливия широко открыла глаза.

– Нет, конечно, нет. Я…

– Следите за своими словами, юная леди! – тихо проговорил Сет, но в голосе слышалась угроза.

– Что бы она тебе ни сказала, это неправда! – Сжимая обеими руками теннисную ракетку и прикрываясь ею, как щитом, Хлоя вызывающе смотрела на отца. С огромными голубыми глазами и длинными светлыми хвостиками волос, струившимися по плечам, сейчас она была сама невинность. – Ты кому поверишь, мне или ей?

– Хлоя, – прежде чем Сет успел продолжить, нижняя губка девочки мелко задрожала.

– Ты собираешься поверить ей, да? Ты всегда веришь всему, что обо мне говорят! Я тебя ненавижу! – Голос ее сорвался, Хлоя разрыдалась и, метнув в Оливию ненавидящий взгляд, бросилась вон из гаража.

Двое взрослых какое-то время молчали, глядя ей вслед. Потом Сет посмотрел на Оливию.

– Прошу прощения за мою дочь, – произнес он. Его взгляд был тяжелым, а лицо потемнело – от злости или смущения, или от того и другого вместе. – Позже она сама извинится за свое поведение.

– Ничего страшного. – Оливия почувствовала прилив симпатии к Сету и Хлое. Похоже, отношения у них не самые простые. – Я считаю, если твой ребенок ставит тебя в неудобное положение хотя бы раз в месяц, значит, ты уделял ему недостаточно времени.

Сет скользнул взглядом по ее лицу. Губы его сжались в полоску, глаза холодно сверкнули.

– Моя бывшая жена очень избаловала Хлою. Когда она снова вышла замуж, ее новый муж не захотел получить в придачу еще и падчерицу. Тогда она отправила Хлою обратно ко мне, словно котенка, который ей надоел. Девочку это страшно задело.

– Да, твоя мама мне рассказывала, – кивнула Оливия.

– Я в этом не сомневался. – Его лицо напряглось. – Ну а теперь расскажи мне, где ты на самом деле нашла часы.

С минуту Оливия молчала, покусывая нижнюю губу и обдумывая ситуацию.

– Мне кажется, будет лучше, если ты спросишь об этом Хлою.

– Что ж, ладно… – Ее упрямство вывело его из себя. Сет постарался скрыть досаду, засовывая часы в карман. – Сейчас у меня нет на это времени. В половине десятого я должен быть в больнице и встретиться с врачами Большого Джона. Я разберусь с Хлоей – и с тобой, – он мрачно взглянул на нее, – позже.

Сет сел за руль и хлопнул дверцей. Через секунду заработал двигатель, заурчав и выбросив облако выхлопных газов. Освобождая дорогу, Оливия отошла на край парковки, на солнцепек. «Ягуар» дал задний ход, выкатившись из своего укрытия, развернулся к подъездной аллее, проехал несколько футов вперед и внезапно остановился. Теперь Оливия разглядела машину: «серый металлик» с бежевым салоном. Мотор заглох, дверца распахнулась, и из машины, хмурясь, вышел Сет.

– Провались оно все пропадом! – Он с силой захлопнул дверцу. Затем посмотрел на Оливию: – Ты видела, куда она побежала?

– К парадному входу.

Сет снова чертыхнулся, зло взглянул на нее и направился в указанном направлении. Провожая его глазами, Оливия не могла сдержать улыбки. Сет, в дурном расположении духа, вызывал у нее множество воспоминаний. Много лет назад она выводила его из себя бессчетное количество раз.

Он назвал ее Ливви, как в детстве. Это вселяло надежду, что он сможет все простить и забыть. Было бы здорово снова помириться с Сетом. Еще маленькой девочкой она просто боготворила своего старшего кузена. А когда выросла, где-то в глубине души восхищалась им, уважала и, надо признаться, любила. Даже несмотря на то, что они постоянно сталкивались по разным поводам.

Теперь они оба повзрослели, успели развестись и имели дочерей одного возраста. Впервые в жизни они оказались почти на равных. За исключением того, что Сет был богат, успешен и уверен в своем будущем. В то время как она…

Рядом с «Ягуаром» припарковалась еще одна машина. Это была белая «Мазда Миата», спортивный двухместный кабриолет с опущенным верхом. За рулем сидела Мэлори в солнечных очках и белом шелковом шарфе. Оливия с завистью посмотрела на машину. У нее самой был древний «Меркурий Кугуар» с пробегом более ста тысяч миль и стертыми шинами. Путешествие из Хьюстона он бы не перенес, а потому им с Сарой пришлось воспользоваться автобусом. Если бы только ей дано было выбирать, она бы купила точно такую же машину, как у Мэлори.

– Привет! – Мэлори помахала ей, вышла из машины, снимая одновременно очки и шарфик, и направилась к ней.

– Привет. – Оливия улыбнулась в ответ.

На Мэлори был прелестный теннисный костюм с коротенькой плиссированной юбкой, обнажавшей ее длинные загорелые ноги. Костюм тоже вызвал у Оливии приступ зависти.

– Ты не видела Сета или Хлою? Я собиралась отвезти Хлою к друзьям, играть в теннис. Сет сказал, что ему нужно быть в Батон-Руж в половине десятого. – Она машинально взглянула на свое запястье и покачала головой. – Боже, все время забываю, что у меня нет часов. Неважно… Так ты никого из них не видела?

Оливию обуревали противоречивые мысли и чувства. Ее первым порывом было оградить Хлою и Сета от вторжения постороннего в столь деликатный момент. Но тут же пришлось напомнить себе, что эта женщина – будущая жена Сета и мачеха Хлои, а значит, вовсе не посторонняя.

– Думаю, они у парадного входа.

Мэлори нахмурилась.

– Чего ради?.. – Вдруг она просияла: – А вот и они!

Обернувшись, Оливия увидела, что из-за дома действительно показались Сет с Хлоей. Сет держал руку на плече дочери, лицо его было суровым, а Хлоя, все еще с теннисной ракеткой в руках, выглядела угрюмо.

Мэлори вздохнула, затем, быстро «надев» на лицо улыбку, бодро замахала им рукой. Сет помахал ей в ответ. Хлоя никак не отреагировала на приветствие, только стала еще мрачнее.

– Нет, ну что за ребенок! – вырвалось у Мэлори. Слова были произнесены совсем тихо, но она тут же стрельнула глазами в Оливию: не слышала ли та? Притворившись глухой, Оливия смотрела в сторону Сета и Хлои.

Сет подвел девочку прямо к ней, цепко сжимая рукой плечо дочери, словно силой выдавливая из нее прощение.

– Извините, – буркнула Хлоя, кинув на Оливию ненавидящий взгляд.

– Все в порядке, – мягко ответила Оливия, внутренне содрогнувшись от методов воспитания Сета. По ее мнению, насильно заставлять извиняться – только провоцировать ребенка на еще больший протест.

Мэлори, удивленно приподняв брови, переводила взгляд с Оливии на Хлою, затем быстро взглянула на Сета. Догадавшись по выражению его лица, что лучше не вмешиваться, она воздержалась от комментариев и вместо этого обратилась к Хлое, пожалуй, чересчур слащаво:

– Твой папа попросил меня отвезти тебя к Кэти. Я позвонила ее маме, и мы с ней тоже решили сыграть. Может быть, сыграем пара на пару, в каждой паре – мама и дочка. По-моему, будет здорово?

Хлоя нахмурилась, а Оливия затаила дыхание в ожидании очередной бури: за это короткое время она успела уже немного изучить девочку. Однако взрыва не последовало. Что-то – скорее всего, рука Сета, лежащая на ее плече, – сдержало Хлою от всплеска эмоций.

– Да, здорово, – ответила она.

В ее ответе сквозил неприкрытый сарказм, но взрослые единодушно предпочли не обращать на это внимания. И Оливия поняла, почему: где есть сарказм, нет места гневу.

– Ну что ж, тогда поехали. – Мэлори улыбнулась Хлое одними губами, глаза ее оставались серьезными. Затем, с более искренней улыбкой, обратилась к Сету: – Не волнуйся за нас.

– Не буду, – выражение его лица несколько смягчилось, когда он встретился взглядом с Мэлори. Прежде чем отпустить Хлою, он еще раз сжал ее плечо. – Веди себя хорошо. – В его голосе прозвучало предупреждение.

Хлоя плюхнулась на сиденье, а Мэлори с Сетом направились к водительскому месту. Сет открыл дверцу машины, и Мэлори, положив руку ему на плечо и запечатлев на его губах легкий поцелуй, села за руль.

– Пока, дорогой, – сказала она, улыбаясь.

Оливия бросила взгляд на Хлою. Лицо девочки из мрачного стало злым. Оливия снова внутренне напряглась, но и на этот раз взрыва не произошло.

Мэлори уже собиралась отъехать, но, вспомнив о чем-то, снова окликнула Сета:

– Да, дорогой, ты не мог бы принести мои часы. Я без них как без рук.

Сет бросил взгляд на Хлою, которая смотрела прямо перед собой и, казалось, не слышала слов Мэлори.

– Я как раз захватил их. – Сет вынул часы из кармана и отдал их невесте.

– Спасибо. – Она застегнула браслет на запястье. – Я так обрадовалась, когда ты вчера позвонил и сказал, что нашел их. Мне вообще не следовало снимать их в машине.

Что-то в лице Сета слегка изменилось.

– Да, не следовало, – согласился он, улыбаясь, и Оливия поймала себя на мысли: а что еще Мэлори сняла с себя в машине…

– Может быть, мы уже поедем? – Голос Хлои звучал враждебно, и улыбка тотчас исчезла с лица Сета.

Мэлори, сжав губы, посмотрела на Хлою.

– Веди себя хорошо, – повторил Сет, обращаясь к дочери, и отошел от машины.

Мэлори помахала им рукой, «Мазда» ожила и понеслась по подъездной аллее.

Какое-то время Сет смотрел им вслед. Когда «Мазда» скрылась из вида, он повернулся к Оливии.

– Мне пора, – сказал он. – Увидимся позже.

Затем сел в свою машину и уехал.

Глава 14

«Ягуар» без видимых усилий пожирал километры шоссе. Сет подумал, что это вполне естественно для машины, аренда которой обходилась ему ежемесячно почти в семьсот долларов. Ему, зарабатывающему на жизнь постройкой яхт, необходимо было поддерживать имидж преуспевающего бизнесмена, чтобы привлекать богатых клиентов. И все же он с трудом мог себе позволить платить за эту машину.

Но об этом никто не знал, кроме него самого, Большого Джона и, может быть, менеджера по кредитам в банке. И, если все пойдет по его плану, никто больше и не узнает. Если только Большой Джон не умрет. Тогда все выйдет наружу, поскольку начнется дело о наследстве, и всем станет ясно, что семейное предприятие «Арчер Боутуоркс» давно уже балансирует на грани банкротства.

Сету не верилось, что Большой Джон умрет. Его дед был крепким старым лисом. Если бы была жива бабушка, она бы сказала, что такие своей смертью не умирают. Сет улыбнулся своим мыслям. Большой Джон не любил телячьих нежностей и ласк, но Сет все равно обожал старика. С тех пор, как в десять лет. Сет потерял отца, Большой Джон заменил его мальчику. Суровый и резкий, Большой Джон всегда находил для него время.

Теперь пришло его время позаботиться о старике.

Еше бы пару лет активной работы и немного удачи – и он бы сумел переломить ситуацию в компании, вывести ее из кризиса. «Арчер Боутуоркс» снова станет прибыльной, даже очень. Все зависит от крупных заказов на строительство барж, за которые Большой Джон никак не хотел браться (ведь они строят яхты, настаивал он). За баржи платили хорошие деньги, а вот время роскошных яхт, похоже, прошло.

Большой Джон рассчитывал на него, верил, что он спасет компанию. Сет готов был сделать все, что в его силах. Если бы старик прислушался к нему раньше, ситуация не была бы сейчас такой критической. Но нет, в его глазах Сет всегда был мальчишкой, которому еще многому предстоит научиться. К тому же старик был страшно упрям. Невозможно было убедить его в том, что для того, чтобы компания выжила, дела следовало вести по-другому.

Дом, семья, городок со всеми жителями – все зависели от «Боутуоркса». Если компания рухнет, они рухнут вместе с ней. Его родные лишатся значительной доли дохода. Семейное поместье, плантация Ла-Анжель, которая принадлежала Арчерам на протяжении многих поколений, станет собственностью банка, потому что Сет использовал ее в качестве обеспечения под заем, необходимый для финансирования строительства барж. Пятая часть города работала на него напрямую, а остальные четыре пятых были заняты в мелких предприятиях, таких, как продуктовые лавки или магазины одежды, и их существование также косвенно зависело от «Боутуоркса». По подсчетам Сета, в его руках были судьбы почти трех тысяч человек. Под грузом этой ответственности он работал по восемьдесят часов в неделю и все хуже спал по ночам.

Дженнифер не смогла с этим смириться. Когда они познакомились на вечеринке, которую устроил мультимиллионер, чью роскошную яхту построила «Боутуоркс», она решила, что Сет тоже богатый человек. Позже Сет понял, что именно это стало для Дженнифер решающим фактором. Действительность стала для нее неприятной неожиданностью, о чем она и заявила, как только нашла для себя вариант получше.

Сет не скучал по своей бывшей жене ни сейчас, ни раньше. Черт, да он был даже рад, что она ушла. Дженнифер была слишком дорогой, роскошной вещью, в которой он не нуждался и которую не мог себе позволить.

Но унизительно было вспоминать другое: когда она ушла к другому, более состоятельному мужчине и забрала с собой их дочь, он рыдал, как ребенок, а потом неделями пил как извозчик.

Именно Большой Джон вытащил его из пропасти, в которую он стремительно падал. Именно Большой Джон выливал в раковину виски «Дикая индейка» и, залепив увесистую пощечину, приказывал либо привести себя в порядок, либо убираться из компании ко всем чертям.

Когда Сет, возмущенный таким обращением, вскакивал на ноги и готов был вытрясти из старика душу, Большой Джон встречал его с поднятыми кулаками, страшно ругался и говорил: «Ну, что же ты, давай, начинай!»

Слава богу, у Сета хватало ума не лезть в драку. Потом, протрезвев, он умирал от стыда, что чуть было не ударил своего деда, которому тогда было уже восемьдесят два года.

Он сумел взглянуть на себя со стороны, увидел, что превратился в алкоголика со скверным характером, и понял, что Дженнифер того не стоит. С тех пор он был трезв, как священник.

Правда, подчас, когда заботы фирмы и семейные дела наваливались и, казалось, душили его, Сет ловил себя на мысли: как было бы хорошо бросить все, сесть за руль автомобиля и укатить куда глаза глядят. Никакой ответственности. Никакого давления. Он мог бы начать новую жизнь где-то в другом месте, открыть свое собственное дело, без груза чужих ошибок и долгов.

Он мог стать свободным, но цена этой свободы была слишком высока, и Сет понимал это. Это значило бросить свое наследство. Это значило предать людей, которых он любил и которые любили его.

Он не мог так поступить. И на самом деле он и не хотел этого. Только иногда. Не часто.

Как, например, сегодня.

Его дочь совершенно неуправляема. У его матери рак. Его дед в реанимации. Его фирма изо всех сил борется за выживание. Список проблем, обрушившихся на него, был таким длинным, что у Сета опускались руки.

Только вот этого он не должен делать.

Сет заставил себя думать о Мэлори. С ней ему повезло. Она красива, образованна, имеет свой собственный преуспевающий бизнес. Она любит его. В ней все замечательно. Она станет ему прекрасной женой.

Только в одном Сет не был уверен на сто процентов – в том, что любит ее. И Хлоя ее ненавидит. Да и Мэлори не в восторге от его дочери, хотя и пытается это скрыть. Но Сет даже не может упрекнуть ее за это. Хлоя – его родная дочь, но и ему время от времени хочется ее придушить.

Но он и Хлоя – единое целое, хорошо это или плохо, и лучше ему полюбить Мэлори, потому что ему нужна именно такая жена, а Хлое – именно такая мать. В отличие от Дженнифер Мэлори – здравомыслящая и практичная женщина. Мэлори – это стабильность и постоянство. Мэлори любит Ла-Анжель, и плантацию, и его семью (если забыть на минуту про Хлою). Мэлори разбирается в его делах и бизнесе вообще. Мэлори – способная и удачливая, к тому же она отличный организатор…

Хотя это последнее качество не приводило его в восторг. Наверное, именно по этой причине на протяжении последних недель, когда подготовка к свадьбе шла полным ходом, Сет чувствовал себя маленьким винтиком в большом и сложном механизме. Пожалуй, Мэлори не стоит так активно давить на него. Почему-то его все чаще посещает мысль, что он еще не вполне готов снова вступить в брак.

Кто знает, почему он чувствует себя именно так? Но одно Сет знает точно: почему-то его отношения с Мэлори кажутся ему сейчас еще одной проблемой.

Тут еще Оливия вернулась домой. Сет никак не мог с этим смириться. Долгое время, годами, он почти не вспоминал о ней. Но стоило ему снова увидеть ее, как все вернулось с новой силой.

Они с матерью поселились на плантации Ла-Анжель, когда Л ивви был всего годик. С первых же шагов она стала повсюду бегать за ним, а он, двенадцатилетний мальчик, был очарован круглолицей девочкой с большими глазами. Он стал для нее старшим братом, который командовал ею, мог шлепнуть, если считал, что она этого заслужила, но великодушно позволял ей быть рядом и защищал от всех остальных. Затем Сет уехал учиться в колледж, получил степень магистра, а затем устроился на работу, не связанную с семейным бизнесом.

К тому времени, как он снова вернулся домой по просьбе Большого Джона, Оливии исполнилось пятнадцать, и она стала строптивой и непредсказуемой. Его мать, самая добрая и любящая женщина на свете, не умела требовать жесткого подчинения. А Большой Джон, который умел это делать, не желал связываться с непокорной девочкой, которая, как он часто подчеркивал, даже не была им родственницей.

Поскольку никто не умел или не хотел взять Ливви под контроль, Сет решил взвалить эту роль на себя. Но вскоре он обнаружил, что пытаться контролировать сексуально созревающего подростка, в которого она превратилась, не легче, чем стараться сдержать прилив. Это сделать просто невозможно. Надо признать, что в тот год, когда Ливви стукнуло семнадцать, а он был взрослым мужчиной двадцати восьми лет, он сам порой испытывал к ней влечение.

А почему бы и нет? В обтягивающих джинсах и крошечных топиках – одежда, которую она носила, не снимая, – Ливви выглядела очень соблазнительно. Ее лицо потеряло детскую размытость, зато налилась грудь, округлились бедра, а короткие маечки оставляли открытыми стройную талию и загорелый подтянутый живот. Ее длинные, почти до пояса, волосы были темными, прямыми и мягкими как шелк. Ливви напоминала девушку из рекламы гавайских туристических красот, с большими карими глазами и сочными губами.

Только евнух мог всего этого не замечать, а Сет не был евнухом.

К его чести, надо заметить, что он выдержал это испытание. В каком-то смысле ее бегство было для него облегчением.

И вот Ливви вернулась, похудевшая, бледная, притихшая, явно получившая от жизни за эти годы немало трудных уроков.

Уже не прежняя бесшабашная секс-бомба.

Но, к его удивлению, стоило ему только приглядеться к ней вчера ночью на кухне, и Сет понял, что все еще считает ее чертовски сексуальной.

Вот и еще одна дополнительная проблема в его списке.

Паркуясь перед больницей Святой Елизаветы, Сет тяжело вздохнул. Сейчас надо сосредоточиться на одной проблеме и убедиться, что Большой Джон получает необходимое лечение и уход.

Чарли поджидал его, прислонившись к арендованной им машине. Хотя, пожалуй, «Лексус 99» действительно был по карману его дяде по линии жены. Будучи личным доктором Большого Джона, Чарли обладал самой свежей информацией о состоянии старика. Самая вероятная причина, по которой он мог поджидать Сета на стоянке, – это сообщить ему что-то, не предназначавшееся для ушей остальных родственников, собравшихся внутри.

Сет припарковал машину, вышел и запер двери автомобиля небрежным нажатием кнопки на брелке. Его мышцы напряглись в ожидании того, что он может услышать.

Чарли, к сожалению, оправдал его опасения. Усталый после бессонной ночи, в изрядно измявшемся костюме, он отделился от своей машины, подошел к Сету и похлопал его по плечу.

– Мне очень жаль, – негромко сказал Чарли, – но у меня плохие новости.

«А разве они могли быть другими? – обреченно подумал Сет. – Только не в последнее время. Только не для меня».

Глава 15

Когда Оливия поднялась наверх, Сара уже проснулась. Она стояла на краю кровати, лицом к спинке, полностью одетая, только ее белые теннисные туфли валялись на полу. Повернув через плечо голову, она пыталась рассмотреть себя со спины в маленьком овальном зеркале в позолоченной рамке, висящем над комодом на противоположной стене. Оливия сразу же догадалась о причине такого интереса дочери к собственному отражению: видимо, Сара пыталась определить, действительно ли она толстая. Будучи ребенком, Оливия и сама частенько задумывалась над этим.

Увидев мать, Сара тут же переменила позу и спрыгнула с кровати, бросив на нее виноватый взгляд.

– Чем это ты занималась? – небрежно спросила Оливия, пока Сара, присев на кровать, надевала туфли.

Не глядя на мать, девочка пожала плечами. Пряди ее каштановых, стриженных под каре волос очень кстати упали на лицо, скрывая его выражение.

Оливия решила не реагировать на молчание дочери. Ей не хотелось заострять внимание на весе Сары (кстати, вполне нормальном) или вызывать дочь на разговор о ее комплексах, к которому та еще не была готова. Пока Сара сосредоточенно завязывала шнурки, Оливия подошла к окну и отдернула занавеску, впустив в комнату яркий солнечный свет. В ту же секунду комната преобразилась: ее новая отделка в серо-бежевых тонах перестала казаться мрачной, напротив, цвета приобрели яркость, и спальня посветлела. На досках старого деревянного пола заиграли лучи солнца, в которых весело закружились мелкие пылинки.

– День-то какой сегодня, – восхитилась Оливия, поворачиваясь к дочери.

Завязав наконец туфли, Сара поднялась, повернулась лицом к кровати, и рука ее автоматически потянулась к простыням, свисавшим с кровати до самого пола. У них дома, в Хьюстоне, было заведено, что утром никто не выходит из спальни, не заправив сначала постель.

– Где ты была? – спросила Сара Оливию, которая тоже подошла к кровати, чтобы помочь дочери застелить постель.

– Я гуляла. – Оливия аккуратно сложила одеяло со своей стороны, постелила и расправила покрывало. Сара сделала то же самое. – Как тебе спалось?

– Отлично. – Сара бросила ей подушку. Почти синхронно мать и дочь, каждая со своей стороны, водрузили подушки в изголовье кровати, слегка взбив их, и обменялись торжествующими взглядами по поводу достигнутой симметрии. На этом процесс убранства постели завершился. – Что будем делать сегодня?

Не знаю, – улыбнулась Оливия. – Я думаю, начнем с того, что умоемся, почистим зубы, причешем твои волосы и…

– Ну, ма-а, я имела в виду, что будем делать интересного, – нетерпеливо перебила Сара. – Это же все-таки наш отпуск.

– Что-нибудь придумаем, – пообещала Оливия. Обогнув кровать, она подошла к дочери и обняла ее. Она не могла позволить в каникулы дальних поездок или необычных развлечений, но старалась изо всех сил, чтобы единственная в году неделя ее отпуска стала для них с Сарой незабываемой. В прошлом году они каждый день ездили на пляж в Галвестон или ходили в луна-парк или в кино. – Я уже видела здесь кое-что интересное!

– Что, например? – Сара тоже обняла мать, обвив обеими руками за талию, и подняла на нее глаза. Оливия чмокнула дочь в лоб. Она любила своего ребенка чуть ли не до беспамятства.

– Персидскую кошку. – Сара обожала кошек, хотя никогда не имела возможности завести свою собственную. В доме, где они жили, не разрешалось держать животных. – Еще парочку павлинов.

– Павлинов? – Глаза Сары широко распахнулись. – Правда?

– Да, – кивнула Оливия, откидывая волосы с лица дочери и поглаживая их. – Но сначала – дела. Ну-ка, быстро в ванную, мисс.

Было почти десять, когда Оливия с Сарой, умытой и причесанной, спустились вниз. Сара бежала впереди, перескакивая через ступеньки. Она выглядела очень симпатично в маечке без рукавов в розово-белую полоску, розовых джинсовых шортах и с двумя розовыми заколками в волосах.

– Сначала завтрак! – скомандовала Оливия, как только Сара оказалась внизу, и указала на дверь кухни.

Сара послушно повернула в указанном направлении, но, услышав в кухне приглушенные голоса, замялась перед дверью.

– Может, сразу пойдем смотреть павлинов вместо завтрака? Я что-то не хочу есть, – прошептала она, но Оливия не собиралась ей потакать.

– А я просто умираю от голода, – твердо заявила она и открыла дверь. Поскольку Сара все еще медлила, Оливия положила ладонь на плечо дочери и слегка подтолкнула ее вперед.

За столом сидели Келли и Марта. Перед Келли стояли стакан апельсинового сока, чашка кофе и тарелка с яичницей и тостом. Все, кроме кофе, осталось нетронутым. Марта тоже прихлебывала кофе. Ее тарелка была пуста. Обе женщины обернулись к вошедшим.

– Доброе утро! – Келли приветствовала их улыбкой. На ней были свободные брюки цвета хаки и белая шелковистая рубашка. Розовые румяна и помада придавали ей обманчиво здоровый и отдохнувший вид. – Как вам спалось?

– Мне хорошо, – ответила Оливия, тогда как Сара только кивнула, крепко сжав руку матери.

– Что вам приготовить на завтрак? – Марта поднялась со стула. Она выглядела довольно нелепо – в клетчатых шортах, ярко-зеленой футболке и босоножках на танкетке, с пышно начесанными черными волосами и ярко накрашенными губами. Но ее глаза и улыбка излучали дружелюбие и искренность. Оливия вспомнила, что даже в самые бурные дни ее юности Марта никогда не осуждала ее.

– Сиди, сиди, Марта. Я сама, – ответила Оливия, жестом останавливая Марту. Она осторожно высвободила свою руку из пальцев Сары и подтолкнула дочь к столу. – Сара не ест ничего, кроме тостов, а я только выпью кофе.

– Я могу сделать яичницу – это займет пару минут. Или, если хотите, испеку блинчики. А еще в холодильнике есть кексы… – Марта не успела перечислить содержимое холодильника, потому что Оливия жестом остановила ее.

– Нет-нет, спасибо. – Оливия отрицательно покачала головой и занялась приготовлением тостов.

– Боже, как ты похожа на мать! – Келли с улыбкой обратилась к Саре, которая нерешительно остановилась у стола. – Садись, – она отодвинула стул рядом с собой, похлопала по сиденью, а затем перевела взгляд на Оливию, загружавшую в тостер куски хлеба. – Смотрю на вас обеих и как будто переношусь в прошлое. Кажется, только вчера тебе, Оливия, было столько лет, сколько сейчас Саре, а Селена готовила тебе тосты.

– А мать готовила мне тосты? – переспросила Оливия, удовлетворенно отметив, что Сара без дальнейшего промедления села рядом с Келли. Марта, проигнорировав требование Оливии не хлопотать, полезла в холодильник за молоком и апельсиновым соком и налила по два стакана того и другого.

Келли засмеялась:

– Ты ничего больше не желала есть – виноградный джем на тосте без корочки, разрезанном на треугольники. Только твоя мать могла угодить твоему вкусу. Ты бы не притронулась к тостам, приготовленным кем-то другим.

– Я тоже люблю только мамины тосты, – застенчиво проговорила Сара, как всегда проявив интерес к рассказам о детстве Оливии. – И я тоже люблю их с виноградным джемом.

Как раз в этот момент из тостера выскочил тост, и Оливия не услышала ответа Келли. Намазывая на тост масло и джем, она пыталась вспомнить, как ее мать готовила ей завтрак, но не могла. Когда речь заходила о матери, в ее памяти оказывалось много белых пятен. Впервые в жизни Оливии пришло в голову, что это не случайно.

– Чем собираетесь сегодня заняться? – спросила Келли, когда Оливия поставила на стол тост – без корочки, намазанный виноградным джемом и разрезанный на треугольники. Пытаясь отделаться от часто возникавшего у нее чувства, что все это уже когда-то было, Оливия улыбнулась и села за стол рядом с дочерью.

– Исследовать, – ответила она.

– В городе открылся новый бассейн, названный в честь Маргарет Т. Арчер. Главным инвестором стал Большой Джон. Вы с Сарой можете пойти туда поплавать, Оливия. Хлоя с друзьями проводят там много времени.

Улыбка Оливии стала натянутой. Она покачала головой и сделала живительный глоток кофе:

– Это так благородно, что Большой Джон построил бассейн в память о своей жене, правда?

– Мама не умеет плавать, – вмешалась Сара, откусывая кусок тоста. Сара обычно съедала два тоста, разрезанных на восемь треугольников, – сначала уголки, потом серединку. – Правда, она заставила меня учиться, но у меня неважно получается.

Келли бросила на Оливию беспокойный взгляд.

– О, дорогая, извини, я совсем забыла. Иногда мне кажется, что от всех этих лекарств у меня туман в голове.

– Ничего, все в порядке. – Оливия выдавила из себя еще одну, более искреннюю улыбку.

Ее страх перед озером со временем усилился, и она не могла скрыть неприязни к любому водоему. Оливии очень не нравилось, когда ей об этом напоминали. Эта боязнь выглядела смешно и очень ей мешала, особенно когда Саре хотелось искупаться. Но она не могла найти в себе силы побороть страх. Хорошо хоть, что боязнь воды не передалась дочери. Оливия нашла возможность платить за уроки плавания и заставляла Сару регулярно их посещать, пока девочка не научилась самостоятельно переплывать бассейн.

Марта налила себе еще кофе и снова села за стол. Они с Келли переглянулись, и разговор перетек в другое русло.

– Ты любишь играть в теннис? – спросила Келли Сару. – Хлоя этим летом много играла в теннис с друзьями. Кстати, она и сейчас играет в гостях у подруги, но должна вернуться к обеду.

– Я никогда не пробовала играть, – ответила Сара и взялась за очередной кусок тоста. – Наверное, мне бы понравилось.

– Сара очень любит животных, – вставила Оливия, делая глоток апельсинового сока, который Марта поставила перед ней. – Мы собираемся пойти посмотреть павлинов. А может, нам повезет, и мы встретим ту красивую персидскую кошку, которую я видела сегодня утром.

– А, это Джинджер, – улыбнулась Келли. – Ее назвали в честь Джинджер Спайс. Два года назад, когда мы взяли котенка, Хлоя с ума сходила от «Спайс герлз». Но сейчас, кажется, она к ним охладела. То же будет и с Бинни Бэйбиз. Думаю, через год она и думать про них забудет.

– А что, Хлоя собирает Бинни Бэйбиз? – воскликнула Сара. – Я их просто обожаю.

– И Хлоя тоже. – Келли улыбнулась Саре, а Оливия улыбнулась им обеим. Сара любила эти игрушки как никакие другие. Только их мечтала получить на день рождения и Рождество, а между праздниками тщательно экономила, чтобы купить новых Бинни Бэйбиз. Оливия знала, что если ей хочется угодить дочери, то нужно подарить ей одну из этих игрушечных зверушек.

– В комнате у мисс Хлои их полный шкаф, – вставила Марта. – Думаю, у нее есть все игрушки, какие только можно купить.

– А у нее есть кот Нип? – Сара так увлеклась разговором, что даже забыла про еду. Остывший кусочек тоста уныло повис в ее руке. – А медвежата есть? И медвежонок-принцесса?

Было видно, что Сара боится даже надеяться на такое везение. Марта в ответ только покачала головой, а Келли засмеялась:

– Дорогая, тебе лучше спросить об этом у самой Хлои. Уверена, что они у нее есть – ее отец купил ей кучу этих игрушек. Но я не знаю, как они называются, и, думаю. Марта тоже не знает.

Марта снова покачала головой:

– Для меня они все на одно лицо.

– Сара, заканчивай завтрак, – мягко вмешалась Оливия. Она подумала, что было бы славно, если бы девочки подружились на почве Бинни Бэйбиз. Но. с другой стороны, она уже довольно насмотрелась на Хлою, чтобы сомневаться в возможности этой дружбы.

Разговор прервал телефонный звонок.

– Я отвечу.

Быстро взглянув на Келли, Марта отодвинула стул, поднялась и быстро направилась в буфетную.

– Плантация Ла-Анжель, – сказала она, затем несколько минут слушала молча. Зажав трубку ладонью, она посмотрела на Келли. – Это мистер Сет звонит из больницы, он хочет поговорить с вами.

Услыхав это, Келли нахмурилась. Она встала, прошла в буфетную и взяла трубку из рук Марты. Говорили они недолго, но Оливия поняла – не столько из слов Келли (та произнесла всего пару слов), сколько по ее реакции – что новости не из лучших. Лицо Келли под слоем румян стало серым, она облокотилась о дверной косяк, словно боялась упасть.

Мгновение она стояла без движения, по-прежнему опираясь на дверь, затем обернулась, встретилась с обращенными на нее взглядами Оливии, Сары и Марты.

– У Большого Джона был удар, – медленно сказала она. – Сет говорит, это серьезно. Но он считает, что мне не следует ехать в больницу, потому что Большой Джон все равно без сознания и мы ничем не сможем ему помочь.

– О, нет! – Оливия прикрыла рот рукой, потом рука ее бессильно упала. Внутри будто что-то оборвалось, и она вдруг почувствовала дурноту. – Нет…

– Мистер Сет прав, – твердо заявила Марта, обращаясь к Келли. – Мистеру Арчеру не поможет, если вам станет хуже.

– Он хочет, чтобы я снова позвонила Дэвиду и попросила приехать домой. – Голос Келли звучал глухо. – Немедленно.

– О, нет! – снова вырвалось у Оливии.

Дэвид был младшим и единственным оставшимся в живых сыном Большого Джона. Он жил в Сан-Диего, где владел рестораном под названием «Барниз». Оливии он всегда нравился, да и он всегда был добр к ней. Но встречались они нечасто – Большой Джон и его сын были полной противоположностью и делали все возможное, чтобы их пути не пересекались.

Если Сет просил мать немедленно вызвать Дэвида, значит, Большой Джон находится на грани смерти.

Глава 16

Как Марта и Оливия ни старались отговорить Келли, она настояла на том, чтобы ехать в больницу. Несмотря на ее уверения, что она сможет добраться туда сама, Оливию делегировали в качестве водителя. И Марта, и Оливия были единодушны в том, что, учитывая состояние здоровья Келли, ехать одной ей небезопасно. Марта должна была остаться дома, так как в любую минуту Мэлори могла привезти Хлою, и, зная характер Хлои, все согласились, что она будет вести себя лучше с человеком, знакомым с ее причудами. Саре тоже предстояло остаться под присмотром Марты. Оливию такой расклад в восторг не привел: ей совсем не хотелось оставлять дочь в чужой обстановке с малознакомым ей человеком. Да и скорое возвращение Хлои не вселяло оптимизма. Но она понимала, что в этот тяжелый момент должна находиться у постели Большого Джона. Или по крайней мере в приемном покое больницы, если дальше ее не пустят.

И ей безразлично, что некоторым членам семьи это не понравится.

Для нее Большой Джон был членом семьи, даже если сам он думал иначе.

Она оставила Сару на кухне с Мартой. Обе они были поглощены приготовлением персикового мороженого с помощью старинного приспособления, которое использовалось для этой цели десятилетиями. Сара, большая поклонница «Баскин Роббинс» и «Дайри Квин», не имела до этого даже понятия о том, что мороженое можно сделать дома. Изумленно раскрыв глаза, она следила, как Марта облачилась в передник и принялась готовить все необходимое.

– Я постараюсь вернуться как можно скорее. – Оливия чмокнула Сару в щеку и направилась к задней двери.

– Со мной все будет в порядке, – заверила ее Сара, – не волнуйся за меня, ма-а.

Оливия поразилась, как по-взрослому Сара это сказала, и в очередной раз подумала о том, как сильно отличается детство дочери от ее собственного. Сара жила в неполной семье, испытывающей материальные затруднения, и познала больше забот, чем полагалось бы восьмилетнему ребенку, а потому вынуждена была быстро повзрослеть. Может быть, даже слишком быстро. А может, и нет. Кто знает – быть может, более раннее, чем у ее матери, взросление сослужит ей хорошую службу? В любом случае убережет от повторения ошибок, которые допускала Оливия. Она очень на это надеялась.

– Твоя дочь – просто прелестная девочка, – заметила Келли, когда они уже ехали в машине по дороге в больницу.

Они направлялись на юг по шоссе номер 415. Оливия сидела за рулем темно-синего «Линкольна», принадлежавшего Келли, – одной из старых моделей, огромной, как корабль. С восточной стороны шоссе с двухполосным движением тянулось болото с чуть солоноватой водой, заросшее камышом, рогозом и болотным самбуком, который вымахал выше, чем дамба, сдерживающая в берегах великую Миссисипи. С западной стороны предприимчивые фермеры воспользовались болотистой местностью, чтобы выращивать рис и разводить рачков. Затопленные поля простирались до самого горизонта.

– Она всегда такая послушная?

– Сара – просто подарок, – убежденно сказала Оливия.

Запах гниющих растений – такая же неотъемлемая часть болот, как и грязь, – начал просачиваться в машину, и Оливия до отказа повернула выключатель кондиционера, врубив его на полную мощность и надеясь одним махом избавиться и от запаха, и от жары. Солнце неумолимо палило с безоблачного голубого неба, так что раскаленный асфальт перед машиной переливался и блестел. Проникая сквозь окна машины, солнечные лучи нагревали синюю кожаную обивку салона, как сковороду. Ноги Оливии прилипли к сиденьям, и это было неприятное ощущение.

– Не знаю, что бы я без нее делала.

– Сразу видно, что ты – отличная мать, – вздохнула Келли. – Жаль, что Хлое повезло меньше. Мы с Сетом делали что могли, но… – Она помолчала. – Хотя Дженнифер никогда не была хорошей матерью, так что потеря невелика.

– Что касается Сары, тут мало моей заслуги. Она с рождения была замечательным ребенком. Даже младенцем она плакала, только если ей что-то было нужно. И когда подросла, никогда не капризничала, не устраивала истерик. Ни няньки, ни учителя – никто никогда не жаловался на нее. Я думаю, она послушная от природы.

– Значит, она пошла не в тебя, так? – Келли внезапно улыбнулась ей лукавой улыбкой, так напомнившей Оливии улыбку Сета. – Помню, какие безобразные сцены ты устраивала, маленькая хулиганка. Мне казалось, Селена просто ангел: так терпеливо она выносила все твои штучки. Ты знаешь, она ведь ни разу тебя не шлепнула, даже когда Большой Джон говорил ей, что надо бы тебе всыпать.

– Большой Джон говорил, что мне надо всыпать? – Оливия оторвала взгляд от дороги и удивленно взглянула на Келли. Ей было странно, что Большой Джон вообще интересовался воспитанием детей. Еще труднее было представить себя и свою мать вместе. Ее память запечатлела, как моментальное фото, всего несколько подобных сцен. Хотя за последние сутки, с тех пор, как Оливия вернулась домой, на плантацию Ла-Анжель, она ощутила как никогда ранее тесную связь с матерью. Как будто здесь, где жила и умерла Селена, осталась часть ее существа, и теперь Оливия чувствовала это.

– Кажется, он вышел из себя после того, как ты швырнула тарелку спагетти во время очередного приступа плохого настроения. У нас в тот вечер были гости, и твоя выходка всех шокировала. Большой Джон наорал на тебя и на твою маму за то, что она плохо тебя воспитывает. Но Селена посмотрела ему прямо в глаза и спокойно сказала, что сама знает, как обращаться со своим ребенком. Потом взяла тебя на руки и вышла. Я была восхищена ее поступком. В те дни нужно было иметь немалое мужество, чтобы противоречить Большому Джону. Но Селена никогда не была слабохарактерной. Спокойной – да, но если ее задевали, могла показать характер. А уж тем, кто обращался с тобой не так, как надо, не давала спуску.

Оливия слушала ее молча. В голову лезли обрывки воспоминаний, но ничего определенного она вспомнить не могла. Единственное, что она совершенно неожиданно ощутила с удивительной ясностью, – это что кто-то очень любил ее. Мать любила ее. При этой мысли к горлу подкатил комок. Она сглотнула, сделала глубокий вдох, пытаясь восстановить контроль над своими эмоциями. Наконец сумела выдавить из себя:

– Ты знаешь, я почти не помню маму.

– Ничего удивительного, – участливо взглянула на нее Келли. – Тебе было всего шесть лет, когда она… умерла.

От Оливии не ускользнуло мимолетное замешательство Келли. Ей показалось, что она хотела сказать что-то другое. Оливии о многом хотелось ее расспросить, но сейчас было не время и не место. Келли и без того была на пределе.

Оливия опасалась, что если она продолжит разговор о матери, то расплачется, а ей не хотелось еще больше огорчать Келли.

– Расскажи мне, когда планируется свадьба Сета и Мэлори, – попросила Оливия, пожалуй, чересчур резко сменив тему разговора. – Венчание состоится в церкви Святого Луки?

Церковь Святого Луки была епископальной церковью в Ла-Анжеле, основанной в 1837 году – почти одновременно с самим городом. Арчеры на протяжении нескольких поколений были одними из главных ее прихожан.

Келли с улыбкой покачала головой:

– Мэлори пригласила почти пятьсот человек, так что церковь Святого Луки отпадает – слишком мала. Церемония состоится в соборе Святого Бартоломея в Батон-Руж. А прием – в загородном клубе. Мэлори взяла все приготовления в свои руки, но, мне кажется, Сет предпочел бы что-то более скромное. Он ничего не говорит, но я-то его знаю. Его это начинает нервировать.

– Правда? – Оливия улыбнулась, представив себе Сета, охваченного предсвадебными волнениями.

– Ты знаешь, Сету приходится очень нелегко. – Голос Келли вдруг стал серьезным. – Я имею в виду свою болезнь. Он всегда пытается все решить сам. Если что-то не так, если у кого-то проблемы, Сет сразу пытается с ними разобраться. Но в моем случае он ничего изменить не может.

Оливия не знала, что сказать. Ее выручило то, что впереди показался поворот на Батон-Руж, и разговор прервался. Оливии пришлось сосредоточить свое внимание на переезде через длинный, забитый машинами мост, соединяющий берега Миссисипи и ведущий в город. Так что к зданию больницы они подъехали в молчании.

Отделение реанимации находилось на четвертом этаже больницы Святой Елизаветы. Когда они шли по длинным коридорам, Оливию охватила дрожь. То ли так усиленно работал кондиционер, а может быть, это разыгрались нервы. Джинсовая юбка, белая блузка без рукавов и плетеные сандалии на босу ногу казались подходящей одеждой для знойного дня, но сейчас Оливия позавидовала Келли, которая предусмотрительно накинула поверх блузки кофточку, едва вошла в помещение.

– Надеюсь, мы больше не услышим плохих новостей, – тихо сказала Келли, беря Оливию под руку, Они пересекли приемный покой, где суетились медсестры, и направились к отделению реанимации. Келли сжимала руку Оливии своими холодными и худыми – кожа да кости – пальцами. Это снова напомнило Оливии, что ее тетя тяжело больна, и она бережно накрыла рукой руку своей спутницы.

– Сет позвонил всего час назад, так что вряд ли есть новости, – заметила Оливия, провожая глазами санитара в зеленом халате, катившего по коридору каталку. Резиновые колеса скрипели, соприкасаясь со скользким, серым в крапинку полом. На кровати без движения лежала худая женщина с растрепанными редкими седыми волосами. Глаза ее были закрыты. С металлической стойки, прикрепленной к кровати, свисала капельница, содержимое которой по прозрачной трубке поступало в вену больной женщины.

Келли посмотрела на каталку и тут же отвела взгляд. Оливия почувствовала, как по телу тетушки пробежала дрожь. От страха? Оливия не сомневалась, что Келли представила себя на месте этой женщины.

– Келли, тебе не следовало приезжать!

По коридору навстречу им шла Белинда Вернон. Аккуратно уложенные короткие рыжеватые волосы обрамляли усталое и бледное лицо. Она протянула обе руки Келли, словно стремясь поддержать ее. Слева позади нее над открытой дверью висела табличка: «Комната ожидания». Из этой двери показался Филипп Вернон, поискал глазами мать, заметил Келли с Оливией и направился к ним. Отделение реанимации находилось в самом конце коридора.

Широкие двойные двери из светлого дерева и металла были закрыты, и над ними висела табличка: «Посторонним вход запрещен».

– Ты же знаешь, что я не могла не приехать, – сказала Келли, обнимая Белинду. – Как он?

– Ничего хорошего. – В голосе Белинды чувствовалась боль. – Они делают все возможное, но Чарли говорит, нам остается только молиться.

– Здравствуй, Оливия, – глухо произнес Филипп, подойдя и встав рядом с матерью. Его темно-каштановые волосы были аккуратно зачесаны, а Лицо гладко выбрито. Было заметно, что и он, и его мать успели переодеться и принять душ после событий прошлой ночи, а может быть, даже и поспать пару часов.

Оливия поздоровалась с Филиппом. Белинда же ограничилась кивком в знак приветствия. Она держалась с холодной вежливостью, без всякого намека на дружелюбие. «Ничего, как-нибудь переживу», – подумала Оливия.

– Мама, твоя очередь, – из комнаты ожидания выглянул Карл и махнул рукой Белинде.

Карл, как и его старший брат Филипп, был такой же коренастый, голубоглазый, с темно-каштановыми волосами. В детстве он слыл страшным озорником – все время дразнился и проказничал. Это именно он столкнул ее тогда в озеро. Но, несмотря ни на что, Оливии Карл всегда нравился.

Карл приветливо улыбнулся и обнял ее.

– Мы можем заходить в палату по одному, – объясняла Белинда Келли, когда вся компания направилась к нужной двери. – Хотя, по большому счету, это не имеет значения. Папа все равно без сознания.

– Я уверена, он чувствует, что вы рядом, и это поддерживает его, – сказала Келли.

Одна из дверей распахнулась, и в коридор вышел Сет, переговариваясь с кем-то через плечо. На минуту он остановился на пороге, чтобы закончить разговор, потом посмотрел в их сторону. Нахмурившись, он направился к ним, и дверь за ним захлопнулась.

– Как он? – спросила Белинда, когда он подошел.

– Без изменений. – Сет покачал головой. Его взтляд скользнул мимо нее и остановился на Оливии и Келли. – Мама, тебе не следовало приезжать.

– Я ей сказала то же самое, – поддакнула Белинда.

– Я не могла не приехать, – тихо ответила Келли. – Большой Джон – мой свекор, и он дорог мне, как родной отец. Как я могла оставаться дома?

– Ты должна беречь себя, мама, – мрачно проговорил Сет и посмотрел на Белинду. – Я знаю, что сейчас твоя очередь сидеть у его постели, но, может, ты позволишь маме зайти к Большому Джону на несколько минут, чтобы она могла сразу же поехать домой? Из-за химиотерапии ее иммунитет ослаблен, и ей не следует задерживаться в больнице. По какой-то странной причине здесь всегда полно микробов.

– Кто это тебе сказал, что у меня ослаблен иммунитет? – с вызовом проговорила Келли.

– Я говорил с твоими врачами.

– Они не имеют права ничего тебе говорить без моего разрешения!

– Значит, они считают, что за тобой нужен глаз да глаз, мама.

Мать с сыном смерили друг друга взглядами.

– Келли, ты можешь зайти, – вмешалась Белинда, отвлекая их внимание на себя. – Сет прав, тебе лучше вернуться домой.

– Сет слишком много командует, – пробурчала Келли себе под нос, но позволила сыну взять себя под руку и проводить к палате реанимации.

Он открыл дверь, что-то сказал кому-то, находившемуся внутри, и, когда Келли исчезла в палате, снова вышел в коридор.

– Надеюсь, ты не собираешься сидеть у постели Большого Джона, – обратилась Белинда к Оливии. – Я просто не могу этого допустить – ведь именно при твоем появлении у него случился удар. Надеюсь, ты все понимаешь.

Оливия грустно кивнула. Конечно, она понимает, хотя приговор Белинды ей неприятен. Ведь если и правда, что при виде ее с Большим Джоном случился приступ, то меньше всего ему нужно ее присутствие в палате. По крайней мере пока Большой Джон не осознает, кто она на самом деле. В любом случае, если он без сознания, то ему все равно. Оливия просто надеялась наладить с ним отношения, пока была такая возможность.

– По-моему, ты слишком преувеличиваешь, – вмешался Карл, с упреком глядя на мать.

– Все в порядке, Карл. Я просто привезла тетю Келли, – ответила Оливия.

Сет услышал обрывок разговора и удивленно поднял брови.

– Нельзя обвинять Оливию в том, что из-за нее у старика случился удар, – согласился с братом Филипп.

– Конечно, нельзя, – вмешался Сет, к великому удивлению Оливии, которая была уверена, что он считает ее виновницей происшедшего. Он в упор посмотрел на тетку. – Ты знаешь не хуже меня, что удар у Большого Джона мог случиться в любую минуту и по любой причине. Или вообще без причины. Оливия нисколько не виновата в том, что произошло.

Оливия благодарно улыбнулась Сету, в ответ он посмотрел на нее и усмехнулся.

– Ты всегда был на ее стороне, – зло заметила Белинда и, повернувшись на каблуках, с высоко поднятой головой проследовала в комнату ожидания.

– Мама очень расстроена, – сказал Филипп Оливии извиняющимся тоном.

– Предлагаю пойти выпить кофе, пока ты ждешь тетю Келли, – предложил Карл, ободряюще улыбнувшись Оливии.

Помедлив секунду, она кивнула:

– Хорошая идея. – Меньше всего ей хотелось оставаться вместе со всеми в комнате ожидания в обществе враждебно настроенной Белинды.

– Я приведу маму вниз, когда она будет готова ехать, – сказал Сет. – И, когда выпадет подходящий момент, скажу Большому Джону, что ты приезжала.

– Спасибо, – улыбнулась ему Оливия и направилась с Карлом к выходу.

Они пошли к лифту, а Сет с Филиппом вернулись в комнату ожидания. Оливия слышала их приглушенные голоса, о чем-то спорившие с Белиндой. Ей казалось, что они говорят о ней, хотя она и не была в том уверена. Потому что единственное слово, которое она четко услышала из их разговора, было произнесенное Белиндой визгливо-презрительным тоном слово «шваль».

Глава 17

Большая белая кошка сидела на перилах веранды и смотрела прямо на нее. Сара подняла глаза от книги. Персидская кошка была очень пушистая, с большими голубыми глазами. Мгновение Сара тоже смотрела на нее. Потом кошка, махнув хвостом, спрыгнула на пол и направилась к голубой керамической тарелке с остатками растаявшего персикового мороженого. Час назад, съев половину, Сара поставила тарелку на пол рядом с качелями и совершенно забыла о нем, увлеченная найденной ею книгой. Книга называлась «Мисти из Шинкотэ», и речь в ней шла о лошадях.

Если бы Сару спросили, что она хочет иметь больше всего на свете, то первым делом она выбрала бы лошадь, а вторым – кошку. А может быть, кошка сначала – трудно сказать.

Нет, сначала она пожелала бы, чтоб у ее мамы было много денег, очень-очень много. Тогда мама могла бы купить ей и лошадь, и кошку. Да, так было бы лучше всего.

Кошка – настоящая кошка! – слизывала растаявшее мороженое, ее маленький розовый язычок быстро двигался, поглощая бледно-оранжевую липкую и сладкую массу. Положив книгу вверх обложкой на голубую подушку, Сара соскользнула с качелей и опустилась на колени на деревянный пол веранды рядом с животным.

– Привет, киска, – сказала она.

Кошка едва удостоила ее беглым взглядом и продолжала уничтожать мороженое. Сара протянула руку, чтобы погладить ее. Шерстка была густой и мягкой, как шелк, а когда девочка провела рукой по кошачьей спинке, кошка начала мурлыкать.

– Какая хорошая киска, – ласково проговорила Сара, продолжая гладить кошку.

Еще громче замурлыкав, кошка посмотрела на Сару, и девочка заметила капельку мороженого, свисающую с ее усов. Сара улыбнулась. До сих пор ее каникулы казались ей утомительными и уж никак не веселыми, но присутствие кошки меняло дело к лучшему.

– Что ты делаешь с Джинджер?

Властный голос раздался настолько неожиданно, что Сара вскочила и ударилась плечом о металлические качели. Качели качнулись и еще раз ударили ее по плечу. Морщась от боли, она отскочила вперед, туда, куда не доставали качели, потирая плечо и оглядываясь на Хлою, которая внезапно возникла в проеме одной из стеклянных дверей, выходивших на верхнюю террасу.

– Что ты делаешь с Джинджер? – Хлоя снова потребовала ответа, тогда как кошка, оставив опустевшую тарелку, исполненной достоинства походкой направилась к ней.

– Ничего. Я ее просто гладила.

– Это моя кошка! – Хлоя шагнула вперед и взяла Джинджер на руки, крепко прижав ее к себе. Джинджер не возражала, только облизывала усы, наслаждаясь последними капельками мороженого и уставившись на Сару неподвижным взглядом. Какое-то мгновение Сару изучали две пары голубых глаз – кошачьих и человечьих, – удивительно, пугающе похожих.

– Она очень красивая, – искренне призналась Сара, глядя на Джинджер. – Я так хочу иметь кошку.

– Так почему же ты ее себе не заведешь?

– В квартире, где мы живем, нельзя заводить животных.

– Ты живешь в квар-ти-ре?!

– Да.

– Вдвоем с мамой?

– Да.

– А где?

– В Хьюстоне.

– Вы, наверное, очень бедные, да?

Сара пожала плечами. Она никогда не думала об этом под таким углом, но…

– Наверное…

– Это видно по твоей одежде.

– Что видно по моей одежде? – Сара непонимающе оглядела себя. Она была вполне довольна розовыми шортами и полосатой кофточкой.

– Они дешевые.

– Откуда ты знаешь?

Хлоя скорчила рожицу:

– Сразу видно.

Ее взгляд скользнул мимо Сары и остановился на чем-то за ее спиной.

– Эй, это моя книга!

– Я не знала, что она твоя. – Сара посмотрела на книгу. – Она очень интересная.

– Нельзя ее брать без моего разрешения.

– Извини, – обреченно ответила Сара.

Хлоя нахмурилась. Кошка у нее в руках зашевелилась, и девочка, приподняв ее, прижалась щекой к ее шерстке.

– Ты любишь лошадей?

– Очень люблю, – с чувством ответила Сара.

– Мне подарят лошадь на Рождество, папа обещал.

– Везет тебе!

Хлоя оглядела ее с ног до головы.

– А у тебя есть игрушки Бинни Бэйбиз?

Сара кивнула:

– У меня их почти тридцать.

Хлоя фыркнула.

– Всего-то? – презрительно спросила она. – У меня есть все. Ну, почти все, кроме самых редких. Например, как мышонок Трэп. Но папа сказал, если сможет найти, он мне их купит.

– А у тебя есть медвежонок-принцесса? – затаив дыхание спросила Сара. – Мне так ее хочется.

– У меня их две. Одну купил папа, а другую Нана. Хочешь, покажу?

Сара кивнула, не скрывая нетерпения.

– Тогда пошли.

Сара поднялась и пошла по террасе вслед за Хлоей, которая скрылась за одной из стеклянных дверей. Саре не нравилось, что у нее в спальне такая же дверь. Это было слишком страшно: кто угодно мог войти через нее в любой момент, даже когда она спала. Но, похоже, больше никого это не волновало, даже маму. А ей не хотелось вести себя, как маленькая, и признаваться в своих страхах.

Проследовав за Хлоей через стеклянную дверь, Сара оказалась в ее спальне, оформленной в голубых и желтых тонах, с развевающимися голубыми занавесками из льна. Кровать была с балдахином, сшитым из такой же ткани, крупными складками спадавшим на пол. Когда Сара вошла, Хлоя стояла у двери другой, меньшей по размеру, комнаты, примыкавшей к спальне. Подойдя ближе, Сара увидела, что все стены комнаты увешаны полками, сплошь забитыми игрушками. Сара изумленно раскрыла глаза: игрушек было больше, чем в магазине.

– Видишь? – Хлоя указала на шкаф, занимавший целиком один из углов комнаты.

В шкафу было несколько полок, и все они были заполнены вожделенными игрушками.

Сара долго не могла отвести глаз от этих сокровищ, потом посмотрела на Хлою.

– Тебе так везет! – снова искренне сказала она.

Хлоя улыбнулась:

– Хочешь поиграть с ними?

Глава 18

На следующее утро, в воскресенье, вся семья отправилась в церковь. Несмотря на то, что в Хьюстоне Сара и Оливия нечасто посещали церковь – слишком велик был соблазн поспать подольше воскресным утром, – у Оливии сохранились приятные воспоминания о воскресных днях ее детства. Каждую неделю без исключения все семейство Арчер посещало церковь. Только болезнь считалась оправданием, чтобы не пойти туда. Но если ты слишком поздно лег накануне вечером, в субботу, это уважительной причиной не считалось.

Маленькой девочкой Оливия любила церковные праздники, в которых участвовали все прихожане: по пятницам дружно жарили рыбу, а летом часто устраивались ужины, на которые каждый приносил приготовленное им блюдо. Став постарше, она возненавидела дни, когда ее заставляли идти на службу. Но на плантации Ла-Анжель было одно правило для всех – каждый член семьи должен посещать церковь. Без исключения.

Помня об этом неукоснительном правиле, Оливия взяла с собой все необходимое. Себе для таких случаев она прихватила недорогое белое платье из хлопка, купленное в «Кмарте», длиной до колена, с короткими рукавами и пояском, которое всегда носила с колготками телесного цвета и белыми туфлями на высоких каблуках. Платье Сары было более дорогим (она заказала его по каталогу «Детский мир» по ценам сезонной распродажи). Это было бледно-розовое трикотажное платье с темно-розовыми цветами длиной чуть ниже колена, свободного, летящего покроя. В этом платье, в белых кружевных носочках, черных туфельках и с розовым бантом в волосах Сара выглядела как картинка. Хлоя, сидевшая рядом с Сарой на заднем сиденье «Ягуара», была одета в дорогое бледно-голубое платье с короткими рукавами-буфами, с белым воротничком-жабо и с накидкой из прозрачной органзы. Ее светлые волосы были перевязаны на макушке голубыми ленточками и каскадом спадали по спине. Глядя на сидящих рядом девочек, Оливия подумала, как хорошо, что она не стала экономить на Сарином платье: ее дочери не приходилось краснеть за свой наряд.

В это жаркое и влажное воскресное августовское утро мелодичный звон колокола церкви Святого Луки созывал прихожан на богослужение. Звон был слышен даже на окраинах города, и Оливия невольно погрузилась в воспоминания о детстве. Сколько она себя помнила, звон этого колокола был спутником каждого воскресного утра.

В городке Ла-Анжель были еще три церкви: католическая церковь Богоматери Печалящейся, самая большая из всех, Баптистская церковь, которая была больше церкви Святого Луки, и, наконец, церковь Пятидесятников, самая крохотная из всех.

– Ненавижу церковь, – угрюмо пробормотала Хлоя, когда «Ягуар» приближался к церкви Святого Луки. Чуть раньше она тщетно пыталась уклониться от посещения службы, утверждая, что никто уже давно не ходит в церковь. Оливия, которая в юности сама не раз предпринимала такие попытки, могла на своем опыте заверить Хлою, что та только зря сотрясает воздух.

– Ничего подобного, – спокойно возразила Келли, сидевшая впереди, рядом с Сетом, который вел машину. Оливия разместилась на заднем сиденье вместе с девочками.

– Ненавижу, ненавижу! – В голосе Хлои слышалась бунтарская непокорность. Рот ее скривился, нижняя губка выпятилась, руки она скрестила на груди. Глядя на нее, Сара нервно покусывала губу. Оливия ее не осуждала. Казалось, Хлоя вот-вот взорвется.

– Довольно, юная леди, – произнес Сет тоном, не терпящим возражений. Хлоя еще больше скривилась, но промолчала.

В большинстве районов Южной Луизианы господствовала католическая церковь. На севере штата большинство населения были протестантами. В этой же области, находившейся прямо на границе между Акадией и северными районами, католики и протестанты смешались примерно в равных пропорциях. Аристократы англосаксонского происхождения посещали церковь Святого Луки. Прихожанами Баптистской церкви были в основном живущие в городе типичные южане из крестьян, которые зарабатывали на жизнь в «Боутуорксе» и других компаниях. Жители, которые могли похвастаться французским происхождением, хотя таких в Ла-Анжеле было немного, посещали церковь Богоматери Печалящейся. К ним относились, например, кейджены – особая группа луизианцев французского происхождения, – которые составляли костяк прихожан этой церкви. Кейджены происходили от жителей Акадии в Новой Шотландии и были насильно переселены в Южную Луизиану в восемнадцатом веке. Испокон века другие горожане смотрели на эти семьи свысока. «Кейджен» стало бранным словом, и Оливия, в роду которой тоже были кейджены, слегка стыдилась своего происхождения. Семья не скрывала своего мнения, что Джеймс Арчер женился на женщине гораздо ниже себя, вдове кей-джена, Селене Шенье.

Они проехали церковь Богоматери Печалящейся – белое обшитое досками здание в конце Уэст-Мэйн-стрит. Напротив нее расположилось здание суда, построенное еще до Гражданской войны, с аккуратным зеленым газоном. Когда-то это место было центром города. Оливию всегда забавляло, что главная артерия их маленького города называлась Уэст-Мэйн-стрит, поскольку Ист-Мэйн-стрит не существовало. Точнее, когда-то она была, но сама улица и все постройки были смыты наводнением 1927 года и больше не восстанавливались. Уэст-Мэйн-стрит резко обрывалась на пересечении с Читимача-стрит. Именно на этом Т-образном перекрестке стояли церковь Богоматери Печалящейся и здание суда. Церковь Святого Луки находилась на другом конце города, на Кокодрай-стрит, и была живописно расположена на небольшом возвышении среди дубовой рощицы.

Ла-Анжель представлял собой причудливую смесь церквей, жилых домов и небольших частных предприятий, беспорядочно разбросанных по городу тут и там, как будто отцы города и слыхом не слыхивали о делении на районы. Хотя в те времена, когда было построено большинство домов и основано большинство предприятий, они об этом, скорее всего, и не знали. Более новые и большие дома в основном расположились на участках в несколько акров на Меланкон-Пайк на западной окраине города. Там был дом, где раньше жил Сет с бывшей женой и Хлоей, а также дома Филиппа и Чарли с Белиндой. Дома, находившиеся в городе, как правило, были не такими просторными и более старыми, а крошечные участки земли, на которых они стояли, были со всех сторон зажаты магазинами и другими предприятиями. Среди них выделялись продуктовый магазин и заправочная станция Майка Лоусона, кондитерская Пату (семейство Пату на протяжении нескольких поколений готовило потрясающие десерты), модный салон Мэри-Дженни, гостиница и ресторан «Ла-Анжель», транспортная фирма «Лайк-Нью», аптека Бруссарда, а также магазин скобяных изделий «Керлиз». Начальная школа находилась на северном конце Читимача-стрит. Это было длинное одноэтажное здание с красной черепичной крышей, в котором учились дети с первого по восьмой класс. После этого они переходили в среднюю школу Ла-Анжеля – более новое двухэтажное кирпичное здание, которое находилось по соседству, и там учились с девятого по двенадцатый класс. Оливия не ходила ни в ту, ни в другую школу, хотя многие ее друзья здесь учились. Дети семьи Арчер на протяжении многих поколений посещали частную школу в Батон-Руж. Оливия предположила, что и Хлоя учится там же.

– Видишь, я же сказала, что никого в церкви не будет, – заявила Хлоя, когда «Ягуар» припарковался возле серого каменного здания.

Действительно, на стоянке, рассчитанной на пятьдесят машин, сейчас находилось около десятка автомобилей, не считая «Ягуара». Судя по количеству машин на стоянках других церквей, мимо которых они проезжали, этим утром ни одна из этих обителей духа не могла похвастаться наплывом прихожан. Что и неудивительно: августовские воскресные дни традиционно считались самым приятным временем для отдыха. С наступлением относительной прохлады в сентябре церкви начнут постепенно наполняться, и количество прихожан будет стабильно возрастать по мере того, как время будет приближаться к Рождеству.

– Главное, что мы здесь, – парировала Келли.

Хлоя возмущенно фыркнула, явно давая понять, что она предпочла бы быть где-нибудь в другом месте. Оливия невольно взглянула на Сета. Поскольку она сидела позади него, то его лицо могла видеть только в зеркало заднего вида. Сет, казалось, был целиком поглощен парковкой машины и ничего не слышал. Келли же, которая не могла не слышать, предпочла игнорировать Хлою.

Как только Сет выключил мотор, из стоящего рядом с ними «Линкольна» появился мужчина. Оливия узнала Айру Хэйеса. Он был одет в синюю спортивную куртку, отлично скрывавшую его брюшко, голубую рубашку с красным галстуком и белые брюки и выглядел гораздо привлекательнее, чем два дня назад, когда Оливия впервые увидела его на кухне. Айра распахнул переднюю дверцу перед Келли и подождал, пока она выйдет. Выйдя из машины, Келли встала рядом с ним. Светло-желтое льняное платье, явно купленное в те времена, когда формы ее были пышнее, заметно подчеркивало худобу. Келли так тепло улыбнулась Айре, что Оливия поняла: этот мужчина очень дорог ее тетушке. Намного дороже, чем ей показалось сначала.

Оливия отстегнула ремень безопасности, в то время как Хлоя уже выбралась наружу и Сара вслед за ней. Дверца со стороны Оливии вдруг распахнулась. Она подняла глаза и увидела Сета, который придерживал для нее дверь, невозмутимо глядя на нее. Он выглядел очень элегантно в сером летнем костюме, белой рубашке и темно-синем галстуке, который очень шел к его голубым глазам. Солнечные лучи играли на его светлых волосах, лицо смягчилось в приветливой улыбке, и Оливия вдруг подумала, что он очень красив. Это открытие было для нее неожиданностью – никогда раньше она не задумывалась над его внешностью.

– Ты собираешься выходить? – вежливо осведомился Сет, протягивая руку, чтобы помочь ей выбраться из машины.

Оливия и не заметила, что уже несколько секунд смотрит на него, не двигаясь. Смущенная, она отвела взгляд от его лица и, опершись на его руку, вышла из машины. Рука Сета была сильной, теплой и гораздо крупнее, чем ее ладонь. Оливия вдруг совершенно не к месту представила себе, как эта мужская рука могла бы… Неужели ее действительно влечет к Сету? Эта мысль поразила ее. Не смея поднять глаз, чтобы он, не дай бог, не прочел в них ее внезапно осознанное ощущение, Оливия поспешно отпустила его руку. Сет захлопнул дверцу, явно не заметив ничего странного в ее поведении. Пересекая стоянку, Оливия чувствовала его присутствие у себя за спиной, так близко, что их тени на асфальте сливались в одну. Его тень, длинная и широкая, накрывала ее маленькую тень.

Он прикоснулся к ее обнаженной руке, взяв под локоть – чисто автоматический жест вежливости. Оливия едва сдержалась, чтобы не отдернуть руку. Сколько раз прежде Сет прикасался к ней – случайно или намеренно, – бессчетное количество раз, по самым разным поводам, и ей никогда не было до этого дела. Что же происходит сейчас, спросила она себя, почему ни с того ни с сего она стала так остро на него реагировать?

– Оливия! Бог мой, как хорошо, что ты снова здесь! – раздался громкий голос, избавив ее от необходимости отвечать на поставленный самой себе вопрос. Я слышал, что ты вернулась домой.

К ним спешил отец Рэндольф, сияя приветливой улыбкой. Сет отпустил ее локоть, отчего Оливия почувствовала большое облегчение, и она ответила священнику улыбкой. Отец Рэндольф всегда ей нравился. Чуть выше ее ростом, он был полноват, с румяным лицом, светло-голубыми глазами за очками в серебряной оправе и густыми седыми волосами. Он носил свою черную рясу с необычайным достоинством.

– Это твоя малышка только что пробежала мимо вместе с Хлоей? Конечно, твоя! Она так на тебя похожа.

– Да, это моя Сара, – улыбаясь, подтвердила Оливия.

– Мы очень рады видеть вас обеих сегодня в нашей церкви, – сказал отец Рэндольф. Затем он повернулся к Сету, и мужчины обменялись рукопожатиями. – Я вчера заезжал в больницу к твоему деду. Мы все молимся за него.

– Благодарю вас. Он бы очень оценил это, если бы знал.

Отец Рэндольф понизил голос:

– Как твоя мать переносит химиотерапию?

– Неплохо, насколько это возможно.

– Мы молимся за нее тоже. Ты знаешь, что можешь звонить мне в любое время, если потребуется. В любом случае, думаю, мы увидимся в больнице на следующей неделе.

– Да, я буду там. Всего доброго, святой отец.

– Счастливо, Сет.

К священнику подошла какая-то женщина, а Оливия прошла дальше. Сет последовал за нею, но вдруг остановился, поскольку женщина окликнула его:

– Сет, а где же Мэлори?

Оливия невольно обернулась. Женщине было около сорока. У нее были короткие светлые волосы, крашенные перышками, вокруг голубых глаз веером разбегались морщинки, темно-синий летний костюм подчеркивал приятную округлость ее фигуры.

Она еще пожимала руку отцу Рэндольфу, но взгляд ее с нескрываемым любопытством исследовал Оливию.

– Она сегодня показывает клиентам дома в Батон-Руж, – вежливо ответил Сет.

– Да, похоже, это ее агентство отнимает у Мэлори слишком много времени. – Рассеянно улыбнувшись священнику, женщина отняла руку и еще раз пристально посмотрела на Оливию. Внимание отца Рэндольфа переключилось на следующего прихожанина – мужчину в синем деловом костюме.

– Да, вы правы, – согласился Сет.

Оглянувшись, он встретился глазами с Оливией и улыбнулся. На секунду в его глазах заплясали злые чертики. Затем он взял ее за руку и потянул вперед.

– Оливия, это Шэрон Бишоп. Она – новый директор школы. Они с мужем – это с ним сейчас разговаривает отец Рэндольф – купили старый дом Джета Пэйли. Шэрон, это Оливия Моррисон.

Женщины обменялись вежливыми приветствиями, после чего Оливия и вслед за ней Сет проследовали в церковь Когда Сет отпустил ее руку, Оливия вновь обрела способность думать о чем-либо, кроме своего неожиданного ошеломляющего открытия, касающегося Сета, и заметила, что женщина продолжает украдкой поглядывать на них. Она знала, о чем думает Шэрон Бишоп. Если честно, почти то же самое было сейчас на уме и у нее самой. Но это были лишь домыслы, и они не имели ничего общего с действительностью. Между ней и Сетом ничего не было. Никогда ничего не было.

– Надо было сказать ей, что я твоя кузина, – с упреком шепнула она ему через плечо.

– Она сама догадается, – ответил он ей на ухо, и они заняли свои места.

Церковь Святого Луки была очень красивой и уютной. Высокие потолки поддерживали темные резные колонны, стены покрывала белая штукатурка, а ряды полированных скамеек из красного дерева в центре разделял проход. Хоры находились слева от кафедры. В этот день на хорах были всего три женщины и один мужчина в бордовых, с золотом одеждах. Справа от кафедры, на почетном месте, возвышался замысловатый церковный орган, подаренный когда-то Большим Джоном. Из двух десятков прихожан, собравшихся на службу, Оливия знала больше половины. Слишком мало изменений произошло в Ла-Анжеле даже за девять лет.

Служба включала в себя отдельные молитвы за Большого Джона и Келли. В остальном же это была традиционная епископальная служба, и Оливии она пришлась по душе. Несмотря на то, что она выросла с католическими молитвами на устах, которым научила ее мать, и младенцем была крещена в католической церкви, воспитывалась она в епископальной вере. За этим строго следили Арчеры.

Оливия сидела между Сарой и Сетом. По другую сторону от Сета находилась Хлоя, а рядом с ней – Келли. Ай-ра сидел возле Келли, оба пользовались одним псалтырем. Хлоя с Сарой сначала устроились рядом, но Сет пересадил дочь по другую сторону от себя, после того как они уронили псалтырь, принялись хихикать по этому поводу и никак не могли остановиться. Оливия молчаливо поддержала его: в целях соблюдения приличий детей лучше рассадить.

Однако сама она потеряла покой, сидя так близко от Сета. Сидеть вшестером на одной скамье было тесновато, и она ни на минуту не забывала о его близости. Оливия никак не могла сосредоточиться на службе – мысли ее текли в определенном направлении. Она машинально отметила его высокий рост, когда они поднялись, чтобы петь, обратила внимание на приятный глубокий тембр его голоса. Когда Сет повернулся, чтобы пересадить Хлою, Оливия не могла удержаться от восхищения его широкими плечами и силой, позволившей ему с легкостью поднять дочь, словно пушинку. С каждым вздохом она вдыхала исходящий от него терпкий аромат мужского парфюма. Опустив взгляд, она отметила плоский живот и крепкие мышцы его ног, обтянутые сшитыми на заказ брюками. По мере того, как продолжалась служба, она настолько остро чувствовала его близость, что это становилось неприличным. Сет возбуждал ее. При этой мысли ей стало совсем не по себе. Оливия как можно плотнее придвинулась к Саре, заставляя себя думать о чем-то другом.

Сара. Она будет думать о Саре. К своему огромному изумлению и облегчению, вчера, вернувшись из больницы, она обнаружила девочек, играющих с Бинни Бэйбиз на верхнем этаже. Девочки явно подружились, объединенные общим интересом. Оливия предложила им всем вместе прогуляться по окрестностям, но они отказались и довольно дружно провели время до конца дня в играх. Тем не менее Сара остерегалась бурного нрава Хлои и, по мнению Оливии, пожалуй, слишком старалась угодить новой подруге.

Сет и все присутствующие опустились на колени. Оливия спохватилась, что совершенно не следит за ходом службы, поспешила тоже встать на колени на мягкую скамейку для молитв и благочестиво закрыла глаза. Пока она шептала слова молитвы, которую знала наизусть, она ощущала рядом присутствие Сета и чувствовала, как при каждом движении их тела соприкасаются. Уже спустя несколько минут, несмотря на все попытки сосредоточиться на церкви, вере и молитве, на уме у нее был Сет, и только Сет.

Может быть, возвращение в Ла-Анжель пробудило в ней прежнюю Оливию? Может, именно поэтому ее так внезапно потянуло к Сету? Когда она была подростком, ей нравились мужчины, нравилось их внимание, нравились их тела. Ей нравился секс, и именно поэтому она вообразила, что без памяти влюблена в Ньюэлла: им было хорошо вместе в постели. Сначала. Но потом она забеременела, родилась Сара, и секс стал последним, о чем она думала. Когда Ньюэлл оставил ее, она была поглощена заботой о ребенке, и тело ее было глухо к плотским наслаждениям. Оливия страшно удивилась, осознав, что не занималась сексом целых шесть лет. Неудивительно, что Сет вдруг показался ей привлекательным. Попав в привычную обстановку Ла-Ан-желя, она просто превращалась в прежнюю Оливию. А та Оливия, какой она была когда-то, умерла бы при мысли, что ей придется шесть лет обходиться без мужчины.

Сара заполнила все ее существо: в течение этих шести лет заботы о дочери стали для нее главным. Ее жизнь в Хьюстоне была пусть и несостоятельной, но по крайней мере стабильной. Сара подрастала, а она сама была еще молода, напомнила себе Оливия. Почему бы ей не завести с кем-нибудь роман по возвращении в Хьюстон? За эти годы она встречалась с некоторыми коллегами доктора Грина, тоже дантистами, с братом одного из пациентов и с соседом сверху. И другие мужчины приглашали ее на свидания, но получали отказ, как, например, адвокат на ее бракоразводном процессе. Таким образом, если она только захочет, чтобы в ее жизни снова появился мужчина, ей будет из кого выбирать. И нет ничего плохого в том, что у нее вновь проявился интерес к сексу. Только нужно направить свое влечение на подходящего кандидата.

На кого угодно, кроме Сета.

Глава 19

В воскресенье вечером, когда Оливия и девочки были во дворе, серый «Ягуар» припарковался на стоянке за домом, разрезав темноту лучами фар. Было около десяти вечера, только что стемнело, и, учитывая невероятную жару, царящую в Ла-Анжеле, наступило самое благословенное время для того, чтобы посидеть на улице. Бледная, почти полная луна чуть касалась верхушек деревьев. Полупрозрачный лунный свет заливал двор, но под деревьями и у ограды было темно, как в пещере. Мраморный ангел в центре вечнозеленого сада в этом призрачном лунном сиянии казался почти живым. Тяжелый влажный воздух был наполнен запахом жимолости. Голоса насекомых и земноводных слились в единый ночной хор. Время от времени резкий крик павлина, скрывавшегося где-то у озера среди деревьев, заставлял Оливию вздрагивать от испуга: она никак не могла привыкнуть к душераздирающим звукам, издаваемым этими птицами.

Сара и Хлоя, намазавшись средством против насекомых, ловили светлячков и сажали их в банки – получались живые «фонарики», которые всю ночь светились в спальнях. В детстве Оливия обожала собирать светлячков на этом самом газоне. Сара же, в их хьюстонской квартире, и мечтать не могла о том, чтобы ночью бегать по улице и искать светящихся жуков. Но, к своему удивлению, предложив девочкам это занятие, Оливия обнаружила, что и Хлоя понятия не имеет об этом развлечении.

Вскоре Хлоя и Сара, хохоча, носились по газону и в целом прекрасно проводили время. Их поиски освещал мерцающий свет «фонариков» в их руках. Оливия старалась не упускать из виду резвящихся девочек, а Келли с Мартой расположились в креслах-качалках на террасе и беседовали, наблюдая за молодежью.

Одновременно с прибытием «Ягуара» раздался безумный крик Хлои. Этот пронзительный вопль на мгновение парализовал Оливию, но, как только к ней вернулась способность двигаться, она бросила поиски светлячков и ринулась на помощь девочке. С другой стороны к Хлое неслась Сара с подпрыгивающим в руке «фонариком». Проведя два дня в играх, девочки здорово подружились.

– Хлоя, что случилось? – задыхаясь, спросила Оливия, когда мать и дочь почти одновременно подлетели к продолжающей кричать девочке.

– На руке! На моей руке! – Хлоя в панике прыгала на месте, вытянув голую руку и отставив ее как можно дальше в сторону с таким ужасом, будто вокруг нее обвилась змея.

– Что там? – Оливия оглядела руку Хлои, но ничего необычного не заметила.

– Жук! Снимите его с меня, снимите!!! – Хлоя была на грани истерики.

– Хорошо! Стой спокойно, дай я посмотрю. – Положив руку ей на плечо, чтобы успокоить перепуганную девочку, Оливия взяла ее руку и еще раз внимательно ее осмотрела. Выяснилось, что паника вызвана одним из жуков, выбравшимся из банки, которую Хлоя все еще держала в руке. Вместо того, чтобы улететь, как и подобает разумному жуку, этот экземпляр предпочел ползти вверх по руке девочки и сейчас расправлял крылышки, устроившись на ее локотке.

Оливия облегченно улыбнулась. Проблема была разрешена одним легким взмахом руки, в результате которого жук оказался в ее ладони. Затем Оливия отпустила руку девочки. Хлоя прерывисто вздохнула, и рука ее безвольно упала.

– Что случилось? – Сет подоспел на помощь, опоздав всего на несколько секунд.

– Это сидело на мне! – Голос Хлои жалобно дрожал, но она не выпускала из рук банку с жуками, и Оливия предположила, что испуг был не таким уж страшным. Вместо того чтобы броситься в объятия отца, как сделала бы на ее месте Сара, Хлоя просто смотрела на Сета огромными глазами, и ее нижняя губка подрагивала. Оливия заметила, что и Сет не сделал попытки обнять или как-то еще успокоить дочь. Может, Хлоя устроила весь этот спектакль просто для того, чтобы привлечь внимание только что прибывшего отца?

– Что на тебе сидело? – Сет перевел взгляд с дочери на Оливию и обратно. Не имея возможности проверить свои подозрения, Оливия решила внимательнее присмотреться к отношениям отца и дочери.

– Жук-светлячок, – сдержанно сказала она и разжала кулак, чтобы показать Сету виновника переполоха, спокойно расположившегося на ее ладони. Жук расправил крылья и засветился, но, прежде чем он успел улететь, Оливия снова сжала кулак. – Хлоя, если ты дашь мне свою банку, я положу его туда.

– Он меня до смерти напугал! – заявила Хлоя, протягивая Оливии банку.

– А ты напугала меня, – сказала Сара. Оливия отвинтила крышку и аккуратно стряхнула жука обратно в банку. – Я думала, тебя кто-то схватил. Чудовище или еще кто-то.

– В нашем дворе? – В голосе Хлои послышалось презрение. Быстро оправившись от испуга, она надменно посмотрела на Сару: – Какое еще чудовище может быть у нас во дворе?

– Ну, например, монстр какой-нибудь, – предположила Сара.

– Типа гигантской лягушки? – спросила Хлоя, все еще с пренебрежением, но уже заинтригованная.

– Скорее гигантский жук-светлячок, – продолжала Сара. – Может быть, это король жуков, который спустился с неба в эту прекрасную ночь, чтобы спасти светлячков, которых мы поймали, и страшно отомстить нам за это.

– А что, у светлячков есть короли? – с сомнением спросила Хлоя.

Сара кивнула.

– Конечно, есть. Так же, как у пчел есть королевы. А у этого короля жуков наверняка есть острые зубы, – добавила Сара с легкой дрожью, сама увлекшись своей историей. – Мы разозлили вампира – короля светлячков, и он пришел, чтобы выпить нашу кровь, – с пафосом произнесла она и засмеялась. – Вот кто, я думала, тебя схватил.

– Ты все это выдумала! – Хлоя смотрела на нее широко открытыми глазами. Сара продолжала хихикать. Внезапно Хлоя тоже хихикнула, и через мгновение уже обе девочки покатывались со смеху, привалившись друг к другу плечиками и оглядываясь по сторонам, словно в страхе перед воображаемым чудовищем.

– Вот, – завернув крышку банки, Оливия отдала ее Хлое. Быстрое превращение Хлои из испуганной жертвы в веселую заговорщицу лишь укрепило ее в мысли о том, что, по крайней мере частично, ее испуг предназначался для глаз отца. – Когда на тебя в следующий раз приземлится светлячок, помни, что он тебя не укусит, и просто стряхни его. Ты так кричала, что напугала меня до смерти.

– Не только тебя, – выдохнул Сет, когда девочки снова побежали собирать жуков. – По тому, как она вопила, я решил, что ее как минимум убивают.

– Да уж. твоей дочери жуки явно больше нравятся в банке, чем на руке. – Оливия подняла на него глаза.

На Сете были брюки из хлопка цвета хаки и темная рубашка-поло, которая красиво оттеняла его посеребренные луной волосы и глаза, мягко светившиеся, когда он наблюдал за играющими девочками. Оливия почувствовала, что ранее испытанное ею влечение к нему не исчезло.

Испугавшись своих мыслей, она перевела взгляд на девочек, продолжающих веселую охоту на светлячков. До обеда они играли с Бинни Бэйбиз, потом с помощью Оливии построили на верхней галерее форт, где устроили чаепитие. После ужина они смотрели кассету с мультфильмом «Красавица и чудовище». Хлоя весь день вела себя так хорошо, что Оливия почувствовала, что ее неприязнь к девочке начинает проходить.

– У твоей дочери неплохое воображение. – По тону Сета Оливия не могла понять, комплимент ли это или упрек.

– Да, это так, спасибо. Мы только что прочитали «Бунникулу», откуда, я думаю, и взялся вампир – король светлячков.

– «Бунникулу»? – Было видно, что Сет и понятия не имеет, о чем идет речь. Оливию это не удивило: она уже поняла, что Сет очень мало знает о своей дочери.

– Это забавная детская книжка о зайце-вампире. Уверена, Хлое она понравится, если она ее еще не читала.

Сет покачал головой:

– Понятия не имею. Надо у нее спросить. Или у мамы. Она покупает Хлое книги.

Оливия промолчала, тем самым давая понять, что именно он, а не кто-то другой, должен знать как можно больше о своей дочери.

– Сегодня днем были какие-нибудь проблемы? – спросил Сет спустя минуту как бы между делом и посмотрел на Оливию. Было ясно, что он спрашивал о проблемах в поведении Хлои, и Оливия невольно снова удивилась природе их отношений. Без сомнения, он любил Хлою, и она любила его, это ясно. Но что-то между ними было не так.

– Хлоя прекрасно себя вела весь день, – ответила она, решив не притворяться, будто не поняла, о чем он спрашивает.

Сет криво усмехнулся:

– Рад это слышать.

– Как себя чувствует Большой Джон? – Оливия решила сменить тему. Сет уехал куда-то прямо из церкви, и Оливия предположила, что хотя бы часть времени он провел в больнице.

Сет продолжал наблюдать за девочками, слегка нахмурившись, потом рассеянно хлопнул себя по руке, отгоняя комара.

– Ничего нового. – Сет перевел на нее взгляд. – Он все еще без сознания, на аппарате искусственного дыхания. Хотя Чарли считает, что с каждым днем его шансы возрастают. – Он скользнул взглядом по ее фигуре. На Оливии были шорты, красная майка и кроссовки. Потом, помедлив минуту, взглянул ей в глаза: – В таком прикиде тебя тут заживо съедят.

Оливия качнула головой, едва заметно улыбнувшись.

– Мы все, Сара, Хлоя и я, намазаны таким слоем защитного средства, что все тело липкое. Не забывай, я знаю, какие тут комары. Я здесь выросла.

– Поверь, я этого не забыл, – ответил Сет, снова окидывая ее взглядом.

Оливия только сейчас осознала, что коротко обрезанные шорты едва закрывают середину бедер, а короткая маечка слишком плотно обтягивает грудь. На секунду ей показалось, что Сет смотрит на ее грудь, и Оливию обдало жаром. Не дав ей времени ни убедиться, ни опровергнуть ее подозрения, он резко повернулся, направляясь к стоянке.

– Я привез Дэвида с Кейтом. Они сегодня утром прилетели в Батон-Руж и на такси приехали в больницу. Они переночуют здесь. Пойдем, поздороваешься.

Всю эту тираду он произнес через плечо, уже на ходу.

– Я рада, что Дэвид приехал.

Оливия последовала за ним на стоянку. В желтоватом свете единственного фонаря у дальней стены гаража она заметила Келли, которая обнимала высокого, хорошо сложенного мужчину в светлой спортивной куртке и темных брюках. Разомкнув объятия, Келли обернулась к другому мужчине, ниже ростом и более коренастому, но точно в такой же одежде, что и первый, и обняла его.

– Большой Джон – его отец, – произнес Сет, пожав плечами, словно собирался добавить: «Приходится мириться», и зашагал к ним. – Я говорил вам, что Оливия дома, – сказал он, обращаясь ко вновь прибывшим.

Более высокий мужчина с улыбкой обернулся к Оливии. Ростом и телосложением он напоминал Сета, правда, лицо было крупнее и шире, а более грубые черты лица напоминали Большого Джона. На вид ему было около шестидесяти, что подтверждали морщины и второй подбородок, но волосы оставались на удивление темными и густыми. Оливия заподозрила, что это может быть краска. Довершали картину аккуратно подстриженные черные усики. Это был дядя Сета Дэвид, которого она видела всего несколько раз в жизни.

Оливия улыбнулась мужчинам.

– Привет, Оливия! – бодро поздоровался с ней Дэвид. – Сколько тебе было, когда мы виделись в последний раз? Лет двенадцать? Кажется, это было на маминых похоронах.

Пробормотав что-то в знак согласия, Оливия позволила заключить себя в объятия, и они обменялись поцелуями, едва коснувшись друг друга щеками. Дэвид жестом указал на своего спутника:

– Ты, конечно, помнишь Кейта Сэйерса?

Конечно, Оливия помнила Кейта, хотя видела его всего пару раз. В последний раз это было, когда Дэвид привез своего сожителя на похороны матери, что вызвало в семье взрыв возмущения. Большого Джона едва не хватил апоплексический удар: его сын выставляет на всеобщее обозрение свои гомосексуальные наклонности! А Белинда, вставшая на сторону отца, еще долго гневалась на то, что Дэвид посмел привезти своего «друга» на такое важное семейное событие!

«Он сделал это нарочно, назло отцу, понимаешь. – Оливия слышала, как Белинда сказала это Келли. – Он ненавидит папу так же, как папа ненавидит его».

О, да, Оливия помнила Кейта Сэйерса.

– Как ваши дела? – обратилась она к Кейту, и они поприветствовали друг друга, быстро обнявшись и поцеловавшись.

– Все ничего, только волнуюсь за Дэвида из-за его отца, – ответил Кейт, разжав объятия и улыбнувшись. – Жаль, что семья собирается вместе только тогда, когда что-то случается, правда?

– Да, очень жаль, – ответила Келли и пригласила всех в дом.

Оливия задержалась, чтобы забрать детей, и в конце концов ей удалось все же загнать их в дом. Когда они с девочками и полными банками светлячков вошли в кухню, все уже сидели вокруг стола. Отказавшись от кофе с пирожными и бутербродов, Оливия оставила Хлою на попечение Марты, а сама отправилась с Сарой наверх: пора было мыться и укладывать девочку спать.

К тому моменту, когда Сара оказалась в постели, она уже вовсю зевала, и глаза ее слипались, и все же она попросила рассказать на ночь историю. Оливия присела с ней рядом на край кровати, прослушала, как дочь прочитала на ночь молитву, и принялась рассказывать ей о том, как однажды в детстве она построила во дворе домик из глины и камней. Позже в эту ночь она встала с постели, выглянула из окна спальни, и, увидев, как в домик залетают светлячки, подумала, что это феи. Она выбралась из комнаты и… Но Сара уже спала.

Улыбнувшись, Оливия поднялась и вместо того, чтобы присоединиться к домочадцам, пошла в ванную. Окна ванной выходили во двор, и, пока Оливия принимала ванну, ей показалось, что она слышит звук одной или двух подъехавших к дому машин. Почистив зубы, Оливия наложила на лицо увлажняющий крем и распустила волосы, которые были забраны в хвост. Расчесывая спутанные пряди, она выглянула из окна и увидела, что и вправду на стоянке появились еще три машины. Одной из них была «Миата» Мэлори. Белый «Линкольн», должно быть, принадлежал Айре Хэйесу, а вот владельца третьей машины она затруднялась определить. Тайна раскрылась сама собой, когда, направляясь в спальню, она столкнулась с Карлом, спешащим ей навстречу со стороны лестницы.

– Откуда ты взялся? – удивленно спросила Оливия. На ней был короткий цветастый халат, надетый поверх розовой нейлоновой ночной сорочки без рукавов. Карл смотрел на нее такими глазами, что Оливия ощутила себя полураздетой. Она не ожидала, что встретит кого-либо по пути в спальню, и уж меньше всего – Карла. Сейчас, когда Большой Джон был в больнице, в этом крыле дома спали только они с Сарой.

– Пришел попытаться уговорить тебя снова спуститься вниз, – ответил Карл. – Все собрались вместе, а Сет сказал, что ты пошла спать. Вот я и подумал, пойду попробую привести тебя вниз.

Карл призывно улыбнулся. Он был привлекательным мужчиной шести футов ростом, плотный, но не толстый, с темно-каштановыми волосами и карими глазами, как у его отца, к тому же приятный в общении. Оливия оценивающе взглянула на Карла. Нет, будь он хоть трижды привлекателен, ее существо отказывалось воспринимать его в каком-либо другом качестве, кроме как товарища по детским играм и надоедливого кузена.

«Наверное, это было бы немногим лучше», – обреченно подумала она. Увлечение Карлом означало бы все те же проблемы, что и увлечение Сетом, плюс – гарантирована соответствующая реакция его мамочки-ведьмы. Оливия улыбнулась, представив, как восприняла бы Белинда новость, что у нее шуры-муры с Карлом. Стоило бы на это посмотреть!

Лицо Карла просияло в ответ на ее улыбку. Заметив это, Оливия покачала головой.

– Я не одета, и я устала. Я лучше пойду спать. Но все равно, спасибо за приглашение.

– Не передумаешь? – В голосе Карла послышалось разочарование.

Оливия кивнула. Предприняв еще пару попыток убедить ее, Карл наконец сдался и пошел обратно к лестнице. Оливия, убедившись, что Сара мирно спит, тоже отправилась спать.

Уже засыпая, она вспомнила, как Сет смотрел на нее сегодня вечером во дворе. Вспомнила, как он пробежал глазами по ее телу, и тут же почувствовала, как дыхание ее участилось. Если бы он дотронулся до нее… От этой мысли Оливия вздрогнула и проснулась. А проснувшись, ужаснулась тому, в каком направлении работало ее подсознание. Она ни за что, ни на каких условиях не желала, чтобы Сет стал героем ее сексуальных фантазий.

В конце концов, не в силах заснуть, преследуемая мыслями о Сете, Оливия прибегла к испытанному средству и принялась читать благодарственную молитву: «Господи, спасибо тебе за Сару, спасибо за то, что я здорова, спасибо за крышу над головой, за пищу на столе, за теплую постель. Господи, спасибо тебе за Сару…»

Наконец она погрузилась в сон с тихой улыбкой на губах, но только для того, чтобы снова проснуться от пронзительного крика.

Глава 20

Сара! Оливия проснулась в одну секунду, совершенно уверенная, сама не зная, почему, что кричала ее дочь. Отшвырнув простыни в сторону, она вскочила с постели и метнулась в комнату Сары, благодаря бога за то, что может найти дорогу с завязанными глазами – настолько хорошо знает путь. Часть дома, где были расположены их спальни, утопала во тьме, и, пробегая по полированному деревянному полу коридора, который разделял устланные упругим шерстяным ковром с восточным узором спальни и холл, Оливия споткнулась о порог. И вправду как с завязанными глазами, успела подумать она.

Сара! Распахнув дверь в комнату дочери, Оливия сразу же заметила, что ночник, который она оставила включенным, не горел. На одном из окон занавески были слегка раздвинуты, пропуская в спальню слабый лунный свет. В полумраке она различила фигурку дочери. Сара сидела в постели, напряженно выпрямившись, простыни сбились в кучу вокруг девочки.

Перед уходом Оливия по привычке проверила, заперто ли окно.

Возможно, она неплотно задернула шторы, чтобы в спальню пробивался лунный свет? Вчера, прежде чем выключить свет, она бросила последний взгляд на дочь, но совершенно не помнила, чтобы сквозь незадернутое окно была видна луна. Правда, луна к тому времени могла еще не взойти.

– Сара!

Оливия щелкнула выключателем, и спальню залил яркий свет электрической люстры, висевшей у потолка. Быстро окинув дочь взглядом, она не заметила ничего подозрительного. От сердца слегка отлегло – с девочкой ничего не случилось. Оливия на секунду остановилась, прислонившись к дверному косяку. Сердце бешено колотилось, дыхание перехватывало, да к тому же ныл большой палец, ушибленный о порог. Но это все пустяки. Главное – Сара в порядке. Хотя, если подумать, что может случиться с дочерью под надежной сенью старого дома?

– Мамочка! – Голосок девочки дрожал, она тянула к матери обе руки, как в младенчестве. Кинувшись к дочери, Оливия заметила, что та бледна, как простыни, на которых она спала, а темные глаза полны ужаса. – Ой, мамочка…

Сара метнулась к дочери, и они прижались друг к другу, крепко обнявшись. Оливия присела на кровать. Кукольно-розовая ночная рубашка дочери была влажной от пота. Будильник на ночном столике показывал 4.28.

– Здесь что-то было… В ногах кровати! – бессвязно бормотала девочка, уткнувшись носом в плечо матери.

Почувствовав холодок, пробежавший по спине, Оливия крепче прижала к себе дочь. Что-то было?.. Здесь?.. В ногах ее собственной кровати ее собственной детской?..

– Ты кого-то видела в спальне? – Оливия пыталась избавиться от странного ощущения, что однажды уже переживала нечто подобное, но не смогла сдержаться и кинула взгляд на кресло-качалку, стоявшее в углу. То самое, в котором, как тут же подсказала услужливая память, любила сиживать ее мать, пока она спала. Почему мать не ложилась, когда она спала? Какие-то туманные образы будоражили мозг, но Оливия никак не могла ухватить их суть.

– Да, очень большое, с лысой головой – и оно смотрело на меня…

– Но что это было, малыш? – Оливия отогнала набежавшие мысли, сосредоточившись на том, как успокоить дочь.

– Там, у кровати… На нем было что-то темное, похоже на плащ… А когда оно смотрело на меня, оно… Оно улыбалось… И еще у него клыки! – Сара вздрогнула, заново вспомнив пережитое.

– Клыки? – переспросила Оливия, крепче прижимая к себе дочь. Как ни странно, упоминание о клыках слегка ее успокоило. Какие бы страхи ни терзали в детстве ее саму, клыков она точно не помнила.

– Наверное, это был вампир, – прошептала девочка, сжавшись от страха.

Оливия глубоко вздохнула. Страх начал рассеиваться. Вампир?.. Этот образ не вызывал никакого отклика в ее душе. И вдруг она вспомнила.

– Это из твоей игры?

Сара кивнула, не выпуская мать из объятий и по-прежнему уткнувшись носом в ее плечо.

– Успокойся, Сара. – Оливия поцеловала девочку в щеку. – Малышка, по-моему, это был просто сон.

– Нет, не сон! – Сара резко затрясла головой. – Я проснулась, а оно уже было здесь! В комнате было темно… Ма-а, ты же обещала не выключать свет! Я его видела, потому что был свет от окна. Я видела, что оно смотрит на меня, и я видела клыки, когда оно улыбалось. А когда я закричала, оно повернулось и пошло к окну, а потом пропало!

– Это просто дурной сон, детка. – Оливия все больше убеждалась, что страх девочки связан всего лишь с ночным кошмаром, больше ни с чем, и понемногу успокаивалась. Крепко обняв дочь, она погладила ее по голове, откинув прядки волос, упавшие на лицо. Сара подняла на нее глаза, и Оливия ободряюще улыбнулась ей. – Давай-ка проверим лампу, – сказала она, выпутываясь из цепких детских ручонок, обвивших шею. – Я не выключала ее. Наверное, что-то испортилось.

Она потянулась к белому фарфоровому ночнику с недорогим гофрированным абажуром, нащупала под ним кнопку, нажала на нее. Лампа не зажигалась. Осторожно отодвинув девочку, Оливия встала и заглянула под ночной столик – в порядке ли шнур? Шнур был включен в розетку. Она проверила, вкручена ли лампочка, потом отсоединила шнур и вывернула ее. Сара наблюдала за матерью, не спуская глаз.

Оливия поднесла лампочку к уху и потрясла ею: так она и думала! Характерный звук подтвердил ее догадки.

– Лампочка перегорела. – Теперь она уже полностью успокоилась, голос звучал уверенно. Ужас, грозивший захлестнуть ее, вызывающий тошноту, наконец отступил. Никого и ничего в комнате ее дочери не было. Отложив лампочку, она подошла к раздвинутым шторам: – А теперь проверим окно.

Раздвинув занавески пошире, Оливия проверила шпингалет. Это был прочный, изготовленный «на века» старый медный шпингалет, накрепко вогнанный в держатель, абсолютно надежный. Он был так же прочно закрыт, как и накануне, когда она его проверяла. На всякий случай Оливия потрогала его – все в порядке, шпингалет закрыт. Невозможно представить, что кто-то мог выскочить в окно, а потом так же накрепко закрыть его снаружи. Конечно, можно было успеть выскочить в дверь, Оливия могла и не заметить его – уж слишком темно было в холле. Но наверняка услышала бы. Почувствовала, будь там хоть кто-то. Она оказалась у дверей спальни через несколько секунд. Неизвестному после того, как услышал крик Сары, не оставалось времени, чтобы скрыться.

– Окно закрыто, – успокоила она дочь. Для пущей уверенности Оливия проверила замки и на втором окне: и они были закрыты.

– Это был просто страшный сон? – Сара непроизвольно вздрогнула. Краски начали возвращаться на ее лицо, но все равно девочка казалась далеко не такой бодрой, как обычно.

– Именно так, – кивнула Оливия и снова задвинула шторы. Она подошла к одному из белых комодов, стоявших между окнами, и вынула из яшика ночную рубашку девочки. – Ну-ка, детка, давай поменяем рубашку. Твоя влажная.

– Я вспотела. – Сара поймала рубашку, брошенную ей матерью, стянула свою через голову, затем надела свежую. Новая ночная рубашка была кукольно-розовой, как и прежняя, – Оливия приобрела их по случаю в «Кмарте», сразу полдюжины, всего по 3.99 за штуку. Сара бросила влажную рубашку матери, и та положила ее в плетеную корзинку для грязного белья.

– Мамочка, можно мне спать с тобой? Я все равно боюсь.

С апреля, когда ей исполнилось восемь, Сара называла ее мамочкой только в крайних случаях. Обычно она предпочитала более сдержанное «ма-а».

– Конечно, малыш. – Оливия и сама предложила бы это, если бы дочь не опередила ее. В одиночку воспитывая дочь, она из всех сил старалась не превратиться в маму-квочку, дрожащую над своим цыпленком, излишне не нянчиться с Сарой. В результате у девочки с раннего детства была и своя комната, и своя кровать. В какой-то период дочь вдруг стала каждую ночь забираться в постель к матери, но Оливия терпеливо, изо дня в день, дожидалась, пока девочка заснет, а затем вставала и переносила ее в детскую. Не в том дело, что ей не хотелось, чтобы Сара спала вместе с ней – просто она считала, что для девочки так будет лучше. Правда, в особых случаях, когда дочь заболевала, или была чем-то расстроена, либо просто им обеим хотелось побыть вместе, она оставляла ее у себя. И именно в эти дни Оливия лучше всего высыпалась: она была уверена, что Сара в полной безопасности.

Только сейчас Оливия задумалась: почему она не чувствовала уверенности, что Сара в безопасности, когда спит в своей кровати? Никогда прежде ей это в голову не приходило.

В том, что ребенок один в постели, было что-то тревожное…

– Ма-а?

Оливия поймала себя на том, что молча стоит у кровати, вглядываясь в пустоту невидящим взглядом. В глазах дочери, устремленных на нее, нарастала тревога.

– Я просто задумалась, где мы будем спать – здесь или в моей спальне? – Оливия стряхнула с себя оцепенение.

– В твоей, – решительно заметила девочка, и Оливия согласилась.

Кивнув, она протянула дочери руку, и та стремглав слетела с постели. Они вместе вышли из комнаты, оставив дверь нараспашку и не погасив свет. Даже уверившись, что бояться нечего, Оливия все же не решилась остаться без источника света на черном, как смоль, верхнем этаже.

– В туалет хочешь? – спросила она дочь.

Сара кивнула. Когда они вернулись в спальню, Оливия, повинуясь импульсу, закрыла на щеколду дверь изнутри, стараясь, чтобы девочка этого не заметила. Они забрались в кровать, крепко обнявшись, и под яркий свет ночника Оливия начала рассказывать очередную забавную (и по большей части выдуманную) историю из своего детства. Сара весело смеялась, пока наконец не заснула. Только тогда Оливия выключила свет, одной рукой обняла дочь и постаралась снова заснуть. Однако мысль, занозой засевшая в голове, не давала покоя: кто или что было в комнате дочери?

Кто-то, похожий на вампира из детской игры. Последнее предположение было настолько абсурдно, что Оливия отвергла его как нелепицу. Саре приснился кошмар. Ничего больше.

Господи, благодарю тебя за Сару…

Уже засыпая, она услышала скрип половиц в холле. Или ей показалось?.. Сна как не бывало, тревожное предчувствие сжало сердце. Оливия напряженно вслушивалась в тишину, но больше ничего не услышала.

Что ж, старые дома всегда поскрипывают, на то они и старые…

Когда они ушли, он еще долго прислушивался к удаляющимся шагам: вошли в ванную, теперь в спальню. Скрипнула постель – укладываются спать. Теперь, убедившись, что путь свободен, он быстро выбрался из-под кровати.

Он прошел по самому краю. Он стал терять мастерство. Такое с ним уже было. Давно. Очень давно.

К счастью, мамочки редко заглядывают в шкафы и под кровати.

От этой мысли он улыбнулся. Он чувствовал себя отлично. На редкость отлично.

Его план сегодня едва не провалился, зато он сам вошел во вкус.

Он еще встретится с малышкой Сарой.

И очень скоро.

Глава 21

Гранд-Айсл, Луизиана

17 июля 1974 года

Папочка, ты не мог бы побыть со мной, пока я не лягу спать, пожалуйста? Не уходи, а то мне страшно.

Голос Мэгги Монро звучал умоляюще. Она стояла в дверном проеме коттеджа, который они арендовали на время каникул в двух кварталах от побережья. На Мэгги была сиреневая пижамка в мелкий розовый цветочек, из широких коротеньких штанин торчали тоненькие, как у журавля, ножки. Со светло-желтым облаком курчавых волос девочка напоминала одуванчик.

Вине, ее отец, уже наполовину спустился по обшарпанным ступенькам крытого крыльца. Он должен уехать, а ей нужно отправляться в постель. Так он сказал. Обычно Мэгги не осмеливалась спорить с отцом: она и в лучшие-то времена его побаивалась.

Но еще больше она боялась оставаться одной в темноте в этой полуразвалившейся лачуге.

– Черт подери, Мэгги, тебе уже девять лет! Ты уже достаточно взрослая, чтобы побыть одной, пока меня нет!

Когда отец на мгновение остановился, бросив на нее взгляд через плечо, Мэгги поняла, что он раздражен, но еще не злится.

Мэгги с ужасом заметила тени, наползавшие на неряшливый клок травы перед коттеджем: она останется одна в сумерках, которые сгустятся, превратившись в полный мрак. Судорожно глотнув, она снова повторила:

– Ну, пожалуйста, папочка! Я быстро засну, обещаю. Я уже засыпаю…

– Если б я знал, что тебе нужна нянька, я бы не взял тебя с собой в отпуск. – Отец бросил на девочку сердитый взгляд, и Мэгги внутренне сжалась. Похоже, он начинает по-настоящему выходить из себя. – Отправляйся в постель, а я скоро вернусь, слышала?

Рывком распахнув дверь, которая с грохотом захлопнулась за ним, Винс ушел. Мэгги с потерянным видом наблюдала, как он садится в свой ярко-синий «Чеви Импала», заводит мотор и уезжает. Хорошо зная привычки отца, Мэгги не сомневалась, что он явится домой на рассвете, совершенно пьяный.

Ну почему ее мама все время повторяла, что отец мало времени проводит с дочерью? Именно поэтому она и оказалась здесь. Мама кричала об этом отцу при разводе, прямо в зале суда, а потом отец позвонил и сказал маме, что заберет Мэгги на летние каникулы и повезет в домик на берегу, который снимет для них двоих, и чтобы она больше не скулила, что он ничего не делает для дочери. Он тоже делает, а ей просто нравится скулить.

Правда, потом мама попыталась все изменить, сказав, что Мэгги не может поехать, но было поздно. Судья уже принял решение, и Мэгги пришлось отправиться с отцом.

Вчера, когда отец приехал, чтобы забрать ее, мама снова устроила обычную ссору, прямо во дворе, на глазах у соседей. Она кричала, что, благодарение богу, у нее хватило ума в конце концов развестись с ним и вышвырнуть его к чертовой матери из своей жизни. Этим все и кончилось. Отец быстро огляделся по сторонам – окна соседних домов были распахнуты, и за ними угадывались чужие глаза и уши, – прошипел сквозь зубы: «Сука!» – и сел в автомобиль. Мама обняла Мэгги, поцеловала в щеку и наказала как следует заботиться о себе самой, поскольку на отца рассчитывать не приходится. После этого девочке пришлось сесть в машину и поехать с отцом.

Сюда, в эту лачугу, где он на ночь оставляет ее одну. «Слушай, – заявил он дочери, – это же и мой отпуск тоже, так что нечего портить его дурацким хныканьем».

Двор тем временем погружался в сумерки, на глазах приобретая мрачный вид. Поежившись, девочка вернулась в дом, тщательно заперев за собой дверь. Если лечь спать прямо сейчас, не дожидаясь темноты, то, возможно, удастся уснуть, прежде чем наступит ночь. И тогда она ее не увидит и не будет бояться, что осталась ночью одна.

Быстро скользнув в спальню – общую с отцом, только он спал на раскладывающемся диване, – Мэгги юркнула в постель, свернулась в комочек и натянула одеяло на голову. Потом сообразила, что скоро стемнеет, а она не оставила в домике свет. Вскочив с кровати, Мэгги помчалась по комнатам, зажигая свет повсюду, и вскоре весь дом был залит ярким электрическим светом. Вернувшись, Мэгги снова юркнула в постель, свернувшись калачиком, натянула одеяло на голову и принялась молиться, чтобы скорее заснуть.

Постель отдавала затхлостью, словно кто-то давным-давно мочился в нее. Из-за этого запаха, духоты, неработающего кондиционера в кухне она вскоре почувствовала, что к горлу подкатывает тошнота. Но вставать и идти в ванную Мэгги боялась. Лучше остаться в постели и постараться думать о чем-нибудь очень приятном. Скажем, вообразить себя прекрасной сказочной принцессой, которая живет в волшебном замке на далеком острове и у которой есть друг единорог.

Когда Мэгги бывало особенно одиноко, она всегда вспоминала любимую сказку. И уже совсем скоро в образе принцессы Эллисон она, оседлав единорога, унеслась в заоблачную высь. Девочка и не заметила, как заснула.

Она не знала, сколько она проспала, но, похоже, достаточно долго, потому что отец был дома. Открыв дверь, он погасил свет и остановился около ее кровати.

– Папа? – С трудом разлепив глаза, Мэгги откинула с лица одеяло, радуясь глотку свежего воздуха.

Отец стоял совсем близко, глядя на нее сверху вниз. Мэгги хотела приподняться, сесть в постели, как вдруг отец набросился на нее, сунул в лицо какую-то влажную тряпку, отдающую бензином. Он не давал ей увернуться, одной рукой прижимая тряпку, а другой удерживая затылок. Задохнувшись, Мэгги рванулась изо всех сил, и на секунду ей удалось освободиться. Вскинув глаза на отца, Мэгги вдруг поняла, что это не он, а кто-то совершенно незнакомый.

Смертельный ужас придал ей сил, и девочка снова принялась вырываться.

Увы, сил оказалось явно мало. Через минуту глаза Мэгги закатились, и она обмякла.

Украсть из постельки малышку – вот высший восторг, высшая радость. Теплые и чистенькие, только что после ванной, они так сладко пахнут. Ему нравился этот запах. Детки чувствуют себя в безопасности внутри своих домиков, и их родители верят в это. А он так просто млеет от удовольствия, представляя ужас в глазах этих мамаш, когда поутру, заглянув в спальню, они обнаружат, что их малышки пропали. Вот эта, последняя, – ее мордашку он с полмесяца назад заметил на молочном пакете с броской надписью «ВЫ ВИДЕЛИ ЭТУ МАЛЫШКУ?». Воспоминания вызвали у него приступ хохота. Да, он ее видел. Но даже не подозревал, что сумеет заполучить ее так скоро.

Эта, похоже, может за себя постоять. Если так, то он получит еще больше удовольствия. Конечно, когда она проснется и поймет, где находится и что он собирается с ней сделать, весь бойцовский настрой мигом исчезнет. И все же ужасно занятно понаблюдать, как изменится выражение этой мордашки, когда она это поймет. Возможно, он подержит ее какое-то время в укромном местечке. Подержит, пока сам сможет вытерпеть, до последней минуты.

Какое наслаждение – пройти по краю пропасти, пока хватает сил.

Для него это высшее наслаждение. Он снова осклабился, направляя машину по ухабистой дороге в глубь штата, к месту назначения. Его игрушка заперта в собачьей клетке в задней части фургона. Судя по доносившимся оттуда звукам, к ней возвращается сознание.

– Мама, – слабо простонала девочка.

Радость моя, тебе больше никогда не увидеть твоей мамочки. Он улыбнулся в предвкушении. Следующая мысль еще сильнее развеселила его, плечи затряслись от хохота. Белый фургончик, который он вел, был слишком неприметен, так что не привлекал ненужного внимания.

Быть может, следует нанять кого-нибудь – пусть изобразит на нем смеющуюся детскую мордашку и напишет: «Монстры. Всегда к вашим услугам». Чтобы реклама отвечала реальности.

Будут от него шарахаться эти козлятки или нет?

Глава 22

Конец недели пролетел для Оливии незаметно. Дважды звонил Ламар Леннинг – сначала чтобы пригласить ее в кино в Батон-Руж, потом – пообедать или поужинать в его обществе. И оба раза Оливия отказалась. Затем позвонила ее подруга из Сент-Терезы Ли-Энн Хобарт, ныне Джеймс, которая жила в Ла-Анжеле и была замужем за аптекарем. Оливия пригласила ее к себе, чтобы повспоминать былое, и подруга приехала. В результате этого визита Оливия выяснила, что ее возвращение на плантацию Ла-Анжель – новость номер один в городе.

Остальное время она проводила с Сарой, а также заново знакомилась со своей семьей. То один, то другой из ее родственников заскакивали на ужин почти каждый день, а потому, если бы не случайные мелкие недоразумения, вечера в доме были весьма оживленными.

Уже в течение полугода Келли проходила химиотерапию: каждые три недели интенсивного лечения чередовались неделей отдыха. Сейчас шла именно неделя отдыха, и Келли была все время дома, стараясь восстановить прежние силы к тому моменту, когда, по ее словам, ей снова начнут вводить в вены отраву. Сет, напротив, дома почти не показывался. Оливия полагала, что он разрывается между работой и больницей, но это были только предположения. Дэвид с Кейтом были поблизости, устроившись в гостевом домике на неопределенный, как заметил Дэвид, период. Что означает «на неопределенный период», объяснил Кейт в отсутствие Дэвида: до того, как Большой Джон либо умрет, либо выздоровеет. Поскольку Дэвиду не нужно было больше ежедневно управлять рестораном, его затянувшееся отсутствие особого вреда делу не наносило.

Хлоя тоже часто отлучалась из дома, иногда отсутствуя с раннего утра до позднего вечера. Она занималась плаванием и теннисом, брала уроки игры на фортепиано и ходила в игровую группу – расписание было плотным. По настоянию Келли Сару тоже пригласили походить в игровые группы. Кэлли уверяла, что девочке понравятся друзья Хлои, но Сара наедине с матерью взмолилась, чтобы ее туда не отправляли. Она предпочитала не заводить новых знакомств, пока в этом нет крайней необходимости. Оливия не видела особых причин понуждать дочь к знакомству с местными детьми, полагая, что их пребывание на плантации Ла-Анжель надолго не затянется, а потому Сара осталась дома.

По вечерам девочки вместе играли в комнате Хлои. Дождь, регулярно зачастивший с понедельника, не позволил устроить новую охоту на светлячков. Сара вновь мирно спала ночью в своей комнате, а Оливия перестала бояться повторения ночного кошмара с вампиром – королем светлячков. Кошмары, даже если они приходили только во сне, слишком выматывали их обеих.

Хлоя устраивала время от времени неприятные сцены, но, поскольку Сара демонстрировала готовность исполнять все ее желания, девочки поладили между собой.

Оливия много времени проводила с дочерью и очень этому радовалась. Когда позволяла погода, они изучали окрестности, когда шел дождь – читали, а также частенько отправлялись в город в «Линкольне» Келли полакомиться мороженым и навестить любимые Оливией в детстве места.

Оливию годами терзало чувство вины перед дочерью, поскольку работа занимала все ее время, обделяя девочку. После школы Сара приходила к соседям и ждала там возвращения матери, но даже в те короткие часы, когда после работы они оставались вместе, всегда находились какие-то дела: приготовление ужина или уборка квартиры, принятие душа или стирка. Короче, обычная бесконечная рутина. Больше всего на свете Оливии не хватало времени. Свободного времени для своей дочери. А потому обычные прогулки, чтение и болтовня с девочкой казались ей осуществленной мечтой.

Они планировали вернуться в Хьюстон в пятницу. Оливия купила тур в Грейхаунд, и они должны были выехать из Нью-Роудс в шесть утра. В Хьюстоне они будут поздно вечером, заберут со стоянки у автостанции автомобиль и отправятся домой. У них еще останется конец недели, чтобы сделать необходимые покупки и подготовиться к школьным занятиям, которые начнутся в среду. А в восемь утра в понедельник Оливия выходит на работу.

Жизнь вернется в свое привычное русло, правда, с одним исключением. Теперь, когда отношения с семьей восстановлены, Оливия намеревалась наведываться в Ла-Анжель как можно чаще. Тем более, учитывая болезнь Келли и Большого Джона. Ей казалось, что годы отчуждения позади, и плантация снова превратилась для нее в отчий дом. В среду после обеда, возвращаясь домой, Оливия с Сарой попали под внезапно хлынувший проливной дождь. День выдался настолько жарким, что даже капли дождя, попадая на кожу, обжигали, казались горячими. Долина была затянута дымкой, воздух пропитался запахами влажной земли и жимолости. Они вышли из дома, чтобы собрать павлиньи перья. Найдя четыре пера с переливчатыми радужными узорами, Сара загорелась желанием собрать целую коллекцию.

Когда они, крепко взявшись за руки и громко смеясь, влетели под навес, их окликнули Келли с Кейтом, устроившиеся в креслах-качалках на верхней галерее. Над их головами по-прежнему стремились ввысь чучела двух фазанов, двадцать пять лет назад набитых и подвешенных к потолку Чарли. На полу между креслами стояла большая коричневая коробка из папье-маше.

– Давайте-ка к нам, обе, – поманила их Келли.

Промокшая, в простой майке, испещренной каплями дождя, Оливия чувствовала себя неуютно и готова была уклониться от приглашения. К тому же не прибавляли уверенности в себе и старые шорты, в которые она в целях экономии преобразовала видавшие виды джинсы. Но уклониться от общения с Келли она не собиралась, поэтому Оливия присоединилась к компании. Сара, так и не отпустившая ее руку, слегка уперлась, как бы сопротивляясь, и Оливия недоуменно взглянула на дочь.

– Можно мне пойти посмотреть мультики? – прошептала Сара.

Огромная тарелка спутникового телевидения позволяла обитателям Большого дома смотреть самые разнообразные телепрограммы, в том числе ту, где непрекращающимся потоком шли мультфильмы. Для Сары, которая в их доме в Хьюстоне была лишена такого удовольствия, здесь был настоящий рай. Она смотрела телевизор и вместе с Хлоей в ее комнате, и одна в гостиной.

– Ну конечно, малыш.

Оливия выпустила руку дочери, и та с благодарной улыбкой бросилась в дом.

– Фотографии смотрите? – Оливия подошла к Келли с Кейтом.

Вопрос можно было и не задавать: это было ясно и так. Они передавали снимки из рук в руки, оживленно переговариваясь. Учитывая, что Дэвид проводил много времени в больнице, Кейт, который, как и Оливия, был в этом доме персоной нон-грата, полностью располагал своим временем. Большую часть его он посвящал Келли, от которой не отходил ни на шаг. Похоже, они прекрасно проводили время в обществе друг друга.

– Взгляни, Оливия, я сохранила это для тебя. – Келли подняла глаза на подошедшую Оливию и жестом указала на стоявшую у ног коробку. – Мне казалось, что когда-нибудь тебе будет интересно на них взглянуть.

Оливия бросила взгляд на фотографию, которую протягивала ей тетушка: хорошенькая темноволосая женщина, улыбаясь, присела рядом с ангелообразной девчушкой в костюмчике с плиссированной юбочкой. Малышка крепко прижимала к себе куклу с соломенного цвета волосами – почти такую же по размеру, как она сама.

Эту куклу звали Виктория-Элизабет.

Оливия поняла, что смотрит на фотографию, на которой изображена она сама вместе с матерью.

Глава 23

На мгновение ей показалось, что она ступила на карусель, которая в один оборот перенесла ее назад во времени. Она даже почувствовала легкое головокружение. Изображение на фото расплывалось в глазах, и, когда ей удалось разобрать его, она испытала странное чувство – будто бы смотрит с фотографии, воплотившись в круглолицую малышку, которая с интересом взирает с изображения на саму себя, повзрослевшую.

Она даже почувствовала аромат духов матери – «Белый лен».

– Ты вылитая Селена, – с удовлетворением констатировала Келли, не отрывая глаз от фото. – Просто копия. И Сара, похоже, когда вырастет, станет такой же.

– Удивительное сходство, – согласился Кейт, переводя взгляд с Оливии на фотографию, которую держал в руке.

Оливии не хотелось брать в руки фотографию. Не хотелось ни смотреть, ни вспоминать. Инстинктивно она стремилась отстраниться, не сравнивать, сделать что угодно, лишь бы не касаться фотографии, которую протягивала ей Келли. Но это было бы глупо, мягко говоря. Это означало бы отречение от матери, от себя и в какой-то степени от Сары.

– И правда удивительно, – бесстрастно проговорила она, принимая фото из рук Келли.

Изображение было сделано «Полароидом», и краски от времени начали слегка выгорать. Оливия не могла заставить себя вглядеться в изображение матери с дочерью и перевернула фото. Запечатленные мгновенной фотокамерой в один из счастливых моментов их жизни, они еще не знали, что ожидает их впереди.

На обратной стороне, внизу, была надпись, сделанная черными чернилами. Мелкие, четкие буквы с легким наклоном вправо: «Ливви и я». И дата – 13 июня 1976 г.

Она узнала почерк матери. Оливия помнила его так же хорошо, как свое собственное имя.

В ушах зашумело, и на мгновение она испугалась, что сознание покидает ее. Ухватившись за резную спинку кресла, в котором сидела Келли, она устояла, сделав над собой усилие.

Что, черт побери, с ней происходит? Разве не она так тосковала, что у нее не осталось ничего, напоминающего о матери? Разве не она бесконечно сожалела, что ничего не взяла с собой, кроме чемодана с одеждой, когда бежала с Ньюэллом? Оливия оставила все – от любимого плюшевого медвежонка и прочих зверушек, обитавших в детской, до значка об окончании школы. Тогда это все казалось второстепенным. Единственное, что имело значение, был Ньюэлл.

Господи, какой же она была дурочкой!

Но даже в те годы, когда плантация Ла-Анжель была ее домом, вещественных напоминаний о матери осталось не так уж много. Все, от фотографий до одежды Селены, после ее смерти вскоре куда-то исчезло.

«С глаз долой – из сердца вон». Оливия услышала это выражение тогда же, хотя и не помнила, от кого и в каком контексте. Возможно, это был ответ на какой-то ее вопрос. Теперь уже не вспомнить.

Выкинула ли она, веселая пухленькая малышка со снимка, боль из своего сердца? До возвращения в Ла-Анжель Оливия, не задумываясь, сказала бы «да».

Теперь же выяснилось, что она ошибалась. Быть может, рана и затянулась, но боль осталась. Возможно, нужно было увидеть фотографии, поговорить о матери, ощутить реальность ее жизни и смерти, чтобы начать наконец выздоравливать по-настоящему?

– С тобой все в порядке, Оливия? – спросил Кейт, бросив на нее встревоженный взгляд.

– Все нормально. Просто и в голову не приходило, что снимки сохранились. Мне казалось, их все выбросили. – Собравшись с духом, Оливия перевернула фотографию, заставив себя взглянуть на изображение объективно. Сходство невероятное, подумала она. Как будто она смотрит на свое изображение с трехлетней Сарой.

– Ну что ты, золотко, неужели ты думаешь, что я позволила бы их выбросить? – укоризненно покачала головой Келли, – Они твои. Все эти годы хранились на чердаке. Там же и твои вещи – все до единой. Все-все, что осталось в твоей комнате в тот день, когда ты уехала. Все лежит в коробках. Я их сама убирала.

– Ты?.. – Оливия взглянула на тетушку, затем недоверчиво улыбнулась. – Не могу поверить… После того, как я… После моего отъезда… Спасибо. Спасибо, что сберегла фотографии мамы. – Она снова посмотрела на фото, потом на Келли. – Ты знаешь, мне необходимо было увидеть их.

– Оливия, может, ты присядешь и посмотришь их вместе с Келли? – Кейт поднялся, освободив для нее кресло-качалку. Оливия хотела возразить, но он лишь отмахнулся: – Неужели ты думаешь, что я доверю приготовление обеда Марте, как бы хорошо к ней ни относился? Не забывай, я ведь гений кулинарии.

Он явно шутил, но Оливия уловила в его словах серьезные нотки. Она вспомнила, что Кейт учился на шеф-повара и познакомился с Дэвидом, когда они работали в одном из ресторанов Нью-Орлеана – один официантом, другой поваром.

Кивнув на освободившееся кресло, Кейт исчез в доме, оставив Оливию заниматься тем, чем ей заниматься не хотелось: изучать старые снимки и погружаться в воспоминания, связанные с ее матерью.

Она не была к этому готова. Это стало ясно, потому что один лишь взгляд на фото матери вызывал боль.

Через силу она нагнулась к коробке, извлекла из множества фотографий одну, в серебряной рамке. Свадебное фото: мама в подвенечном наряде цвета слоновой кости с букетом розовых орхидей и фрезий. Рядом с ней Джеймс Арчер – высокий, светловолосый, красивый, в темно-синем костюме с орхидеей в петлице, лучезарно улыбающийся в камеру. На ковре у их ног – малышка в розовом платьице, белых башмачках и с веночком из мелких розовых цветов на темных коротких волосах.

Эта малышка – она, Оливия.

В слепящем озарении Оливия вспомнила: когда-то эта фотография красовалась на почетном месте – ночном столике у кровати матери, и снова ей стало не по себе.

– Ты знаешь, что Селена познакомилась с Джеймсом, когда работала в «Боутуорксе»? – простодушно напомнила Келли.

Не в силах вымолвить ни слова, Оливия лишь покачала головой. Фотография в руке вдруг показалась на удивление тяжелой. Положив ее на колени изображением вверх, Оливия откинулась на плетеную спинку кресла. Она вспомнила ту спальню, расположенную наискосок через холл от детской, точнее, бывшей детской, в которой сейчас спала Сара. Спальня родителей была на другой стороне, и Оливия частенько прибегала к ним по утрам, прыгала в их постель и удобно устраивалась между ними. Мама обнимала ее, а отчим смеялся…

Стены в спальне были выкрашены в розовый цвет – ее любимый. Сара тоже любит этот цвет. Наверное, и мама его любила, иначе зачем бы она оформила комнату, которую делила с мужем, в женственно-розовые тона.

– Точно-точно. Она из Гранд-Кейлоу, видишь ли.

Келли нахмурилась. Лицо Оливии было обращено к ней, она прекрасно видела тетушку, но казалось, будто смотрит на нее сквозь стекло. По-прежнему сидя в кресле, откинувшись на спинку, Оливия сложила руки на коленях, едва касаясь фотографии. Она ощущала странную слабость, казалось, что малейшее движение, потребует от нее неизмеримых усилий. Наверное, еще и бледна, как смерть.

– Ты хочешь послушать, как все было. Оливия?

Усилием воли Оливия заставила себя пошевелиться, склонившись над снимком. Мама казалась такой юной, на несколько лет моложе, чем она сейчас. Оливия так мало о ней знала…

«Ливви и я». Слова с оборота снимка вертелись в голове, звучали так по-домашнему, так уютно. Уютной была и вся их с матерью жизнь. Исполненной веселья, тепла и любви.

Внезапно кольнуло сердце. Хотя острота воспоминаний и была утеряна, эмоции, которые они вызывали, пробивались наружу неудержимо и властно.

– Ну, конечно, хочу, – отозвалась. Она должна все знать. Ей вдруг стало крайне важно узнать все, что только можно, о прошлом матери.

Келли кивнула и приступила к рассказу:

– Я не знала твоего настоящего отца, но Селена говорила, что он рыбачил – ловил креветки – и погиб при аварии на борту лодки месяца за два до твоего рождения. Твоя мама осталась ни с чем – ни денег, ни дома, ни работы, ни семьи, на которую можно было бы рассчитывать. Она приехала в Ла-Анжель, потому что здесь, в «Боутуорксе», работала обившицей мебели ее подруга. Та попросила Большого Джона подобрать работу и для Селены Шенье, и тот согласился. Мой муж, Майкл, к тому времени уже несколько лет как умер, и управление делами на «Боутуорксе» перешло к Джеймсу, как старшему брату. Однако Большой Джон еще многое держал в руках, и именно он взял на работу Селену. В общем, Джеймс был сражен наповал. Ему было наплевать, что Селена ждала ребенка от другого, что он был намного старше ее, что его мать – прости, дорогая! – сочла это решение браком по расчету, наплевать. Он влюбился по уши. Когда ты родилась, он постоянно приезжал к вам в маленький домик на Крокодайл-стрит, где Селена снимала комнату у какой-то старушки, приносил вещи для малышки и уговаривал Селену выйти за него замуж. Наконец она согласилась, и через три месяца они поженились.

Келли задумалась, умолкла. Казалось, что она целиком ушла в воспоминания.

– Думаю, его матушку, Маргарет, едва удар не хватил. Ты же помнишь, какая она была гордячка! Должна признаться, что Маргарет, да и Белинда тоже, в те годы, да и позже, были не слишком любезны с твоей матерью. Мне всегда казалось, что Белинда ревнует к Селене. Она была такой молодой, такой хорошенькой! Ну, просто фея! По-моему, это в ней Джеймсу и нравилось больше всего. В ней чувствовалась жажда жизни. После свадьбы они жили счастливо. Селена души в тебе не чаяла, а Джеймс относился к тебе, как к своей родной дочери. Когда твоей матери не стало, он был безутешен.

Келли замолчала и виновато взглянула на Оливию, словно опасаясь, что слишком много всего наговорила. Через мгновение она продолжила уже другим, извиняющимся тоном:

– Джеймс так изменился после ее смерти! Не знаю, помнишь ли ты, каким он был до того, но после… Совсем замкнулся, ушел в себя. Мне казалось, он мечтает о смерти, чтобы снова встретиться с Селеной. Ну, и через пару лет встретился…

Келли замолчала, закусив губу и устремив взгляд на Оливию.

– Оливия, меня все время мучает мысль, что я мало сделала для тебя после смерти Селены. Но тогда была жива Маргарет – твоя бабушка! – и я не смогла заменить ее. Ты же знаешь, какой властной она была! Ей хотелось воспитать тебя в соответствии с ее представлениями о том, какой должна быть настоящая леди. Она и Джеймса подчинила себе, заставив следовать своим желаниям. Джеймс оставался ее сыном и после смерти Селены не осмеливался преступить границы, которые она возвела для него. Они были излишне строги с тобой и… и не слишком ласковы, мне кажется, после Селены – ну, ты была и солнцем, и луной, и звездами для твоей матери. Должно быть, тебе было трудно свыкнуться с этим. Когда я сейчас думаю о прошлом, мне горько, что я не сделала все возможное, чтобы помочь тебе.

– Пожалуйста, не переживай из-за этого. – Оливия ласково коснулась руки тетушки. Кожа на руке была сухой и тонкой, словно папиросная бумага. – Ты всегда была добра ко мне, даже когда я этого не заслуживала. Я уверена, ты сделала все, что могла.

– Могла бы и больше. Жаль, но что уж тут. – Келли сдержанно улыбнулась, сжав рукой руку Оливии. – Знаешь, болезнь заставляет задуматься над прожитым. О том, что ты сделал в этой жизни, а что нет. То, чего не успел, ранит всего больнее. Наверное, мне бы стоило второй раз выйти замуж, завести еще детей. Следовало бы лучше относиться к тебе.

– Тетушка… – Оливия крепче сжала ее руку, уловив в словах немолодой женщины горечь. – Иногда мне кажется, что жизнь строится по своим собственным законам, независимо от нас. Не будь я такой своевольной, я не убежала бы с Ньюэллом. Но, не убеги я с Ньюэллом, у меня не было бы Сары. А Сара – это лучшее, что есть в моей жизни. И я ни секунды не сожалею ни об одном мгновении, ни об одном сделанном поступке, раз это привело к появлению моей девочки.

– Я рада, что ты так считаешь, дорогая. – В голосе Келли мелькнуло сомнение, но глаза увлажнились.

Белая «Мазда Миата» с откинутым верхом промчалась мимо подстриженных деревьев, живой изгороди у лужайки и свернула на подъездную дорогу так резко, что шины взвизгнули. Когда машина пронеслась мимо них и исчезла за домом, Келли смахнула набежавшие слезы, выпустила руку Оливии и неожиданно проворно поднялась.

– Ну ладно, какой толк в этом самобичевании? Это Мэлори с Хлоей. Пойду узнаю, как они съездили по магазинам. Приходи следом, когда будешь готова.

– Хорошо. – Оливия осталась в качалке, проводив Келли взглядом.

С тех пор, как она узнала о ее болезни, Оливия задавалась вопросом, что в ее ироническом отношении к обстоятельствам напускное, а что – нет. Сейчас, когда ей приоткрылась возможность заглянуть в колодец страха, боли и сожаления, скрытых под обычными манерами Келли. она испытала к тетушке только еще большее уважение. Келли справлялась с раком так же, как справлялась с любым другим ударом судьбы, которые выпали на ее долю в этой жизни. Просто продолжала жить. По мнению Оливии, это и называется отвагой.

Дождь прекратился, хотя грозовые облака все еще вздымались на горизонте огромными лиловыми горами. Звук мерно падающих с карниза капель действовал на Оливию успокаивающе. Звенели цикады, птицы пели на все голоса. На зеленой лужайке, от которой поднимались испарения, сверкали серебристые лужицы. Из зарослей около утеса показались павлины и принялись вышагивать по траве, видимо, в поисках дождевых червей, выползших на поверхность. Оливия лениво наблюдала за птицами, ее пальцы снова покоились на глянцевой поверхности фотографии, которая лежала у нее на коленях. Тихий скрип кресла-качалки, раздававшийся при каждом ее движении, навевал ощущение покоя.

Чуть позже она внимательнее отнесется к содержимому коробки, а сейчас ей хотелось сосредоточиться просто на бытии.

– Ненавижу тебя, ненавижу, ненавижу! – Истошный вопль, нарушивший мирную тишину, сопровождался звоном разбившегося стекла.

Оливия от неожиданности вскочила, испуганно оглянулась. Дверь на веранду распахнулась, оттуда вырвалась Хлоя, и не успела дверь захлопнуться, как девочка, во все горло продолжая кричать: «Ненавижу!», уже мчалась вниз по ступенькам с такой скоростью, словно за нею гналась свора собак.

Прежде чем Оливия сдвинулась с места, Хлоя слетела вниз по ступенькам, пересекла лужайку и помчалась по тропинке, спускающейся к озеру, высоко вскидывая ноги, словно газель. Белокурая грива волос развевалась за ее спиной.

Глава 24

Хлоя Арчер, немедленно вернись! – Мэлори появилась в дверном проеме, мягко говоря, не в лучшем виде. С одной стороны ее элегантная золотистая стрижка, обильно смоченная, плотно прилегала к голове, а вода капала на льняное золотисто-желтое платье, тоже изрядно намокшее. Лицо пылало, глаза излучали ярость. – Хлоя Арчер!

Дверь за ее спиной захлопнулась, и Мэлори рванулась к краю веранды следом за убегающей девочкой. Хлоя, даже не подав вида, что слышит ее, сбежала по ступенькам, вырубленным вдоль утеса, и исчезла из виду.

Несколько секунд Мэлори стояла, сжав кулаки, бессильная предпринять что-либо, и глядела ей вслед. Затем, развернувшись на высоких каблуках элегантных бежевых туфель, внезапно обнаружила присутствие Оливии.

– Это не ребенок, а настоящее отродье! Худшее, что я видела в жизни, – прошипела она сквозь зубы, встретившись взглядом с Оливией.

Дверь снова распахнулась, и на веранде появилась Келли. Гневный взгляд Мэлори обратился к ней.

– Мэлори, мне так жаль! – успокаивающе проворковала Келли, направляясь к разъяренной будущей невестке. – Дорогая, Хлоя не должна была так поступать, но…

– Но что?.. – Мэлори все еще с трудом выдавливала из себя слова. – Она не должна была так поступать, и точка! Она швырнула в меня вазой с цветами только из-за того, что я показала ей картинку из журнала, на которой были платья подружки невесты. Я подумала, что оно бы ей подошло. Если бы я не пригнулась, она убила бы меня! Ее нужно показать психиатру!

– Ну что ты, Мэлори! Она, конечно, трудный ребенок… Да еще в переходном возрасте…

Рука Келли потянулась к мокрым волосам и платью Мэлори, и та на мгновение закрыла глаза. Казалось, она собралась с силами, сделала глубокий вдох и только после этого открыла глаза.

– Я все понимаю. – Теперь голос Мэлори звучал спокойнее. – Поверьте мне, Келли, я стараюсь быть снисходительной. Стараюсь подружиться с ней. Я полностью перекроила свое расписание за последний месяц, чтобы мы почаще были вместе. Я беру ее играть в теннис. Вожу в бассейн. На уроки музыки. Сегодня днем я отменила важную поездку в Батон-Руж – осмотреть имение ценой в полмиллиона долларов лишь для того, чтобы купить вместе с ней все необходимое для школы. Я стараюсь изо всех сил, Келли.

– Я знаю, дорогая. – Келли сочувственно покивала головой и снова заворковала: – Пойдем, дорогая, высушим одежду, а потом подумаем, что нам делать. Падчерица – это очень непросто…

Келли встретилась глазами с Оливией, в ее взгляде была просьба о поддержке. Оливия догадалась, что ее просят посмотреть, где Хлоя, и понимающе кивнула. В глазах Келли мелькнуло облегчение, и она прошествовала с все еще разгневанной Мэлори в дом.

Положив в коробку фотографию, которую все это время держала на коленях, Оливия спустилась по ступенькам. Она с неохотой отправилась выполнять немую просьбу Келли. Хлоя – не ее ребенок, и ребенок не самый легкий. Как, по мнению Келли, она может справиться с девочкой, когда ее собственный отец, бабушка и будущая мачеха не могут этого?

С другой стороны, сейчас некому отправиться за Хлоей, а у нее, Оливии, – восьмилетняя дочь и соответствующий материнский опыт. Конечно, ее Сара – совершенно другая. Сара ни разу в жизни не выкидывала ничего подобного.

А вот с самой Оливией такое случалось. Оливия припомнила вспышки ярости, которые она направляла на бабушку, Келли, даже на Сета. Сара никогда так агрессивно не проявляла своих эмоций, а вот Оливия могла.

Поднявшись на вершину утеса, где они оказались с Сарой по пути домой, Оливия смотрела невидящими глазами на серебристую гладь озера, расцвеченную лиловыми пятнами водяных гиацинтов, и вдруг пришла к неожиданному выводу.

Хлоя была строптивой, своенравной девочкой, но и она, Оливия, в ее возрасте, и даже старше, была точно такой же.

Потому что ощущала себя нелюбимой, никому не нужной. Это открытие поразило Оливию до глубины души. Дело именно в этом. После того как умерла мать, Оливия ни разу больше не почувствовала себя любимой.

И именно поэтому вела себя так вызывающе.

Ступеньки на склоне утеса были мокрыми, а значит – Оливия это точно знала, – скользкими. Она осторожно спустилась по ним и так же осторожно пошла, обходя лужи, вдоль тропинки, уводящей к озеру. Она вспомнила фразу из какого-то фильма про Индиану Джонса: «Змеи? Почему именно змеи?» Из всех мест, куда могла отправиться Хлоя, почему нужно было выбрать именно озеро?

Потому что такова жизнь. Не важно, как сильно ты стараешься уйти, убежать, не важно, сколько углов тебе удалось обойти, в конце концов ты обязательно окажешься лицом к лицу с самим собой.

Оливия услышала приглушенные рыдания девочки и замедлила шаг. Она догадалась, где нужно искать Хлою. Любой ребенок, выросший в этом имении, прекрасно знал об этом уступе. Его нельзя было назвать пещерой – просто углубление на лицевой стороне утеса. Примерно пяти футов глубиной и шести – в ширину, с неровной, изогнутой скалистой «крышей», возносящейся еще футов на двенадцать вверх. Особую привлекательность этому укромному местечку придавали заросли виноградных кустов. Переплетенные аетви закрывали вход, словно занавес, скрывая от любопытных взглядов само убежище. Если человек не знал о существовании этого уступа, он в жизни бы о нем не догадался.

Теперь, обнаружив девочку, Оливия приостановилась, задумавшись. Подойти к ней – не важно, с сочувствием или с нотацией, – означало бы провал всего замысла. В таком состоянии Хлоя не допустит вторжения.

Значит, приближаться не стоит.

Постоянно прислушиваясь к звукам, доносящимся из укрытия, Оливия быстро принялась за работу. Она собрала в стороне от тропы, прямо напротив укрытия, немного веточек и камней и принялась что-то выстраивать. А еще при этом начала что-то напевать.

Оливия никогда не отличалась слухом и голосом. Она знала об этом давно, еще с седьмого класса, когда принимала участие в ежегодном музыкальном фестивале в школе Сент-Тереза и была высмеяна собравшимися. Однако сейчас от нее вовсе не требовалось особых вокальных данных. Достаточно было просто привлечь к себе внимание одного несчастного ребенка, да так, чтобы девочка не заподозрила, что это сделано специально.

– «Жил-был веселый Джимми…» – тихо начала Оливия. Затем припомнила еще несколько куплетов. Когда она приступила к припеву «Колокольчики звенят…», кто-то хлопнул ее по плечу. Назвать это дружеским приветствием у Оливии язык бы не повернулся, но тем не менее это можно было считать призывом к общению.

Прервав пение, Оливия обернулась, изобразив на лице крайнее изумление:

– Хлоя? Привет! – Она сделала вид, что не заметила припухших глаз девочки и все еще вздрагивающей нижней губы, а также ничего не знает о разыгравшейся ранее в доме сцене.

– Что это ты делаешь? – Вопрос прозвучал резко, даже слегка враждебно, но явно заинтересованно. Взгляд девочки впился в четырехугольную конструкцию из камней и глины, которую Оливия соорудила возле тропинки.

– Крышу возвожу, – отозвалась Оливия, продолжая укладывать веточки так, что верхние концы их перекрещивались над одной потолще, которую она уложила горизонтально. Получалось что-то, и вправду похожее на крышу.

– А что это будет?

Зачерпнув пригоршню глины, Оливия шлепнула ее на вершину сооружения. Руки у нее были перепачканы по локоть, брызги глины – она почувствовала – долетели даже до щеки, но Оливии сейчас было не до этого. Кинув через плечо очередной взгляд на девочку, она заметила, что, несмотря на недавние слезы, Хлоя явно заинтригована.

– Домик феи.

– Фе-еи? – Вопрос был сама ирония.

– Ага-а. В детстве я часто строила такие домики. После дождя лучше всего. Много мокрой глины, и легче строить. А когда начинает темнеть, феи выходят на прогулку и…

– Фей вообще не бывает! – На этот раз сарказм был такой силы, что должен был сокрушить Оливию намертво.

Она передернула плечами:

– Откуда ты знаешь?

– Знаю, и все, – упрямо сказала Хлоя.

Оливия еще раз пожала плечами, не прекращая замазывать глиной стены домика.

– Когда мне было столько же, сколько сейчас тебе, меня часто обижали. Я убегала и начинала строить волшебный замок для фей. Я строила его так, чтобы можно было увидеть из окна спальни. А потом ложилась в кровать и ждала, когда появятся феи. И они приходили.

– Фе-и? – Слово просто сочилось сарказмом.

– Ну, – сдалась Оливия, – появлялись какие-то светящиеся существа. Я видела огоньки, витающие над замком, они влетали в окна и вылетали обратно.

– Да это были обыкновенные светлячки! – уверенно заявила Хлоя.

– Может быть, – согласилась Оливия, закончив возиться с крышей и принявшись вытирать руки влажными листьями. – Но я воображала, что это феи.

– Какая глупость – что-то воображать!

Оливия покачала головой, поднялась и принялась разглядывать свое творение с нескрываемой гордостью. Рядом с тропинкой появился аккуратный маленький домик, примерно в фут высотой, сложенный из камней, веточек и глины.

– Тут ты не права, Хлоя. Если ты умеешь воображать, то сможешь все. Сможешь стать тем, кем хочешь. Или получишь то, что хочешь. Я, например, любила воображать, что могу летать. Я ложилась на спину на траву около дома, смотрела на облака и воображала, что могу улететь туда, где… – внезапно Оливия умолкла. Она против воли возвращала к жизни давно забытое. Голос ее смягчился: – На небо, где могу встретиться со своей мамочкой.

Как ей тогда хотелось, чтобы игра стала реальностью!

– Сколько лет тебе было, когда умерла твоя мама? – Моментально забыв про свои горести, Хлоя смотрела на нее, задрав голову. Казалось, ей было действительно интересно.

– Шесть, – ответила Оливия, стараясь отделаться от странного чувства, будто она опять стала ребенком. А ей сейчас нужно было сосредоточиться на Хлое, проявить родительскую мудрость.

– Мне было шесть, когда моя мама снова вышла замуж, – сказала Хлоя, и неожиданно ее нижняя губа снова начала дрожать. – Так я и попала сюда. После этого я стала ей не нужна.

В глазах Хлои стояли слезы. Следуя внезапному импульсу, Оливия обняла девочку и прижала ее к себе. О чем немедленно пожалела. Хлоя рывком высвободилась и уставилась на нее.

– Хватит притворяться! – воскликнула она, меняясь в лице.

Прежде чем Оливия сообразила, что она собирается сделать, Хлоя подняла ногу и опустила ее на крышу только что построенного домика. Затем она развернулась и побежала обратно вверх по тропе.

По крайней мере, думала Оливия, печально разглядывая остатки своего творения, Хлоя побежала по направлению к дому.

Только оглянувшись вокруг, Оливия вдруг поняла, что она очутилась совсем одна в том самом месте, где ни за что не хотела бы оказаться: меньше чем в двадцати футах от берега озера, где утонула ее мать. Ей стало страшно, как бы она ни внушала себе, что бояться абсурдно.

Беги… Она ясно слышала шепот, хотя не могла определить его источник. Как завороженная внимая этим звукам, она словно бы приросла к месту. Убегай. Беги прочь.

Примерно с минуту Оливия, не отрываясь, смотрела на озеро, пока наконец не поняла. Конечно, слова звучали в ее голове. Да, она уже слышала эти голоса, когда они с Сарой шли через лес в ночь возвращения домой. Но сейчас не было никаких потусторонних сил, взывающих к ней с глади воды. Никакие призраки не общались с ней в эту минуту.

Это говорил ее страх, и, когда Оливия осознала это, она приняла решение: пришло время заставить этот страх замолчать.

Глава 25

Оливия вскрикнула от неожиданности, попыталась вывернуться из сильных рук, оступилась и непременно шлепнулась бы прямо в грязь, если бы кто-то не поддержал ее.

– Какого черта ты тут делаешь?

Обернувшись, насколько это было возможно в ее положении, она увидела Сета. Судя по тому, что его прямые густые брови почти сошлись у переносицы, а глаза сверлили ее, Сет был вне себя. И взгляд, и голос его одновременно были злыми, удивленными и встревоженными.

– Что я делаю? – Оливия почувствовала, что паника, охватившая ее в тот момент, когда ее неожиданно схватили сзади, исчезла так же внезапно, как и появилась. – А ты что делаешь, подкрадываясь так неожиданно? Я чуть богу душу не отдала!

– Ты что, не слышала, как я тебя звал? – удивился Сет. – Я орал во все горло, а ты продолжала двигаться, как лунатик. Шла прямиком в это чертово озеро, как будто… Что ты, черт тебя подери, надумала?

Сет прерывисто дышал, как после бега, и даже стойкий загар не мог скрыть красных пятен, проступивших от гнева на его лице. Оливия не могла отвести от него глаз, не понимая, о чем он говорит, не вникая в смысл его слов. Он продолжал свирепо взирать на нее, пронзая синими глазами и сжав губы, а тело ее неожиданно отозвалось возбуждением.

– Я спросил, что ты собиралась сделать? – В его словах звучала такая ярость, что она удивленно распахнула глаза. Оливия вдруг поняла, что боится его, а он от этого только больше злится.

– Просто попыталась избавиться от своего извечного страха перед озером, – жалко пролепетала она. – А ты что решил? Что я решила утопиться?

Она старалась, чтобы вопрос прозвучал иронично, но по молниям, сверкнувшим в его глазах, угадала правду.

– Ты и вправду так подумал?.. – Она хмыкнула и тут же поняла, что он готов смешать ее с грязью под ногами. Подбородок его отяжелел, глаза потемнели, он молча поднял ее, возвращая в исходную позицию, и тут же убрал руки, убедившись, что она твердо стоит на ногах.

– В следующий раз, отправляясь гулять, бери с собой кого-нибудь. Полный идиотизм ходить на озеро в одиночку. – Взглянув под ноги, он зло добавил: – Всю жизнь от тебя одни только неприятности!

Оливия проследила за его взглядом. Как и она сама, Сет по щиколотку увяз в жидкой грязи, но в отличие от нее одет был, как на прием – в синий костюм, белую рубашку с красным галстуком и дорогие ботинки, в настоящий момент почти скрытые в прибрежной тине.

– Ой, как же… – начала было она, но, встретившись с ним взглядом, осеклась, но все-таки нашла в себе силы добавить: – Я правда очень признательна тебе, что ты пошел следом.

– В следующий раз я постараюсь не вмешиваться, – отозвался Сет с таким кислым видом, что Оливия не удержалась от улыбки. Он взглянул на нее по-прежнему мрачно, но в уголках губ уже начинала играть усмешка. – Оливия, у тебя что, шило в заду?

– Спасибо за комплимент.

Сет осторожно шевельнулся, всколыхнув грязную жижу, повернулся, поднял перемазанную тиной ногу, с которой стекала вода, и осторожно сделал шаг к берегу. Это движение сопровождалось звуком, похожим на чавканье, и запахом тухлых яиц. Он повторил манипуляцию второй ногой. Еще один шаг – и правая нога Сета ступила на твердый берег, а вот левой явно не повезло. Вытянув ее из трясины, он чертыхнулся, и Оливия заметила, что вызволение ноги стоило ему ботинка.

– Мне очень жаль… – повторила она, понимая, что ее сочувствие может только разозлить его.

Встретившись глазами с Сетом, она заискивающе улыбнулась. Он мрачно посмотрел на нее, затем, чертыхаясь, шагнул обратно, нагнулся и запустил руку в тину, пытаясь нащупать ботинок. Оливия тем временем захлюпала к берегу. За свои тенниски она не переживала. Выбираясь на твердую почву, перемазанная тиной по самые икры, она обернулась взглянуть, как там Сет. Заметив на ноге комара, Оливия рассеянно прихлопнула его, не сводя глаз с Сета. Он выпрямился, держа в руках ботинок, и двинулся вперед, легко преодолевая сопротивление трясины.

Глина испортила его красивый костюм, с ботинка, который Сет держал в руке, стекала вода, а над головой кружил рой мошкары. Когда он оказался на берегу, отмахиваясь свободной рукой от мошкары и чертыхаясь себе под нос, Оливия заметила, что он едва сдерживается. И это было понятно.

Она хотела выразить ему сочувствие, но побоялась вспышки его гнева.

– Я пришел сюда искать Хлою, – сказал Сет, останавливая на ней мрачный взгляд. – Ты видела ее?

Оливия кивнула, не зная, что именно ему известно о проступке дочери. Возможно, известно немало, если он отправился на берег озера на поиски девочки.

– Я поговорила с ней пару минут, а потом она убежала – думаю, отправилась домой.

Сет недовольно фыркнул, положил ботинок на землю и попытался попасть в него ногой. Ботинок был скользким, грязным, мокрым – таким же, как обе штанины брюк и правый рукав пиджака.

– Кажется, она запустила вазой с цветами в Мэлори.

– Я знаю.

Взгляд, которым он наградил Оливию, не сулил Хлое ничего хорошего.

– Не знаю, то ли выдрать ее как следует, чтобы памятно было, то ли показать психиатру. Мэлори склоняется к последнему. – Он неожиданно улыбнулся, сверкнув белизной зубов на загорелом лице. – По крайней мере, это ее слова. Но я бы выбрал порку.

– Сет, ты шутишь!

– Шучу? – Ответ прозвучал мрачновато.

Они зашагали к тропинке, и, когда проходили подлесок, Сет протянул руку, чтобы поддержать Оливию за локоть. Рука его оказалась скользкой и мокрой, и она вздрогнула, отшатнувшись, и уставилась на него широко открытыми глазами.

– Извини, – проговорил он, отдергивая руку. В глазах загорелись смешливые огоньки. – У нас сегодня к ужину полный дом гостей. Мэлори, ее мамаша, Дэвид с Кейтом, Чарли с Белиндой, Филипп с Конни. Это его жена, не знаю, знакомы ли вы. А также их дети и Карл. Ах, да, еще Айра. Боюсь, это еще не все.

– О боже правый… – охнула Оливия.

– Вот-вот, и я так же думаю. Можешь представить мою радость, когда я пришел домой и узнал, что моя дочь снова нас опозорила. А теперь мне предстоит посмотреть в глаза будущей теще и объяснить ей, как я дошел до такой жизни. Только и жди, чего еще интересненького выкинет эта семейка.

Они подошли к тропинке, и, едва вышли из густых зарослей, Сет снова автоматически протянул руку, чтобы поддержать Оливию. Вспомнив ее недавнюю реакцию, Сет усмехнулся и отдернул перемазанную глиной руку. Оливия двинулась впереди, Сет – следом.

– По какому поводу такой сбор? – спросила она, не оборачиваясь, отводя глаза от разрушенного домика фей. Она ничего не сказала о разыгравшейся между ними сценке. Сет и так достаточно зол на Хлою.

– Чарли хотел собрать семейный совет, чтобы обсудить возможные варианты лечения Большого Джона. А матушка Мэлори, очевидно, поедет за покупками для школы вместе с Мэлори и Хлоей. Мэлори она нужна для моральной поддержки, как она говорит, при общении с моим испорченным, капризным и абсолютно невоспитанным ребенком. Понятно, Мэлори была вне себя, когда говорила это. Я уверен, что на самом деле она так не думает.

– Сет…

Оливия резко обернулась и застала Сета врасплох. Выражение его лица в это мгновение неуловимо изменилось. Казалось, злость исчезла, но Оливия не смогла бы точно определить, что пришло ей на смену. Глаза его оставались жесткими и холодными. Оливия открыто встретила его взгляд.

– Тебе никого не напоминает Хлоя? Уголок его губ слегка дрогнул:

– Линду Блэр[2].

– Сет!

Он рассмеялся.

– Ну ладно, это наверное, слишком. Кого ты имеешь в виду?

– Себя.

Он изобразил на лице ужас:

– Боже правый! Я бы предпочел Линду Блэр.

– Сет, я серьезно.

– Я тоже.

– Прекрасно! – Развернувшись, Оливия зашагала прочь. – Если ты настолько тупоголов, что не хочешь выслушать…

– Ливви, Ливви…

Он остановил ее, обхватив обеими руками. Глина на руке еще не подсохла, но ее это больше не интересовало. Оливия почувствовала злость. Он никогда не слушал ее и слушать не будет! Он всегда считал, что его мнение непоколебимо.

– Оливия. – Сет развернул ее лицом к себе, все еще не выпуская из рук. В глазах его и на губах играла улыбка. – Подожди. Скажи, что может быть обшего между тобой и моей дочерью?

– То, что она считает, что ее никто не любит, – медленно проговорила Оливия, поднимая на него глаза. Она хотела бы выразиться мягче, но вновь давшее о себе знать чувство обиды воспротивилось этому. Она видела, что Сету не понравились ее слова. На мгновение руки его сжались, едва не причинив ей боль, глаза широко распахнулись. Губы исказила гримаса.

– Что за бред… – процедил он.

Оливия почувствовала, что еще больше выходит из себя:

– Ты так считаешь?

– Да, считаю. Что ты хочешь сказать этим «ее никто не любит»? Я люблю ее, мама ее любит и…

– А как она об этом узнает? Я здесь уже неделю, Сет, и что я вижу – то ты спешишь на работу, то в больницу, то еще куда, совершенно о ней не думая, а когда вы наконец встречаетесь, ты либо воюешь с ней, либо воспитываешь. Ты считаешь, это похоже на любовь? Тетушка Келли и вправду с ней добра, но она смертельно больна и не может уделить ребенку столько сил, сколько необходимо. Марта в ней души не чает – но Марта ей не родня. Мэлори… О Мэлори я даже заикаться не хочу. А ее мать – она разбила девочке сердце, избавившись от нее. Хлоя чувствует себя брошенной, Сет. Ей необходимо твое время, твое внимание, а не наказания или подарки.

– Бред какой-то…

– Да не бред, а чистая правда, а ты просто упрямый осел, отказывающийся это понимать!

Они стояли лицом к лицу, и Сет по-прежнему крепко держал ее. Оливия едва доставала ему до подбородка, и, чтобы выдержать его взгляд с гордо поднятой головой, ей пришлось откинуть голову назад. Она ощущала силу его рук, напряжение, гнев, исходивший от него волнами, но не уступила ни на йоту.

Она никогда не уступала.

– Черт побери, ты понимаешь, что говоришь? – процедил Сет сквозь зубы.

– Ты просто не слушаешь! Ты никогда и никою не слушаешь! Ты всегда все знаешь лучше всех, и вообще…

– Я что, был не прав в отношении Ньюэлла Моррисона? А? Ну, скажи, не прав? Если б ты послушалась меня вместо того, чтобы прыгать в постель с этим мерзавцем…

– Заткнись! Лучше помолчи, Сет Арчер!

Оливия сорвалась на крик. Потеряв самообладание, она выдернула руку и залепила ему пощечину. Голова его резко качнулась в сторону, а звук удара прозвучал в тишине неестественно громко. Ладонь ее горела. Придя в ужас от содеянного, Оливия смотрела, как багровеет его щека, а исполненные ярости глаза готовы, казалось, прожечь ее насквозь.

Это был отголосок той ссоры, которая произошла у них еще до ее бегства с Ньюэллом. И тогда она тоже влепила Сету пощечину.

– Иди к черту! – произнесла она, передернув плечами, и попыталась освободить руку, которую он все еще держал в своей руке. Сет позволил ей высвободиться, это было ясно. Если б он захотел, он бы ее не выпустил. Гордо подняв голову, она развернулась и зашагала прочь по тропе, ведущей к дому. Надо быстро подняться к себе, наверх, и, если повезет, никто ее не заметит…

Но планам ее не суждено было сбыться. Когда Оливия поднялась на вершину утеса, то увидела, что вся компания восседает на большой веранде, наслаждаясь аперитивом и наблюдая закат. Услышав шум голосов и чей-то смех, она заколебалась. Лучше всего было бы незаметно проскользнуть к черному ходу. Однако они могли ее заметить – по крайней мере кто-то мог. Кустарник здесь был редкий, так что укрытие было ненадежное, а в этом случае все выглядело бы совсем уж глупо.

Секунду поколебавшись, Оливия двинулась по дорожке прямо к дому, стараясь выглядеть беззаботно, словно не было ни жуткой сцены с Сетом, ни голосов, зазывающих ее в озеро, ни перепачканной одежды. И не было разъяренного ребенка, которого она пыталась успокоить. Вообще ничего не случилось.

Когда Оливия подошла к крыльцу, ей даже удалось изобразить на лице полное благодушие.

Глава 26

Арчеры вместе с гостями едва разместились на просторной веранде: кто-то сидел в креслах, кто-то откинулся на перила, кто-то просто стоял. Всех их объединяло одно: они с интересом изучали Оливию, пока она поднималась по ступенькам.

Перепачканная, вспотевшая, растрепанная, одетая в шорты и грязноватую майку, которая облегала ее плотнее, чем следовало бы, покусанная комарами и заляпанная засохшей глиной по икры, Оливия едва ли горела желанием стать центром всеобщего внимания.

Однако выбора у нее не было.

– Оливия, ты как раз успела к ужину!

Кейт, подпиравший перила поблизости, первым поприветствовал ее, подняв наполовину опорожненный стакан, который держал в руке. Дэвид, который стоял с ним рядом, опираясь на перила, задумчиво рассматривал ее и тоже приподнял бокал в приветственном жесте. Рядом с ними, в креслах, принесенных из дома, восседали Чарли с Айрой. Увидев Оливию, они прервали разговор. Чарли помахал ей рукой, а Айра улыбнулся.

На лужайку перед домом, выскочив из-за угла, влетели четверо кудрявых светловолосых детей в шортах и майках, весело щебеча и поочередно перехватывая друг у друга футбольный мяч. Оливия, быстро окинув их взглядом, отметила, что малышам от двух до шести лет. Очевидно, это дети Филиппа. Забавно представлять его женатым человеком, отцом четверых детей.

– Ну-ка потише! – закричал Филипп, сложив руки трубочкой и поднося их ко рту. Он старался заглушить гомон, но безуспешно. – Не могла бы ты слегка их утихомирить? – обратился он к пухлой светловолосой женщине лет тридцати, с короткой стрижкой и милой улыбкой.

Оливия догадалась, что это Конни, жена Филиппа, с которой они еще не виделись. Конни сидела в кресле-качалке рядом с Келли, которая начала подниматься, завидев Оливию и не спуская с нее глаз. Филипп стоял рядом.

– Да пусть играют, – спокойно отозвалась Конни, улыбнувшись Оливии. Поприветствовав ее ответной улыбкой, Оливия обратила внимание на Келли, которая направлялась в ее сторону.

Подойдя ближе, Келли шепнула:

– Хлоя вернулась минут пятнадцать назад, и я отослала ее в детскую. Думаю, что Сара тоже там. Ну что, дорогая, Сет был очень зол?

Оливия молча кивнула в ответ.

– Хочешь чего-нибудь выпить, Оливия? – К ней подошел Карл, покинув кресло рядом с братом. Оливия покачала головой, ответно улыбнувшись. Она понимала, что Карл проявляет к ней интерес больший, чем просто к кузине. Жаль, конечно, учитывая все обстоятельства, но она не испытывала ответного интереса, а потому, чем раньше он это поймет, тем спокойнее будет им обоим. В настоящий момент единственное, чего ей хотелось, – это подняться к себе и принять душ.

– Да ты вся в грязи! Почему ты не вошла через черный ход? – Раздвинув плечом дверную перегородку, на веранде появилась Белинда с огромным подносом, уставленным тарелками с печеньем, виноградом и другими угощениями. Она смотрела на Оливию с явным неодобрением.

– Все в порядке, Белинда, – с упреком сказала Келли, понизив голос, чтобы другие не слышали.

– Мне и вправду необходимо принять душ… – проговорила Оливия, протискиваясь вперед и втайне надеясь, что Белинда освободит дверной проем.

– Посмотри, мама, вот и Сет! Я же говорила тебе, что он скоро будет!

Мэлори сидела на качелях рядом с немолодой женщиной, почти точной своей копией. Вскочив, Мэлори устремилась к перилам, призывно помахивая кому-то рукой, очевидно, Сету. Оливия решила не оборачиваться. Она мысленно молилась о том, чтобы след от пощечины на щеке Сета не был заметен. Ей страшно было даже представить, что может вообразить в противном случае эта компания.

– Вы только посмотрите, он тоже весь в тине! – громко воскликнула Белинда, по-прежнему заслоняя своим телом возможные пути отступления для Оливии. Ее взгляд, исполненный злобы, метнулся к Оливии: – Чем же это вы оба, интересно, занимались?

Теперь уже глаза всех присутствующих обратились к Оливии. Мэлори с матерью придирчиво оглядели ее, оценивая неоспоримые доказательства вины Оливии. Карл тоже подошел поближе и стоял с мрачным видом.

– Лепили из глины пирожки, – отозвалась Оливия, мило улыбаясь всей честной компании. Затем, обернувшись к Белинде, добавила с легким оттенком ехидства: – Мне и вправду нужно в душ. Если, конечно, ты меня пропустишь…

Белинда посторонилась – ничего другого ей не оставалось.

«Пусть Сет им все объясняет», – со злорадством подумала Оливия, проскальзывая в дом.

Похоже, Сету удалось сочинить какое-то весьма правдоподобное объяснение, поскольку позже, когда она после душа возвращалась к себе в комнату, из столовой донесся его беззаботный смех. Судя по всему, все компания переместилась туда ужинать.

Ничто на свете – даже цыпленок в пикантном соусе, который, судя по запаху, был подан на ужин, – не заставило бы Оливию спуститься вниз. Когда Марта, отправленная на ее поиски, поднялась к ней в комнату, Оливия сослалась на головную боль, и Марта, добрая душа, принесла ей блюдо с едой наверх. Часов в десять появилась Сара – они с Хлоей ужинали вместе в детской. Выкупав дочь и рассказав ей на ночь очередную историю, Оливия вернулась в свою комнату и забралась в постель. Заснула она мгновенно, едва коснувшись головой подушки.

Ей приснилось озеро. Она снова стояла на берегу, как и произошло это в реальности, и снова слышала обращенные к ней голоса: «Беги! Убегай прочь!» На этот раз Оливия сумела опознать, кому принадлежит голос, – это был голос матери. Оливия различила даже в центре неспокойных вод тоненькую, едва заметную фигурку и с ужасом наблюдала, как мама еще раз предостерегающе крикнула ей что-то и исчезла из виду. Оливия не отдавала себе отчета, почему, но была уверена, что какая-то невидимая сила увлекла Селену в пучину вод.

На этом месте Оливия проснулась в холодном поту. Какое-то время она лежала неподвижно, вслушиваясь в бешено колотящееся сердце и успокаивая себя, что она в своей комнате, в безопасности, и ей ничто не грозит. Сон был пугающе реальным, да и как иначе, убеждала она себя, ведь он и основан на реальности. Она была в тот день на берегу озера, она воображала, что слышит голоса, и она долго смотрела на давно забытую фотографию матери. Стоит ли удивляться, что все эти события воплотились в ночной кошмар? Странно, если бы этого не случилось.

Хотя логика рассуждений казалась непоколебимой, страх не покидал ее. Оливии удалось уговорить себя, что тревоги ее нелепы, и все же страх оставался. Прошло довольно много времени, прежде чем она снова смогла заснуть.

К утру Оливия оправилась от ночного кошмара, а одновременно и от своей злости на Сета. Сейчас, вспоминая вчерашнюю ссору, она скорее стыдилась своего поведения. Сцепилась с ним, как девчонка-подросток. Неужели она ни на йоту не повзрослела?

На следующий день, утром, они с Сарой возвращаются домой, размышляла Оливия, прогуливаясь после обеда вместе с дочерью в бесплодных поисках павлиньих перьев. Нужно наладить отношения с Сетом до отъезда. Однако ее благим намерениям не суждено было осуществиться: его весь день не было дома. Судя по тому, что Хлоя находилась под домашним арестом в своей комнате, он не слишком близко к сердцу воспринял ее слова о том, что его дочери нужны его любовь и внимание.

Зачем тогда ей волноваться, на какой ноте они расстанутся, спросила себя Оливия. Ничего нового она не узнает.

И тем не менее ее это волновало.

Было уже часов одиннадцать, Сара спокойно спала у себя, когда в одно из окон Оливии тихо постучали. Услышав стук, Оливия ощутила беспокойство и острое желание затаиться, не отвечать. Она застыла неподвижно, держа в руках блузку, которую собиралась уложить в сумку. Получается, в ее комнату можно попасть, просто прогуливаясь по галерее? Это открытие ей не понравилось, и она занервничала.

Да нет же, все это глупо. Кто может постучать к ней, кроме домочадцев? Подойдя к окну, она откинула занавеску и увидела Сета. Страх испарился, и его сменило чувство удовлетворения: он все-таки подумал о том, как сгладить их ссору перед отъездом.

– Выйди. Мне нужно с тобой поговорить, – тихо проговорил Сет, когда Оливия открыла окно.

Кинув быстрый взгляд на чемодан, наполовину собранный, который стоял на кровати, она решила принять предложение. Упаковать вещи можно и позже.

Сет молча наблюдал, как она шагнула из французского окна в тепло ночи. Так же молча он закрыл окно и какое-то мгновение стоял, озабоченно глядя на нее. Оливия тут же встревожилась.

Может, он пришел вовсе не извиниться, а просто что-то случилось?

– В чем дело? – спросила она напряженно. Она знала Сета давно, можно сказать, всю жизнь, и могла поклясться, что дело не в примирении. Он что-то задумал.

На его лице мелькнула холодная улыбка.

– Стоит мне появиться, как ты решаешь, что что-то случилось? Я что, вестник несчастий?

– Ну, что-то в этом роде.

– Давай присядем, Оливия. Нам надо поговорить.

Она отправилась следом за ним к креслам-качалкам на веранде. Сет остановился у одного из них и жестом предложил ей сесть, и Оливия опустилась в кресло. Сам он не стал садиться и стоял, опершись о перила.

Мягкий свет, пробивавшийся из-за занавешенных окон, падал на него, и Оливия воспользовалась этим, чтобы внимательно рассмотреть собеседника. Щеки и подбородок Сета слегка потемнели от щетины, а коротко стриженные волосы были взъерошены, словно кто-то (возможно, Мэ-лори) забавлялся с ними, запуская в них пальцы. Последнее открытие пришлось ей не по вкусу, и Оливия тут же разозлилась на себя за это. Ревновать к Мэлори было равнозначно признанию в том, что она увлечена Сетом. А вот это ей совсем ни к чему.

Оливии показалось, что Сет выглядит усталым.

Ну и что из этого следует? Час поздний, она и сама устала.

– Ты собирала чемодан? – Сет сделал глоток из бокала с каким-то напитком, который держал в руке. Неяркий свет, падавший из окна, отразился в бокале, заиграл, рассыпав золотистые блики на выкрашенных белой краской перилах за спиной Сета.

– Да. – Оливия почувствовала, что напряжение отпускает ее, побежденное красотой ночи.

Она вдыхала сладкий аромат жасмина и магнолии, слушала стрекот ночных цикад, наслаждалась мерцанием мириад ярких звезд в темно-синем небе. Сет тоже попадал в ее поле зрения – удобно расположившись на фоне волшебного занавеса ночи. Если говорить честно, то его присутствие тоже действовало на нее расслабляюще. Ее взгляд, несмотря на все попытки сосредоточиться на чем-нибудь другом, постоянно возвращался к нему. Она отметила светлые волосы, которые в лунном свете казались платиновыми, четкий овал лба, высокие скулы, прямой нос, сильный подбородок, мощный размах плеч, крупное тело, особенно рельефное на фоне ночного неба. Глаза Сета встретились с ее глазами, и она почувствовала знакомое уже притяжение, которое он вновь вызвал в ней.

К своему великому удивлению, Оливия поняла, что бессильна бороться с этим. На этот раз, покинув плантации Ла-Анжель, больше всего она будет скучать по Сету.

Его глаза сузились. Он знал ее слишком хорошо, и Оливия ужаснулась, подумав, что он, возможно, умеет и читать по глазам. Она поспешила начать разговор – хоть о чем, лишь бы отвлечь его.

– Я сожалею, что ударила тебя, – проговорила она, откидываясь в кресле и устремляя взгляд к звездам, которые мерцали и переливались в бархатной вышине неба. – Прости меня.

– Впервые от тебя это слышу, – рассмеялся Сет и шагнул к другому креслу-качалке. Когда он опустился в него, кресло скрипнуло под тяжестью его тела.

Руки Сета, загорелые и сильные, покоились на подлокотниках, в одной он держал бокал. Ноги, длинные и мускулистые, были вытянуты вперед. Еще раз зафиксировав взглядом все мелочи, все его крепкое тело, покоящееся в легком плетеном кресле, она вновь усилием воли перевела взгляд на звезды.

– А ты и не думаешь извиняться, так ведь? – спросила она, уязвленная его тоном. Если сосредоточиться на его недостатках – к примеру, неподражаемой способности выводить ее из себя, – это может отвлечь от мыслей о том, насколько он ей небезразличен.

– Почему ты так решила? – Вопрос прозвучал лениво. Казалось, Сет слегка поддразнивает ее.

– Потому что я неплохо знаю тебя, Сет Арчер. – Она взглянула на него с улыбкой.

– Я тоже знаю тебя, Оливия Шенье… – Тембр его голоса едва заметно изменился, став более жестким, и он добавил: – Моррисон.

Ошибиться по поводу того, что он думает о ее замужестве, было трудно. Оливия вздохнула.

– Ладно, хватит об этом. Ты был прав, а я нет. Согласен?

– В чем прав?

– Ты знаешь, в чем. В отношении к Ньюэллу. Я совершила глупость, убежав с ним и выйдя за него замуж, и знаю это. Так что нечего постоянно тыкать меня в это носом.

Сет молчал. Продолжая упорно рассматривать небеса, Оливия ощутила на себе его тяжелый взгляд.

– Если ты считаешь, что я тычу тебя носом, то, пожалуйста, извини. Я вовсе не хотел этого. Видит бог, мы все ошибаемся. – Сет опять надолго замолчал, и Оливия по-прежнему чувствовала на себе тяжесть его взгляда. Потом он спросил: – Это было плохо, Ливви? Быть замужем за Ньюэллом?

Услышав в его интонациях сочувствие и мягкость, Оливия едва не разрыдалась.

– Очень плохо, – постаралась ответить она как можно беспечнее. – Представь только – бесконечные компании, отсутствие денег на все, за исключением того, что нужно ему, бесконечные переезды из одного дешевого мотеля в другой – это когда он ездил на родео. К тому времени, как он бросил меня, поменяв на другую доверчивую дуреху, я уже хорошо усвоила этот урок. Поверь мне, я прекрасно поняла, что значит убежать из дому с незнакомцем.

– Хочешь, поговорим об этом? – В его голосе все еще слышалось сочувствие.

Стараясь не смотреть на него, Оливия покачала головой:

– Нет. Что было, то быльем поросло.

– Дело не в том, что у тебя было, а в том, что будет, так? – улыбнулся Сет.

Это была любимая присказка Большого Джона, известная всем и каждому, кто хорошо его знал, а потому, услышав эту фразу от Сета, Оливия рассмеялась.

– Так точно. – Она решилась посмотреть на него. Он все еще пристально рассматривал ее, но выражения его глаз она в темноте разобрать не могла. Полная глупость, но ей вдруг очень захотелось, чтобы он успокоил, утешил ее. Если б сейчас ей предложили загадать самое сокровенное желание, она пожелала бы оказаться у него на коленях, свиться клубочком в его объятиях и…

– Я хочу, чтобы ты осталась здесь, – быстро сказал он. – Мы этого хотим. Именно об этом я и хотел переговорить с тобой.

Глава 27

Что-о? – Оливия ожидала чего угодно, но только не этого.

– Я предлагаю тебе работу в «Боутуорксе» и дом для вас с Сарой здесь, в Ла-Анжеле, и оставайтесь столько, сколько захотите.

Оливия словно окаменела – такая перспектива ей и в голову не приходила.

– Ну? – напомнил о себе Сет после некоторого молчания.

– Ты серьезно?

– Конечно, серьезно.

Оливия облизала пересохшие губы. Она растерялась под напором нахлынувших мыслей и чувств. Остаться жить здесь – вернуться обратно в жизнь, от которой она отказалась много лет назад, втянуть в это Сару – она не могла понять, хорошо это или плохо.

– Сет, не знаю даже, что и сказать. Наш дом – в Хьюстоне. Наш с Сарой. Ей через несколько дней в школу, у меня – работа, которую я люблю…

– Оливия, – прервал ее Сет, – я знаю, что работа у тебя низкооплачиваемая. Знаю, что живете вы в крошечной квартирке не в самом престижном районе Хьюстона. Знаю, что вы ведете нелегкую жизнь. Я предлагаю тебе более интересную работу, за большие деньги, перспективную. Мне как раз нужен офис-менеджер, который следил бы за моим деловым графиком, вел документацию, отвечал на звонки, печатал – ну, все, что нужно. Ильза Бартлет, которая этим занималась, через два месяца уходит в декрет. Сейчас ей нужна помощь, а мне – ее замена в будущем. Я хочу предложить тебе занять это место и получать за это лучшее жалованье, чем ты получала в Хьюстоне. Назови сколько, я доверяю тебе. – В голосе Сета послышалась легкая ирония. – А потом, когда Ильза вернется, а ты войдешь в курс дела, я переведу тебя в отдел продаж. А это означает еще более высокий заработок плюс комиссионные. Не знаю, почему мне раньше это в голову не приходило: переключить внимание наших клиентов на красивую женщину. Это может дать хорошие результаты.

Оливия попыталась что-то сказать, но Сет поднял руку, остановив ее:

– Послушай меня. Рабочий день будет построен так, чтобы ты была дома к моменту возвращения Сары из школы. Утром ты сможешь отвозить ее – и Хлою, если захочешь, – потом заниматься делами в офисе и уходить так, чтобы забрать девочек и быть с ними всю вторую половину дня. Да, я говорю о них обеих, по крайней мере пока мы с Мэлори не поженимся. А там посмотрим. Похоже, Хлоя тебе нравится, и ты ей тоже, с тобой она ведет себя относительно нормально, и мне кажется, что вы с Сарой хорошо на нее влияете. К тому же мама на следующей неделе снова начинает химиотерапию, потом будет приходить в себя еще месяцев пять. Ты нужна ей здесь. Она этого хочет. Большой Джон тоже в плохом состоянии. Он может выкарабкаться, а может и нет. Ты захочешь быть здесь, если что-то случится. Разрываясь между ним, мамой и работой, я не смогу уделить достаточно времени Хлое. Тут ты была права. Я бы хотел, чтобы ты жила здесь, в этом доме, пока все немного не устроится. На самом деле, после того, как мы с Мэлори поженимся и переедем вместе с Хлоей в наш городской дом, я бы хотел, чтобы ты побыла здесь с мамой, пока она не встанет на ноги. Потом я позабочусь, чтобы у вас с Сарой был свой городской дом, симпатичный собственный домик. Он будет принадлежать вам и полностью оплачен. – Он продолжал наблюдать за ней. – Как тебе мое предложение?

– Сет… – Оливия глубоко вздохнула. – Предложение прекрасное, но мне нужно подумать. Я вовсе не планировала остаться. Я… Куда будет ходить в школу Сара? Куда – Хлоя?

Сет усмехнулся:

– Сюда, в городскую. В начальную школу Ла-Анжеля. Изучив результаты твоего обучения в закрытой школе Святой Терезы, на чем так настаивала бабушка, я понял, что лучше держать Хлою поближе к дому.

Эти слова ее удивили. Член семейства Арчер – и в обычной городской школе? Беспрецедентно. Должно быть, эти чувства отразились на ее лице, поскольку Сет рассмеялся:

– Может, я учусь и медленно, но все же учусь.

Оливия пыталась разобраться в собственных мыслях:

– Белинда ненавидит меня. Она в обморок упадет, когда обо всем узнает.

– Ненавидит – это слишком сильно сказано, – отозвался Сет. однако отрицать очевидного не стал. – Но «Боутуорксом» управляю я, а не она.

– Я понимаю, но… Ох, Сет, ты требуешь от меня серьезного шага.

Сет снова отпил вина из бокала. Сейчас он смотрел не на Оливию, а куда-то в ночь.

– У тебя есть друг? Кто-то, с кем тебе не хочется расставаться?

Оливия покачала головой, едва заметно усмехнувшись:

– Хочешь верь, хочешь нет, но после Ньюэлла ничего серьезною у меня не было. Как ты говоришь, я учусь медленно, но все же учусь.

Сделав еще глоток, Сет поставил бокал на подлокотник кресла и посмотрел на нее:

– Тогда в чем же дело?

– Ну… – Оливия колебалась. Возражений можно было привести множество, все вертелись на языке, и она не знала, с чего начать. – У меня есть квартира в Хьюстоне. Есть работа. Это все на мне. Есть друзья. И у Сары тоже – все они из ее школы. Есть какая-то обстановка. Я паркую автомобиль на автостоянке в Хьюстоне, наконец! Я не могу так просто все бросить и остаться здесь.

– Можешь. Если только захочешь, – категорично заявил Сет.

Они посмотрели друг на друга.

– Ну? – спросил Сет.

– Мне нужно поговорить с Сарой, – медленно проговорила она. – Я не могу принимать решения такого рода, не переговорив с ней.

– Так поговори. – Их глаза снова встретились. – Лив-ви, – сказал он, – ты нам нужна. И мы тебе нужны. Оставайся.

Внезапно Оливия поняла, что хочет остаться. Очень хочет. Вернуться домой – разве не об этом мечтала она с тех пор, как начала понимать беспощадную правду о своем замужестве? Вернуться же вместе с Сарой, на гех условиях, которые предлагал Сет, – это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Где-то должна была быть ловушка.

Ей не хочется покидать Сета. При этой мысли горячая волна, внезапно накатив, казалось, захлестнула сердце. Как она ни старалась, какие мрачные картины ни рисовала, жар не оставлял ее.

– Наш автобус уходит завтра в шесть утра. Билеты уже куплены. Нельзя ли… Может, я позвоню тебе из Хьюстона и скажу о своем решении?

– Чего ради вам трястись в автобусе до Хьюстона? Зачем тебе это нужно – двенадцать часов дороги? – Сет резко поднялся, подошел к перилам, поставил на них бокал и обернулся к ней. Голос его звучал почти сердито: – Если ты решила завтра вернуться в Хьюстон, я отвезу вас. Или, если хочешь, возьми любую машину и поезжай сама. Но про автобус забудь.

Какое-то время Оливия молча смотрела на него, затем мягко сказала:

– Этот автобус вовсе не так уж плох.

– Да к черту автобус! Дело же не в автобусе. – Он шагнул к ней, на мгновение остановился, посмотрел на нее, нахмурившись. Руки невольно сжались в кулаки.

Подняв глаза, Оливия встретилась с ним взглядом, и вдруг дыхание у нее перехватило. Он был совсем рядом. Настолько близко, что если она поднимется, то окажется в его объятиях.

Как бы ей хотелось подняться!

– Забудь про этот автобус, – повторил он почти грубо. – Сейчас иди спать, а утром поговори с Сарой и дай мне знать. Если все же надумаешь ехать, я отвезу вас. Договорились?

Ухватившись за подлокотники так, словно только это могло удержать ее от внезапного неодолимого желания подняться, она кивнула:

– Договорились.

Они еще мгновение смотрели друг другу в глаза, затем Сет развернулся, подошел к перилам, оперся о них обеими руками и уставился куда-то в ночь. Глядя на его сильное, хорошо сложенное тело, Оливия снова почувствовала, что у нее пересохло в горле. Однако она сдержала свой порыв встать и подойти к нему и осталась в кресле.

Их связь с Сетом длится целую жизнь. Он был старшим из ее кузенов, на которого она смотрела снизу вверх. За эти годы между ними сложились особые отношения, и Оливия не может позволить себе испортить их, подчинившись внезапно нахлынувшим чувствам. И не станет этого делать. Он слишком важен для нее. К тому же он скоро женится на Мэлори.

Оливия поняла, что лучше послушаться здравого совета, если она не хочет выставить себя полной идиоткой и превратить их отношения в хаос. Оторвавшись от подлокотников кресла, она поднялась.

– Поговорим завтра, – бросил через плечо Сет. – Иди спать, Оливия.

– Спокойной ночи, – пожелала она его спине.

Сет что-то пробормотал в ответ, не глядя на нее и по-прежнему всматриваясь в темноту ночи.

Ей стоило большого труда отвести от него взгляд, но она справилась и с этим. Затем целеустремленно зашагала прочь по веранде к себе в комнату и через стеклянную дверь – к безопасности. Заперев за собой дверь, она прислонилась к ней спиной и долго стояла так, не двигаясь с места.

Глава 28

В конце концов, это семейное мероприятие, что само по себе хорошо, размышлял Сет. Было около половины десятого утра, суббота, и они провели в воздухе больше часа. Он управлял нанятым компанией двухмоторным «Бичкрафтом» – самолет был дорогой, но совершенно необходимой вещью для такого бизнеса, как «Боутуоркс», когда приходится производить впечатление на богатых клиентов по всей стране, – и старался изо всех сил отвлечься от мысли, каково это – оказаться с Оливией в постели. Она сидела с ним рядом, на месте второго пилота, одетая в белые шорты, плотно облегающие бедра и оставляющие открытыми загорелые длинные ноги, и в оранжево-красную майку, подчеркивающую округлости ее груди. Ее волосы, которые ему всегда казались цвета темного шоколада, были собраны на затылке в хвост. Казалось бы, ничего провоцирующего – разве что такая прическа выставляла на обозрение тонкий изгиб смуглой шеи и мягкую линию подбородка. Оливия смеялась, демонстрируя в улыбке ровные белые зубы, глаза жизнерадостно сияли.

Он хотел ее – сильно, до боли, настолько сильно, что если это желание не исчезнет к тому времени, как они доберутся до Хьюстона, у него возникнут трудности – он не сможет подняться. И ничего с этим он поделать не может. И не хочет.

Он собирается жениться менее чем через два месяца. Жениться на Мэлори, которая по праву займет в его мыслях, от которых он не в силах освободиться, то место, которое сейчас занимает Оливия.

Оливия – член его семьи и одновременно его служащая. И его поведение в отношении к ней должно оставаться таким же, каким было всегда, – отстраненным и сдержанным.

Даже если это дается ему ценой таких неимоверных усилий.

К счастью, между ним и Оливией, пристегнутые ремнями, находились самые лучшие спутницы, каких только можно пожелать, – Сара и Хлоя. Девочки безостановочно болтали между собой, вовлекая в разговор и Оливию.

Оливия настояла на том, чтобы они взяли с собой Сару, объясняя, что девочке необходимо собрать свои вещи и попрощаться с прежним домом. Затем она предложила взять Хлою, и рутинное мероприятие превратилось в веселое путешествие. Этого Сет никак не ожидал. Все его мрачные предчувствия оказались беспочвенными, и все сложилось на удивление хорошо. Девочки прекрасно ладили между собой и с Оливией, а Хлоя, взволнованная неожиданным поворотом дел, вела себя превосходно.

Сара летела в первый раз. Сета умиляло и развлекало одновременно ее изумление всем происходящим – от измерительных приборов до открывающихся из иллюминаторов видов. Хлоя, которой все было уже не в новинку, с удовольствием объясняла подружке, что есть что, уверенно перевирая все названия приборов. Сет не мог сдержать улыбки, слушая ее болтовню.

Из разговоров девочек о героях мультфильмов и любимых игрушках Сет узнал предпочтения дочери и с горечью отметил, что слишком мало знает о ее внутренней жизни. Он любил Хлою, заботился, чтобы у нее было все необходимое, и старался воспитать в ней хорошие качества, но, к своему стыду, ни разу по-настоящему с ней не поговорил. Нет, он время от времени расспрашивал ее о школе, о том, с кем из друзей она хотела бы пойти на прогулку или на пикник, но, как правило, заканчивался разговор наставлениями и нотациями, потому что девочку с таким характером, как у Хлои, всегда было за что отчитать. С тех пор, как Дженнифер отдала ему дочь, все проблемы воспитания он переложил на свою мать. Но в конце-то концов, попытался оправдать себя Сет, страдая от внезапного приступа вины, что он знает о воспитании девочек?

Теперь подружки обсуждали какую-то вокальную труппу, о которой он никогда не слышал. Оливия, напротив, казалось, знала эту группу прекрасно.

Мэлори, похоже, была бы в таком же недоумении, как и он. И это понятно, ведь у Оливии – восьмилетняя дочь, а у Мэлори – нет. Так что сравнивать их в этом несправедливо, упрекнул себя Сет. Однако заноза в сердце осталась.

Когда они сошли с трапа на твердую землю аэропорта в Хьюстоне, их окатила волна жара – как с небес, так и от раскаленной земли. Техасская жара отличалась от луизианской тем, что первая была сухой и обжигающей, а вторая – влажной и удушающей. Взвесив все это, Сет подумал, что все же предпочитает луизианскую. Казалось, они шагали по раскаленной плите, и бледнолицая Хлоя с каждой минутой становилась все розовее. Да и он, в своей легкой одежде, чувствовал себя словно закованным в броню.

Они взяли такси до автовокзала Грейхаунд, чтобы забрать машину Оливии. Вокзал представлял собой одноэтажное здание, над которым красовалась синяя вывеска с изображением борзой[3]. На привокзальной площади выстроились серебристо-голубые автобусы, треть из которых усердно дымила, внося свою лепту в и без того окутавшую город дымку. Остальное пространство автостоянки занимали автомобили самых разных марок и видов. Оливия прямиком направилась к самому неказистому – десятилетнему, помятому и облезлому – «Кугуару». Когда Сет увидел ее автомобиль, он был ошеломлен. Рухлядь с более чем ста тысячами миль пробега и лысыми шинами. Мысль о том, что Оливия с Сарой разъезжают по Хьюстону на этой развалине, которая вот-вот рассыплется, привела его в ужас: даже если на пути этой колымаги, упаси бог, попадется призрак, результат будет катастрофическим.

Очевидно, отвращение было явственно написано на лице Сета, пока он разглядывал ее автомобиль, поскольку Оливия кинула на него взгляд и усмехнулась.

– Теперь ты понял, почему мы поехали в Ла-Анжель автобусом? – шепнула она, чтобы дети не слышали.

– Понятно, что на этой колымаге вы бы не доехали, – мрачно отозвался он в тот самый момент, когда раздался громкий голос Хлои:

– У вас тако-о-ой автомобиль?! – Девочка взглянула на Сару с нескрываемым ужасом.

«Вот и полагайся на мою тактичную дочь», – подумал Сет, кинув косой взгляд на Оливию. Она, в свою очередь, быстро взглянула на Сару: было видно, что ее больше всего заботит реакция дочери.

– Да, – едва слышно пробормотала девочка, и по ее удрученному виду Сет понял, что она смущена. Сара настолько напоминала Оливию в детстве, что с первой же встречи сразу ему понравилась, хотя он и понимал, что характер у нее совсем другой, нежели у матери. Девочка поразила его своей застенчивостью, спокойствием и ранимостью, и Сету не хотелось, чтобы Сара испытывала неловкость из-за такой ерунды, как потрепанный автомобиль.

– Когда я был студентом, – бодро принялся фантазировать Сет, осматривая капот автомобиля, – у меня была точно такая же машина. Самое потрясающее в ней – я совершенно не боялся, что меня кто-нибудь стукнет или что ее угонят. В таком городе, как Хьюстон, об этом приходится думать всегда.

– Ты хочешь сказать, что, если бы мы приехали на «Ягуаре», его могли бы украсть? – спросила Хлоя, округлив глаза.

– Вполне возможно. – Сет взялся за ручку дверцы со стороны водителя и страшно удивился, что она тотчас же не отвалилась.

Сара уже оправилась от смущения, и Оливия наградила Сета улыбкой, лучше всяких слов говорившей, насколько она благодарна ему за спасение чести дочери. Ради такой улыбки Сет был бы готов нагородить множество небылиц.

– Я сама поведу машину, – сказала Оливия, сделав шаг к месту водителя, едва Сет открыл дверцу. Проскользнув внутрь, она быстро опустилась на сиденье, не дав ему времени возразить. – Я знаю дорогу, а ты нет.

Сет не стал спорить. Он сам когда-то учил ее вождению и особых достижений в этой области от Оливии не ожидал, однако она благополучно довезла их до места назначения, сделав лишь одну остановку, чтобы прихватить несколько пустых коробок. Их квартира находилась в рабочем районе города. Когда Сет увидел дом – стандартная унылая кирпичная семиэтажка, – он снова вспомнил автомобиль Оливии. Дом был точно таким же старьем.

Внутри квартирка выглядела гораздо лучше. Она показалась Сету крохотной, хотя единственное, что он увидел из дверей, была опрятная, похожая на камбуз, кухонька, часть коридора и гостиная, она же столовая, вход в которую был сразу же от двери. Бледно-коричневый дешевый ковер на полу, выцветший от времени, выкрашенные в белый цвет стены. И все же это было по-своему уютное жилье, чисто прибранное, обставленное пусть недорогой, но удобной мебелью. И со множеством домашних растений.

Сет заметил, как засветилось лицо Сары, когда они вошли в квартиру. Девочка была у себя дома. «Интересно, – внезапно подумал он, – говорила ли с ней Оливия о переезде в Ла-Анжель?» Похоже, что Оливия тоже чувствовала себя дома. Она наклонилась и что-то прошептала на ухо дочери. Та подняла на мать глаза и серьезно кивнула.

– Оливия, это ты?

Какая-то женщина ворвалась в дверь квартиры, которую Сет, идущий последним, не успел притворить. Ему бросилась в глаза странная прическа гостьи: рыжие, явно крашеные волосы были собраны на макушке небрежным узлом, от которого в разные стороны, словно перья, торчали вырвавшиеся на свободу пряди. На незнакомке были легкие фиолетовые брюки и топ. Лишь после того, как женщина промчалась мимо, словно его и не было, он отметил, что она высокая, довольно привлекательная и лишь немногим старше Оливии.

– Сью! – Оливия обернулась, улыбнувшись, и они обнялись. – Спасибо, что поливала цветы. Они выглядят прекрасно!

– Привет, Сью, – поздоровалась Сара, выходя из гостиной. Хлоя следовала за ней по пятам: руки девочек были заняты игрушками, видимо, подружки уже приступили к сборам.

– И тебе привет, малышонок, – громогласно поздоровалась Сью. Девочки вернулись к прерванному занятию, а гостья снова обратилась к Оливии: – Признайся, что пошутила вчера по телефону! – требовательно проговорила она, отступив назад, но не убирая рук с плеч подруги и пристально глядя ей в глаза. – Не может быть, чтобы ты серьезно решила переехать в эту глушь, в Луизиану!

Уголки губ Сета, когда он прикрывал за собой дверь, дрогнули. Но что же делать – с точки зрения жителя Хьюстона, Ла-Анжель именно глушь и есть.

– Я оттуда родом, – извиняющимся тоном проговорила Оливия, высвободившись наконец из объятий подруги. – Мы с Сарой возвращаемся в родные пенаты.

– Но не сегодня же? Ты разве не знаешь – переезд занимает недели, если не месяцы? Такие вещи планируют заранее!

– Сью, я все тебе объяснила по телефону, – терпеливо сказала Оливия. – Сегодня мы хотим собрать необходимые вещи. Остальное на следующей неделе доставит транспортная фирма.

– Так вы уезжаете уже сегодня? А я что буду делать без лучшей подруги? – почти простонала Сью. – Я буду скучать без тебя!

– Я тоже, – кивнула Оливия. – Но мы будем общаться по телефону. К тому же ты сможешь приезжать ко мне.

Эта идея Сету пришлась не по вкусу: рыжеволосая Сью явно не вписывалась в привычный для Ла-Анжеля круг общения. Но прежде чем он успел продумать мысль до конца, Оливия представила его подруге.

– О-о, я и не поняла, что у тебя новый приятель, – сказала Сью, окинув Сета оценивающим взглядом с ног до головы. – Так вот в чем дело… Слушай, а как же Марк?

– Сет – мой кузен, – жестко проговорила Оливия, хотя прекрасно знала, как и он сам, что это не совсем верно. – А с Марком мы виделись от силы дважды. Мы просто друзья. Так что о нем можешь не волноваться.

«Марк… Конечно, в ее жизни должен был быть мужчина, – подумал Сет. – Около Оливии всегда были мужчины».

– Ну, тебе виднее, подружка… Хотя, боюсь, Марк с тобой не согласится. Он знает о твоем отъезде?

– Я позвонила ему тогда же, когда и тебе, Анне, Мэрибет и доктору Грину…

– А что доктор Грин говорит по поводу того, что ты так внезапно бросаешь работу? – Сью немедленно переменила тему.

– Он не возражает. Доктор Грин понимает, что мне необходимо дать Саре время привыкнуть к новой обстановке перед школой. Пожелал мне успехов.

– Ма-а, можно мне взять с собой Бинни Бэйбиз сегодня? – спросила Сара, появившись откуда-то со своими любимцами в руках.

Оливия взглянула на Сета:

– У нас найдется место? У нее не так много игрушек.

– Конечно, – ответил Сет и обернулся к Саре: – Бери с собой все, что хочешь. Кроме мебели, конечно, – боюсь, в самолете мы ее не поместим.

– Отлично! – Обрадованная Сара вновь исчезла в глубине квартиры.

– Самолет? – чуть ли не по слогам повторила Сью, когда Сет снова обернулся к ним. – Его самолет?

Оливия кивнула.

– Ну и ну! А он сексапилен к тому же.

– Он женится через два месяца, – оборвала рассуждения подруги Оливия.

– На тебе?

– Конечно же, нет. Он же мой кузен, ты забыла?

Оливия украдкой взглянула на Сета. Судя по выражению его лица, он прекрасно понимал, какой смысл скрывается за легкой пикировкой двух женщин. Щеки ее зарделись. Сет с интересом наблюдал за ней – он и не думал, что Оливия умеет краснеть.

– Чем я моту помочь, Оливия? – спросил он, направляясь к двери. Сью не сводила с него оценивающих глаз. Он видел подобные взгляды десятки раз и знал, что лучше поскорее исчезнуть из ее поля зрения.

Оливия попросила его разобрать кухонные шкафы, а сама принялась вместе со Сью переносить к подруге цветы. Оливия решила отдать ей все, кроме кактусов, за которыми ухаживала Сара, да огромного папоротника, который очень любила. Сет догадывался, что папоротнику, как и игрушкам Сары, уготована судьба лететь вместе с ними.

Закончив с разборкой кухонных шкафов, Сет направился по коридору к комнате Сары. Подружки, сидя на полу, укладывали в коробку содержимое небольшого белого комода Сары. Остановившись на пороге, он уловил обрывки их разговора.

– Это кто? – спросила Хлоя, взяв в руки небольшую фотографию в золотой рамке, которую Сара вынула из яшика.

– Мой папа. – Сара бережно взяла у нее фото.

– Я думала, у тебя нет папы.

– Конечно, есть. Просто… Они с мамой развелись, и я больше его не видела. Сейчас он живет в Оклахоме, у него новая жена. – В голосе девочки явственно прозвучала грусть.

– Моя мама тоже живет с новым мужем, только в Калифорнии. Как только родители снова женятся, мы им больше не нужны. – Хлоя говорила так убежденно, что Сету стало не по себе. Неужели и вправду дети так считают?

Он тихо ретировался в кухню, чтобы девочки его не заметили, прислонился к стойке и вспомнил слова дочери. Его вновь охватило чувство вины. Они начали встречаться с Мэлори как раз в тот момент, когда к ним переехала Хлоя. Очень скоро чувства накалились до предела: непослушание Хлои росло в прямой прогрессии с его увлеченностью Мэлори, признался он себе. Как только они объявили о помолвке, Хлоя стала просто невыносимой. Сет поражался, как ему это раньше не приходило в голову.

Хлоя боялась, что, как только они с Мэлори поженятся, она ему будет больше не нужна.

Оливия это поняла сразу. Она сказала ему, что девочка считает себя нелюбимой и никому не нужной.

Сет чувствовал себя самодовольным болваном. Внезапно ему стало ясно как божий день, что он просто пренебрегал своей дочерью.

Но самое сложное заключалось в том, что он не знал, что предпринять, чтобы все стало на свои места. От него явно требовалось нечто большее, чем простые заверения в том, что Хлоя – его дочь и всегда будет ему нужна, независимо от того, женится он на Мэлори или нет.

Он продолжал размышлять над этим во время обратного перелета в Батон-Руж. В отличие от непрекращающейся болтовни, сопровождавшей их полет в Хьюстон, на обратном пути в самолете было тихо. Бросив взгляд на своих спутниц, Сет заметил, что, убаюканные мерным гулом моторов, Сара с Хлоей задремали. Хлоя склонила головку к плечу, Сара откинулась на серое кожаное сиденье. Позади девочек на почетном месте красовался папоротник – любимец Оливии. Рядом с ним – коробка с игрушками Сары: прежде чем заснуть, девочки успели с ними повозиться. Все остальное находилось в грузовом отсеке.

– Сара не возражает против переезда? – мягко спросил он Оливию, еще раз убедившись, что девочки заснули.

Оливия бросила взгляд в его сторону:

– Она взбудоражена, по-моему, и слегка испугана. В ее возрасте трудно менять школу, друзей, все вообще.

– Тебе пришлось ее уговаривать?

За иллюминатором начало темнеть. Горизонт был окрашен в яркие розовые, оранжевые и серебристые тона, но небо над ними оставалось теплым, почти фиолетовым, и на нем появились уже первые звезды. В кабине было еще достаточно светло, чтобы он мог видеть лицо Оливии, не включая освещения.

Оливия сидела, поджав под себя ногу, опершись одной рукой на подлокотник, а другую положив на колени и откинув голову назад. Она казалась утомленной, слегка растерянной, но настолько красивой, что Сет не мог поверить: эта женщина – та самая девочка, которую он знал столько лет.

– Мне не пришлось долго ее убеждать. Это кошка сыграла решающую роль, – сказала она не очень отчетливо. А возможно, он что-то не расслышал. Он настолько был поглощен разглядыванием ее, что мог что-то и не понять.

– Кошка? – Вопрос прозвучал осторожно. Если в ее словах есть какой-то иной смысл, лучше не признаваться, что он его не заметил.

– Сара больше всего на свете мечтает о кошке, – объяснила Оливия – а у себя в квартире мы не можем ее держать. Я сказала, что на плантации Ла-Анжель это возможно. Ты же не возражаешь?

– Ливви, тебе не нужно спрашивать у меня подобных вещей. Это твой дом. Вы с Сарой можете иметь все, что захотите.

– Сара будет в восторге, – улыбнулась Оливия.

– Я слышал сегодня разговор Сары с Хлоей, – решился начать нелегкий разговор Сет. – Судя по тому, что сказала Хлоя, ты была права. Похоже, она и вправду чувствует себя одинокой. Беда в том, что я не знаю, как поступить.

Какое-то время Оливия молча смотрела на него.

– Ты просишь моего совета? – Он услышал в ее словах вызывающие нотки, свидетельствующие о том, что их ссора еще не забыта.

– Похоже, да.

– О господи, это происходит впервые.

– Поворотный момент в наших отношениях, гм… – сухо заметил Сет. – Ладно, Ливви, хватит злорадствовать. Что, по-твоему, я должен сделать?

– Проводить с ней больше времени, – принялась перечислять Оливия. – Придумывать всякие развлечения. Не просто отправлять Хлою на теннис, а играть с нею. Участвовать в школьных мероприятиях. Вот так. – Уголки ее губ дрогнули в легкой улыбке, которая тотчас же исчезла. – Поиграй с ней в куклы.

Сообразив, что его начинают поддразнивать, Сет послал ей укоризненный взгляд:

– Я серьезно.

Оливия рассмеялась:

– Ладно, про кукол я пошутила. Мне кажется, я знаю решение. Ты должен проводить с ней время таким образом, чтобы вам обоим это доставляло удовольствие. Дай ей понять, что тебе приятно и интересно быть с нею. Обними ее. Скажи, что любишь. И еще, Сет… – Оливия заколебалась.

– Ну-у? – Он выжидательно посмотрел на нее.

Минуту Оливия молчала. Ему показалось, что какие-то слова готовы сорваться с ее губ, но она не уверена, стоит ли говорить их.

– Смелее, – сказал он.

– Может быть, вам нужно чаще быть вместе, тебе, Хлое и Мэлори. Тогда Хлоя постепенно привыкнет к мысли, что вы все трое – одна семья.

– Отличная идея, – согласился Сет, хотя не знал, как можно воплотить ее в жизнь. Он просто не мог себе представить, чем бы они могли заняться все втроем, да так, чтобы это не кончилось вспышкой ярости со стороны Хлои и потоком обвинений – от Мэлори. К еще большему своему удивлению, он вдруг понял, что с огромным трудом может представить себе всех троих как единую семью.

Ему было о чем подумать по дороге домой.

Глава 29

Дональдсон, Луизиана

19 октября 1976 г.

Я ненавижу школу! Судя по бою больших напольных часов деда, стоявших внизу, было два часа ночи. Мучаясь бессонницей, Кэтлин Кристоферсон лежала ничком на белоснежных простынях слишком мягкой двуспальной кровати в гостевой спальне в доме бабушки, спрятав под подушку голову с ненавистной огненно-рыжей копной волос и раскинув в стороны руки с пальцами, сжатыми в кулаки. Я ненавижу школу! Ненавижу, ненавижу…

Невысокая и слишком худая для своих десяти лет, страдающая из-за длинных, до пояса, рыжих волос и веснушек, из-за которых сверстники прозвали ее Пеппи Длинныйчулок, она в этот день стала предметом насмешек всего пятого класса.

Морковка, Морковка, для кролика заготовка!

Все было бы по-другому, разреши ей мама сделать короткую стрижку, как у других девочек! Тогда бы волосы не торчали в разные стороны. Но мама и слышать об этом не хочет. «У тебя прекрасные волосы, – твердит она постоянно. – Когда-нибудь ты их оценишь».

Ну, конечно, оценит! Кэтлин фыркнула. Разве что в том случае, если заблудится в тумане и ее станут искать. Тогда точно найдут – и факела не надо.

Все вокруг пялятся на ее волосы. И сегодня днем, после школы, какой-то гнусный парень шел за нею всю дорогу до дома бабушки. Уж конечно, его привлекала ее шевелюра. Без этой копны рыжих волос и злосчастных веснушек ее точно бы никто не заметил. Она стала бы как все, и больше всего на свете Кэтлин этого хотела.

«Гордись своей непохожестью». Это опять слова матери. Ее мама просто напичкана подобного рода советами. Понятно, отец ее тоже рыжеволосый, поэтому маме с бабушкой так нравятся ее волосы: они напоминают им отца.

Отец был вертолетчиком и погиб во Вьетнаме за месяц до ее рождения.

Мама работала библиотекарем. Школьным библиотекарем. И именно она предложила Элен Мэддокс, самой высокомерной девочке из ее класса, прочитать в начале года «Пеппи Длинныйчулок». Элен показывала всем и каждому эту книжку, на обложке которой была нарисована худая, веснушчатая девчонка со стянутыми в жалкий хвостик рыжими волосами. Именно после этого и стали дразнить Кэтлин.

«Не обращай внимания, и они перестанут», – посоветовала мама. Но это не помогало. Уж как только Кэтлин не старалась! Вот и сегодня она уткнулась носом в учебник, притворившись глухой, но ребята все дразнились и дразнились, и наконец она не выдержала. К стыду своему, она разрыдалась и спряталась в девчоночьем туалете.

Она не пойдет в понедельник в школу. Она еще не знает, как ей удастся это сделать, но в школу не пойдет ни за что на свете.

В конце недели ее мама уехала в Нью-Орлеан на конференцию, поэтому Кэтлин осталась у бабушки. Это была мама отца, очень старая, лет девяноста, но Кэтлин очень ее любила. Жаль, что она не знала своего отца, сына бабушки. Бабушка говорила, что Кэтлин очень на него похожа, и не только цветом волос.

Сохранилась фотография отца в медной рамке, которая стояла у кровати. Он был очень красив, неважно, что рыжий. В глубине души Кэтлин верила, что и вправду на него похожа. Очень верила.

Они с мамой жили в одиночестве в маленьком собственном домике, бабушка жила отдельно в большом доме в двух кварталах от них. Когда Кэтлин спрашивала, почему они не живут вместе, мама отвечала, что они с бабушкой действуют друг другу на нервы.

Неожиданно скрипнула третья ступенька лестницы, отвлекая Кэтлин от ее невеселых мыслей. Именно эта ступенька скрипела постоянно, неважно, поднимаешься ты по лестнице или спускаешься. Она узнала бы этот звук повсюду. Ночью же, аполном безмолвии, от этого нежданного скрипа волосы на ее затылке зашевелились. Ей почему-то стало вдруг безумно страшно.

Бабушка спала у себя, в дальнем конце коридора. Значит, это не она поднимается по лестнице.

Под подушкой было темно, хоть глаз выколи, но Кэтлин теперь боялась высунуть голову. Если не считать внезапного скрипа, в доме царила полная тишина. Ни единого звука. Но девочка была абсолютно уверена, что в ее комнате кто-то есть, ведь именно ее спальня была ближе всего к лестнице.

Кэтлин лежала неподвижно, не осмеливаясь даже дышать, когда, к своему ужасу, обнаружила, что слышит чье-то дыхание – вдох-выдох, вдох-выдох. Тихое, но отчетливое дыхание.

Кто-то был в ее комнате.

Внезапно этот кто-то откинул подушку с ее головы.

– Ку-ку, – проговорил мужской голос.

Кэтлин широко распахнула глаза, ее губы приоткрылись. Чуть приподнявшись, она успела разглядеть причудливую форму головы и широкие плечи мужчины, склонившегося над ней. И тут же, не дав ей даже вскрикнуть, незнакомец накрыл ее лицо холодной, мокрой, противно пахнущей тряпкой.

Смертельно испуганная девочка судорожно хватанула ртом воздух, втягивая в легкие сладковатые испарения. Она задохнулась, закашлялась – и это было последнее, что она помнила.

Он заприметил эту девочку, когда она выходила из школы. Ее волосы были прекрасны – сочный, пламенно-рыжий цвет. Солнечный луч, упав на них, вызвал сияние, словно лучился изнутри. У него никогда прежде не было рыженьких, и тут он просто не мог устоять. Он старался вести себя хорошо, правда очень старался. Он много думал о своем маленьком кумире после последней, Мэгги, и решил, что больше не будет этого делать. Он даже молился в церкви, прося бога избавить его от этой зависимости. Но молись не молись, в последние месяцы желание накатило на него с удвоенной силой, словно внутри натянулась струна, бередящая старую рану все глубже и глубже. Он знал, что если струна натянется слишком туго, то она лопнет – именно это сегодня и произошло.

Чудовище, затаившееся в нем, снова вырвалось на свободу.

Подобно Чарли Брауну[4], он выпустил щупальца, охотясь за рыжеволосой малюткой.

Эта мысль вызвала у него улыбку. Он продолжал улыбаться, и когда запихивал худенькое рыжеволосое тельце в мешок для белья, и когда, перекинув мешок через плечо, вынес его прямо из парадного входа ее собственного дома.

Глава 30

Следующий месяц выдался настолько загруженным, что Оливии некогда было перевести дыхание. Она начала работать в «Боутуорксе», Келли проходила очередной курс химиотерапии, а Сара с Хлоей пошли в школу, в один класс, и Оливия не могла понять, хорошо это или плохо. Большой Джон по-прежнему находился в больнице, и Оливии наконец разрешили его навещать: один раз в неделю, в обед, Сет отвозил ее в больницу. Однако Большой Джон не приходил в сознание, и на улучшение в его состоянии пока не приходилось рассчитывать. Слабый пожилой человек, распростертый на больничной койке, все тело которого было опутано трубками, совсем не походил на ее дедушку, которого она помнила. Во время каждого короткого визита Оливия брала его за руку, бормотала несколько слов, и тут же ее начинали торопить: пора заканчивать свидание.

Когда стало ясно, что Большой Джон останется в больнице надолго, Дэвиду с Кейтом пришлось делить рабочую неделю между своими домами и плантацией Ла-Анжель. Субботы и воскресенья, которые в ресторанном бизнесе считались самыми напряженными днями, они проводили в Калифорнии, а каждое утро с понедельника по четверг – в Ла-Анжеле, точнее, в больнице. Дэвид чередовался с Бе-линдой днем, так что практически постоянно кто-то из близких был у постели больного. Другие члены семьи включались в дежурство, когда могли выкроить для этого время. Даже Кейт ездил в больницу, чтобы, по его словам, быть поблизости от Дэвида.

Сет понимал, что должен был больше времени проводить в больнице, однако его первейшей обязанностью было управление «Боутуорксом». Оливия, получив доступ к документам, быстро усвоила, что бизнес, который столь долго позволял семье вести комфортную жизнь, в последнее десятилетие пошел хуже. Сет настоял на включение в дела фирмы ряда коммерческих проектов, которые прежде большинство членов семьи считали не слишком престижными, и благодаря этому компания начала постепенно выправлять финансовое положение, хотя каждый шаг требовал определенной смелости. Сет держал под контролем все детали каждой операции, от технологии производства, контроля за качеством продукции до продаж. Оливия видела, что без его усилий компании «Арчер Боутуоркс» была бы уготована обычная для долговременного семейного бизнеса судьба: перепродажа в чужие руки или банкротство.

Компания «Арчер Боутуоркс» занималась строительством яхт уже почти целый век, и организация дел в офисе была так же старомодна. Ильза Бартлет, которую Оливия должна была временно заменить, оказалась высокой, худощавой – если не считать огромного выдающегося живота, обычного на восьмом месяце беременности, – тридцатилетней женщиной невыразительной внешности, но очень смешливой. Она управляла всеми повседневными делами офиса, и, как честно призналась Оливии, эта работа ее убивала. Бумаги, датированные чуть ли не годом основания компании, хранились здесь же, в одной из комнат основного здания, которую Ильза прозвала катакомбами. Комната была так заставлена шкафами, что не оставалось ни сантиметра свободного пространства. Казалось, в этих шкафах хранились все до единой бумажки, имевшие отношение к компании.

Помимо ответов на телефонные звонки, расписания встреч мистера Арчера (Сета), подготовки документов по спецификации яхт, сроков их доставки клиентам и класса, оформления заказов и других сопроводительных документов и исполнения прочих секретарских обязанностей, от Оливии требовалось еще перевести данные с этих архивных документов во вновь приобретенную компьютерную сеть фирмы. Задача была устрашающая, осложненная тем, что никто, включая Ильзу, не умел управляться с компьютером, не говоря уж о том, чтобы вести постоянную базу данных. С самого первого часа пребывания на новой службе Оливия поняла, что ей придется отрабатывать каждый пенни из своей зарплаты. К счастью, это понимание избавило ее от терзаний по поводу того, что Сет предложил ей «теплое местечко» либо по доброте сердечной, либо чтобы просто удержать ее в Ла-Анжеле.

Карл с Филиппом тоже работали на «Боутуорксе»: первый – менеджером по продажам, второй – помощником управляющего. Как правая рука Сета, Филипп был постоянно рядом, Карла же тоже какие-то заботы частенько приводили в главный офис. Оливия никогда не задавалась вопросом, какой необходимостью вызваны эти частые появления, пока однажды Ильза не заметила сухо, что с появлением Оливии она стала видеть Карла куда чаще, чем за все предыдущие три года работы.

Фирма располагалась в пяти милях западнее города. Это был большой комплекс, который включал в себя ангары для яхт, ремонтную мастерскую, торговый центр с четырьмя огромными демонстрационными залами, центральный офис, конструкторское бюро и прочие необходимые сооружения.

Как у генерального управляющего, у Сета был самый длинный рабочий день. Он приезжал на фирму к семи утра и оставался там до тех пор, пока не были переделаны все дела. После поездки в Хьюстон он попытался выстроить день так, чтобы возвращаться домой не позднее семи вечера и перед сном проводить какое-то время с Хлоей. Конечно же, случалось, что производственные проблемы, ужины с перспективными партнерами или свидания с Мэлори мешали ему следовать заведенному им же самим порядку, но в любом случае он стремился больше заниматься дочерью.

По предложению Оливии Сет отправился вместе с Хлоей на День школьника, а через неделю приехал в середине дня в местную библиотеку, когда Хлое вручали награду как одной из самых активных читательниц за время летних каникул. Награды вручили еще нескольким девочкам, и Сара следила за церемонией награждения с нескрываемой завистью. Заметив удрученный вид Сары, Сет по своей инициативе придумал прекрасный вариант взбодрить девочку и дать ей почувствовать себя членом школьного коллектива. В тот вечер, вернувшись домой, он привез с собой две коробочки в подарочных упаковках – для Сары и Хлои. Заинтригованные, девочки бросились раскрывать подарки, нетерпеливо срывая слой за слоем яркую упаковку, пока не обнаружили, что там ничего нет, кроме его визиток. Оливия, не менее зачарованная, чем ее дочь, увидела, как Сара удивленно уставилась на карточку, которую держала в руках. На обратной стороне карточки Оливия разобрала стремительный почерк Сета: «Загляни в мою машину».

– Переверни ее, – подсказала она дочери.

Обе девочки, прочитав надпись, с визгом бросились к входной двери и помчались вниз по ступенькам. Сет, изменив своему правилу, на этот раз оставил машину не в гараже, а на подъездной аллее.

Взрослые – Оливия с Сетом, Марта и Келли – вышли на веранду следом за ними. Со своего наблюдательного поста они видели, как девочки, оживленно переговариваясь, заглядывают в окна машины, а затем с радостными возгласами устремляются к задней двери. Через секунду они уже возвращались обратно, что-то прижимая к груди.

– Ма-а, ты посмотри только! – крикнула Сара дрожащим голосом.

Спустившись вниз вместе с остальными взрослыми, Оливия увидела, что Сара бережно прижимает к себе крошечного пушистого дымчато-серого персидского котенка. На шее котенка была повязана розовая ленточка с именем Сары. В руках у Хлои был точно такой же котенок, только на ленточке значилось ее имя.

– Сара! – Оливия обняла девочку.

– Я больше всего на свете мечтала о таком котенке, – благоговейно проговорила девочка, словно не веря своему счастью. Затем застенчиво подняла глаза на Сета, стоявшего позади Оливии: – Спасибо вам, Сет.

– Пожалуйста, Сара, – ответил он, судя по всему, тронутый этой сценой.

Хлоя была довольна таким подарком не меньше своей подруги.

Позднее, когда выдался удобный момент, Оливия поблагодарила его за доброту.

– Ты заметила, что я привез двух котят, – сказал он, устроившись на диване перед телевизором, скрестив на груди руки и наблюдая за девочками, которые возились на полу с котятами. – Абсолютно одинаковых, чтобы не было обид. Ты считаешь, я поступил правильно?

– Сам видишь, как они счастливы, – кивнула на девочек Оливия. Она сидела на том же диване, только с другого конца. Их взгляды встретились, она улыбнулась ему тепло, с признательностью. Они некоторое время молча наблюдали за возней детей с котятами. Им было так хорошо, что слов не требовалось.

Оливия видела, что Сет явно старается и делает успехи, хотя исполнение привычных родительских обязанностей – к примеру, подоткнуть одеяльце на ночь или обнять дочь просто так – дается ему непросто. В ответ на его внимание Хлоя, как правило, отвечала хорошим поведением.

Проблемой оставалось время. Оливия понимала, что Сету его катастрофически не хватает. Помимо напряженной работы, забот о Хлое и Большом Джоне, была еще Келли. После химиотерапии она чувствовала слабость и недомогание, и он был ей нужен, хотя она всячески скрывала это своим привычным пренебрежительно-насмешливым отношением к болезни. И все же Сет был ее единственным ребенком, и они были страшно привязаны друг к другу. Он оставался рядом с нею дважды в неделю по утрам, когда ей вводили лекарства, а также по вечерам, когда Хлоя засыпала. К тому же приближалось время свадьбы, и Мэлори чуть ли не каждый день заезжала в «Боутуоркс», чтобы посоветоваться по тому или другому вопросу, связанному с приемом. Оливия поражалась, как Сет вообще может работать при такой нагрузке, да еще так же эффективно, как и раньше.

К концу сентября распорядок дня Оливии полностью установился. Она вставала в половине седьмого, поднимала, одевала и кормила девочек, затем к восьми часам отвозила их в школу и в восемь пятнадцать была на службе. Рабочий день ее длился до двух сорока пяти, и в три она уже забирала девочек из школы. Вся вторая половина дня у нее была свободной, и она могла проводить время с Сарой и Хлоей. Помимо прочих родительских обязанностей, Оливия проверяла домашние задания, играла с девочками, отвозила их на занятия спортом, посещала собрания Ассоциации учителей и родителей и даже вызвалась помочь организовать собрание школьной Гильдии девочек «Брауни». Впервые с рождения дочери она могла уделять ей столько времени. Если бы не тревога за Большого Джона и Келли, да не ночные кошмары, которые продолжали ее мучить, Оливия испытывала бы большую радость, чем за все предыдущие годы.

Правда, кошмары приходили не каждую ночь. Иногда ей казалось, что лучше было бы наоборот, потому что иначе она всегда жила их ожиданием. Никакой системы в их появлении не было, просто они то появлялись, то переставали ее тревожить.

В этих кошмарах всегда царила ночь. Оливия всегда оказывалась на берегу озера, а мама, в чем-то белом, отделанном широкими кружевами, – в воде. Мама кричала ей: «Беги! Спасайся! Беги прочь!», а потом исчезала под водой, словно кто-то невидимый тащил ее вглубь.

Самым пугающим было то, что каждый раз во сне появлялись новые детали. Однажды Оливия заметила, что глаза матери распахнуты от ужаса, а на губах нет помады, в другой раз по поверхности воды шла рябь, словно что-то плыло позади Селены, которая испуганно обернулась к берегу; в третьем сне Оливия оказалась беспомощной свидетельницей того, как тонула мать: поверхность озера заволновалась, тонкая рука с напряженно растопыренными, устремленными к небу пальцами мелькнула над поверхностью воды и исчезла.

Постоянным было одно: каждый раз Оливия просыпалась от ужаса. Она лежала в постели в темноте, обливаясь потом, с расширенными от страха глазами и убеждала себя, что все это только сон.

А сон ли? До возвращения на плантацию Ла-Анжель у нее никогда таких снов не было. Теперь же эти кошмары стали настолько навязчивы и настолько тревожны, что она задумалась: действительно ли это только продукт ее подсознания?

Несколько раз, когда Оливия пробуждалась от кошмара, она могла поклясться, что слышит тонкий, едва уловимый запах любимых духов матери.

Да нет же, это все игра воображения, пыталась убедить себя она. Как и кошмары – лишь проявление ее страха перед озером. Она боится озера, поскольку в нем утонула ее мать. Когда Оливии удавалось размышлять рационально, то есть в дневные часы, все казалось совершенно понятным.

И все же ей было ясно, что нужно попросить Сета, Келли или еще кого-нибудь рассказать подробно, как погибла ее мать.

Однако одна только мысль об этом вызывала у Оливии дрожь. Она решила отказаться от нее, смирилась с кошмарами, убеждая себя, что знание всех подробностей гибели матери мало что изменит. К тому же у домочадцев и без того сейчас не лучшие времена. Ну а кошмары… Что ж, без сомнения, кошмары рано или поздно, но исчезнут.

Главным событием сентября в Ла-Анжеле был осенний фестиваль. Его проводили в пятницу вечером, на обшей территории начальной и средней школ. Это были одновременно карнавал, пикник с ужином и танцы, призванные собрать денег на проекты, подготовленные Ассоциацией учителей и родителей. Сета, как управляющего «Боутуорксом» и одного из самых видных граждан, попросили поучаствовать в водных аттракционах в роли мишени. Большой радости это предложение у него не вызвало, но, подчиняясь чувству долга, он согласился. В половине седьмого, одетый в шорты и футболку, он отправился на фестиваль, прихватив сухую одежду, чтобы переодеться, когда его роль будет исполнена. Мэлори с Хлоей отправились вместе с ним в «Ягуаре».

Оливия согласилась помочь в организации «Уголка повара», где выставлялась на продажу приготовленная родителями домашняя выпечка. Вместе с другими она заготовила пирожные, печенье, торты и булочки в таких количествах, чтобы «Уголок» не пустовал ни минуты за все четырехчасовое празднование. Оливия записалась в первую смену, от семи до восьми, а потому у нее оставалась еще масса времени, чтобы порадоваться празднику вместе с другими.

Начинало смеркаться, когда они с Сарой, Келли и Айрой, загрузив огромный «Линкольн» только что доставленными сладостями, отправились в город. Оливия, нагруженная пакетами с разнообразной выпечкой и в сопровождении не менее нагруженных Келли и Айры, появилась в «Уголке» одновременно с первым покупателем. Раскладывая на П-образном прилавке лучшие образцы домашнего кулинарного творчества, она приступила к работе. Ее партнершей по смене, к радости Оливии, оказалась Ли-Энн Джонс, школьная воспитательница. Сара, одетая в джинсы и розовую блузку, которые очень ей шли, отправилась вместе с учительницей Джейн Фуши и тремя одноклассницами на другое мероприятие – танцевальный конкурс.

– Бо-оже, нам через час нечем будет торговать! – воскликнула Ли-Энн, после того как в течение пятнадцати минут они распродали добрую четверть своих запасов. С момента начала торговли это была их первая возможность поговорить.

– Надеюсь, что нет. Просто все первым делом бросились сюда, чтобы попробовать самое лучшее – карамельный торт миссис Рэми и шоколадные пирожные Луизы Олбрайт. Как только они кончатся, такого ажиотажа не будет.

Удивительно, насколько быстро она снова вписалась в жизненное пространство Ла-Анжеля, подумала Оливия, демонстрируя Ли-Энн знания, которые хранились в ней с прежних, из далекого прошлого, фестивалей. Если бы не Сара, она бы сказала, что девяти лет отсутствия как не бывало.

– Я все время забываю, что ты здесь выросла, – рассмеялась Ли-Энн. – Поскольку мы вместе учились, мне все время кажется, что и ты тоже из Батон-Руж, как и я.

– Оливия, у вас осталось немного шоколадного печенья Лерлин Спруэлл? Мои мальчики его просто обожают, а я сегодня припоздала.

Оливия подняла глаза на собеседницу и улыбнулась: Августа Блэйр, ровесница и подруга Келли, которую Оливия прекрасно знала всю свою жизнь. Мальчики, о которых она говорила, были ее сыновьями, давно уже взрослыми, и все они работали на каких-то должностях в «Боутуорксе».

– Сейчас посмотрю. – Заглянув под прилавок, Оливия извлекла две красивые пластиковые тарелки с шоколадным печеньем, упакованные в пленку и перевязанные красной лентой с бантом и подписью «Лерлин Спруэлл». – Пока еще есть.

Миссис Блэйр, расплатившись с довольной улыбкой, забрала печенье для своих «мальчиков». Следующим в очереди стоял отец Рэндольф. Он попросил кусочек шоколадного торта, но никак не мог выбрать, какой именно. Оливия предложила ему самый лучший из оставшихся, выпеченный Эллен Гиббс. Остальное время она была настолько занята, что едва успевала перекинуться парой слов с покупателями, хотя почти всех их знала. Когда наконец прибыла смена, она с удовольствием уступила им свое место.

– Что ты собираешься делать? – спросила Ли-Энн, когда они вышли из палатки. Оливия с удовольствием размяла шею, которая затекла от постоянно склоненного положения, вдохнула теплый ночной воздух и улыбнулась.

– Проверить, как там Сара. Она помогает в танцевальном конкурсе.

– А я поищу Тома с Майклом. – Это были муж и пятилетний сын Ли-Энн. – Увидимся.

Попрощавшись, Оливия поспешила к начальной школе, в одном из классов которой проходил танцевальный конкурс. Из окон двухэтажного здания лился яркий свет, и Оливия различала множество людей, толпящихся внутри. Помимо танцевального конкурса, каждый класс придумывал свой способ сбора денег: кукольный спектакль, демонстрацию фокусов, аукцион рисунков, конкурс красоты для животных и много чего еще В парадные двери постоянно втекала и вытекала людская река.

Оливия лавировала в людском потоке, поглядывая на киоски по обеим сторонам аллеи и обмениваясь приветствиями со знакомыми. Она остановилась лишь один раз, влившись в толпу около павильона с водными аттракционами. Сет восседал на специальной платформе, подзадоривая криками пухлого паренька, который собирался метнуть в него бейсбольным мячом. Если мяч попадал точно в металлический диск, то Сет плюхался в резервуар с водой, расположенный под диском Он был уже насквозь мокрый, с волос стекала вода, футболка липла к груди. Оливия с улыбкой наблюдала за ним Если она не ошибается, то паренек, швыряющий мяч, – один из сотрудников «Боутуоркса» Именно такая атмосфера и превращала Осенний фестиваль в подлинный праздник, на котором и руководители, и служащие были равны. Заметив Оливию, Сет улыбнулся, махнул рукой и с шумным всплеском плюхнулся в резервуар с водой: мяч в очередной раз попал в цель. Оливия расхохоталась, наблюдая, как он выныривает на поверхность.

– Меткий бросок! – крикнул Сет вслед парнишке, который с довольной ухмылкой уже удалялся с поля боя, унося с собой приз – плюшевую игрушку. Его место уже занял следующий соискатель с мячом в руках. Сет подтянулся, занял прежнюю позицию на платформе и крикнул новичку, чтобы тот кидал мяч. Вода катила с него градом Оливия следила за каждым его жестом, отмечая мощный размах плеч и крепкие мускулы на груди, подчеркнутые мокрой футболкой Сердце ее учащенно забилось, и она ничего не могла с собой поделать. Разве что уйти подальше от искушения Месяц работы с Сетом, его ежедневная близость научили ее этой хитрости. Когда он приближался, она уходила подальше. Это позволяло не осложнять себе жизнь.

Глава 31

Наконец Оливия решилась и, развернувшись, направилась к школе. Через несколько минут пульс ее вернулся в нормальное состояние. Ее влечение к Сету – нелепость, и если она сможет решительно противостоять этому, то рано или поздно оно исчезнет.

Ей необходимо начать с кем-то встречаться. Но, перебирая возможных кандидатов, Оливия скорчила гримасу. Дважды в неделю ей по-прежнему звонил Ламар Леннинг, предлагая встретиться, да и Карл открыто выражал свой интерес. Были и другие возможности – некоторые служащие «Боутуоркса», достойные, по мнению Ильзы, внимания, а также шурин Ли-Энн, с которым она так мечтает познакомить Оливию.

– Оливия, ты не забросишь это к Линде Райдер, на метание диванных подушек? Джеми нужно на горшок. – К ней обращалась Нейли Фрейджион, хорошенькая брюнетка одних с нею лет родом из Ла-Анжеля. Хеили ходила в местную среднюю школу, и в детстве они с Оливией не были дружны. Они и знакомы-то были едва ли. Но сейчас, обремененная сумкой на «молнии», которую держала в одной руке, и таща вырывающегося изо всех сил малыша в другой, она кинулась к Оливии, как кинулась бы к любой другой более-менее знакомой молодой мамаше.

Оливия поняла, что ее уже считают в Ла-Анжеле своей, и порадовалась этому.

– Конечно же, – сказала она, принимая сумку, оказавшуюся на удивление тяжелой.

Хейли наградила ее благодарной улыбкой, брошенной на ходу, и умчалась прочь, увлекаемая своим карапузом. До места, где проходило метание диванных подушек, нужно было «миновать добрый десяток палаток». Сначала отнесу сумку, потом пойду искать Сару, решила Оливия.

Темой нынешнего фестиваля была Франция, он проводился в рамках празднования всем штатом трехсотлетней годовщины основания французской колонии в землях Луизианы. Цвета французского флага были повсюду – от украшавших киоски лент и флажков до воздушных шаров, привязанных к деревьям. Между палатками были натянуты гирлянды лампочек, освещавших территорию, которые разделяли футбольное поле со стороны школы, где было расположено большинство палаток, на несколько импровизированных аллей.

Столы были установлены под огромным белым тентом прямо на асфальтовой площадке для парковки около начальной школы, и все желающие заказывали в школьном кафе разнообразные закуски. Оркестр развлекал собравшихся популярными французскими мелодиями. Издалека, со стороны спортзала средней школы, превращенного в танцплощадку, доносились более современные раскаты рока, однако народные инструменты, звучавшие около столов, заглушали все.

– Оливия! Ты одна? – Голос, а также рука, скользнувшая по ее талии, принадлежали Ламару Леннингу. Она удивленно взглянула на него, инстинктивно попытавшись уклониться от объятии, но он только усмехнулся, глядя на нее сверху вниз, и еще крепче обнял ее. – Привет, красавица!

– Вообще-то я с семьей.

Оливии удалось высвободиться. Ламар качнулся на каблуках – Оливия отметила, что на нем ковбойские ботинки, джинсы в обтяжку и рубашка-шотландка с закатанными рукавами, – и засунул большие пальцы обеих рук за пояс. Черные волосы волной ниспадали на лицо, темные глаза хитро сверкнули. Он и вправду был красив опасной, вызывающей красотой, и все же Ламар не вызывал в ней ни малейшего интереса.

– С семьей? – Ламар оглянулся, рассматривая толпы людей, и иронично приподнял брови. – Должно быть, ты от них отстала?

– Я была занята в «Уголке домашнего кондитера». Моя смена только что кончилась, и я иду забирать Сару.

– Разреши сначала угостить тебя чем-нибудь. – Он протянул руку и дотронулся до ее губ. – Во имя нашей старой дружбы.

Именно старую дружбу ей больше всего хотелось забыть.

– Нет, Ламар, спасибо, мне надо идти. – Оливия сделала шаг назад, улыбнулась, качнула головой и хотела уже уйти.

– Эй, подожди минутку! – Ламар схватил ее за руку и развернул лицом к себе. Он нахмурился, темные глаза смотрели пристально. – Я не против того, чтобы сыграть в недоступную цыпочку, но это становится глупо. Что я должен сделать, чтобы уговорить тебя встретиться, встать на колени и умолять?

– Ничего. – Оливия безуспешно попыталась высвободить руку и, когда это не удалось, сокрушенно вздохнула. Единственное, что оставалось сделать, – это сказать ему правду. – Пусти, Ламар. Тебе не удастся уговорить меня ни сегодня, ни когда-нибудь еще. Нам обоим это ни к чему.

– Что ты хочешь этим сказать? – Его глаза недобро сузились, рука еще крепче сжала ее руку.

– Хочу сказать, что я изменилась. Я уже не та взбалмошная девчонка, которую ты знал когда-то. Я теперь мать, взрослая женщина. Через час ты от меня умрешь со скуки.

– Малышка, с твоей внешностью ты мне никогда не наскучишь. – Ламар подвинулся ближе, схватив ее за другую руку, жадным взором обшарил ее тело и остановил взгляд на губах. Будь ей семнадцать, она сочла бы такое откровенное желание сексуальным. В двадцать семь оно показалось ей отвратительным.

Оливия огляделась по сторонам. Поблизости было полно людей, которых она знала, но никого из тех, кому она могла бы подать знак глазами, прося о помощи. Громкая музыка заглушала их разговор, даже если бы кто-то и обратил на них внимание. Но таких людей, похоже, не было. Конечно, никакой реальной опасности среди такого скопления людей для нее не было, да и какая опасность может исходить от Ламара. Ей только нужно убедительно объяснить ему, что ей нужно идти, и он поймет.

Поймет ли?

Ну, она надеется, что поймет. Если же он вынудит ее устроить сцену, то потом от слухов месяцами не отмоешься.

– Пусти меня, Ламар. – Слова прозвучали спокойно, но твердо, словно приказ.

– Если позволишь угостить тебя ужином, – не уступал он.

– Спасибо, нет. – Отказ был четким и недвусмысленным, и она мягко, чтобы не привлекать внимания, попыталась освободить руки.

– Тогда завтра вечером. – Ламар уже не улыбался, глаза его стали жесткими.

– Спасибо, нет.

– В следующую пятницу? Или в субботу?

– Боюсь, что нет. Спасибо.

– Другими словами, проваливай?

Оливия начала терять терпение:

– Что-то в этом духе. – Ей удалось выдернуть руку: чуть выше локтя, куда впились его пальцы, остались следы, и она подумала, что завтра, наверное, там будет синяк.

– Считаешь, что слишком хороша для меня?

Это уже становилось невыносимым. Оливия передернула плечами, развернулась и сделала шаг в сторону, не отвечая ему. Ламар быстро опередил ее и преградил путь:

– Малышка, я же был с тобой, ты забыла? К тому же, будь я дочерью городской потаскушки, покончившей самоубийством, я бы не строил из себя такую недотрогу!

Даже одного напоминания о том, насколько она была глупа, переспав с ним, ей бы хватило. Но, услышав последующую фразу Ламара, Оливия словно окаменела. Она смотрела на него, не в силах произнести ни слова, широко раскрытыми глазами.

– Ну-ка проваливай! – Голос, в котором звучала реальная, пусть и спокойная угроза, принадлежал Сету. Он положил руки ей на плечи, и Оливия сразу успокоилась, остановилась, подчинившись их властной силе. Сознание, что Сет рядом, вселяло в нее уверенность.

Ламар устремил воинственный взгляд куда-то поверх ее головы, и она поняла, что он смотрит на Сета, почувствовала, как молча схлестнулись две воли, увидела вспышку в глазах Ламара и поняла, что он отступил. Челюсть его напряглась, он опустил глаза и молча, развернувшись на каблуках, пошел прочь.

Оливия осталась стоять, уставившись ему вслед, с таким чувством, будто ее ударили под дых.

– Сет… – жалобно сказала она.

– Ливви… – Сет развернул ее лицом к себе. Ему хватило одного взгляда, чтобы понять ее чувства, и она увидела, как заиграли желваки на его скулах и напряглись руки.

– Ламар сказал… Он сказал…

– Я слышал, что он сказал. – Голос прозвучал мрачно. Сет быстро огляделся по сторонам, бросил взгляд на толпу друзей и знакомых, которые обтекали их, едва удостоив любопытными взглядами разыгравшуюся сценку.

– Сет… – Она хотела спросить, правда ли это, но не могла выдавить из себя ни слова. Казалось, рот у нее набит ватой.

– Здесь слишком шумно, и нам не удастся поговорить. – Сет взял ее за руку, словно маленькую девочку. – Пошли со мной.

Она послушно двинулась следом, доверившись ему целиком и полностью. Сет с кем-то здоровался, кому-то улыбался, но шаг не замедлил. Оливия же ни здороваться, ни улыбаться была не в силах. Подобно сомнамбуле, она, как в тумане, брела рядом с ним.

Сет вел ее прочь от праздничной толпы, музыки и света, к тыльной стороне школы, к серой металлической двери, которая вела в пустой гимнастический зал. Это было просторное помещение, освещенное расположенными высоко под потолком люминесцентными лампами, с гладким полом и рядами металлических сидений для зрителей, которые убирались в бетонные стены, выкрашенные в белый цвет. Она последовала за ним через баскетбольную площадку к раздевалкам, расположенным в дальнем конце зала. Сет распахнул дверь, ведущую в мужскую раздевалку, и втащил ее за собой.

В раздевалке, как и в самом зале, никого не было. Словно сквозь сон Оливия различала серые металлические шкафчики вдоль стены, серо-бело-бордовый кафельный пол, душевые и туалетную комнату в дальнем конце. Она не замечала даже привычного для раздевалок запаха пота и дезинфекции. Она пошла бы за Сетом куда угодно, не только в мужскую раздевалку.

– Дай мне минутку, чтобы переодеться, ладно?

Оливия только сейчас заметила, что на нем все еще мокрая футболка, шорты и шлепанцы на босу ногу. Какой-то частью сознания, способной еще реагировать на происходящее, она подумала: «Наверное, ему холодно», – и тут же отметила небольшие бугорки сосков, выпиравших сквозь мокрую ткань. Здесь, в помещении с кондиционером, было куда холоднее, чем на улице, и она почувствовала, как по рукам побежали мурашки. Опустив голову, Оливия взглянула на свою руку и увидела, что она покрылась гусиной кожей.

– Сядь. – Сет мягко подтолкнул ее к одной из длинных, сдвинутых в тесный ряд скамеек, которыми была заставлена раздевалка, и усадил.

Оливия подчинилась, поставив рядом с собой сумку на «молнии», потом склонилась вперед, обняла сдвинутые голые колени. Кинув на нее тревожный взгляд, Сет подошел к одному из шкафчиков и открыл его. Внутри была его одежда – брюки, рубашка, белье, носки и обувь.

– Сет.

Сет сгреб одежду в одну руку, обувь в другую и обернулся к ней.

– Это правда? – Ее голос прозвучал слабо. В глазах, обращенных к нему, застыла мольба. Пусть это будет неправда! Но она знала, что это не так.

– Ливви… – Ему не пришлось больше ничего говорить. Она слишком хорошо его знала. Ответ был написан на его лице. Но Оливия продолжала надеяться, несмотря ни на что.

– О боже, Ливви, это же было двадцать лет назад!

Сет с шумом уронил ботинки на пол, бросил одежду на ближайшую скамью, рывком стянул с себя мокрую футболку и отшвырнул ее. Затем натянул сухую рубашку. Переступив через скамейку с одеждой, Сет на мгновение остановился перед ней. Она не подняла головы, словно страшная, невыносимая тяжесть пригибала ее вниз.

– Он сказал, что мама… покончила с собой?..

С огромным трудом ей удалось приподнять голову, чтобы задать этот вопрос. Она понимала, что по выражению его лица узнает больше, чем по его словам. Сет посмотрел ей в глаза, прищурился. Она знала, что ему нестерпима ее боль, как нестерпима и собственная беспомощность передней.

– Ливви… – Он опустился на скамейку, оказавшись настолько близко к ней, что их колени почти соприкасались, и наклонился, чтобы взять ее руки в свои. Она прочла в его синих глазах злость и одновременно сочувствие к ней.

– Сет, скажи мне правду, пожалуйста. Мне нужно знать.

– Не нужно. И никогда не было нужно. – Голос прозвучал неожиданно резко. Глаза потемнели, словно в них отражалось ее горе.

– Сет… – Остальные слова остались невысказанными. Он тоже хорошо знал ее. Он умел читать по глазам.

– Ну, ладно, ладно. – Сет отвел взгляд, помолчал, собираясь с духом, и снова взглянул на нее. – Скорее всего, однажды вечером твоя мать вошла в озеро. Она в тот день рано отправилась спать. Дядя Джеймс уехал на пару дней по делам. Он вернулся вскоре после полуночи, поднялся в спальню, обнаружил, что жены там нет, и принялся ее искать, сначала в доме, потом во дворе. В тот вечер в доме было много людей, и все бросились прочесывать окрестности. Селену обнаружил в озере Большой Джон. Чарли попытался вернуть ее к жизни – принялся делать искусственное дыхание, но было слишком поздно. А потом установили, что это было самоубийство.

Оливия прикрыла глаза, крепко вцепившись в его руки, словно они были единственным очагом тепла в мире, внезапно ставшем ледяным. Через минуту она открыла глаза и взглянула на него. Этот сухой отчет, без сомнения, должен был избавить ее от боли, но он оказался слишком уж формальным.

– Но почему? – спросила она. – Почему они решили, что это самоубийство? Это мог быть… просто… несчастный случай?

В его глазах она прочла отражение собственных страданий.

– Когда Селену обнаружили, она была в ночном пеньюаре… Никаких разумных объяснений, почему она оказалась в такое время на озере, никаких следов насилия на теле… И еще… Говорили, что у нее была депрессия за несколько недель до случившегося.

– Кто говорил?

– Чарли. Он лечил твою мать от депрессии. Похоже, что она принимала какие-то лекарства.

– Но чем вызвана была эта депрессия? Что было не так?

– Ливви, давай не будем об этом… – Было видно, что ему до смерти не хочется рассказывать ей еще что-то. Оливия поняла это с одного взгляда.

– Сет, пожалуйста… Я должна наконец узнать правду.

Пожатие его рук усилилось, словно он хотел влить в нее часть своей силы.

Глава 32

– Я тогда был еще подростком и мог не все правильно понять. – Сет, не спуская с нее глаз, сделал паузу, прежде чем продолжить рассказ. – Болтали, что Селена покончила с собой, поскольку у нее был роман, а дядя Джеймс об этом узнал и пригрозил ей разводом. Якобы поэтому он и вернулся домой в ту ночь неожиданно, в надежде застать ее с любовником и выяснить, кто он.

Оливия съежилась. Обрывочные воспоминания о жизни с матерью и отчимом всплывали в сознании. Ей было трудно сконцентрироваться на какой-то одной картинке, однако общее ощущение счастливой семейной жизни было отчетливым. Они были счастливы втроем.

– Кто это был, тот человек? – Собственный голос показался ей незнакомым.

– Я не знаю. Черт, я вообще не знаю, слухи это или действительно что-то было. Больше мне сказать нечего.

– О господи… – Слова Сета многое объясняли – и гнусные реплики Ламара, и странное смущение Келли, рассказывающей о смерти Селены. Они объясняли даже беспокойство Сета, когда он увидел ее входящей в озеро. Она снова встретилась с ним глазами. – Поэтому ты пошел за мной в тот день на озере. Ты решил, что я вздумала покончить с собой, правда? Яблоко от яблони…

На лице Сета отразилось смущение:

– Я так не думал. Это просто был инстинктивный порыв.

– Надо было мне сказать. Давно надо было.

– Зачем? – Он снова сжал ее руки. Колени их соприкоснулись, глаза встретились. Сет пристально смотрел на Оливию, словно старался прочесть ее мысли. – Все уже позади. В прошлом. Ни я, ни ты, ни кто-то другой ничего уже не сможет изменить. И это не имеет к тебе никакого отношения. Ничего общего с твоей жизнью и с тобой лично. Ты слышишь?

Он говорил так убедительно, что она выдавила из себя слабую улыбку.

– Слышу.

– Отлично. – Сет глубоко вздохнул. – Ты в порядке?

Она кивнула.

– Уверена?

– Уверена. – По правде сказать, она покривила душой, но быть сейчас с ним откровенной Оливия не могла, да и не хотела.

– Хорошо. Я сейчас оденусь и затем отвезу тебя домой. – Сет выпустил ее руки и поднялся. – Договорились?

Оливия с трудом собралась с мыслями. Самым тяжелым оказалось поднять голову и посмотреть ему в глаза.

– Сара… Я не могу уехать без нее.

– Возьмем и Сару. Или пусть остается, еще поразвле-кается. А заберет ее мама или Мэлори.

Оливия в ответ лишь послушно кивнула. Сет задержал на ней встревоженный взгляд, затем прихватил со скамейки одежду и направился в сторону душевых кабинок.

Оставшись одна, Оливия наклонилась, сложившись почти вдвое, обхватила руками колени и опустила на них голову. К горлу подкатила тошнота, в висках стучало. Образ матери – или ее самой? – входящей в черные воды озера, из смутных, напоминавших расплывчатые кадры кинофильма видений превратился в пугающе четкую реальность.

На ней был длинный, до щиколоток, ночной пеньюар из белого нейлона, отделанный широкими кружевами. Она шла босиком. Ночь выдалась жаркая и удушливая, в воздухе надоедливо гудели москиты. Лунный свет, отражаясь от гладкой поверхности озера, освещал тропу, по которой она шла. Когда Селена вошла в озеро и начала погружаться в него, вода оказалась теплой и слегка солоноватой, как и в тот день, когда Оливия была у озера. И запах был тот же – легкий запах сероводорода от застоявшейся воды и гниющих водорослей. Запах озера. Ее босые ноги увязали в тине, она хлюпала, попадая между пальцев, доходила до щиколоток. По мере того как Селена погружалась в озеро, вода поднималась все выше и выше. Она закрывала пеньюар – сначала по колено, потом по грудь…

Вдруг что-то неуловимо изменилось: теперь Оливия была уже не участницей событий, а снова превратилась в свидетельницу. Стоя на берегу озера, она смотрела, как ее мать борется, стараясь выбраться, и тонет, не в силах изменить происходящее…

Слезы застилали ей глаза, они потекли по щекам, упали на колени. Скорбь ее была настолько велика, словно она и вправду видела, как тонет мать.

– Ливви? – Это вернулся Сет.

Она услышала свое имя, поняла, что он рядом, но не в силах была ответить, перестать плакать, справиться с болью. Она беззвучно рыдала, склонив голову так, что касалась лбом коленей, втайне надеясь, что он уйдет, оставит ее наедине с горем.

– Ливви. – Он опустился перед ней на корточки, мягко откинул с ее лица волосы, провел пальцами по мокрым щекам. – Ты плачешь? Посмотри на меня.

Оливия не хотела этого. Она знала, что только сильнее расстроит его. Если бы можно было перекрыть кран, источающий слезы, она бы охотно сделала это. Но скорбь переполняла ее, и Оливия была перед ней бессильна.

– Черт побери, Ливви. – Судя по голосу Сета, он испытывал такую же беспомощность, что и она. Он неуклюже обнял ее, погладил по спине, затем слегка похлопал по плечу. – Не плачь, ну, пожалуйста. Что бы ни случилось в прошлом, оно не стоит твоих слез.

Оливия изо всех сил пыталась успокоиться: крепко зажмурившись, она постаралась втянуть в себя побольше воздуха, но попытка обернулась новыми рыданиями.

– Вот черт! – Сет поднялся и потянул ее за собой, взяв за руки. Она подчинилась, безвольная и безжизненная, все еще не открывая глаз и пытаясь сдержать слезы. Сет осторожно убрал с лица мокрые пряди и притянул ее к себе. Затем обнял, согревая ее ледяное тело своим теплом.

Оливия уткнулась лицом ему в грудь, обхватила его руками и разрыдалась с новой силой, словно не выдержало, взорвалось ее изболевшееся сердце.

– Ну, ну, Оливия, не плачь. Пожалуйста, не плачь. – Крепко прижав ее к себе, Сет принялся укачивать Оливию, как ребенка. – Глупо плакать о том, что случилось двадцать лет назад. Пожалуйста, успокойся.

Его попытки успокоить ее достигли цели, слегка облегчив ее скорбь. Рыдания постепенно стихали, и Оливия уже могла оценить силу его рук и крепость груди, ставшую ей опорой.

Слезы Оливии окончательно высохли, и спустя некоторое время она осознала, что находится в его объятиях, измученная терзавшими ее переживаниями и успокоенная его близостью. Никогда раньше не чувствовала она себя в такой безопасности. Нигде больше она не чувствовала себя дома.

Сет, со своей стороны, похоже, не спешил отпускать ее из объятий. Оливия подумала, что пора бы ей разомкнуть руки, высвободиться и, объяснив, что чувствует себя куда лучше, извиниться за влажные пятна, оставшиеся на рубашке от ее слез.

Но вместо этого она еще крепче прижалась к нему. Теперь, когда водоворот скорби, затянувший ее, утих, Оливия наслаждалась его близостью, его запахом, безопасностью и опасностью, которые одновременно он вызывал в ней.

Сету удалось успокоить ее, уменьшить душевную боль, но ей хотелось большего, чем дружеское участие.

Каким-то внутренним чутьем он угадал произошедшие в ней перемены, и Оливия поняла это, почувствовав, как напряглись его мускулы, участилось сердцебиение.

Ее сердце откликнулось, застучало в унисон, отдаваясь пульсацией в висках. Ради собственного благополучия, ради их дружбы ей необходимо высвободиться…

Она шевельнулась, подняла голову, чтобы увидеть его лицо. Руки отказывались подчиняться, казалось, они жили собственной жизнью, не желая отпускать его. Тело, похоже, тоже подчинялось своим законам, и если и отдалилось от Сета, то лишь на миллиметр.

Взглянув в лицо Сета, заботливо склоненное к ней, Оливия прочла в его потемневших глазах беспокойство. Встретившись с ней взглядом, Сет прикрыл глаза, словно хотел скрыть свои чувства. Лицо его напряглось, губы были сжаты в жесткую, четкую линию. Он походил на человека, который борется со своими желаниями.

– Сет, – выдохнула она, не в силах справиться с собой. Слегка закинув голову, Оливия потянулась к нему губами.

– Тебе лучше? – спросил он глуховато, скользнув взглядом с ее глаз на губы и обратно.

Оливия кивнула. Дыхание ее участилось, Сет тоже прерывисто дышал. Их тела были так близко друг к другу, что почти слились в одно целое. Отчасти в этом была ее вина – она так крепко приникла к нему, словно они составляли две половинки единого существа. Но и его руки, обнимавшие ее, не торопились размыкаться.

– Сет… – снова прошептала Оливия. Она не сводила с него глаз и заметила, как горячо вспыхнули его глаза, как внезапно расширились зрачки. Его руки крепче сжали ее, притянув к себе, и она почувствовала в них легкую дрожь.

– О господи, Оливия. – Голос прозвучал низко, хрипло, почти неузнаваемо. На этот раз не выдержал он: осторожным движением привлек к себе.

Жадно, горячо Сет впился губами в ее губы. Оливия ответила на его поцелуй с той же страстью, приоткрыв во встречном порыве губы. Она не могла насытиться им, так же как и он ею.

Не отрываясь от ее рта, Сет развернул ее и сделал шаг назад. Оливия почувствовала, что упирается в один из шкафчиков за спиною. Гладкий холодный металл, казалось, проникал сквозь тонкий свитер и юбку, холодил икры ног. Один из замков больно впился в бок, но она едва замечала это. Разве это имело значение?

Сет всем телом прижался к ней, вдавливая ее в металлический строй шкафов. Теперь она ощущала его каждым сантиметром своего тела. Он закрывал ее собою, и плоть Оливии, распластанная его тяжестью, пробуждалась, стремилась навстречу. Одной рукой Сет потянулся к затылку, чтобы приблизить к себе ее лицо, другой нащупал грудь, принявшись ласкать ее сквозь тонкую ткань свитера и шелковистое белье.

Горячая волна желания, настолько острого, что все внутри словно расплавилось, захлестнула ее. Издав короткий гортанный звук, она скользнула руками под края его рубашки и ощутила ладонями живое тепло его спины.

Она провела ладонями вверх вдоль позвоночника, наслаждаясь крепкими мускулами и одновременно стягивая с него рубашку, и Сет тихо застонал, не отрываясь от ее губ.

Рука, ласкавшая грудь, нырнула под свитер, двинулась вверх, скользнула под бюстгальтер. Большая, сильная, горячая рука властно завладела грудью, и Оливия почувствовала, что колени ее подгибаются. Если бы Сет не поддерживал ее, она, наверное, рухнула бы на пол.

Он коснулся пальцем ее соска, и Оливию бросило в дрожь. Она впилась ногтями ему в спину, еще крепче прижала его к себе.

Желание овладело ее существом, вытеснив все остальные мысли и чувства.

– Сет? – послышался чей-то встревоженный голос, затем гулкие шаги по кафельному полу и почти одновременно дверь в раздевалку внезапно распахнулась. На пороге стоял Филипп.

Сет быстро поднял голову и слегка развернулся так, чтобы закрыть собой Оливию от постороннего взгляда. Руки Оливии, сомкнутые на его спине, едва прикрывала рубашка, так что скрывать это было бесполезно: Филиппу, застывшему в дверях, спина Сета была хорошо видна.

По внезапно наступившей тишине Оливия поняла, что Филипп замер, пораженный открывшейся ему сценой. Правда, она могла об этом лишь догадываться – спина Сета надежно скрывала ее от незваного гостя.

– В чем дело? – холодно бросил Сет через плечо и быстро убрал руку из-под свитера Оливии.

Глубоко вздохнув, Оливия попыталась восстановить контроль над собой, однако тело, повинуясь собственным законам, отказывалось ей подчиняться, пылая и трепеща. Оно жаждало продолжения.

– Извини… Я не предполагал… – Голос Филиппа стих, он глубоко вздохнул и произнес: – Твоей матери стало плохо. Ее отвезли в больницу.

– Что?.. Как это произошло?

Сет резко обернулся, взглянул на Филиппа, и руки Оливии, сомкнутые на его спине, бессильно упали. Потрясенная известием, она снова почувствовала слабость в коленях и откинулась к стене, скрестив на трепещущей груди руки и глядя из-за плеча Сета на Филиппа. Она испытывала одновременно и беспокойство за Келли, и собственную уязвимость, и стыд. Ее поведению нет никакого оправдания.

– Я не знаю. Просто ухудшение. С ней поехал Айра, а Мэлори… – неуверенно отозвался Филипп и скользнул взглядом в сторону Оливии. Их глаза встретились, и лицо Филиппа залила краска. По жару, окатившему ее, Оливия поняла, что и ее лицо пылает. – Мэлори попросила найти тебя.

Сет шумно вздохнул и отстранился от Оливии.

– Где Хлоя? – резко спросил он.

Филипп пожал плечами:

– Не думаю, что она была с тетей Келли, когда все случилось. И уж точно ее не было с Мэлори. – Он снова кинул взгляд на Оливию, словно притянутый магнитом, потом посмотрел на Сета. – Мэлори взяла ключи от «Линкольна» Айры и ждет тебя в машине прямо у входа в школу, чтобы отвезти в больницу. – Филипп, произнося эту фразу, казался воплощенным несчастьем.

«Ну что ж, все правильно, – подумала Оливия. – В больницу с Сетом поедет Мэлори. Они собираются скоро пожениться». Как она могла позволить себе забыть об этом!»

– Я отыщу Хлою и привезу ее домой, – сказала она, немало удивленная, что голос прозвучал совершенно спокойно. Сейчас лучшее, что она может сделать для Келли и для Сета, – это позаботиться о Хлое.

Мужчины одновременно взглянули на нее.

– Возьми мою машину, – сказал Сет и, не дожидаясь ответа, полез в карман за ключами. Затем обернулся к Филиппу: – Дай мне минуту, хорошо?

Они обменялись с Филиппом жесткими взглядами.

– Конечно. – Филипп кивнул, снова стрельнул глазами в Оливию и тут же отвел их.

– С тобой все в порядке? – обернулся к ней Сет.

– Конечно. Иди, – кивнула она. Если он извинится за то, что произошло совсем недавно, она, наверное, тотчас же умрет.

– Я поехал, – сказал Сет и, наклонившись, быстро поцеловал ее. – Позвоню тебе из больницы. Будем надеяться, что с мамой все обойдется. И не забудь о Хлое.

– Не беспокойся, – сказала она уже вслед ему. Губы еще пылали, храня его поцелуй.

Дверь за Сетом с шумом захлопнулась, и Оливия осталась одна в мужской раздевалке.

Глава 33

Нет! Найди себе другое место! Ты не должна здесь прятаться! Ты слишком толстая! У тебя зад будет торчать, и нас точно найдут! – Хихикнув, две подружки преградили картонной коробкой вход в узкий закуток между блоком для кондиционирования воздуха и оштукатуренной стеной школы.

Сара, оставшись вне желанного убежища, побрела обратно. Губы ее дрожали от обиды, но девочка крепко закусила их, не позволяя себе расплакаться. Пора бы ей уже привыкнуть, но так обидно, когда тебя дразнят! Особенно обидно слышать это от Хлои, которая считается ее подружкой.

– Три, четыре, пять, мы идем искать! – услышала она голоса Эрика Олбрайта и Джефа Штольца и поспешно принялась искать для себя другое укрытие. Едва ли Эрик с Джефом специально станут искать именно ее, она не входит в число тех девочек, с которыми охотно дружат. Другое дело – Хлоя со своей лучшей подружкой Джинни, укрывшиеся за кондиционером, или Тиффани, или Шэнон, Мэри Франс и Рейчел. Вот они мальчикам нравятся. Хорошенькие, стройные, постоянно живут в Ла-Анжеле и в школу два года ходят все вместе, сразу после детского сада. Она же, Сара, – новенькая, чужая, да к тому же толстая.

Сара слышала веселые голоса перекликавшихся друг с другом мальчишек, которые бросились обшаривать укромные местечки на школьном дворе, где дети затеяли прятки. Фестиваль продолжался. Большинство конкурсов проходило в школьном здании, отдельные мероприятия – на площадке перед школой, еще что-то – на футбольном поле, и для пряток дети выбрали школьный двор. Уже стемнело, но у мальчиков были фонарики, да и из школьных окон лился свет. Так что мальчики могут легко найти ее.

В панике Сара бросилась к лесопосадке, окаймлявшей двор, и спряталась за одним из деревьев. Опустившись на корточки, она затаив дыхание следила за Эриком, который с фонариком в руках припустился по ее следу. Эрик считался сообразительным, и Сара не удивилась бы, если бы он ее нашел. Тогда ей останется одно – постараться обогнать его, чтобы первой добежать до базы. А бегает она не очень быстро.

И все потому, что толстая. Как это отвратительно – быть толстой!

Правда, мама говорит, что это неправда, что она в отличной форме, но ведь это же мама. Она никогда не скажет, что ее дочь толстая, даже если это правда. А это правда. Сравнить хотя бы попки других девочек и ее – ее гораздо больше. Тут особого ума не нужно, чтобы это понять.

Эрик осветил фонариком кусты. Ничего не обнаружив, он бросился обратно, на середину двора. Сара видела, как мчится перед ним по дорожке, высвечивая ее, луч от его фонарика.

– Это Шэнон, вижу Шэнон! – раздался на другом конце двора крик Джефа, который тут же заглушили последовавшие за ним визги и хохот. «Наверное, он мчится с кем-то наперегонки», – подумала девочка.

От накатившего с особой силой чувства одиночества Сара снова едва не расплакалась. Ей так не хватает своей прежней школы, своих друзей! Даже в Хьюстоне под конец года кое-кто из одноклассников стал поддразнивать ее, называя толстушкой. Значит, это правда. Иначе ее не дразнили бы все подряд. Она же не дурочка, чтобы этого не понять. Она и вправду толстая.

Зачем только она сказала маме, что согласна переехать в это противное место?

Конечно, маме здесь нравится. Здесь у них есть деньги, большой дом, у мамы хорошая работа. К тому же она здесь выросла, здесь у нее друзья и родственники. Здесь ее корни. А у Сары – нет.

Правда, ей приятно, что мама здесь счастлива. Раньше она всегда о чем-то беспокоилась – о деньгах, о вещах. А теперь они каждый день после школы проводят с ней вместе. Это огромный плюс.

Вообще-то здесь много хорошего. Мама дома, она счастлива – это так важно. Сет с тетей Келли тоже очень приятные, и Марта тоже, даже Хлоя иногда бывает очень хорошей. Если только она не со своими друзьями.

Но самое лучшее – это Смоки, ее котенок. Если бы они сюда не переехали, у нее не было бы Смоки.

Получается, плохо только одно – то, что она толстая. Если бы не это, другие дети не были бы такими злыми. Но она все равно останется толстой, куда бы они ни переехали. Так что все безнадежно.

Услышав какие-то звуки, Сара осмотрелась. Она не смогла бы сказать, на что они похожи, – то ли шаги, то ли шорох.

В глубине лесопосадки, у одного из деревьев, она заметила что-то, какой-то предмет, огромный и непонятный. Кругом было темно – ни проблеска света, полная тьма в отличие от слабоосвешенного двора школы. Сара не могла разглядеть, кто там, под деревом: это мог быть человек, а может, и нет. Что-то очень высокое, даже выше Сета, с крупным телом, длинными тонкими ногами, маленькой яйцеобразной головой и… с крыльями. Фигура напомнила ей ту, которую она видела в ночном кошмаре однажды ночью. Тогда ей показалось, что кто-то стоит у кровати, похожий на вампира короля светлячков.

И это странное существо смотрело прямо на нее. А потом шагнуло в ее сторону.

На секунду Сара застыла от ужаса, глядя, как фигура плавно приближается к ней. Затем она сорвалась с места и со всех ног помчалась обратно, на школьный двор.

– Вот Сара! Я вижу Сару!

Навстречу ей из-за угла с шумом и криками выскочил Эрик, высвечивая лучом фонарика пространство вокруг нее. Перепуганная встречей с вампиром, Сара неслась с такой скоростью, что едва не обогнала его. Еще бы чуть-чуть – и она успела бы застучаться. Нет, не успела, не обогнала.

– Сара! Ты Хлою не видела?

На школьном дворе вдруг откуда-то появилась мама, а дальше начался переполох. Они искали Хлою, затем – машину Сета, потом поехали домой. В суете, вызванной болезнью Келли, Сара совсем забыла о странной фигуре, которую она увидела среди деревьев. Она вспомнила о ней, только когда легла спать и ей опять приснился кошмар. Проснувшись от страха, Сара закричала во все горло.

Какое наслаждение – преследовать ее, думал он, проскользнув через окно и водворяя задвижку на место. Просто восторг! Быстро прошмыгнув вдоль веранды, он подождал, пока в комнате Сары зажжется свет, и затем юркнул в комнату, находившуюся на пару дверей дальше. Ему удалось посмотреть на нее сегодня, как удавалось и раньше, уже несколько ночей. Не удержавшись, он отправился в лесопосадку следом за нею, когда заметил, что девочка побежала в ту сторону одна. Какое наслаждение – осязать ее ужас, слышать ее крик и видеть, как она со всех ног Учится прочь!

Интересно, ему раньше и в голову не приходило выслеживать их так долго, по нескольку недель! Знакомая игра приобретала новый поворот, и жизнь от этого становилась еще прекраснее.

Глава 34

Келли быстро угасала. Курс химиотерапии вызвал ухудшение общего состояния, и процедура была прервана. Болезнь с новой силой заявила о себе, постепенно захватывая клеточки ослабевшего тела. Единственную надежду на выздоровление давала пересадка костного мозга либо попытки провести курс нетрадиционного ле