/ / Language: Русский / Genre:adv_history,

Кораблекрушение У Острова Надежды

Константин Бадигин

Роман о событиях в русском государстве конца XVI века.

ru ru Roland ronaton@gmail.com FB Tools 2005-09-30 Ершов В. Г. 1AB2A1C8-832B-45CA-817C-A45E00695610 1.0

Константин Бадигин

Кораблекрушение у острова Надежды

Глава первая. ГЛАЗА У НЕЕ СЕРЫЕ, ВОЛОСЫ РУСЫЕ, НОС ПРЯМОЙ, ПАЛЬЦЫ НА РУКАХ ДОЛГИЕ

18 марта 1584 года царь Иван проснулся рано и лежал в постели, не шевелясь. Окна плотно закрыты темными занавесями, чтобы дневной свет не беспокоил больного царя. В дальнем углу спальни в тяжелом поставце догорала оплывшая восковая свеча.

Но царь Иван чувствовал, что уже не ночь, а утро. Дышалось сегодня легче, болезнь немного отпустила его.

Царь пошевелил опухшими пальцами, словно желая проверить, повинуются ли они ему. Скосив глаза на икону божьей матери, освещенную красноватым огоньком лампады, он прошептал несколько слов молитвы.

И снова неотвязная мысль будто молотом ударила в голову: «Кому отдаю престол, в чьи руки? Федор скорбен душой и телом, юродивый… Дмитрий младенец. Опекуны? Не ошибся ли я в них?! Был бы жив Иван, мой сын возлюбленный, я бы мог умереть спокойно. – Царь Иван застонал, из глаз его выкатились слезы. – Я убил сына. Иван, Иван! Простишь ли ты меня?»

Царь жаждал чуда. Он посмотрел на дверь и стал молить бога: «Пусть откроется дверь и войдет Иван, сын мой, живой и здоровый».

Но чуда не произошло, все оставалось по-прежнему. Издалека доносились глухие, стонущие удары церковного колокола.

Пробравшийся сквозь занавеси солнечный луч ударил в лицо царю. Он осветил глубокие морщины, горбатый, заострившийся нос, вдавленные, мокрые от пота виски.

Царь Иван открыл глаза и снова зажмурился.

– Богдашка! – окликнул он. – Богдашка!

На полу у царской кровати, в кафтане и в сапогах, раскрыв рот, посапывал Богдан Бельский. Он происходил не из знатного рода. Шесть лет назад Богдан Яковлевич получил высокое придворное звание оружничего. Он был близким царю человеком, считался его тайным советником и телохранителем и не отходил от царской персоны ни днем, ни ночью. За взятие города Вильмара царь наградил своего любимца золотой цепью на шею и золотым на шапку.

Оружничий с испугом вскочил на ноги.

– Батюшка царь, прости, заспал, не вели голову рубить…

Но царь сегодня был милостив. Нудная тупая боль в боку приутихла, и голова не болела.

Бельскому показалось, что царь замурлыкал свою любимую песню:

– Уж как звали молодца,
Позывали молодца
На игрище поглядеть,
На Ярилу посмотреть…

Позвать Бориску Годунова.

– Иду, иду, великий государь! – И Бельский, на ходу натягивая спустившиеся голенища зеленых сафьяновых сапожек, вылетел из спальни.

Он был высок, статен и красив. С русой курчавой бородкой и синими холодными глазами.

Искать Годунова не пришлось. Ожидая царского пробуждения, он давно сидел в маленькой душной приемной.

– Борис Федорович, полегчало царю, – зашептал Бельский. – А ежели опять отойдет да душевную грамоту потребует?! Зовет он тебя.

Годунов побледнел.

– Ступай дьяка Андрея Щелкалова упреди, пусть думает, а я – к царю.

И Годунов, изобразив на лице тяжкую скорбь, осанисто прошел мимо телохранителей в царскую спальню.

Богдан Бельский в тесном переходе столкнулся с Андреем Щелкаловым. Всесильный царский дьяк по лицу запыхавшегося оружничего понял, что случилось неладно.

– Царю полегчало, песню запел, – сказал Бельский.

– Бог милостив… Однако что делать? Савелий Фролов перебелил грамоту заново, а прежнюю сжег. Проклятый лекаришка сказал – до утра не дотянет царь.

– Снова перебелить грамоту.

– Два дня надобно.

– Что делать?! Думай, дьяк, иначе всех нас, как курей передушат.

Щелкалов в упор глянул на Бельского.

– Я бы помог царю, – едва слышно сказал он.

– Помог?!

– Райские кущи скорее увидеть. Вам с Борисом Федоровичем способнее – свойственники… Все одно он на ладан дышит.

Бельский не выдержал взгляда большого дьяка и опустил глаза.

– Поспешай к великому государю, Богдан Яковлевич, и помни: иного хода нет…

Болезни терзали царя Ивана. Он одряхлел и уже давно не мог сидеть на коне. Усилия самых лучших врачей оставались бесплодными. Тело и дух его слабели с каждым днем. Все чаще случались припадки необузданной ярости. Затемнялось сознание.

За последние три года царь Иван до дна выпил чашу стыда и унижения. Война с польским королем Стефаном Баторием была несчастьем для русского государства. Обладая великим и храбрым воинством, царь Иван не смог одержать решительную победу.

Напуганный успехами польского короля и не доверяя своим воеводам, он предпочитал уклоняться от сражений, добиваясь мира непомерными уступками. В сложившейся обстановке русское государство удержалось в своих древних пределах благодаря твердости и беззаветной храбрости защитников Псковской крепости и доблести воеводы Ивана Петровича Шуйского. Если бы не Псков, вряд ли Смоленск и Северская земля остались бы за Россией. А может быть, и Новгород постигла бы печальная участь.

Слабовольный в страхе, царь Иван, напуганный видениями и чудесами, не верил в победу. Не обращая внимания на советы своих воевод, он устрашал себя явлением кометы, будто бы предвещавшей несчастья. Будто бы близ Москвы люди слышали ужасный голос, возвещавший: «Бегите, бегите, русские!»И в этом месте на землю упал с неба гробовой камень с таинственными письменами. В Александровой слободе пострадал от пожара царский дворец, сгорела опочивальня царя Ивана, где были оставлены списки людей, осужденных к смерти. Говорили, будто молния во время рождественских морозов ударила прямо в опочивальню.

В январе 1582 года с польским королем состоялось перемирие на десять лет. Царь Иван отказался от Ливонии, за которую воевал двадцать четыре года, потеряв много людей и ценностей. Вдобавок он уступил польскому королю города Полоцк и Велиж.

Но не только этим закончились военные потери. Шведы напали на русскую землю, и царь Иван отдал им город Нарву, где в кровопролитной битве полегли семь тысяч русских. В Нарве развивалась торговля с Данией, с немцами и Нидерландами. Отсюда шла торговая дорога в Европу. Вольная заморская торговля обогащала и укрепляла русскую землю. В городе находилось множество товаров и сокровищ. Шведы пошли дальше, вступив на землю древней Руси; они взяли Иван-город, Яму, Копорье. Стефан Баторий требовал, чтобы шведы напали на северные берега России, разорили торговлю с Англией на Белом море, захватили гавань Святого Николая и Холмогоры. Однако столь дальний поход был не по силам шведам.

Но и этим не окончились несчастья. Царя Ивана постигла беда и с другой стороны. Во время переговоров о мире с польским королем он в припадке ярости убил своего сына и наследника Ивана. Даже сыну он не верил и подозревал в измене. За убийством последовало раскаяние. Царь Иван неслыханно страдал. По ночам, устрашенный видениями, он вскакивал с постели, валялся на полу, стонал, вопил. Он боялся дневного света, боялся увидеть людей. Однако по-прежнему безжалостно рубил головы и сажал на кол невинных по одному подозрению, только потому, что ему не понравилась улыбка или голос человека.

В самый разгар Ливонской войны, когда потоком лилась кровь защитников отечества, а иноземные войска врывались в пределы русского государства, царь Иван торжественно отпраздновал сразу две свадьбы. Он женил своего младшего сына Федора на Орине, сестре одного из своих любимцев, умного и хитрого Бориса Годунова. Сам он женился в седьмой раз на девице Марье, дочери придворного Федора Федоровича Нагого. Дворец, как говорили вельможи, наполнился многочисленными царскими свойственниками Нагими.

На свадьбе царя Ивана присутствовали два будущих русских царя: Борис Годунов был дружкой царицы Марьи, а князь Василий Шуйский – дружкой царя Ивана.

Единственной радостной вестью оказалось сообщение сольвычегодских купцов Строгановых о завоевании атаманом Ермаком Тимофеевичем Сибири. Купцы молили царя Ивана взять Сибирь под свою руку, присоединить ее к России. Бить челом царю сибирским царством явились и послы Ермака. Они привезли меха драгоценных соболей, бобров и черных лисиц. Посол атамана Иван Кольцо удостоился великой чести поцеловать царскую руку.

Царь Иван наградил его и других сибирских послов деньгами, сукнами и драгоценным оружием. И знаменитые купцы Строгановы были награждены. За их службу и радение царь пожаловал Семену Строганову два местечка: Большую соль и Малую соль, а Максиму и Никите – право торговать во всех своих городах беспошлинно.

Звонили колокола, в церквах служили благодарственные молебны. 26 мая 1583 года заключили перемирие со шведами на три месяца, а после – на три года, оставив в руках у короля Юхана Нарву, Иван-город и Копорье. Уступчивость в переговорах со шведами объяснялась ненадежностью перемирия с королем Баторием и неприязненными действиями крымского хана Магомет-Гирея, собиравшегося вторгнуться в пределы русского государства. Принуждала к уступчивости и разруха в хозяйстве страны.

Разоренное продолжительной и неудачной войной, русское государство переживало тяжкое время. Мелкопоместное дворянство, боярские дети, возвращаясь с войны, заставали у себя дома пустые земли. Крестьяне, задавленные непомерными поборами, пользовались древним правом и в Юрьев деньnote 1 покидали своего хозяина. Одни уходили в крупные боярские вотчины, а другие искали вольной жизни в новых землях.

Разорившиеся служилые люди взывали к царю о помощи. Царь Иван, чтобы поддержать свое обнищавшее воинство, отменил право ухода крестьян в Юрьев день на несколько лет. Это были «заповедные лета». Они еще больше усложнили и ухудшили положение крестьян, открывая дорогу к крепостному праву.

Царь Иван снова возжелал укрепить дружественный союз с Англией. Он обещал многие льготы английским купцам, а сам, женившись в седьмой раз, стал искать себе невесту в Англии. Его привлекли рассказы купцов и английских лекарей о Марии Гастингс, тридцатилетней девице, племяннице королевы Елизаветы по матери. В 1582 году, в августе, в Лондон был отправлен посол Федор Писемский, главным поручением которому было сватовство.

Между тем 19 октября 1582 года царица Марья родила в Москве сына – Дмитрия. Но рождение сына не тронуло сердце царя Ивана, и сватовство Елизаветиной племянницы продолжалось.

В 1583 году из Англии в Москву вместе с царским послом Елизавета отправила своего посла Иеронима Бауса для завершения всех дел, государственных и тайных. Однако английский посол оказался несговорчивым: много требовал и ничего не обещал. С надеждой ускорить сватовство царь Иван 13 декабря 1583 года велел послу Иерониму Баусу быть у себя для тайных переговоров. Но и эта беседа окончилась неудачей. Несмотря на посулы и настойчивые требования, царь опять не получил от посла ничего определенного. Иероним Баус настаивал на новых привилегиях для английских купцов, уклоняясь от основного разговора.

Время шло, здоровье царя Ивана становилось день ото дня хуже. Торопясь породниться с королевой Елизаветой, он решил направить в Лондон новое посольство и крепко надеялся получить руку Марии Гастингс. Но русский посол в Лондон не был назначен из-за осложнившейся болезни царя.

Увидев в спальне Бориса Годунова, царь Иван слабо улыбнулся и протянул руку.

– Великий государь, – кланяясь и целуя руку, сказал боярин Годунов, – что велишь?

– Я чувствую себя бодрее – пусть литовский посол немедля едет из Можайска в Москву. – Царь Иван с усилием поднял голову, но тут же уронил ее на подушки. – Объяви казнь лживым кудесникам: ныне, по их басням, мне должно умереть, а я… – Царь снова безуспешно попытался поднять голову.

– Еще что скажешь, великий государь?

– Пусть лекарь готовит баню, да погорячее.

Борис Годунов, кланяясь, задом вышел из спальни. С годами он располнел, появилось брюшко. Больше стали заметны его короткие ноги. Черная густая борода обрамляла круглое лицо. Борис Федорович находился в расцвете сил, только недавно ему исполнилось тридцать два года.

Приказы во дворце выполнялись быстро. Дворовые слуги втащили в спальню большую дубовую бочку с теплой водой, лекаря осторожно выпростали из покрывал царя Ивана, раздели и перенесли в бочку. С кряхтением он уселся на скамеечку и снова, как и вчера, почувствовал облегчение. Иван Васильевич по шею сидел в воде. Над краями бочки торчала облысевшая седая голова с провалившимися висками и сбитой на сторону бородой.

Царь долго сидел с закрытыми глазами, будто дремал. Главный лекарь Иоганн Лофф дважды осторожно подливал из ведра в бочку горячей воды. И царь каждый раз приговаривал:

– Добро, добро.

Вошел Богдан Бельский и, отозвав Годунова в угол, прошептал ему несколько слов.

На лбу у боярина выступил пот. Это было признаком душевного волнения.

Наконец царь Иван, нагорячившись в бочке, потребовал пестрый халат, подаренный недавно турецким султаном. Лекаря вынули из воды дряблое, морщинистое тело, насухо вытерли мягкими простынями, одели исподнее.

Усевшись на постель, царь велел всем дворовым покинуть спальню, а Бельского и Годунова оставил при себе.

– Скажи, Богдан, не впусте ли сватовство, отдаст ли за меня королева Елизавета племянницу, любезную Марию Гастингс? Осенью, ежели все по-моему будет, сыграем свадьбу… «Глаза у нее серые, волосы русые, нос прямой, пальцы на руках долгие», – словно про себя, добавил царь, вспомнив донесение посла Писемского.

Бельский внутренне усмехнулся, подумав, каково будет англичанке за полумертвым царем. Но сказал с поклоном:

– Отдаст Елизавета племянницу, великий государь. Купцы заставят, им-то выгода нужна.

Царь подумал, что женитьба на племяннице королевы была бы очень кстати. Чувствовать дружескую поддержку державной родственницы полезно для ослабевшего в неудачных войнах русского государя. «У меня были бы, – думал царь, – одни враги и одни приятели с королевой Елизаветой. Мы воевали бы вместе и вместе мирились. Я разрешу ей вывозить все товары из моей страны, какие она хочет, лишь бы английские купцы доставляли мне огнестрельный снаряд, боевые доспехи, серу, медь, олово, свинец и все нужное для войны. Королева может содействовать мне если не войском, то деньгами… А все виноват этот враг бога и всех христиан».

Царь Иван представил себе польского короля Стефана Батория верхом на коне, въезжающим в город Полоцк. Вокруг бесновались от радости ляхи. От бессильной злобы царь заскрежетал зубами.

– На Обь-реку хотят англичане ходить своими кораблями, из первых рук пушнину торговать, – донеслись до него, как сквозь вату, слова Бориса Годунова. – Аглицкой посол Баус об том хлопочет.

Царь Иван хотел что-то сказать, но только махнул рукой. Он хрипло и часто дышал, хватаясь за грудь.

– Хочу на душевную грамоту глянуть, все ли там написано, не запамятовал ли чего, – собравшись с силами, сказал он.

– Ладно ли тебе, государь, делами нудиться? Лучше сыграем в шахматы, – предложил Богдан Бельский, зная любовь царя к занятной игре, – авось и полегчает.

– Добро, – оживился царь. – Подай доску, сыграем, а потом Андрюшку Щелкалова позовешь, пусть с грамотой придет.

Видно, мысль о завещании не выходила у него из головы.

Богдан Бельский и Годунов в страхе переглянулись. Они-то знали, что к четырем высоким душеприказчикам, названным в завещании царем, самочинно вписан пятый – Борис Годунов.

Мысль о Борисе Годунове пришла Бельскому, когда он узнал, что царь Иван назначил его в завещании душеприказчиком и воспитателем царевича Дмитрия. Честолюбивые мысли сразу захватили его. Наследником престола в завещании объявлен слабоумный Федор. Однако до венчания его на царство после смерти отца пройдет сорок дней, а за это время многое может случиться. Бельский понимал, что один, среди ненавидящих и презирающих его бояр, он ничего не сделает. И тогда явилась мысль вписать в царское завещание Бориса Годунова, своего давнего дружка, и с его помощью осуществить свои замыслы. Он знал, что их интересы должны скреститься, но решил сначала, опираясь на Годунова, одержать победу над боярами, а потом разделаться с Годуновым. К нему примкнули другие дьяки, братья Щелкаловы, нажившие среди бояр много врагов. Дьяки решили солживить в завещании, надеясь с помощью Бориса Годунова удержаться у власти. А Борис Годунов хорошо понимал, что значит для него оказаться в числе царских душеприказчиков.

Царь Иван медленно, неверными движениями расставлял шахматы. Взяв в руку белого короля, он почувствовал слабость и никак не мог поставить его на свое место. Закрыв глаза, он откинулся на изголовье.

– Что с тобой, великий государь? – хрипло вскрикнул Бельский.

Он понял, что настал удобный миг. Страшную игру надо закончить. Царь мог снова очнуться и потребовать завещание. Сил терпеть больше не стало. Пересилив страх, Бельский выхватил из-под головы царя подушку, накрыл его худое, искаженное болью лицо и навалился сам.

– Сюда, Борис, скорее!

Но боярин Годунов прыгнул к двери, задвинул запоры. Отвернувшись от царской постели, он зажмурил глаза. Казалось, деваться было некуда, но боярин, как всегда, хитрит.

Несколько страшных минут сидел Богдан Бельский на царской постели, ощущая под мягким соболиным одеялом трепетавшее тело. Дернувшись в последний раз, царь Иван затих. Открыв его лицо, придворные поняли, что пришла смерть.

Борис Годунов и Богдан Бельский обнялись, поклялись не выдавать друг друга.

– Царю плохо, на помощь! – завопил Борис Годунов, выбежав из спальни.

– Горе нам, горе! – кричал Бельский.

В спальню ворвались придворные лекари и пытались оживить царя втиранием крепких жидкостей. С большим трудом лекарь Иоганн Лофф отнял у царя крепко зажатого в правой руке шахматного короля. Прибежали большие бояре. Митрополит Дионисий, исполняя царскую волю, читал молитвы пострижения над еще теплым телом. В ангельском чине усопший был назван Ионой.

Царь Иван лежал уже мертвый, но еще страшный для всех. Бояре и царские дворовые не верили своим глазам и долго не решались объявить о его смерти народу. Казалось, произошло невозможное: разве мог умереть человек, много лет державший в страхе и трепете великую державу? Разве он был смертен?

Люди без всякого смысла метались по переходам, из горницы в горницу, останавливаясь, испуганно смотрели друг на друга и снова куда-то бежали…

Громко, во весь голос, зарыдал у тела Федор, слабоумный сын покойного царя.

И тогда все опомнились.

– Великий государь совершенно мертв, – запинаясь и дрожа от страха, сказал главный царский лекарь Иоганн Лофф. – Я и все они, – он показал на сбившихся тесной кучкой испуганных лекарей, – ручаемся своими головами. Никакие даже самые сильные средства не вернут его к жизни… Так ли я говорю, уважаемые коллеги?

– Да, да, – закивали головами лекари.

– Ты говоришь правильно, Иоганн.

– Он умер от гнойных язв, возникших внутри тела, гной задушил его, – продолжал Иоганн Лофф, – и никакие средства, известные людям, не могли спасти от страшной болезни.

Иоганн Лофф замолчал и покосился на мертвое тело, наспех обряженное в черные одежды схимника.

Царь Иван за последний месяц три раза впадал в забытье.

Лежал без движения, ничего не слыша и не видя. И вдруг, когда все считали его мертвым, он приходил в сознание и снова начинал жить.

– Все слыхали, что сказали лекаря? Великий государь умер! – выбрав время, когда вопли царевича Федора стихли, сказал митрополит Дионисий и вышел из спальни. – Не стало государя, – рыдающим голосом произнес он собравшимся у дверей придворным. – Великий государь и царь и великий князь с сего света к богу отошел. Ныне предстал он перед судом всевышнего. Помолимся, братья мои! – И митрополит стал читать молитву.

Все упали на колени, раздались скорбные возгласы, плач. Дьяк Андрей Щелкалов, дождавшись возвращения митрополита, огласил над телом царя его завещание.

Царь объявил царевича Федора наследником престола, избрал именитых мужей – князя Ивана Шуйского, славного защитника Пскова, Ивана Федоровича Мстиславского, Никиту Романовича Юрьева, родного брата царицы Анастасии, Бориса Годунова и Богдана Бельского в советники и блюстители державы. Младенцу Дмитрию с матерью назначил в удел город Углич и вверил его воспитание одному Бельскому. В завещании царь изъявил благодарность всем боярам и воеводам, назвал их своими друзьями и сподвижниками в завоеваниях и победах.

Бояре с удивлением услышали имя Бориса Годунова. Многие знали, что царь не хотел назвать его опекуном. К тому была причина немалая. Многолетний брак царевича Федора с Ориной Годуновой оказался бесплодным. Царь Иван говаривал о разводе. Он понимал, что брат Орины Борис Годунов будет против расторжения брака…

Когда Андрей Щелкалов закончил вычитывать царское завещание, всех снова обуял страх, непонятный и ничем не объяснимый. Что скажет народ там, за стенами Кремля? Как отзовется он на смерть царя Ивана?

Верховные советники, названные в завещании, вышли на крыльцо. На площади толпились вооруженные стрельцы.

– Стрелецкие сотники! – крикнул боярин Никита Романович Юрьев. – Закройте ворота, стерегите крепче, держите у пушек людей наготове!

Раздались команды сотников и десятских. Все кремлевские ворота тотчас были закрыты. На стенах появились люди, вооруженные пищалями и секирами.

Глава вторая. ЛУЧШЕ ХЛЕБ С ВОДОЙ, ЧЕМ ПИРОГ С БЕДОЙ

В маленькой душной горнице на самом верху царицыных хором собрались родственники и близкие маленького царевича Дмитрия. Дело обсуждалось важное и неотложное.

Присутствовала и сама царица Марья Нагая, дородная, белолицая, небольшого роста молодая женщина. Она сидела молча, испуганно тараща на всех большие глуповатые глаза.

Совет созвал Богдан Бельский, «дядька» царевича Дмитрия, оружничий и близкий человек царя Ивана. Он был, как говорили бояре, «первоближен и началосоветен». Однако боярства царь Иван ему не сказал.

К царице Марье оружничий давно питал нежные чувства, но глубоко скрывал их, зная, как откликался царственный муж на малейшее подозрение о порухе супружеской чести. А теперь перед ним открывались широкие возможности…

После смерти царя в переполох и смятение Богдан Бельский выбрал удобное время и упредил Нагих. В голове оружничего, весьма падкого на тайные козни, возникла мысль захватить власть с помощью младенца Дмитрия.

На первый взгляд дело казалось не очень сложным.

– Царевич Дмитрий, – говорил Богдан Бельский, – имеет больше прав на престол, чем его брат Федор, слабоумный и больной. Что с того, что ему двадцать семь лет, – по уму он не старше Дмитрия.

– Так говоришь, правильно, – простуженно просипел отец царицы, Федор Нагой. – Через десять лет Дмитрий в разум войдет, а Федор последнее потеряет.

Федор Нагой надеялся заодно расправиться со своим врагом Борисом Годуновым, шурином царевича Федора. «Ежели Дмитрий возьмет вверх, тогда всем Годуновым опала». У старика особые счеты с Борисом Годуновым. Дело было так. В момент страшного сыноубийства Борис Годунов заслонил своим телом царевича Ивана, и первые удары царского посоха пришлись ему. Тяжело раненный, боярин Годунов не мог подняться и лежал в постели дома. Федор Нагой, новый свойственник Ивана Васильевича, желая повредить царскому любимцу, сказал государю, что Годунов не приходит во дворец не из-за болезни, а из-за досады и злобы.

Царь Иван решил узнать истину и сам приехал в дом к Годунову. Он нашел своего любимца в тяжелых ранах, умело зашитых купцом Семеном Строгановым. Царь обласкал больного, а Строгановых сделал именитыми людьми с правом называться полным отчеством. Такое право имели только знатные государевы вельможи. И в тот же день царь Иван строго наказал клеветника Федора Нагого. Он велел Семену Строганову сделать глубокие порезы на боках и на груди своего тестя и зашить их, как было сделано у Годунова. Этого злопамятный старик забыть не мог.

– Годуновых укоротить, – добавил Федор Нагой, – первое дело.

– Шуйские, Мстиславские, Юрьевы снова на шею сядут, – поддакнул и Афанасий Нагой, вдохновитель и сторонник опричных порядков в последние годы царя Ивана. – Будут царскими руками свою долю вершить и Москвой править. И Нагих из Москвы вышлют… А права у царевичей равные: что Федор, что Дмитрий.

– Так-то оно так, – вступился брат царицы Григорий, – да Марья седьмая жена у царя. Не все святители ее царицей почитают.

– Венчанная я! – закричала царица. – Свадьбы наши, почитай, рядом играли. Я с государем Иваном Васильевичем венчалась, а Орина Годунова – с царевичем Федором. У меня сын, а у Орины и досе ничего.

– Надо с умом дело делать, – засопел старик Нагой. – В отечестве и в службе те, кто за Федором стоят, повыше нас будут. Им все вольно.

– Вы мне клятву дайте, – сказал Богдан Яковлевич, – ежели я царевича Дмитрия на престол возведу, быть мне при нем первым человеком, правителем до его совершенных лет. И чтоб опричный двор – как при царе Иване Васильевиче.

Нагие посмотрели друг на друга, посмотрели на старика Нагого.

– Другого хода нет, – просипел он. – Будем крест Богдану целовать. Нам, всем Нагим, друг за друга надоть крепко держаться… как Годуновы: они-то за своих горло перегрызут всякому. По-другому ежели смотреть, нас, Нагих, шибко поприжать могут, а Марью вовсе в монастырь…

– Венчанная я! – снова закричала царица. – Не посмеют!

– Еще как посмеют. И оглянуться не успеешь, как черную мантию взденут! – повысил голос отец.

И Федор Нагой снял со стены икону пресвятые богородицы:

– Клянитесь!

Все Нагие дружно поклялись и поцеловали икону.

– Приготовьте золотой крест, – велел Богдан Бельский, когда с клятвой покончили. – Тебе, Афанасий, с крестом стоять в Грановитой палате. А я ко кресту бояр подведу и дворян. Стрельцы в моих руках. Юрьева, Шуйских, Годуновых под стражу. Буду их держать, пока остальные крест младенцу не поцелуют. А уж потом всех свойственников выпустим, тогда им деваться некуда.

Старик Нагой злобно рассмеялся и закашлялся.

– Надо с умом дело делать, – повторил он, – не то нас Федоровы свойственники со света сживут. А Щелкаловы как лютые волки. Сегодня поутру думный дьяк Андрюшка Щелкалов мне в сенях встретился. Недобро на меня посмотрел, в глазах огонь, что у дьявола. Я ему говорю: «Што на меня смотришь, али не узнал?» Он не сразу ответил, уходить было повернулся, да потом сказал: «Ваше дело верное, царская родня, не пропадете, а вот нам, худородным, ежели что с великим государем Иваном Васильевичем приключится, и голову негде будет приклонить».

– Оборотень, – сказал Афанасий Нагой. – Ежели наша возьмет, братьев Щелкаловых со двора гнать да в железа, да в застенок. Пущай порадуются.

Все Нагие были согласны – каждый держал зло на братьев Щелкаловых. Особенную казнь Нагие готовили Федору Писемскому, думному дворянину и опричнику, царскому свату в Англии. Новое сватовство царя Ивана при живой жене – словно занесенный топор над головами Нагих.

– Бориску проклятого подальше услать надобно, а то и вовсе голову снять, – хрипел Федор Нагой. – Вот он мне што устроил, все смотрите! – Старик расстегнул кафтан и поднял исподнюю рубаху, обнажив зарубцевавшиеся раны на груди и на боках. – По его наговору…

– Ладно, отец, прикройся, – остановил разошедшегося старика старший сын. – Наша возьмет – отомстим Бориске.

– По царской духовной грамоте царевича Дмитрия бояре немедля отправят на его удел в город Углич, – на всякий случай припугнул Богдан Бельский. – С царевичем и мать, царицу Марью, и всех вас, Нагих, из Москвы вон. А что дальше будет, одному богу ведомо.

Нагие принялись обсуждать, кого из воевод и наместников надо отстранить от должности, а кого можно оставить и в каком городе. Перебрали все приказы и на каждое видное место нашли своего человека.

Особенно разошелся старший из братьев Нагих, Михайла. Тучный и тяжелый, как, впрочем, многие московские вельможи, каждодневно насыщавшиеся до отвала и спавшие подолгу после обеда, Михайла бахвалился своим дородством и ставил его в достоинство. Он угрожал расправой всем противникам, клялся отомстить Борису Годунову за надругательство над отцом. Перед Нагими открылась возможность стать вершителями судеб Московского государства, и они считали, что вполне созрели для великих дел.

– Будьте вместе, государи, – утомившись в спорах, сказал Богдан Бельский, – не выходите из горницы. Ждите моего знака. Я пойду вызнаю, как и что, не пришло ли время для наших великих дел. – И Бельский покинул заговорщиков.

Вслед за оружничим ушла в свою спальню царица Марья. Она то и дело зевала, закрывая пухлой ладошкой рот.

Дмитрию еще не было и двух лет, а во имя его готовились к грозной схватке большие, сильные люди. Чем все кончится, неизвестно. Однако не у всех судьба будет одинакова. Одни от имени младенца станут править государством, у других полетят головы, а иным придется надолго покинуть царский двор и стольный город Москву. А может быть, совсем наоборот, и всем, кто окружает сейчас младенца, придется плохо. Но все это в будущем, а сейчас мальчишка безмятежно спит.

Его кормилица, красивая полная женщина, сонно напевала грустную песню. Царица Марья остановилась, прислушалась.

Как умру я, мой добрый конь,
Ты зарой мое тело белое
Среди поля среди чистого.
Побеги потом во святую Русь,
Поклонись моим отцу и матери,
Благословенье свези нашим детушкам.
Да скажи моей молодой вдове,
Что женился я на другой жене.
Я в приданое взял поле чистое,
Была свахою каленая стрела,
Положила спать сабля острая,
Все друзья-братья меня оставили,
Все товарищи разъехались,
Лишь один ты, мой добрый конь,
Ты служил мне верно до смерти.

Царица подошла к постели, кормилица испуганно вскочила и стала кланяться.

– Сиди, сиди, Оринушка, я к Митеньке прилягу, спать больно захотелось.

Пожалуй, только сейчас, после трех лет замужества, царица почувствовала себя спокойнее. Она устала вопить весь день над телом Ивана Васильевича, показывая великую скорбь. Но этого требовал порядок, а если говорить откровенно, то, кроме отвращения и страха, царица не испытывала к мужу иных чувств. И нельзя сказать, чтобы Марья с радостью шла замуж за царя Ивана. Не раз отцовская плеть гуляла по широкой спине будущей царицы. Она долго упрямилась.

А мерзкое сватовство царя Ивана, ее венчанного мужа, к племяннице английской королевы Марии Гастингс!.. Хотя английские дела держались в тайне, но о них знала вся царская дворня. Одни жалели царицу, другие насмехались над ее горем. Засылать сватов при живой жене! Да есть ли что-нибудь хуже этого?.. Боже милостивый, и это тяжкое оскорбление пришлось ей вынести! А если бы царь не успел умереть и сватовство увенчалось успехом? К приезду в Москву английской невесты царица Марья была бы пострижена в дальний монастырь.

И после всего ей пришлось причитать над покойником, как над любимым мужем, целовать мертвые руки и ноги его.

Царица Марья еще раз от всего сердца поблагодарила бога за то, что он сделал ее вдовой, и спокойно уснула.

Когда Богдан Бельский, выпятив живот, важно шествовал по дворцовым палатам, стояла глухая ночь. Однако во дворце было людно, встречались вооруженные боярские дети из дворцовой охраны, бояре, думные дьяки. В паникадилах и ставниках горели свечи.

Бояре и дети боярские собирались в кучки, разговаривали полушепотом, замолкали, когда кто-нибудь проходил мимо.

– Таковой царь был, не божий слуга, но диавол, и не царь, а мучитель, – услышал Бельский, обладавший острым слухом.

В другое время он знал бы, как поступить с крамольником, сказавшим такие слова, но сейчас…

Из горницы, где стоял гроб с покойным царем, доносился громкий голос попа, четко произносившего слова молитвы.

Оружничий замечал перемену по отношению к себе. Некоторые смотрели на него снисходительно и дерзко. Некоторые вообще не замечали царского любимца. А еще сегодня утром все старались угодить ему, ловили его взгляд.

И во дворце стало неуютно, не так, как раньше. Царь Иван любил тепло, и печи всегда были натоплены. А сейчас со всех сторон дули пронизывающие сквозняки, и в палатах было как на улице. Казалось, кто-то чужой вошел в дом и растворил все двери.

– И этот угождал государю в злодействах и сраме, – донеслось до слуха Бельского, – он тоже в числе неугодных?

– Нет, он дядька царевича Дмитрия и дружок Годунова, его не тронут.

Эти слова сразу заставили оружничего насторожится.

У выхода из Грановитой палаты он столкнулся нос к носу с думным дьяком Андреем Щелкаловым.

После утреннего знаменательного разговора больше они не встречались. Бельский подумал, что с тех пор прошла целая вечность.

– Не стало великого государя, сирые мы! – скорбно, со слезой сказал дьяк.

Богдан Бельский посмотрел на него с удивлением. Хороший-де притвора.

Но дьяк помнил про тайный разговор.

– Пойдем-ка в уголок, – сказал он другим голосом.

Вместе с оружничим они отошли в сторону и уселись на лавку.

– Расскажи, как расправились? – спросил дьяк.

– О чем речь, Андрей Яковлевич?

– Да о том самом. Как царя-батюшку в райские кущи отправил, забыл, что ли?

– Отправил в райские кущи? Да ты что, с ума спятил? – удивился Бельский, да так похоже, что дьяк испугался. Оружничий даже привстал с лавки и вылупил глаза. – Ах, вспомнил теперя! Это ты меня научал нашего государя до времени в райские кущи отправить, да я не таков… Для тайных разговоров здесь место плохое, однако скажу тебе, Андрей Яковлевич, тако: ежели ты меня заденешь, худо мне учинишь, я боярской думе поведаю, как ты меня учил царя со света сжить. И тогда смотри, кабы тебе язык вместе с глоткой не вырвали. Понял меня, Андрей Яковлевич? Коли не поп, так и не суйся в ризы.

Дьяк сразу понял, что произошла осечка.

– Богдан Яковлевич, – со смирением произнес он, – в ризы я не суюсь. Ежели сказал что не так, прости бога для. Не хотел я плохого. И знать ничего не знаю, и ведать не ведаю. – Но подумал: «Уж больно ты хитер, помогать такому не буду».

– Ладно, что было, то прошло, ссоры с тобой не хочу.

– Пойду по делам, Богдан Яковлевич.

Проводив глазами квадратную фигуру дьяка Щелкалова, Бельский снова задумался. Он был уверен в победе.

Никто не ждет удара со стороны Нагих. «Бояре и князья подозревают друг друга, но только не меня. Для них я слишком низок». Нагие вообще не шли в расчет. От них хотели избавиться, отправить подальше, но подозревать, что сегодня ночью они захватят власть в свои руки и посадят на московский престол царевича Дмитрия?! Нет, таких мыслей ни у кого не было. «Сейчас вся власть у меня в руках, стоит пошевелить пальцем».

Богдан Бельский, как оружничий и близкий царю Ивану человек, ведал охраной Кремлевского дворца, и караульные стрельцы были у него под началом. У красного крыльца под Грановитой палатой, в подклетях, находился главный кремлевский караул в числе трехсот стрельцов, а у колымажных ворот еще двести. Караульными стрельцами распоряжался стрелецкий полковник. Увидев неподалеку стрелецкого пятидесятника, он поманил его:

– Ты знаешь, кто я?

– Как не знать, знаю. Ты царский оружничий.

– Так иди в караульную избу и призови ко мне стрелецкого полковника Истому Совина.

Стрелецкий пятидесятник, топоча тяжелыми сапогами, пошел за полковником. Богдан Бельский решил посмотреть, что делают думные бояре и главные царские советники.

В хоромах рядом с горницей, где лежал мертвый царь Иван, собрались первые люди русского государства. Все оставались на местах. Бельский увидел Никиту Романовича Юрьева, Ивана Федоровича Мстиславского с сыном, Ивана Петровича Шуйского. С ними сидели еще с десяток бояр и окольничих, братья князья Шуйские, Годуновы. В уголке, скромно поджав ноги, прислушивался к словам старших молодой боярин Борис Годунов.

По мыслям царя Ивана, опекунам, названным по завещанию, должна принадлежать вся власть в государстве… Но слишком разными были эти люди, чтобы вместе вершить дела. Никита Романович Юрьев был в преклонных летах, и время, когда он бурно откликался на события, давно миновало. Он знал, что не станет противодействовать Борису Годунову, а если придет необходимость, то и поможет ему. «Мы все-таки родственники, – думал старый боярин, – и Борис не задумает зла Федору, мужу своей сестры. А раз так, то и мне зла от него не будет. А как дядя царя он, Никита Романович, всегда будет на первом месте среди бояр… А еще Годунов страшной клятвой поклялся помогать моим сыновьям».

Иван Федорович Мстиславский, старший боярин в думе, был другого мнения. Он признавал бесспорное первенство Никиты Романовича Юрьева, но всех остальных считал значительно ниже себя. За ним была порода, высокое звание и родство с царем.

На Бориса Годунова он смотрел как на выскочку и готов был поддержать всякого, кто пойдет против него. Он стоял за расторжение брака Федора с Ориной как единственное средство убрать с дороги Годунова, тем более что будущей царицей могла стать его дочь Ксения.

В жилах Ивана Петровича Шуйского текла царственная кровь Рюриковичей. Он ненавидел Бориса Годунова и твердо решил убрать его с дороги. Его поддерживали все князья Шуйские, Воротынские, Головины, Колычевы. Если дядя царя Юрьев был старшим в царском семействе, то Шуйский после обороны Пскова пользовался большой известностью в народе. Имя его было знаменито. Еще больше ненавидели Шуйские бывшего опричника, оружничего Богдана Бельского. У царя Ивана он пользовался правом тайных докладов в спальне. Теперь любимчик царя мог держаться на поверхности только с помощью Бориса Годунова. С другой стороны, Богдан Бельский подпирал Бориса Годунова и этим был опасен Шуйским. Борьбу с Годуновым нужно начинать ударом по Бельскому.

Бориса Годунова больше всего беспокоил Савелий Фролов, перебеливший духовную грамоту царя Ивана. Теперь он, Борис, был в руках у ничтожного дьяка и каждую минуту мог погибнуть.

Он знал, что среди опекунов двое будут стоять за него, двое против. Предстоит жестокая схватка. Главное, сберечь сестру Орину – на нее будут направлены все стрелы… Но сестра потом, а сейчас главное – Савелий Фролов.

Увидев Бельского, первый по родству с царем Никита Романович Юрьев спросил:

– Где пропадал, Богдан Яковлевич? Мы важные дела решали, пообедать домой сойти времени не было.

– В дозоре, по стрелецким караулам, так ли, как надобно, стрельцы стерегут.

– Добро, добро.

– Не будет ли от вас, государи, приказа?

– Нет, приказа не будет. – Никита Романович посмотрел на бояр.

– Тогда я пойду. Как вы решите, я с вами.

«Недолго вам осталось скамьи просиживать. Ужо поужинаете. Обвыкли, дьяволы, на большие места садиться», – подумал он зло.

Оружничий медленно шел по Грановитой палате, прикидывая, как все должно произойти:

«Вот здесь будет стоять Афанасий Нагой с золотым крестом. На этом стуле сядет дьяк и будет записывать всех, кто целовал крест царевичу Дмитрию. Здесь поставим престол, посадим на него царицу Марью с младенцем царевичем… А здесь место святителей: митрополита, архиепископов и епископов».

– Государь оружничий, – услышал Бельский.

Возле него стоял стрелецкий пятидесятник. Полковника не было.

– Где Истома Совин?

– Полковник Истома Совин отправлен в Можайск.

– В Можайск? Зачем?

– Не знаю, государь.

– Без моего ведома? Кто отправил? – вспыхнул оружничий.

– Боярин Никита Романович Юрьев.

«Раньше того не было, чтобы боярин Юрьев распоряжался дворцовой стражей», – подумал Богдан Бельский. Его сердце почуяло недоброе. С другой стороны, Юрьев сейчас первый человек в государстве. И Бельский решил испытать судьбу до конца. Поправив на боку саблю, приняв неприступный вид, он зашагал в караульную избу.

Стрелецкий полковник, начальник караула, рослый детина с лицом, изрытым оспой, расстегнув кафтан, развалился на лавке.

– Кто таков? – строго спросил оружничий.

– Стрелецкий голова Иван Мертваго.

– Я оружничий Бельский. Почему не пришел по моему зову?

– Мне велено выполнять приказы только одного человека – Никиты Романовича Юрьева.

– Кто велел?

– Бояре приговорили.

Все было правильно, спорить не о чем. Богдан Бельский понял, что проиграл. Теперь бояре не дадут присягнуть Дмитрию. Из поднебесных высот оружничий свалился на землю. Однако он был живуч, и надежда не совсем оставила его. Бельский снова стал прикидывать, что можно сделать. Ссутулившись, склонив голову, он вернулся во дворец. Только один бог знает, что он передумал за это время.

В Грановитой палате Богдан Яковлевич услышал бряцание оружия и топот тяжелых сапог. Его ждал новый удар. Подняв голову, он увидел два десятка стражников с обнаженными саблями, окружавших кучку растерявшихся людей в богатых одеждах.

Прежде всего он узнал краснолицую кормилицу Орину с царевичем Дмитрием на руках, увидел плачущую навзрыд царицу, ее вели под руки братья Григорий и Михаил. Понурив голову, шли Афанасий Нагой и дядя царицы Андрей. Среди заговорщиков Бельский заметил родственников и близких к семейству Нагих.

Оружничий остановился.

– Богдан Яковлевич, – услышал он сиплый голос старика Федора Нагого, – заступись, погубят нас злодеи.

– Не тявкай! – крикнул десятский в нарядном шитом кафтане. Сделав страшное лицо, он ткнул старика кулаком.

Стрельцы увели семейство Нагих из дворца. Затихли топот сапог и бряцание оружия. Снова наступила тишина. Над Москвой стояла глухая ночь. Из комнаты, где лежал мертвый царь, по-прежнему доносился густой голос, четко выговаривающий слова молитвы.

Ударил тяжелый колокол в Успенском соборе.

Богдан Бельский все еще не мог оправитья от нанесенного ему удара. Может быть, он спал и видел плохой сон?

Нет, все происходило наяву… Выходит, теперь не до дружка, а до своего брюшка. Оружничий был коварным царедворцем и выходил победителем из многих дворцовых схваток. «Меня мог обскакать только Андрей Щелкалов. Неужели он? Нет, он умный человек и не сделает этого… Если бы был жив тот, кто лежит мертвым в соседней горнице… Одно мое слово, сказанное ему, сразу бы повернуло дело. Но что делать сейчас? Не готовят ли они, государи-бояре, узилище и мне, а может быть, и смерть… Нет, меня, дядьку царевича Дмитрия, названного в духовной грамоте, они не тронут… пока не тронут, не осмелятся».

И Богдан Бельский, подняв голову, направился в хоромы к боярам.

В предутренней тишине гулко раздавались шаги оружничего. Бояре сидели по-прежнему, никто из них не покинул горницы. Когда вошел Бельский, все подняли на него глаза. В это тревожное время все должны быть вместе. Все следили друг за другом, и отсутствующий несомненно должен был вызвать подозрение.

– Государи, – сказал Бельский, – идя сюда, я встретил Нагих, царских свойственников… их вели стражники, обнажив сабли. Кто посмел поднять на них руку? – возвысил он голос. – Зачем меня, дядьку царевича, единственного, кому царь Иван Васильевич доверил воспитание младшего сына, никто не спросил? Волею почившего царя я спрашиваю вас, бояре: кто посмел оскорбить царское семейство?

– Мы узнали, – произнес после краткого молчания боярин Юрьев, – что злые люди готовили смерть младенцу Дмитрию, сыну Иоаннову. Они говорили, будто он рожден не по закону православной церкви. Всем Нагим смерть готовилась. И мы скопом приговорили: для спасения царского сына и свойственников царя Ивана Васильевича перевести их для жительства в удобное для сбережения место и приставить к ним стражу. А в скором времени отправить всех в Углич на удел, как сказано в царской духовной грамоте… Так, государи?

– Так, так, Никита Романович, – закивали головами все находившиеся в горнице. – По царской духовной грамоте отправить царевича Дмитрия и всех Нагих на удел в Углич. А до тех пор охранять бережно.

Против такого приговора спорить нельзя. Бельский вытер лоб от пота и уселся на скамью рядом с тучным боярином Иваном Петровичем Шуйским.

Богдан Бельский прошелся взглядом по вельможам, сидевшим в комнате. Борис Годунов по-прежнему скромно сидел в уголке, поджав ноги. Однако ему-то, своему дружку, Бельский мог быть благодарен за провал заговора. Это Годунов, заботясь о царевиче Дмитрии и о Нагих, царских свойственниках, предложил для лучшего бережения приставить к ним стражу.

– Государи, – продолжал боярин Юрьев, – на сегодня все дела окончены. Осталось нам всем, ближним царским людям, на кресте поклясться новому царю и великому князю всея Руси Федору Ивановичу. Пока все крест не поцелуют, никому из дворца ходу нет… Так я говорю, государи?

– Так, так, мы все согласны.

В царских покоях вокруг митрополита Дионисия, задержавшего крест, столпились думные бояре, окольничие, епископы, архиепископы, царские дворовые… Все хотели поскорее присягнуть на верность новому царю Федору. Первым поцеловал крест дядя царя Никита Романович Юрьев. И за ним пошло. Не было человека, колебавшегося в присяге.

А новый царь Федор, в тяжелой золотой одежде, едва держался на ногах. Его с обеих сторон поддерживали спальники. На бледном, опухшем лице Федора, залитом слезами, торчал крючковатый ястребиный нос, топорщились редкие усики. Он был небольшого роста, а в длинной золоченой одежде казался совсем маленьким.

Запели вторые петухи, когда бояре, дворяне и святители, постукивая посохами, расходились по домам.

Борис Годунов остался и долго сидел один в царском кабинете. Тишину дворцовых покоев нарушал только густой голос, читавший молитвы над покойником. На душе у Годунова было тревожно, не верилось, что царя Ивана нет в живых. Казалось, что он вот-вот проснется и призовет к себе.

Годунов не выдержал. Он решил еще раз посмотреть на усопшего. С волнением и страхом, крестясь и кланяясь, он подошел к гробу и долго рассматривал мертвое лицо царя. «Нет, он больше не призовет меня».

Борис Годунов приложился к худым рукам, сложенным на груди, поцеловал край черной одежды схимника и, радуясь своей жизни, вышел из спальни.

Уже светлело и на востоке бродили красноватые тени, когда Борис Годунов спустился с царского крыльца и пошел к своему дому.

За углом дворца он встретился с дьяком Андреем Щелкаловым.

– А у нас несчастье, – сказал дьяк. – Умер Савелий Фролов, скоропостижно. Не успел и ко святому причастию.

– Своей смертью умер? – вырвалось у Бориса Годунова.

Щелкалов немного помедлил, кашлянул:

– Пришел домой, лег в постель и умер.

– Царствие ему небесное!

Борис Годунов обнял Щелкалова. Они расцеловались.

Когда взошло солнце, из ворот Кремля выехали дети боярские и поскакали во все концы русского государства с вестями о смерти царя Ивана Васильевича Грозного и о крестном целовании новому царю, Федору Ивановичу.

Несмотря на дружную присягу новому царю и принятые меры, покой не приходил, и высокие вельможи чувствовали себя во дворце словно в осажденной крепости. Кто-то продолжал мутить воду. Слухи об обидах, учиненных царице Марье и ее братьям, вс„ ползли и ползли, проникая во дворец со всех сторон. Слишком часто повторялось имя царевича Дмитрия.

Наступил месяц апрель. Ближним боярам стало известно, что чьи-то людишки на торгу и близ больших храмов именем царевича смущают простой народ. И тогда царские душеприказчики решили, не откладывая и часу, выслать из Москвы опасного младенца. Пришлось долго уговаривать царя Федора Ивановича, он никак не хотел расставаться с младшим братцем. Бояре думали, что вместе с царевичем Дмитрием в Углич отъедет и его предприимчивый дядька, Богдан Яковлевич Бельский, но оружничий не хотел и слышать об угличской ссылке.

Нагим разрешили держать двор в своем уделе. Царь Федор отпустил кое-кого из своих бояр и вельмож. В Углич ехали стольники и стряпчие, много московских дворян и простых слуг. Среди них были верные люди Бориса Годунова и князей Шуйских.

Достоинство и честь царского имени были соблюдены. Для оберегания Дмитрия указом царя были назначены четыре приказа московских стрельцов: приказ конных и три приказа пешихnote 2.

Старик Федор Нагой да и все Нагие отъезду в Углич не противились. Да и воля Грозного царя не нарушалась: удел Углич был записан в духовной грамоте.

Обнадеживал их и дядька Богдан Бельский. Он успел шепнуть старику Федору Нагому:

– Ждите и надейтесь. Мое слово свято.

Перед самым отъездом, когда все было готово к дороге, младенца Дмитрия принесли к Федору Ивановичу попрощаться.

Морщась от боли, царь сполз с высокого кресла. По малости роста он спустил на пол сначала одну ногу, а затем вторую и, пошатываясь, подошел к царице Марье, державшей на руках сына.

Провожание было обставлено торжественно. По стенам палаты выстроились бояре, князья и ближние люди. У трона застыли с секирами в руках рослые телохранители.

Царь Федор Иванович взял мальчика к себе и, прижав к груди, заплакал. Собравшиеся почтительно слушали царские всхлипывания. Поуспокоившись, он погладил царевичу головку.

– Иди, братец мой, с богом, – произнес царь едва слышно. – Дай бог тебе возмужать, а мне царствовать. Ежели бог продолжит живота моего, ты поспеешь царством владеть, и я тогда тебе поступлюсь престолом, а сам в тихости пребуду и как бог захочет, понеже не вельми желаю власти. Жалко мне тебя, братец родненький, ох, как жалко!.. – Царь снова жалобно всхлипнул.

Кроме Бориса Годунова, стоявшего близ царя, и дьяка Андрея Щелкалова, никто не понял ни слова из царской речи. А для Годунова царские слова были неожиданны и неприятны.

– Мамка, боюсь! – вдруг закричал царевич, упершись ручонками в грудь Федору Ивановичу. – Мамка, возьми меня!

– Великий государь, – тихо, но твердо сказал Борис Годунов, пригнувшись к царскому уху, – дорога царевичу предстоит дальняя, разреши отъезд.

– Иди, свет мой здрав, в путь, – передавая царице оравшего во всю глотку младенца, заторопился Федор Иванович. – Чтоб мне радостно было и впредь видеть тебя. – Он несколько раз поспешно перекрестил Дмитрия. – Возьми просфирку свяченую в дорогу. Мало ли что может приключиться, просфирка-то и поможет.

Вручив просфирку царице, Федор Иванович, прихрамывая, вышел из Грановитой палаты. Он спешил на колокольню Успенского собора. Колокольный звон радовал душу Федора Ивановича, и он почитал за праздник потрезвонить вместо пономаря. Но не всегда советники разрешали ему позабавиться…

За царем последовали духовник и Борис Годунов. Остальные бояре, покачивая высокими меховыми шапками, потянулись к сеням.

…Богдан Бельский поджидал царицу Марью у низкой двери, едва заметной в глубокой нише. В теплой накидной шубе из черных соболей, разукрашенной узорами и каменьями, она появилась перед оружничим. Царицу поразил необычный вид дядьки. Он был одет так богато и красиво, как никогда не одевался, и, пожалуй, убранством не уступал ни Борису Годунову, ни Ивану Глинскому. На плечах его ловко сидел кафтан из тонкого сукна с золотыми петлями и пуговицами. Зеленые сафьяновые сапоги с высокими каблуками. На саблю глазам глядеть больно, вся она в сверкающих драгоценных камнях. А шапке, украшавшей голову оружничего, по цене не было равной во всей Москве.

– Государыня, – сказал Богдан Бельский, склонив голову, – не забудь холопа своего Богдашку на уделе в Угличе. Тошно мне будет не видеть лица твоего.

Царица удивилась еще больше. Подобных слов она не ждала от оружничего. Однако они были ей приятны. Сердце ее забилось сильнее, лицо порозовело.

– Приезжай к нам в Углич, Богдан Яковлевич, – поборов смущение, сказала царица. – Буду тебя ждать… И царевич соскучится без пестуна своего. – И еще раз подумала, что жалеть о смерти мужа она не будет.

– Говоришь ты, государыня, аки соловей щебечет, – низко поклонился оружничий. – Мне здесь и свет божий без тебя не мил, – добавил он совсем тихо, сам удивляясь своей смелости. – И во снах ты все снишься.

Царица Марья, покраснев еще больше, не сказав в ответ слова, вышла на крыльцо.

Но оружничий и не нуждался в словах, он понял, что царица к нему милостива, и решил раздуть слабый огонек.

«Когда я захвачу власть и она будет моей, мы вместе достигнем многого».

Он вспомнил Елену Глинскую, оставшуюся вдовой после смерти великого князя Василия, отца Ивана Грозного. У нее был любимец Иван Телепнев. Он правил Москвой ее руками. «Я хочу сам сесть на престол, и царица Марья поможет мне в этом».

При жизни царя Ивана оружничий Богдан Бельский боялся взглянуть на царицу, а теперь он в мыслях называл ее своей.

На Ивановской площади снег был грязный. За долгую зиму сажа из печных труб осыпала кремлевские сугробы. Дорога, желтая от конского навоза и мочи, местами протаяла, показались деревянные плахи.

Царский каптан с черными орлами, намалеванными по бокам, в котором езживал еще Иван Грозный, стоял у самого крыльца. На площади поодаль дожидались оседланные, застоявшиеся лошади дворян и крытые возки отъезжавших вельмож.

В огромных сосульках, свисавших с кровли царских хором, сверкало весеннее солнце.

Шестерка ухоженных серых лошадей рванула, как только царица Марья уселась в мягкие подушки. Мимоходом она успела заметить вороного коня под оружничим Богданом Бельским. Такой красоты царица еще не видывала: освещенное солнцем, на коне сверкало и горело золотое убранство. Каптан тронулся с места, ездовые закричали на лошадей, захлопали бичами. Загикали возницы бояр и вельмож и стали приворачивать возки на дорогу вслед царскому каптану.

«Началась новая жизнь, – думала царица Марья, обняв царевича Дмитрия. – Что сказал мне Богдан Яковлевич, как он смотрел на меня?!»И царица погрузилась в приятные воспоминания. О том, что ждет ее в Угличе, она больше не задумывалась.

На звоннице Успенского собора звонко ударили колокола, государь Федор Иванович приступил к любимому делу. Стая воронья, вспугнутая большим звоном, поднялась выше царского дворца и закружилась над Кремлем.

Глава третья. ПОВАР ВЫСМАТРИВАЛ В КИПЕЖЕ РАССОЛА, КОГДА В НЕМ РОДИТСЯ СОЛЬ

В июле разлив рек приостановился и пошел на убыль. Полые воды нанесли немалый вред жителям Сольвычегодска. Пострадали и строгановские варницы: снесло несколько изб, размыло много заготовленных для выварки соли сухих дров.

Солеварный приказчик Макар Шустов собрал всех оказавшихся под рукой работных людей. Солевары, соленосы, дрововозы и грузчики, подгоняемые жестоким приказчиком, исправляли печи, чинили размытые водой лари и избы. Купцам Строгановым был дорог каждый час: оставшееся после наводнения летнее время особенно благоприятно для выварки соли.

Рваные и босые, работали гулящие люди, собравшиеся в Сольвычегодске к половодью в надежде заработать на кусок хлеба. Приказчики подбирали всех людей подчистую, даже тех, кто давно валялся в ярыжках по кабакам. И сейчас Сольвычегодск был похож на растревоженный муравейник: везде копошились люди.

С берега Вычегды к варницам взад и вперед двигались одноконные и двуконные телеги дрововозов. Хозяева солеварен торопились подвезти сухие дрова. Неподалеку от входа в варничный двор дрова сгружались и складывались в дровяные плотбища.

Погода благоприятствовала людям. На чистом небе, словно умытом сильными дождями, сверкало солнце, освещавшее мутные пенистые воды Вычегды. Вместе с грязной пеной река несла вырванные с корнями деревья, кусты, бревна, а иногда и срубы деревянных изб.

Редкие кудрявые облака медленно проплывали на север. Ветра не было, солнце пригревало спины работающих людей.

Знатный и богатый город Сольвычегодск стоял при впадении реки Усолки в Вычегду. На Никольской, строгановской стороне сверкала белая громада новопостроенного Воскресенского храма.

Храм утверждал своим величием и мощью богатства и силу купцов Строгановых. Им принадлежали в Сольвычегодске почти все рассололивные трубы и варницы. Купцы Строгановы занимались не только солеварением. Они добывали на своих землях железо и медь, вели со многими русскими городами обширную торговлю хлебом, вывозили много товаров в заморские страны, владели морскими и речными судами. И, наконец, вели выгодную торговлю в Сибирских землях. Драгоценные соболиные шкурки неслыханно обогащали Строгановых.

За собором виднелись жалкие курные избушки и рассололивные трубы с насосными устройствами для откачки рассола. Между ними чернели варничные дворы и отдельные варницы.

Сразу у северной стены храма начинались строгановские хоромы, огражденные бревенчатыми крепостными стенами с бойницами и башнями. К западу от собора зеленела светлая сосновая роща; за рощей лес срубили, и из земли торчали обгорелые пни.

А на севере, за варницами и болотами, чернел густой еловый лес. В лесной чащобе водились дикие звери. Лоси, волки и медведи забредали иногда по ночам в посад и пугали жителей.

К востоку, за рекой Усолкой, расположилась Троицкая сторона со своей соборной церковью, ямским двором и обширной торговой площадью.

От Сольвычегодска вели три главные дороги: по реке Сухони – на Великий Устюг и Вологду, по Двине – в Холмогоры и новый Архангельский город, по реке Вычегде – в Сибирские земли.

На варочном дворе близ рассололивной трубы «Благодатной», принадлежавшей Семену Аникеевичу Строганову, сыну знаменитого купца, заканчивали починку рассольного ларя. Ларь был большой: в длину семь сажень, в ширину – четыре, высотой – полторы сажени. Строили его из толстых тесаных брусьев, как строят речные баржи.

Холмогорец Васька Чуга, огромный, как медведь, мужик, вместе с подварком Тимохой стучали деревянными молотками, вбивая конопатку в пазы между брусьями. Прежде Васька плавал на морских лодьях и конопатить был большой мастер. Не успели они закончить последний верхний паз, а уж ярыжки стали наливать в ларь рассол, принося его в бадейках из рассололивной трубы.

– Скорея, ребята, скорея! – приговаривал Макар Шустов. – Ежели седни в варницах огни заложим, всех угощаю.

– Раздобрился! – с ненавистью сказал Васька Чуга, пристукивая молотком. – За противное слово с работного человека кожу готов содрать. Посмотри-ка на Макарку, левое ухо у него как лопух. Кровосос! Бог вора метит.

– Тише! – отозвался Тимоха. – Услышит – со света нас сживет.

– Авось не сживет, – гудел мореход.

Будто услышав Васькины слова, Макар Шустов оглянулся и внимательно посмотрел на него. Он хотел что-то сказать, но промолчал и отвернулся.

Васька Чуга работал у Строгановых кузнецом-цыренщиком. Закончив конопатку ларя, он осмотрел железный цырен, висевший над печью. Под его наблюдением работники очистили от накипи дно и стенки цырена. К этому времени печь привели в порядок, и повар Никифор Босой, перекрестясь, самолично стал ее растапливать. Повар – главное лицо при варке соли, от него зависит многое. И зарабатывает он не в пример остальным солеварам – три рубля в месяц.

Васька Чуга, закончив работу и почесывая в густой бороде, наблюдал, как в печи дружно загорались сухие смолистые дрова. Цырен стал нагреваться, и повар послал на него ярыжек с зелеными березовыми вениками – выметать сор. Огромный противень состоял из нескольких частей и «сшивался» железными заклепками. Очистив цырен, ярыжки получили по куску ржаного теста и промазали все швы.

Васька Чуга слыхал от подварка Тимохи, что тесто следует обязательно разжевать, а не размачивать водой, ибо от слюны, как говорил Тимоха, у теста делается некоторая против воды способность.

Цырен нагревался все сильнее, тесто на пазах подсохло.

– Напущай рассол! – зычно крикнул повар.

Ярыжки стояли наготове с деревянными бадейками, полными рассола, и, услышав приказ, вылили его в цырен. Рассол из ларя носили непрерывно, пока Никифор Босой не велел перестать.

Началась варка соли, или «варя», как говорили в Сольвычегодске. Густые испарения поднимались из цырена с кипящим рассолом. Люди в варнице задыхались. Через час задымила и вторая варница на строгановском варничном дворе, близ рассололивной трубы «Благодатной».

Тихо катилось солнце по синему, ясному небу. Незаметно время подошло к обеду.

– Ребята, – завопил, ворвавшись в варницу, качальщик при рассололивном насосе Федька Мошкин, – мертвых везут! Завалило бревнами!

Варничные люди продолжали работать. Стоявший рядом с поваром садильщик железными граблями водил в кипящем рассоле, препятствуя образовавшейся соли «леденцами» осесть на дно и бока цырена: там, где сядет «леденец», цырен быстро прогорит. Повар, не отрывая глаз, смотрел, что происходит в цырене. Подварок Тимоха следил за горением дров в печи. Ярыжки стояли с бадейками, готовые по приказу повара подлить свежего рассола. Каждый понимал, что кипение рассола остановить нельзя, иначе Строгановы понесут немалые убытки. А за убытки купцы не милуют.

Только Васька Чуга, кузнец-цыренщик, не занятый на варке соли, отозвался на слова Федьки и вышел из варницы.

– Вонько у вас, дух замирает, – сказал качальщик, отхаркиваясь и отплевываясь. – Тяжела наша работа, а все на чистом воздухе.

Мимо варничных ворот по густой грязи медленно двигалась телега, покрытая запачканной кровью рогожей. Несколько босых окровавленных ног выглядывали из-под нее. Сбоку, держа в руках кнут, сидел возчик.

За телегой, понурив голову, молча шли товарищи. Ни жен, ни детей у погибших в Сольвычегодске не было. С плачем, воем и причитаниями шла плакальщица, старая, безобразная женщина, закутанная в тряпье.

– Куда везете? – спросил Васька.

– Во Введенский монастырь… Старцы хоронить посулились.

Васька Чуга перекрестился и, не жалея поморских бахил, пошел месить грязь за толпой провожающих.

– Как содеялось? – спросил он.

– Приказчик разорался, все скорей ему да скорей, вот и поторопились, – нахмурившись, сказал рыжий мужик. – Рязанские мы, сюда недавно приволоклись, жонки да детки в Устюжине остались… Дровяное плотбище, что у Вологодских пристаней, обвалилось, и пятерых пришибло. Мы-то вживе остались, – добавил он, помолчав. – Вот она, жизнь наша. Искали, где лучше, а нашли смерть. В Устюжине детки малые хлеба ждут…

Васька Чуга шел рядом с рыжим мужиком и слушал невеселые речи.

Мужик рассказал, как подати и поборы вконец разорили крестьянское хозяйство и четырнадцать семей, сговорившись, решили бежать в Сольвычегодск, где много работы и будто бы можно зашибить копейку. Ночью, когда в селении все спали, беглецы, прихватив самое необходимое, покинули родные места.

– Ноне и в Юрьев день заповедано от своего поместника выйти. А купцы Строгановы своих работных людей государевым приказным не выдают, – закончил свою повесть мужик. – Правда ли?

– Всяко бывает… Однако пришлых людей выдавать Строговым выгоды нет. Работать некому будет. В Сольвычегодске, почитай, все люди пришлые.

Сольвычегодск притягивал к себе беглых людей с разных концов русской земли. Многих поглощали строгановские промыслы. Многие спивались по кабакам и харчевням. Вольные сборища бездомных, голодных людей оседали в Сольвычегодске или двигались дальше, на восток. Вольные люди были нужны Строгановым, но подчас внушали им тревогу.

У ворот Введенского монастыря Васька Чуга, распрощавшись с рыжебородым, повернул к торговой площади. Спустившись к реке, он вымыл грязные бахилы и решил забежать в харчевню, но передумал и зашагал обратно на Никольскую сторону. Он переправился по ветхому мосту через реку Усолку и остановился у ворот строгановского города. На стук вышел стражник:

– Куда тебе?

– Старший приказчик Степан Елисеевич Гурьев призывал.

Стражник, глянув на пудовые кулаки, признал кузнеца-цыренщика, пропустил его. На строгановском дворе было пусто и тихо. Высокий худой старик подметал березовой метлой деревянный настил перед хоромами.

Бесшумно ступая бахилами по кедровым плахам, Васька Чуга направился к обширной пятистенной избе, стоявшей у левого крыла строгановских хором.

Степан Гурьев был дома. Он сидел за столом и пересчитывал цифирь в большой писцовой книге. Недавно ему исполнилось сорок шесть лет. Голова слегка поседела, и в бороде просвечивали серебряные нити. Корсар Ивана Грозного Гурьев десять лет плавал кормщиком в Ледовитом море, был приказчиком Строгановых в Холмогорах. Он полюбился Семену Аникеевичу, и властный старик сделал его старшим приказчиком.

– Садись, Василий, – сказал Гурьев и показал на лавку возле себя. – С чем пришел?

– Пятерых бревнами завалило, хоронить повезли, – басом сказал Чуга. – Солеварный приказчик виноват. У покойников жены да дети в Устюжье.

– По гривне на сирот выдам, а мертвым – царствие небесное, – отозвался Степан.

– Я не о том, о другом думаю. Почему такой кровосос Макар Шустов в приказчиках? Хищная душа у него, никогда человека не пожалеет. Готов каждого в печь пихнуть, лишь бы соли побольше за варю вышло и для себя лишний грош в карман положить. Такому бы в море давно голову оторвали.

– То в море… Соль варить начали?

– Почитай, во всех варницах варя идет.

– Ну, слава богу. Пусть хозяин порадуется.

– Пусть он подавится своей солью! – с ненавистью сказал Васька Чуга. – На варничном дворе задохнуться можно. А что возле цырена деется: голову от вони кружит, из внутренностей рвет… Мы с тобой во льдах плавали: опасно, спору нет, зато и деньги хорошие в карман клали. А здесь за копейку люди гибнут. Обидно мне за них.

Степан Гурьев сидел молча и смотрел в окно. Он видел много бурь в своей жизни.

– В цырене кипеж рассола происходит, и соль в нем родится, – торопился Василий, – и у народа так: кипит, кипит в нем зло – и лопнет наконец терпение. Народец здесь собирается, сам знаешь, вольный, указа себе не знает.

Степан Гурьев положил руку на Васькино плечо:

– Укороти рога. Будешь такое говорить – до беды недалеко. У Строгановых доносчиков не перечесть.

– Ведь тебе говорю, знаю – ты человек свой, друга не продашь… И сам думаешь, как я.

– Думаю, однако не вижу, как дело поправить. Со Строгановыми спорить не станешь, против них не пойдешь.

– Я бы пошел. Сжег бы это логово проклятое вместе с хозяевами и всех доносчиков и живодеров, каков есть Макар Шустов, в реке утопил. А сам в Сибирские земли на восход солнечный, там жизнь свободная. Умерла моя Любушка, мне теперь все едино.

– Успокойся, Василий, сердцем я понимаю тебя… Но ведь Строгановы не одни в России. Много их, всех не сожгешь, не утопишь. За них воеводы и сам великий государь.

– Степан Елисеевич, поставь меня на лодью либо на коч, – гудел Чуга, – хочу снова в Ледовитое море. Может, и легче на сердце станет.

– Хорошо, – подумав, согласился Гурьев, – обещаю на тот год в море послать. В Холмогорах у нас лодья большая строится. В Колу будешь ходить кормщиком и в Печорское устье.

– Спасибо, Степан, никогда твоего добра не забуду! – У морехода выступили на глазах слезы.

– Здравствуй, Василий Иванович, – послышался певучий голос.

В комнату вошла хозяйка, Анфиса Гурьева. Она немного располнела, но по-прежнему была красива. Ни одной морщины на лице, статная, высокая. За десять лет она подарила Степану троих ребят: двух мальчиков и девочку.

Васька вскочил с лавки и поклонился хозяйке в пояс.

– Надоело Василию в Сольвычегодске, в море просится, – сказал Степан. – Посулил ему на будущее лето лодью.

– Пусть поплавает, – согласилась Анфиса. – Любушка померла, так ему теперь самое время душу молодецким делом повеселить. Пойдемте обедать. Щи наваристые сегодня, духовитые…

Обедали в маленькой горнице. К столу пришли Степановы дети, родная сестра Анфисы Арина. Насыщались молча. Со смаком хлебали щи из кислой капусты, жевали жирную баранину, ели овсяную кашу. Ржаной хлеб лежал посредине стола на деревянном резном блюде. Степан, прижав краюху к груди, всем отрезал по куску: кому побольше, кому поменьше.

Когда все насытились, Анфиса поставила на стол большую миску густого овсяного киселя, подслащенного медом.

Похлебав киселя, дети и Арина ушли из горницы. Анфиса перемывала у печи посуду. Утерев бороду и усы рушником, Васька Чуга сказал:

– Спасибо, Степан, за обед. Всем бы так. Ежели б всем солеварам каждый день так, и разговору бы не было. Пойми, милый человек, ведь Строгановы солеварам в неделю десять копеек с деньгой платят. Соленосам, дрововозам, грузчикам по копейке в день. А ведь у каждого жена и дети, обуть, одеть и прокормить надо.

Степан молчал, отсутствующим взглядом уставившись в слюдяное оконце.

– Однако, слов нет, и на копейку прожить можно, – продолжал кузнец, – кабы приказчики людьми были и с человека семь шкур не драли. Скажи, Степан, ведь хозяева-то наши не в убытке?

– Зачем в убытке! Строгановым пуд соли три деньгиnote 3 стоит, а продают по двенадцати копеек за пуд, а то и дороже. С сольвычегодских промыслов хозяева половину миллиона пудов продают в год, и с каждого пуда десять копеек прибыли. Вот и считай.

Васька Чуга шевелил губами.

– Вот это да! Пятьдесят тысяч рублев! – наконец сказал он и раскрыл рот от удивления. – Пятьдесят тысяч рублев!note 4

– Окромя этих денег, Строгановы и с других промыслов доходы немалые имеют. А главное для них – торговля соболем сибирским… О соболях ты и сам знаешь. С такими деньгами им в Москве никакой вельможа или, сказать, воевода не страшен: либо купят, либо сомнут.

– Сомнут, ты прав, Степан. Однако я бы на ихние деньги не посмотрел. Ежели зло какое от Строгановых людям приключилось – сердце у меня горит. И готов всем горло перегрызть. Таковым я всегда был. Ты прости меня, Степан, за прямое слово.

– Мне прощать тебе нечего. Мои мысли близ твоих ходят. Но ты, Василий, блюди себя, не выказывай. Пальцы меж дверей не суй. Помни, ты не в море на лодье. Макар Шустов, твой приказчик, ничего не забывает. Про тебя он мне в уши не один раз дул, грязнил. Потерпи, пока лодью построят, в море пойдешь – и прями, сколь хочешь. Упрям ты, Василий, однако честен и дело знаешь.

Распрощавшись со Степаном и Анфисой, Васька Чуга пошел снова к солеварам. Теперь дымили все строгановские варницы. Начали варить соль и другие хозяева, и только двор Вологодского монастыря оставался пустым и холодным.

С темнотой варничные люди, те, кто не был занят на выварке соли, разбрелись по своим домам. До утра повар отпустил и Тимоху. Вместе с Васькой-мореходом они залегли на полатях в курной избе, стоявшей возле самой варницы. Полати тянулись по трем стенам избы, четвертую занимала печь. Не чувствуя от усталости ни сырости, ни дыма, ни тяжелого духа от многих человеческих тел, приятели мгновенно заснули.

На варничном дворе стояла еще одна изба и кузница для цыренной поделки, где хозяйничал Васька Чуга. Когда Васькина жонка Любушка была жива, они спали в небольшой каморке при кузнице. Сейчас он избегал одиночества.

Двор ограждался бревенчатым тыном, ворота выходили к рассололивной трубе.

Около полуночи Васька Чуга проснулся.

Возле него стоял высокий человек в послушническом подряснике с монашеским поясом и в черном колпаке и дергал его за ногу.

– Чего тебе, человек? – спросил кузнец, еще не совсем проснувшись.

– Противустаньте диаволу – и побежит от вас.

Слова незнакомца не сразу дошли до сознания. Наконец Васька Чуга совсем проснулся.

– Непонятные слова твои.

– Противустаньте диаволу – и побежит от вас, – еще раз внятно сказал чернец. – Моря исплавал, земли исходил – ума набрался. Подумай – поймешь.

Ваське Чуге показалось, что он слышит голос качальщика при рассололивном насосе Федьки Мошкина. Он старался разглядеть его лицо, но огонек масляной светильни был слишком слаб.

Чернец чуть двинулся вперед, нагнулся и долго всматривался в лица спящих.

«Ищет кого-то», – подумал Васька. Сон снова охватил его. Словно из глубокой пропасти, он слышал слова: «Противустаньте диаволу – и побежит от вас». Больше Васька Чуга ничего не видел и не слышал. Он крепко спал, уткнувшись носом в ворсистый армяк, служивший ему изголовьем.

Глава четвертая. НОВЫЙ ЦАРЬ, НОВЫЕ ПОРЯДКИ

Англичанин Иероним Баус был в страшном гневе. Он только что вернулся из посольского приказа, где добивался свидания с Федором Ивановичем.

Посол был высок ростом, седовлас, бледен лицом, с длинным носом и маленькими закрученными ушами.

– Меня, посла ее величества английской королевы, мерзкий канцлер Андрей Щелкалов ударил по шее! Канцлер нанес оскорбление ее величеству! – кричал он. – Боярин Никита Юрьев и Андрей Щелкалов – враги англичан, их купили нидерландцы, они захватили всю власть в Москве.

В доме английских купцов царило уныние. Что их ждет впереди? Со смертью Ивана Грозного многое могло измениться.

– Тысячи дьяволов! – сказал Джером Горсей, толстенький сорокалетний человечек. – А ведь все так хорошо устраивалось. Его царское величество государь Иван Васильевич очень хотел жениться на англичанке и мог дать нам много новых повольностей. А сейчас бояре готовы отобрать все, чего мы здесь добились. Вы тоже виноваты, господин Баус. Вы вели себя вызывающе, русские не прощают такого обращения.

– Андрей Щелкалов оскорбил меня. Он сказал с насмешкой: «Царь» аглицкий» умер, теперь мы вас научим порядку «. А когда я стал возражать, он ударил меня, и я чуть не свалился с лестницы.

– Вы подрались с русским вельможей? Ай-ай! Можно было сдержаться для общей пользы. А теперь вы узнаете русских: нидерландцы захватят вс„, и нам придется подбирать крохи.

– О-о! – снова закричал Баус. – Я испугаю бояр! Я не возьму никаких грамот от нового царя. Пусть они думают, что наша королева станет на сторону врагов Московского государства. Они не посмеют. У меня есть самые верные сведения, что польский король Баторий готовится к походу. Он никогда не заключит с московитами мир. Сейчас у него мало денег, и если наша королева поможет ему, то…

– Послушайте, господин Баус, – вмешался купец Антон Марш, – не наше дело готовить войну с московским царем. Мы должны извлечь пользу из его слабости. Вы нам мешаете. Мы будем жаловаться на вас королеве… Зачем ему было приезжать сюда? – обернулся он к Джерому Горсею.

Иероним Баус встал с кресла.

– А я плюю на вас! Золото совсем осушило ваши мозги… – Он поднял кулак. – Вы занимаетесь здесь нечестными делами. Тьфу, я плюю на вас! – повторил он и важно зашагал в свою комнату.

– Длинноногий дурак! – сказал Горсей, когда дверь за послом закрылась. – Такой человек может спутать самую хорошую игру… А теперь садитесь ближе. У меня есть новость.

Пятеро купцов Московского общества сдвинули свои кресла. Англичан, живущих постоянно в Москве и других русских городах, было гораздо больше, около двухсот. Но здесь собрались только те, кто был недоволен обществом и желал открыть собственную торговлю.

– Я получил письмо из Холмогор от двух русских судовладельцев. Они согласны за пятьдесят рублей провести наши корабли далеко на восток: в реку Обь и еще дальше, – с торжеством провозгласил Джером Горсей. – Теперь мы сможем основать свою контору где-нибудь на острове, совсем близко к сибирским мехам.

– Что-то ты болтаешь, Джером. Разве царь позволит торговать с тамошними дикарями? Они не отдадут так просто свое богатство, – вставил свое слово осторожный купец Роджер Уильсон.

– О-о! Я все обдумал, друзья. Конечно, при прежнем царе это было невозможно. Он без всяких церемоний повесил бы всех нас за ноги. Но сейчас настало другое время. Царь – слабый, больной человек. Он вовсе не решает дела государства… Но даже не в этом дело. Среди бояр, – понизил голос Горсей, – идет тайная война за власть. Первый принц королевской крови Шуйский, боярин Мстиславский, боярин Юрьев – все они хотят править страной. Мне недавно рассказывал дьяк из посольского приказа… Кстати, господа, я заплатил ему из собственных денег двадцать пять рублей. И поставлю эту сумму в общий счет.

Купцы не возражали, и Джером Горсей продолжал свой рассказ:

– Так этот дьяк утверждает, будто большая сила в руках братьев Щелкаловых. Один из них – канцлер. Кого они поддержат, тот и будет у власти. Словом, в царском дворце предстоит жаркая схватка. Вряд ли бояре станут отвлекаться к делам, происходящим на далеком Севере. А польский король Баторий действительно не заключил с русскими мир и каждый день может начать новую войну. – Джером Горсей замолчал и обвел всех внимательным взглядом. – Вряд ли найдется более благоприятное время для наших дел, друзья. Надо раскошелиться. Конечно, риск неизбежен. Зато, в случае удачи, мы будем самыми богатыми людьми в Англии… Тот же дьяк мне сказал, что Сибирь после победы Ермака дает в казну двести тысяч соболей и десять тысяч черных лисиц! Если мы возьмем хотя бы половину…

– Да, да, мы согласны.

– Говори, что ты предлагаешь?

– Мы должны купить в Холмогорах два русских корабля, построенных для плаваний на север. Надо не скупиться и купить большие корабли. На них мы погрузим много дешевых товаров и будем их менять на драгоценные меха. Но самое главное – мы должны захватить какой-нибудь небольшой островок с гаванью на Скифском море, где можно в безопасности обосноваться, построить там укрепления и склады, и тогда… тогда вся торговля с туземцами – в наших руках.

– А если русские пронюхают, что мы обосновались на острове в Скифском море, они могут разрушить наши укрепления и срубить наши головы, – заметил Антони Марш.

– Им будет трудно найти наш остров, трудно привести туда большую вооруженную силу. Ну, а если дело дойдет до осады нашей крепости, я уверен, английская королева заступится за своих подданных.

– Во сколько обойдутся корабли?

– За пятьсот рублей, может быть и дороже, можно купить один большой корабль. Но расходы с лихвой окупятся в один год… Согласны, господа купцы, основать новую компанию по торговле в Скифском море?

– Я согласен!.. И я!.. И я, – дружно отозвались купцы.

– Давайте заключим договор на бумаге и скрепим его своими подписями. Бери бумагу, Джером Горсей, и пиши.

Горсей заскрипел пером. Он останавливался и обговаривал со всеми каждый раздел договора. В предвкушении больших барышей купцы не скупились на расходы.

Солнце медленно опускалось на далекие лесные вершины, озаряя вечерним багрянцем кремлевские башни и купола церквей.

В кабинете Джерома Горсея на полированных спинках кресла блеснули последние огненные лучи. Из дальних углов выползали и расплывались черные тени…

Горсей позвал слугу и велел принести свечи. Заседание общества по торговле в Скифском море с северными» дикарями» продолжалось. Когда за окнами наступила совершенная ночь, купцы заканчивали обсуждение договора. Остался нерешенным последний пункт.

– Делиться с лондонской компанией мы не будем, – твердо заявил Антони Марш. – Мы сами по себе, и лондонские купцы сами по себе. Это надо записать в договор, – и он ткнул указательным пальцем в бумагу.

– Но мы должны предвидеть осложнения со стороны Московской компании, – нерешительно сказал Джером Горсей. – Лондонцы будут требовать у московского царя выслать нас в Англию для расправы. Может быть, следует на второй или третий год все же принять их в свое общество? Королева поддержит их, а не нас… – После этих слов Горсей насторожился: ему показалось, что он слышит какой-то странный шум на улице, и, когда скрипнула дверь, он вздрогнул.

Стараясь не шуметь, вошел привратник Питер. На его широком лице был написан испуг.

– В городе мятеж, – прошептал он, выпучив глаза, – народ со всех сторон идет на Троицкую площадь. В руках у многих оружие.

Купцы вскочили со своих мест, посмотрели друг на друга и не сразу нашли, что сказать.

– Ты закрыл ворота, болван? – опомнившись, закричал тонким голосом Джером Горсей.

– Закрыл, господин купец. И ворота и калитку сверх обычного задвинул дубовым бруском, и…

– Так, хорошо. Есть ли царская охрана на улице, где пристава?

– Все ушли с мятежниками.

– Проклятье! – выругался Горсей. – Целыми днями торчат у ворот, а тут ушли. Дело плохо… Ты, Питер, и вы, господа, тушите в доме все свечи. Мы должны вооружиться и быть готовыми ко всяким случайностям. Чем может кончиться мятеж, знает один бог… Разбудите всех.

Джером Горсей задул свечи на столе и бросился к окну. Откинул одну створку.

Послышался неясный гул, будто шумело невидимое море. Купцы услышали вопли разъяренной толпы.

– Бельского! – кричали сотни глоток. – Бельского!..

– Он хочет извести царский корень и боярские роды!

– Богдашка отравил государя Ивана Васильевича!

– Бельского на расправу!

– Давай Бельского!

– На казнь злодея!

– Выдайте нам Бельского!

Раздавались пищальные выстрелы, свист, гоготанье. По улице Варварке толпа двигалась непрерывным потоком. Ярко горели смоляные факелы, освещая лица орущих людей. В руках у них сверкали топоры, рогатины, острия пик.

– Смотрите, господа! – испуганно зашептал купец Корнелиус Уокер. – Мятежники захватили пушки!

Мимо английского подворья люди на себе волокли тяжелые тупорылые пушки. На двух телегах везли ядра и порох. На бревенчатой мостовой пушки тяжело ухали, перекатываясь через бревна и заставляя вздрагивать оконца. Красноватое пламя факелов отсвечивало на медных чудовищах.

Раздвигая толпу лошадиной грудью, пробирались вооруженные всадники.

– Торопись, ребята! – раздавалось из толпы. – Мы пушками по Фроловским воротам ударим, разобьем и во дворец…

– Бельского на плаху! – крикнул истошно кто-то у самого окна.

Джером Горсей подумал, что и с других концов Москвы к Троицкой площади идут люди. Такого скопления народа на Москве не видано.

Купцы, вооружившись чем попало, собрались снова в кабинете Джерома Горсея.

– Корнелиус, иди к воротам, смотри за слугами, – распорядился Горсей. – А ты, Антони Марш, ступай к нижней кладовке, где стоит сундук с деньгами. Огня не зажигать. Мужики увидят свет и захотят посмотреть, кто в доме. Джонс, посмотри, все ли окна закрыты…

Разогнав всех, Горсей остался один и стал соображать, отчего случился мятеж: «Богдан Бельский – враг Шуйских и друг дьяков Щелкаловых и Годунова. Вот она, боярская свара. Но сегодня она вышла за стены Кремля… Это нам на руку, лишь бы уцелеть самим. Стоит кому-нибудь крикнуть в толпу, что мы угрожаем жизни царя или прячем Богдана Бельского, и от нашего подворья не останется камня на камне. Но если мы уцелеем, этот мятеж развяжет нам руки…»

За окном толпа продолжала неистовствовать:

– Бей по воротам!

– Давай Бельского!

– Бельского Богдашку!

В кабинет Горсея прибежал посол Баус. Он не помнил себя от страха.

– Спасите! Дьяк Щелкалов меня погубит! Он хочет моей смерти! – вопил посол. – Они подожгут наш дом. Это против меня Андрей Щелкалов поднял мятеж. Вы ничего не понимаете! Я знаю… Он теперь первый человек в государстве. Он ненавидит англичан.

– Прекратите ваш мерзкий визг, – оборвал Горсей, – иначе русские услышат, и тогда действительно вам первому свернут шею… У вас, Баус, заячья душа. Таким трусом больше подходит читать проповеди старухам, нежели быть королевским послом. Возьмите оружие, Баус, и, как все мы, готовьтесь к защите.

Вопли, угрозы разбушевавшейся толпы долго еще пугали английских купцов. Они притаились неподвижно в притихшем доме, шепотом читая молитвы господу богу о спасении.

И вдруг неожиданно грозный гул затих. Через малое время мятежники, оживленно переговариваясь, двинулись по Варварке в обратную сторону.

«Бояре сумели вовремя загасить огонь, молодцы, – думал Джером Горсей. – Но какой постыдный трус этот Баус!»

Когда колокол соседней церкви пробил десять часов, привратник Питер снова появился в дверях.

– Господин купец, – сказал он, радостно осклабясь, – русские приставы вернулись и стоят возле ворот.

Джером Горсей подумал, провел рукой по лбу.

– Пристав Иван Моргунов пришел?

– Пришел, тоже у ворот стоит.

– Скажи ему, что купец Джером Горсей просит его в дом.

Питер поклонился и вышел.

Купец взял из березового шкафчика четырехгранную бутыль водки, два серебряных стакана и оловянное блюдо холодной телятины. Вспомнив, что русские телятину не едят, поспешно убрал ее обратно в шкаф и вынул отличный копченый окорок и половину жареного гуся. Поставив угощение на стол, Джером Горсей поправил воротник и привел в порядок волосы.

Топоча тяжелыми сапогами, в кабинет вошел пристав Иван Моргунов.

– Здравствуйте, хозяин, – сказал он и почтительно наклонил голову. Нос его на белом лице казался большой спелой сливой.

– Здравствуйте, господин Иван Алексеевич, – поклонился в ответ купец. – Прошу вас сесть и отведать нашего английского винца.

Моргунов повеселел, повесил шапку на деревянный гвоздь в стене и, устроив поудобнее на коленях саблю, присел к столу.

Купец налил по стаканчику.

– За великого русского государя Федора Ивановича, – сказал он, подняв стакан.

– Да здравствует наш царь-государь! – отозвался Моргунов и свою водку выпил одним духом.

Отрезав жирный кусок копченого окорока, он стал громко жевать.

Купец налил еще по стакану:

– За царицу Орину Федоровну.

– Да здравствует царица-государыня! – загудел пристав и так же быстро расправился со вторым стаканом.

Купец налил по третьему.

– За великого боярина Богдана Бельского! – провозгласил он, ухмыльнувшись.

Иван Моргунов, взявший стакан в руки, поставил его на стол:

– Что ты, купец, в своем ли уме? Богдашка Бельский теперь в опале… да и не боярин он вовсе. Разве не слышал?

– Не слышал, Иван Алексеевич, расскажи. А выпьем про кого сам хочешь.

– За боярина Бориса Федоровича Годунова, – подумав, сказал пристав, выпил водку и долго жевал жирную свинину.

Антони Марш терпеливо ждал, ибо знал повадки пьяного пристава.

– Послушай, купец, – начал пристав, перестав жевать, – народ-то озверел вовсе. Пушку приволокли, по Фроловским воротам хотели бить, да бояре вовремя спохватились, к народу вышли.

– А что хотел народ? – поправляя серебряными щипчиками фитиль у обгоревшей свечки, спросил купец.

– Богдашку Бельского казнить. Ну-ка, хозяин, налей винца, – пристав подставил стакан. – Хорошо больно винцо, крепко и духовито.

– За что же его казнить?

– Он смерть государю готовил… да народ не дал свершиться злому делу.

– А что бояре народу сказали?

– Бояре-то? Сказали, что опального Богдашку Бельского по царскому велению из Москвы вышлют. Просили по домам разойтись. Говорят, будто царский шурин Борис Годунов за своего дружка заступился.

– А скажи, Иван Алексеевич, как твоя дума, хотел ли вельможа Богдан Бельский царевой смерти?

Пристав посмотрел маленькими, как у кабана, хитрыми глазками на купца, потрогал бороду, погладил свой разбухший нос.

– Правда или нет, не знаю, а только люди князей Шуйских, народ поднимаючи, сказывали, будто Бельского казнить надобно. Ляпуновы-рязанцы против Бельского много кричали. – Пристав спохватился, что говорит лишнее, поперхнулся и долго молчал.

Но желание выпить взяло верх.

– Дай-кось, хозяин, еще винца-то.

Гостеприимный купец не жалел водки. Налив еще по чаше, он встал с кресла.

– За славного и храброго пристава Ивана Алексеевича, здравствовать ему еще сто лет!

Посидев с приставом Моргуновым еще час, английский купец узнал все, что хотел, о событиях в Московском Кремле.

Бывший опричник и любимец царя Ивана, великий мастер тайных плутней Богдан Бельский при поддержке своих единомышленников попытался воздействовать на царя Федора, упрашивая сохранить «двор и опричнину», как было при его отце. Как пояснил пристав Моргунов, намерения Богдана Бельского шли еще дальше.

Царица Марья с царевичем Дмитрием, пребывавшие в Угличе, должны были участвовать в его делах. Богдан Бельский, выбрав удобное время, когда бояре разъехались из дворца по домам обедать и отдыхать, приказал стрельцам закрыть Кремль. Бояр Никиту Юрьева и Ивана Мстиславского он хотел удалить от царя Федора и самому, опираясь на сторонников опричнины, стать первым человеком в государстве. Словом, готовил дворцовый переворот. Но кто-то предупредил бояр, и они, покинув мягкие постели, устремились в Кремль. Стрельцы не пустили их. У ворот произошла схватка, слуг у бояр было много. В Кремль пробились боярин Никита Юрьев и князь Иван Мстиславский с двумя слугами.

Ворота снова закрылись. Бояре и слуги, оставшиеся у ворот, рвались в Кремль, стрельцы взялись за оружие. На шум стал сбегаться народ, толпившийся у торговых рядов, прибежали люди со всех концов Москвы.

Выиграли все же старейшие думные бояре. Сторонников опричнины выгнали из царского дворца. Богдан Бельский стал опальным.

Пристав ушел от Горсея изрядно пьяным. Он унес с собой подарок – пять аршин синего сукна на кафтан.

О существовании при дворе царя Ивана разных партий среди бояр и придворных Джером Горсей догадывался. Но при жизни царя никто не смел сказать и слова о таких делах.

Значит, оружничий Бельский захотел прийти к власти, прикидывал купец. За ним стоят дворяне Нагие, родственники царевича Дмитрия. Кто ему помешал? Во-первых, Никита Романович Юрьев, старший среди московских вельмож. За Юрьева крепко стоят дьяки братья Щелкаловы и много дворян. Но существует еще одна сильная партия – князей Шуйских во главе с Иваном Петровичем Шуйским и боярином Иваном Мстиславским. У них много сторонников и во дворце и в посаде. Пока князь Мстиславский и боярин Юрьев вместе, но надолго ли?

Англичанин вспомнил Бориса Годунова. Он бывал у боярина в летнем охотничьем домике в гостях. Они вели доверительные разговоры. Молодой боярин много расспрашивал о порядках и жизни в Англии. Умный, дельный человек, думал купец, он достигнет многого. И сейчас о нем немало говорят. Сила его при дворце большая: сестра – царица. Джером Горсей достаточно долго прожил в России, чтобы не знать, как здесь почитается родство…

Но кто же предупредил бояр? Джером Горсей склонен был думать, что здесь замешан Борис Годунов. Боярин проник в замыслы своего друга – опричника Бельского. Одной рукой он поддерживал его, а другой, может быть, послал тайных гонцов известить боярство. А может быть, боярину Юрьеву дал знать всемогущий дьяк Андрей Щелкалов. Нет, вернее, Борис Годунов.

Вот чем должен заниматься королевский посол Баус в Москве, а не ссориться с придворными. Однако это одни предположения. Постигнуть глубину дворцовых отношений Джером Горсей не мог, хотя и затратил много времени и денег. Сэр Френсис Уолсингем, министр английской королевы Елизаветы, обязанностью которого было знать, что делается в других странах, платил хорошо.

Джером Горсей еще раз обдумал, чем грозит ему торговое предприятие в Скифском море. «Даже если будем торговать всего три года, сделаемся самыми богатыми купцами в Англии. А если дела обернутся благоприятно, заслужим благодарность ее величества королевы. Игра стоит свеч. Ну, а если затея окончится худо? Ну что ж, без риска не бывает богатства».

Помимо всего, купец надеялся на своего покровителя – сэра Френсиса Уолсингема. Он помнил последний разговор в Лондоне, когда Уолсингем очень осторожно расспрашивал его о морском походе на восток за новую землю и о возможности обосноваться на каком-нибудь острове.

«Русские расширяют свои владения на Севере, почему не сделать этого англичанам?»– сказал Уолсингем. Этот разговор и навел Джерома Горсея на мысль о выгоде меновой торговли без царских пятнальщиков.

Откинув сомнения, Горсей взял лист бумаги, пером написал письмо купцу Джону Брауну, своему единомышленнику и другу, обосновавшемуся в новом городе Архангельске. Он просил помогать приказчику Богдану Лучкову, состоявшему на службе компании, и оплачивать его расходы по покупке кораблей и снабжению их всем необходимым для плавания. «Все остальное, – закончил послание Горсей, – тебе расскажет Богдан, ибо я боюсь, что письмо может попасть в чужие руки, а это для нас опасно».

Только поздно ночью заснул купец Джером Горсей.

На следующее утро, как только Богдан Лучков, пожилой, степенный мужик с проседью в усах и бороде, появился в подворье, Джером Горсей позвал его в свой кабинет и, закрыв двери, говорил с ним до самого обеда.

Вечером Богдан Лучков, едва успев попрощаться с женой и детьми, выехал из Москвы в Холмогоры.

Общество английских купцов по торговле в Скифском море приступило к делу.

Глава пятая. СУЩЕСТВУЮЩИЕ ЖЕ ВЛАСТИ ОТ БОГА УСТАНОВЛЕНЫ

Ночью плотники стучали топорами, заканчивая деревянные мостки, по которым царь Федор Иванович и знатнейшие князья и бояре пойдут из одной церкви в другую. Высотой мостки чуть больше аршина и шириной в аршин. Потом пошел дождь и шел до восхода солнца.

А утром кремлевскую площадь затопил народ. Все хотели видеть венчание на царство царя Федора Ивановича, слабого духом и телом человека. В народе его попросту, жалеючи, звали дурачком и относились к нему благожелательно.

Во дворце готовились к торжеству долго и тщательно. Представился удобный случай показать всему миру богатство и могущество русского царя.

В Грановитой палате, где Федора Ивановича готовили к выходу, шло последнее действие. Царь стоял посреди своих приближенных и, склонив голову набок, поворачивался, когда ему говорили, поднимал руку или ногу. Когда на царя надели тяжелые золотые ризы, украшенные множеством драгоценных камней, его слабые ноги не выдержали, подломились, и царь, вскрикнув, стал валиться на пол.

За края ризы ухватились шесть думных бояр и поддержали его. Не всякий мог вынести такую тяжесть, одежды весили около пяти пудов.

Первые часы царя Федора забавляли торжественные приготовления. Ему нравилась суета и шум вокруг. Он подумал: хорошо бы позвать жену Оринку, пусть и она посмотрит на разодетых бояр и на его сверкающие одежды. Потом он вспомнил про карлицу Федосью. Вчера она рассказывала любопытную страшную сказку, а какую, царь Федор забыл. Он напряг свою память, но ничего не мог вспомнить. «Русский богатырь отрубил Змею Горынычу семь голов и спас царевну», – пришло наконец в голову. Потом явились другие мысли: «Наемся я сегодня жареной баранины с чесноком. На праздник-то сегодня всего напекут и нажарят. Наемся баранины и напьюсь малинового кваса… Ох, хорош квас, от него приятно щекочет в носу… А потом прикажу карлам и карлицам потеху устроить. Прикажу принести каленых орехов да пряников медовых».

Царь Федор совсем размечтался, но пришло время выходить. Ударили колокола. Под торжественный звон из дворцовых палат вышел царский духовник со святынями. Он нес крест, венец и бармы Мономаховы в Успенский собор.

Вслед за духовником шел царский шурин Борис Годунов и нес драгоценный скипетр.

Когда из дворца вышел царь Федор в одеждах небесного цвета, усыпанных сверкающими драгоценными камнями, колокола смолкли. В полной тишине царь в сопровождении придворных в золотых платьях шел по мосткам до храма.

На площади тесно стоял народ, однако тишины никто не нарушил.

Не доходя до церкви, царь Федор вдруг вспомнил, что ему предстоит сказать несколько слов митрополиту: «…Владыка, владыка… – мысленно твердил он, – родитель наш Иван Васильевич… меня благословил…» Вспоминая, от напряжения он взопрел под тяжелыми ризами, но, как назло, все слова, которым его учил Борис Годунов подряд две недели, вылетели из головы.

В церкви царь и митрополит Дионисий сели на приготовленные для них места у западных врат, и Федор среди общего молчания начал свою речь.

– Владыко, родитель наш Иван Васильевич оставил земное царство, – бормотал он, запинаясь на каждом слове, – и, приняв ангельский образ, отошел на царство небесное… А меня… меня благословил державою…

Царь говорил все тише и тише и наконец перешел на невнятный шепот. Митрополит Дионисий пригнулся к нему и, покачивая головой, делал вид, будто слышит и разбирает царскую речь.

Федор Иванович вспомнил только последние слова и сказал громко:

– …соверши обряд священный, да буду царь и помазанник.

Митрополит Дионисий, осенив Федора крестом, ответил:

– Господин возлюбленный сын церкви и нашего смирения, богом избранный и богом на престол возведенный, данною нам благодатью от святого духа помазуем и венчаем тебя, да именуешься самодержцем России.

С этими словами митрополит возложил на царя крест Мономахов, бармы и венец на голову. Громко читая молитву, он взял Федора Ивановича за руку и поставил на особое царское место.

– Блюди хоругви великие России, – громко произнес митрополит Дионисий и вручил ему скипетр.

Архидьякон на амвоне, священники в алтаре и хор на клиросах возгласили многолетие царю.

Митрополит в краткой речи напомнил Федору Ивановичу главные обязанности венценосца.

Федор Иванович в полном царском облачении, в короне Мономаховой, в богатой мантии, держа в руках скипетр, слушал литургию. Перед ним на маленьком столике лежали короны завоеванных царств. А с правой стороны стояли ближние советники – Борис Годунов, дядя Никита Романович Юрьев и другие.

Царь Федор очень устал и с трудом дослушал литургию. Его больше не радовало богатое убранство церкви – тысячи горящих свечей и лампад, бархат, красные английские сукна и персидские ковры, устилавшие помост церкви. Было душно и жарко.

Шатаясь на больных ногах, он ходил поклониться гробам своих предков и ждал только одного: когда можно будет полежать на мягкой кровати.

В конце литургии митрополит помазал его святым мирром и причастил.

Из церкви царь Федор шел по золотой парче, подостланной ему под ноги. Мостки между церквами были покрыты алым сукном, а паперти церковные – красным бархатом. Лишь только кончилось шествие, дворяне разрезали бархат, парчу и сукно на мелкие куски и раздавали народу на память. Сверху, из окон дворца, придворные швыряли в народ золотые и серебряные монеты. Люди с радостными криками бросались хватать деньги, произошла драка и давка, несколько человек задавили насмерть.

Царь Федор немного оживился, когда увидел жену Оринку в раскрытом окне. Царица помахала мужу рукой.

После духоты и церковного угара он жадно вдыхал чистый воздух и радовался синему небу над головой и яркому доброму солнцу.

Федор Иванович прошел в думную палату и сел на царское место. Шесть корон сложили на столе перед ним. Рядом сидела царица Орина. На ней была корона с двенадцатью жемчужными зубцами, на груди – золотая цепь, украшенная драгоценным каменьем. Одежда бархатная, длинная, обсаженная крупным жемчугом. А поверх всего – мантия. Царица обличьем была похожа на братца своего Бориса, и сама – высокая и полная. Рынды в серебряной одежде встали по два с каждой стороны. Князья и бояре разместились по разрядам. Царь позволил подойти к руке.

В это время церковный хор, состоявший из одних отроков, пел:

Слава богу на небе,
Слава!
На земле государю великому
Слава!
А ему б, государю, не стариться!
Слава!
Цветну платью его не изнашиваться,
Слава!
А коням его не изъезживаться,
Слава!
А бы правда пошла по всей русской земле,
Слава!

«Теперь я царь и буду делать что хочу, – вертелась у Федора в голове неотвязная мысль. – Пусть бояре ходят в думу и вершат государские дела, а я буду слушать монахов про житие святых праведников и молиться богу… Я запрещу им проливать кровь. Пусть они не ярятся друг на друга. Вместе с Оринкой мы будем часто ходить на богомолье и слушать певчих».

И царь Федор представил себе, что идет поклониться святым местам в Сергиев монастырь. Куда ни взглянь, всюду бредут люди: тут и стрельцы, монахи, монахини и простой народ, нищие… За ним едет крытая повозка, запряженная четверкой белых лошадок, на случай, если ослабнут ноги.

И важные бояре и царедворцы окружают его. Они, по примеру царя, сошли с коней и идут пешком. И царь знает, что толстые, потные князья и бояре не любят ходить пешком, им трудно, а идут они только из-за него.

По дороге, в лесу, слуги раскинут шатер. Расстелят мягкую постель. Потом обед, уха, рыбные пироги…

А вокруг шумят деревья и поют птицы.

Путь долог, но зато каким звоном встретят монастырские колокола! Не хуже, нет, лучше, чем звонят сейчас. И настоятель проведет его на звонницу, и он, божий помазанник, своими руками будет бить в звонкую медь.

На лице царя Федора бродила тихая улыбка. Тем временем дело двигалось своим чередом. Каждый получивший позволение целовать царскую руку подходил с подарком и желал царю долголетия и счастливого царствования.

– Будет и будет многолетно, – повторяли придворные.

Два дьяка, принимавшие подарки и ведущие учет, внимательно следили, чтобы ценность их соответствовала царскому величию.

Все шло ровно и гладко. И вдруг чуткое ухо Бориса Годунова, безотлучно находившегося у царского кресла, уловило какой-то непонятный шум и громкий разговор. Он тут же послал узнать, в чем суть, своего конюшего Ивана Волкова.

– Купцы иноземные сцепились, – доложил Волков. – Аглицкий купец Горсей да нидерландский Джон де-Чель. Оба хотят первыми великому государю руку поцеловать. И подарки у них богатые приготовлены. Аглицкий сказывает: пусть, дескать, у него ноги отрубят, нежели он нидерландского купца впереди себя пустит. Не потерпит оскорбления своей государыне, аглицкой королеве.

– Где дьяк Андрей Щелкалов?

– Он там. Хотел нидерландского купца провести вперед, а Горсей уцепился за него, не пускает.

Годунов подумал малое время.

– Скажи дьяку Андрею Щелкалову, пусть англичанина Горсея вперед поведет. Мы его много лет знаем.

Иван Волков бросился исполнять повеление правителя. После венчания царя Федора на царство положение Бориса Годунова укрепилось, и он почувствовал свою силу. Бояре и дворяне кланялись теперь ему еще ниже и почтительнее.

Перед царем появился вспотевший от волнения толстый купец Джером Горсей. Оглянувшись с торжествующим видом на своего противника, он приник к царской руке.

– Ваше величество, я счастлив поздравить ваше величество с торжественным днем! – задыхаясь, выговорил англичанин. – Желаю вам многих лет счастливого царствования, ваше величество. От имени английских купцов, торгующих в России, преподношу вам ценный подарок. Молю быть таким же милостивым к нам, как и ваш отец, государь Иван Васильевич.

Двое слуг поставили перед царем клавикорды, позолоченные, украшенные финифтью. Царю Федору понравился подарок. Когда Джером Горсей прикоснулся к клавишам и раздались музыкальные звуки, царь пришел в восхищение.

– Спасибо, господин купец, подарок мне люб. – И он ткнул пальцем в клавиатуру. Снова раздались звуки.

Царь долго смеялся и опять ударил по клавишам.

Борис Годунов кивнул слугам, и они отнесли клавикорды к учетчикам-дьякам.

– Великий государь и царь Федор Иванович, – сказал царский шурин, – обещает ради сестры своей, любезной королевы Елизаветы, быть к вам, аглицким купцам, столь же милостивым, как и отец его, покойный государь.

Джером Горсей отошел в сторону, и на его место вступил нидерландский купец Джон де-Чель. Купец поцеловал руку великому государю. К ногам Федора Ивановича слуги сложили шесть штук тонкого сукна разного цвета и дорогое ожерелье для царицы из крупного жемчуга.

На просьбу к царю быть милостивым к нидерландским купцам Борис Годунов ответил:

– Великий государь и царь Федор Иванович желает, чтобы нидерландские купцы были так же полезны и верны ему, как всегда были верны подданные аглицкой королевы. И тогда он будет к ним милостив.

Иноземные купцы были царем отпущены. Их вежливо проводили из дворца нарядные боярские дети.

Джером Горсей получил в тот же день от царя обед из семидесяти блюд и три телеги, груженные хмельными напитками: вином и пивом. Англичанин понимал, что не царь Федор, а правитель Борис Годунов облагодетельствовал его.

Посол королевы английской Елизаветы Иероним Баус не был приглашен на торжество во дворец. Его посольство было связано со сватовством царя Ивана Васильевича к Марии Гастингс, племяннице английской королевы, и было прервано в связи со смертью царя Ивана. И характером посол обладал прескверным. Во время переговоров Иероним Баус не сумел воспользоваться обстоятельствами. Царь Иван, горевший желанием жениться на Марии Гастингс, благоволил английским купцам и был готов даровать им прежние повольности. Новое сватовство царя оказалось не по душе многим придворным. Они были оскорблены, опечалены и изыскивали средства, чтобы помешать этому. По жалобам Иеронима Бауса многие испытали гнев и побои царя Ивана. Особенно негодовали на посла важные сановники, думные дьяки братья Щелкаловы. Но и сейчас английский посол не понимал своего изменившегося положения.

На второй день после венчания на царство Федора Ивановича, после окончания всех важных дел, посол Иероним Баус был призван во дворец. Его ввели в комнату, где собрались многие бояре и сановники.

– Вы хотите меня уморить голодом, – сказал Баус вместо приветствия. – Я доложу ее величеству королеве Елизавете, как относились к ее послу. Моя превысочайшая, премогущественная, наипревосходнейшая государыня Елизавета…

– Довольно, о том скажешь великому государю Федору Ивановичу. Но прежних разговоров, что ты вел с его отцом, государь слушать не будет! – прервал его Андрей Щелкалов.

– Ты, низкородный царский советник, не учи меня! – взвился Баус. – Я знаю, что мне говорить перед вашим царем.

– Надоел ты нам изрядно, – поддержал брата дьяк Василий Щелкалов. – Проучить бы тебя следовало батогами, чтоб впредь знал, как вести себя в царском дворце!

– Благодари бога, что даровал нам милостивого государя и он не хочет мести. Ты узришь его очи. Он примет тебя ради сестры своей, королевы Елизаветы. А сейчас сними шпагу и отдай нож.

– Нет, никогда я не отдам шпаги, я дворянин.

– Душа нашего благочестивого и кроткого государя опечалена. Он не может видеть оружия.

– У нас в Англии…

– Нет, ты сдашь оружие, у нас свои законы. В чужой монастырь со своим уставом не ходят, – спокойно сказал Андрей Щелкалов.

– Нет, оружия не отдам, – горячился Баус. – Только ее величество королева может отобрать у меня шпагу.

– Эй, слуги, взять у него шпагу и нож! – распорядился Василий Щелкалов, руководитель посольского приказа.

Два дюжих дворянина с самым свирепым видом подступили к послу. Баус испугался. Он подумал, что над ним могут совершить насилие, и сам отдал шпагу и нож. «Пожалуюсь царю на причиненные мне обиды», – решил посол.

Но толмач Иеронима Бауса был отослан из дворца, а вельможи торопили посла идти к царю.

Федор Иванович сидел на своем месте в скромных, обычных одеждах. Он пробормотал несколько слов и посмотрел на Бориса Годунова.

– Великий государь желает такой же дружбы с ее величеством аглицкой королевой, какова была у его отца Ивана Васильевича. К твоему отъезду будет готово письмо для передачи ее величеству королеве, – строго сказал большой боярин Годунов. – Сроку на отъезд великий государь дает тебе три дня.

– Я передам английской королеве все, что слышал на словах. Нетрудно запомнить десять слов, сказанных его величеством. – Строптивый нрав Иеронима Бауса сказался и здесь. – Вряд ли в письме будет что-нибудь новое.

Сановники переглянулись. Их лица приняли угрожающее выражение. Однако никто не проронил ни слова.

– Нет, тебе надо взять царское письмо, – с ударением сказал Борис Годунов. – Так велит наш государь. А ты только слуга королевы.

Увидев по лицам вельмож, что спорить опасно, Иероним Баус нехотя согласился. «Я разделаюсь с этим письмом в более безопасном месте», – решил он, дрожа от ярости. Пробыть в этой дикой стране столько времени и уехать ни с чем, нет, это возмутительно! Как и все иноземцы, приезжавшие в Россию, он рассчитывал вернуться на родину богачом. Озлобленный на весь мир, ушел Иероним Баус из царского дворца.

После венчания на царство Федора Ивановича на придворных посыпались царские милости. Несколько знатных вельмож возведены в боярский сан. Царь назвал боярами князей Дмитрия Хворостинина, Андрея и Василия Шуйских, Никиту Трубецкого, Шестунова, двух Куракиных, Федора Шереметева и трех Годуновых, внучатых братьев Орины. Ивану Петровичу Шуйскому пожалованы все доходы от города Пскова.

Думный дьяк Андрей Щелкалов назван ближним дьяком.

Но самую большую милость получил его шурин, Борис Годунов. Царь пожаловал ему знатный сан конюшего и звание ближнего великого боярина, наместника двух царств: Казанского и Астраханского. Таких почестей до Бориса Годунова в русском государстве еще никто не удостаивался. Он превратился в непререкаемого правителя, и власть, о которой он мечтал, оказалась в его руках. Он теперь был так богат, что из своих доходов мог снарядить стотысячное войско.

А немощный царь Федор боялся власти, считая ее бесовским наваждением, и предпочитал молитвы, церковные службы. Тешился шутами, карлами, слушал сказителей или чтение божественных книг.

На плечи Бориса Годунова наряду с почестями и богатством легли и тяжелые государственные дела. Стефан Баторий все еще не мог успокоиться. Отобрав у царя Ивана Ливонию, он мечтал о восстановлении древних литовских границ по берегам Угры. Другими словами, он хотел войны, зная о бедственном положении русского государства. Вступление на престол слабоумного Федора, раздоры и ссоры боярские были, по его мнению, удобными обстоятельствами. Однако в Польше не все складывалось благоприятно для короля, и многие шляхтичи воевать с Москвой не хотели…

В день отъезда в Архангельск на отходящие в Лондон английские корабли послу Баусу правительство возвратило подарки, поднесенные им покойному царю Ивану Васильевичу. Их на английский двор принесли подьячие в скромных, обычных одеждах. В подарок от царя Федора он получил три сорока соболей. Иероним Баус был взбешен.

«Низкие твари, опять оскорбили меня! – ярился посол, бегая взад и вперед по комнате. – Это ты, Андрей Щелкалов, мой заклятый враг. Я отомщу тебе, буду жаловаться королеве, она заступится».

Поуспокоившись, он осмотрел возвращенные подарки – все ли принесли – и недосчитался лука-самострела. Иероним Баус прикинул, что царский подарок, все три сорока соболей, не стоит и сорока фунтов. В оставшееся до отъезда время он писал письмо, которое при случае собирался переслать своим ненавистным врагам.

К полудню со скрипом и грохотом к дому подъехали тридцать повозок под имущество и для слуг, запряженные почтовыми лошадьми.

Джером Горсей пришел проводить посла, распил с ним бутылку вина и обещал свое заступничество перед русским правительством. Горсей был единственным англичанином в Москве, выразившим сочувствие своему соотечественнику. Остальные боялись с ним связываться и радовались его отъезду.

До самого Никольского устья незадачливого посла сопровождал приставленный боярский сын Семен Федоров. Он честно относился к своим обязанностям, заботился о пропитании и охране англичанина. Однако посол Баус обращался с ним высокомерно и оскорблял его всю дорогу.

Наконец Иероним Баус очутился в Никольском устье. Неподалеку от деревянного монастыря, в узком, закрытом от ветра заливчике, стояли на якорях английские корабли, совсем готовые к выходу в море. Как только посол взошел на палубу головного английского корабля и отдышался в капитанской каюте, все страхи его исчезли, и он решил расквитаться с врагами и, не скрываясь, показал свой нрав.

– Возьми царское письмо и передай дьяку Андрею Шелкалову, – сказал он, выйдя на палубу, боярскому сыну, скромно стоявшему в стороне.

Семен Федоров в испуге отпрянул и замахал руками.

– Не могу, не приказано брать, – твердил он. – Меня подвергнут казни, а может быть, и смерти.

– Ах, так! Тогда передай негодяям братьям Щелкаловым то, что сейчас увидишь.

Иероним Баус на глазах у боярского сына с проклятиями изрезал на куски царское письмо к королеве Елизавете вместе с царским подарком – тремя сороками соболей – и стал топтать обрезки ногами, оскорбительно поминая царя Федора и его советников.

– Вот так, вот так, пусть помнят Иеронима Бауса! – кричал он, прыгая по обрезкам. – Негодяи, московские дикари!

Боярский сын Семен Федоров в ужасе покинул палубу английского корабля.

– Возьмите мое письмо и передайте в руки этому глупому дворянину, – сказал Баус английскому приказчику, собравшемуся сходить на берег. – Они заслужили большего, но и этого достаточно.

Письмо было открытое. Купеческий приказчик прибежал в дом английской компании, где находилась контора, и прочитал его.

«Объявляю, что, когда я выехал из Москвы, – писал Баус, – Никита Романович и Андрей Щелкалов считали себя царями и потому так и назывались многими людьми, даже многими умнейшими и главнейшими советниками. Сын же покойного царя Федор и те советники, которые были бы достойны господствовать и управлять по своей верности государю и по любви к своей стране, не имеют никакой власти да и не смеют пытаться властвовать. Поэтому тот отпуск, каковой я имел, был мне сделан этими царями-похитителями и через них, по их приказанию и распоряжению, совершены все бесчестия и оскорбления, которые мне сделаны, а таковых было много.

По их распоряжению, – продолжал Баус, – мне в оскорбление были возвращены дары, которые я дал покойному царю. Только из них недоставало лука-самострела. Эти вещи мне были присланы с каким-то жалким подьячим и другими, полагаю скоморохами, потому что ни у одного из них на спине не было одежды и на рубль. А вместо самострела, про который подьячим сказано, что он взят царем, мне принесли три сорока шкур: назвали их соболями, но бог знает, что это была за дрянь.

Наплевать, что мне возвращены мои подарки, и десять раз наплевать на подарок, предложенный мне, а потому возвращаю его тем двум дрянным царям, которые его прислали.

Что же касается грамоты, которая мне была вручена, то как я от нее тогда отказывался, точно так и теперь, будучи точно уверен, что Федор, сын покойного царя, не был извещен о содержании оной, о чем не знал и никто из истинных и разумных советников в государстве. Я возвращаю вновь эту грамоту тем двум врагам государства. Не сомневаюсь, что не в долгом времени Федор, сын покойного царя, о котором слышу теперь, что он венчался на царство, чему я радуюсь и желаю ему счастья, найдет благоразумным срубить им головы с плеч».

Прочитав письмо, холмогорский приказчик заметался по комнате. Что делать? Дьяк Андрей Щелкалов мог запросто в отместку расправиться со всеми английскими купцами. А здесь упомянуты еще более знатные особы и даже сам царь.

«Уничтожить письмо, – мелькнула мысль; нет, этого приказчик сделать не мог. – Перепишу и отправлю в Лондон ольдерменам компании, пусть делают с ним, что хотят. Может быть, им удастся принять какие-нибудь меры».

Торопясь, разбрызгивая чернила, приказчик стал переписывать письмо. Времени совсем не оставалось. Через открытое окно он слышал, как капитаны кораблей подавали команды, готовясь к выходу в море. На головном корабле матросы полезли на мачты ставить паруса. На носу под унылую песню вытягивали якорь.

Ветер тянул юго-западный, попутный. День солнечный. Благовонные запахи цветущего шиповника дурманили голову.

Письмо переписано. Приказчик успел черкнуть ольдерменам еще маленькую записку:

«Да будет известно вашим достопочтенностям, что господин посланник, Иероним Баус, сев на корабль, самым укорительным образом отправил в Москву распечатанное письмо, которое я со всевозможною поспешностью списал. Пусть ваши достопочтенности разберут его как угодно. Зачем посланнику было сюда приезжать? Из Москвы его письмо пришлют вам лучше переписанное, теперь же нам некогда. Да помилует вас всех господь!»

Он успел сунуть капитану, покидавшему гостеприимный заливчик, пропахший цветущим шиповником, запечатанный пятью печатями конверт со строгим наказом передать его в собственные руки сэру Роуланду Гэйуорду либо господину ольдермену Ричарду Мартину, правителю общества.

После долгих размышлений, посоветовавшись с другими купцами, приказчик решил направить письмо Иеронима Бауса не в посольский приказ дьяку Андрею Щелкалову, а человеку, имя которого в письме не упоминалось. И боярский сын Семен Федоров выехал в Москву, держа за пазухой запечатанное воском письмо на имя большого боярина, правителя и царского шурина Бориса Федоровича Годунова.

Глава шестая. ПОДЛЕ ЧЕЛОВЕКА ВСЕГДА БЕС ВЕРТИТСЯ

Из Москвы Богдан Лучков прихватил с собой двух преданных людей – Гаврилу Демичева да Фомку Ступина. Одному ехать опасно: после войны развелось много лихих людей, охочих до чужих денег. Да и в Холмогорах под рукой свои люди нужны. К тому же Демичев был природный холмогорец, десять зим ходил на звериные промыслы в Студеное море и считался бывалым мореходом.

Два года назад Лучков познакомился с Демичевым в Холмогорах и сманил его в Москву, посулив спокойную жизнь и хорошие заработки. Фомка Ступин родился под Москвой, в селе Коломенском, был отчаянно смел и сноровист в драке.

Знакомцы ехали весело и вольготно. На ямских дворах угощались за счет английских купцов пивом, ели до отвала, лошадей брали самых лучших.

По дороге встречались пустые, брошенные людьми деревни. Там не горланили петухи, не лаяли собаки. В городках стояли заколоченными купеческие лавки, некому было покупать. Сказывалась опричнина царя Ивана Грозного и Ливонская война.

За три дня Богдан Лучков насчитал семьдесят восемь пустых деревень.

На четвертый день они прискакали в город Вологду, остановились в посадском гостином дворе, стоявшем на Московской дороге, и сняли на троих одну горницу.

Обширный гостиный двор находился неподалеку от Вологодской крепости. В нем мог разместиться не один десяток купцов вместе со своими товарами. Он представлял собою квадрат, каждая его сторона простиралась на восемьдесят саженей. Две стороны включали по сорок двухэтажных амбаров, рубленных под одну крышу. По другим сторонам – крепкие бревенчатые стены с дубовыми воротами.

По верхним амбарам шла галерея с резными перилами. Внутри двора стояли деревянная церковь Петра и Павла и шесть гостиных изб с горницами для приезжающих, парная баня, поварня и несколько погребов для мясных и рыбных товаров.

Утром Богдан Лучков послал Гаврилу Демичева с Фомкой Ступиным на берег реки Вологды поискать попутное судно, а сам пошел на торг поглядеть на товары и послушать, о чем люди толкуют.

На набережной, ниже речки Золотухи, куда пришли московские дружки, стояли торговые дворы монастырей и богатых купцов. Дворы тесно жались друг к другу, выступая к берегу узкой частью, воротами, и сильно вытягивались в длину.

Гаврила и Фомка были молодые мужики, веселые, жизнерадостные. С их красных, упитанных лиц не сходила довольная улыбка. Оба белобрысые, с курчавыми, едва видными бородками и золотистыми усиками.

Дружки посидели в харчевне, выпили пиво, послушали песню слепого гудошника про новгородских богатырей, перекинулись словом с хозяйскими дочками, синеглазыми веселыми толстушками. Несмотря на раннее утро, в харчевне толпились судовщики с барок и дощаников, приплывших в город. Гаврила встретил знакомых холмогорцев с большой лодьи, стоявшей напротив харчевни.

– Аглицкие купцы на Холмогоры лес отборный грузят, – рассказывали знакомцы. – Говорят, аглицкая королева войну против ишпанского Карла готовит, корабли строит, оттого им лес потребен.

– А заработки как?

– Грех жаловаться, поболе наших купцов дают.

В Вологде сходились торговые пути Поморья и Замосковского края. После неудачной Ливонской войны у России остался один выход к морю – на Севере, и значение Вологды еще больше возросло.

К набережной реки подходили судовые караваны с товарами из Двинской земли, из Сольвычегодска. Отсюда отправлялись на Холмогоры и новый Архангельский город. К набережной подходила Московская ямская дорога, по которой и зимой и летом шло движение на санях и на колесах.

На Вологодских верфях строилось много всяких судов, и больших и малых. Построенные здесь барки и дощаники обходились дешевле, чем в Поморье. При Иване Грозном Вологда строила и морские корабли.

Гаврила Демичев и Фомка Ступин расплатились с хозяином харчевни и вышли на набережную.

Пустого места у причалов не было, все заставлено судами. Вокруг суетились люди, нагружая и выгружая товары.

Вдоль набережной громыхали телеги, запряженные низкорослыми лошадками. На телегах – самые разные товары. Из амбаров на суда ярыжки носили мешки с солью, хлебом, бочки с рыбой, поташом, икрой.

У лодьи с петушиной головой, заваленной бочками, собралась толпа. Яростные крики и отборная ругань были слышны далеко.

Гаврила и Фомка подошли ближе.

– Ты посмотри, кого грабишь! – кричал кормщик с расписной лодьи. – Купцов именитых грабишь, Строгановых. Вот пожалуются царю-батюшке хозяева, и будут тебя на торгу батогами бить.

– Чего раскричался! – отвечал таможенный подьячий. – Все по закону делано.

– По закону?! А какой ты саженью суда мерил? Своей малой, а не государевой. И нетоварные места, порожние – нос и корму и лояло мерил. Тамги посчитал вдвое против правил, – ярился кормщик.

– Заплатишь, что сказано, – не повысил голоса подьячий, – а тянуть будешь, тебе же хуже: обмелеют реки – и не пройдешь сей год в Холмогоры.

Кормщик бросил шапку наземь и заплакал.

– Душегубец, вор, чтоб ни тебе, ни детям твоим радости в жизни не было! – крикнул он таможенному подьячему и побрел на свою лодью.

– А что, Гаврила, пойдем к кормщику, авось довезет нас в Холмогоры. Деньги-то ему, видать, во как нужны.

Приятели забрались в обширную камору кормщика на высокой корме лодьи и быстро столковались с хозяином.

Кормщик Савелий отдал половину своей каморы московитам и обещал кормить вместе с судовщиками. И взял за проезд до Холмогор и даже до Архангельского города пять рублей с троих. Уходить он собрался завтрашним днем рано утром. Терять время нельзя. Вологодские старожилы предсказывали засушливое лето и большие обмеления на реках.

Закончив дела, Демичев и Ступин прошлись по вологодскому торжищу. Купцов и лавок много. Торговали всем, что произрастало и выделывалось на русской земле. Как и в Москве, торговали иноземные купцы из южных стран: персы, армяне, турки. И англичан было много. Одним словом, посмотреть было на что. Но Вот Фомка Ступин заметил небольшую лавку, в которой торговали товаром, ранее ему неведомым. В лавке лежали белые длинные костяные предметы. Некоторые небольшие, в пол-аршина длиной, а иные в аршин и больше.

– Это рыбий зуб, – пояснил Гаврила Демичев. Он был родом из Холмогор и знал, чем торгует купец. – В море зверь водится, и у него из пасти клыки торчат.

– Ну и зубы! – удивился Фомка. – Дядя, ну-ка скажи, сколь за этот просишь? – Он показал на большой тяжелый клык.

– За полсотни отдам, – лениво ответил купец, седой старик с длинным лицом.

– Чего полсотни?

– Рублев.

– Рублев! Эй, дядя, да ты вздору не толкуй.

– Проходи, проходи, нечего тебе людей смущать. Иди подобру…

– Не сердись, дядя, – сказал Гаврила Демичев. – Парень-то впервые твой товар увидел. А я знаю что почем, не раз в Холмогорах видывал.

– Хорошо, раз знаешь, – смягчился купец. – Моржовая кость всякая бывает: и «четвертная»– четыре зуба в пуде, «пятерная»– пять зубов, и «шестерная»… Чем меньше ее на пуд идет, тем она дороже. Вот ежели три клыка на пуд – восемьдесят рублев прямая им цена. А вот ентих двенадцать зубьев за пятнадцать рублев отдам.

– А почему за большие дороже?

– Порошок лекарский из кости делают. Ежели отравит тебя ворог – порошком спасешься. Чем больше клыки, тем силы в порошке больше. Понял теперь?

– Понял… А еще что делают?

– Смотри. – Купец вынул костяные четки. – Продаю по три рубля за штуку. А не хочешь – покупай деревянные, алтын всего стоит. Зато с этими, костяными, молитвы способнее к богу достигают. Из большого клыка и четки красивее, разводов больше. Самый дорогой зуб – заморный. Он в холоде многие годы лежит, гладкий, и трещинки малой не найдешь.

– А сколько, дядя, за порошок от отравы просишь? – полюбопытствовал Фомка.

Купец достал с полки маленькую берестяную коробочку:

– Пять рублев, изрядный порошок. Зуб-то полпуда весил, сила в нем большая.

Приятели весело рассмеялись. Им казалось глупостью платить за две щепотки костяного порошка пять рублей, когда пуд пшеницы стоит одну копейку.

– Чего ржете, жеребцы? – с досадой сказал купец. – Когда жизнь потребуется спасать, пять рублев не жалко… Ваша жизнь и правда того не стоит. Вот ежели б я за пятак порошком торговал… Нож купи, тоже моржовой костью рукоять отделана. Однако здесь кость похуже, всего-навсего двугривенный нож стоит.

– Кто видел, из какого зуба ты делаешь. Может, из энтого, по три копейки штука?

– Не веришь, купи себе, какой нравится, да и натирай муки сколько хочешь, – огрызнулся купец.

– Да уж, мы обойдемся!

Приятели отошли от купца моржовой костью.

– Скажи, Гаврила, – спросил Фома, – кто по моржовый зуб в море ходит, видать, большие деньги в кубышку кладет?

– Кому как повезет. Другой сразу на всю жизнь разбогатеет. А больше гибнут люди. От болезней зимой помирают либо ошкуй задерет. А других льды изотрут… Да и зверя добыть не просто, это тебе не песец либо соболь. Страшон – рыжий, с усищами и весит сто пудов. В море опасен и карбас перевернет, людей потопит.

Приятели задумались. Плохо жить на земле, нигде деньги легко не даются в руки. Пойдешь за рублем в море, а заработаешь крест. Молча шли они через торжище, не обращая внимания на зазывные крики купцов, расхваливающих свой товар.

И вдруг раздались пронзительные, отчаянные вопли.

– Наверно, правеж близко, должников бьют, – вздрогнув, сказал Фома.

– Поглядим.

У приказной избы на небольшой площадке, посыпанной песком, стояли десятка два людей, обвиненных по суду. Пристава усердно колотили палками должников по икрам. Люди вопили на разные голоса и корчились от боли.

– Каждое утро по три часа бьют на правеже несчастных, пока не заплатят деньги, – вздохнув, сказал Фомка. – А пройдет год, не заплатит – жену его да детишек продадут. Жестокое дело, однако, в торговле иначе нельзя.

Приятели кинули по деньге в деревянную чашку, стоявшую возле худого старика, кричавшего особенно громко и чувствительно, и зашагали к гостиному двору.

Вернувшись с набережной, Демичев и Ступин не могли пробиться в гостиный двор. Толпа любопытных осаждала закрытые на засовы ворота. Так бы и простояли приятели у ворот до вечера, если бы не московский купец, давнишний постоялец, показавший им маленькую калитку с другой стороны двора.

Богдан Лучков, вернувшийся раньше, рассказал, что произошло.

Рябая девка Аксинья, убиравшая по утрам горницы постояльцев, увидела поморского купца Ивашку Юдина повесившимся на сыромятном ремне. Девка Аксинья подняла крик, прибежали разные люди. Дворник послал в приказную избу за подьячим.

– И раскрылись дела чудесные, – рассказывал Богдан. – Вышло, что купца Ивашку Юдина кто-то ударил обухом по затылку, а потом повесил. И у дворника Семиглазова приказные нашли меховой товар убитого купца и колдовские заговоры, переписанные на бумаге.

В заговорных словах будто призывалась нечистая сила и сам диавол. Когда Семиглазова обвинили в колдовстве, он признал, что наговоры ему надобны, чтобы приворожить пригожую жонку Федорку. И купца Ивашку Юдина убил тоже он и товар украл для продажи, а с вырученными деньгами дворник намеревался бежать вместе с Федоркой за Каменный пояс, в дальние Сибирские земли, и там открыть харчевню.

Приказные и жонку Федорку посадили в тюрьму и подвергли допросу.

Приятели долго не могли уснуть, вспоминая страшные подробности. Молились на икону пресвятые богородицы, что чернела в углу, усердно клали поклоны.

– Лишь бы с нами в дороге никакого лиха не случилось, – сказал Богдан Лучков, укрываясь овчинным одеялом. – Народ все хуже становится, никому веры нет.

Лучков еще долго думал, ворочаясь с боку на бок. Да можно ли верить мужикам, что спят рядом с ним на одних полатях? И выходило, что верить нельзя… И хорошее ли дело английские купцы затеяли?

Видать, хорошего мало, коли по-тайному все идет. Он вспомнил свой разговор с Джеромом Горсеем, его посулы. Сто рублей обещал купец Лучкову, если все хорошо обернется.

«А вдруг приказные узнают – и меня на правеж, кости из суставов вывернут, тело батогами изорвут…» Лучкову стало страшно. Купцам аглицким горя мало, их не тронут, деньгами откупятся… Понемногу надвинулся сон. Он стал подремывать, всхрапывая и просыпаясь. И ему приснилось страшное лицо Ивашки Юдина с высунутым набухшим языком.

Солнце еще не встало, а Богдан Лучков вместе с товарищами пришли на лодью с петушиной головой. Строгановский кормщик, узнав о воровстве на гостиничном дворе, долго охал и ахал. Потом стал рассказывать про свои дела.

– Кто там горланит? – Кормщик замолк и стал прислушиваться. – Эх, голопузые опять шумят! Дубины на них хорошей нет… Пойду узнаю, что затеяли. – И он, торопясь, вышел из каморы.

Судовщики, хлебнувшие вчера хмельного, собрались на пристани подле лодьи.

– Давай еще по гривне в задаток, иначе мужики на твоей лодье не пойдут, – увидев кормщика, сказал артельный, небольшой человечек в лаптях и сермяжном латаном армяке.

– Бражка вам в голову ударила? – сердито засопел кормщик. – Нет у меня таких денег. Вас-то, гляди, под сотню наберется. Вот в Устюге будем…

– Айда, ребята, – махнул артельный, – пойдем к другому хозяину. Получим задаток, со Строгановыми разочтемся. Работы здеся навалом.

– Экая забота припала! – запричитал кормщик. – Нешто прежнее пропили? Зачем вам деньги, братцы? Ведь по пять алтын хозяин выдал. Харчи я припас, кормиться с одного котла будем.

– Знаем твои харчи, – сказал кто-то, – хлеб да соль, да чеснок в придачу. Воды в реке сколь хошь.

Видя, что судовщики не шутят, кормщик решил пойти на уступки. Набирать иную артель времени не было.

– Ладно, братцы, скажу Мефодию Саввичу, приказчику, авось смилуется… Вы здесь обождите.

И он быстрым шагом подошел к воротам строгановского двора, крикнул дворника. Калитка приоткрылась, и кормщик юркнул во двор.

Судовщики стояли молча. Все они были в рваных, грязных одеждах, босые – только у немногих на ногах были лапти или сапоги. Артель состояла из крепких мужиков среднего возраста, но были и седые старики и безбородые парни.

Ждали недолго. Кормщик появился с полотняным мешочком серебряных денег и, пересчитав судовщиков, отсыпал что пришлось в ладонь артельщика.

– Вот, братцы, – сказал кормщик, – для вас я сделал. Таперича и вы будьте послушны, не пьянствуйте, не крадите товара и убытка никакого не учините. И боже сохрани, если кто убегет, тогда все за него в ответе.

– За нами не постоит! – откликнулся артельный и весело посмотрел на мужиков.

Когда началась служба в церквах, все судовщики собрались на лодью. Два гребных карбаса развернули судно носом по течению, и оно медленно двинулось вперед. Кормщик приказал поставить паруса на две мачты и встал на руль.

На берегу, прощаясь, замахали шапками.

В тот же день вечером вошли в реку Сухону, протекавшую по дремучим вологодским лесам и топким болотам. В иных местах, когда стихал ветер, судовщики надевали лямки и помогали парусам, волоча лодью бечевой.

Богдан Лучков и товарищи томились от безделья, много спали, не обращая внимания на комаров. Днем точили сабли и ножи, чистили и смазывали маслом пищали, играли в зернь и еще в другие игры. С нетерпением ждали древнего города Великий Устюг, стоявшего при впадении в Сухону реки Юга.

Город стоял на большой речной дороге. Еще при царе Иване Васильевиче были построены высокие стены и выкопан глубокий ров.

На четвертый день лодья стала у набережной Великого Устюга. И здесь весь берег Сухоны заставлен купеческими дворами. Был и двор Строгановых, дворы московских купцов и поморских. И у англичан здесь были свои дома и склады. В городе виднелось несколько деревянных церквей.

Многие лодьи и барки в этом городе догружались. Кормщики надеялись, что ниже по течению Сухона сделается полноводнее и недалеко Двина, великая северная река.

И на толстопузую лодью купцов Строгановых судовщики навалили еще немало сосновых бочонков с поташом.

Проснулись Богдан Лучков с товарищами на следующий день уже на могучей спине Северной Двины. Дохнуло холодом. Кормщик затопил печь.

Лодья с петушиной головой шла ходко, набрав полные паруса ветра.

Глава седьмая. ТОЛЬКО ЕМУ, ОКАЯННОМУ, ИМЕНИ ЦАРСКОГО НЕТ, А ВЛАСТЬ ВСЯ В ЕГО РУКАХ

Иван Федорович Мстиславский, задумавшись, сидел в своей горнице. Сегодня день ангела младшей дочери, Ксении. Внизу слуги готовили праздничные столы, до ушей хозяина доносились возгласы стольников, топотня многих ног…

Тяжело на душе у старого боярина. Он казнился, что пристал к врагам Годунова и согласился на темное дело. Нельзя сказать, что Мстиславского мучили угрызения совести. За долгую жизнь он много раз участвовал во всевозможных заговорах и не считал за большое зло переметнуться с одной стороны на другую. Нет, князь опасался за свою жизнь.

Шла тайная война не на жизнь, а на смерть князей Шуйских с семейством Годуновых. Это Мстиславский знал. Однако никто не мог предугадать, на чьей стороне будет победа.

Шуйские намеревались умертвить Бориса Годунова в доме Мстиславских на пиру, а царя Федора развести с Борисовой сестрой Ориной, будто бы неспособной продолжить царский род, и женить его на Ксении Мстиславской.

«Шуйские рвутся к власти не напрасно – они надеются завладеть престолом, – размышлял Мстиславский, нервно теребя огромную, до пупа, седую бороду. – А ежели заговор не удастся, что меня ожидает? Я назвался отцом Борису, целовал святой крест. Эх, жив-здоров был бы боярин Никита Романович Юрьев, посоветовались бы с ним и порешили, как быть».

Но отступать было поздно. Оставалось выполнять задуманное.

И все же сомнения одолевали царедворца. Если бы не особое покровительство Шуйским митрополита Дионисия, Иван Федорович не стал бы участвовать в заговоре!

Боярин вытер рушником пот, выступивший на лысине от трудных мыслей, вздохнул и сошел вниз, посмотреть, все ли готово к приходу гостей.

За два часа до начала пиршества к княжеским хоромам подъехал Андрей Иванович Шуйский, брат Василия Ивановича, с тремя высокими и широкими в плечах дворянами. Шуйский был худ и мал ростом и весь зарос волосами. Даже в ушах и в носу торчали волосы.

Приневолив себя, хозяин с веселым лицом встретил ранних гостей в сенях и, пристукивая посохом, повел их в кладовую, где должно свершиться подлое дело. В этой кладовой еще вчера Иван Федорович выставил на полки редкие и дорогие вещицы, которыми можно гордиться и перед царем. У входа в кладовую красовался лев, отлитый из серебра в полное естество.

На полках стояли редкие книги, золотая и серебряная посуда, украшенная драгоценными каменьями… Одним словом, здесь были сокровища, доставшиеся князю Мстиславскому от дедов и прадедов, и все то, что удалось за долгую жизнь приобрести самому. При царе Иване он не отважился бы показать свое достояние. Много нашлось бы завистников среди опричнины, и трудно сказать, чем могло окончиться такое хвастовство. Но при тишайшем Федоре времена настали более безопасные.

Заговорщики хотели возбудить любопытство Бориса Годунова хозяйскими сокровищами, привести в кладовую и закрыть за ним дверь. Дворяне, спрятавшиеся за занавесью, должны были совершить подлое дело.

Показав молодцам, где они должны спрятаться и ждать Бориса Годунова, хозяин проводил князя и долго стоял на крыльце, прислушиваясь к стихавшему лошадиному топоту.

Борис Годунов приехал на праздник с отменными подарками. Ксения получила три дорогих, шитых золотом платья, соболью шубу, тяжелые золотые серьги с крупными изумрудами. Борис Годунов был почетным гостем, и хотя после смерти Никиты Романовича он сидел на царских приемах четвертым (после Мстиславского, Ивана Петровича Шуйского и своего дяди Митрия Годунова), его званые обеды почитались выше царских.

С правителем прискакал большой вооруженный отряд. Много слуг осталось у крыльца, а сам Годунов с десятком приближенных вошел в горницу, где был накрыт праздничный стол. Он, как всегда, сначала обратился к иконам и, привычно склонив колени, стал усердно молиться. За ним склонили колени приближенные. Борис Годунов припадал к иконам не по внутреннему убеждению, а желая показать свою набожность и боголюбие. Он обладал широкими плечами и коротковатыми, словно обрубленными, ногами. Держался с достоинством.

Борис Годунов и его люди расселись за столом. Борис Федорович сегодня в отличном настроении, шутил, произносил здравицы. Думали, что он поостережется отравы и не станет пить вина, но почетный гость осушил три большие чаши.

Среди гостей находились бояре Андрей Иванович и Василий Иванович Шуйские. И молодой еще Иван Иванович Шуйский, по прозванию Пуговка, небольшого роста, состоящий в рындах при царе Федоре. Андрей Иванович, вдохновитель партии князей Шуйских, пожалуй, больше всех ненавидел царского шурина Бориса Годунова. Василий Иванович, будущий русский царь, на вид ничем не приметен. Маленькое личико, курнос и подслеповат. Плоские волосы зализаны на лоб. Небольшая бородка льняного цвета. Отличался он предусмотрительностью и неразборчивостью в средствах, если нужно достигнуть цели.

Одним из самых уважаемых гостей считался Иван Петрович Шуйский, двоюродный брат князей Шуйских. Он был тучен и лицом красен. Русая борода закрывала грудь. На правой щеке Ивана Петровича виднелся выпуклый шрам от сабельного удара. Воевода отличался прямотой нрава, был обидчив и простоват.

Князья Шуйские и многие вельможи считали знаменитого псковского воеводу главной ветвью родословного древа князей Суздальских и ближайшим по крови к царю человеком. А по завещанию царя Ивана он числился одним из главных советников молодого царя.

Князь Иван Петрович сидел рядом с правителем. Ел и пил он много и со смаком. Борис Годунов был ласков с воеводой и в разговоре славил его.

– Никогда не забудут русские люди доблесть твою, Иван Петрович. Ты не сдал Псков и тем спас нашу землю.

– Как я мог сдать крепость, ежели в Успенском храме перед владимирской иконой богоматери дал клятву покойному царю Ивану Васильевичу до смерти держать Псков!

– Не всякому даны такая твердость и величие духа, как тебе, Иван Петрович. Противник твой, польский король Баторий, силен был. И на приступ ходил и подкопы копал, стрелял из пушек. И подметные письма в город на стрелах посылал. Ты сам чуть не пал смертью от вражеской хитрости.

– Что вспоминать прошлое, Борис Федорович. По воле царя Ивана Васильевича я был готов и в Москве служить его сыну честью и правдой… Да ведь тебе не по нраву моя служба. – Иван Петрович сердито засопел, лицо его еще больше покраснело.

– Вовсе нет. Не слушай бездельных людей, они не хотят нашей дружбы. Хотят вражды между нами.

– Ты сладкоречив и обольстителен не в меру, Борис Федорович. Однако твои слова меня не завлекут. Мы, князья Шуйские, обойдемся и без твоей дружбы.

Борис Федорович взглянул на побелевший шрам, пересекавший щеку воеводы, отвернулся и стал говорить с Иваном Глинским.

За спиной он услышал злобный смех Андрея Ивановича Шуйского.

Праздничный стол ломился от яств и напитков. На огромном серебряном блюде, распространяя вкусный запах, лежал жаренный на вертеле кабан. Он был украшен цветами и травами. Слуги разносили гостям жареную и вареную рыбу с кореньями и овощами, уток, гусей и кур, говядину и баранину, всякие похлебки, жидкие и крутые каши. Гости пробовали ото всякого блюда и запивали либо хмельным медом, либо красными заморскими винами. На заедку лакомились орехами в меду и сладким овсяным киселем. А для прохлаждения слуги приносили хлебный квас со льда и ягодные напитки.

Гости дивились обилию серебряной посуды на хозяйском столе, множеству золотых кубков, чар и братин.

Время шло. На дворе стемнело. Слуги зажгли свечи в тяжелых кованых подсвечниках.

Когда гости выпили и развеселились, в горницу впустили шутов и карлов. Разыгравшиеся шуты кривлялись и приставали к гостям. Когда гусельщики ударили по струнам и запел гудок, карлы и карлицы принялись танцевать, смешно приседая и притопывая.

В самый разгар веселья Борис Годунов почувствовал легкое прикосновение. Он быстро обернулся и увидел верного слугу Ивана Воейкова.

– Берегись, господин, – едва слышно прошептал Воейков, – измена. Ежели тебя позовут, не ходи смотреть на хозяйские сокровища, в кладовой ждут душегубы.

Хорошее настроение вмиг покинуло Бориса Федоровича. Он стал лихорадочно соображать, как ему живым и здоровым выбраться из дома князя Мстиславского. От волнения его бросило в пот. Он хотел было посоветоваться с сидевшим рядом Иваном Глинским, но не успел. Пришла мысль, что его могли отравить, и правитель незаметно полизал безуй-камень, вправленный в перстень на указательном пальце. Он верил, что камень может спасти от отравы.

– Борис Федорович, сын мой любезный, – послышался слабый голос хозяина, – ежели хочешь глянуть на занятные вещицы, пойдем со мной. Даже сам царь Иван Васильевич не знал про мои богатства.

Мстиславский был бледен и едва стоял на ногах.

«Предатель, вор зловредный, – подумал правитель, – смерть готовит, а лисьим хвостом метет». Мурашки забегали по его телу при мысли о близкой смерти.

Борис Федорович мог сам превосходно плести тайные козни, а перед мечом отступал. При царе Иване он не бывал в ратных делах, неотступно находясь при царской особе.

– И хороши вещицы, Иван Федорович? – взяв себя в руки, спросил Годунов, стараясь не смотреть на хозяина.

– Книги редкие, иконы древние, драгоценная утварь, что от родителев осталась, и еще всего много, – засуетился хозяин. – Не откажи взглянуть.

– Хорошо, Иван Федорович, посижу еще с гостями, чарку меду выпью, и пойдем. Любопытствую посмотреть.

Борис Годунов еще не решил, как ему поступить. Голова распухла от кипевших мыслей. Он больше не смеялся и не смотрел на скоморошью потеху.

В горнице раздалась удалая русская песня. Многие из сидевших за столом гостей подхватили ее. Иван Петрович Шуйский в такт песне покачивал головой.

«Что будет, если я встану из-за стола и, выдумав какую-нибудь причину, попытаюсь покинуть дом? – размышлял правитель. – А вдруг кто-нибудь бросится на меня с ножом? Со мной верные слуги, но, может быть, среди гостей есть люди, готовые по первому знаку заговорщиков обезоружить и связать моих слуг?»

Только сейчас Борис Федорович заметил, что его приближенные рассажены хозяином в разных местах стола вперемежку с остальными гостями и близ него сидят только двое. «А если я не соглашусь на предложение хозяина, не пойду в кладовую смотреть на его проклятые сокровища, а останусь за столом?.. Могут подсыпать отравы или убить тут же, на месте…» Правитель насмотрелся всяких убийств при покойном царе Иване Васильевиче и знал, что изобретательность в подобных делах не знает пределов… Нет, надо придумать что-нибудь похитрее.

Все же Борис Федорович нашел наконец выход. Лицо его приняло обычный, властный вид…

В горницу ввалился поводырь с ученым медведем. Гости встретили его шумными, радостными возгласами.

– Федор, Степан и ты, Тимофей, и ты, Иван, – поднявшись с места, громко сказал правитель, – глянем на хозяйские диковины. – Он краем глаза заметил, что Андрей Шуйский побледнел, перестал жевать и толкнул в бок воеводу Ивана Петровича. – Я поеду домой, а вы ступайте в кладовую, – чуть слышно шепнул Годунов Ивану Воейкову, – хватайте воров по царскому повелению – и в приказ.

Иван Воейков наклонил голову.

Борис Годунов, осанистый, важный, опираясь на посох, подошел к хозяину:

– Ну, веди, Иван Федорович, показывай.

Мстиславский подозвал двух слуг со светильниками. Гости разглядели растерянность на лице Ивана Федоровича, когда он вышагивал рядом с Годуновым.

Путь к кладовой шел через большие сени, из которых был выход прямо на крыльцо. В сенях Борис Годунов остановился и почесал в затылке.

– Эх, запамятовал… дело государево. Поеду в приказ. Не прогневайся, Иван Федорович, спасибо за ласку, за привет. Разочтемся, люди свои… А сокровища слугам покажи, они мне после расскажут.

И правитель как ни в чем не бывало распрощался с хозяином, прошел через сени и вышел на крыльцо, где толпились его телохранители. Стремянный Иван Волков подвел гнедого жеребца в драгоценной сбруе, на котором правитель разъезжал в торжественных случаях.

Все произошло так неожиданно и быстро, что Иван Федорович не успел опомниться. Двое молодцов со светильниками кинулись за Годуновым. Однако Мстиславский их остановил. Он хотел уйти к гостям, но Иван Воейков загородил дорогу.

– Веди нас, княже, в кладовую. Борис Федорович приказал посмотреть твои сокровища, ослушаться мы не смеем.

Может быть, можно было спасти положение: закричать, позвать людей, участвующих в заговоре. Но не таков был князь Мстиславский. Он думал теперь только о том, как выкрутиться самому, спасти свою жизнь. Он прикидывал, что говорить на допросе, кого выдать, кого выгородить, чью жизнь выгодно сохранить…

Сжав зубы, словно на чужих ногах, стронулся с места князь Мстиславский. Подойдя к кладовой, он открыл ключом, висевшим на поясе, тяжелый замок и распахнул дверь.

«Удастся ли мне выбраться сухим из воды? – думал Иван Федорович. – Зачем я согласился идти против Бориса? Он заговоренный, ему всегда везет». Князь понимал, что на этот раз правитель не будет притворяться, а покажет волчьи зубы… «Но ведь царь Федор обещал не проливать крови», – пришло ему в голову. Но это было слабым утешением.

Дальше произошло все очень быстро. Четверо годуновских слуг, выхватив из-за голенищ длинные ножи, ворвались в кладовую, нашли притаившихся за занавеской дворян.

– По царскому велению, – крикнул Иван Воейков, – смиритесь, идите с нами в разбойный приказ!

Двое дворян послушно склонили головы и скрестили на груди руки, а третий хотел спастись бегством и с ножом бросился на годуновских слуг, но сразу был убит.

Иван Федорович, шатаясь, пошел в горницу к гостям, отвел в сторону Андрея Ивановича Шуйского и рассказал ему, как все произошло.

– Упреждай митрополита, – закончил он свою сбивчивую повесть, – иначе всем будет худо. – И заплакал.

* * *

Борис Годунов, сидя в седле, почувствовал себя гораздо хуже, чем в доме князя Мстиславского. В горячке он не сразу осознал, какая опасность ему угрожала. А теперь, чем ближе становился царский дворец, тем страшнее казалась уготованная ему судьба. Он представил себя то лежащим с ножом в груди, залитым кровью, то с отрубленной головой.

Дом князя Мстиславского был за городом, версты за три от Кремля. Стояла осень. Пожелтели на деревьях листья. Солнце светило, но было прохладно. Копыта коня топтали поросшую травой дорогу с глубокими колеями, осыпанную листьями. Позади ехали телохранители, громко переговариваясь между собой.

«Что делать?.. Надо покончить с заговорщиками, – мелькало в голове у правителя, – но как? Они сильны. Даже дряхлый старик Мстиславский оказался на их стороне. Смерть Никиты Юрьева развязала им руки. Князья Шуйские мутят воду в Москве, купцов за собой зовут, чернь московскую. Самое страшное – московская чернь… Тысячи людей с топорами и камнями. Месяц назад слугу моего Третьяка камнями забили на улице. Кричали, что, мол, и хозяину твоему такое будет. Вс„ Шуйских работа».

Борис Годунов сошел с коня на Ивановской площади, у приказной избы. Отстранив властным движением руки стрельца, загородившего дорогу, он вошел в приказ.

Окольничий Андрей Петрович Клешнин, седовласый и степенный, сидел на своем месте, углубившись в чтение пыточных сказок. Увидев правителя, Клешнин встал и поклонился в пояс. Только здесь Годунов почувствовал себя в безопасности. Свалившись на лавку, он сидел молча, поглаживая мясистой дрожащей рукой бороду. Вскоре на крыльце раздались тяжелые шаги многих ног.

– Борис Федорович, – сказал Воейков, появившись в дверях, – двоих молодцов привезли, а третий в драку полез, мертвый теперя… А те двое во всем повинились: по приказу Андрея Ивановича Шуйского хотели тебя смерти предать…

Окольничий Андрей Клешнин взглянул на побледневшего Годунова. На его полном красивом лице, обрамленном сединой, выразилось сочувствие. Он был дядькой царя Федора Ивановича и советником правителя. Годунов доверял окольничему Клешнину во всех самых тайных делах.

– Надо царю про заговор Шуйских немедля обсказать, Борис Федорович, – посоветовал Клешнин, – а мы здесь с ихними молодцами по-своему поговорим.

– Стрелецкому голове прикажи, пусть стрельцы на дозоре не спят, – буркнул Борис Годунов и, пристукивая тяжелым посохом, поспешил к царю.

Он не решил еще, как поступить. При царе Иване Васильевиче все было проще. Шепнул царю под руку – и будь спокоен, врагу недолго гулять на свободе. Борис Годунов с молодых лет попал во дворец. Конечно, помог дядя Дмитрий Иванович, царский спальник. Но по-настоящему представил его царю Ивану Малюта Скуратов после помолвки Бориса с дочерью Марьей. Тайный советник не упускал удобного случая расхвалить его перед царем, и Борис Годунов быстро полез вверх по дворцовой лестнице. Сначала был царским оруженосцем-рындой, потом мыльником в царской бане. Двадцати лет он женился на Марье Скуратовой и стал царским кравчим. И сестра Годунова Орина попала во дворец. Царю Ивану понравилась красивая, тихая девица, и он женил на ней младшего сына, Федора. В 1580 году по случаю свадьбы Федора Ивановича Борис Годунов, царевичев шурин, был «сказан»в бояре и получил боярскую шапку. В тридцать лет стать боярином – большая честь. Несомненно, Годунов умный и способный человек. В то же время он плохо знал грамоту, едва подписывал свое имя и с трудом разбирал печатные книги. Находясь при Грозном царе пятнадцать лет, опричник Борис Годунов не только сохранил свою жизнь, но и долгое время оставался близким царю человеком… После смерти Ивана Грозного все переменилось. Новый царь, недалекий умом, верил лишь жене, своему духовному отцу да еще митрополиту…

Поднявшись на красное крыльцо и войдя в сени, правитель решил: «Возьму быка за рога, иначе мне несдобровать. Время действовать наступило». В то же время он не мог забыть о переговорах с польским королем. Баторий по-прежнему угрожал войной русскому государству. Ни прочного мира, ни даже надежного перемирия все еще не удалось добиться. Надеясь на слабость царя Федора и на боярские распри, Стефан Баторий продолжал предъявлять московским послам все новые и новые требования. В такой обстановке начинать расправу со всеми противниками Борис Годунов не считал возможным, все, что творилось в московском дворце, делалось известным в Варшаве. Годунов был властолюбив, любил величаться, но никогда не забывал интересы русского государства. «И все же, – думал он, – Мстиславский и Шуйские должны быть строго наказаны».

По лестницам и узким переходам дворца правитель шагал в царицыны покои.

Верховная боярыня Сабурова доложила царице Орине о приходе брата. Царица с лаской призвала его в свою горницу. На ней было синее бархатное платье и золотая цепь на шее.

Правитель низко поклонился и поцеловал руку сестре.

– Оставьте нас одних, – нахмурясь, сказал он.

Верховная боярыня и все остальные придворные женщины, не медля ни минуты, покинули царицыну горницу.

– Сестра, – Годунов тяжело вздохнул, – пришло время испытаниям… Меня хотели убить, я чудом спасся. – Он повернулся к одной из икон и широко перекрестился. – В доме Ивана Федоровича Мстиславского князья Шуйские решились на подлое дело. Бог спас меня. Если не вырвать с корнем измену, всем будет плохо. Тебя разведут с государем и постригут, а то и отравят. Мне голову с плеч, всем нашим родным и близким плаха и опала. На тебя одна надежда.

– Что я могу сделать, брат мой, я, слабая женщина?

– Ты не забыла клятву, что давала перед замужеством?

– Я помню клятву.

– Ты должна уговорить своего мужа, великого государя, на казнь всех заговорщиков.

– Царь не даст согласия. Как только он слышит слова «предать смерти», – сразу начинает плакать и молиться. Он не послушает меня.

– Что же делать, Орина? Смерть грозит всем нам. Они-то не заплачут, когда будут рубить нам головы.

Царица молча перебирала тонкими пальцами белый платок.

Великий боярин подумал, что следует склонить царя хотя бы к ссылке и пострижению в монастырь. А там можно найти выход. Долой заговорщиков из Москвы! Пусть не мутят народ.

Он взял руку сестры в свои мягкие руки и еще раз поцеловал.

– Орина, скажи государю, что заговорщиков, посягнувших на жизнь твоего брата, надо сразу удалить из Москвы и постричь в монастырь. Пусть отмаливают там свои грехи.

– Недавно он сказал, что насильно постригать грех.

– Но ведь ты знаешь, что царь слаб умом.

– Неправда, ума у него достаточно.

– Для того, чтобы звонить в колокола или читать молитвы.

Царица отвернулась и надула губы.

– Если бы среди бояр не было подлых и грязных свар, Федор Иванович царствовал бы превосходно, – наконец сказала она. – Но у кого хватит ума распутывать все тайные козни?

– Государь Иван Васильевич, отец нашего государя, прекрасно мог это делать.

– Ты же сам говорил, что довольно проливать кровь!

– Говорил, но когда у тебя хотят отнять голову… Ведь другой головы господь бог нам не даст. Иногда приходится поступать строго, на этом стоит государство… Нам, всем Годуновым, угрожает злая смерть, если мы сами себя не спасем, – повторил Годунов.

Царица Орина продолжала молчать, комкая в руках платок и смотря на подол платья. Она была простой, доброй женщиной, любила мужа и во всем верила брату.

– Хорошо, я упрошу государя постричь в монастырь заговорщиков. Я расскажу ему, сколько зла они приносят людям. Может быть, он поверит мне.

– Иди к нему сейчас, торопись, время терять нельзя. Может быть, они готовят мятеж, я не знаю, на что решились Шуйские.

– Хорошо, дожидайся у царской спальни. Государь Федор Иванович позовет тебя.

– Спасибо, сестра, спасибо! – Борис Годунов опять стал целовать руки царицы. – Ты спасешь всех нас, спасешь от разрухи государство.

Орина поцеловала брата, и они вместе вышли из горницы.

Правитель долго ждал в передней. Как всегда при новом царе, здесь было немноголюдно. У дверей стояла стража. На скамьях дремали разомлевшие, сытно пообедавшие вельможи. Перебирая четки, сидели монахи.

Наконец в дверях появился царский стольник князь Морткин и пригласил Годунова.

Царь Федор стоял у дверей. Он сделал заплетающимися ногами несколько шагов, с трудом взобрался в кресло.

– Подойди, почему далеко встал? – И царь Федор поманил Годунова рукой.

Правитель подошел, поклонился еще ниже, приложился к царской руке, пахнущей воском и лампадным маслом.

– Не надо, не надо! – Царь Федор потряс руку, словно от ожога. – Тебе голову хотели срубить? Оринка мне все рассказала… Твоя голова на плечах осталась, а другие головы ты сам откусить хочешь. Нет, не дам, не дам кровь проливать!.. – Выпученные глаза царя уставились на великого боярина. Он замолчал, нижняя губа у него отвисла, тонкой струйкой потянулась слюна. – В монастырь, в монастырь, постричь в монахи, пусть на Оринку не замахиваются. Хоть и не по своей воле, а все богу лишняя молитва за нас, грешных… И тебе, шурин, Иисусову молитву надо творить… не забывать господа нашего. Власть – богомерзкое дело, нечистый тебя по все дни сторожит. Сколько раз в день Иисусову молитву читаешь?

– Сто раз, великий государь, больше и времени недостанет.

– Три тысячи молитв творить приказываю. И утром, и днем, и вечером, и перед сном. Добрее станешь и крови человеческой не захочешь проливать… Слышишь, что я сказал?

– Слышу, великий государь.

– Скажи, скоро ли в Успенскую церковь новый колокол, на сто пудов, привезут, что я заказывал?

– Скоро, великий государь, к празднику покрова божьей матери обещают мастера закончить.

Царь Федор склонил голову и задумался.

– Принеси икону чудотворца Николая, спроси Оринку, она знает.

Борис Годунов сходил в спальню, принес большую древнюю икону с облупившейся краской.

– Целуй чудотворца, целуй, целуй… Поклянись мне в том, что крови человеческой не будешь проливать, за свою голову мстить.

Борис Годунов смиренно поцеловал икону.

«Вот ведь как, – думал он. – Плох был царь Иван Васильевич, грозен, плакали от него кровавыми слезами, но и такой царь – не царь».

– Ну, иди к себе пока, а я помолюсь. – Федор с кряхтением стал сползать с высокого кресла. – Ох, ноженьки мои болят, наказал господь за грехи! Борюшка, – вдруг сказал царь другим голосом, – я босеньким хочу ходить, а спальники не дают. Скажи спальникам…

– Негоже великому государю босому быть.

– Зачем Федьке Богомольцу можно, – плаксиво продолжал царь, – он и зимой и летом босой по Москве ходит. Мне бы только в горницах…

– Негоже великому государю, чести поруха.

– Ноженькам в сапогах тяжко, болят у меня ноженьки.

– Не токмо государю, но псарю без сапог ходить негоже, – внушительно произнес Борис Годунов. – И государыня Орина Федоровна того не захочет.

– Ну, тогда иди, – махнул рукою царь Федор. – Злой, злой! Заладил одно: негоже, негоже. Привык с боярами своеволить.

В дверях Борис Годунов столкнулся с митрополитом Дионисием и смиренно подошел под благословение.

– Я все знаю, – сказал владыка. – Шуйских не трогай, они не виноваты… Успел царя известить? Небось головами просил их выдать?

– Не просил, а надо бы, – пробурчал правитель. – Мою-то голову, владыка, во что ценишь?

– Разговор о твоей голове особый… Многие хотят ударить челом государю, дабы развелся он с неплодною супругой, сестрой твоей, отпустил ее в монастырь. Наследник престола нужен для спокойствия державы. Ты же велик царицей, потому слов сих не приемлешь.

Борис Годунов молчал, обдумывая, что сказать. Он угождал митрополиту, честолюбивому, сладкоречивому человеку, рассуждал с ним, оказывая знаки уважения, благосклонно слушал, но всегда действовал по-своему… Непреклонностью своей воли Годунов изрядно досаждал святителю. А главное, он мешал вырвать у царя новые поблажки для церкви.

– Правда ли сие, отче?

– Истину говорю, правда.

– Каким аршином ты меришь правду? – спросил Годунов и усмехнулся.

Дионисий удивленно поднял брови.

– Если я своим аршином мерю, выйдет правда, а другой со своим сунется – кривда получится, – продолжал Годунов.

– Бог на правду всегда укажет, – отрезал митрополит.

– Развод супругов есть беззаконие, отче, не божеское дело! Ты преступаешь церковные законы, у Федора еще могут быть дети. Государыня молода, здорова, добродетельна. Во всяком случае, трон не останется без наследников – царевич Дмитрий живет и здравствует… По мне, даже лучше, если у великого государя Федора Ивановича не будет детей, ибо может произойти междоусобие с его детьми и дядей их Дмитрием.

Владыко Дионисий почитал Бориса Годунова сильным и умным человеком и знал, что он держится у трона не только благодаря сестре-царице. Ссориться с ним даже митрополиту было опасно.

– И я и Шуйские виноваты только в том, что беспокоились за судьбу государства, – миролюбиво сказал он. – Послушай, Борис Федорович, я даю слово не поддерживать развод. Даю за всех… Не трогай только Шуйских, не мсти виноватым.

– Что ж, – подумав, сказал Годунов, – для тебя, отче, я всегда рад поступиться. Шуйских не трону. Но князя Ивана Мстиславского велит государь постричь в монастырь. И дочь его Ксению тоже в монастырь. Так будет спокойнее. Но если Шуйские снова поднимут на меня руку, то расправлюсь без снисхождения.

Владыка взглянул на Годунова. В глазах правителя была твердость.

– Согласен, отче?

– Благословляю.

Великий боярин покорно склонил голову и поцеловал святительскую руку.

Глава восьмая. НЕТ НИЧЕГО ТАЙНОГО, ЧТО НЕ СТАЛО БЫ ЯВНЫМ

Купец Джон Браун, разбогатевший на русской торговле, занимал две большие горницы в новом гостином дворе, совсем недавно построенном в городе Архангельске. Выполняя волю усопшего царя Ивана, московские воеводы Нащокин и Волохов поставили возле древнего Архангельского монастыря крепостные стены и башни. Место было удобное, берег возвышенный. Новый город ближе к морю, чем Холмогоры, путь к нему преглуб, годен для любого корабля.

Сегодня Джон Браун отправил в Лондон два корабля с полным грузом пеньковых канатов и решил отдохнуть вечером от забот. В гостях у него сидел купец – меховщик Ричард Ингрем. Приятели плотно поужинали и, развалясь в мягких креслах, пили пиво и лениво беседовали.

На улице дул пронизывающий морской ветер. Окна занавешены темными занавесями. Горели две свечи в серебряном подсвечнике.

– Наступил июль, а холодно, будто осенью, – передернув плечами, сказал гость.

Джон Браун молча поднялся и бросил в камин несколько сухих еловых поленьев. Дрова затрещали, посыпались искры. Пламя блеснуло на гладкой лысине хозяина.

– О, благодарю, мой друг, теперь я согрею свои старые кости.

– А вот, представьте, русские переносят холод отлично. Они месяцами живут на льдах. Зимой, при лютом морозе.

– Да, да, – кивал головой гость. – Они достают во льдах тюленьи шкуры и ворвань… Послушайте, господин Браун, вы не уступите мне свою кухарку? Она превосходно печет мягкие сдобные хлебцы.

– О-о, но мне тоже нужно пить и есть, господин Ингрем. В этих местах трудно найти хорошую кухарку, а у меня больной желудок.

– Я вам отдам свою, господин Браун, она так хорошо готовит жаркое и прилично говорит по-английски.

Джону Брауну очень не хотелось отдавать свою кухарку даже лучшему другу. Он догадывался, что не только мягкие хлебцы привлекают к ней господина Ингрема. Однако купец-меховщик был необходим для его торговых дел. Таких знатоков мехового товара немного в Лондоне.

– Давайте немного повременим, господин Ингрем, – подумав, отозвался Браун. – Я должен подобрать для себя приличного человека. Посмотрим, поищем… Вам ведь не к спеху, дорогой друг?

– О да, конечно, я мог бы подождать немного… Но не будем больше об этом говорить. – Меховщик почувствовал себя немного обиженным.

Некоторое время приятели сидели молча и смотрели на яркое пламя в камине.

– Скажите, господин Ингрем, – нарушил молчание хозяин, – много ли хороших мехов вам удалось купить в этом году?

– О-о! В этом году мне повезло, я купил много отличных соболей. На здешней ярмарке в Холмогорах меховой товар гораздо лучше, чем в Москве.

– Ах, так! Но почему такая странность? Ведь Москва – столичный город.

– Очень просто, дорогой Браун. Весь меховой товар в Москве осматривают царские люди и самое лучшее отбирают для царского двора. А уж что осталось, русские купцы предлагают нам.

– О-о! Но ведь и здесь царские люди осматривают меха.

– Осматривают. Но далеко не вс„. Многое проходит мимо казны. Ведь за хорошего соболя я плачу дороже, чем русский царь… А потом, и царские люди делаются добрее, если сделать подарок. Игра стоит свеч. Ха-ха!.. – засмеялся купец. – С царскими людьми у меня наладились неплохие отношения. Много мешают нашим людям купцы Строгановы. Им еще покойный царь Иван Васильевич, отец теперешнего царя, поручил следить за аглицкими купцами. А Строгановы наши конкуренты в меховой торговле да и во всех предприятиях. Они следят за нами, не спуская глаз, и чуть что – жалуются молодому царю. Однако после смерти государя Ивана Васильевича многое стало гораздо проще. Русские люди перестали бояться.

Приятели опять помолчали. Хозяин подбросил еще несколько поленьев в камин.

– Вы не могли бы, мой добрый друг, угостить меня сдобными хлебцами, я их так люблю, – попросил гость.

– Прошу вас. Эй, Прасковья!

В горницу вошла полная женщина с румяным лицом, в чистом холщовом платье и встала у порога.

– Угостите нас, Прасковья, сдобными хлебцами. Господин Ингрем их очень любит.

– О да, я очень люблю сдобные хлебцы, госпожа Прасковья, – залебезил Ричард Ингрем. – Пожалуйста, дайте ваших хлебцев.

Повариха молча поклонилась и вышла.

Вернувшись с грудой круглых хлебцев с подрумяненной корочкой на серебряном блюде, Прасковья поставила их на стол.

– К вам, господин Браун, человек приехал. Говорит, из Москвы, от купца Джерома Горсея.

– О-о, из Москвы?! Пусть заходит. – Браун заволновался, встал с места и подошел к дверям.

В дверях появился Богдан Лучков.

Купец Браун сразу узнал русского приказчика московской купеческой конторы, попросил его раздеться и сесть к огню.

– Пожалуйста, угощайтесь с дороги, – сказал он, наливая в кружку пенистого пива. – Положите ноги на решетку, ближе к огню, вам станет теплее. Я вас сразу узнал, господин Лучков.

Богдан Лучков уселся в кресло и отхлебнул пива.

– Хозяин просил передать вам, господин купец, вот это письмо. – Лучков вытащил бумагу из-за пазухи.

Джон Браун углубился в чтение. Несколько раз он неопределенно хмыкнул.

– Итак, господин Лучков, – сказал он, отложив письмо, – вам поручили большое дело. Я буду помогать всем, чем смогу. Что вам удалось сделать?

Богдан Лучков многозначительно посмотрел на купца-меховщика.

– О-о, не стесняйтесь, это мой лучший друг, и он может знать все тайны, – поспешил заверить Браун. Он встал и положил руку на плечо Ричарду Ингрему.

Купец-меховщик из вежливости тоже поднялся и сказал:

– Благодарю вас, мой друг.

Стоя рядом, купцы выглядели забавно. Джон Браун был лысый низенький человек с жирными щеками и торчащим вперед брюшком. Казалось, он спрятал под одеждой небольшой бочонок. Долговязый и худой Ингрем был на голову выше своего друга. Он носил коротенькие усики, маленькую русую бородку и волосы до плеч.

Богдан Лучков посмотрел на них и едва сдержал улыбку.

– Я нашел подходящие корабли, – сказал он, когда снова все уселись. – Два коча морского хода, совсем готовые, стоят на якорях у Никольского монастыря. Можно взять не меньше трех тысяч пудов чистого груза. Снаряжение и харч я не считаю. Очень хорошие корабли.

– Какова цена?

– Пятьсот рублей каждый.

– О-о, целых пятьсот рублей! – Хозяин посмотрел на своего приятеля: – Как вы думаете, господин Ингрем, не дорого ли это? – Он потер лысину.

– Я не знаю, для какой надобности такие корабли, – нерешительно отозвался Ингрем. – Если возить товары из Великого Устюга в Холмогоры или Архангельск, это, пожалуй, дорого. Можно купить речную лодью за триста рублей, она поднимет сто тысяч пудов.

– Нет, дорогой Ингрем, у нас другое дело… Я прошу хранить все, что ты здесь услышишь, в большой тайне.

– О да, да! – Купец-меховщик приставил ладошку к уху.

– Рассказывайте, господин Лучков, все, что просил передать мне купец Джером Горсей.

– Мы хотим послать два корабля за меховым товаром на реку Обь и далее на восток. Мы хотим… – И Богдан Лучков рассказал все, что ему поручил Джером Горсей.

– О-о! – говорил время от времени меховщик. – О-о! Для такого дела пятьсот рублей за морской корабль недорого, – сказал он, внимательно выслушав все до конца. – Могу ли я принять участие в этом деле?

– Несомненно. Первым покупателем привезенных мехов будешь ты, дорогой Ричард. Не повезем же мы свои меха в Москву! Итак, господин Лучков, я даю вам деньги на покупку двух кораблей. На кого будет написана купчая?

– На меня, господин купец, так сказал Джером Горсей.

– Хорошо. Покупайте все, что необходимо для плавания, и присылайте мне счета. Я буду платить. И сделаю все остальное, о чем просит господин Горсей.

Приказчик Лучков долго сидел в гостях у купца Джона Брауна. Повариха Прасковья угостила его обильным ужином, а хозяин – крепкой можжевеловой водкой.

Планы новой английской компании обсуждались со всех сторон. Купец-меховщик Ричард Ингрем соблазнился большими прибылями и решил идти в Ледовитое море вместе со своим другом.

Уже за полночь, когда Лучков собрался уходить, меховщик поднял палец и сказал:

– Я согласен, дело сулит большие прибыли. Согласен и с тем, что царский глаз ослаб и можно творить некоторое беззаконие. Но надо остерегаться купцов Строгановых. Наши дела прежде всего ударят по строгановским прибылям. Они того не потерпят и будут чинить всякий вред.

– Мы скажем, что корабли идут в Англию, – сказал хозяин и посмотрел на своих единомышленников.

– Гм!.. Но русские по товарам догадаются, куда идут корабли. Я думаю, для отвода глаз сказать так можно, но грузить корабли следует в устье Святого Николая. Меньше глаз.

Лучков согласился с предложением меховщика. Опрокинув на прощанье стаканчик можжевеловой водки, он пожал руки англичанам и вышел на улицу.

Было светло как днем. Солнце освещало башни и стены новой крепости. Архангельский монастырь, десятка два домишек в посаде и одинокую пристань, возле которой стояли высокобортный английский парусник и два или три небольших русских судна. Неподалеку от перевоза стояла на якорях лодья с петушиной головой, на которой прибыл из Вологды Богдан Лучков.

Широкая река была пустынна. В тишине отчетливо слышались всплески игравшей рыбы.

* * *

Через три дня за морские кочи были заплачены деньги, и приказчик Лучков, накупив разных припасов, необходимых для плавания, отправил их на Никольское устье, туда, где стояли кочи. Однако многих товаров в Архангельске не оказалось, и Лучков послал в Холмогоры Алешку Демичева.

– Ежели увидишь знакомого морехода, зови к нам на кочи, да смотри, много не болтай, – сказал на прощанье Лучков. – Задаток дай, ежели что.

Прихватив из Архангельска двух случившихся мореходов, он вместе с Фомкой выехал на карбасе к Никольскому монастырю.

Алешка Демичев, позвякивая в сумке полученными деньгами, отправился тоже на карбасе в Холмогоры. Сухопутной дороги в летнее время еще не было.

Приехав в родной город, встретившись с отцом, матерью, братьями и сестрами, мореход Демичев, как водится, отправился в харчевню себя показать и увидеть товарищей по плаванию.

Где, как не в харчевне, можно было встретить знакомого морехода.

День был праздничный, весело трезвонили церковные колокола. Люди толкались на набережной в нарядных одеждах. Красивые девки в жемчужных украшениях и вышитых рубахах оглядывались на Алешку Демичева. Но Алешка жениться не собирался.

В харчевне было весело и шумно. Демичев сразу заметил своих прежних дружков.

– Сегодня я угощаю, подходи, ребята, – приглашал он, усаживаясь на лавку за тяжелый деревянный стол.

Хозяин принес крепкой пенистой браги. Выпили по одной, по другой глиняной чаше размером с человеческую голову. Стало еще веселее. Друзья вспоминали морские тяжелые походы, торосистые льды, в которых они вместе промышляли зверя. После третьей чаши Демичев сказал, заплетаясь языком:

– Иди ко мне, ребята, на кочи, всех возьму и задаток дам.

Мореходы с удивлением посмотрели на Алешку:

– Ты что, кормщик, что ли?

– Кормщик не кормщик, а около того. Пойдете со мной?

– Вот чо, Алексей, – сказал стройный голубоглазый великан. – Нам знать надобно, куда и зачем кочи идут: либо зверя промышлять, либо за рыбой, а то и просто под товаром в иное место. И кормщик что за человек, знамый или незнамый, не со всяким пойдешь. Жизнь потерять в Студеном море куда как просто.

Хмельная бражка закружила голову Алешке Демичеву. Забыл он строгие предостережения приказчика и распустил язык.

– Мы два коча купили, в Никольском устье стоят. Кочи большие, морского хода. На тех кочах аглицкие купцы пойдут за Обь-реку соболей брать и другой меховой товар. И хотят аглицкие купцы в Мангазее удобное становище искать и амбары да избы ставить.

– Может, аглицкие кормщики на кочах пойдут, – сказал кто-то, – тогда нам не с руки: во льдах они дороги не сыщут, себя и нас загубят.

– А царь-батюшка наш как посмотрит, ежели англичане амбары начнут ставить? За такие дела в приказной избе нашему брату шкуру до ног спустят.

– Нам царский воевода дозволил, – бахвалился Алешка, – и сам царь про то знает. Однако мы все дело в тайности совершим. И мореходам платим за тайность вдвое против других купцов, и харчи лучше, – говорил он. – А кормщиками кто пойдет, не знаю, однако наши пойдут, двинские. Приезжайте к Никольскому монастырю, там у пристанища кочи стоят. Там все как есть приказчик Богдан Лучков растолкует.

Мореходы зашумели, стали спорить.

– Ежели против наших купцов вдвое платят, можно и покрутиться, – говорили одни, – приказным не прознать.

– Особенно если наши кормщики, холмогорские, пойдут. Своих-то мы знаем, в обиду не дадут.

– Прознают приказные – на чепи в погребе насидишься, не могли царские воеводы воровское дело дозволить. Я на такое дело не пойду! – крикнул Митрий Зюзя, человек строгановского приказчика Максима Плотникова.

– Не без греха дело, – поддакнул еще один, – расчету нет аглицким купцам на Обь-реку дорогу показывать…

– В чем дело, ребята, – подошел хозяин харчевни, худенький, юркий старичок, – о чем разговор?

Мореходы замолчали: все знали, что Иван Титов крестный отец старшей дочери приказного дьяка и водит с ним крепкую дружбу.

– Эх, Иван Петрович, – еле выговаривая слова, сказал Алешка Демичев, – дай-ка нам еще браги по чаше… Ох, и сильна твоя брага, и в Москве такой не сыскать… Вы не сумлевайтесь, братцы, – он вынул несколько серебряных копеек и подбросил их на ладони, – вот они, денежки.

Мореходы выпили, еще поспорили немного и стали расходиться. Алешку Демичева повели домой под руки.

Митрий Зюзя, раздумывая, медленно шел по улице. Разговор в харчевне был ему не по душе, и он решил об услышанном рассказать строгановскому приказчику Максиму Плотникову.

Дом строгановского приказчика в Холмогорах был одним из самых приметных и богатых в посаде и стоял возле соборной церкви. Обязанности приказчика были велики. Плотникову «приказаны» все дела купцов Строгановых, вершившиеся в Холмогорах и во всем Поморье. Он нанимал судовщиков, грузчиков, хранил в амбарах привезенные из разных мест товары. Заключал сделки с русскими и иноземными купцами. Покупал и продавал меховой товар. Когда Строгановы заказывали у корабельных мастеров новые лодьи и кочи, Максим Плотников покупал необходимый для постройки лес и следил за мастерами, снаряжал в плавание мореходов. Словом, холмогорский приказчик был наделен доверием, большими правами и обязанностями. На нем лежало еще одно немаловажное дело. Максим Плотников должен был наблюдать за всеми делами английских купцов и, если замечал что-либо недозволенное, не предусмотренное законом или обычаем, должен был немедленно доносить своему хозяину в Сольвычегодск.

Приказчик был грамотен, читал книги и не забывал себя. Немало строгановских денег прилипло к его рукам.

Когда Митрий Зюзя вошел в дом, семья Плотниковых ужинала. Хозяйка поставила на стол деревянную миску жидкой пшенной каши с кусками свинины. Семейство было большое – двенадцать сыновей и две дочери. Старшая дочь на выданье, а самому младшему сынишке едва исполнилось два года.

Плотниковы дружно насыщались, только ложки мелькали в руках.

– Хлеб да соль, Максим Тимофеевич!

– Садись, Митрий, с нами, – кивнул хозяин на лавку. – Подай ему ложку, Матрена, а вы, мелкота, подвиньтесь.

Закончив обед и сытно отрыгивая, хозяин позвал морехода в маленькую горницу наверху, под крышей.

Митрий Зюзя рассказал все, что услышал в харчевне.

– Э-э, растворил подворотню Алешка Демичев, – покачал головой приказчик, – все как есть аглицкие тайные дела обсказал. Кто празднику рад, тот до свету пьян… Ну-к что ж, раз услышал, тебе и с грамотой в Сольвычегодск ехать. Бери новый карбас, четверых мужиков – и с богом. Небось выгребетесь с парусом-то?

– Выгребемся, Максим Тимофеевич.

– Ну-с, с богом, – повторил Плотников, – утром провожать выйду.

Глава девятая. КТО БЬЕТ, ТОТ ЛУЧШЕ, А КОГО БЬЮТ ДА ВЯЖУТ, ТОТ ХУЖЕ

Острогрудый холмогорский карбас, совершив плавание по Северной Двине, опустил парус напротив Благовещенского собора в Сольвычегодске и на веслах стал подходить к деревянному причалу. Как только карбас коснулся бревен, на причал спрыгнул Митрий Зюзя в мягких бахилах, коротком кафтане из грубого серого сукна, подпоясанном красным кушаком. За кушаком торчал длинный поморский нож с костяной ручкой, на голове красовалась высокая войлочная шляпа.

– Ждите меня здесь, ребята, – сказал он гребцам. – С карбаса глаз не спускать, народу воровского в посаде много.

Гребцы привязались к причалу, положили весла и, почесывая руки и лица, полезли в камору досыпать. Сегодня они встали рано, а ночью не давали спать комары. Сетки и костры мало помогали. Гнус возле Сольвычегодска был мельче и кусал злее.

Митрий Зюзя, перекрестившись на церковь, зашагал к строгановским хоромам. Собор Благовещения был недавно построен. Новые краски блистали свежестью, сверкали позолотой кресты. Холмогорец не удержался, зашел в церковь. И раскрыл рот от удивления – такого ему еще не приходилось видеть. В Холмогорах церкви деревянные, Архангельский монастырь на вид был невзрачен. Благовещенский собор начал строить еще Аника Строганов и наказал денег на него не жалеть.

«Велик тот бог, которому такие дома строят», – подумал приезжий, рассматривая дорогое убранство храма.

Собор выглядел величественно и, казалось, непоколебимо врос в землю. Узкие, в решетках окна делали его похожим на крепость. От реки он виделся узкой стороной и стоял как башня. Несколько белоствольных березок украшали собор, делали его ближе, понятнее.

В харчевне близ собора холмогорец выпил чашу горячего сбитня.

– Холодно у вас, – сказал он, поеживаясь.

Хозяин, несмотря на лето, сидел, накинув овчину на плечи.

– Сыростью с реки несет, – отозвался он. – А ты отколь, молодец, сам-то?

– Из Холмогор, к именитым купцам, к Строганову Семену Аникеевичу послан.

– К Строганову? Богатые купцы, и сказать нечего. Церковь какую отстроили, и в Москве, пожалуй, такие-то не скоро сыщешь. А хоромы? Посмотри, город какой, стены, башни. У царского воеводы куда плоше. На всей русской земле царь всем заступа и милостивец, а у нас – купцы Строгановы.

– Зачем купцам такой город?

– На башнях дозорные для бережения от пожаров и людишек, они оповещают на работу. А ежели сибирский хан к городу подойдет, тогда на этих стенах стрельцы стоят и пушки палят. Оружия у Строгановых много, не на одну тысячу людей. И наш царь-государь Строгановым верит. С одной стороны, Строгановы наши заступники и оборонители, без них в здешних местах жить опасно, а с другой… – Хозяин помолчал. – Царь в Москве сам по себе, а Строгановы здеся – сами по себе. Кого возлюбят купцы, тому и рай не надобен, а ежели на кого зло держат, тому лучше на свет не родиться. На дворе у них место такое есть, где неугодных батогами бьют, кровью все залито. Сюда слышны вопли ихние, уши прижмешь и молчишь. И народишко здеся, возле Строгановых, собрался голь да рвань, и ноздрей-то у многих нет… Люди нужны для походов в Сибирь да на варницах, вот и держат их Строгановы.

Митрий Зюзя выпил еще одну чашу сбитня, заплатил и стал прощаться с хозяином.

– Смотри не пересказывай того, что у меня слышал, – предупредил хозяин, поправляя сползший с плеч полушубок, – плохое про Строгановых здеся, в их вотчине, говаривать опасно… У Строгановых будешь, смотри не скажи супротивного слова. Гляжу я, у тебя спина больно прямая и вольного духу много. Строгановы того не любят.

– Спасибо за упреждение. – Холмогорец надел шляпу и вышел на площадь.

Он теперь по-новому оглядел стены строгановского кремля.

У ворот мужик остановился, очистил с бахил грязь и позвонил в небольшой колокол, висевший на воротной башне. Веревка от колокола свисала у калитки.

На звон вышел рослый молодец, вооруженный и саблей и пищалью:

– Что тебе, парень?

– Гонец от холмогорского приказчика Плотникова к Семену Строганову.

– Строгановы именитые люди, их царской милостью приказано величать с «вичем».

– К Семену Аникеевичу Строганову, – поправился гонец.

– Самого как звать?

– Митрий Зюзя.

Стрелец окинул внимательным взглядом холмогорца.

– Подожди.

Позванивая оружием, он ушел, прикрыв за собой калитку.

«Вот тебе и купцы Строгановы, – подумал Митрий Зюзя. – У нас в Холмогорах у воеводы порядки проще». Он посмотрел на восток. Там темнели леса, за лесами лежал Каменный пояс. За ним – великая Сибирь. Зюзя вспомнил про походы Ермака Тимофеевича с дружиной, про славные победы, про несметные силы сибирского князя. Вспомнил свои походы в Мангазею…

– Проходи, – открыл калитку стрелец. – Что, про милую вспомнил? – зыкнул он. – Проходи, говорю.

Митрий Зюзя вернулся на сольвычегодскую землю и шагнул на строгановский двор.

– Иди за мной.

Митрий шел за стрельцом, внимательно осматриваясь по сторонам. Прямо перед ним высился деревянный замок купцов Строгановых в три жилья, с двускатной крышей и круглой башней справа. В разных местах двора стояли амбары для товаров, небольшие избушки и чуланы, где жили строгановские слуги. Весь двор был вымощен деревянными плахами из вековых кедров. Только в одном месте виднелась земля, и на ней росла высокая ель.

У входа в хоромы Митрия ждал слуга в красном кафтане и красных козловых сапожках. По многим переходам и лестницам повел слуга Митрия. Они миновали несколько горниц. Такого богатого убранства Зюзе не доводилось видеть. Горницы были украшены коврами, иконами. С потолка свисали серебряные паникадила. На столах и подоконниках стояли тяжелые подсвечники, либо кованые железные, либо серебряные. Кабинет Семена Аникеевича поразил огромными размерами и великолепием. Одну из стен занимали книги, уставленные на дубовых резных полках, другую сплошь занимали иконы. Еще две стены были увешаны оружием… С потолка свисали четыре маленьких корабля, построенных напоказ еще при Анике Строганове. На них были подняты все паруса, а по бортам грозно глядели пушки. В комнате было тепло и тихо.

Митрий тронул высокую печь, крытую синими изразцами с цветами и травами, и отдернул руку. Печь была очень горяча.

– Замерз, молодец? – услышал он насмешливый голос.

Повернув голову, Зюзя увидел в противоположном конце кабинета высокого старика с белой козлиной бородкой. Он мягко ступал в меховых туфлях, опираясь на плечо рослого парня годов эдак двадцати.

Десять лет назад Семен Аникеевич был полным человеком, а сейчас похудел, кожа на лице отвисла складками. Как и отец его, Аникей Федорович, он стал прихрамывать на правую ногу. Семен Аникеевич любил поесть и выпить и, по возможности, избегал постной пищи. В этом он не походил на своего отца, свято соблюдавшего посты, а в последние годы жизни вкушавшего только постное.

Характер у Семена Аникеевича был жестокий, работных людей и слуг наказывал он за всякую мелочь. Был вспыльчив, часто несправедлив и противоречий не терпел вовсе.

При разделе сольвычегодского и пермского наследства после смерти отца Семен Аникеевич обобрал своих ближних. Обиженные братья пожаловались царю Ивану. По царскому указу Семена Аникеевича «головою», со всем имуществом и людьми, велено «выдать» братьям. На некоторое время его отстранили от управления вотчинами, но потом братья помирились, и все стало на прежнее место. Семен Аникеевич был смелым предпринимателем и увертливым купцом и дела, за которые брался, вел всегда с прибылью.

Покуда был жив царь Иван, он умерял свой характер, боясь навлечь его немилость. А сейчас, наслышавшись о тишайшем царе Федоре, решил, что ему все можно.

Усевшись в свое кресло на мягкие подушки, Семен Аникеевич нахмурил брови.

– Ну! – буркнул он, глядя куда-то себе под ноги.

– Я из Холмогор, от приказчика Максима Плотникова.

– Когда выехал?

– Седни восьмой день пошел.

– Говори.

– Низко кланяется тебе Максим Плотников…

Семен Аникеевич слегка кивнул головой.

– И велел передать эту грамоту. – Митрий Зюзя подал купцу свиток.

Семен Аникеевич прочитал, отодвинув бумагу от глаз, и передал племяннику.

– Это мой сообщник в деле, сын братов, – с гордостью сказал он холмогорцу. – Никита Строганов.

Лицо купца, чуть просветлевшее, снова сделалось злым и мрачным.

– Выходит дело, аглицкие купчишки решили на двух кочах русскую землю завоевать, – сказал он, помолчав. – Города строить, становища для кораблей искать. Огневой наряд на стены ставить… Смотри, Никита, куда метнуло. Глядишь, нашу торговлю с ясачными людишками перехватят. Пушнина мимо рук пойдет… Как, можем мы агличанам свои прибытки отдать?

– Зачем же, Семен Аникеевич, свои прибытки другим отдавать? Не к месту!

Купец думал недолго.

– Тако и решим… – Он хлопнул в ладоши, призывая слугу. – Позвать ко мне Степана Гурьева. Ты, молодец, выйди, постой за дверьми. А за то, что ушами не хлопал, на-ка! – Он взял во стола кошелек с серебром и швырнул Митрию.

Вошел старший приказчик Степан Гурьев.

Мореход десять лет плавал на Обь и Енисей, и Строгановы уважали Степана за его прямоту, честность и преданность.

– Степан, – сказал Семен Аникеевич, – хочу тебе большое дело доверить. – Он уставился на приказчика прищуренными глазами. – Аглицкие купцы мыслят нашу торговлю пушным товаром перенять. – Строганов рассказал ему все, что узнал из грамоты холмогорского приказчика Плотникова. – А мы с Никитой хотим закрыть аглицкое дело. Ни один агличанин, ни люди ихние не должны попасть на Обь-реку. Слышь, Степан? На это дело денег не пожалею. Сколь надо, столь и бери.

Степан внимательно выслушал, прикинул со всех сторон, что можно сделать. Выходило, что многое зависит от поворота: в какую сторону повернуть и круто ли. Бывший корсар Степан Гурьев не боялся крутых поворотов. Дело увлекло его, пробудило в нем прежнюю отвагу.

– Как прикажешь, Семен Аникеевич, дело вершить?

– Пусть сгорят те кочи, пусть подохнут аглицкие купцы и те русские собаки, кои им путь указуют, – отрезал Строганов. – Понял небось?

– Понял, Семен Аникеевич. Когда в путь велишь?

– Не медли часу. Кораблям срок в море выходить, время позднее. Ежели упустишь, уйдут агличане. Тогда делов прибавится, во льдах-то искать куда тяжелее.

На лице Степана Гурьева промелькнули тени. Казалось, он скажет против слов Строганова.

– А ежели в Холмогорах воеводе о том деле рассказать? – словно раздумывая, произнес приказчик. – Царским словом он аглицких купчишек прижмет.

– Воевода?! – сердито отозвался Семен Аникеевич. – При таком царе никакой воевода не поможет. Золота отсыпят агличане воеводе, он и отвернется… Делай, как говорю.

– Слушаю, Семен Аникеевич. В полдень завтрашнего дня в путь отправляюсь.

Степан Гурьев поклонился купцам и, словно раздумывая, медленно вышел из кабинета.

Он решил прежде всего посмотреть холмогорский карбас, на котором ему предстояло сплыть по Двине. Искать его не пришлось, он стоял у новой пристани рядом с Благовещенским собором. От реки несло сыростью. Тучами вились комары. Трясясь от холода, из воды вылез пьяный ярыжка и стал совать ноги в драные портки. Вода в реке, несмотря на июль, была холодная.

На носу карбаса сидел давний знакомец Степана Гурьева – мореход и кузнец-цыренщик Васька Чуга. Приказчик удивился, увидев здесь морехода, время было рабочее, но ничего не сказал. Он глянул на густую Васькину бороду и, усмехнувшись, вспомнил его зарок: «Пока Любушку буду помнить, бороду не подстригу».

Они поздоровались, и огромный мореход Васька Чуга ушел, не сказав слова. Сегодня он неразговорчив. От пристани кузнец-цыренщик отправился на первый варничный двор купцов Строгановых; там он пробыл недолго, перешел на второй двор и там не задержался. Он заглянул и на все остальные варницы: на Троицкую, Преображенскую, Успенскую, Никольскую… На каждой он перебрасывался несколькими словами с приятелями.

На дальнем варничном дворе мореход застрял. Тимоша, подварок, его большой друг, был занят на варе, и пришлось его ждать.

У Васьки Чуги характер вольнолюбивый, и ему крепко не нравились порядки в вотчине Строгановых. После поморской вольницы в плаваниях и походах, где каждый был человеком, работа у Строгановых была каторгой. Особенно крепко доставалось варничным людям. Варить соль – работа тяжелая, вредная, до срока убивающая человека. Но больше всего поморская душа Васьки Чуги не выносила наказаний, введенных у купцов Строгановых. За каждый мелкий проступок, за опоздание на работу людей били плетьми. Ослушников и смутьянов наказывали строго и самовольно, без суда, сажали на цепь в земляные ямы и темные подвалы.

Васька Чуга как-то раз на карбасе приплыл в Сольвычегодск, полюбил девушку Любашу, дочь строгановского солевара, женился на ней и остался в городе. Но счастье морехода было недолгим. На третий год Любаша простудилась и умерла. С того времени Васька Чуга себя не жалел и вел разгульную жизнь…

Мореход несколько раз подходил к варнице, дверь была полуоткрыта: шумно кипел рассол, раздавались зычные приказы повара садильщикам и ярыжкам. Первую варь начали вчера около полудня, а сейчас шел третий час дня; значит, скоро конец варки. Когда ярыжки потащили в охапках дрова для последней варки, Васька Чуга увидел в дверь приятеля Тимошу. В одних портках, потный от сильного жара, он железным гребком мешал в цырене рассол. Из варницы несло едким, удушливым запахом.

Дверь второй варницы была раскрыта настежь. Там люди готовили цырен к новой варке. Ярыжки таскали на спине трехпудовые рогожные мешки с готовой солью в амбар. Приказчик строгановским клеймом пятнал мешки.

Но вот варка соли закончилась. Из варницы, шатаясь, выходили люди и тут же, у избы, без сил валились на землю. Вышел и подварок Тимоша, скуластый, кудрявый парень. У бочки с дождевой водой он смыл с лица пот.

Васька Чуга близко подошел к приятелю.

– Постника, подварка с пятой варницы, Семен Аникеевич Строганов на колоду посадил, приковал чепью в полтора пуда, – зашептал он. – Сидит в темнице.

– Почто?

– Жену его Марефу силком взял в хоромы купец, а Постник пошел жену выручать, стражника пришиб. Ну, и взяли его строгановские холопы, всего измочалили и на чепь посадили.

Тимоха молчал. В глазах у него все еще ходили красные и оранжевые круги от тяжелых соляных испарений.

– Выручать надо человека, – продолжал Васька Чуга. – Царские и божьи законы и купцам Строгановым рушить не можно. Хоть и богатства у них без счета… Я с ребятами говорил – все согласны. Приходи завтра утром на площадь, как колокол всполохом ударит.

– Приду, – обещал Тимоха.

Глава десятая. ЧИСТЫХ ПОСТАВЬ В ОДНУ СТОРОНУ, НЕЧИСТЫХ – В ДРУГУЮ

Борис Годунов сделал опрометчивый ход пешкой, и его конь оказался под угрозой. Князь Иван Михайлович Глинский, родственник Годунова, небольшого роста кругленький человечек с черной бородкой и свисающими, как у покойника, усами, не упустил случая. В шахматы он играл хорошо и вовсе не был простаком в жизни. Напрасно Шуйские призывали его участвовать в заговоре против Бориса Годунова, ссылаясь на невысокое происхождение правителя. Глинский не поддавался никаким уговорам. Он с уважением относился к Борису Годунову, и в его доме правитель чувствовал себя в безопасности.

Иван Михайлович, сняв с доски убитого коня, с напускным равнодушием вымолвил:

– Не заметил ты, свет Борис Федорович, ферзь-то мою?

– И то не заметил, – досадовал Годунов. Охватив голову мясистыми руками и уставившись на красно-белую доску, он надолго замолчал.

Проигрывать в шахматы Годунов не любил и после всякого проигрыша бывал в большой досаде.

Свояки забавлялись в шахматы в доме у князя Глинского, женатого на средней дочери Малюты Скуратова, Анне, родной сестре Марьи, на которой был женат правитель.

Дом Глинских стоял на Никольской улице неподалеку от старого Никольского монастыря. Горница была маленькая, под самой крышей и называлась «певчей». По стенам горницы висели шесть серебряных клеток с голосистыми птицами, купленными за большие деньги. Иван Михайлович любил и знал толк в птичьем пении.

Борис Годунов хотел без лишних свидетелей поговорить с одним из приказчиков торговой лондонской конторы, Джеромом Горсеем, и, коротая время за шахматной доской, ждал купца.

Горсей не однажды оказывал услуги московскому правительству. В тяжелые годы Ливонской войны он отправился за помощью к английской королеве и вернулся к Никольскому устью с тридцатью кораблями, груженными селитрой, порохом и всевозможным оружием.

Проиграв партию, начальный боярин сердито нахмурился, с досадой посмотрел на своего любимца Ивана Воейкова, громко храпевшего на лавке, на щебетавших в клетках птиц.

«Лучше бы я поддался, – думал Иван Михайлович, преотлично знавший нрав свояка, – уж больно гневлив. С другой стороны, ему польза – крепче игру уразумеет».

Англичанин подъехал к дому ровно в полдень, как было условлено. Услышав стук копыт, Иван Воейков сразу открыл глаза и приподнялся с лавки. Он, как верный пес, никогда не покидал своего хозяина и был наготове вцепиться в горло всякому подозрительному человеку.

Джером Горсей, розоволицый толстячок с маслеными глазками, кланяясь, вошел в горницу. Одет он по-дорожному – в плаще, высоких сапогах и широкополой шляпе. Увидев в углу икону, купец стал с усердием креститься.

Иван Воейков помог ему раздеться. Англичанина усадили поближе к печке. Поставили перед ним серебряную чашу крепкого меда и ковшик. Поджав под лавку короткие толстые ноги, Горсей прихлебывал мед и прикидывал, зачем он понадобился правителю а неурочное время да еще в чужом доме.

Живой и предприимчивый, Джером Горсей у своих товарищей был не в чести и слыл за любителя ловить рыбку в мутной воде. Он увлекался горячительными напитками сверх нормы, установленной Лондонским обществом, вел разгульную жизнь, и в Москве ходили слухи, что он принял православную веру и хочет жениться на русской девице.

За купцом втиснулся в дверь коренастый дьяк Андрей Щелкалов, поклонился, сел на лавку возле Ивана Воейкова. Вчера он сидел с казанским воеводой в приказной избе до солнечного восхода и смертельно хотел спать. Дьяк часто позевывал, крестя рот.

– Итак, мой друг, – прервал молчание Годунов, – ты надеешься оправдаться в Лондоне и убедить в своей правоте королеву?

– Да, ваша светлость, я надеюсь оправдать свое доброе имя. Мне придется вступить в бой с Лондонским обществом.

– Хм, да. Я желаю тебе удачи.

Андрей Щелкалов шевельнулся и чуть заметно скривил губы. Лондонское общество переживало беспокойные времена. Первые годы торговли с Россией английские купцы, получив от царя Ивана Грозного всевозможные поблажки, не имели соперников и чувствовали себя на русской земле привольно. Но после завоевания Нарвы в Москву стали проникать в большом числе купцы других народов и англичане, не принадлежавшие к Московскому торговому обществу. И когда Нарва отошла от России, то некоторые из этих купцов продолжали самостоятельную, отдельную от общества торговлю, привозя свои товары сухим путем, через литовский рубеж. «Через горы», как говорили московиты.

К этим купцам присоединились кое-кто из приказчиков Лондонского общества, отказавшиеся дать отчет в товарах и в деньгах, имевшихся у них на руках. Приказчики открыли в Москве собственную торговлю.

Слухи о беззакониях, творившихся в московской конторе, серьезно обеспокоили лондонских дельцов, и они отправили двух лиц, облеченных особым доверием, в Москву – Пипока и в Казань – Чаппеля.

Главный московский приказчик общества господин Трумбуль выехал в Архангельск для встречи со следователями и вместо себя в Москве оставил Джерома Горсея.

Сам Джером Горсей был основательно замешан во всех противозаконных делах и поэтому внимательно следил за действиями лондонских следователей. Когда Пипок тайно послал в Лондон извещение о его делах со своим помощником Горнби, Горсей узнал об этом и донес русскому правительству. В своем донесении он сообщал, что Пипок сносится тайно с Литвою во вред русским. И тогда англичанин Горнби был схвачен, предан пытке на дыбе и огнем, а следователи общества Пипок и Чаппель заключены в тюрьму. Примечательно, что переводчиком отобранных у Горнби писем оказался Джером Горсей…

Предприимчивый купец по совету Андрея Щелкалова, помнившего его удачную поездку при царе Иване, был назначен гонцом царя Федора Ивановича к королеве Елизавете.

Правитель хотел наладить хорошие отношения с Англией, а для Джерома Горсея было важно предупредить невыгодное известие о его поступках, посланное из Москвы английскими купцами. Поэтому Джером Горсей согласился стать царским гонцом с великим желанием. Он ехал в Лондон тайно, не как царский гонец, а как купец по торговым делам. И не морской дорогой через Холмогоры и Белое море, а сухопутьем. Для русских этот прямой, удобный путь, через литовские владения, был недоступен из-за препон, чинимых властями.

Борис Годунов, помолчав, исподлобья взглянул на Горсея.

– Ты состоишь в товарищах по торговле с купцом Антоном Маршем?

– Да, государь.

– Дьяк Андрей Щелкалов подтвердил особой грамотой, что ты брал в долг у наших купцов для Московской торговой конторы. На самом деле деньги ты положил в свой карман. Правду я говорю?

Джером Горсей побледнел, сжался. Он ждал, что правитель скажет о морских судах, посланных в Скифское море, и был готов к самому худшему.

– Нам известны твои дела с купцом Антоном Маршем, – продолжал Годунов, – мы знаем о твоем недостойном поведении…

– Наш великий покровитель Борис Федорович, – поднявшись с лавки и прижав руки к груди, воскликнул англичанин, – я отблагодарю вас достойно!..

– Пустое. Я звал тебя для другого. В дела Андрея Щелкалова я не вмешиваюсь. Так ведь, Андрей Яковлевич?

Дьяк повернулся и кивнул головой. Ему явно не сиделось на месте. Он опять зевнул и перекрестился.

– Борис Федорович, – сказал дьяк, – пока ты судишь да рядишь, мы с хозяином холодного кваску изопьем. Анна Григорьевна великая мастерица квас с хреном ставить… Угостишь, Иван Михайлович?

– Угощу, Андрей Яковлевич, свеженьким, недавно новую бочку начали.

Вместе с князем Глинским великий дьяк спустился вниз по лестнице, скрипевшей под его тяжелыми шагами.

– А мы с тобой об одном деле покумекаем… Ваня, – обернулся Борис Годунов к Воейкову, – дай-ка мне ларец.

Иван Воейков вскочил с лавки и поставил окованный серебром ларец на стол перед правителем. Борис Годунов ключом, висевшим на шее, отпер ларец и вынул письмо Иеронима Бауса.

– Королевский посол оскорбил Андрея Щелкалова, князя Никиту Романовича, дядю царя, все правительство и непригоже писал о самом великом государе, – промолвил он. – Прочитай.

Джером Горсей взял письмо из рук правителя, пробежал глазами по строчкам.

– О-о да. Плохо.

– Я не показывал его дьяку Щелкалову. Он стал бы мстить всем аглицким купцам.

Джером Горсей понимал, что это справедливо… Если письмо попадет в руки Щелкалова, добра не ждать. Письмо сочтут оскорбительным для царского величества, и тогда англичане проиграют по всем статьям.

– Расскажи об этом письме королеве Елизавете. Если письму дать ход, – продолжал Борис Годунов, – аглицким купцам угрожают многие беды… Ты расскажешь королеве Елизавете, как я защищаю аглицких купцов ради ее величества и во внимание к ее доброте и милости молю за них царя, который для меня, – он сделал ударение на слове «меня», – изволит пожаловать купцов повольной грамотой, каковой нигде доселе им жаловано не было… И еще скажи королеве, что я, Борис Федорович Годунов, не в пример остальным боярам! Я – правитель великой державы русской, главный наместник царств Казанского и Астраханского, главный начальник всех воинских сил, наследный государь знаменитой области Важской и многих иных…

Джером Горсей сразу все понял. Борис Годунов хочет, чтобы иноземные государи знали о нем как о великом, могущественном человеке. А для чего ему нужна известность, нетрудно догадаться. В Москве многие говорят о тайных замыслах царского шурина.

– Великий боярин и правитель, – торжественно сказал, поднявшись с места, Джером Горсей, – английская королева узнает о ваших великих заслугах перед ее величеством. И о том, как вы, благоприятствуя английским купцам, не дали ходу оскорбительному письму Иеронима Бауса.

– Ладно, я верю тебе. – Борис Годунов спрятал письмо в ларец, щелкнул замком. – Если когда-нибудь я получу от королевы аглицкой письмо, ты не будешь забыт, добрый мой Джером… Однако у меня есть еще просьба.

– Если в моих силах… клянусь всеми святыми исполнить ее со всем тщанием.

– Перед тем как передать письмо королеве Елизавете, ты исполнишь еще одно поручение… Слушай, Джером, в Риге живет вдова ливонского короля Магнуса Мария Владимировна. Тайно проникни к ней и… – Тут Борис Годунов, понизив голос, долго втолковывал Джерому Горсею, что надо сделать.

На подкуп нужных людей и на дорожные расходы Иван Воейков, по велению правителя, передал Джерому Горсею пять сороков отличных соболей и тяжелый кошель с золотыми.

Низко кланяясь, англичанин удалился. Прощаясь, он не забыл поцеловать мягкую белую руку Бориса Годунова.

После отъезда купца Джерома Горсея Андрей Щелкалов вернулся в «певчую» горницу. Великий дьяк хмурился, он был не в духе.

– Правильно ли мы поступили? – спросил Борис Годунов, будто раздумывая. – Не получится ли так: вокруг королевы Марии Владимировны закрутятся всякие бездельники, опять пойдут заговоры, тайные шашни.

– Все может быть, – облизывая мокрые от кваса усы, ответил дьяк. – Однако, государь, мы спать не будем и свои меры возьмем. Мои люди все вызнают. А не будет заговоров, придумать можно… Одно скажу: для наших дел королева со своим дитем и в Риге и в Москве не на пользу…

– Ну, а что с ляхами?

– Грозится войной король Баторий. Говорят, до смерти ему недалеко, а грозится.

– А паны что говорят?

– Вечный мир предлагают. Однако для мира мы должны согласие дать на единого властителя наших держав. Говорят паны тако: господь да продолжит лета обоих венценосцев, но они смертны. Мы готовы в случае Стефановой кончины присоединить великое княжество Литовское и Польшу к державе Федора, а вы, если царь Федор помрет, обязуйтесь признать Стефана государем всей России.

– Ишь чего захотели! Мы своим государством торговать не будем. Повадки у нас нет иноземцев на престол сажать.

– Так и послы наши сказали. – Дьяк Щелкалов закашлялся. – А без того паны на мир не согласны. Разве только, говорят, вы Новгород и Псков нам отдайте.

Лицо правителя покрылось красными пятнами.

– Что сказали наши послы?

– Наш-де государь не даст вам ни драницы с кровли. Можем обойтись и без мира. Россия ныне не прежняя: берегите от ее руки уже не Ливонию, не Полоцк, а Вильню.

– Правильно ответили… Угомонится скоро Стефан Баторий. Кто ему денег на войну даст, да и паны войны не хотят. А Москва, даст бог, еще года два в мире проживет, тогда ей никакой король не страшен. Лишь бы бояре свары не заводили. А пока, Андрей Яковлевич, глаз с Литвы не спускай.

– Да уж гляжу, Борис Федорович, не сомневайся.

«Железный человек! – подумал Годунов, взглянув на Щелкалова. – Ему бы целым миром управлять, справился бы. За его голову, не задумываясь, можно многие боярские головы отдать… Александру Македонскому такого бы дьяка…»

Андрей Щелкалов занимал совсем особое место в правительстве Бориса Годунова. Он был старшим над всеми дьяками, большими и малыми, в русском государстве. Все они проходили через его руки, всех он наказывал, назначал и снимал с должности. Слово Щелкалова было для них законом, он как бы олицетворял в одном лице исполнительную власть при правительстве. Далеко не всегда у государственного кормила оказываются люди с подобным блистательным умом… И в то же время совесть его, как говорили бояре, «обросла волосами». Андрей Щелкалов не выбирал средств для достижения цели. Ни кровь, ни человеческие страдания его не смущали.

Внизу собирали обед, и князь Иван Михайлович пригласил свояка и великого дьяка отведать чем бог послал.

* * *

Джером Горсей проехал сухим путем на ямских шестьсот верст до Пскова, оттуда в Дерпт, в Ливонию, затем в Пернов, Венден, Любаву и, наконец, в Ригу.

Он несколько раз вспоминал свой разговор с Борисом Годуновым и пришел к выводу, что правитель не знает о его новой затее – посылке кораблей в Скифское море, и совсем успокоился.

У кардинала Юрия Радзивилла, губернатора Ливонии, купец получил разрешение на свидание с королевой Марией, вдовой Магнуса. Королева жила в старом рижском замке на скудном содержании от польского короля.

Кардинал не сразу дал разрешение. Поляки берегли ее, надеясь что-либо выгадать в будущем. В ее жилах текла кровь московских царей. Ведь ее отец князь Володимир и царь Иван Грозный были двоюродные братья. Но когда Джером Горсей выложил связку отличных соболей, упакованных в синюю крашенину, сердце святого отца не выдержало. Тем более, что английский купец не вызывал подозрений.

– Долго не смотри на нее, Джером Горсей, – шутливо погрозил пальцем кардинал. – Она очень красива.

– А если я захочу жениться?

– Вряд ли это возможно. Королева очень высокого происхождения.

– Меня разбирает любопытство. Я хочу поскорее увидеть ее.

Кардинал милостиво дал поцеловать купцу перстень на большом пальце и отпустил его.

Замок был старый, с узкими стрельчатыми оконцами в верхних этажах. Вокруг шла стена в несколько локтей толщиной. Через ров к воротам был перекинут подъемный мост.

Комендант, худой и длинный немец, долго рассматривал и мял в руках кардинальскую бумагу.

– Зачем вы хотите видеть королеву? – спросил он.

– Вот этого я вам не стану говорить, – надувшись и важно подняв подбородок, ответил Горсей. – Достаточно того, что я долго объяснял кардиналу…

– Ну ладно, – махнул рукой немец. – Эй, Фриц Берну, – крикнул он солдату, – проводи господина в комнаты королевы Марии.

Джером Горсей торопливым шагом, придерживая болтающуюся на боку шпагу, вошел на крепостной двор, заросший крапивой и одуванчиками. Кое-где по углам торчали кусты бузины.

Отдуваясь, он по каменной узкой лестнице добрался наконец в королевские покои. Солдат распахнул перед ним дверь.

В маленькой комнатке с низким потолком и белыми оштукатуренными стенами находились три женщины.

Мария Владимировна в простом, заношенном платье расчесывала волосы своей девятилетней дочери. Королеве на вид было не больше двадцати пяти лет. На деревянной скамейке сидела придворная дама, бледная, с высокой прической.

Джером Горсей низко поклонился и поцеловал руку королеве.

– Государыня, – сказал он, дождавшись, когда вышел солдат, – то, что хочу вам сообщить, не должны слышать чужие уши. – Он выразительно посмотрел на придворную даму.

Королева Мария удивилась, но, не сказав ни слова, отошла к окну с разноцветными стеклами. На ее лице зажглось любопытство.

– Я вас слушаю.

– Брат ваш, царь Федор Иванович, проведав о нужде, в коей вы и ваша дочь живете, желает, чтобы вы вернулись на родину и там жили, как велит ваше царское прирождение и ваш сан, – прошептал Джером Горсей, склонившись к королеве. – Царь положит вам приличное содержание, даст землю и двор. И правитель Борис Федорович со своей стороны обязался все это выполнить.

Королева покрылась румянцем, потом побледнела. На глазах ее выступили слезы. Она долго не могла ничего ответить.

– Они меня не знают, а я их, – наконец, запинаясь, произнесла королева. – Но ваши речи и наружность побуждают верить вам больше, чем велит рассудок…

Громко постучав, в комнату вошел комендант. Извинившись перед королевой, он велел купцу покинуть замок.

– Свидание закончено, – грубо заявил он. – Непонятно, о чем так долго можно разговаривать.

– А мне непонятна ваша навязчивость! – запальчиво воскликнул купец и положил руку на рукоять шпаги.

Но комендант твердо стоял на своем, и Джером Горсей был вынужден покинуть королевские покои.

Королеве Марии очень не хотелось расставаться с купцом. Ей было тяжело, рушились ее надежды. Она заплакала. Глядя на нее, заплакали дочка и придворная дама.

– Не отчаивайтесь, я буду у вас еще, – сказал на прощание англичанин.

Джером Горсей добился разрешения кардинала на второе свидание, пообещав достать ему в Московии двух соболей-одинцов черного цвета. Юрий Радзивилл снова подшучивал над англичанином:

– Наверное, комендант почувствовал в вас соперника. Ведь он питает нежные чувства к королеве. Ха-ха… А вы не знали этого?

– Не знаю, какие чувства он питает к королеве, могу только сказать, что он грубиян, жестокий человек.

– Ничего, пусть немного строг, зато надежнее будет ее охранять.

Королева Мария с нетерпением дожидалась купца. Она жаждала услышать продолжение его сладких речей. Она не ответила и слова на строгие допросы коменданта, а когда пришел англичанин, сразу оживилась.

Теперь на королеве было платье из темно-зеленого бархата и пояс из золотых бубенцов. Она была полной женщиной, с мясистыми прямыми плечами. Русые волосы были коротко зачесаны.

– Вы видите, господин, – промолвила королева, – как здесь тяжело. Я бедная узница. Содержание мое всего лишь одна тысяча талеров в год. Я еще молода и хочу жить… И для дочери мне хотелось бы лучшей участи.

– Вы можете покончить с вашей бедностью, ваше величество.

– Сомнения терзают меня. Скажу откровенно. Даже если бы я согласилась на ваше предложение, то все равно это несбыточно, – быстро говорила королева. – Бежать отсюда я не могу, думаю, это очень трудно. Поляки стерегут меня, они хотят воспользоваться моим царским прирождением. И еще… Я знаю московские обычаи и не надеюсь, что со мной там поступят иначе, чем поступают с другими. Заключат в монастырь! О-о, это было бы для меня хуже смерти!

Королева снова заплакала.

– Не сомневайтесь, ваше величество. Ваше положение совсем другое, да и времена не те… Никто не осмелится вас посадить в монастырь, – уговаривал купец. – Не забывайте, у вас есть ребенок, которого надо воспитывать. Решайтесь…

– Кто мне поручится, что это правда?

– Я положу свою голову, ваше величество.

– Итак, я должна положиться на бога и на вашу христианскую честь. Когда это может случиться? Скажите ваше имя.

Глаза королевы сверкали. Мысли перенесли ее в Москву. Она хотела и боялась.

– Сэр Джером Горсей к вашим услугам… Еще раз прошу, не сомневайтесь, ваше величество. Через два месяца вы убедитесь в моих словах. Сейчас примите подарок – сто золотых венгерских дукатов. Через семь недель вы получите еще четыреста. А это – вашей прекрасной дочери. – Англичанин отсчитал еще сорок дукатов.

– Когда вы уезжаете из Риги?

– Завтра, ваше величество.

– Поклянитесь мне святым Евангелием, что вы… вы говорите правду.

– Клянусь, ваше величество! – Купец приложился к золотому кресту на книжном переплете. – Я сейчас должен уйти, комендант каждую минуту может появиться, никому ни слова.

– У городских ворот, – сказала королева, – вы увидите девушку с непокрытой головой. Остановитесь и подождите. Если она передаст вам перстень, значит, я согласна.

На следующий день англичанин тронулся в дальний путь. У городских ворот его ждала простоволосая девица в деревянных башмаках. Лицо ее сплошь было покрыто веснушками. Она передала купцу белый носовой платок, в уголке которого был завязан золотой перстень с дешевеньким рубином.

Через несколько дней Борис Годунов получил письмо Джерома Горсея. Оно было зашито в стеганое одеяло слуги. В письме подробно излагалось все, что было сделано в Риге английским купцом.

Узнав о согласии королевы вернуться на родину, царь Федор Иванович послал кардиналу Радзивиллу подарки и грамоту с просьбой отпустить в Москву Марию Владимировну с дочерью Евдокией.

Кардинал, не откладывая, испросил разрешения у польского короля. За Марией Владимировной в Ригу выехал боярский сын Солтан Дубровский, и королева с радужными надеждами направилась в Россию.

Царь Федор хорошо принял и обласкал свою троюродную сестру. Королеве Марии дали землю, приличное ее званию содержание. У нее был свой двор, свои слуги. Борис Годунов тоже был ласков с королевой и ее дочерью.

Однако в голове могущественного правителя таились иные мысли. Вдовствующая королева и ее дочь, как ближайшие родственники бездетного царя Федора, могли считаться и ближайшими наследниками престола.

Об этом не забывал Борис Годунов.

Глава одиннадцатая. КАК ВОЛКА НИ КОРМИ, А ОН ВСЕ В ЛЕС СМОТРИТ

В большом раздумье возвращался домой Степан Гурьев от Семена Аникеевича. Он гордился доверием хозяина, понимая всю важность порученного дела. В нем проснулась прежняя привязанность к морю, захотелось еще раз выйти на корабле в поход, снова испытать тревожное чувство ответственности и радость возвращения в родной дом. Однако мелькнула мысль: имеет ли право купец Строганов самолично посылать мореходов на морской разбой? «Может быть, он выполняет царское приказание, – успокоил себя Гурьев. – Часто случалось, что Строгановы посылали своих людей в рискованные предприятия, где приходилось вступать в смертельные схватки и нести потери людьми. А потом царь благодарил их и жаловал. Но как поступить с Анфисой? Клятва перед лицом всевышнего дается не на время, а навсегда. А жена поклялась никогда со мной не расставаться. После того как она выходила меня, раненного в Молодинской битве, мы никогда не разлучались. Десять лет плавала Анфиса по студеным морям, терпела все трудности и невзгоды, никогда не жалуясь на судьбу. Год мы провели в Холмогорах и скоро два года живем в столице Строгановых. Народились дети: мальчики и девочка». Анфиса очень обрадовалась, когда Степан принял лестное предложение Семена Аникеевича стать старшим приказчиком и навсегда отказался от морских походов. И вот теперь он снова должен идти в опасное плавание.

Степан Гурьев перешел двор и постучал в дверь своего дома, поставленного у самой крепостной стены.

Отворила Анфиса. Увидев лицо мужа, она забеспокоилась:

– Что с тобой, Степан?

– Получил новый приказ от самого, – нехотя отозвался Гурьев.

– Что за приказ?

Степан все, без утайки, рассказал жене.

– Что делать, Анфиса? Если отказаться – прогонит со службы, нрав хозяина знаешь сама.

Анфиса думала недолго.

– Клятву я не забыла. В поход идем вместе. За детьми сестра присмотрит. Авось не пропадут, большие. Раз надо, значит, надо. Силы еще есть, в мореходстве мужику не уступлю.

Степан Гурьев обнял Анфису:

– Обрадовала, жена! Вдвоем мы с тобой и в море не потонем. Захочет бог, в этом году вернемся. Авось агличан в Холмогорах перехватим.

– Не предрекай, Степан, всяко бывает.

– И то правда.

– Когда ехать, Степушка?

– Завтра в полдень.

Анфиса всполошилась, откуда взялись силы и сноровка. Стала готовить теплую одежду себе и мужу. Все, что было из старых запасов, проветрила, перетряхнула. Что было необходимо из нового, тут же заказала мастерам.

– До утра время много, – успокоила она мужа, – я все соберу, а ты ложись спать. А как погрузимся в лодку, тогда я спать повалюсь… Лодка у нас готовая есть ли, Степушка? Смоленая, не течет ли?

– Хозяин повелел на холмогорском карбасе плыть, на коем Степан Плотников своего гонца послал.

– Тогда ладно. А где гонец? Его бы позвать надобно, накормить, небось хозяин не догадался.

– И то дело.

Степан Гурьев послал работника за Митрием Зюзей.

Всю ночь в домике Степана Гурьева горели свечи, раздавались голоса. Хозяин лег отдохнуть, а его жена готовилась к далекому походу.

Старший приказчик – правая рука хозяина. Деньги за службу он получал большие, будто боярин в совете: двести рублей в год. И дом был хозяйский, а в нем четыре большие горницы. Степану Гурьеву подчинялись беспрекословно все люди Строгановых, большие и малые. Он был добрый и справедливый человек, но многое во владениях именитых купцов делалось по давно заведенному порядку. И не Степану Гурьеву было его изменить. Но чем можно, он был готов помочь работному человеку, попавшему в беду. Иногда он отменял тяжелое наказание, наложенное каким-либо приказчиком, выпускал томящихся в погребах. Приказчики жаловались Семену Строганову, но он верил Степану и всегда принимал его сторону. А Степан Гурьев не забывал тяжелых испытаний, доставшихся на долю простого народа. Разгром царем Иваном деревни Федоровки всегда стоял перед его глазами.

Митрий Зюзя, накормленный и обласканный Анфисой, ушел, обещав осмотреть карбас и все подготовить к походу.

Приказчик Строгановых по солеварному делу Макар Шустов, отстояв вечернюю службу в соборной церкви, пришел на огонек в дом к Степану Гурьеву.

– Каша у нас поганая заварилась, – сказал он, оставшись наедине с хозяином. – Семен Аникеевич жену подварка Постника в свои хоромы взял, а самого Постника в темницу на чепь посадил… Гудят солевары, против Строгановых говорят, как бы чего не вышло, Степан Елисеевич, худа какого?

Степан Гурьев принял весть спокойно.

– А что может выйти, Макар Иванович? Разве против строгановской силы пойдешь? По стенам двадцать стрельцов с пищалями день и ночь ходят. Пушки стоят. А во дворе еще двести стрельцов наготове – прибегут, только свистни. Ворота дубовые железом окованы. Ежели понадобится, воевода своих людей даст. Нет, как хочешь, а к плохому у меня мыслей нет.

– Степан Елисеевич, – не унимался приказчик, – а ежели тебе с самим поговорить, – он придвинулся ближе к Степану, – рассказать ему все, как есть, может, он побережется… ей-богу, худо будет.

– Ты думаешь, я не говорил? Все сказал, сразу, как он Постника заковал. Осердился на меня старик, ногами затопал, замахнулся… Ну, отошел потом, а послушать не послушал.

– Ну, ежели так, тогда закоперщиков переловить – и в подвал, надежнее будет. Пойди доложи хозяину.

Степан Гурьев поморщился:

– Нет, Макар, не пойду я с этим к Строганову. Да и времени у меня нет. Получил приказ срочно в Холмогоры, а потом и дальше в моря студеные. Хочу я, Макар, пока в отлучке буду, тебе дела передать… Будешь ты старшим у Строгановых.

Макар Шустов обрадовался. Быть старшим у Строгановых хотя бы и на время лестно. А Степан Гурьев в студеные моря идет. Мореход, известно, может и года два и три проплавать. А за это время много воды утечет. Шустов был сердцем черств, в средствах неразборчив и на костях других мог строить свое благополучие.

– Согласен ли Семен Аникеевич, – едва сдерживая волнение, спросил приказчик, – старшим-то меня?

– Завтра пойду прощаться, спрошу… Да согласится он, – помолчав, продолжал Степан. – Уж это верно… А будешь старшим, тогда и говори с хозяином, про что знаешь.

– Ну, тогда ладно, – согласился солеварный приказчик и подумал, что завтра не поздно будет посадить на цепь всех зачинщиков.

– Послушай, Макар, про дела. Всего не перечесть, главное скажу. Завтра в полдень меня здесь не будет.

И Степан Гурьев стал рассказывать Шустову о том, куда пошли рудознатцы, откуда ждать кочи с пушным товаром, сколько и за кем записано денег, куда и какой товар надо отправить… Беседа продолжалась долго. Свеча наполовину сгорела и оплавилась.

«Лишь бы меня хозяин старшим оставил, а уж я дело из рук не выпущу, – думал Макар Шустов. – А ежели старшим буду, не всякую копейку хозяину отдавать, кое-что и к рукам прилипнет. Через десяток лет свое дело открою».

Утром Степан проснулся, едва забрезжил рассвет, и стал собирать оружие и другие вещи, необходимые в морском походе. Он достал со стены пищаль, осмотрел, почистил. Наточил боевой топор. В сундучок, обшитый тюленьей кожей, он положил две поморские костяные маточки, тетрадь со своими записями по мореходству и астролябию, пользоваться которой научил его адмирал Карстен Роде.

На скамье лежала его одежда, приготовленная еще вчера Анфисой. Степан надел толстые штаны из домашнего сукна, вязаную шерстяную куртку, обулся в мягкие бахилы. На пояс прицепил большой поморский нож, за голенище заткнул еще один, узкий и длинный.

Он не стал будить жену, знал, что она не спала всю ночь. Пожевал хлеба, запил квасом и отправился в хозяйские хоромы.

Старик хозяин уже не спал. Настроение у него было хорошее.

– Степанушка, – ласково сказал он, потирая разболевшееся колено, – ты уж и в дорогу собрался. Быстр на руку. А того не подумал, кто за хозяйскими делами станет присматривать?

– Макар Шустов доглядит, хозяин.

– Вороват Макарка, совести у него нет, – раздумчиво произнес Строганов. – Он-то давно в старшие метит, да я вот тебе поверил. Вороват, уж не знаю, как быть.

– Недолго ему старшим ходить. Ежели тебе, Семен Аникеевич, будет угодно, я после похода на свое место встану.

В кабинет вошел Никита Строганов, племянник и совладелец. Он собирался сегодня на охоту и пришел проститься с дядей.

– Никитушка, кого старшим оставим вместо Степана?

Никита Строганов не знал, что сказать, переминался с ноги на ногу. Мыслями он был в лесу, на охоте.

– Ежели Макара Шустова поставить, пока вернется Степан? Как мыслишь, Никитушка?

– Твоя воля, Семен Аникеевич, я не против.

– Ну и ладно. Скажи Макару, Степан, пусть в полдень у меня будет. Книги приказные ему передай.

– Скажу, Семен Аникеевич. – Степану вдруг вспомнился разговор с Макаром Шустовым, и он решил еще раз поговорить с хозяином о Постнике и его жене. Он долго не решался, знал хозяйский нрав.

– Семен Аникеевич, шумят работные люди, на тебя грозятся, не было бы худа, – нерешительно начал он.

– За что на меня грозиться? Будто не за что. – Семен Аникеевич грозно нахмурился.

– Чужая жена в твоих хоромах, Семен Аникеевич. А мужа ее, Постника, ты на чепь посадил.

Семен Аникеевич тяжело повернулся на кресле и звякнул в колоколец.

– Позвать ко мне Марефу! – рявкнул он слуге.

Воцарилось молчание.

Тихо отворилась дверь. В кабинет вошла красивая молодая женщина в богатой одежде. Круглолицая и белая, как молодая репка. Голову ее покрывал расшитый шелком платок, на пальце сверкали перстни.

– Ты добром у меня осталась, Марефа? – спросил Семен Аникеевич. – По своей ли воле, скажи, как на духу!

– Добром, Семен Аникеевич, осталась, по своей воле, – услышал Степан тихие слова.

Семен Строганов с торжеством посмотрел на морехода.

– К мужу вернуться хочешь?

Марефа, опустив голову, молчала.

– Ну, говори.

Баба повалилась на колени, заплакала, платок сбился на сторону.

– Убейте лучше, Семен Аникеевич!

– Ладно, Марефа, как сказал, так и будет, иди к себе.

Он подождал, пока за Марефой закроются двери.

– Ну, теперь ты знаешь, Семен. А мужа ее, Постника, я на чепь посадил за буянство. Грозился он и меня и жену свою жизни лишить… У меня в подвалах не один десяток ворья сидит, – продолжал он, видя, что Степан молчит. – И на чепь буду сажать и плетьми сечь, все, что похочу, буду делать. Ежели мне на каждого солевара правду в Москве искать, ни времени, ни денег не станет. На своей земле я хозяин.

Степан Гурьев видел, что хозяин не прав. Он был целиком на стороне Постника и сразу возненавидел Марефу. Он понимал, что баба польстилась на деньги, на богатство Семена Аникеевича. Отвергнув ее от мужа, он нарушил божеский закон, совершил большой грех. Степан не признавал права Строгановых чинить суд и расправу на своих землях. Что возможно царю, не позволено купцу, думал Степан.

– Ну, что скажешь? – спросил купец у совладельца.

– Ты всегда прав, дядя.

– То-то.

Семен Аникеевич поцеловал и перекрестил на прощание племянника и Степана, отпустил их, взял в руки Библию и принялся было за чтение. Но в голову вдруг пришел казачий атаман Ермак Тимофеевич. Вспомнил то время, когда царские люди взяли в обхват его вольницу на Волге, и, может быть, не уберечь бы Ермаку своей буйной головы, не случись поблизости Семена Аникеевича.

Купец улыбнулся, вспомнив памятную встречу на Волге.

«Поворачивай на Каму-реку, Ермак Тимофеевич, одолевает нас сибирский хан Кучумка, – сказал тогда Семен Аникеевич, – жизни от него не стало. Выручи, иди к нам на службу…»

Не сразу согласился Ермак Тимофеевич. Гордый был человек, никому служить не хотел. Однако пошел, деваться-то ему некуда. Повернул свои челны да росшивы на Каму. В строгановских вотчинах набрался он свежей силы. Людишек ему купцы дали, одежды, пушчонок, пороху, харчей достаточно.

Осмотрелся Ермак Тимофеевич, рассудил, что не так страшен черт, как его попы малюют, и двинул свою вольницу на сибирского хана.

Мало кого в своей жизни уважал Семен Аникеевич, а казачьего атамана Ермака уважал крепко. Прошло пять лет, как убили в бою атамана, а все помнит купец его последние слова перед походом: «Не забывай, Семен Аникеевич, людишек малых, все мы перед богом равны. А будешь обижать – заступлюсь. Не за тебя воевать иду, а за землю русскую».

Вот бы кого на аглицких купцов напустить, небось не пожалел бы, подумал Строганов. Перед его мысленным взором возник огромный воин в кольчуге и островерхом шлеме.

* * *

Ветер раздвинул тучи, показалось солнце, перестал накрапывать дождь. Светлые лучи осветили купол Воскресенской церкви, что на Троицкой стороне.

В этот час пусто на соборной площади. Несколько пьяных мужиков, оборванных и грязных, валялись возле харчевни. На торгу у лавок толкались бабы. Из высокого бревенчатого амбара, стоявшего у самого берега многоводной Вычегды, ярыжки носили по крутым сходням мешки с солью в плоскодонные лодьи.

По соседству с церковью высились хоромы воеводы, стояли дворы приказных людей, дворы церковников, зелейный погреб, ямской двор.

У воеводских хором прохаживался вооруженный стрелец в лихо заломленной барашковой шапке.

Напротив воеводских хором на Никольской восточной стороне красовался строгановский дворец. Никольскую сторону, кроме крепостных стен Строгановых, отделяла от восточной Троицкой небольшая речушка Солониха.

Время близилось к полудню. На шатком деревянном мосту через реку Солониху показался огромный Васька Чуга. Шел он медленно, не торопясь. Под его грузным телом прогибались доски. Посреди моста остановился и стал смотреть на мутную воду.

Из кузниц, стоявших на реке, доносились звонкие удары молота и покрикивания мастеров.

Сойдя на Троицкую сторону, Васька Чуга направился к соборной церкви. Пройдя мимо слепой старухи, сидевшей на паперти с протянутой рукой, мореход вошел в пустую церковь. Два мужика в лаптях и серых армяках отбивали поклоны перед иконами святых. Пономарь Кондрат, кривой на один глаз мужик, забрался на стремянку и зажигал от свечи красную лампадку перед иконостасом.

«В самый раз, время», – подумал Васька Чуга, бросился вон из церкви и ухватил веревку самого большого колокола.

Могучий стон главного церковного колокола разнесся по Сольвычегодску. Удары частые, сильные. Набат. Этот звон знаком с пеленок каждому русскому человеку. Никто не может остаться к нему равнодушным. Набат призывает людей при пожаре, при наводнении, когда близок враг и надо дать ему отпор. Словом, набатный звон зовет людей выйти из домов, объединить свои силы. При набате никто не теряет и минуты, всякий знает, что опоздание может обернуться смертью.

На пятом ударе тяжелого колокола на площади появились люди. Они бежали со всех концов посада. Бежали солевары из многочисленных варниц, работные люди с соляных труб, кузнецы, торговцы закрывали свои лавки. Посадские бежали кто с чем – с топорами, рогатинами, с кольями.

Васька Чуга видел, как Вознесенский протопоп выбежал из дверей дома и, подобрав рясу, помчался во весь дух к собору.

Во Введенском монастыре, расположенном поблизости, тоже ударили в набат. На Никольской стороне загудел колокол Благовещенского собора.

Забили тревогу и в других церквах Сольвычегодска. Народ на площади все прибывал и прибывал.

– Пошто звонят? – спрашивали горожане друг у друга.

– Сполох.

– Пожар!

– Татарва подходит.

– Пожар!

– Кучум!

– Где горит?

Голоса раздавались со всех сторон.

На телегу, стоявшую у церкви с поднятыми кверху оглоблями, взобрался качальщик рассололивных труб Федор Мошкин.

– Братцы! – Он обождал, пока поутихнет. – Братцы! На строгановском дворе правеж. Самочинный. Людей до смерти забивают. В темницах наши товарищи на чепях сидят!

Это было неожиданно, толпа молчала.

– На строгановский двор! Айда, ребята, своих выручать! – произнес чей-то басовитый, спокойный голос.

– Строгановские приказчики нас всех перепорют! – раздалось с другого конца.

– Не по закону творят. Люди в темницах сидят года по три и четыре и умирают от кнутяных побоев и от голоду и дыму.

– Варничные строгановские люди убиваются в поленницах, мрут от духа соляного, горят в печах, вваливаются в колодцы… И нет у Строгановых милости ко вдовам, детям и увечным! – выкрикивал однорукий солевар.

– У Сергухи Постника, – закричал с телеги Федор Мошкин, – старый хозяин жену свел, у себя в хоромах держит!

В толпе зароптали, стали поносить купцов Строгановых черным словом. Со всех сторон люди продолжали прибывать. Прибежали плотовщики и судостроители с топорами, кузнецы с дальних кузниц в кожаных фартуках.

Некоторые косились на воеводские хоромы. Но там все было тихо. Вооруженный стрелец, ходивший у ворот, с перепугу забрался во двор и закрыл калитку.

– Воеводы нет, он вчера выехал вместе с дружиной беглых ловить! – крикнул Федька Мошкин, усмотрев, что посадские поглядывают на воеводский дом.

– За мной, ребятки! За мной! – рыкнул звероподобный Васька Чуга, появившись у моста через Солониху. – К Строгановым, своих выручать!

Толпа колыхнулась и бросилась за Васькой.

У ворот строгановского города люди остановились. Тяжелые ворота были заперты наглухо. На стенах кучились вооруженные люди.

Началась перебранка.

– Открывай ворота! – кричали посадские.

– Собаки строгановские!

– Не подходи, из пушек будем стрелять! – отвечали с крепостных стен.

– Рвань кабацкая!

– Жуки навозные!

В это время толпа ворвалась во двор приказной избы. Там стояла пушка, лежали ядра. Пушку дружно покатили к воротам строгановского острога. Васька Чуга с товарищами взломали замок зелейного погреба и принялись выносить порох.

Пушку поставили против ворот строгановского города, укрыв ее за каменной церковью. Прозвучал первый выстрел. Ядро ударило в дубовые доски, полетели щепки. Ворота стояли крепко. Десятый выстрел проломил дубовые доски. К этому времени плотники сделали деревянные щиты и под их укрытием топорами разрушили ворота начисто. На дворе толпу встретили вооруженные слуги. Раздались пищальные выстрелы. Но толпа смяла, растоптала слуг и, словно полноводная река, устремилась в хоромы.

В строгановском доме пусто. Дворовые, видя грозную силу, попрятались по углам. Женщины и Никита Строганов ушли по тайному ходу в подвалы Благовещенского собора, где хранилось самое ценное имущество Строгановых.

Впереди разъяренной, орущей толпы бежал, размахивая дубиной, Васька Чуга.

– Ребята! – крикнул он, увидев, что сени наполнились народом. Мореход обернулся и поднял кверху руки. – Закрой двери, пусть остатние на дворе обождут, а вы – за мной.

Повинуясь своему вожаку, толпа с воплями и руганью бежала по пустым горницам, увешанным иконами. Миновали огромную столовую с длинным дубовым столом, еще две-три горницы…

Васька Чуга остановился перед закрытой дверью. Он поднажал плечом, дверь распахнулась.

Посреди кабинета на ковре из шкур белого медведя стоял, опираясь на посох, Семен Аникеевич Строганов. Упрямый и твердый человек, он не захотел спасаться бегством, как остальные, надеясь на свое могущество и знатность.

Крики и ругань стихли. Слышалось только тяжелое дыхание людей.

– Мы к тебе, хозяин, – пробасил Васька Чуга.

Семен Аникеевич, грозно сдвинув брови, молчал.

Окна в кабинете большие. Солнечные лучи ярко освещали рваных, грязных людей, стоявших на одном конце ковра из белых медведей.

– Пошто Сережку Постника на чепь посадил? – крикнул кто-то из задних рядов. – Пошто над работными людьми измываешься?

– Ослобони Сережку, не то худо будет, – спокойно сказал стоявший рядом с Васькой Чугой Тимоха-подварок. – И жонку Марефу отпусти.

– Нам от твоих людей жестокость великая!.. Греховодник!.. Злодей!.. Убивец!.. – закричали в толпе.

– Тише, сволочь! – поднял руку Строганов. – Теперь меня послушайте. Мое слово не в одной цене с вашими ходит… Вон из моего дома! – вдруг бешено закричал купец. – Вон, вон! – Он поднял посох и ударил острым концом Тимоху-подварка в грудь.

Тимоха вскрикнул и, прижав руку к груди, рухнул наземь.

Васька Чуга взъярился, махнул дубиной и расшиб голову Семену Аникеевичу. Купец молча упал на ковер.

Толпа ахнула. В этот миг маленькие воротца часов, стоявших на хозяйском столе, открылись, выскочила птичка и прокуковала двенадцать раз.

На ковре из белых медведей проступили красные пятна. Кровь отрезвила работных людей. Убивать купца Строганова не входило в намерения мятежников. Каждый понимал, что теперь его ждет суровая расправа.

Уходить, немедленно уходить из строгановских хором. Спасать свою жизнь в чужих местах, где не достанут руки купцов Строгановых и царских воевод.

Толпа медленно и тихо пятилась назад, унося с собой раненого Тимоху-подварка.

В огромном кабинете Строганова остался только мертвый хозяин. Он лежал на белом ковре, раскинув руки, подобрав под себя больную ногу.

Снова забили в набат. Горели строгановские амбары на Никольской стороне. Ветер разносил удушливые клубы дыма, раздувал жаркое пламя пожара.

Глава двенадцатая. БОГУ МОЛИСЬ, А К БЕРЕГУ ГРЕБИСЬ

Река и море образовали здесь глубокий ковш с узким входом. Берег был песчаный, низкий, поросший кустарником и травой. На юг тянулись болотистые, худосочные земли, на север лежало Студеное море.

На берегу ковша стоял православный Никольский монастырь, окруженный ветхой острожной стеной. И ворота ветхие покрыты тесом, над воротами – Спасов образ. Кресты на церкви деревянные, потемневшие от времени. И сама церковь деревянная, с трапезною и келарьскою. Возле церкви – звонница на трех столбах, на ней – шесть колоколов, один благовестный.

Место было удобное. Сильное течение отжимало в зимнее время лед от южного морского берега, и вдоль него тянулась широкая полоса чистой воды и слабого тонкого льда. Зверобои, возвращавшиеся после наледного тюленьего промысла, умели добираться по разводьям к южному берегу. Выйдя на чистую воду в любом месте, нетрудно приплыть к монастырю.

В прежние времена святые отцы держали свои промысловые артели из приписанных к монастырю крестьян. И рыбные промыслы были: на южном берегу две тони да на зимнем четыре, ловили семгу. И на тех тонях рыбачили монастырские работники.

От монастыря по протокам и рукавам летом судоходный путь к Пур-Наволоку, где недавно построили Архангельский город Холмогоры. А зимой по льду к Холмогорам проходила хорошая санная дорога.

В середине XVI века корабли английских мореходов ветрами и течением занесло к Никольскому устью, к древнему монастырю. Отсюда купец Ченслер выехал сначала в Холмогоры, а затем в Москву по вызову царя Ивана Грозного. Русский царь позволил англичанам построить вблизи монастыря свои склады и дом. Здесь загружались английские корабли. В Холмогоры товары доставлялись на русских барках и лодьях.

После постройки в Архангельске гостиного двора для иноземных гостей англичане продолжали пользоваться своими постройками у Никольского монастыря. Главные склады и жилой дом англичане держали на зеленом островке площадью в несколько десятков десятин. Островок густо покрывали кусты дикого шиповника, белого и розового. Летом одуряющий запах цветов насыщал воздух далеко вокруг. Англичане называли этот островок «Розовым»…

В ковше у бревенчатой пристани стояли большие кочи, недавно купленные Богданом Лучковым. От складов к пристани по удобным широким мосткам сновали мореходы, перенося на кочи припасы, необходимые для плавания по ледовым морям, и товары для обмена за меха соболей, белок и лисиц.

Среди товаров, предназначенных для обмена, находились маленькие металлические зеркала, гребни и роговые иголки, ножи, бусы, вино, гвозди и даже мармелад в маленьких красивых коробках. Были склянки с духами, которыми предписывалось английским купцам опрыскивать для приятности местных жителей, когда они поднимутся на борт.

Алешка Демичев привез из Холмогор два десятка знакомых мореходов, соблазнив их двойным жалованьем. Богдан Лучков взял с них страшную клятву хранить все в тайне и назначил отход в море через неделю.

Семь дней прошло в заботах и трудах. Дальний морской поход не любит торопливости. Все надо вспомнить, все предусмотреть. Забудешь что-нибудь – в море или в тундре не купишь.

Сегодня день солнечный, теплый. Серебристое море до самого горизонта лежало спокойное, гладкое, без единой морщинки. В заливчике ныряли утки, низко летали над водой горластые чайки… Приехавшие из Пустозера обросшие волосами мужики, братья Мясные, взявшиеся за пятьдесят рублей провести морем кочи, ловили удочками для забавы рыбу.

С Розового острова через протоку к монастырю перекинут узенький мосток, и все, что делалось возле монастыря, было хорошо отсюда видно.

Два старца в черных неопрятных одеждах пронесли ушат с водой, качаясь от слабости. Они шли медленно, положив на плечи шест с висевшим на нем ушатом.

Из монастырского двора доносился приятный запах только что выпеченного ржаного хлеба. Старец Никифор, монастырский пекарь, третий день пек хлеб для мореходов в запас, на долгие дни плавания. Хлеб резали и сушили сухари. Ему помогали два рослых холмогорца.

Опьяняющие запахи соленого моря, рыбы, водорослей и дикого шиповника окружали со всех сторон мореходов. Но они с наслаждением вдыхали древний дух ржаного хлеба. Он напоминал им родной дом, детишек, жен. На долгие месяцы собирались покинуть они все близкое сердцу.

Неуютным, серым и темным казался в этот день старый монастырь. Когда-то, в прежние времена, он был богатым и многолюдным. Но еще в прошлом столетии его разграбили нагрянувшие сюда шведы. Монастырь не смог подняться и снова разбогатеть. Из семидесяти иноков, населявших его в прошлом веке, осталось всего несколько человек, поддерживавших свое существование за счет добровольных пожертвований мореходов, отправлявшихся в море с Летнего берега.

Монастырские крестьяне убегали из деревень, и старцы писали слезные жалобы царю с просьбой возвратить беглецов. Осталась одна деревенька, где жили монастырские половники, государственные крестьяне, и ту монастырскую землю пахали исполу: хлеб и сено делили пополам – в монастырь половина и себе половина. Однако монахам того хлеба не хватало, даже с изрядной долей древесной коры.

Зверобойные артели, выходившие на зимний промысел, всегда заказывали монахам молебны, выпрашивая у бога сохранить себе жизнь и послать удачу. Но и это были жалкие крохи. Обитавшие на Розовом острове англичане пытались помочь монахам милостыней, но старцы держали себя гордо и милостыню от иноземцев не принимали. Монастырский иконописец намалевал на церковной стене большую картину Страшного суда. На той картине дьяволы, предававшие грешников адским мукам, были изображены в одежде англичан. Купцам не понравилась вольность иконописца, и они жаловались на монастырь царю Ивану Грозному. Однако картина на церковной стене осталась. Трудно сказать, чем кормились монахи. Во дворе за острогом они возделывали огород, несколько грядок капусты, моркови, репы. Ловили в заливчике рыбу. Жили тихо, незаметно.

Ровно в полдень ударил монастырский колокол. Богдан Лучков, прислушавшись к унылому звону, догадался, что в монастыре кто-то умер.

– Схожу к монасям, – сказал он Алешке Демичеву, – посмотрю, что у них деется.

И Лучков направился к монастырским воротам. Калитка оказалась открытой. Он снял шапку и по едва заметной тропинке направился к церкви. Монахи насадили во дворе елочек и березок, зеленела трава. Богдан Лучков сделал несколько шагов, вышел на монастырские зады и увидел обветшавшую избу. Покосившаяся дверь открыта и держалась на одной петле. В избе Лучков увидел медный квасной котел мерою восемнадцать ушатов, два квасных деревянных чана. Все покрыто плесенью и пылью. Пауки по углам навесили свое прядево. По всему видно, что здесь кваса давно не варили.

В монастырской стене Богдан заметил маленькую калитку. У калитки стояла ветряная мельница, ее крылья привязаны к вбитым в землю кольям. Направо виднелся конюшенный двор с избой и сенями, огражденный высоким забором. И конюшня, и мельница, и изба – все ветхое, брошенное. Богдану Лучкову от монастырского запустения стало не по себе, и он повернул к церкви.

Снова войдя внутрь монастырских стен, Лучков увидел два древних креста, стоявшие рядом. Прочитав надпись, он узнал, что здесь похоронены два сына знаменитой новгородской горожанки прошлого века Марфы Посадницы. Они затонули в море недалеко от сих мест. А здесь, где стоит монастырь, через несколько дней море выбросило их тела на берег. Марфа Посадница поставила на гробах своих сыновей Никольскую обитель и помогала ей богатыми вкладами.

Никольская церковь была маленькая, бревенчатая. Построена по древнему образцу с большой трапезной, приделом и алтарем.

Войдя в нее, Богдан Лучков не сразу понял, что происходит. А приглядевшись, испугался. Посредине церкви стоял гроб, выдолбленный из дубовой колоды.

Монахи, одетые во все черное, держали на руках мертвого игумена с желтым, худым лицом, перепеленатого кусками черного полотна. Читая молитву, они медленно обносили схимника вокруг гроба. Три монаха помоложе с оплывшими восковыми свечами шли рядом с усопшим.

В руках покойника дымилось кадило. Старец с длинной, до пояса, седой бородой, придерживая кадило в руке усопшего, размахивал им, позвякивая серебряными цепочками.

Богдану Лучкову показалось, что мертвец сам окуривает свое последнее жилище. Звяканье цепочек тоской отзывалось в сердце Богдана. Он не мог справиться с дрожью, вдруг обуявшей его.

– Спаси, господи, меня, грешного… Вот страсти какие! – Часто крестясь, он пятился и пятился к двери, пока не вышел из церкви.

Старцы и не взглянули на Лучкова. Распевая заупокойные молитвы, они продолжали свое шествие. Сладкий дух ладана, курившегося из кадильницы, наполнял церковь синим дымом и приятно дурманил голову.

Выйдя за монастырские ворота, Богдан Лучков стал думать о смерти. Глядя на спокойное море, он перебирал в уме прежние дни и годы. «Где придется сложить свои кости? – думал он. – Хорошо умереть на своей постели, когда вокруг тебя друзья, жена, дети. А ежели мне назначено принять смерть где-нибудь среди снегов, на холодной земле, где, помирая, и согреться не найдешь чем… Церковь у них холодная али топить нечем, – зябко повел плечами Богдан, вспомнив похоронное действо. – Пожертвую старцам на дрова, пусть молятся за нас, грешных…» Яко прядет час и ныне есть, егда мертвыи услышат глас сына божия и, услышавши, оживут «, – неожиданно вспомнил он строки из Евангелия.

Созвучный его мыслям, доносился печальный перезвон с древней звонницы.

– Господине, – услышал Богдан Лучков тихий голос. Возле него стоял старец с длинной бородою, недавно поддерживавший кадило в руке покойника. – Господине, бедные монахи просят тебя на помины усопшего игумена.

– Хорошо, – поколебавшись, ответил Лучков и, пощупав, есть ли деньги в кошеле, пошел за монахом.

Шел он нехотя. Как хорошо на солнышке в ясный день! По синему небу медленно плыли белые кружевные облака. По-прежнему тихо плескалось серебряное море. Кричали чайки. Доносились живые, бодрые голоса мореходов, возившихся у кораблей. Кружил голову сильный, одуряющий запах шиповника.

В трапезной за столом сидели одиннадцать старцев. Стол был неровный, выщербленный временем. Еда на столе бедная: отварная треска, морковка, репа. Хлеба не видно. Перед каждым лежала освященная сухая просфора.

Монахи хорошо говорили о покойнике. Игумен был строг, но справедлив. До монашества он мореходствовал. Будучи игуменом, ходил на зверобойный морской промысел, удачливо добывал зверя и на вырученные деньги от продажи шкур и сала покупал хлеб, мед и все остальное.

– Конец нам пришел, – сокрушались монахи. – Ежели мореходы не помогут, все голодной смертью помрем. Стары стали, немощны…

– Кто теперь игумен? – спросил Богдан Лучков и стал выбирать копейки из кошеля.

– Меня перед смертью поставил отец Варлаам, – ответил старец с длинной бородой. – И братья против меня не говорили.

– Да, уж больше некому, – поддержал кто-то.

– Вот вам, святые отцы. – Богдан выложил на стол кучку серебряных денег. – Живите и бога молите за нас.

– Молиться будем, – сказал игумен, – одначе дойдут ли до престола всевышнего наши молитвы?

– Почему не дойдут? – удивился Лучков.

Вновь поставленный игумен оглядел свою братию, словно спрашивая, говорить или нет.

– Открыл нам перед смертью отец Варлаам про твоих мореходов неладное, – решился он. – Говорил, будто не от льдов и морской волны погибнут некоторые, но будут наказаны за тяжкий обман и воровство. А путь ваш ото льдов будет чист.

– Вона как, – раздумчиво протянул Лучков. Он еще пошарил в кошельке и положил на стол новую горку денег. – Творите молитвы за нас, грешных. Имена на бумагу запишу. Грамоту разумеет ли кто?

– Все мы грамотные, – сказал игумен, – молиться за вас будем каждый день и просить у бога для вас удачи. Возьми мое благословение – икону святого Николая, покровителя всех мореходов. Древняя икона, Марфы Посадницы вклад.

Лучков поблагодарил за икону, обещал монахам оставить несколько мешков ржаной муки и ушел со смущенной душой.

На следующий день все, кто собирался в поход, были в сборе. Из Архангельска приехал англичанин Джон Браун и привез с собой своего друга, купца Ричарда Ингрема. Английские купцы решили плыть на разных кочах. На носу и на корме своих кораблей они поставили медные пушки, стрелявшие пятифунтовыми ядрами.

Англичане посоветовались с Богданом Лучковым и назначили кормщиками пустозерцев Никандра Мясного и Фому Мясного. Братья-близнецы были крепкие мужики с красными лицами, заросшими до глаз бородами, скуластые, с маленькими приплюснутыми носами.

Тяжело груженные корабли низко сидели в воде. Богдан Лучков долго наставлял кормщиков, как вести себя при всяких случайностях плавания. Кормщики слушали и посмеивались. Богдан Лучков мореходом не был и впервые увидел море неделю назад у Никольского монастыря. Но уж такова человеческая натура: если ты чином выше, значит, и голова у тебя умнее, значит, и учить можешь всех, кто пониже тебя.

Остался один нерешенный вопрос: по какому пути должны направить свой бег кочи. Спорили недолго. Кормщики считали, что грузные кочи перетаскивать через Канинский волок долго и тяжело. Слишком много груза, слишком тяжелые кочи. А с другой стороны, пустозерцы утверждали, что ветра в это время должны быть благоприятными для морского плавания. Решили идти Студеным морем на север и у Канина Носа сворачивать на юго-восток. Спуститься южнее острова Колгуева и, пройдя его, идти на восток к острову Вайгачу. Дальше плыть кочам, как укажут кормщики, по безопасному пути во льдах, для отыскания островов, пригодных под становище.

В день отхода на берегу было пустынно. Монахи маленькой черной кучкой стояли на берегу. Поход был тайный. Кроме двух англичан и старцев, никто не провожал корабли в дальнее плавание.

Выйдя с отливом из ковша, мореходы еще долго слышали печальный звон монастырских колоколов, а попутный ветер доносил запах цветущего шиповника.

На пятый день пути ветер переменился, и вместо шелоника задул побережник. Как бы сейчас хорошо с этим ветром идти на восток, да беда – Канин Нос загораживал дорогу. Еще бы день, и лодьи, обогнув низменный мыс, вырвались на свободу. Но теперь дело оборачивалось иначе. Лодьи едва двигались вперед, зато их быстро сносило на берег. Когда глубины стали совсем малы, а каменистые мели близки, кормщик заглавного коча Никандр Мясной стал на якорь. За ним отдал якорь и второй коч… Что только ни делали кормщики – бросали в воду заговоренное птичье перо, свистели, призывая попутный ветер, и с передней и с задней мачты, – ничего не помогало.

Непрерывными рядами двигались с северо-запада зеленые волны, качая стоявшие на якорях кочи, и, казалось, не будет им конца. На четвертый день ветер стал стихать. Ночью ветра совсем не стало. В воздухе потеплело, в тучах образовались разрывы. Показалось полуночное солнце. Низкие берега, окрашенные в лиловый цвет, тонули в белесом море. У горизонта море загорелось, отражая огненно-багровое небо.

– Батюшко, припади! – молили кормщики ветер.

Под утро, к радости мореходов, снова задул попутный ветер. Море покрылось мелкой рябью, ожило. Ветер нерешительно шевелил парусину то с одной, то с другой стороны. На кочах закрепили паруса и тронулись в путь. Но недолго пришлось радоваться. Ветер опять изменился и теперь задул от северо-востока. Всем было досадно. Канин Нос совсем близко. Отчетливо виднелись на нем многочисленные кресты, поставленные мореходами в память своего спасения. Много крестов поставили зверобои, спасшиеся от смертельного выноса в океан. Плавучие льды вместе со зверобоями и их промыслом часто выносило далеко на север, и люди находили там свою смерть.

Простояли у самого мыса еще три дня. Съехали на берег за плавником для поварни. Наконец ветер снова задул от юго-запада, и кочи, обойдя Канин Нос, повернули на восток.

За мысом Канин Нос начиналась морская дорога, проторенная многими русскими мореходами. Мангазейские пушные богатства издавна притягивали к себе отважных и предприимчивых. Драгоценный соболиный мех, удобный для перевозок, был главной приманкой, за которой дальше и дальше на восток шли торговые и промышленные люди.

Из Поморья по мангазейскому морскому ходу шли промышленники за моржами и заморной моржовой костью, собираемой в изобилии по берегам Новой Земли и других островов Студеного моря.

В златокипящую царскую вотчину Мангазею и дальше на восток шли беглые крестьяне из разных сторон русской земли, спасаясь от непосильных податей и рабства. Шел разбойный воровской люд, спасаясь от твердой руки царских воевод.

Многие обогащались. Многие гибли во льдах и на крутой волне, оставались лежать в могилах на далеких необитаемых островах и землях.

Глава тринадцатая. УЖ ЕЖЕЛИ ТЕБЕ ОН УГОДЕН, ТО МНЕ И ПОДАВНО

На рассвете ливневый дождь затопил многие улицы Москвы. Перепуганные горожане закутывали головы одеялами, стараясь не слышать громовых раскатов, боялись пошевелиться в кроватях.

Однако к солнечному восходу гроза миновала, тучи рассеялись. Как обычно, царь Федор проснулся ровно в четыре часа утра и долго лежал, рассматривая драгоценные ризы на многочисленных иконах.

Царская спальня скорей походила на часовню. Все стены увешаны иконами до самого потолка. Перед каждой иконой горит лампадка. На потолке изображены светлые ангелы в человеческий рост, с распростертыми крыльями.

Царь Федор разбудил слуг. Его умыли, одели, посадили на золоченое кресло у постели, и он стал дожидаться своего духовника, отца Феоктиста. Добродушная улыбка не покидала его лица, он походил скорее на скромного инока, чем на царя.

– Зажгите свечи, зажгите свечи, – слышался тихий голос Федора, – все свечи зажгите.

Слуги выполнили царское повеление.

Сотни свечей засветились у икон царской спальни. Глядя на огоньки, царь Федор то смеялся, то плакал, утирая слезы пальцами.

– Во имя отца и сына и святого духа, – послышался густой голос. – С добрым днем тебя, государь. Здравствовать тебе многие лета.

В дверях возник тучный отец Феоктист. Из-за необъятных риз духовника выглядывал, словно мышонок, молоденький служка.

Царь Федор облобызал принесенную духовником икону святого, который праздновался в этот день, приложился к кресту.

– Пойдем, отче, к Оринке, – сказал он, потянув духовника за рукав. – Скучно ей без меня.

Вместе с Феоктистом они вышли из царской спальни.

Царица Орина ждала мужа в своих хоромах.

– Оринушка, милая!

– Что, великий государь?

– Ноженьки всю ночь болели, – стал жаловаться царь, – моченьки не было!

– Бедный мой, родной мой! – Царица обняла, поцеловала мужа.

Вместе они стали на колени и принялись за молитвы.

– Время к заутрене, – напомнил духовник.

У выхода из дворца царя ждали несколько человек разного звания. Челобитники упали на колени, держа в руках грамоты.

– Великий государь, помилуй, прими!

– Нет, нет! – замахал руками царь Федор, раскрыв большие, навыкате глаза. – Не докучайте мне своим челобитьем, идите бить челом большому боярину Борису Годунову. Дано ему от меня всякую расправу чинить и казнить по вине и миловать. А мне бы отнюдь ни о чем докуки не было. И впредь мне не докучайте! – Царь говорил невнятно, разбрызгивая слюни.

Телохранители расчистили дорогу царю, и он прошел в церковь.

– Вишь, как научил, – толкнул в бок Ивана Петровича Шуйского, сопровождавшего царя, двоюродный брат Андрей, – скоро без Бориски и шагу шагнуть не посмеем.

– Так, так, дело говоришь, – вымолвил Иван Петрович. – Отклонил уши свои от божественного писания Бориска, аки сатана, царской власти восхотел.

Двоюродные братья посмотрели друг на друга и замолчали. Из Успенского собора царь Федор ходил в Архангельский для поклонения гробницам отцов и дедов, а потом через красное крыльцо возвратился во дворец и уселся в кресло, стоявшее на возвышении в большой палате. Его обступили ближние люди и десятка два монахов, которых царь любил, жаловал и прислушивался к их словам. Собравшиеся целовали царскую руку и поздравляли с добрым днем. Служебных разговоров, огорчавших Федора Ивановича, никто не поднимал.

В девять часов царь снова шел в церковь. В одиннадцать обедал, жадно поедая и рыбу, и мясо, и пряные приправы, и пироги – все, что приносилось на стол. Однако постных дней он не нарушал никогда.

Когда приносили жаркое, царь Федор преображался. Глаза его сверкали, на лице играла улыбка, он причмокивал, протягивая руки к мясу, словно ребенок. В обычный день число блюд – печеных, жареных, похлебок – доходило до семидесяти.

Царь часто требовал квасу или сладкого малинового напитка. Слуги доставали его из медного чана со льдом, стоявшего в углу горницы.

После обеда, едва двигаясь от тяжести, царь Федор приковылял к постели и несколько часов спал мертвым сном. Из спальни раздавался его громкий, всхлипывающий храп.

Проснувшись, царь снова шел в церковь к вечерне, а после службы ждал ужина в спальне царицы Орины.

Орина была единственным близким человеком, понимавшим царя Федора. Она приспособилась к его маленькому, слабому уму, едва воспринимавшему самые простые вещи. Орина разбирала его невнятную речь. Когда царь волновался, он говорил совсем неразборчиво. Кроме жены, у него не было привязанности. У нее в опочивальне он хранил свои драгоценности – кипарисовый сундучок со всякими дорогими ему мелочами. В сундучке спрятаны огарки свечей, горевших у святых икон, засохшие просфирки, склянки со святой водой, озубки – кусочки хлеба со следами зубов знаменитых отшельников и святых.

– Посмотри, Оринушка, – царь тронул пальцем тряпочку, – здесь завернут волосок из бороды Иоанна Крестителя. Сию святыню мне из Царьграда привезли в подарок.

Орина взяла в руки тряпочку, поглядела, поцеловала ее.

– Это, – продолжал царь, – частица от креста господнего. От того креста, на коем распят наш боженька. – На глазах у царя выступили слезы. – А вот колючка от тернового венца. Надо всем быть праведными во имя его. Надо быть чистыми…

– Как же быть праведными, чистыми?

– Молиться надо денно и нощно… Вот, возьми, – царь вынул из сундучка сандаловые четки, – свершай по ним первое время три тысячи молитв каждый день. Сядь безмолвно и уединенно, приклони голову, закрой глаза, дыши тихо, воображением смотри внутрь сердца и говори с каждым вздохом:» Господи Иисусе Христе, помилуй мя «. Сие есть Иисусова молитва, Оринушка. Я вот беспрестанно творю Иисусову молитву, она мне драгоценнее и слаще всего на свете. Когда мне холодно, я тверже творю молитву, и мне делается теплее. Если захочу есть не вовремя, чаще призываю имя Иисуса Христа и забуду про пищу. – Федор потер свой морщинистый лоб. – Когда сделаюсь болен, начнется ломота в спине и ногах, стану внимать молитве и боли не слышу. И сделается если мне обидно, я только вспомню, как насладительна Иисусова молитва, и все пройдет. Утешно мне, нет у меня ни о чем заботы, только одного и хочется – беспрестанно творить молитву, и тогда мне бывает очень весело… Бог знает, что со мною делается…

Царь заволновался, слова его сделались совсем непонятными. Как ни старалась Орина, ничего больше понять не могла.

– Милый муж мой и царь, – Орина стала гладить голову Федора, – успокойся. Разве только Иисусова молитва тебе сладка? Разве я, твоя жена, прискучила тебе?

– Нет, нет, Оринушка, милая, ты одна у меня, с тобой всегда хорошо, ты сладка мне и приятна… Но хочу, чтобы и ты молитву Иисусову многократно творила и от той молитвы тебе тоже сладко было.

– А разве скоморохи да шуты тебе не хороши? – допытывалась Орина.

– Грешен, люблю скоморошьи потехи, песни да пляски… Однако молитву Иисусову люблю паче всего.

Темнело. Во дворце зажигали свечи. Царь Федор и царица Орина готовились ко сну. Став на колени у иконы пресвятые богородицы, они отбивали поклоны и вслух читали молитву.

На следующий день царь проснулся в хорошем расположении духа и приказал устроить медвежью забаву.

С утра на высоком помосте слуги готовили царское место. Псари привезли шесть тяжелых клеток с голодными медведями. Каждую клетку везли на особой телеге две лошади. К назначенному времени вокруг поля, огражденного глубоким рвом, собралась придворная знать, стрельцы в синих, красных и желтых кафтанах и множество простого народа.

Царь Федор Иванович, окруженный телохранителями и ближайшими людьми, прихрамывая, взошел на помост. Поклонившись на все стороны народу, он уселся в мягкое кресло. На опухшем лице царя играла улыбка. Он любил медвежью забаву, знал всех медведей, сидевших в клетках, каждому дал имя и часто ходил к ним и милостиво кормил из своих рук медовыми колобками.

Рядом встал, положив руку на спину царского кресла, правитель Борис Годунов. Чуть поодаль высились огромного роста телохранители, вооруженные топорами.

Окольничий, приставленный ведать медвежьими играми, в нарядном кафтане, расшитом золотом, подбежал к царю и, кланяясь, сказал:

– Прикажешь, государь, зачинать потеху?

– Зачинайте. – И царь три раза широко перекрестился.

Окольничий вынул из-за рукава расшитый птицами и зверями платок и подержал его над головой.

– Сначала пустите моего Колдуна, – раздался тонкий голос царя, – а уж вслед ему Лешака. – И царь снова перекрестился.

Зверь вышел из клетки не сразу. Сначала он высунул голову и долго смотрел на собравшихся людей. Потом нерешительно ступил на землю.

В это время на поле вошел рослый худой мужик с рогатиной и без шапки. Волосы он перевязал тонким ремешком. Кафтан на нем из домашнего прядева. Судя по одежде, это был приказчик от торговых рядов либо ремесленник.

Стрельцы, стоявшие вокруг поля, убрали мостки через ров. Человек и зверь остались друг против друга. Колдун не хотел нападать на человека. Он снова забрался в клетку и, высунув голову, скалил зубы.

Из толпы, собравшейся смотреть медвежьи забавы, послышались свист и выкрики.

Мужик, сжав в руке рогатину, твердо вышагивая, двинулся к клетке. В толпе узнали его.

– Матюха! – закричал кто-то.

– Матюха Калашник!

– Держись, Матюха.

Матюха Калашник приветливо помахал толпе рукой. Подойдя к клетке, он постучал по ней древком. В ответ раздалось грозное рычание. Колдун мгновенно выскочил из клетки, поднялся на задние лапы. Матюха отскочил в сторону и выставил вперед острое жало. Зверь, злобно рыча и разинув пасть, медленно приближался. Матюха неподвижно стоял, выжидая удобное время. От того, как будет нанесен удар зверю, зависела его судьба. Может быть, наступал смертный час.

Царь Федор, разинув рот, схватившись за резные ручки кресла и чуть приподнявшись, не спускал глаз с медведя. Когда Матюха отскочил в сторону, царь проглотил слюну и перекрестился.

Прошло несколько напряженных мгновений. Толпа затихла. С поля слышалось пыхтение и злобный медвежий рев.

И вдруг Матюха молнией метнулся вперед и всадил сверкнувшее на солнце лезвие зверю между ребер. Другой конец рогатины он упер в землю. Раненый медведь рвался вперед, засаживая железо все глубже и глубже, кровь потоками лилась из раны. Он старался сломить древко, перегрызть его.

Матюха, побледнев, сжав зубы, придерживал древко ногой и прижимал его к земле.

– Ой! – вскрикнул Федор Иванович, поднявшись с места. – Ой, держись, Колдун! – Сочувствие царя было явно на стороне зверя.

Но победил Матюха.

С глухим ревом медведь свалился на бок. Калашник, вынув из-за голенища нож, прикончил его.

Царь Федор замахал руками.

– Оринушка! – кричал он царице, смотревшей на поединок из окна своего терема. – Оринушка! Сгиб наш Колдун!

Толпа бурно выражала свою радость:

– Молодец, Матюха!

– Молодец!

– Слава!

Под приветственные крики толпы Матюха двинулся к царскому месту. Царь бросил ему золотой и приказал дворецкому вдосталь напоить победителя хмельным из своих погребов.

Тем временем ловчие выпустили нового зверя. Медведь Лешак сразу вышел на поле. Его соперником был стрелец четвертой сотни Иван Рубашкин.

Толпа молча наблюдала, как сходились бойцы.

Медведь, поднявшись, пошел на Ивашку. Он громко рычал, разбрызгивая пену.

Иван Рубашкин изловчился и ударил зверя рогатиной. Но медведь мгновенно разломил древко на куски, смял Рубашкина и, раскрыв пасть, стал рвать его зубами.

– Ванюша! – раздался громкий женский вопль. – Ванюша!

Царь Федор ликовал. На его бледном пухлом лице играла радостная улыбка.

– Запорол мужика медведь, – сказал царь Федор своему шурину, – пусть накормят его, меда пусть дадут.

Царю захотелось пойти к зверю и дать ему медовый колобок. Он приподнялся, но строгий взгляд Бориса Годунова посадил его на место.

Ловчие отогнали зверя. Иван Рубашкин был мертв.

Открыли новую клетку. На поле выходил еще один боец, желавший показать свою силу и молодечество, умереть или выпить чашу вина из царских погребов.

Джером Горсей, стоявший в толпе вместе с Антони Маршем, шепнул ему:

– Его величество царь Федор, тихоня и богомол, любит смотреть на человеческую кровь. Это отец оставил ему по наследству.

– Отвратительно! Как вы можете любоваться на такое зрелище?

– Я привык. Отец нашего государя, царь Иван, устраивал кое-что похуже. И приходилось смотреть, чтобы самому не потерять голову. Я помню, как казнили царского лекаря Бомелия. За измену и воровство его привязали на вертел, изрезанная окровавленная спина и все тело жарилось и вздувалось на огне до тех пор, пока его не сочли умершим. Тогда Бомелия бросили на сани и повезли через весь Кремль. Я теснился со многими, чтобы увидеть его. Он возвел глаза к небу, призывая Христа… После Бомелий был брошен в темницу, где и умер… Этот пройдоха долго обманывал царя. Кроме других дел, он уверял царское величество, что наша королева молода и ему будет легко жениться на ней.

– О-о! Слава создателю, что великий государь Федор Иванович милостив. Такая страшная казнь не придет ему в голову… Жениться на королеве Елизавете… Хм! Это далеко не простое дело, у нее было много женихов. А тогда невесте подходило к пятидесяти… Посмотрите, господин Горсей, опять медведь загрыз человека. А царь доволен, он смеется.

– Через два дня, – сказал Джером Горсей, – я увижу царя совсем близко. Меня посылают посланником с письмом к нашей королеве.

– И вам не страшно, господин Горсей, вступать в сей высокий политик?

– Это не первый раз. Я недавно вернулся из тайной поездки в Англию и достойно выполнил все поручения. Теперь я еду послом его величества русского царя Федора Ивановича.

– Но вы говорили, дорогой друг, что ездили в Вильню и там встретились со многими вельможными людьми.

– Да, Антони, даже вам я не мог сказать тогда о цели своей поездки – царская тайна. Но теперь, когда все сошло благополучно… Мне кажется, нам довольно смотреть на царскую забаву. Пойдемте домой и выпьем доброго пива. Я хочу вас порадовать. Вчера я получил письмо из Архангельска: два наших морских корабля вышли в Скифское море.

– О-о, это радостная весть!

* * *

Прошло несколько дней. Царь Федор Иванович сидел в большой дворцовой палате в черном кресле из мореного дуба. Спинка была резная, на ней изображен двуглавый орел с распростертыми крыльями. Царь был одет в парчовые ризы, украшеные узорами и драгоценными каменьями.

Джером Горсей видел на этом кресле царя Ивана Васильевича, вспоминал его строгое лицо, огненные глаза. На царя Федора жалко было смотреть. Маленькая головка едва держала высокую тяжелую шапку. Большие выпуклые глаза смотрели печально и покорно. Держась за спинку кресла, стоял правитель Борис Годунов, тоже в драгоценных одеждах. Дородный и розовощекий, он выглядел намного внушительнее царя.

Как всегда, по стенам горницы стояли бояре и дворяне в праздничных одеждах.

Джером Горсей низко поклонился и поцеловал царскую пухлую руку с выпуклыми твердыми ногтями.

Федор Иванович молча с любопытством оглядывал купца. Вряд ли он помнил того, кто подарил ему клавикорды, так забавлявшие его. Дьяк Щелкалов подошел к англичанину, поклонился и подал ему царское письмо. Глаза их встретились, и Горсей увидел ненависть и презрение.

Царь Федор стал смотреть на драгоценные каменья, украшавшие одежду. Потом перевел взгляд на Георгия Победоносца, пронзавшего копьем дракона, нарисованного во весь рост на стене палаты. Джером Горсей, желая привлечь внимание царя к своей особе, повысил голос, называя королеву английскую Елизавету.

Царь Федор взглянул на него.

– Сколь годов королеве? – невнятно пробормотал он.

– Великий государь и царь Федор Иванович хочет знать, сколько лет ее величеству английской королеве, – сказал Годунов.

– Пятьдесят пять лет, ваше величество, – поклонился в пояс Джером Горсей.

– Она мне не сестра, она тетка, – пробурчал Федор Иванович. – Стара, стара.

Борис Годунов не стал повторять царские слова.

Джером Горсей продолжал свою речь.

Царь Федор Иванович снова стал рассматривать Георгия Победоносца. Заметив блеснувший в солнечном луче большой алмаз на кафтане правителя, он потянулся к нему и потрогал пальцем.

– Пусть королева пошлет мне льва, как отцу моему посылывала, – пробормотал царь.

– Великий государь и царь Федор Иванович велит своей любимой сестре английской королеве Елизавете прислать ему зверя, зовомого львом, – перетолмачил Борис Годунов.

– Я передам просьбу его величества, – поклонился Джером Горсей.

Борис Годунов что-то шепнул государю. Царь Федор встал, снял шапку, невнятно произнес несколько слов и снова сел. Горсей ничего не понял.

– Великий государь Федор Иванович, – громко сказал Борис Годунов, – кланяется своей любимой сестре королеве английской Елизавете и желает ей долгодейственного жития и благопоспешания.

Джером Горсей поклонился и еще раз поцеловал руку царю. И вдруг Федор Иванович стал всхлипывать и креститься. Зашептались придворные. К англичанину подошел дьяк Андрей Щелкалов и попросил его к выходу.

* * *

На этот раз Джером Горсей с почетом выехал из Москвы.

Всю дорогу его поили и кормили бесплатно, как царского посланника. В Вологде воевода князь Долгорукий вышел к воротам города, встретил Джерома Горсея и поздравил с царской милостью. Из Вологды Горсей ехал на двух барках до самого Архангельска. На одной он ехал сам, на другой везли подарки для королевы Елизаветы. Впереди на маленькой лодке плыл сопровождающий Горсея придворный и готовил ему пищу, питье и постель в местах остановок.

У ворот Архангельской крепости царского посланника встретил воевода князь Василий Андреевич Звенигородский. Триста стрельцов выстрелили из пищалей. Воевода проводил Джерома Горсея до Никольского устья.

На Розовом острове благоухал цветущий шиповник. Все английские купцы, проживающие на острове, выполняя царское веление, вышли встречать Джерома Горсея. Многие встречали его, сжав зубы, без всякого удовольствия. Монахи Никольского монастыря принесли в дар царскому посланнику свежей семги, ржаного хлеба и деревянную разрисованную посуду.

На третий день пребывания Джерома Горсея на Розовом острове слуги архангельского воеводы привезли на карбасах съестные припасы в дорогу: двадцать живых быков, семьдесят баранов, шестьсот кур, две дойные коровы, две козы, десять свежих семг, сорок галлонов водки, сто галлонов меду, двести галлонов пива, тысячу белых хлебов, шестьдесят четвериков муки, две тысячи яиц и запас чеснока и лука. Все бесплатно, от имени великого государя.

Несмотря на пышные проводы посланника Джерома Горсея, которые должны были польстить тщеславию королевы, письмо от царя Федора было не слишком уважительное.

Федор Иванович согласился выплатить обществу купцов, торговавших в России, немалые деньги, о которых они просили. Разрешил брать с них половинную пошлину. Однако в праве исключительной торговли на Севере, которого добивались английские купцы, царь отказал.

Яростное сопротивление Джерому Горсею, ратовавшему перед правителем Борисом Годуновым за предоставление Англии исключительного права торговли, оказал дьяк Андрей Щелкалов.

» Довольно будет и той нашей милости, – писал царь Федор Елизавете английской, – для тех гостей, о которых будешь посылать нам свои грамоты, чтобы нам велеть брать с них половинную пошлину… И по милости божьей мы можем как угодно распоряжаться нашими товарами, и наше государство обойдется и без товаров твоих гостей. Наши государства велики, и купцы из многих государств привезут свои товары в наши царства… И как ради одних твоих гостей запрещать многим людям из многих государств приходить к нам было бы неразумно. В этом деле, любительнейшая сестра наша Елизавета королевна, те гости, что приезжают в наши царства, неправо тебя извещают своих ради прибытков «.

Глава четырнадцатая. КАКИМ ОБРАЗОМ ГОСУДАРЬ ДОЛЖЕН ИСПОЛНЯТЬ СВОЕ СЛОВО

Только что встало солнце, и первые лучи его ударили в разноцветные стекла спальни Марьи Годуновой. Дни стояли солнечные, однако морозы еще держались. Наступил апрель.

Борис Годунов, в белой полотняной рубахе и портах, босой, сидел задумавшись на мягкой лавке. Проснулся он еще затемно и все сидел так, устремив невидящий взор на стену. Уж десять дней правитель плохо спал, плохо ел и держался рукой за левый бок.

Солнечные лучи осветили его лицо, яркую вышивку на вороте рубахи. Годунов зажмурился, закрыл глаза ладонью.

– Борюшка, – услышал он сонный голос жены, – ты опять не спишь?

Раздвинув занавески и нащупав теплой ногой сафьяновую скамеечку, Марья Григорьевна спустилась с кровати, подошла к Годунову.

Правитель молчал, нахмурив брови.

– Бочок болит, драгоценный мой? Я сейчас за лекарем пошлю, – всполошилась жена.

– Не надоть, – властно произнес Годунов и добавил: – Душа у меня болит.

– Расскажи мне, Борюшка, о чем мыслишь. Поведай мне. Авось полегчает, горе пополам разделим. Хочешь, почешу головку твою?

– Ладно, почеши.

Мягко ступая босыми ногами по цветастому ковру, правитель подошел к кровати, постоял, подождал, пока жена уселась, и лег, положив свою большую голову ей на колени.

Марья Григорьевна сноровисто принялась за дело, орудуя костяным гребнем.

Вычесывать голову – это занятие любили все на русской земле, от младенца до старика, от простого мужика или бабы до царских величеств. Борис Годунов не был исключением. Испытывая наслаждение, он закрыл глаза и полностью отдался на волю ловких ручек своей жены.

– Отец наш Григорий Лукьянович, – говорила Марья Григорьевна, – лысый был, ни единого волоса на голове, а бороду любил вычесывать. Меня просил, я еще маленькая была…» Ты, говорит, Машенька, возьми гребень либо пальчиками мне бороду расчесывай «. Поднимет бороду кверху и лежит, глаза зажмурив, вот как ты сейчас.

Годунов что-то хмыкнул в ответ.

– И я чешу ему бороду, пока не заснет.

– Скажи, Марья, – помолчав, спросил Годунов, – как после казни Григорий Лукьянович себя чувствовал? Ведь другой раз друзей приходилось на дыбу поднимать. Вчера с ними хмельное пил, обнимался, а завтра голову рубил. Не мучила его совесть?

– Государское дело… Не для себя отец старался, а для царя, для пользы всей земли нашей. Для чего ему мучиться?

– И спал он хорошо?

– Изрядно. Как голову на подушку положит, глядишь – и заснул.

– А у меня нрав другой. Ежели вижу, что плохо делаю, всегда мучаюсь. А паче, ежели одно говорю, а делаю другое. Боюсь, покарает меня отец небесный.

Марья Григорьевна перестала прочесывать волосы мужу.

– Опять у тебя что-то случилось. Заговор новый? Чуяло мое сердце! Расскажи, Борюшка.

Годунов ответил не сразу.

– Не знаю, что с Марией Володимировной Старицкой делать… с королевой ливонской.

– А что она?

– Она ничего, да люди возле нее шептаться стали. Голоса подают: в нашей-де королеве и в дочери ее царская кровь.

Марья Григорьевна сразу поняла, в чем дело.

– Для чего ты ее в Москву привез? Пусть бы в Риге нищенствовала.

– Здесь она в моих руках, что захочу, то и сделаю.

– А раз так, почему себя мучаешь?

– Я ей слово дал на мирскую жизнь, а дело велит в монастырь ее постричь. Женщина она молодая…

– Постриги ее в глухой монастырь, и чем скорее, тем лучше, – твердо сказала жена. – А сомневаешься, я тебе книгу латинскую почитаю. Сочинение Николая Макиавелля. Там место есть особливое.

Годунов открыл глаза, оживился:

– Откуда книга сия, Машенька?

– Андрей Яковлевич дал. В посольском приказе перетолмачили с римского. Сказывал, весьма любопытная книга. А перебелил дьяк Васильев.

– Прочитай страничку, послушаю.

Марья Григорьевна взяла с полки толстую книгу, раскрыла, перевернула несколько страниц.

– Ну вот, Борюшка, написано тако:» Каким образом государь должен исполнять свое слово «.

– Читай.

–» Всякий легко поймет, как похвально, если государь всегда верен своему слову и действует всегда прямо и без лукавства. В наше время можно убедиться в том, что бывали государи, прославившиеся своими делами, которые не придавали никакого значения верному исполнению своих обещаний и умели лукавством затемнить правильную оценку своих действий. Случалось даже, что подобные государи выигрывали более, нежели те, которые основывали свои действия на правде и справедливости…«

Марья Григорьевна остановилась и посмотрела на мужа.

Борис Годунов внимательно слушал.

–» Существуют два способа действия для достижения целей: путь закона и путь насилия. Первый способ – способ человеческий, второй – способ диких животных, но так как первый способ не всегда удается, то люди прибегают иногда и ко второму…«

Марья Григорьевна снова приостановилась.

– Читай, читай! – Правитель развязывал и завязывал тесемки на вышитом вороте рубахи.

–»…Государи должны уметь пользоваться обоими способами. Действуя грубой силой, подобно животным, государь должен соединить в себе качества льва и лисицы. Обладая качествами только льва, он не сумеет остерегаться и избегать западни, которую будут ему ставить. Будучи же только лисицею, он не сможет защищаться против врагов, так что для избежания сетей и возможности победы над врагами государи должны быть и львами и лисицами… Те, которые захотят щеголять одною только львиною ролью, выкажут этим крайнюю неумелость…«

– Правильно! Лев и лисица. Я согласен, Машенька. Писатель хороший, хотя и римлянин. Читай, читай.

Правителя трудно было узнать. Лицо оживилось, глаза сверкали, он подвинулся ближе к жене, боясь пропустить хотя бы слово.

–» Предусмотрительный государь не должен, следовательно, исполнять своих обещаний и обязательств, если такое исполнение будет для него вредно и все причины, вынуждавшие его обещать, устранены. Конечно, если бы все люди были честны, подобный совет можно было бы счесть за безнравственный. Но так как люди обыкновенно не отличаются честностью и подданные не особенно заботятся о выполнении своих обещаний, то и государям, – Марья Григорьевна повысила голос, – не для чего быть особенно щекотливыми. Для государей же не трудно каждое свое клятвопреступление прикрывать благовидными предлогами…«

– Машенька, – Годунов обнял свою жену, – как это верно! Но я таил все в своей душе, а римлянин не стыдится сказать всему свету. Да, это правда, каждое слово – правда. Читай дальше, Машенька.

–» Необходимо, однако, его скрывать под личиной честности. Государи должны обладать великим искусством притворства и одурманивания, потому что люди бывают до того слепы и отуманены своими насущными делами, что человек, умеющий хорошо лгать, всегда найдет достаточно легковерных людей, охотно поддающихся обману «.

– Правда, правда! – воскликнул Борис Годунов. – Боже милостивый, помилуй меня, грешного, но ведь это и мои тоже мысли!

–» Государям, следовательно, нет никакой необходимости обладать всеми добродетелями, однако необходимо показывать, что они ими обладают. Скажу больше – обладание всеми добродетелями вредно для личного блага государей, притворство же и личина обладания ими – чрезвычайно полезны. Так, для государей очень важно уметь выказываться милосердными, верными своему слову, человеколюбивыми, боголюбивыми и откровенными. Быть же таковыми на самом деле не вредно только в таком случае, если государь с подобными добродетелями сумеет в случае ненадобности заглушить их и выказать совершенно противоположные… Государи должны обладать гибкой способностью изменять свои убеждения сообразно обстоятельствам и, как я сказал выше, если возможно, не избегать честного пути, но в случае надобности прибегать и к бесчестным средствам «.

– Довольно. Прочитай все с самого начала. Здесь столько хороших мыслей! Эта книга придала мне силы и уверенность. Она достойна золотой оковки. Читай.

Борис Годунов старался запомнить каждое слово.

Марья Григорьевна еще раз прочитала мысли Макиавелли из главы» Каким образом государь должен исполнять свое слово «. И сказала уважительно:

– Батюшка наш грамоты не знал и римлянина сего не чел, а все знал, как надо делать.

– Вылечила ты меня, Марья, – с облегчением вымолвил правитель, дослушав до конца. – Теперь я знаю, как поступить. – От радости и умиления на глазах у него выступили слезы. – Боже милостивый, почему я не знал об этой книге раньше!

Он стал торопливо одеваться. Натянул суконные порты, надел вторую рубаху, обулся, пристегнул украшенный жемчугом воротник. Жена набросила ему на плечи длинный, до щиколоток, бархатный кафтан с золотыми пуговицами и золотыми накидными петлями.

– Ванюшка, эй! – крикнул зычно правитель.

В спальню вихрем ворвался Иван Воейков.

– Зови Андрея Щелкалова.

Телохранитель Иван Воейков мгновенно исчез.

» Так вот откуда Андрюшка Щелкалов умные мысли черпал, – думал правитель. – А я-то за его собственные принимал. Умная книга, весьма полезная, каждый день заставлю Марью читать. Теперь-то я знаю, что с княгиней Старицкой сделать…«

Теснимый мыслями, правитель, важно вышагивая, прошел в свой кабинет. Там его ждал великий дьяк Андрей Щелкалов.

– Как здоровье, Андрей Яковлевич?

– Спасибо, Борис Федорович.

– Сядем рядком, поговорим ладком.

Правитель уселся на лавку и указал на место рядом.

– Я согласен с тобой, – начал он без всяких предисловий. – Княгиню Старицкую постричь, заключить в монастырь вместе с девчонкой. Держать худо…» Государям нет никакой надобности обладать всеми добродетелями, однако необходимо показывать вид, что они ими обладают «. И еще:» Предусмотрительный государь не должен исполнять своих обещаний и обязательств, если исполненное будет для него вредно и все причины, вынуждавшие его обещать, устранены «. Вот что написано в той книге, что ты мне дал… Исполнение моего обещания вредно для меня, и я от него отказываюсь. Но я должен показать вид, что обладаю всеми добродетелями. Значит, надо найти послухов на противные нашему государю слова княгини Старицкой. Пусть она говорила, что хочет завладеть русским престолом, а государя отравить. Пусть скажут послухи, что насылала княгиня колдовские чары на великого государя через волхвов и колдуний…

– Все исполню, – сказал Андрей Щелкалов.

– А пыточные сказки тех послухов зачитать думным боярам и дворянам. Сначала Старицкую отправь в монастырь, а потом послухов найдешь. А дружка ее сердешного пошли в Серпухов.

– Все исполню, – повторил дьяк.

После ухода Щелкалова правитель долго сидел, уставившись взглядом в окно на церковные кресты, рука его теребила густую черную бороду.» Свершилось, – думал правитель. – Теперь я спокоен. Когда подойдет мое время, никто не разинет поганый рот и не крикнет, что Мария Старицкая имеет право на русский престол. Когда не будет никого, кто имел бы право на престол, я завладею царским местом… Боже великий, неужели настанет когда-нибудь такое время! Я должен быть львом, сильным и свирепым, но и лисой, чтобы избежать западни, какие мне будут ставить враги. Итак, быть львом и лисой – вот тот путь, который приведет меня к заветной цели «.

* * *

Небольшой возок с кожаным верхом в сопровождении четырех всадников остановился у дверей деревянного дома Марии Владимировны Старицкой. Из возка выползла толстая верховая боярыня царицы Орины Домна Евдокеевна Волкова и, кряхтя, поднялась на крыльцо. Ее встретили слуги и повели в хоромы.

Мария Владимировна была счастлива впервые за свою жизнь. Она полюбила князя Федора Татева, племянника Ивана Татева, ненавистника Годунова. И сейчас молодой князь сидел в горнице и миловался с помолодевшей от счастья Марией Старицкой. Борис Годунов обещал выдать ее замуж, и она верила и не скрывала своих чувств к князю.

Боярыня Домна Евдокеевна долго раздевалась в передней.

– Здравствуй, княгинюшка Мария Владимировна, – поклонилась боярыня, – и тебе, князь Федор Иванович, низкий поклон… Царица, светлое солнышко наше Орина Федоровна, на богомолье в Сергиевой лавре. Просит тебя с дочерью Евдокией прибыть к ней немедля. И лошадок и саночки свои за тобой послала.

Мария Старицкая бросила растерянный взгляд на своего возлюбленного. Не так она думала провести сегодняшний день. Но против царицыного приказа не пойдешь.

– Что ж, я медлить не стану. – Она хлопнула в ладоши: – Марефа, Юлия, собирайте нас в дорогу, поедем на богомолье.

И часу не прошло, а возок с кожаным верхом под охраной двенадцати всадников катился по московским улицам.

Мария Владимировна выродилась в отца – большая, тяжелая. И поступь у нее была тяжелая и ленивая. Она любила слушать грустные русские песни и лакомиться сладким. Если она и была не совсем умна, зато отменно красива и умела принять величественный, поистине королевский вид.

К монастырским воротам возок Старицкой подкатил вечером. Монастырь был незнакомый, мрачный.

– Куда мы приехали? – высунулась из возка княгиня. – Где же Сергиева лавра? – Она с беспокойством смотрела на высокие каменные стены.

Стражники ничего не ответили. Молчала и боярыня Волкова.

Стрелецкий десятник спешился, вызвал привратника и сказал ему несколько слов. Вскоре тяжелые ворота монастыря открылись, и возок княгини Старицкой въехал во двор.

Привратник закрыл скрежетавшие ворота. Тихо и пустынно было на монастырском дворе. А когда царь с царицей бывали на богомолье, все было иначе: весь монастырь был забит всяким народом. Предчувствие беды охватило молодую женщину, больно сжалось ее сердце.

У дверей низкого, длинного дома за монастырской церковью стоял архимандрит, не старый еще человек с рыжей бородой.

– Где царица? – спросила Старицкая, выбравшись из возка и освободив из медвежьего меха дочь, Евдокию.

– Скоро увидишь ее, моя лебедушка, красавица, – засуетилась Домна Волкова. – Подойди к архимандриту, тебя ведь дожидается.

Архимандрит благословил приезжих, внимательно посмотрел на княгиню Старицкую и, вздохнув, сказал:

– Пойдем со мной, княгиня Мария, а ты, боярыня, подожди нас здесь. И девочка пусть с тобой побудет.

Идти пришлось недолго. Мария Владимировна увидела еще один низкий и длинный дом, сложенный из красного большого кирпича. У дома дожидался старый инок с факелом в руках. У железных дверей в торце дома архимандрит остановился, нашел ключ, вставил его в ржавый замок.

Дверь открылась. Архимандрит сделал знак монаху, он зажег факел и стал спускаться по каменной лестнице, освещая заплесневелые ступени.

– Пойдем и мы, княгиня Мария.

– Что вы хотите со мной сделать? – крикнула Мария Владимировна. – Пустите меня, слышите, пустите! Где царица? Я хочу к царице!

– Клянусь святым крестом, – сказал архимандрит, – я не причиню зла, и через короткое время ты выйдешь отсюда. Но я должен показать тебе подземелье.

Посмотрев внимательно на него, Старицкая молча подчинилась. Архимандрит поддерживал молодую женщину на сырых, скользких ступенях.

Лестница оканчивалась небольшой площадкой из камня. Направо и налево виднелись железные двери, закрытые на пудовые висячие замки. Архимандрит открыл правую дверь.

– Освети, – сказал он монаху.

Инок вошел в темницу, яркий свет факела озарил сырые стены и каменный пол. Куча соломы в углу зашевелилась. Приподнялся человек, похожий на мертвеца. Несколько крыс метнулись по темным углам.

Княгиня Старицкая вскрикнула, закрыла лицо руками.

– Посмотри, дочь моя, к чему приводит непослушание. Не закрывай глаз… Встань! – приказал он узнику.

Человек, похожий на мертвеца, с трудом поднялся на ноги и стоял пошатываясь.

Сквозь рваную, истлевшую одежду княгиня Старицкая увидела ребра, торчавшие под желтой кожей, гноившиеся язвы и болячки. Из глубоких впадин на нее смотрели безразличные ко всему глаза.

Узник был прикован к стене двумя тяжелыми цепями, по полтора пуда каждая цепь. На каменных плитах стояла деревянная миска. Узник качнулся, поднял ее и держал в трясущихся руках, не спуская глаз с архимандрита.

– Дай похлебки, хлеба, – с трудом шевеля языком, произнес узник.

– Скоро принесут, скоро ужин, – сказал инок.

– Вши заели, – продолжал узник, – хлеба дай…

– Княгиня, дочь моя, смотри внимательно, к чему приводит непослушание. Этот человек, князь и боярин, отказался принять постриг, не захотел стать иноком, не захотел вести святую жизнь и теперь принимает муки до конца дней своих. И света божия никогда не увидит.

– Холодно! – стучал зубами узник.

– Уйдем отсюда! Не могу, уведите меня! – закричала вдруг княгиня Старицкая. – Уведите, уведите!

– Хорошо, пойдем, – помолчав, сказал архимандрит.

Он повернулся и вышел из темницы. Подождав княгиню и инока с факелом, он закрыл дверь, навесил замок и повернул ключ.

Княгиня Старицкая не помнила, как она вышла из страшного глухого подземелья, поддерживаемая архимандритом, поднялась по лестнице. Она не помнила, как очутилась в теплой большой горнице, побеленной известкой, с двумя слюдяными окнами. У одной стены стояли две кровати, напротив – лавка, около нее – стол.

Княгиня Старицкая поняла, для чего ее привезли в монастырь, и жизнь будто остановилась в ней. Казалось, что она одна в каменном мешке и где-то далеко-далеко над головой чудится светлое пятно остального мира.

– Дочь моя, – тихо произнес архимандрит, – надеюсь, ты поняла? По царскому велению ты должна принять постриг. Прими его со смирением. И тогда обещаю тебе долгую и спокойную жизнь в чистоте и молитвах… – Он долго еще говорил ей разные хорошие слова о тихой и радостной жизни в иночестве. – И дит„ твое будет с тобой, и ты будешь ее воспитывать до совершеннолетия.

Мария Владимировна не сразу ответила.

– Святой отец, – прошептала она, – меня насильно выдали замуж еще отроковицей, мне тогда исполнилось тринадцать лет. Муж вскоре умер. Я совсем не видела радости в жизни. В Москве меня полюбил мужчина, он любим мною. Он хотел жениться на мне. Я была счастлива всего несколько дней. И я должна по приказу царя всего лишиться… – Старицкая заплакала, полные плечи ее подрагивали, она заламывала руки, слезы текли ручьем.

Архимандрит терпеливо ждал.

– Дочь моя, что изберешь ты, – тихо спросил он, когда рыдания княгини стали затихать, – страшную жизнь в узилище либо счастье быть божьей избранницей?

– Разве нет иного исхода? – спросила Старицкая, смотря в глаза старцу. – Скажи мне правду, святой отец, пожалей меня!

– В моем сане негоже лживить. Нет у тебя другого исхода.

– Когда я должна принять постриг?

– Сегодня, дочь моя.

– Сегодня? Это немыслимо!.. Я прошу, пожалейте меня, дайте день, только один день для моих дел! – Княгиня упала на колени.

– Невозможно, дочь моя.

– Почему?

– Я не могу нарушить царское повеление.

– Неужели царь так жесток?

– Грех так говорить, дочь моя.

– Ну, если нет, если я не в силах ничего сделать, – с отчаянием крикнула Мария Владимировна, – делайте, как велено царем.

Княгиня отвернулась к стене и замолчала.

На лице старца появилась грустная улыбка.

– Благодарю всевышнего, он вразумил тебя, – сказал он тихо. – Я иду готовить постриг…

* * *

Монастырская церковь была маленькая, но зато теплая. В церкви светло. Сотни свечей и лампад освещали иконы в золотых и серебряных ризах. Сверкали драгоценные камни.

Подсвечники и паникадила, сделанные искусными мастерами, из чистого серебра. Стены и потолок расписаны знаменитыми художниками. Иконостас, отделявший храм от алтаря, выделялся своим богатством и благолепием.

На небольшом возвышении перед алтарем, тянувшимся во всю ширину церкви, стоял архимандрит в широкой черной мантии, с клобуком на голове.

В церкви со свечами в руках молились инокини в одинаковых черных одеждах.

В сводчатой трапезной монахини раздели до тела трясущуюся от холода и страха княгиню Старицкую и надели на нее длинную рубаху из самого простого, грубого холста. Распустили ей волосы, густые каштановые пряди упали до самой поясницы.

Княгиня поняла, что больше не принадлежит себе, и находилась в безразличном состоянии. Откуда-то издалека она слышала слова настоятельницы, худой и высокой женщины, и старалась их строго выполнять. Больше для нее ничего не существовало. Она потеряла счет часам и не знала, день сейчас или ночь.

И вот раскрылись церковные двери. Княгиня распростерлась на холодных каменных плитах и медленно поползла через всю церковь к стоявшему на возвышении священнику. Ее рубаха задралась, оголила полные ноги княгини, но она не смела их прикрыть, оправить рубаху. Несколько монахинь обступили княгиню со всех сторон и закрывали ее наготу своими мантиями.

Инокини, стоявшие в церкви, запели заунывные, погребальные псалмы:

Объятия отча отверзти ми
Потщися; блудно мое
Иждих жите. На богатство
Неиждеваемое взирая
Щедрот твоих, спасе ныне обнищавшее
Мое да не презриши сердце.

Пение было страшное, душераздирающее, томящее.

Княгиня подползла к ногам архимандрита.

– Почто пришла еси сестра, припадая ко святому жертвеннику и святой дружине сей? – медленно выговаривая слова, спросил старец.

– Жития желая постнического, владыко святой, – запинаясь, произнесла княгиня.

– Обещаеши ли сохранити послушание преосвященному архипастырю и начальникам над тобой, от бога поставленным даже до конечного твоего издыхания?

– Ей-богу содействующу, владыка святый.

– Обещаеши ли пребыти в монастыре том, в нем же ты от начальства, аки от самого бога, указано будет, ничтоже себе созидая или храня, даже до конечного твоего издыхания?

– Ей-богу содействующу, владыка святый.

» Ох, если бы любимый вдруг появился в церкви и унес меня отсюда! Сейчас я смогла бы еще стать его женой «, – мелькнуло в голове у княгини.

Наступил решающий миг.

Архимандрит взял из рук настоятельницы ножницы и бросил их на пол возле Марии Владимировны. Железо глухо звякнуло, но ей показалось, что ударил колокол.

» А что, если я не подам ему ножниц и откажусь от пострига? – подумала княгиня. – Нет, все равно погибну…«

– Подними и дай мне, если хочешь пострига, – сказал владыка.

Княгиня подняла ножницы и, приподнявшись, подала их владыке. Так было три раза. Три раза княгиня поднимала ножницы и вручала их владыке. Этим она подтвердила свою волю к пострижению, просила постричь ее.

И архимандрит, будто вняв наконец мольбам послушницы, в четвертый раз взял ножницы и отрезал ей четыре небольшие пряди.

– Сестра наша инокиня Марфа постригает власы главы своея во имя отца и сына и святого духа. Рцем вси о ней: господи помилуй!

– Господи помилуй! – многоголосо раздалось в церкви.

С этой минуты нет больше княгини Марии Владимировны Старицкой, королевы ливонской, а есть смиренная инокиня Марфа. Отныне она должна забыть все, что было за стенами монастыря.

Инокини, обступив новообращенную, одели ее в черные одежды.

Облаченная в широкую мантию, смиренная инокиня Марфа со свечой в руках стала на колени, простояла всю обедню и приобщилась.

Успенский-Богородицкий под Сосною женский монастырь принял под свои древние своды инокиню Марфу и дочь ее, королевну Евдокию.

Глава пятнадцатая. БОГАЧЕ СТРОГАНОВЫХ НЕ БУДЕШЬ

Степан Гурьев услышал набатный звон на реке Двине. На карбасе только что подняли парус, и город Сольвычегодск был еще на виду. Мореход решил вернуться и узнать, что произошло. Когда он прибежал на строгановский двор, Семен Аникеевич был мертв. Стражники разогнали мятежников и закрыли ворота. Загорелись соляные амбары и варничные дворы. Черный дым валил со всех сторон. Стрельцы растаскивали длинными баграми горящие дома.

У гроба убитого купца безутешно рыдала вдова Евдокия Нестеровна. Никита Строганов, бледный, растерявшийся, смотрел из окна на пожар.

– Как быть, Никита Григорьевич? – спросил Степан Гурьев. – Нужно ли мне этим днем идти в Холмогоры противу агличан?

Молодой совладелец был склонен задержать Гурьева.

– Ежели сам Семен Аникеевич приказал, – вмешался приказчик Макар Шустов, – надо его волю исполнить.

– Да, да, – заторопился Никита Григорьевич, – поезжай, Степан Елисеевич, да возвращайся поскорее, мне, сироте, без тебя тяжко придется.

– Идти так идти. – Степан Гурьев попрощался в обнимку с молодым хозяином, поклонился Макару Шустову и вернулся на карбас.

– Ежели б не Макар Шустов, оставил бы меня Никита Григорьевич в Сольвычегодске, – сказал жене Степан, налаживая на ветер карбасный парус.

А мореход Василий Чуга, отбившись вместе с солеварами от стражников, успел уйти со строгановского двора и спрятаться в речной лодье, груженной разным хлебным товаром на Холмогоры.

Через несколько дней карбас Степана Гурьева пристал к холмогорскому деревянному причалу. Места эти были хорошо знакомы Степану.

Поднявшись на угор, он окинул взглядом древний русский город. Все было по-прежнему, так же, как четыре года назад. Темные бревенчатые стены крепости с приземистыми башнями, церкви с золочеными крестами, высокие дома на Приречной улице. У самого берега темнели обширные амбары…

Было раннее утро, на безоблачном небе висело спокойное северное солнце. Купцы только открывали лавки и расставляли напоказ товары. Редкие прохожие торопились к ранней обедне. Слабый ветер шелонник лениво шевелился в листве приречных березок и чуть трогал ветряницы на крышах домов. Махнув рукой Анфисе, выглянувшей из оконца корабельной каморы, Степан Гурьев зашагал на торговую площадь.

Дом Максима Плотникова был виден издалека. Он выделялся своей добротностью. Хозяин ставил его не только для себя, но и для внуков.

Степан Гурьев невольно засмотрелся на затейливую ветряницу, изображавшую трехмачтовую лодью под парусами. Ветряница скрипнула и чуть стронулась с места, когда Степан всходил на высокое крыльцо.

Дверь в дом Максима Плотникова, как и двери всех поморских домов, была не на запоре. Несмотря на ранний час, хозяин сидел за столом и что-то записывал на клочке плотной бумаги.

Степан почувствовал резкий лекарственный запах: одна из бревенчатых стен была увешана пучками сухих трав и кореньев.

Максим Плотников и Степан Гурьев были давно знакомы.

Максим Плотников не ожидал увидеть в Холмогорах главного строгановского приказчика и не знал, радоваться ли ему или горевать.

Знакомцы, по русскому обычаю, обнялись и расцеловались. Хозяин был высок ростом, сутул, руки цепкие, длинные. В усах и бороде серебрился седой волос.

– Хозяин-то наш, Семен Аникеевич, приказал долго жить, – сказал, вздохнув, Степан Гурьев и перекрестился.

– Упокой господи его душу! – отозвался Максим Плотников и тоже перекрестился. – Вишь ведь как, а у нас того и в мыслях не было. Крепок еще был хозяин.

Гурьев рассказал все, как случилось, про мятеж и про убийство Строганова.

– Грех лихом покойника поминать, – закончил Степан, – а все ж сказать надо: жесток, как зверь лютый. Кто победнее, тех и за людей не считал, один разговор – батогами.

– Ну, а как новый-то, совладелец? – спросил изменившимся голосом хозяин.

Гурьев заметил беспокойство Максима Плотникова и понял, о чем он тревожится.

– Молодой хозяин Никита Григорьевич всех слуг старых оставил и тебя тако же, – успокоил он приказчика. – За упреждение тебя благодарит. А вдова-наследница в дела не встревает. И я вот сюда приехал по тому делу.

– Ушли они в море, Степан Елисеевич, – испуганно сказал Плотников. – Два дня прошло, как ушли.

– Как! Ты о ком говоришь?

– Да об аглицких купцах. На двух кочах они в море вышли, тайно собрались, однако я узнал – в Мангазею их путь.

Степан Гурьев задумался. Если бы на его месте случился другой человек, то, может быть, на этом все и закончилось бы. Можно было вернуться и доложить молодому хозяину, что кочи ушли в море. Но не таков Степан Гурьев, корсар Карстена Роде. Недаром в него крепко верил старик Строганов. Нет, не все потеряно, можно догнать, перехватить на пути, думал Степан. Только бы людей подобрать смелых да кочи крепкие.

– Вот что, Максим Тимофеевич, я решил за ними следом. Перехвачу, далеко не уйдут. Найди мне кочи, денег не пожалею. Людей, мореходов надобно да всякого запасу. Однако ты никому ни слова, куда и зачем. А спросят, говори – за товаром пушным пошли-де строгановские люди.

– Понял, понял, – закивал головой Плотников. – Только напрасно ты, Степан Елисеевич, не сыскать тебе агличанов в море-океане.

– Попытаюсь, авось и найду… Однако угощай, хозяин, сегодня и крохи во рту не было, оголодал я, признаться, изрядно. И молодца пошли на карбас, пусть Анфису сюда приведет.

– И Анфиса с тобой? – Хозяин широко улыбнулся. – Обгостись маленько. Пойду хозяйке скажу, вот рада будет!

* * *

В полдень холмогорский приказчик Максим Плотников и Степан Гурьев направились на реку смотреть продажные кочи.

На много протоков разбивалась на этом месте река, прорываясь между малыми и большими песчаными островками. Напротив торга пристань была сплошь заставлена разными судами. На широких деревянных барках вологодские купцы привозили хлеб, с сухонских павозков сгружали пеньку и лен. Виднелись поморские лодьи и кочи, разукрашенные затейливой резьбой.

Пройдя с полверсты, Максим Плотников и Степан свернули на узкую протоку, перерезавшую остров на две половины. На этой протоке стояло судостроительное заведение холмогорского купца Игната Лошакова. В нос ударил приятный запах свежеоструганной сосны и смолья. Под ногами валялись щепа и обрубки дерева. Подель была немноголюдна, на берегу работали десятка три мастеров и подручных.

Легкий ветерок слегка рябил студеную воду. На берегу шумели вершинами одинокие сосны. За кустарником и высокой травой Степан Гурьев увидел два малых холмогорских коча, стоявших в протоке. Корабли сразу понравились мореходу. Важно прохаживался вдоль берега, засунув руки за спину, хозяин, Игнат Лошаков.

– Купца на твои кочи привел, Игнат Михайлович. Здравствуй, как бог милует? – поклонился Максим Плотников.

– Спасибо, здравствуйте и вы… Вот мои сыночки. – Он показал рукой на темно-коричневые, просмоленные кочи: – Для себя строил, да не вышло, не собрался в море.

– Так, так. Вели, хозяин, их на берег вытащить. На ворот четверых поставь, – распорядился Степан Гурьев.

Опытный мореход сразу убивал двух зайцев. Он хотел видеть подводную часть кузова и заодно проверить: могут ли четыре человека вытащить его из воды.

Хозяин кивнул головой и позвал старшего мастера. С кочей завели крепкие пеньковые веревки на вороты, работники стали выхаживать корабли на берег. Степан Гурьев внимательно смотрел, как выходят кочи.

– Добро, – сказал он, когда показались из воды два крепких полоза, пришитых к днищу деревянными гвоздями.

Кочи медленно, чуть покачиваясь, поднимались на берег. Когда они целиком вышли из воды, Гурьев осмотрел их со всех сторон. Все ему нравилось. Кочи были легки, вместительны и, судя по обводам корпуса, мореходны. Вынув из-за сапога деревянный аршин, сложенный вчетверо, он измерил длину кораблей – оказалось восемнадцать аршин, а шириной всего пять.

Корма на треть длины корабля была покрыта палубой, в отгородке помещались люди и хранились кое-какие припасы. На носу палуба покрывала небольшое пространство, защищая коч от встречной волны.

» На таком кораблике догоню агличан, – думал Гурьев. – И по волокам быстрее управлюсь, и в море на льдину при случае подниму «.

– Сколь за кочи просишь? – обернулся он к купцу Мурашкину. – Не запрашивай, торговаться не буду.

Купец усмехнулся, назвал цену. Гурьев посмотрел на приказчика, тот подумал, кивнул головой:» Сходно «.

Ударили по рукам, и Степан и хозяин кочей остались довольны сделкой.

– Даю тебе три дня сроку, – сказал Гурьев приказчику Плотникову, когда они шли домой. – Подбери мореходов, купи припасов, харчей, одежонку и пищали огневые… Я сам все осмотрю.

– Сколь мореходов надобно?

– По одиннадцать на каждый коч. Прежде ко мне гони, буду со всяким говорить. Мне нужны неустрашимые, отважные… А сколь людей на тех, аглицких?

– Кочи большие, запасов всяких набрали вдосталь. И для торгу товаров немало… А людей на двух кораблях двадцать восемь.

Прошло два дня. Холмогорский приказчик Плотников выполнил приказ Степана Гурьева. Амбар на подели он завалил всяким товаром.

На кочи поставили по две мачты из крепкого дерева, и каждая оснащена одним прямым парусом. Спускались паруса вместе с реем, это упрощало работу в суровых условиях студеных морей. Как и все суда с широким днищем, кочи плохо управлялись при встречных ветрах, но зато были хороши при перетаскивании через волоки. Мореходы проверили конопатку и в некоторых местах просмолили еще раз. Для подъема якоря на носу судна устроили ворот, на корме поставили небольшую лодку.

Степан Гурьев сам осмотрел припасы, купленные Плотниковым. Все оказалось самого лучшего качества. На каждый коч шла ржаная и ячменная мука, ржаные сухари, толокно в крепких двойных мешочках, соленое мясо и соленая треска, масло и рыбий жир. Плотников купил еще по мешку гороху, немного сушеного мяса, бочонок ягоды морошки от болезней, сухие березовые дрова для обогрева и приготовления пищи. Бочонок меду на кисель.

Несколько дубовых бочонков с пресной водой были бережно уложены в кормовой части каждого из кочей. На всех мореходов куплены теплые вязаные куртки и меховая одежда. Дров взяли мало, а погоды на севере холодные, без теплой, удобной одежды поход заранее обречен на неудачу.

В Холмогорах нетрудно сыскать опытных, отважных мореходов. У Степана Гурьева остались старые друзья, и людей он брал только тех, кого знал сам, или тех, кого знали его друзья. Взял он на свой коч и Митрия Зюзю, захотевшего повидать Ледовитое море.

Кораблям дали имена: одного назвали» Холмогоры «, второго» Аника и Семен «. Степан Гурьев решил тряхнуть стариной и пойти кормщиком на» Анике и Семене «. На втором коче кормщика пока не было.

Утром на четвертый день в избу, где жил Гурьев, пришел Васька Чуга, худой, хмурый, и стал проситься в артель.

– Как ты попал в Холмогоры? – удивился Степан. – Ведь недавно я тебя на посаде в Сольвычегодске видел. Ты на карбасе сидел, ждал кого-то. Помнишь?

– Как не помнить, – усмехнулся Васька, – однако надоело ковать железо для купцов Строгановых, а твою лодью обещанную ждать долго. Вот и решил самолично в Холмогоры ехать. Тянет на старое, Степан Елисеевич, охота на соленую водицу посмотреть. Подумал и попросил расчет у приказчика.

– Слыхал, убили Семена Аникеевича злодеи?

– Как не слыхать. Однако жалости к нему нет.

Степан Гурьев обрадовался мореходу:

– Вот что, Василий Иванович, коли охота кормщиком на» Холмогоры «, иди, не обижу. Тебя знаю, не подведешь, и люди тебя знают.

Степан Гурьев очень жалел, что не застал дома своих старых друзей-корсаров: Дементия Денежкина, Федора Шубина и Василия Твердякова. Они покрутилисьnote 5 на промысел и недавно ушли из Холмогор.

Васька Чуга с душой взялся за дело. Когда Степан рассказал ему о предстоящем плавании, он еще больше обрадовался:

– Вот это по мне, за это я возьмусь! Не уйдут от нас агличане. Такие-то кочи мы на руках перенесем, ежели что. А у них и кочи большие, и навалено в них всего видимо-невидимо. Сказывали, тяжелы больно.

Чуга оказался деятельным помощником. Он отыскал оружие для мореходов: несколько пищалей, порох, ножи, копья и каждому кольчугу отличной новгородской работы.

На Бориса и Глебаnote 6 Степан Гурьев приготовился к походу. Он знал, сколько человек ушло в море на кочах английских купцов. Сколько и какого груза лежит в их трюмах. Однако он не знал одного: каким путем направились англичане. Попасть в Обскую губу можно морским ходом, а можно по рекам через волоки.» Как идти, чтобы наверняка перехватить аглицких купчишек?«– неотступно сидело в голове.

После долгих раздумий, посоветовавшись с товарищами, Степан выбрал путь через Чешский волок и дальше морем до Ямальской земли. Через Ямал снова по рекам и волокам до Обской губы.

Когда ветер переменился и задул от северо-запада, Степан обрадовался.» Стоят, голубчики, где-нибудь под берегом, с таким ветром далеко не уйдешь «, – думал он и, вынув морской чертеж, прикидывал, в каком месте могли застрять англичане.

Анфиса помогала как могла мужу. Она осмотрела всю теплую одежду, пробовала съестные припасы. Из муки, купленной на случай зимовки, она испекла хлеб – спрашивала, вкусный ли, не прелая ли попалась мука.

Давно Анфиса не видела мужа таким деятельным и веселым. Будто море вдохнуло в него новую жизнь. А у самой Анфисы кошки скреблись на сердце. Вспомнила детишек, оставленных с сестрой, скучала, по ночам плакала. Тяжко было ей на этот раз сопутствовать мужу в морском походе. Ради детей она хотела идти к попу умолить разрешение от клятвы.

В тот день, накануне отхода, Степан Гурьев так намаялся, что вечером, вернувшись на коч, не стал ужинать, а, забравшись на постель из оленьих шкур, сразу заснул.

– Василий, не сгнила ли парусина? – вдруг во сне сказал Степан и шевельнулся.

Анфиса долго сидела недвижимо, боясь разбудить мужа. Много вспомнила и передумала она за это время. Снова увидела ханский шатер, где пятнадцать лет назад лежал раненый Степан. Лекарь-ведун со всклокоченными седыми волосами накладывал на рану чистые тряпки, пропитанные зеленой пахучей мазью. В жаровне переливались огнями раскаленные угли. Кипела какая-то жидкость в глиняном горшке, распространяя резкий запах.

Ей представилось, как Степан открыл глаза и жалко посмотрел на нее… Почти год пришлось ухаживать Анфисе за раненым, пока Степан поднялся на ноги и сделал первый шаг.

Нет, она не могла оставить Степана одного.

Наступил день отхода. На пристани собрались родные и близкие проводить в дальний путь. Пришел холмогорский голова Семен Аникеевич Дуда, вот уж тридцать лет судивший вместе с выборными судьями весь Двинский уезд.

Толстомясый поп соборной церкви, помахивая кадилом, с молитвой обошел кочи. Сладковатый дымок курившегося ладана приятно щекотал ноздри. Мореходы молились истово, испрашивая счастливого плавания.

Но вот и молебен закончен. На церковную оловянную тарелочку посыпались мелкие деньги. Мореходы бросали по денежке, редко кто копейку. Гурьев, перекрестившись, положил рубль.

После обеда погода изменилась. Стало теплее, свинцовое небо посветлело. Степан Гурьев, задрав голову, нетерпеливо поглядывал на ветряницы, он ждал попутного ветра. Наконец затрепетали листья березок, легкой рябью покрылась двинская вода. Примчался долгожданный ветер шелоник. На кочах стали поднимать паруса и выкатывать якорь. Толпа на пристани зашевелилась, заплакала, замахала шапками и платками.

Набрав в паруса ветер, строгановские кочи сдвинулись с места и понеслись вниз по великой русской реке на просторы Студеного моря. Потянулись скучные песчаные берега, заваленные плавником. Изредка встречались зеленые островки, покрытые кустарником и травой. Кое-где на золотом песке чернели деревянные избушки, доносился благовест островерхих деревянных церквей. Ребятишки собирались стайками у воды, кричали что-то и махали руками.

Мореходы были немногословны в этот день. Каждый оставил на родной земле жену, детишек или родителей и верных друзей.

Что ждет их впереди? Когда вернутся они в свои дома и вернутся ли? Всяко бывает на ледовитых морях и в полуночных странах.

Глава шестнадцатая. НА ВСЯКУЮ БЕДУ СТРАХА НЕ НАБЕРЕШЬСЯ

На третий день плавания кочи Степана Гурьева с приливом вошли в устье реки Чижи на западном берегу Канинской земли. Наступило утро. Из грязного, низкого неба сеялся мелкий холодный дождь. Шли на веслах. На четвертой версте берега сошлись, река стала узкой, всего три-четыре сажени. Два раза приходилось выходить на берег и тащить за собой кочи на бечеве. Местами ерник был очень густ, и мореходы шли в нем по пояс, ломая ветви и пригибая кусты.

Кормщики стояли за рулем, а носники отталкивались где надо баграми. Воды в реке прилив нагнал много, и кочи шли легко.

Вспуганные голосами поморов, из кустарника часто выпархивали стайки белых куропаток. Здесь было тихо, на многие версты не сыщешь человеческого жилья, не услышишь человеческого голоса. С моря доносился неутихающий гул бьющей о берег волны.

Вечером мореходы остановились, ловили рыбу, варили уху из жирных хариусов. Как только стих ветер, полчища комаров облепили людей. Они набивались в нос и в уши, слепили глаза, мешали дышать. Особенно густо комары садились на шерстяные рубахи.

Кое-как передохнув, мореходы снова тронулись в путь. Погода по-прежнему стояла пасмурная. Однако наступила ночь, а было светло.

Во все стороны расстилалась ровная бугристая тундра с небольшими холмами на севере. На темной ее поверхности выделялись белые совы, сидящие на кочках, похожие на пятна нерастаявшего снега.

Кочи шли ровно, нигде не задевая днищем. Под утро накрыл густой туман; поднявшийся ветер нагонял с моря все новые и новые молочные волны.

Наконец впереди появился долгожданный высокий крест. Он предвещал близость волока. Мореходы налегли на весла; вскоре кочи вошли в озеро, окаймленное со всех сторон пышными зарослями ивняка и высокой болотной травы, и направились ко второму кресту на противоположном берегу. Кочи уткнулись носами в берег, и Степан Гурьев прыгнул на зеленую траву, пестревшую яркими цветами.

Недавно в этом месте волокли какие-то суда: на почве глубоко вдавились следы полозьев.

Степан Гурьев, высадившись на берег, увидел на волоке большой самоедский чум. Несмотря на раннее утро, над чумом вился кудрявый дымок. Неподалеку паслось стадо оленей, возле чума виднелись деревянные санки.

Мореход застал всю семью за пиршеством. Видимо, самоедыnote 7 решили переходить на другое место и подкреплялись перед дорогой. Они ели сырое мясо только что освежеванного оленя. Мясо было нарезано тонкими ломтями. Самоед брал кусок полакомее, макал в кровь, забирал в рот побольше и у самых губ срезал ножом лишнее. Ели быстро, едва успев прожевать и проглотить, снова макали в кровь новые куски. Собаки сидели возле хозяев и умильно глядели им в рот, не обращая внимания на нежданных пришельцев.

Хозяин чума, завидев русских, тотчас встал, обтер губы ладонью и гостеприимно пригласил позавтракать. Однако мореходы вежливо отказались, сославшись на постный день.

За медный котел, два широких топора и десяток железных наконечников для стрел Степан Гурьев договорился с хозяином чума о помощи. Самоед обещал впрячь своих оленей в кочи и перетащить их через волок к небольшому озеру, откуда берет начало река Теша, впадающая в Тешский залив на восточном берегу Канинской земли. Мореходы выгрузили с кораблей тяжелые товары.

Самоеды, переловив оленей, привязали их к пустому кочу и выволокли его на берег. Волок был небольшой, в прилив он покрывался водой. Несмотря на удобную сырую почву, олени с трудом протащили тяжелый коч, глубоко врезавшийся полозьями в грунт. Со вторым кочем дело пошло еще хуже.» Морские сани» для оленей были необычным тяжелым возом. Они устали, заартачились и, протащив десяток саженей, стали припадать на колени и ложиться. Хозяин подбадривал животных, подрезая им хвосты.

Но вот и второй коч оказался на воде маленького озерка с прозрачной холодной водой.

Мореходы погрузили обратно снятые с кочей товары и ждали прилива.

По берегам озерка вперемежку с кустарником росла низкая зеленая трава с мелькавшими в ней красными цветками камнеломки, во множестве виднелись незабудки. По мере того как туман рассеивался и таял, открывались все новые и новые озерки, расположенные поблизости.

К полудню показалось багровое круглое солнце, просвечивавшееся сквозь облака.

Но вот пришла вода с моря, и кочи двинулись на восток. Шли на веслах. До морского берега оставалось немного, всего версты три-четыре.

Закрытое туманом, шумно плескалось море. В устье реки мореходы поставили свои кочи на якоря.

– Ветер скоро переменится, – сказал Степан Гурьев, – а пока, ребята, плавник сухой собирайте. Вишь, его по берегу рассыпано.

Анфиса работала вместе со всеми. В непромокаемых сапогах-бахилах, суконных штанах, шерстяной рубахе и меховой шапке ее не отличить от мужиков-мореходов.

На берегу вместе с плавником во множестве валялись выброшенные морем водоросли, куски губок, раковины. Недалеко от моря, на небольшом холмике, среди травы и цветов мореходы увидели оленьи черепа вместе с рогами и кусками шкуры с гривой, посаженные на колья. Рядом стояли десятка два деревянных идолов – «болванов»с лицами, обращенными к морю.

И тут же высится огромный православный крест.

Василий Чуга осмотрел со всех сторон капище.

– Рога нам ни к чему, – пробасил он, – а сидяев возьмем на дрова. Сухие бревна-то. Который раз собираюсь, да все некогда.

– Чему тебя только, Василий, родители учили! – вступился Степан Гурьев. – Разве можно людей обижать? Пусть своим богам молятся как умеют. Ты их не трогай, и они тебя не заденут. Посмотри лучше на траву, на цветы, долго теперь не увидишь.

Небольшая луговина возле «болванов» была усыпана всякими цветами. Особенно растрогал мореходов огромный куст ромашки, выросший почти у самого берега.

Природа вокруг была бедная, но это была жизнь, и, уходя во льды, тяжело расставаться и с низким ерником, и зеленой травкой, и яркими северными цветками.

На третьем часу после полудня ветер совсем стих. Отлив отодвинул морские воды. Туман сделался еще плотнее. Одежда мореходов покрылась каплями осевшей влаги. Но вот ветряницы кочей тронул чуть заметный южный ветерок.

– Приди, шелоник, приди, милый! – молили мореходы.

На этот раз молитвы были услышаны. Ветер, обойдя вокруг посолонь, задул сильнее.

– Шелоник, шелоник! – обрадовались все.

– Теперя, Митрий, мы их догоним. Мыслю я, они вперед нас не более как на два дня ушли, – посветлев лицом, сказал Степан. – Ежели они лед встретят, деваться им некуда.

– А если не встретят?

– У острова Вайгача всегда лед об это время. Побережник лед к матерой земле прижал, а шелоник опять к острову пригонит. Понятие надо иметь, льдами зажмет – беды хватишь. Как бы знать теперь, много ли льда в Карской губе?

Степан достал из-за пазухи тетрадь в кожаном переплете и, перевернув несколько страниц, прочитал:

– «От Канина Носа до Медынского заворота семь дней пути морем. От Медынского заворота до реки Кары шесть дней плавания. От Карской губы до Дальнего берега Оби-реки – девять дней. Если ветра пособные будут и льдов немного, двадцать два дня ходу до Оби».

Митрий Зюзя с почтением посмотрел на Степанову тетрадь.

Кормщики Степан Гурьев и Васька Чуга не заснули ни одной минуты. И спать не хотелось, да и комары не давали. Наступало долгожданное время. Тяжелый Канинский волок остался позади. Ветер все крепчал, туман разошелся, открылись морские дали.

Выйдя в залив, кочи подняли паруса и птицами понеслись вперед.

Степан Гурьев совсем преобразился, даже голос его стал громче. Попав в родную стихию, он чувствовал себя спокойно и уверенно.

Анфиса с улыбкой посматривала на мужа. Она понимала его состояние и радовалась за него.

Волны между тем делались все крупнее и увалистей. Малые кочи то возносило на вершину волны, то бросало вниз. Ветром несло соленые брызги внутрь коча, и постепенно парусина напиталась влагой и потемнела. Парусиной были покрыты дрова, лежавшие на стлани. Сухой и теплой была камора на корме. Там на нарах отдыхали свободные мореходы. Анфиса возилась возле камелька, топила, готовила еду.

Льдов с кочей не было видно, скрылись из глаз берега, во все стороны простиралось Студеное море. Хоть и худо было на волне, однако мореходы радовались, что нет комарья.

На третий день ветер стих, паруса обвисли, и ночью навалил густой туман. Кочи сбавили ход, пошли медленнее.

– Смотри лучше, ребята, – наказывал дозорным Степан, – лед недалеко.

Чтобы не разойтись, не потеряться кочам в тумане, дозорные перекликались, трубили в рог и били в медный котел.

Среди ночи мореходы проснулись от сильных ударов, встряхнувших корабли. Мимо проползло несколько толстых, покрытых снегом льдин. Утром туман разошелся, и впереди во множестве открылись льды. Сбитая ветром кромка льда шевелилась, льдины с шумом бились друг о друга. Встретив сплоченную перемычку льдов, волны шумели, словно прибой у скалистого берега.

Ветер изменился. Теперь он дул от запада и с каждым часом усиливался. Степан Гурьев стал искать безопасный проход через ледовую кромку. Заметив чуть севернее разрыв во льдах, он направил туда кочи. Проход медленно закрывало плавучим льдом. Покачиваясь, тяжелые льдины задевали корабли. Однако кочи благополучно прошли опасное место.

Лед не был везде одинаков. Рядом с ровными белоснежными льдинами темнели грязно-бурые. На многих льдинах между торосами виднелись озерца талой воды, казавшиеся то голубыми, то коричневыми, то зелеными.

Кое-где во льдах торчали стволы вековых деревьев.

Наступило трудное плавание. Корабли медленно двигались между льдами, мореходы помогали топорами и баграми, разрубая и расталкивая лед. Наползая друг на друга, льдины ломались, образуя небольшие извилистые разводья.

Второй коч, где был кормщиком Василий Чуга, шел следом, то отставая, то придвигаясь ближе. Если он отдалялся на большое расстояние, Степан Гурьев поджидал его. У мореходов едва хватало времени похлебать тресковой ухи, заправленной овсянкой, и пожевать хлеба.

Заметив торосистую льдину с озерком прозрачной воды, Степан Гурьев решил пополнить свои запасы. Вода оказалась пресной, вкусной. На обоих кочах наполнили водой освободившиеся дубовые бочки.

Прошло еще двое суток плавания в Ледовитом океане. На третий день вечером острый глаз Степана Гурьева заметил что-то темное на поверхности, покрытой чистым белым снегом. Подошли ближе, и Митрий Зюзя прыгнул на льдину.

– Головешки да уголья с золой из поварни выбросили, – сказал он, внимательно разглядев находку. – Недавно выбросили. Наверно, вчера. Ну, держись, ребята, скоро аглицкие кочи увидим.

Ночью спустили парус, не двигались. Лед сплотило, и ходу не было. Под утро ветер изменился, снова задул шелоник, и льдины сразу откликнулись: только что сплоченный лед разошелся, появились обширные полыньи и разводья. Кочи снова тронулись в путь.

Степан то и дело посматривал на небольшую матку-компасик в костяной оправе.

На десятый день, по расчетам Степана Гурьева, должен был открыться берег. Он влез на мачту и сидел там, несмотря на холодный, пронизывающий ветер. И все-таки берег увидел не кормщик!

– По правую руку берег! – вдруг закричал стоявший на руле Митрий Зюзя.

Степан слез с мачты и, еле шевеля замерзшими на ветру челюстями, сказал мореходу:

– Меж встока полуночник держи, как раз в Югорский Шар попадем. Как увидишь землю по носу, скажи.

Кочи шли с попутным ветром самым быстрым ходом. Льдов поблизости не было. За все время плавания Степан Гурьев, забравшись в камору, заснул безмятежным сном.

Вовремя увидели мыс Белый Нос, благополучно вошли в Югорский Шар. Благополучно миновали почти чистый от льда пролив и снова вышли в море. Англичане называли его Скифским. Погода была ясная, светило бледное, северное солнце.

Степан Гурьев хотел идти на восток, к устью реки Мутной, но пришлось сделать иначе.

– Дым в море! – вдруг снова закричал Митрий Зюзя, указывая куда-то на север.

Действительно, над чистым горизонтом лохматились чуть заметные клубы дыма.

Кормщик, прикрыв глаза от солнца ладонью, долго всматривался.

– На аглицких кочах обед готовят, – сказал он. – В обход пошли, тяжелы, видать, очень. Поворачивай, парень, на дым, – он сверился с маточкой, – как раз на полуношник выходит. Так и держи.

За сутки строгановские корабли не смогли догнать английских купцов. Их трехмачтовые кочи несли больше парусов и, несмотря на грузность, шли не хуже малых кочей. И управляла английскими кораблями, несомненно, опытная рука.

Иногда мореходы видели на горизонте либо дым, либо верхушки мачт, а в остальное время ничего не замечали.

На вторые сутки дозорный на коче «Аника и Семен» Сувор Левонтьев увидел на правой руке низкие берега. И Степан Гурьев опознал в открытых берегах южный мыс острова Надежды и северный мыс острова Большого. Между мысами хорошо был приметен вход в пролив, тянувшийся с востока на запад.

Посмотрев в свою мореходную тетрадь, Степан Гурьев решил прекратить преследование англичан. «Боятся, сукины дети, идти проливом, там течение быстрое да мелей много. И на веслах идти на больших кочах неспособно… Пусть обходят вокруг острова. А я им навстречу из пролива выйду и ударю врасплох».

У Степана Гурьева взыграла старая корсарская закваска, он стал думать, как ему способнее разбить врага.

«А пока надо отдохнуть, – размышлял он. – В проливе есть хорошее становище, закрытое от всех ветров».

И Степан Гурьев приказал рулевому повернуть на восток. За «Аникой и Семеном» повернул на восток и коч «Холмогоры».

К обеду строгановские кочи вошли в пролив. Подходила полная вода, и кочи быстро несло к берегу. Степан Гурьев давно сидел на мачте и высматривал безопасный вход в становище.

В проливе белели льдины, сидящие на мели. Поднятые приливом, плыли бревна и целые деревья с корнями.

Вот он и крест, указанный в мореходной тетради, вот Черная скала, а на ней лежит плоский камень. Между крестами и скалой – узкий вход в становище шириной всего с десяток аршин. Однако глубина вполне допускала плавание кочей. Наступила полная вода, течение остановилось.

Степан Гурьев повернул в становище. Мореходы опустили паруса и шли на веслах, так безопаснее.

Залив был небольшой, но очень удобный для стоянки кочей. В него впадала говорливая мелководная речка, несущая свои воды из пресного озера, расположенного посередине острова.

Вокруг становища росла невысокая трава, цвели цветы, а возле берегов реки зеленел низкорослый кустарник. Становище посещалось русскими мореходами и в прежние годы. В глубине залива виднелся большой деревянный крест, а немного в стороне еще два. На небольшом холме при впадении реки три белых медведя с любопытством смотрели на русские кочи.

Когда остановились и отдали якоря, Степан Гурьев подозвал к себе Митрия Зюзю.

– Обедал?

– Обедал, Степан Елисеевич.

– Съедем на берег – идти тебе высмотренем. Мне надо знать, когда агличане обогнут полуденную сторону острова. Как повернут они на полдень, возвращайся обратно. Возьми с собой Сувора Левонтьева. Вооружитесь, как надоть. Понял?

– Понял, Степан Елисеевич.

– Бояться не бойся, а опаску держи. – Гурьев крепко пожал руку Зюзе.

На берег мореходы съехали веселые… Снова под ногами твердая земля, а не палуба, шаткая, как качели. Прежде всего они разожгли на пригорке костер и, бросив в него несколько кусочков воска, окружили его, взяли друг друга под руки и принялись все вместе петь и отплясывать что-то веселое. Вероятно, такие танцы исполнялись после обильной жертвы Перуну или другому славянскому богу в давние времена.

Когда мореходы немного отвели душу, Степан Гурьев позвал всех к высокому кресту. Здесь похоронен еще в прошлом веке мореход-холмогорец Устьян Григорьев. Надпись, вырезанная на кресте, хорошо сохранилась.

Степан Гурьев прочитал Евангелие и в молитве стал благодарить бога за благополучное прибытие на твердую землю. Кормщикам в дальних, продолжительных плаваниях и зимовках часто приходилось исполнять некоторые обязанности попа. В мореходной тетради Гурьева имелись два приложения: «Чин како самому себе причастити не сущу попу»и «Мирьской погребальник».

Отдав должное небесам, мореходы разбрелись в разные стороны. Всем любопытно посмотреть своими глазами на чудесную природу острова… Ведь это доступно далеко не каждому. Все строгановские мореходы здесь впервые, а что видишь первый раз, всегда любопытно. Северное лето было в разгаре. Зеленела трава, всюду виднелись низкорослые яркие цветы.

По земле шныряли мыши-пеструшки. Над головами кричали звонкоголосые чайки и другие птицы. Неподалеку на отлогом песчаном берегу грелись на солнце моржи.

Белые медведи, встречавшие мореходов, и не думали уходить. Наоборот, к ним подошли еще два. Медвежье стадо продолжало стоять на холме, принюхиваясь к незнакомым запахам.

Глава семнадцатая. ВЕРХОМ ОНА ЕЗДИТ, КАК АЛЕКСАНДР, ОХОТИТСЯ, КАК ДИАНА, ХОДИТ, КАК ВЕНЕРА, ПОЕТ, КАК АНГЕЛ, ИГРАЕТ, КАК ОРФЕЙ

Королева английская Елизавета находилась в приятном заблуждении и даже в преклонном возрасте считала себя едва ли не первой красавицей в мире. Она чутко прислушивалась к каждому слову своих приближенных, и горе тому, кто позволил себе неуважительный отзыв о ее внешности.

Это ее главная слабость.

По нескольку раз в день она меняла платья, а на парадных выходах появлялась расшитая серебром и золотом и обильно украшенная драгоценностями. Морщинистая и раскрашенная Елизавета продолжала увлекаться танцами, стараясь обратить на себя внимание богатством и разнообразием одежды.

Однако королева умна и образованна. И когда ей приходилось решать государственные дела, умела проявить тюдоровскуюnote 8 твердость и найти правильную линию среди сложных поворотов политики.

Сегодня королева в Ричмондском дворце ожидала Джерома Горсея, посланника московского царя Федора Ивановича.

Когда сэр Френсис Уолсингем и лорд-казначей подвели Горсея к королеве, он был ослеплен обилием драгоценностей, пришитых и навешанных всюду.

«Старуха, – подумал Горсей, глядя на ее накрашенное, нарумяненное лицо, – и к тому же урод».

Королеве в этом году исполнилось пятьдесят четыре года. И в молодости она не блистала красотой. Продолговатое лицо, большие зубы, длинный, слегка крючковатый нос. Маленькие живые глаза. Взбитые рыжие волосы, украшенные короной.

Королева милостиво приняла письмо у стоявшего на коленях посланника и выслушала приветственные слова от имени московского царя Федора Ивановича.

Джером Горсей вкратце рассказал о царских пожалованиях лондонским купцам.

– Шесть тысяч фунтов – это недурно. Вот, милорды, поистине царский подарок от московского государя: купцы наши не заслужили этого. Но я надеюсь, что они лучше обойдутся с моим слугою Горсеем, чем с несчастным Баусом… Я прошу вас наблюдать, чтобы так было, – продолжала она, обратившись к лорду-казначею и Френсису Уолсингему.

Королева развернула царскую грамоту и, рассматривая в ней украшения и буквицы, спрашивала, как читать ту или другую букву.

– Я бы скоро выучилась читать по-русски, – сказала королева.

– Прекрасный язык, ваше величество, – похвалил Джером Горсей. – Самый богатый и изящный в мире.

– Замечательно! Вы, граф Эссекс, должны выучиться. Будете читать мне московские грамоты без переводчика…

– Слушаюсь, ваше величество, – наклонил голову граф.

– Ну, а где подарки? Вы можете встать с колен, мистер Горсей.

В эту минуту она услышала из толпы царедворцев восхваления:

– Как прекрасна сегодня королева!

– Она всегда прекрасна!

– Видеть королеву – райское блаженство, а быть без нее – адская мука.

– Страсть совсем одолевает, когда думаешь о ее прелести.

– В одном ее пальце больше красоты, чем во всех дамах французского двора.

– Но сегодня королева восхитительно выглядит.

Не пропустив мимо ушей ни одного замечания, королева сказала придворным:

– Вы можете быть свободными, господа… Вы, граф Эссекс, вы, Сокфильд, вы, сэр Уолсингем, и вы, Раули, останьтесь… – Она назвала еще несколько знатных имен.

Царедворцы молча покинули комнату. Королева отпустила большую часть приближенных, боясь, что они будут что-нибудь выпрашивать из присланного московским царем. Двенадцать служителей принесли подарки, положили у ног королевы, и Джером Горсей стал рассказывать о каждой вещи.

Сначала он показал королеве четыре штуки персидской золотой парчи и два дивных платья, шитых серебром, удивительной работы. Затем широкое парадное платье белой набивной ткани, на котором было изображено сияющее солнце в полном блеске.

Королева дотрагивалась рукой до всякого подарка. Ее руки были белы и красивы. Некоторые считали, что руки – самое ценное достояние королевы.

После платья ей показали изумительной работы турецкий ковер, четыре связки по сорок черных отборных соболей, две штуки шитых золотом материй. Королева вспотела от волнения, ощупывая и оглаживая золототканую одежду, а особенно меха черных соболей. Она велела развязать связки и осматривала каждую шкурку отдельно.

Наконец, позабавившись вдосталь, она сказала:

– Госпожа Скадмор и госпожа Редклиф, сложите эти вещи и унесите в мою кладовую.

– Ваше величество, – сказал Джером Горсей, – это еще не все. Соблаговолите посмотреть в окно.

На дворе королева увидела двух кречетов, свору собак, несколько выученных для охоты соколов и ястребов.

– Замечательно! Драгоценные, истинно царские подарки! – повторяла королева. – Приказываю тебе, лорд Кумберленд, взять на себя попечение о птицах и собаках и сообщать мне каждый день об их состоянии.

– Все это стоит, наверно, две тысячи фунтов, – сказал Джером Горсей. – Но было бы хорошо, если бы лондонские знатоки оценили меха и золотошвейные ткани, а сэр Кумберленд сказал бы свое слово об охотничьих птицах.

Королева Елизавета немного призадумалась.

– Нехорошо получилось, милорды. Прошлый раз царь Федор получил от меня скромные подарки. Я послала ему сто фунтов в золоте да еще мелкой монетой. Он вернул мне подарок, считая для себя бесчестным принять его. Понятно его неудовольствие. Меня подвел лорд-казначей, из-за него мне пришлось краснеть. В следующий раз надо послать ценный подарок. Какую-нибудь занятную вещь, которую в Московии не умеют делать.

Придворные, склонив голову, промолчали. Всем была известна скупость королевы Елизаветы, и лорд-казначей был совсем ни при чем.

– Ваше величество, – с низким поклоном нарушил молчание Френсис Уолсингем, – вам следовало бы наедине поговорить сегодня с господином Джеромом Горсеем. Он вам скажет много полезного. Я ручаюсь за его честность.

– Что ж, я готова. – Лицо королевы сразу изменилось, сделалось строгим. – Я хочу остаться одна, милорды, – обернулась она к окружавшей ее знати.

Комната совсем опустела. Около королевы остались Джером Горсей и лорд Френсис Уолсингем.

Только сейчас Горсей смог оглянуться по сторонам. В комнате, где происходил прием, потолок был отделан затейливыми узорами. Лепные украшения оттенялись позолотой. Стены украшены тканями с нарисованными на них яркими цветами.

– Господин Горсей скажет вам об истинном положении в Московском государстве, ваше величество, – поклонился лорд Уолсингем.

– Неужели наконец я услышу правду об этом невозможном государстве! – В голосе королевы слышалась легкая насмешка. – Господин Горсей, скажите еще раз, прав ли был мой посол Баус?

Королева удобно уселась в мягкое кресло.

– В основном не прав, ваше величество, он больше заботился о своих прибытках, а не о вашем достоинстве. Недаром Андрей Щелкалов, один из влиятельных секретарей, сказал, что господин Баус хочет нажиться на шкурах тех баранов, что давались ему каждый день для стола. Все его действия были оскорбительны для царского величества и наносили ущерб английским купцам… Когда он разорвал царскую грамоту и написал свое наглое письмо, мы думали, что всех английских купцов посадят в тюрьму. Хорошо, что письмо попало в руки Бориса Годунова и он не дал ему хода. Но я вам говорил об этом раньше, ваше величество.

– Я еще хочу знать о правителе Борисе Годунове. На самом ли деле он пользуется большим влиянием? Почему он хочет дать нам на сохранение свои богатства?

Джером Горсей подробно рассказал о Борисе Федоровиче, о его величии и мудром управлении, о царице, его сестре, о его властной супруге и о других вещах. За семнадцать лет пребывания в Москве он узнал многое. Королева внимательно слушала, не спуская глаз с посланника.

– Почему просимая им повивальная бабка просидела год в Вологде и так и не была представлена царице Орине? – спросила королева.

– Правитель Борис Федорович вряд ли хочет, чтобы у царя Федора Ивановича были дети, – вырвалось у Горсея.

– Почему?

Джером Горсей понял, что совершил ошибку, говорить об этом не следовало. Но отступать было поздно.

– Он сам надеется занять царское кресло.

Елизавета помолчала. Губы ее тронула легкая усмешка.

– Я хочу иметь нарядное русское платье, – вдруг сказала она. – Самое нарядное.

– О-о, я буду рад доставить его вам, ваше величество… Умоляю вас держать все, что я сказал, в самой большой тайне. Иначе меня ждет немилость при дворе, а может быть, и казнь.

– Он может быть спокоен, не правда ли, милорд? – Елизавета посмотрела на лорда Уолсингема. – Мы будем хранить все тайны. Но что за человек канцлер Андрей Щелкалов? Правда ли, что он берет большие взятки от нидерландских купцов и потому настроен против англичан?

– О-о, ваше величество, Андрей Щелкалов очень сильный человек… Он хитрейший скиф, из тех, кто когда-либо жил на свете. Благодаря некоторым особенностям московских приказов он может вмешиваться в дипломатические дела.

– Я хочу знать подробнее.

– При посылке грамоты иноземному государю государственный совет определяет, каково должно быть содержание письма, затем главному дьяку посольского приказа поручается подготовить письмо. Канцлер готовит его, потом читает боярам на совете. А при переписке может ловко изменить некоторые частности… Грамоты редко, почти никогда не прочитываются вновь. Его величество царь Федор не прилагает своей руки, и тот же самый канцлер скрепляет грамоту своей подписью и царской печатью, она находится всегда при нем.

– Неслыханно, черт возьми! Выходит, последнее слово за слугой, канцлером Щелкаловым! Нет, не верю.

– Ваше величество, известно, что Щелкалов попался со своими ухищрениями и был строго наказан прежним русским царем Иваном Васильевичем. Однако он не изменил своему обычаю. Но покойный Иван Васильевич был грамотен…

– Ах да, его величество царь Федор Иванович грамоты не знает! Мне кто-то говорил об этом.

– Царь Федор, ваше величество, умеет лишь пить, есть и читать молитвы.

– Перестань, я никогда не поверю этому! – Королева помолчала. – Значит, канцлер Щелкалов против английских купцов?

– Щелкалов не один, ваше величество, – продолжал Горсей, – за его спиной стоят московские купцы. Наши льготы подрывают русскую торговлю, разоряют русских купцов. Поэтому многие важные вельможи в Москве стоят за полное равноправие всех, кто хочет торговать с Россией на Белом море.

Длинное лицо королевы покраснело.

– Но англичане первые открыли дорогу в эту дикую страну, черт возьми! – Она пристукнула кулачком по подлокотнику кресла. – Наши купцы понесли большие потери. Много погибло людей.

– Ваше величество. – Горсей приложил руки к груди, склонил голову. – Я, ничтожнейший из ваших слуг, хочу дать совет, как образумить русских.

– Я слушаю вас, Горсей.

– Надо послать десятка два больших кораблей в Двинское устье, разгромить укрепления и монастыри. Построить крепость на одном из островов в Скифском море. Наши корабли не будут пропускать в Двинское устье ни одного иноземного купца. И тогда торговля драгоценными соболями в наших руках…

– Но это война, – перебила королева. – У меня нет денег на войну. Вы хотите ограбить меня. Сколько денег вы вытащили из моего тощего кошелька, лорд Уолсингем, для раскрытия коварных заговоров проклятой гадюки Марии Стюарт?

– Однако теперь, ваше величество, опасного противника английской короны нет на свете. Заговорами против вашей жизни и благополучия государства Мария привела себя на эшафот. Ее сообщники казнены. Заговорщики утихомирились. Деньги, отпущенные из королевской казны, с божьей помощью оправдали себя…

– Нет, нет, я не дам на ваши затеи ни одного пенса! Как можно говорить об этом? Филипп, король испанский, готовит корабли для вторжения в Англию. Вы мне сами твердили каждый день, милорд, об опасности. Нам надо готовиться к кровавой схватке с могучим и хитрым врагом. Нет, когда над небом Англии нависла беда, я не могу думать ни о чем другом. Мне не хватает денег для снаряжения кораблей, которые я готовлю против испанцев… Сейчас надо вывозить из России как можно больше пеньковых канатов и корабельных мачт. Вы должны помочь в этом, Джером Горсей, мой верный слуга.

– Ваше величество, я не пожалею ни сил, ни денег… Но, ваше величество, если мы, ваши верные подданные в Московии, сами снарядим корабли и захватим остров в Скифском море…

– Нет, нет! – Королева топнула ногой, снова покраснела. – Я запрещаю вам. Англия в опасности, нужны пеньковые канаты и корабельный лес. Нельзя озлоблять нашего московского друга, он может стать свирепым врагом. Но я не забуду ваших смелых планов, и мы, может быть, вернемся к ним, когда наступит время. А сейчас я устала… Господа, я не хочу ссориться с царем Федором. Ответ ему должен быть вежливым, но твердым. Относительно этого дурака и негодяя Бауса нам придется слегка извиниться… Но не порочьте его в глазах московитов. Посол королевы Елизаветы не должен быть виноватым. Английских купцов в Москве надо образумить. Мне надоели постоянные жалобы лондонских ольдерменов этой компании. Они не могут навести порядок у себя в доме и хотят получать большие доходы. Мистер Горсей, вам надо проявить твердость…

– Лондонские купцы не хотят Горсея, ваше величество, – сказал Уолсингем.

Королева поднялась с кресла.

– У меня заболела голова от ваших дурацких разговоров. Умные мужчины не могут разобраться в столь простом деле!.. Клянусь всемогущим, они только способны говорить комплименты дамам и дырявить друг друга шпагами. Нет, мы, женщины, гораздо проницательнее… Повелеваю вам, милорд, решить самому дело сообразно с необходимостью.

Королева протянула для поцелуя все еще изящную белую руку, надушенную самыми лучшими благовониями.

Джером Горсей и сэр Френсис Уолсингем покинули дворец и вышли на квадратный двор, забитый королевскими телохранителями. Лорд Уолсингем принял узду из рук слуги и, сунув ногу в стремя, сказал помрачневшему посланнику:

– Не следует принимать близко к сердцу то, что вы услышали от королевы. Со временем все может измениться, мой друг. Кстати, вы не узнали про судьбу двух английских кораблей, которые я тайно отправил в плавание на новую землю?

– Не могу ручаться, что это было так, но я слышал от сибирского царевича Маметкула, что в их земле были англичане. Они плыли по реке Оби. На кораблях были пушки и порох… Царевич сказал, что те люди были одеты, как я… Он сказал еще, что татары подумали, что англичане пришли завоевывать их землю, и ночью напали на корабли, людей убили, корабли разграбили и сожгли.

– Что ж, ваша история похожа на правду… Итак, мы скоро увидимся.

Лорд Уолсингем сноровисто бросил свое тощее тело в седло и тронул поводья. За ним поскакали вооруженные слуги.

И Джером Горсей уселся на свою серую в яблоках кобылу и в сопровождении верного слуги Джонкинса направился в гостиницу «Золотая подкова».

По пути им встретилось несколько отрядов вооруженной пехоты. Стрелки под удары барабанов бодро вышагивали, поднимая густую пыль. Горсей заметил, что вместо луков, торчавших за спиной английских стрелков в прошлый его приезд, теперь виднелись огнестрельные ружья.

– Несколько тысяч стрелков охраняют Лондон. И все время королевские секретари принимают и обучают новых и новых. В Лондоне никогда не было столько солдат, – сказал Горсею ехавший бок о бок с ним слуга Джонкинс.

Джером Горсей ничего не ответил.

Молча они подъехали к «Золотой подкове», молча разошлись по комнатам, расположенным на втором этаже.

Наступило время ужинать. Горсей спустился в харчевню при гостинице. В низком помещении с деревянным потолком горел камин. Несколько горожан сидели за дубовыми столами, пили пиво и громко разговаривали. Хозяин с поклоном показал Горсею на свободное место у камина.

– Что угодно дорогому гостю?

– Жареной ветчины, паштет из оленины и две кварты пива.

Усевшись за стол, Джером Горсей задумался. Разговор с королевой не выходил у него из головы. Выходит, задуманное дело там, в Скифском море, может обернуться плохо и никто не заступится. А он-то надеялся на лорда Френсиса Уолсингема. Нет, королева Елизавета не пойдет сейчас на опасную игру…

Голова Горсея лихорадочно заработала, выискивая всякие ходы и повороты. В Москве он надеялся на всесильного правителя Бориса Годунова, но и у того было много врагов и ему приходилось ходить с опаской. «Стоит оступиться – и Андрей Щелкалов тут же схватит меня за руку». Горсей проклинал себя за слова, сказанные про повивальную бабку и Бориса Годунова. А вдруг об этом узнает правитель?! Потом он подумал, что напрасно разболтал об острове на Скифском море. Если бы королева согласилась с его предложением и послала свои корабли, то все соболиные шкурки очутились бы в королевской казне.

Джером Горсей решил подождать, посмотреть, как пройдет первое плавание в Скифском море, а пока все держать в тайне.

Хозяин принес две кварты пива. Слуга поставил на стол ветчину и паштет.

Джером Горсей ужинал вяло, без смакования.

– Проклятый францисканец! – услышал он громкий возглас за соседним столом. – Изменник! Держите его!

Загремела посуда, двое горожан навалились на скромно одетого пожилого человека с бледным лицом. Завернув ему руки за спину, связали веревкой.

– Он подговаривал нас изменить королеве и помогать испанцам! – кричал один. – Думал, мы продадим свою душу за кварту пива! Он называл королеву нечестивой развратницей!

– Этот выродок сказал, что Филипп отрубит нашей королеве голову!

Францисканец молча глядел на всех полными ненависти глазами.

В гостиницу ворвались алебардщики, позванные хозяином.

Когда францисканца с бледным лицом и разгневанных горожан увели алебардщики, хозяин сказал, обращаясь к Горсею:

– Вы, наверно, не знаете, господин, про тайные происки испанского короля Филиппа. Он засылает в Англию переодетых монахов – францисканцев и иезуитов, чтобы они уговаривали англичан-католиков поднять оружие, когда испанские войска высадятся в Англии. Но лорд Уолсингем узнал об этом. Королева издала указ: таких проповедников вылавливать и предавать суду. Наверно, этого молодчика через три дня повесят, – закончил хозяин. – Вы плохо едите, господин. Моя ветчина славится и в Лондоне.

Глава восемнадцатая. ДИАВОЛА СРЕДИ НИХ ВРОДЕ НЕ БЫЛО, А СМРАДОМ ЕГО ДЫШАЛИ

– Что делают русские, когда приезжают на новые земли? – спросил Джон Браун, высадившись на холмистый остров.

Фома Мясной помолчал, подумал, почесал затылок.

– Да что? Перво-наперво строят избу для воеводы, вторую – для попа, а третью – общую для служилых людей, а насупротив их – ссыпной амбар для хлеба, погреб для пороху и церковь. Церковь – та же изба, только с крестом на крыше… Потом и стены деревянные ставили, снаружи укрепляли рвом.

– О да, так правильно. Мы тоже поставим избу. Вот здесь будет крепость, вокруг этой маленькой речки. Из Лондона привезут много товаров, мы сделаем большой амбар и будем торговать с дикарями. Ты будешь очень богатый человек, Фома Мясной… Русские пугали нас льдами. Но по дороге мы встречали совсем мало льдов.

– Год на год не приходится, господин купец. Вон люди говорят, прошлым летом сюда вовсе проходу от льдов не было.

– Мы будем сидеть на острове в своем теплом маленьком домике и ждать. А сюда будут приезжать самоеды и продавать соболиные шкурки. Здесь они очень, очень дешевы. Во сколько нам обойдется один соболь, Фома Мясной?

– Это как выпадет счастье, господин купец. Бывает, десять копеек, а бывает, и полтину выложить придется.

– Десять копеек, полтина! – счастливо рассмеялся англичанин. – А в Холмогорах мы платим пять и восемь рублей. А за отборные шкурки – десять и больше.

Фома Мясной промолчал.

Поморы не теряли времени. Несколько человек устанавливали на берегу вороты, с помощью которых собирались вытащить на песок большие кочи. Остальные носили с кораблей бревна и доски готового дома. Все торопились – знали, что северная природа не любит шутить. В любой час может измениться ветер, и неумолимые льды станут напирать на остров.

На берег съехал и второй купец, Ричард Ингрем.

Англичане отошли подальше от места высадки и стали прогуливаться взад и вперед, о чем-то оживленно разговаривая.

«Ишь, говорят, словно утки крякают», – подумал Богдан Лучков, прислушиваясь к их разговору.

– Поздравляю тебя, Иоганн, – радостно говорил Ричард Ингрем. – Мы сделали большое дело. Путь через страшные льды пройден. Много лет пытались англичане проникнуть в эти места, и только нам удалось пересечь Скифское море и высадиться на необитаемом острове. А раз он необитаем – значит, ничей, а раз ничей – значит, наш.

– О-о, я еще не верю, что стою на собственной земле.

Ричард Ингрем принялся танцевать, затаптывая сапогами скромные северные цветы.

– Рано еще радоваться, Ричард, – остановил его приятель. – Высадиться на острове мало, надо укрепить его. Вот когда я поставлю здесь крепость, – Джон Браун показал рукой, – и в амбаре у меня будет много соболиных шкурок, тогда мы будем чувствовать себя на этой земле отлично.

– Надо перезимовать. Зимовка закрепит наши права. Английская королева сможет защитить своих подданных, поселившихся на необитаемом острове.

– Что ж, не беда, перезимуем. Русские знают, как надо поступать. Никандр Мясной обещает, что весной сюда приедут много дикарей и привезут соболиные шкурки… Только слушай, Иоганн, – Ричард Ингрем круто повернулся, – мы здесь будем терпеть много лишений, и я думаю, будет справедливо, если все соболиные меха мы возьмем себе.

– Ты прав, Ричард, я тоже думал об этом. У нас есть уже десять сороков: те, что мы купили у пустозерцев, и если мы купим еще у здешних дикарей.

– О-о, если бы нам получить по две сотни сороков! Я бы вернулся в Англию и открыл свое дело.

– Я тоже, дорогой Ричард. Пусть Джером Горсей не думает, что нашел дураков. Каждый должен заботиться о себе. Это только справедливо.

– О да!

– Мы не возьмем в долг ни одного пенса. Все товары, отданные в обмен на меха, оплатим чистыми деньгами. И никто не скажет, что мы воры.

– Дорогой Иоганн, надо заплатить Богдану Лучкову, тогда он будет молчать и не расскажет о наших делах Джерому Горсею.

– Пусть рассказывает! – Джон Браун рубанул рукой воздух. – Джером Горсей сам обкрадывает Общество московских купцов. Если его дела узнают в Лондоне, ему не поздоровится.

– О-о!

– Надо сказать приказчику Лучкову, пусть следит за русскими мореходами, они плохо смотрят на нас, – помолчав, продолжал Джон Браун. – Надо соблюдать осторожность. У русских есть хорошая пословица: береженого и бог бережет.

– Я согласен. – Ричард Ингрем засмеялся. – Лучков и двое московитов надежные люди. Двое пустозерцев тем более. Это наши люди. А вот остальные, холмогорцы, их двадцать один человек…

– Да, ты прав… Посмотри, сколько оленей, жирные куропатки, и не надо платить за мясо. Здесь не скучно зимовать.

Англичане долго прохаживались по берегу, приятно между собой разговаривая.

К вечеру второго дня мореходы подвели дом под крышу. Один из пустозерцев, Никандр Мясной, собирался утром сложить печь. После работы в обширном недостроенном доме остались холмогорцы, все друзья, давно знакомые между собой. Остальные забрались в теплые каморы кочей, на свои постели.

– Ребята! – сказал Дементий Денежкин, старый мореход, ходивший капитаном при царе Иване Васильевиче. Он был товарищем Степана Гурьева по лихим плаваниям.

Все, будто ждали призыва Денежкина, подошли ближе, сгрудились возле морехода.

– Не нравятся мне наши хозяева, – продолжал Денежкин. – И англичане, и московский приказчик, и паче всех пустозерские купцы. Дело мореходное пустозерцы знают, спора нет, однако по речам ихним выходит, будто они разбойники, воры, одним словом. За деньги готовы отца родного продать. На кой ляд мы сюда агличан приволокли? Что они здесь делать собираются? Слыхал я сегодня разговор, будто крепость они ставить хотят и ров копать.

– И я слыхал. Крепость и амбары большие для товаров. Норовят у наших купцов перенять торговлю.

– Товары прямо из Лондона возить.

– Ихняя королева под свою руку остров возьмет.

– Пушки привезли и зелья огневого десять бочек.

– Добром не пахнет сия затея.

– По углам шепчутся, – вступил Федор Шубин. – Скрывают от нас что-то. А говорят, царские воеводы дозволили. Лжа!

– Может, они недозволенное, воровское творят, а мы им, выходит, помощниками?!

– Деньги платят, однако, хорошие.

– Да что ж деньги. Одно дело, душу пачкать неохота, а другое – и царские воеводы могут спину палками пощекотать, ежели не хуже что удумают.

– Дело наше трудное, каждый день возле смерти ходим. Однако зовут к себе дальние моря и неведомые земли. Почему так? Вокруг тебя товарищи, каждый за тебя готов жизнь отдать. И радость оттого на душе и покой. А нынче нет покоя. И море, и земля, и животные, и птицы – все возле тебя, протяни руку, возьми, а как посмотришь на хозяев да на тех, что с ними, – сердце щемит.

– Как бы получше вызнать, что купцы замыслили? Ежели на нашей земле крепость ставить – я им не работник, – твердо сказал Шубин.

– Дело говоришь, вызнать надо.

– Пусть Дементий Денежкин от всей артели спросит. Так, мол, и так. Старшим он у нас, как решит, так и сделаем.

– Ладно, мужики, – согласился Денежкин. – Я погляжу, присмотрюсь. Ежели что – прямо спрошу у Богдана Лучкова. А пока пошли, спать время.

Толкнув дверь, только вчера посаженную на петли, Дементий Денежкин шагнул на берег. Услышав позади легкий шорох, он обернулся и заметил чью-то тень, скрывшуюся за углом дома.

Денежкин, не раздумывая, бросился вслед за тенью. Как ни в чем не бывало из-за угла вышел приказчик Богдан Лучков. Денежкин едва не столкнулся с ним.

– Тьфу, черт, чуть с ног не свалил! – крикнул Лучков. – Что ты скачешь как полоумный? В пятнашки играешь?

– Думал, ошкуй. – Голубые глаза Дементия смотрели добродушно. – И нож приготовил, смотри-ка. – Он показал длинный острый нож с костяной ручкой. – А ты, Богдан Лучков, по какой нужде ночью бродишь?

– Что ж в том за укоризна? – сладко улыбался приказчик, поглаживая козлиную бородку.

Мореходы молча обступили Богдана Лучкова со всех сторон. В глазах его мелькнул страх.

– Отойди! – толкнул он Дементия Денежкина. – Уперся, будто на пень наехал. Отойди, говорю!

– Пусти его, ребята, – помедлив, посторонился Денежкин. – Пусть к своим хозяевам идет… Однако помни, Богдан, у нас есть, на севере, испокон веков свои законы. Спрячем, ежели что, в долбленый домик под дерновое одеяльце.

Богдан Лучков, не оглядываясь, пошел к кочам.

Дементий Денежкин славился среди холмогорских мореходов твердым характером, отвагой, умением. Во времена царя Ивана Грозного он отлично командовал кораблем корсаров «Царица Анастасия». Недавно ему исполнилось шестьдесят лет, и он отказался от кормщицких дел, ссылаясь на ослабевшее здоровье.

А в сей год Богдан Лучков соблазнил его большим заработком: детей и внуков у него было много.

– Видали, ребята, хорош гусь, – кивнул Денежкин вслед московскому приказчику. – У нас таких дел промежду себя не бывало, чтоб друг за дружкой подглядывать да подслушивать. Видать, и правда темные люди хозяева наши. Будем уши востро держать. А теперь спать.

И мореходы потянулись к кочам.

Ветер нагнал с запада тучи. Солнце едва просвечивало и казалось бледным мохнатым шаром. Тучи вс„ сгущались и совсем закрыли солнце. Сразу потемнело. Не успели холмогорцы заползти в каморы, как пошел дождь, мелкий, нудный.

Прошло еще немного времени. Дождь перестал накрапывать, ветер разнес тучи, и низкое полуночное солнце окрасило сказочными красками дом на берегу, корабли и низкий берег, уходящий далеко на восток.

По западинкам и небольшим лужайкам вновь запестрели яркие крупные цветы, свернувшие во время дождя свои венчики. И трава стала ярче и зеленее.

Начиналось утро. К речке подошли олени и стали пить воду. Мягко взмахивая крыльями, к озеру пролетела белая сова. В глубине острова раздался тоскливый волчий вой.

На берегу появились новые люди. Они пришли с юга в тот ранний утренний час, когда сон самый крепкий.

Митрий Зюзя и Сувор Левонтьев оказались в лагере английских купцов по приказу Степана Гурьева. Не выказывая себя, они должны все разведать и донести кормщику.

Тихо переступая ногами, обутыми в мягкие бахилы, они обошли со всех сторон бревенчатый дом, заглянули внутрь через оконце. На широких половицах виднелись желтые, свежие стружки и мелкая щепа. Митрий Зюзя сосчитал венцы, смерил шагами стены. Дом был добротный и совсем не похожий на низенькие избушки из плавника, в которых жили русские мореходы, когда случалось зимовать на берегах Студеного моря.

– Смотри-ка, петли железные на двери поставлены, – удивился Сувор Левонтьев. – Денег, видать, у купцов много.

– Две горницы и подпол сделаны. А вот здесь печь будут ставить.

Мореходы с любопытством осмотрели избу и тихонько вышли наружу, притворив за собой дверь.

Митрий Зюзя то и дело нагибался и рассматривал яркий ковер под ногами. Его радовала каждая травинка, каждый цветок.

– Цветочки-то, цветочки! Топтать жалко! – приговаривал он, поднимая заскорузлыми пальцами примятые цветы.

Взглянув на море, поморы обомлели. Волшебное полуночное солнце залило кровью белоснежные льдины и сделало море темно-зеленым. Подгоняемые ветром, кровавые льдины медленно проплывали мимо острова на восток. Пройдя невидимую границу, они смывали полуночный багрянец и снова делались белыми, как лебеди.

Большие, морского хода кочи, стоявшие на берегу за линией прилива, поморам понравились. Корабли стояли на катках и в любую минуту могли быть спущены в море. Корму подпирал деревянный брус толщиной в четверть.

На кочах по три мачты, доски хорошо обструганы и залиты в пазах варом. Паруса убраны и спрятаны. Митрий Зюзя заметил на бортах много царапин, полученных во льдах. А в некоторых местах черная осмолка была вовсе содрана.

«Были во льдах, – отметил про себя Зюзя, – однако не в столь тяжелых, как мы».

Вблизи кораблей на песке лежали выгруженные товары в ящиках и мешках, покрытые от дождя смоленой парусиной.

Мореходы обошли корабли два раза и разглядели все самым лучшим образом.

Сувор Левонтьев толкнул в бок Зюзю и показал на дым, потянувшийся из трубы на корме ближнего коча.

– Охолодали поморяне, печь топят, – сказал он. – Нам уходить надо, пока спят.

Митрий Зюзя не успел ответить.

Наверху хлопнула крышка люка. Мореходы прижались к кузову.

– Рано еще, – сказал кто-то хриплым со сна голосом.

– Пойдем досыпать… А что тебе сказал – помни: следить в оба глаза. Ежели что, жалеть нечего, скажем – ошкуй либо волки задрали.

– Ладно, Богдан Лучков, это мы могим… Смотри, прибылая вода пошла.

– Ну-к что ж, спать так спать.

Крышка люка снова хлопнула. И опять все стало тихо. Зашелестела, зажурчала приливная вода, и незаметно подкралось море, затопило отлогий берег.

На реке гулко всплеснулась большая рыба. Мореходы вздрогнули и схватились за ножи.

– Рыба плещется, – опомнился Митрий.

Оба облегченно вздохнули.

– Ты понял, о чем речь? – прошептал Сувор Левонтьев.

– Нет, – отозвался Зюзя. – Однако думаю, тот Богдан Лучков плохой человек. Не иначе, убивство замышляет… На большом озере опять гуся зажарим. – Он причмокнул губами. – Сколь их там облиняло, не сочтешь! И озеро и берега – вс„ пухом и перьями усыпано. Там и отдохнем.

– Пошли.

– Пошли.

Мореходы, оглядываясь по сторонам, выбрались из-за борта и, стараясь не шуметь, тронулись в путь.

Глава девятнадцатая. ГРЕХ ДА БЕДА НА КОГО НЕ ЖИВУТ

Двое суток прошло с тех пор, как кочи Степана Гурьева положили якоря в небольшом закрытом становище на южном берегу у входа в широкий пролив.

Митрий Зюзя и Сувор Левонтьев все еще не возвращались. Степан Гурьев был поглощен мыслями о предстоящем нападении на английские кочи. Он не сомневался, что английские купцы решили захватить один из островов близ Обского устья. Однако ветер был тот же, шелоник упорно держался на просторах Ледовитого моря. С таким ветром плыть на юг кормщики вряд ли согласятся.

Мореходы отдохнули, отоспались в спокойном становище, напились сладкой свежей воды, наловили рыбы в синем прозрачном озере. На удобном месте сложили печку из дикого камня для варки пищи, и Анфиса готовила еду на чистом воздухе.

После высадки на остров Анфису охватила тоска. Она плакала по ночам, видела страшные сны. Работу выполняла бездумно, одними руками. От мужа скрывала свои чувства, видя, что он увлечен предстоящим делом. Однако на этот раз Анфиса его не одобряла.

И Василий Чуга ходил мрачный, не разговаривал с товарищами и думал про свое. Он знал, что недолго ему осталось смотреть на ясное солнышко, слышать людской говор… Приказные в Сольвычегодске рано или поздно вызнают, кто убил купца Семена Строганова. Василий был молод и хотел жить. И еще мучила совесть: ведь он воспользовался доверчивостью Степана Гурьева и ничего не сказал ему о своих делах. Он утешался мыслью о предстоящем нападении на английские кочи. Уж здесь он покажет свою удаль и храбрость… Пусть в бою прольется его кровь, пусть убьют, так будет даже лучше. Он решил просить Степана Гурьева назначить его на самое опасное дело.

В первый же вечер, бродя в задумчивости по берегу, Василий Чуга неожиданно встретился с ошкуем. И он решил испытать судьбу. «Пойду на медведя, – сказал он себе. – Если задерет, значит, так на роду написано. Не тронет медведь, останусь жить – будет легче». Нож, висевший у пояса, он решил в дело не пускать. И Василий Чуга, сжав кулаки и твердо ступая по земле, шел на медведя. Когда до зверя оставалось три шага, ошкуй не выдержал, повернулся и побежал прочь.

После встречи с медведем в нем пробудилась надежда. Васька стал слышать вскрикивания чаек и голоса товарищей. Мир будто ожил, пробудился от спячки, стал ощутимым и снова желанным.

На третий день мореходы проснулись рано, вышли на берег, всех волновала судьба разведчиков.

Василий Чуга первый увидел Митрия Зюзю и Сувора Левонтьева. Они были еще далеко, на соседнем холме. Утреннее солнце осветило их едва видимые темные фигурки.

– Аглицкие кочи на берегу, – выпалил запыхавшийся Митрий Зюзя: увидев собравшихся мореходов, он последние полверсты бежал. – Избу строят, бревна с собой привезли. Мореходов много…

– Вот тебе раз! – Степан Гурьев не знал, что и думать.

На острове Надежды избу англичане строят, да еще на северной стороне. В его голове подобное не укладывалось. Наконец он понял: англичане хотят захватить остров Надежды потому, что он ближе от Лондона, чем река Обь. А в северную гавань могут заходить английские корабли… Опять-таки, рассуждал Степан, летом на острове собираются самоеды, и англичане могут выменивать у них меховой товар. На этом острове удобнее в случае опасности обороняться.

– Ну, ребяты, – сказал Степан, – послушаем, что еще Митрий Зюзя скажет.

Мореходы сгрудились плотной кучкой.

Митрий Зюзя рассказал все, что он видел на острове, не забыл и про разговор, услышанный на одном из кочей.

– Вроде у них свара между собой, – пояснил он, – и Богдан Лучков, ихний управитель, наказывал: «Ежели что, жалеть нечего, скажем – ошкуй задрал либо волки».

Мореходы молча переглянулись, посмотрели на Степана Гурьева.

– Вот и встретились с агличанами на одном острове, – не сразу сказал кормщик. – Я, ребяты, не знаю, что делать. Видно, и нам зимовать здесь придется. Место неплохое. – Степан посмотрел вокруг. – В драку лезть, кровь христианскую проливать, не разобравшись, воздержусь. Надо узнать, кто из поморян наших, из холмогорцев, на той стороне. Можно и добром все уладить. А избу да баню мы сумеем из плавника выстроить, леса по всему острову море навалило много.

Степан Гурьев пока сам не знал, как можно выполнить приказ купцов Строгановых, не проливая крови. Но подспудное чувство подсказало ему: торопиться не следует. И он, может быть, первый раз в жизни растерялся.

Мореходы молчали, ждали слова кормщика. Народ собрался крепкий, ко всему привычный, сильный, предприимчивый. Все знали, зачем они здесь, и ждали драки с англичанами.

– Кочи пусть на воде стоят, может быть, еще пригодятся, – после долгого раздумья распорядился Степан. – Вы, ребята, за плавником для избы ступайте.

Мореходы разошлись, а Степан позвал жену. Он хотел посоветоваться с ней, Анфиса не раз помогала ему добрым словом. Они подошли к берегу, уселись на плавниковые бревна. У них была одинаковая одежда – оленьи малицы, беличьи шапки, бахилы. Все сделал в Сольвычегодске один и тот же мастер. Сзади даже свои мореходы не сразу их отличали. Ростом они одинаковы.

– Что посоветуешь, Анфиса? – спросил Степан.

– Ты правильно решил. Не торопись, посмотри, подумай… Я одного боюсь, – помолчав, продолжала она. – Семен Аникеевич убит, а он тебе верил и за тебя стоял. Как будет при Никите Григорьевиче? Вдова Евдокия Нестеровна в твоем деле не заступница. Одно хорошо знаю: напрасно ты Макара Шустова старшим оставил. Плохой он человек.

– Я и сам казнюсь, да что теперь делать.

– Ты прав… Нехорошо на душе у меня, Степан. Прошу, не проливай крови. Обойдись, если можно. Плохого жду.

Анфиса взяла руку мужа и держала ее в своей.

– Осмотрись, Степушка, разузнай, – продолжала упрашивать Анфиса.

– Да разве я против? И сам так думаю.

– Завяжется драка, – тихо говорила Анфиса, – убьют человека, и не дай бог, аглицкого купца. Дело заварится большое. Заступится ли за тебя молодой Строганов? Чаю я, не заступится. Ежели отречется от всего, тогда беда. Тебя убивцем посчитают. Разве поверят, что ты по приказу Семена Аникеевича дело делал? Ох, Степан, Степан, болит мое сердце!

Степан Гурьев обнял жену и стал ее успокаивать. Себе он дал слово быть осторожным и не допускать кровопролития. Слова Анфисы запали ему в душу.

Посидев немного с мужем, Анфиса ушла готовить мореходам обед, а Степан сидел и думал. Понемногу его мысли приняли другое направление. Он вспомнил про самоедов. Они могли приехать на остров и встретить англичан, а этого больше всего не хотел кормщик. В мореходной тетради было записано, что самоеды с большого острова и с матерой земли выходят к реке Песчанке. «Где река Песчанка, – думал Степан, – надо ее посмотреть: может быть, самоеды уже здесь!»

Море шумело. Начавшийся прилив тащил к берегу плавник. Степан заметил большое дерево, вывороченное из земли вместе с корнями. Вместе с приливом коряга подходила все ближе и ближе. Понемногу скрывались под водой песчаные мели, расположенные вдоль берега. Прилив усиливался.

Подгоняемые ветром дождевые тучи медленно уходили на запад. Погода прояснилась, снова во всю силу горело северное солнце.

Степан Гурьев решил идти на реку Песчанку. Прихватив с собой кое-что в дорогу, вместе с Митрием Зюзей они отправились на восток от становища.

Южный берег был плоский, как пирог, высотой пятнадцать – двадцать локтей. На севере, в глубине острова, виднелись небольшие пологие холмы, покрытые мхом и травой. К морю берег обрывался круто. В прилив вода подступала к нему вплотную.

В двух местах, там, где берег выступал в море, мореход увидел галечные пляжи, не затопляемые в самую полную воду. На гальке расположились шумные и вонькие залежи моржей. Зверя было множество. Митрий Зюзя принялся было считать, но потом бросил, потому что не достало и счета.

Не раз мореходам преграждали дорогу небольшие речушки, спокойно стекавшие к морю. С тихим звоном пробивались во мхах ручейки. Тундра на острове жила полной жизнью. Спелое летнее солнце светило и день и ночь, побуждая природу торопиться. Сейчас оно крепко припекало спины мореходам. То и дело встречались белые медведи. Они паслись на лужайках, словно коровы, поедая какую-то траву и не обращая на людей внимания.

Часа через три мореходы подошли к маленькому озеру с приподнятыми песчаными берегами. Прозрачная вода отливала синевой. На озере пискливо щебетали кишевшие там птенцы линяющих гусей.

Митрий Зюзя захотел поймать одного, подержать в руках пушистенький комочек. Однако затея не удалась: птенцы, быстро загребая лапками, устремились к противоположному берегу, где, словно печная пасть, чернело отверстие, и мгновенно скрылись в этой дыре. Озеро опустело, остались только перья и пух линяющих гусей.

А Митрий в погоне за птенцами поскользнулся на мшистых камнях, упал и ушиб колено.

Степан Гурьев с любопытством осмотрел берег, место, где укрылись гусенята.

– Озеро у нас под ногами, – догадался он, – там и птенцы спрятались. Место хорошее, их ни песец, ни сова не достанут… Идти можешь, Митрий?

– Могу. – И Зюзя заковылял следом за Степаном.

К концу дня мореходы увидели закиданную камнями говорливую речку, а на берегу – высокий крест. Неподалеку виднелись остатки самоедского стойбища: кости, обрывки ремней, куски оленьей кожи, сломанные сани…

Степан Гурьев вынул из-за пазухи свою мореходную тетрадь.

– Река Песчанка, – сказал он. – На этом месте с большого острова самоеды переходят пасти оленей на наш остров. В малую воду осушается песчаный перешеек, соединяющий оба острова, – продолжал он, – и, значит, нет и течения. Агличанам об этом, наверно, рассказали.

Вечером стало прохладнее. Мореходы разложили на сухом месте костер, разожгли его. Митрий Зюзя наловил жирной рыбы в реке и принялся варить уху. Плотно наевшись, они стали подумывать, как удобнее лечь спать.

– Спать будем по очереди, – сказал Степан, посмотрев по сторонам. – Вон медведей сколько. Нас за моржей примут и съедят запросто.

– И я так думаю, – отозвался Митрий Зюзя. – Успеем выспаться. Смотри-ка… – Он показал на стайку песцов, подобравшихся к остаткам рыбы, брошенной мореходами. – Ишь ты, непуганый зверь, совсем человека не боится.

Мореходы разгребли огонь, настелили сухих прутьев на горячем месте и разожгли новый костер.

– Скажи, Митрий, – укладываясь спать, спросил Степан, – как бы ты поступил на моем месте? Подумай-ка.

– А сам ты?

– Не могу решить, от мыслей голова вспухла. Одно знаю: аглицких купцов сюда пускать нельзя. А другое – невинную кровь проливать тяжкий грех.

Митрий молчал недолго.

– С ребятами надо поговорить… с теми, что агличанам служат.

– Ну?

– Обсказать, как и что, пусть агличане одни на острове остаются. Небось взвоют.

– Так-то так, однако… Ну, а ежели нас агличане увидят и догадаются, что мы по их души? Драки не миновать.

– Разве у нас на лбу написано? – доказывал свое Митрий. – Мы сами по себе, они сами по себе… Мы на промысел за моржами – вон их по берегу сколь, – а для каких дел они пришли, нам незнаемо.

Степан Гурьев все понял. Голова бывшего корсара варила слишком прямолинейно. Он получил приказ уничтожить врага, а в таких случаях внезапность нападения часто решает дело. И Степан решил воспользоваться своим преимуществом. Он знал, где враг, и знал, что его надо уничтожить… Но что было хорошо во времена морской войны, сейчас не подходило. И Степан стал обдумывать все по-новому. Мешали комары, тучами осаждавшие мореходов. Дым костров мало помогал. Руки и лица вскоре превратились в зудящую опухоль, покрытую липким месивом раздавленных насекомых.

– С Федором поговорить надо, чать он тебе не чужой!

– С каким Федором?

– С шуряком твоим.

– Да разве он там?

– Тама, деньги кого хошь прельстят. И у меня приятели есть. Верных агличанам там не много. Из Москвы управитель Богдан Лучков, с ним двое товарищев. И двое пустозерцев-кормщиков, они всему делу голова. И дорогу агличанам указывают, и место сие они нашли. Знакомые самоеды у них есть. Оба кормщики, давно пушниной промышляют.

– Вон оно что! – сказал Степан. – Вон оно что! Федор тама. Попробуем теперя инако. – И как-то сразу успокоился. – Молодец, Митрий… – Он поудобнее улегся у костра, подложил под голову заплечный мешок. – Когда солнышко над тем мыском станет, разбуди… Что ты раньше про Федора не сказывал?

– Ты не спрашивал, а к слову не пришлось.

– Ладно.

Степан повернулся спиной к костру и сразу уснул. А Митрий Зюзя долго бродил возле костра, стараясь не заснуть, и посматривал на бледное, низкое солнце, катившееся над самым островом.

Тихо в этот полуночный час на острове Надежды.

Утром мореходы снова наварили рыбы, позавтракали и отправились в обратный путь.

Советы жены и разгов