/ / Language: Русский / Genre:love_history, love_detective, det_history / Series: Тайна Себастьяна Сен-Сира

Когда умирают боги

К Харрис

Принц-регент Георг во время вечеринки приглашает знаменитую красавицу, жену маркиза Англесси, встретиться с ним. Через некоторое время прекрасную Гиневру находят мертвой в объятиях принца… с кинжалом в спине. Естественно, что подозрение в убийстве падает на Георга. Лорд Джарвис, родственник принца, просит Себастьяна Сен-Сира провести расследование. Он показывает Сен-Сиру ожерелье, снятое с тела убитой. Себастьян не в силах отказаться, ведь это древнее ожерелье, обладающее мистическими свойствами, принадлежало его матери, погибшей во время кораблекрушения…


К. С. Харрис

Когда умирают боги

Посвящается Джону Стеббинсу, с благодарностью.

ГЛАВА 1

Королевский Павильон,[1] Брайтон, Англия

Среда, 12 июня 1811 года

Он знал, что она придет. Они всегда приходили.

Его королевское высочество Георг, принц Уэльский и последние четыре месяца регент Великобритании и Ирландии,[2] закрыл дверь кабинета и позволил себе не спеша полюбоваться соблазнительными округлостями и выставленной напоказ женской плотью.

— Выходит, мадам, вы передумали? Пересмотрели свой поспешный отказ на мое предложение о дружбе?

Она ничего не ответила. Мигающий свет свечей отбрасывал на ее лицо тень, поэтому он не разглядел его выражения. Она лежала на канапе возле камина, изящно перебросив бледную кисть руки через спинку с позолоченной резьбой. Большинство придворных жаловались на жару в королевских покоях: по распоряжению Георга там всегда поддерживалась высокая температура, даже теплыми летними ночами. Но эта женщина, видимо, наслаждалась теплом, судя по тому, как она искусно спустила платье с плеч и вытянула голые ножки. Георг облизнул губы.

Из-за закрытых дверей доносилась музыка Баха, вперемешку с благовоспитанным бормотанием многочисленных гостей, и где-то совсем вдалеке звучала слабая трель звонкого женского смеха. От этого смеха Георга сковала неуверенность.

Сегодняшний прием состоялся по особому случаю, почетным гостем на нем был не кто иной, как свергнутый с престола французский король Людовик XVIII. Но придворные и так являлись сюда каждый вечер, все эти ехидные высокомерные светские дамы и джентльмены. Они пили его вино, ели его еду, слушали его музыкантов, но он-то знал, что на самом деле они думают о нем. Они вечно насмехались над ним, называли его фигляром, перешептывались, дескать, он такой же сумасшедший, как его отец. Они думали, будто он ничего не знает, но он знал. Точно так же, как знал, что они поднимут его на смех, если он снова позволит этой женщине сделать из себя дурака.

«Почему она молчит?»

Насторожившись, Георг расправил плечи и выпятил грудь.

— В чем дело, мадам? Или вы заманили меня сюда просто ради того, чтобы поиграть со мной? Хотите сделать из меня дурака?

Он шагнул к ней, но споткнулся и ухватился пухлой рукой за изогнутую спинку ближайшего стула. Разумеется, подвела лодыжка. Вечно она под ним подламывалась, как сейчас. И выпитое вино тут ни при чем, уж кто-кто, а он умел пить, не в пример большинству мужчин вдвое его моложе. Все так говорили.

Свечи в золоченых бра ярко вспыхнули и вновь загорелись мерцающим светом. Он не помнил, как сел. Но когда открыл глаза, то оказалось, что он сидит, развалившись на стуле перед огнем, уткнув подбородок в белые складки затейливо завязанного галстука и выпустив струйку слюны из уголка рта. Утершись тыльной стороной ладони, Георг поднял голову.

Она лежала в той же позе, свесив голую ножку с желтой бархатной подушки, игриво приспустив с плеч переливчатое платье изумрудного цвета. Но сейчас она смотрела на него широко открытыми и почему-то пустыми глазами.

Гиневра Англесси была настоящей красавицей, с мягкими округлостями полуобнаженных грудей, белых, как девонширские сливки, и черными как смоль, блестящими волосами. Георг встал со стула, опустился перед ней на колени и даже задохнулся, взяв ее холодную руку в свою.

— Миледи.

Тут его впервые кольнула тревога. Георг ненавидел скандалы, а если с ней вдруг случился какой-то там припадок, то не миновать отвратительной сцены. Просунув руку под ее обнаженные плечи, он слегка встряхнул женщину.

— Вы… о боже… вы больны?

Такой вариант его еще больше не устраивал. Он даже содрогнулся от ужаса, боясь подхватить заразу. Дело в том, что он был очень подвержен инфекциям.

— Позвать доктора Хебердена?

Георг хотел немедленно от нее отстраниться, но она лежала в такой неудобной позе, навалившись на бок, что он так и не сумел высвободиться.

— Позвольте, я устрою вас поудобнее, а затем пошлю кого-нибудь за…

Он умолк на полуслове и резко обернулся на звук открывшихся дверей.

— Возможно, принц прячется здесь, — раздался веселый женский голос.

Застигнутый врасплох, Георг окаменел, да так и остался стоять на коленях, неловко сжимая в руках бесчувственное тело красавицы, молодой жены маркиза Англесси. Прекрасно сознавая нелепость ситуации, он облизнул внезапно пересохшие губы.

— По-моему, у нее обморок.

Леди Джерси побледнела, что было заметно даже под румянами, и тихо охнула, так и не отпустив дверную ручку, глаза ее широко раскрылись.

Дверной проем заполнили мужчины с суровыми лицами и визжащие женщины. Георг узнал своего кузена, Джарвиса, и сынка лорда Гендона, виконта Девлина, известного головореза. Все они пялились на него. Прошла минута, прежде чем Георг понял, что они смотрят не на него, а на усыпанную драгоценными камнями рукоять кинжала, торчащего из голой спины маркизы Англесси.

Георг заверещал, пронзительно, по-женски, и этот визг разнесся по дворцу странным эхом. Свечи снова вспыхнули, после чего погасли совсем.

ГЛАВА 2

Прохладный ветерок принес с собою соленый запах моря. Себастьян Алистер Сен-Сир, виконт Девлин, замер на вымощенном плиткой тротуаре перед Павильоном и с удовольствием вдохнул свежий воздух.

Вокруг него царила суета, темные улицы оглашались тревожными голосами, подзывавшими кареты, куда-то со всех ног неслись носильщики портшезов, а разодетые дамы и господа в вечерних нарядах валом валили из распахнутых дверей Павильона прямо в ночь. Некоторые останавливали на Себастьяне испуганные и любопытные взгляды. И все старались обойти виконта стороной, поэтому толпа обтекала его широким потоком.

— Глупцы, — раздался за спиной Девлина резкий сердитый голос — Что они придумали? Якобы это ты убил эту женщину?

Себастьян обернулся, взглянул на встревоженное лицо отца, Алистера Сен-Сира, пятого графа Гендона, и криво усмехнулся.

— Вероятно, им приятнее этот вариант, чем второй, по которому выходит, что молодую красавицу заколол не кто иной, как их регент.

— Принни[3] не способен на подобное злодейство, ты сам это знаешь, — отрезал Гендон.

— Во всяком случае, кто-то ее несомненно убил. И мне, по крайней мере, известно, что это был не я.

— Пройдемся, — сказал Гендон, махнув рукой кучеру своей кареты, чтобы тот ехал без него, — Хочу подышать.

Они направились в сторону гостиницы на Морской набережной. Оба молчали, и в тишине раздавались только их тихие шаги. Теплый воздух ночи знакомо пах омытыми морем камнями и мокрым песком, освещенные луной улицы навевали воспоминания, которым отец и сын не были рады. Уже несколько лет они старательно избегали посещать Брайтон. Но должность канцлера казначейства в сочетании с нынешним визитом в Англию изгнанной с родины французской королевской семьи сделали присутствие графа Гендона здесь, в Брайтоне, обязательным. Себастьян же приехал сюда лишь по случаю шестьдесят шестой годовщины отца. Второй ребенок графа, Аманда, не явилась по причинам, которые не обсуждались.

— Та женщина… — начал Гендон, но замолчал и задвигал челюстью взад-вперед, что делал в состоянии задумчивости или беспокойства. При слабом свете ближайшего фонаря его лицо казалось бледным, а волосы ослепительно-белыми. Он откашлялся и снова заговорил: — Как ни странно, она была очень похожа на Гру Англесси.

— Это и была маркиза Англесси, — сказал Себастьян.

— Боже мой, — Гендон провел рукой по искаженному горем лицу, — это его убьет.

Себастьян немного помолчал. В их окружении довольно часто случалось, когда молодая красивая женщина выходит за богатого титулованного мужчину гораздо старше себя. Но даже среди светской знати разница в сорок пять лет между маркизом и его юной женой считалась чрезмерной.

— Должен признать, — заговорил Себастьян, тщательно подбирая слова из уважения к давнишней дружбе отца и Англесси, — я не причислял ее к тому типу женщин, которые готовы пополнить ряды любовниц Принни.

Гендон сверкнул глазами.

— Даже на секунду не сомневайся. Она не из тех, кто легко идет на связь. Только не Гиневра.

— Тогда какого дьявола она делала в его кабинете?

Гендон резко выдохнул.

— Не знаю. Но все это скверно. И для Англесси, и для Принни… и для тебя, кстати, тоже, — добавил он. — Сейчас тебе меньше всего нужно, чтобы твое имя приплели еще к одному убийству женщины.

Себастьян нахмурился, его взгляд остановился на королевском гербе, украшавшем дверцу кареты, которая подъехала к гостинице.

— Поверь, я вовсе не намерен отвечать за это убийство.

Гендон удивленно взглянул на сына.

— Что тебя заставляет даже предположить такое?

Ни слова не говоря, Себастьян указал подбородком на ливрейного лакея, стоявшего рядом с каретой.

— В чем дело? — спросил Гендон.

Лакей шагнул вперед и поклонился. По его ливрее можно было безошибочно угадать, что он, как и карета, явились из дворца принца.

— Милорд Девлин? Лорд Джарвис хотел бы с вами поговорить. В его покоях в Павильоне.

Официально лорд Джарвис был всего лишь дальним родственником короля, состоятельным аристократом, известным своей проницательностью и легендарной осведомленностью, источником которой служила его собственная широкая сеть личных шпионов. Но в действительности Джарвис был мозгом королевской семьи, интриганом макиавеллиевского типа, яростно преданным как Англии, так и монархии, с которой он ее отождествлял.

— В такой час? — спросил Себастьян.

— Он говорит, дело чрезвычайно срочное, милорд.

Себастьян раньше уже имел дело с Джарвисом, поэтому теперь ему захотелось отослать слугу назад к его хозяину с самым невежливым ответом. Но потом он вспомнил о Гиневре Англесси, как она лежала бледная и безжизненная в полутемном кабинете принца, и Себастьяна одолело сомнение.

— Передай своему хозяину, что лорд Девлин примет его утром, — отрезал Гендон, раздраженно двигая челюстью взад-вперед.

Себастьян покачал головой.

— Нет, я на рассвете уезжаю в Лондон.

Настороженный, но заинтригованный, он прыгнул в карету, прежде чем лакей успел опустить ступеньки.

— Не стоит меня дожидаться, — сказал он отцу и откинулся на мягкие подушки.

Лакей захлопнул дверцу.

ГЛАВА 3

Чарльз, лорд Джарвис, занимал в Павильоне анфиладу комнат, специально для него отведенную кузеном, принцем-регентом.

Любовь принца к маленькому прибрежному городку Брайтон длилась уже лет тридцать или больше, с той поры, когда он был молодым, красивым и, что самое невероятное, популярным у народа. Вспоминая теперь об этом, Джарвис не переставал удивляться. Принц до сих пор наведывался сюда при первом удобном случае: он окунал в морскую воду свое расплывшееся тело и устраивал бесконечную вереницу музыкальных и карточных вечеров, а также планировал сделать новые дорогостоящие пристройки к своему Павильону.

Сейчас комнаты Джарвиса были обставлены мебелью из имитации бамбука, их украшали люстры с инкрустациями в виде драконов и переливчатые синие обои с экзотическими зверями из листового золота. Но еще до конца лета убранство вполне могло измениться и воссоздавать, скажем, томную атмосферу султанского гарема или дворца махараджи. Лично Джарвис не имел пристрастия к восточному стилю, который так восхищал принца. Зато Джарвис лучше, чем кто бы то ни было, понимал, что Павильон, как и Лондонская резиденция принца, Карлтон-хаус, все равно что яркие кубики в ручонках толстого, чрезмерно избалованного дитяти. Пусть бесконечные перестройки требовали огромных средств, зато у принца было занятие, служившее ему заодно и развлечением, а тем временем более мудрые и трезвые люди спокойно могли управлять страной.

Мужчина ростом больше шести футов, хорошо упитанный, внушительный, Джарвис в свои пятьдесят семь лет производил сильное впечатление. Одни его размеры чего стоили. Но большинство людей приходили в трепет от его могучего интеллекта, а еще от не знавшей пощады преданности, которую он питал к королю и стране. Стоило ему захотеть, и он в тот же миг занял бы пост премьер-министра. Но он не хотел. Он хорошо знал, что власть действует более эффективно, если ее осуществлять из тени. Теперешний премьер-министр, Спенсер Персиваль, прекрасно разбирался в положении вещей, впрочем, как и большинство других членов кабинета. Из всего правительства только двое осмеливались противоречить Джарвису. Одним был граф Гендон, канцлер казначейства. Вторым — его собеседник, граф Портланд.

Доставая из кармана изящную резную табакерку слоновой кости, лорд Джарвис внимательно следил за вельможей, расхаживавшим теперь по комнате, устланной золотисто-зеленым турецким ковром. Высокий, немного нескладный человек, к тому же излишне импульсивный, Портланд последние два года занимал пост министра внутренних дел. Он считался умным политиком. Не таким умным, как Джарвис, разумеется, но достаточно умным, чтобы создавать проблемы.

— Зачем вы это делаете? — сурово спросил Портланд. Свечи в бра бросали отблески на его темно-рыжую голову, пока он мерил длинными шагами комнату. — Судья отверг причастие принца к делу. Пусть все этим и ограничится! Чем дольше будет тянуться расследование, тем сильнее это отзовется на принце. Докторам уже сейчас пришлось давать ему успокоительное.

Джарвис поднес к ноздре щепотку табака и втянул в себя. Премьер-министр Персиваль удалился бы в часовню, чтобы помолиться, предоставив разбираться с этим гнусным делом Джарвису. Но только не Портланд. Этот человек был не просто помехой, он начал превращаться в проблему.

— Судья — болван, — сказал Джарвис, защелкнув крышку табакерки. — Как любой, кто всерьез думает, что народ поверит, будто леди Англесси совершила самоубийство, сунув себе в спину кинжал.

Лицо Портланда отличалось необычной, почти женской белизной, и лишь скулы были слегка припорошены веснушками. Такой цвет лица часто выдавал его чувства, как произошло и теперь, когда он вспыхнул от раздражения.

— Теоретически такое возможно. Если, скажем, она установила кинжал под углом, а потом упала на него…

— Прошу вас, — поморщился Джарвис, — половина гостей уже поверила, что принц убил женщину. Если мы позволим судье предать огласке его умозаключение, то добьемся только одного: убедим в виновности принца и вторую половину.

— Не будьте смешны. Нельзя же в самом деле поверить, будто регент способен на…

Портланд округлил глаза, словно его внезапно осенила какая-то мысль, и замолк на полуслове.

— Вот именно, — сказал Джарвис. — Все тут же вспомнят о камердинере Камберленда. Если вы помните, тогда дознание тоже закончилось вердиктом о самоубийстве. Только много ли людей, по-вашему, поверило, что бедолага сам себе перерезал горло? Слева направо. Тогда как он был левшой.

— Камберленд опасный человек необузданного нрава. Никто этого не отрицает. Но что бы там ни говорили о Принни, он совершенно не похож на своего брата.

Джарвис приподнял бровь в молчаливом сомнении. И снова бледную кожу Портланда залил слабый румянец.

— Ладно. Ваша точка зрения ясна. Но зачем было посылать за Девлином? С него ведь сняли все подозрения в тех жестоких убийствах прошлой зимой.

— Официально, — произнес Джарвис и обернулся к двери, на пороге которой появился лакей.

— Виконт Девлин, милорд, — с поклоном объявил он.

Джарвис и сам уже увидел гостя: высокого худого юношу с темными волосами и странными, почти звериными глазами, которые, по слухам, видели в темноте не хуже кошачьих. Джарвис тихо позлорадствовал. Он сомневался, что Девлин придет. Этот самый виконт был совершенно непредсказуем; неукротимый и опасный, он обладал непостижимо блестящим умом.

Джарвис метнул многозначительный взгляд на министра внутренних дел.

— Извините, лорд Портланд, вы не оставите нас?

Портланд помедлил, словно собирался настаивать на своем присутствии, но потом отвесил поклон и коротко ответил:

— Разумеется.

Он направился к двери, плотно сжав губы в тонкую линию. Но Джарвис успел заметить неожиданную искорку любопытства, вспыхнувшую в глазах этого человека, прежде чем он кивнул и сухо произнес:

— Лорд Девлин.

ГЛАВА 4

— Входите же, милорд, — сказал Джарвис, делая широкий жест рукой. Его обаятельная улыбка часто обезоруживала людей и оказывалась на удивление действенной, вот и сейчас он одарил ею виконта, когда тот замер на пороге комнаты. — Вас, несомненно, удивило мое приглашение. Если я правильно помню, в последний раз, когда мы виделись, вы приставили к моему виску оружие. И украли мою дочь.

Девлин стоял не шевелясь, по его лицу ничего нельзя было понять.

— Надеюсь, она недолго переживала.

— Геро? Почти сразу пришла в себя. Чего нельзя сказать, однако, о ее горничной, которая с тех пор сама не своя. — Джарвис взял с подноса хрустальный графин. — Бренди?

Девлин прищурился. У этого молодого виконта были звериные глаза — желтые и жестокие, как у волка.

— Думаю, мы можем обойтись без любезностей.

Джарвис отставил в сторону графин.

— Что ж, так и быть. Не будем ходить вокруг да около. Мы пригласили вас сюда потому, что регенту нужна ваша помощь.

— Моя помощь.

— Совершенно верно. Он хочет, чтобы вы точно выяснили, что случилось сегодня вечером в Павильоне.

Виконт рассмеялся, его смех был коротким, резким, с ноткой горечи.

— Мы далеки от намерения обвинить вас в совершенном злодеянии, если вы этого опасаетесь, — произнес Джарвис мягко.

— Какое облегчение. Заметьте, это было бы довольно затруднительно, учитывая тот факт, что я за весь вечер не покинул музыкального салона.

— Тем не менее нашлись и такие, кто распространил слушок, якобы ваше присутствие на сегодняшнем суаре было… как бы это выразиться… не случайным.

— Понятно. Поэтому найти убийцу — прежде всего в моих интересах. Вы это имеете в виду?

— Нечто в этом роде.

Виконт прошелся по комнате, задержавшись на секунду перед какой-то мифологической зверушкой из золота на шпалере.

— Если бы меня заботило, что обо мне думают люди, наше предложение могло бы меня заинтересовать, — сказал он, не поворачивая головы. — К счастью, мне все равно.

Джарвис плавно сменил тактику: улыбка на его лице померкла, голос зазвучал громко и серьезно:

— К сожалению, это убийство пришлось на критический момент в истории нашего государства. Войска на Пиренейском полуострове, вопреки ожиданиям, действуют не так хорошо, к тому же, как ни печально, но, по всем признакам, урожая в этом году может и не быть. Народ обеспокоен. Вы представляете, как скандал подобного рода скажется на стране?

Девлин резко повернулся, блеснув своими странными желтыми глазами.

— Разумеется, я догадываюсь, как он может отразиться на популярности Принни, и без того не слишком большой.

Вновь потянувшись к графину, Джарвис налил себе бренди и задумчиво пригубил.

— Боюсь, дело не только в принце. Вы слышали, о чем поговаривает народ? Мол, не только король безумен, это, дескать, недуг всей династии Ганноверов.

Естественно, Джарвис не собирался ни о чем таком говорить, но дело не ограничивалось одними этими слухами. В последнее время к нему стали поступать тревожные отчеты об опасных идеях, получавших все большее распространение. Некоторые люди уверяли, якобы династия Ганноверов не просто безумна, она проклята, и Англия тоже будет проклята до тех пор, пока на ее троне восседают представители этого рода.

По виду виконта можно было понять, что разговор ему слегка наскучил.

— В таком случае смею предложить вам отдать приказ местному судье, чтобы тот, не теряя времени, приступил к поискам убийцы.

— По заключению нашего весьма уважаемого местного судьи, маркиза Англесси совершила самоубийство.

Девлин помолчал немного, после чего произнес:

— Судя по тому, что я видел, ей пришлось проявить чудеса ловкости.

— Вот именно. — Джарвис еще раз приложился к бренди. — К сожалению, люди, которые по долгу службы имеют отношение к подобным делам, просто чересчур опасаются оскорбить сильных мира сего, а потому толку от них никакого. Нам нужен человек умный и находчивый, который не побоится докопаться до правды, куда бы его ни привело это расследование.

Нет, этот Девлин был не дурак. Его губы слегка скривила презрительная улыбка.

— В таком случае, подключите к расследованию сыщика полицейского суда. Да какого черта, наймите хоть всех сыщиков.

— Если бы тут был замешан какой-нибудь головорез с улицы, то такого шага было бы достаточно. Но вы не хуже меня знаете, это дело гораздо серьезнее. Нам нужен представитель нашего круга. Тот, кто понимает жизнь высшего общества и в то же время знает, как выследить убийцу. — Джарвис выдержал многозначительную паузу. — Вы делали это раньше. Почему бы не сделать вновь?

Девлин направился к двери.

— Прошу прощения. Я приехал в Брайтон только для того, чтобы провести несколько дней с отцом… Завтра меняя ждут в Лондоне.

Джарвис дождался, пока рука виконта не сжала дверную ручку, и только тогда сказал:

— Прежде чем вы уйдете, я бы хотел, чтобы вы взглянули на одну вещицу. Она имеет непосредственное отношение к вашему семейству.

Как и ожидал Джарвис, виконт замер, резко обернувшись.

— Какую вещицу? — спросил Девлин.

Джарвис отставил в сторону бокал.

— Я вам сейчас покажу.

Себастьян привык видеть смерть. Шесть лет кавалерийских атак с саблями наголо и разведка за линией фронта оставили в его памяти ужасные картины, до сих пор часто являющиеся к нему во сне. Он с трудом заставил себя последовать за Джарвисом в кабинет принца.

Дрова в камине сгорели до мерцающих головешек, но в комнате по-прежнему было тепло, в душном воздухе стоял густой сладкий запах смерти. Тихо ступая по ковру с пестрой расцветкой, Себастьян пересек кабинет. Гиневра Англесси лежала на боку, наполовину соскользнув с дивана, в той позе, в какой ее оставил перепуганный принц. Себастьян постоял над ней, неторопливо коснулся взглядом гладкого лба, щеки, изящно изогнутых губ.

Она была очень молода, лет двадцати — двадцати двух, не больше. Встречались они лишь раз, она присутствовала со своим мужем на званом обеде, который как-то устроил Гендон. Виконт вспомнил красивую женщину с бойким язычком и темными печальными глазами. Ее мужу, маркизу Англесси, было под семьдесят.

Себастьян оглянулся на Джарвиса, который так и остался стоять на пороге и оттуда наблюдал за происходящим.

— Смерть любого человека, столь молодого, трагична, — произнес недрогнувшим голосом Себастьян, — и тем не менее это не мое дело.

— Приглядитесь повнимательнее, милорд.

Себастьян неохотно перевел взгляд на женщину. Переливчатый зеленый атлас вечернего платья был спущен с плеч, тесьма развязана, лиф почти полностью открывал пухлую гладкую грудь. С высоты своего роста он мог разглядеть лишь усыпанную драгоценными камнями рукоять кинжала, засевшего у нее в спине. Зато украшение на шее было видно хорошо.

Он прищурился и перестал дышать, резко опустившись на колени рядом с женщиной. Он потянулся было к ожерелью, но тут же отдернул руку и прижал кулак к губам.

Это было старинное украшение, изготовленное из серебра, в виде замкнутого трискелиона[4] на гладком каменном диске голубого цвета, какие часто находят в загадочных древних каменных кругах в Уэльсе. По легенде, это ожерелье когда-то носила жрица друидов из Кронуина. Говорили, будто это украшение в течение нескольких веков переходило от одной женщины к другой, ожерелье само выбирало новую хозяйку, становясь теплым и начиная вибрировать в ее руке.

Себастьян ребенком был околдован этим украшением. Он частенько забирался на руки к матери и слушал ее тихий мелодичный голос, пока она рассказывала древнюю легенду. Он помнил, что брал в руку необычную безделушку, мысленно приказывая ей начать излучать тепло и вибрацию. В последний раз он видел украшение на шее матери, когда она махала ему рукой с палубы небольшого двухмачтового судна, нанятого кем-то из друзей для прогулки одним ясным летним днем. Себастьяну в ту пору было одиннадцать.

В тот день стояла необычная жара, с моря дул легкий свежий ветер. Но потом вдруг солнце закрыли черные тучи, ветер усилился. Двухмачтовое судно не выдержало бури и пошло ко дну со всеми людьми на борту.

Тело графини Гендон, как и ожерелье, которое на ней было в тот день, так никогда и не нашли.

ГЛАВА 5

— Не может быть, — произнес Себастьян. — Это не то ожерелье.

Он даже не сознавал, что мыслит вслух, пока ему не ответил лорд Джарвис.

— То самое, — сказал Джарвис, подходя и останавливаясь рядом. — Взгляните на тыльную сторону.

Себастьян осторожно перевернул трискелион, едва коснувшись кончиками пальцев холодной плоти. В мигающем свете бра он разглядел инициалы «А. К», искусно переплетенные со второй парой букв — «Д. С».

Гравировка была старая — не такая, как само ожерелье, но все же с годами она порядком истерлась. Прошло более полутора веков с тех пор, как Аддина Кадел пометила ожерелье своим именем, а также именем своего любовника, Джеймса Стюарта, который позже взошел на британский престол как король Яков II.

— Как вы узнали? — спросил он через секунду. — Как вы узнали, что это ожерелье когда-то принадлежало моей матери?

— Она однажды позволила мне рассмотреть его поближе, когда я невольно им восхитился. У этого украшения интригующая история. Такое не забывается.

— А вы знали, что оно было на ней в тот день, когда она погибла?

Джарвис лишь слегка округлил глаза — вот и вся реакция.

— Нет. Не знал. Как… любопытно.

Себастьяну не давало покоя секундное прикосновение к холодному телу. Обуреваемый любопытством, он наклонился, чтобы лучше рассмотреть мертвую женщину. Кончики ее пальцев успели посинеть, мускулы шеи свело трупное окоченение. Тем не менее цвет лица оставался неестественно розовым.

— Сколько времени прошло? — спросил он Джарвиса.

— Что вы имеете в виду?

— Сколько времени прошло с того момента, как принца застали с маркизой в объятиях? Часа два? Меньше?

— Я бы сказал, меньше. А что?

Себастьян приложил ладонь к гладкой молодой щеке леди Англесси. Щека была холодная.

— Уже остыла, — сказал Себастьян. — Она не должна была так быстро остыть.

Он взглянул на тлеющие угли в камине. Благодаря годам, проведенным в армии, он прекрасно знал, что делает время с мертвым телом. Тепло могло усилить процесс разложения, он это тоже знал. По крайней мере, тело должно было остаться теплым.

Джарвис приблизился еще на один шаг.

— Что вы предполагаете?

Себастьян нахмурился.

— Сам точно не знаю. Ее осматривал кто-нибудь из врачей принца?

Регента пользовали два личных лекаря, доктор Хеберден и доктор Карлайл. Они почти всегда находились при нем.

— Естественно.

— Ну и?..

Полные губы Джарвиса скривились в саркастической улыбке.

— Оба поддержали вывод судьи, что совершено самоубийство.

Себастьян невесело хмыкнул.

— Ну, разумеется.

Он поднялся с пола. Женщина по-прежнему лежала в той позе, в какой он ее нашел: неловко навалившись на один бок. Наклонившись, он осторожно перевернул тело.

Из-за беспорядка в одежде ее спина почти полностью обнажилась. Было что-то жестоко чувственное, почти интимное в том, как лезвие кинжала торчало из синевато-багровой плоти. Себастьян с шумом выдохнул.

Стоявший рядом Джарвис хранил молчание несколько секунд, потом сказал:

— Боже милостивый. Ее, похоже, сильно избили.

Себастьян покачал головой.

— Это не синяки. Я видел такое и раньше у солдат, оставленных на поле брани. Видимо, после смерти кровь в теле стекает вниз.

— Но ведь она лежала на боку, а не на спине.

— Тело с торчащим кинжалом положить по-другому было бы трудно, — заметил виконт. Осторожно приподняв с шеи спутанную копну иссиня-черных волос, Себастьян открыл замочек на толстой затейливой цепи и снял ожерелье. — У меня есть знакомый хирург, который изучал подобные явления. Один ирландец по имени Пол Гибсон. У него приемная возле площади Тауэр-Хилл. Я хочу, чтобы за ним немедленно послали.

— Вы хотите привезти хирурга из самого Лондона? — рассмеялся Джарвис. — Но пройдет часов десять или даже больше, прежде чем он сюда доберется. Уверен, мы сможем найти кого-нибудь из местных.

Себастьян метнул на него взгляд.

— И получить то же самое мнение, которое высказали личные врачи его высочества?

Джарвис промолчал.

— Важно, чтобы никто не входил в эту комнату до приезда Гибсона. Это можно устроить?

— Естественно.

Себастьян начал медленно поворачиваться, осматривая кабинет.

— Вы не замечаете ничего странного?

Джарвис посмотрел на него с легким раздражением.

Прежняя обворожительная улыбка давно исчезла.

— А должен?

— Кинжал был всажен очень точно, чтобы пронзить сердце. Раны такого типа обычно сильно кровоточат.

— Боже милостивый, — пробормотал Джарвис, переводя взгляд с багровой спины маркизы на Себастьяна. — Вы правы. Крови нет.

ГЛАВА 6

Полчаса спустя Себастьян зашел в отцовские апартаменты гостиницы «Якорь», которая находилась на Морской набережной. Граф Гендон сидел в кресле возле незажженного камина и клевал носом над раскрытой на коленях книгой.

— Тебе не следовало меня дожидаться, — сказал Себастьян.

Резко вскинув голову, Гендон закрыл книгу и отложил ее в сторону.

— Я не мог уснуть.

Себастьян привалился к дверному косяку, рассеянно поглаживая ожерелье у себя в кармане.

— Расскажи мне про маркиза Англесси.

Гендон потер пальцами глаза.

— Маркиз хороший человек. Уравновешенный. Почтенный. Исполняет свой долг в палате лордов, хотя политикой не особенно интересуется. — Граф помолчал. — Надеюсь, ты не считаешь, будто Англесси имеет какое-то отношение к сегодняшнему происшествию?

— Не знаю, что и думать. Насколько хорошо ты знал леди Англесси?

Гендон шумно вздохнул.

— Гиневра такая красивая молодая женщина. Они поженились три, а может, четыре года тому назад. Разумеется, в то время их брак вызвал много толков, учитывая разницу в возрасте. Некоторые считали, что это настоящий скандал: разве это дело? Больной старик берет себе в жены молоденькую женщину. Но понять их союз было можно.

— Каким образом?

— Англесси отчаянно хочет наследника.

— Ага. И насколько он преуспел?

— Только на прошлой неделе я слышал, якобы леди Англесси ждет ребенка.

— Господи. — Себастьян оттолкнулся от косяка и прошел в гостиную. — Сегодня вечером ее нашли, несомненно, при компрометирующих обстоятельствах. Тем не менее ты утверждаешь, что подобное поведение для нее нетипично?

— Именно так. С ее именем никогда не было связано даже намека на скандал.

— Что тебе известно о ее семье?

— Ничего предосудительного. Ее отцом был граф Ателстон. Из Уэльса. Кажется, ее брат, теперешний граф, еще ребенок. — Гендон, откинув голову на обшитую гобеленом спинку кресла, взглянул на сына. — Но при чем здесь ты?

— Джарвис решил, что я, возможно, заинтересуюсь обстоятельствами смерти леди Англесси.

— Заинтересуешься? — недоуменно переспросил Гендон. — С какой стати?

Себастьян вынул из кармана ожерелье из серебра и голубого камня и раскачал его в воздухе, как маятник.

— А с такой. Когда мама умерла, на ее шее было вот это.

Гендон внезапно побледнел. Но даже не пошевелился, чтобы взять ожерелье или хотя бы дотронуться до него.

— Невероятно.

Подставив другую руку, Себастьян аккуратно опустил ожерелье на ладонь.

— Я бы тоже так сказал.

Гендон сидел неподвижно, вцепившись в подлокотники кресла.

— Надеюсь, тебя не собираются обвинить в причастности к смерти маркизы?

Губы Себастьяна скривила ленивая улыбка.

— Только не на этот раз. — Он положил одну руку на каминную полку и, наклонив голову, принялся изучать решетку. — Мне вдруг пришла в голову мысль, что воспоминания одиннадцатилетнего ребенка о смерти матери могут быть не совсем достоверны, — не спеша произнес он.

Они никогда не говорили с отцом о том давно минувшем летнем дне. Ни о том дне, ни о тех бесконечных, наполненных болью днях, которые последовали за ним. Себастьян поднял голову.

— Ее тело ведь так и не нашли?

— Нет. Не нашли. — Гендон по своей привычке задвигал челюстью. — Она часто надевала это ожерелье. Но если честно, я не стал бы утверждать, что оно было на ней в тот день, когда она умерла.

— Было. В этом я уверен.

Гендон поднялся с кресла и прошел к столику, сервированному для чая. Но чай наливать не стал.

— Есть логическое объяснение. Наверное, ее тело вынесло на берег.

— А затем его нашел какой-нибудь отчаянный субъект, который сорвал с трупа все наиболее ценное и продал ожерелье за миску похлебки? — Себастьян не сводил глаз с широкой напряженной спины отца. — Вот такое объяснение?

Гендон обернулся с изменившимся лицом.

— Боже всемилостивый. А как по-другому это объяснить?

Они уставились друг на друга, отец и сын, удивительно голубые глаза смотрели в странные желтые. Первым отвел взгляд Гендон.

— Что ты намерен предпринять? — натянуто поинтересовался он.

Себастьян крепко сжал в кулаке ожерелье.

— Во-первых, поговорить с Англесси. Нужно выяснить, знает ли он, как это украшение оказалось у его жены. Хотя, конечно, сейчас этот вопрос не первостепенной важности.

Гендон немного сник.

— Неужели ты всерьез решил взвалить на себя поиски убийцы?

— Да.

Гендон молча переварил услышанное, затем спросил:

— А что говорит по этому поводу Принни?

— Его держат на успокоительных. Я собираюсь поговорить с ним прямо с утра.

Гендон иронически хмыкнул.

— Джарвис близко не подпустит тебя к принцу. Особенно если ты задумал задавать неприятные вопросы.

— Думаю, он не станет чинить мне препятствия.

— Откуда такая уверенность?

Себастьян отошел от камина и повернулся.

— Потому что династия Ганноверов находится лишь в шаге от катастрофы, и Джарвис это знает.

ГЛАВА 7

Джарвис испытывал досаду.

Он сам до конца не понимал, как Девлину удалось заставить его согласиться на этот визит к принцу с утра пораньше, но факт оставался фактом — виконт добился своего. Даже при самых благоприятных обстоятельствах регент редко был вменяем до полудня. В данном же случае вчерашнее потрясение почти полностью лишило его способности ясно мыслить.

Принц, в великолепном шелковом халате, развалился на диване среди бархатных подушек с кисточками. Он лежал близко к ярко горевшему камину, зрачки его сузились до двух крошечных точек из-за принятого опия, нижняя губа раздраженно подрагивала. Тяжелые атласные портьеры на окнах не пропускали утреннее солнце.

— Думаете, я не слышу, о чем говорят люди? А я все слышу! Они предполагают, будто это я убил леди Англесси. Я! — Пухлые пальцы принца крепко сжимали пузырек с нюхательной солью. — Вы должны, Джарвис, что-то предпринять. Заставьте их понять, что они ошибаются. Все не так!

— Мы пытаемся, сэр. — Джарвис говорил спокойно, но твердо. — Поэтому так важно, чтобы вы рассказали лорду Девлину о вчерашнем происшествии как можно точнее.

С трудом сглотнув, принц взглянул на виконта, одетого в безукоризненно сшитый камзол. Он небрежно подпирал плечом стену с китайскими обоями, сложив руки на груди и сосредоточенно разглядывая натертые до блеска носки своих ботфортов. Георг мог не понимать, почему Девлин согласился быть втянутым в это отвратительное дельце; он мог даже подозревать, что молодой виконт сам совершил убийство. Но Джарвис знал принцу хватит прозорливости осознать, что попытки придворных врачей и судьи представить смерть маркизы как самоубийство принесли ему больше вреда, чем пользы. Георг нуждался в помощи и смирился с этим.

Прикрыв глаза одной рукой, принц прерывисто вздохнул.

— Бог свидетель, я ничего не знаю.

Девлин поднял на него глаза, и вопреки ожиданиям Джарвиса, в них читался легкий интерес, а не раздражение.

— Вспомните, сэр, как начинался вечер, — заговорил виконт, отходя от стены. — Как вы оказались в кабинете с маркизой?

Георг вяло уронил руку.

— Она прислала мне записку с предложением встретиться.

Джарвис немало удивился, но Девлин, как ни в чем не бывало, просто спросил:

— Вы сохранили записку?

Принц покачал головой. Лицо его ничего не выражало.

— Нет. А зачем?

— Вы точно помните, о чем в ней говорилось?

Регент был известным любителем рассказывать небылицы: то он хвастался выдуманными подвигами на охоте, то развлекал гостей за своим столом невероятными рассказами о том, как вел войска на битву, хотя военный мундир надевал лишь на официальные церемонии. Но, несмотря на огромную практику, Георг оставался никудышным вралем. Сейчас, едва сдерживая предательскую улыбку, принц посмотрел прямо в глаза Девлину и смело заявил:

— Не совсем. Помню только, что она пожелала встретиться со мной в Желтом кабинете.

Джарвис так и не понял, сообразил Девлин, что принц лжет, или нет. У молодого человека была редкая способность скрывать свои мысли и чувства.

— Значит, вы нашли ее здесь? — уточнил виконт. — В Желтом кабинете?

— Да. Она лежала на диване перед камином. — Принц сделал попытку приподняться. — В этом я уверен. Помню; я еще восхитился отблесками пламени на ее обнаженных плечах.

— Вы заговорили с ней?

— Да. Разумеется. — В голосе принца прозвучала нотка величественного нетерпения. — Надеюсь, вы не ждете, будто я вспомню каждое произнесенное мной слово?

— Вы не помните, отвечала ли она вам?

Принц открыл было рот, но потом снова закрыл.

— Не уверен, — не сразу ответил он. — Я хочу сказать, я не помню, как она мне отвечала. Но, наверное, все-таки что-то она говорила.

— Да, это было бы логично предположить, — сказал Девлин, — если только она уже не была мертва, когда вы пошли в комнату.

Обычно румяные щеки принца побледнели.

— Боже милостивый. Вы так думаете? Но… как такое возможно? Я хочу сказать, что, безусловно, заметил бы это. Разве нет?

Девлин так и впился взглядом в лицо принца. На какую-то долю секунды Джарвиса посетило сомнение, что случалось с ним крайне редко. Он уже не был уверен, так ли мудро поступил, решив привлечь к расследованию виконта.

— Сколько времени прошло между тем, как вы вошли в кабинет, и минутой, когда леди Джерси открыла двери из музыкального салона? — обманчиво небрежно поинтересовался Девлин.

Принц принялся смущенно одергивать полы халата.

— Кажется… по-моему, я уснул.

Смысл фразы не вызывал сомнения. Глаза молодого виконта понимающе блеснули.

— В таком случае у вас есть основания не сомневаться, что дама была жива, когда вы вошли в кабинет.

До принца дошло, какой вывод сделал Девлин, и его щеки из мертвенно-бледных внезапно стали темно-бордовыми.

— Нет-нет, — поспешил он разуверить своего собеседника. — Это не то, что вы думаете. Я не дотрагивался до нее. Абсолютно точно. Как только я направился к ней, у меня подвернулась лодыжка, и я присел в одно из кресел.

— И уснули?

— Да. Я иногда внезапно засыпаю. Особенно после обильного ужина.

Девлин предпочел — и, по мнению Джарвиса, умно сделал — не комментировать последнее замечание.

Остановившись перед этажеркой из фальшивого бамбука, устроенной в полукруглой нише, виконт не спеша осмотрел искусно составленную коллекцию тонких поделок из слоновой кости.

— Насколько хорошо вы были знакомы с маркизой? — спросил он, делая вид, будто все его внимание поглощено безделушками.

Георг упрямо выпятил подбородок.

— Я едва знал эту женщину.

Девлин обернулся и бросил взгляд на принца.

— Тем не менее вы не удивились, получив от нее записку с просьбой о личной встрече?

Массивный торс принца задрожал от внезапно участившегося дыхания.

— На что вы намекаете? Подозревайте семейство Англесси, а не меня! Я хочу сказать, в подобного рода делах виновным обычно оказывается муж, разве не так? — Он раздувал ноздри, полуоткрыв влажный рот и приложив подрагивающую руку в кольцах к груди. — Святые небеса. У меня началось сердцебиение. Где доктор Хеберден?

Джарвис поспешно шагнул вперед, и в ту же секунду откуда-то из-за занавески вынырнул доктор.

— На сегодня достаточно вопросов, лорд Девлин. Надеюсь, вы нас простите?

Прошла целая секунда напряженного молчания, прежде чем виконт коротко поклонился и направился к двери.

— Вы, конечно, собираетесь выяснить возможную причастность маркиза к этому делу? — вполголоса поинтересовался Джарвис, провожая Девлина.

Лицовиконта оставалось невозмутимым.

— Должен сказать, я уже думал об этом, — ответил он и добавил: — А пока велите камердинеру принца проверить карманы камзола, который был на регенте вчера вечером. Если найдется записка, это могло бы помочь.

— Разумеется, — пообещал Джарвис.

Остановившись на пороге библиотеки перед спальней регента, служившей приемной, виконт огляделся. Он прекрасно понимал, что никакой записки найдено не будет. Об этом ему сказала напряженная улыбка на губах Джарвиса.

— Еще одно: когда принц придет в себя, не могли бы вы спросить у него, кто именно вручил ему записку от маркизы?

— Если доктор Хеберден сочтет безопасным снова затронуть этот предмет разговора, то конечно, спрошу. Вы, безусловно, понимаете, для нас важнее всего пощадить деликатные чувства принца.

— Важнее, чем выяснить правду о том, кто убил леди Англесси?

Джарвис выдержал тяжелый взгляд юноши.

— Даже на секунду не сомневайтесь в этом.

Покинув покои принца, Себастьян замешкался в чересчур натопленном коридоре, рассеянно теребя пальцами ожерелье в кармане. Кое-что из сказанного принцем было, скорее всего, правдой. Хитрость заключалась в том, чтобы теперь отделить реальность от шелухи фантазий и чистых домыслов.

Он собирался повернуть к конюшням, когда кто-то нервно кашлянул и сказал:

— Милорд.

Себастьян огляделся и увидел бледного юношу с темными кустистыми бровями и впалыми щеками, который топтался в нерешительности, явно поджидая его. Себастьян узнал в нем одного из секретарей Джарвиса.

— Да?

Юноша поклонился.

— Из Лондона прибыл хирург, милорд. Его сразу провели в Желтый кабинет, как вы просили.

ГЛАВА 8

Себастьян нашел Пола Гибсона возле дивана в Желтом кабинете, тот сидел на полу, неловко отставив в сторону деревянную ногу.

— А, вот и ты, Себастьян, мальчик мой, — сказал он, расплываясь в улыбке, когда поднял взгляд на вошедшего.

Они были старыми друзьями, Себастьян и этот темноволосый ирландец с веселыми зелеными глазами и плутовской ямочкой на щеке. Их дружба зародилась в крови и грязи и была проверена страданиями, лишениями и угрозой смерти. Когда-то Гибсон служил хирургом в британской армии, и его непреклонная решимость помогать страждущим часто приводила его на опасный путь. Даже когда французское пушечное ядро оторвало ему голень левой ноги, Гибсон остался в строю. Но два года назад из-за скверного здоровья и, как следствие, пристрастия к сладостному забытью, которое дарит опий, он был вынужден покинуть армию и обосноваться в городе, где отдавал большую часть времени исследованиям и студентам-медикам, а также помогал властям, когда требовалось мнение эксперта в криминальных делах.

— Ты быстро приехал, — сказал Себастьян.

— Мертвые тела не долго делятся своими секретами, — ответил Гибсон, вновь возвращаясь к тому, что осталось от юной красивой жены лорда Англесси, Гиневры. — А у этого тела есть в запасе кое-какие интересные истории.

Он успел повернуть труп лицом вниз. При ярком свете дня теперь было видно, что кожа на затылке стала зеленовато-красной. Комнату пропитал слабый запах гниющей плоти, хотя тяжелые шторы были раздвинуты и высокие окна распахнуты настежь, чтобы впустить свежий воздух и солнечный свет, от которых принца-регента наверняка хватил бы апоплексический удар.

Себастьян подошел к открытому окну и взглянул на чаек, которые с криком кружили над Стрэндом в ярко-голубом небе.

— По-твоему, когда она умерла?

— Трудно определить точно, но, думаю, это произошло вчера, скорее днем, чем утром.

Себастьян резко обернулся.

— Но не вечером?

— Нет. В этом сомневаться не приходится.

— Ты понимаешь, что это означает? Слуги заходили в эту комнату, чтобы развести огонь перед вечерним представлением. Тело никак не могло пролежать здесь столько времени незамеченным. Должно быть, ее убили в другом месте, а потом перенесли сюда, незадолго до того, как прийти принцу.

Гибсон присел на здоровую ногу и нахмурился.

— Ты думаешь, все специально подстроено так, чтобы подозрение пало на принца?

— Похоже на то, не так ли?

Себастьян прошелся по комнате в поисках чего-нибудь, что мог пропустить в прошлый раз. Стены кабинета были обиты тканью, расписанной узором в виде светло-зеленой листвы на желтом фоне, и были украшены высокими арками с изображениями золоченых фигурок китаянок в полный рост. Восточные мотивы проявлялись во всем: столы и стулья из светлой древесины своей резьбой напоминали бамбук, а большой сундук, который стоял между двумя арками, украшали нарисованные драконы.

— Принц утверждает, якобы он получил записку от леди Гиневры, — сказал Себастьян, рассматривая одну из позолоченных женщин. — В записке она просила его о свидании в этом кабинете. Только как она могла послать ему записку, если уже была мертва?

— Она могла написать ее раньше.

— Да, наверное. К сожалению, его королевское высочество точно не помнит, каким образом записка попала к нему в руки.

— Видать, снова был навеселе?

— Судя по всему, да.

Себастьян подошел к высоким окнам и проверил запоры. Они оказались не сломаны. Впрочем, если у кого-то был свободный доступ в Павильон, он легко мог открыть одно из окон изнутри. «Интересно, сколько людей вчера посетило музыкальный вечер?» — подумал виконт. Присутствие французского высокородного семейства, изгнанного с родины, привлекло даже тех, кто обычно избегал подобных мероприятий; дворцовые залы были набиты битком.

Прищурившись от яркого солнца, Себастьян уставился вдаль, на парк. Нужно было обладать немалой дерзостью и хладнокровием, чтобы перенести мертвое тело по открытым лужайкам в Павильон посреди музыкального вечера, устроенного принцем. Если только…

Если только, разумеется, тело не перенесли в Желтый кабинет из других покоев Павильона.

— Судя по характеру трупных пятен, — задумчиво произнес Гибсон, — тело явно пролежало на спине несколько часов, прежде чем в него воткнули кинжал.

— Что? — удивленно воскликнул Себастьян и обернулся. Он сразу обратил внимание на отсутствие в комнате крови и сделал простой вывод, что убийство произошло в другом месте. Но ему даже в голову не пришло, что Гиневра Англесси уже была мертва, когда ее закололи. — Но если она умерла не от кинжала, тогда от чего?

— Пока сказать невозможно. Без надлежащего вскрытия. — Гибсон поднял глаза. — Есть шанс его сделать?

Себастьян иронично фыркнул.

— Не жди, что местный судья поручит тебе это дело. Он уже успел объявить, что дама покончила жизнь самоубийством.

— Как же, скажи на милость, он пришел к такому выводу?

— Лекари регента с ним согласились.

Гибсон помолчал немного, затем сказал:

— Понятно. Все, что угодно, лишь бы не бросить тень подозрения на принца. Как ты думаешь, ее мужа нельзя будет уговорить, чтобы он распорядился насчет аутопсии?

— Полагаю, это зависит от того, имеет ли маркиз Англесси отношение к убийству или нет.

Гибсон прикрыл тело белой простыней.

— Да, муж в таких случаях всегда первый на подозрении. Что тебе о нем известно?

— Об Англесси? Он считается вполне благоразумным человеком — содержит поместья в отличном порядке и делит время между ними и палатой лордов. Или, по крайней мере, — добавил Себастьян, — он считался благоразумным до своего последнего брака.

Пол Гибсон удивленно взглянул на виконта.

— Что, она была настолько неподходящей партией?

— По происхождению — нет. Только по возрасту. Англесси на год или на два старше моего отца.

— Боже милостивый.

— Если бы Англесси обнаружил, что принц наставляет ему рога, это дало бы ему повод и убить жену, и заодно попытаться свалить вину на принца.

— А она действительно была любовницей регента?

— Честно, не знаю. Принц утверждает, якобы они были едва знакомы.

— Но ты ему не веришь.

— В чем-то он соврал. Я только не знаю, в чем именно.

Гибсон начал собирать разбросанные инструменты и укладывать в черную кожаную сумку.

— Ты сам-то видел ту записку, которую принц якобы получил?

— Нет. Она исчезла.

— Хотелось бы знать, произошло это случайно или намеренно. — Гибсон, оттолкнувшись, поднялся с пола и слегка покачнулся на деревянной ноге. — Тем более жаль. Я почти уверен, если бы тебе удалось выяснить, кто написал записку, ты бы, скорее всего, нашел убийцу.

— Возможно. Хотя я подозреваю, наш убийца слишком умен, чтобы легко попасться.

Себастьян поймал на себе изучающий взгляд зеленых глаз.

— А при чем здесь ты, Себастьян?

Будь на месте Пола Гибсона кто-то другой, виконт мог бы и промолчать. Но дружба не позволила этого сделать. Девлин вынул из кармана ожерелье матери.

— Когда леди Гиневра умерла, на ней было это.

— Любопытное украшение. — Гибсон пошевелил бровями. — И опять, при чем здесь ты?

Себастьян держал ожерелье на раскрытой ладони. Ему и раньше чудилось, будто камни слегка теплеют от его прикосновения. Зато когда они оказывались в руке матери, то начинали излучать такую энергию, что почти обжигали… Во всяком случае, так когда-то казалось мальчику.

— Ожерелье принадлежало моей матери, — просто ответил он.

Пол Гибсон внимательно посмотрел в лицо друга.

— Здесь происходит что-то странное, Себастьян. Может быть, даже опасное. Для любого, кто ввяжется в это дело.

— Если ты хочешь отойти в сторону, я пойму.

Гибсон нетерпеливо махнул рукой.

— Не будь смешным. Я пекусь о тебе. Кто тебя заставил этим заниматься?

— Якобы принц. На самом деле — Джарвис.

— И ты ему доверяешь?

Себастьян посмотрел на неподвижное истерзанное тело женщины под простыней.

— Нисколько. Но ведь кто-то убил Гиневру Англесси. Кто-то воткнул кинжал в мертвое тело и перетащил труп сюда, где уложил на диван в намеренно соблазнительной позе. Единственное стремление лорда Джарвиса — защитить принца. У меня другие цели. Я собираюсь выяснить, кто убил женщину, и я обязательно прослежу, чтобы он ответил за это.

— Из-за ожерелья?

Себастьян покачал головой.

— Если не я, то этого не сделает никто другой.

— Разве тебе не все равно?

Тонкая белая рука Гиневры высунулась из-под простыни. Увидев скрюченные смертью пальцы, Себастьян вспомнил о другой женщине, оставленной умирать на ступенях алтаря, с перерезанным горлом, непристойно оскверненную; и еще об одной доверчивой жертве, которую выследили и подвергли той же самой ужасной участи.

Он питал мало иллюзий о том мире, в котором жил. Он знал чудовищное неравенство между богатыми и обездоленными; он признавал дикую несправедливость законодательной системы, по которой можно было повесить восьмилетнего мальчишку за кражу буханки хлеба и в то же время оправдать убийцу, если он королевский сынок. Когда-то он был так возмущен неприкрытым варварством и бессмысленной жестокостью войн, которые вели люди во имя свободы и справедливости, что позволил себе просто плыть по течению, бесцельно и одиноко. Сейчас он счел такое поведение трусостью и слабостью.

Присев перед тем, что осталось от молодой женщины по имени Гиневра, Себастьян убрал под простыню белую изящную руку и тихо ответил:

— Нет, не все равно.

ГЛАВА 9

Себастьян пересекал двор, направляясь к конюшне со стеклянными куполами, когда услышал, как его окликнули по имени:

— Лорд Девлин!

Он обернулся и увидел министра внутренних дел, лорда Портланда, который шел к нему по мощеной дорожке. Полуденное солнце ярко подсвечивало огненно-рыжие волосы вельможи, но лицо его было бледным и напряженным, словно от беспокойства.

— Пройдемся немного, милорд, — предложил Портланд, сворачивая на тропинку, пролегавшую вдоль широкой зеленой лужайки. — Насколько я понял, вы согласились помочь разобраться со вчерашним не совсем обычным происшествием.

Себастьян не был коротко знаком с графом Портландом, хотя, вернувшись из Европы, он целый год посещал званые обеды и суаре, на которых присутствовал и этот человек. Подобно Джарвису и Гендону, Портланд придерживался глубоко консервативных взглядов в политики, считая, что нужно продолжать войну против Франции и сохранять нынешние институты власти, несмотря на растущую волну требований реформ.

Однако каково бы ни было его мнение о реакционных взглядах этого человека, Себастьян не мог не уважать Портланда. Граф был одним из немногих членов правительства и представителей околоправительственных кругов, кто отказывался играть роль пешки в руках Джарвиса. Но в том, как Портланд отозвался о смерти жизнерадостной молодой женщины, назвав ее «не совсем обычным происшествием», было что-то неприятное, даже омерзительное.

— Если вы имеете в виду убийство леди Англесси, — сказал Себастьян, — то да.

— По мнению судьи и личных врачей принца, она совершила самоубийство.

Себастьян выгнул бровь.

— И вы этому верите?

Портланд покачал головой, с шумом выдохнув:

— Нет.

Минуту они шли молча, Портланд покусывал нижнюю губу. Наконец он нарушил тишину:

— Мне почему-то кажется, будто во всем этом есть и моя вина.

— Каким образом?

— Если бы я не отдал принцу ту записку…

Себастьян резко повернулся, чтобы посмотреть ему в лицо.

— Так это вы отдали принцу записку от леди Англесси?

— Да. Хотя, конечно, я понятия не имел, кто была эта дама под вуалью.

— Когда это произошло?

— Вскоре после начала концерта. Ко мне подошла молодая женщина, скрытая вуалью, и, протянув запечатанное послание, попросила передать его принцу. — Портланд помялся немного, на его бледных щеках проступили алые пятна. — Должен сказать, ко мне не впервые обращались с подобными просьбами.

Себастьян оставил свои мысли при себе. За многие годы кто только не перебывал в любовницах у принца, начиная с обычных танцовщиц и актрис вроде миссис Фицхерберт до самых знатных дам великосветского общества — в том числе леди Джерси и леди Харфорд. Приближенные принца часто были вынуждены играть роли сводников.

— Вообще-то я знаю Гиневру Англесси довольно хорошо, — продолжил Портланд. — Вернее сказать, знал. Она с детства дружила с моей женой Клэр. Мне даже в голову не пришло, что записку передала именно она.

— Не она, другая.

Себастьян увидел, как светло-серые глаза собеседника округлились, потом первый шок прошел и уступил место другому чувству, до странности напоминавшему страх.

— Что, простите?

— Когда вчера вечером камерный оркестр регента начал свой концерт, леди Англесси уже была мертва не менее шести, а то и восьми часов.

Портланд остановился как вкопанный.

— Что? Но… это невозможно.

— После смерти человеческое тело претерпевает определенные изменения. Температура окружающей среды и причина смерти могут ускорить или замедлить процесс, но не в столь огромной степени. К сожалению, здесь нет никакой ошибки.

— Но уверяю вас, я видел ее. Она отдала мне записку.

— Вы видели женщину под вуалью. Помните, как она была одета?

Портланд стоял не шевелясь, погрузившись в свои мысли, пытаясь что-то вспомнить. Наконец он покачал головой.

— Нет. Больше я ни в чем не уверен. То есть я бы сказал, на ней было зеленое атласное платье, как на леди Англесси. Но после ваших слов получается, что это невозможно.

— Может, и так. А может, и нет.

Министр снова покачал головой, всем своим видом выражая смущение.

— Не понимаю. Кто была эта женщина?

— Пока не знаю, — ответил Себастьян, разглядывая чаек, круживших над Стрэндом. — Но кто бы она ни была, она явно замешана в убийстве леди Англесси.

Себастьян послал лакея сбегать за экипажем, а сам остался на усыпанной гравием дорожке перед Павильоном, откуда наблюдал, как его слуга, мальчишка Том, подкатил на паре чистокровных гнедых лошадей и остановился.

По установившейся моде, которая не особенно нравилась Себастьяну, благородные светские джентльмены доверяли своих превосходных скакунов желторотым юнцам, наряженным в жилеты в черно-желтую полоску, за что и получили прозвище «тигры». Но Том проявил в своей новой профессии прирожденное дарование, чем немало удивил Себастьяна. Кроме того, Том обладал и другими талантами, обычно не свойственными «тиграм», и временами Себастьян прибегал к этим талантам не без пользы для себя.

Том, темноволосый двенадцатилетний парнишка с острым личиком, маленький и гибкий, выглядел моложе своего возраста, хотя с недавнего времени на его щеках заиграл здоровый румянец. Всего четыре месяца назад он был одним из тысяч безымянных пострелов, влачивших полуголодное существование на улицах Лондона, воришка-карманник с темным прошлым и тайной страстью к лошадям. Теперешняя его преданность Себастьяну была беззаветной.

Поймав на себе взгляд хозяина, мальчик не без шика подъехал к нему.

— Они сегодня очень бодры, хозяин, — сказал он, расплываясь в щербатой улыбке.

— Я обязательно прокачусь с ветерком по дороге к лорду Англесси. — Себастьян взобрался на козлы и принял поводья. — А тебя прошу остаться здесь. Поболтайся вокруг, послушай, что говорят на кухне и в конюшнях. Кто-нибудь из слуг обязательно что-то слышал или видел прошлой ночью. Меня особенно интересует, не переносил ли вчера кто-нибудь необычный груз. Довольно большой.

Том спрыгнул на землю, глаза его загорелись.

— Настолько большой, что внутри могло уместиться тело?

Сомневаться не приходилось — мальчишка быстро соображал. Себастьян улыбнулся.

— В общем, да.

Том отступил на шаг, придержав рукой шапку на голове, так как в эту секунду со Стрэнда подул свежий ветер.

— Если кто-то что-то видел, хозяин, то я отыщу его, не бойтесь.

— И еще одно, Том, — добавил Себастьян, когда мальчишка бросился было исполнять поручение. — Чур, не воровать кошельки, слышишь? Даже просто для практики.

Том остановился с видом оскорбленного достоинства и шмыгнул носом.

— А я и не собирался.

ГЛАВА 10

В отличие от большинства знатных особ, снимавших на летний сезон небольшие дома в Брайтоне, Оливер Годвин Эллсворт, четвертый маркиз Англесси, владел целым поместьем на окраине города.

Поместье было небольшое, даже, можно сказать, маленькое по сравнению с его главными угодьями в Нортумберленде, но дом был удобный и аккуратный, удачно расположенный на склоне холма с видом на море, на приличном расстоянии от шума и сутолоки городских улиц.

Оставив гнедых на попечение конюха, Себастьян нашел маркиза в саду с выложенными кирпичом замшелыми тропинками и тщательно ухоженными розами, которые цвели под защитой высоких стен, укрывавших их от беспощадного соленого ветра с моря. Услышав шаги Себастьяна, Англесси обернулся. Старик с некогда черной шевелюрой, теперь густо пронизанной проседью, он был всего на несколько лет старше Гендона, а производил впечатление совсем древнего старца — тощего, морщинистого, явно нездорового, сломленного тяжелым бременем недавнего горя.

— Благодарю, что согласились принять меня в такое время, — сказал Себастьян, останавливаясь на ярком июньском солнце, — Не могу выразить, как сильно сожалею о случившемся.

Маркиз снова принялся срезать отцветшие бледно-розовые цветы, обвившие крепкий столбик в конце тропы.

— Но вы ведь не для этого сюда явились?

Прямота вопроса удивила Себастьяна.

— Действительно, — ответил он столь же прямо. — Лорд Джарвис попросил меня выяснить обстоятельства смерти вашей жены.

Маркиз крепче сжал секатор.

— Для того, чтобы защитить принца, разумеется, — произнес он скорее как утверждение, чем вопрос.

— Таков их мотив, вы правы.

Маркиз обернулся, слегка выгнув бровь.

— Но не ваш?

— Нет. — Себастьян ответил на умный пронзительный взгляд старика. — Вы думаете, это сделал он?

— Кто? Принц? — Англесси покачал головой и вернулся к обрезке роз. — Принни, возможно, пьяница, избалованный неженка и идиот, но он не агрессивен. Не то что его брат, Камберленд. — Он замер, критически оглядывая дело своих рук; на его скулах заиграли желваки, что никак не вязалось ни с его возрастом, ни с дряхлостью. — Однако я не хочу, чтобы у вас сложилось ложное впечатление: если я ошибаюсь, если я узнаю, что Принни все-таки имел какое-то отношение к смерти Гин, я ему это не спущу. Мне все равно, принц он или нет.

Себастьян изучающее взглянул в озлобленное, искаженное горем лицо. Маркиз хоть и был стар, но в его решимости и способности понимать происходящее не было признаков слабости или немощи ума.

— Тогда кто, по-вашему, убил маркизу, сэр?

Губы старика скривились в странной полуулыбке.

— А знаете, вы первый, кто задает мне этот вопрос. Наверное, оттого, что те, кто убежден в невиновности принца, считают убийцей меня.

Маркиз перешел к следующему кусту. Себастьян выжидал, чувствуя, как солнце греет его плечи. Через минуту маркиз продолжил:

— Мне не позволили забрать тело Гиневры. Вы знали об этом? Говорят, какой-то хирург едет из Лондона. Зачем-то нужно, чтобы он взглянул на нее.

— Пол Гибсон. Очень хороший специалист. Он бы хотел получить ваше разрешение сделать полную аутопсию.

Англесси огляделся вокруг.

— Зачем?

Себастьян поймал измученный взгляд старика.

— Затем, что вашу жену убили не вчера вечером. Ее убили днем, а затем перенесли тело в Желтый кабинет незадолго до того, как его обнаружил принц.

В глазах маркиза вспыхнул огонь ярости.

— Что это? Какой-то трюк, чтобы отвести подозрение от принца?

— Нет. Между прочим, оба личных врача принца-регента высказали мнение, что леди Гиневра совершила самоубийство.

— Самоубийство! Кинжалом, торчащим из спины?

— Вот именно. — Себастьян помедлил, но потом все-таки добавил: — Только должен заметить, что она погибла не от кинжала. Гибсон считает, что она умерла за несколько часов до того, как в нее воткнули кинжал.

— Боже милостивый. Что вы хотите этим сказать?

Себастьян покачал головой.

— Мы не знаем, как она умерла, сэр. Вот почему Гибсон просит вашего позволения на вскрытие. Без него будет трудно понять, что случилось с вашей женой.

Прошла целая минута в тишине, нарушаемой лишь пощелкиванием секатора и далекими криками чаек.

— Так и быть, — заговорил наконец маркиз. — Даю вашему доктору Гибсону разрешение. — Он бросил на Себастьяна суровый взгляд через плечо. — Но я хочу, чтобы меня обо всем ставили в известность. Слышите? Ничего не скрывать из соображений моего возраста, здоровья и прочей подобной ерунды.

— Договорились. Ничего не скрывать.

Англесси плотно сжал губы и порывисто задышал, раздувая ноздри.

— Я знаю, что думают люди о моем браке с Гиневрой. Старик вроде меня берет себе в жены девочку, которая скорее годится ему во внучки. Можно подумать, я совершил что-то недостойное, позорное. Как будто сорок пять лет разницы не давали мне права полюбить ее.

Он замер, уставившись в конец сада, и продолжил приглушенным голосом:

— А ведь я любил ее. И вовсе не из-за красоты, хотя, Бог свидетель, она была прекрасна. Она значила для меня очень много. Она была… она была словно глоток свежего воздуха в моей жизни. В ней было столько энергии, столько страсти. Она стремилась ухватить жизнь обеими руками и сделать ее такой, как она хотела… — Он умолк на полуслове, чтобы перевести дыхание, и закончил совсем тихо: — Не могу поверить, что она мертва.

Себастьян выждал немного, потом снова задал свой вопрос:

— Кто, по-вашему, убил ее, сэр?

Англесси опустился на деревянную скамью возле ближайшего дерева и положил руки на колени.

— Гиневра была моей третьей женой, — сказал он вновь твердым голосом, полностью овладев собой. — Первая умерла через несколько часов после того, как родила мертвого сына. Вторая оказалась бесплодной.

Себастьян кивнул. Маркиз мог и не объяснять дальше. Они с виконтом принадлежали к одному миру, в котором каждый, кто занимал высокое положение, прекрасно понимал необходимость произвести на свет законного наследника. Себастьяну было всего двадцать восемь лет, а он уже ощущал гнет долга, о котором ему напоминал отец, да он и сам понимал, что обязан сделать все для продолжения своего рода, своего имени.

— С тех пор, как двадцать лет назад умер мой брат, — сказал Англесси, — моим наследником является племянник, Беван.

То, что он подразумевал, сказав эту фразу, было яснее ясного. Себастьян не сводил внимательных глаз с замкнутого, пышущего злобой лица старика.

— Вы полагаете, он способен на убийство?

— Я думаю, Беван Эллсворт может убить любого, кто стоит между ним и тем, что он считает своим, да. И если послушать племянника, то все мои поместья уже почти стали его собственностью. Он воспринял мой союз с Гиневрой как личное оскорбление и даже угрожал, что попытается аннулировать этот брак. Можно подумать, это в его власти.

— Но ваш последний брак длился уже несколько лет. Зачем было убивать леди Англесси именно сейчас?

Маркиз мучительно вздохнул.

— Расходы Бевана всегда превышали доход. Разумеется, если его послушать, то виноват здесь только несоразмерно малый доход, а вовсе не его расточительность. Мой племянник всегда одет с иголочки. А еще, как ни прискорбно, он заядлый игрок. Пока он считался моим наследником, кредиторы с удовольствием снабжали его деньгами. Думаю, обстоятельства перестали быть для него благоприятными, когда стало известно, что моя жена носит ребенка.

— Но ведь могла родиться девочка, — не удержался от замечания Себастьян, — и тогда Беван Эллсворт сохранил бы свое прочное положение как ваш наследник.

— Действительно, могла родиться девочка, — согласился Англесси, — но, честно говоря, я думаю, что Беван не мог позволить себе рисковать.

Себастьян стоял спиной к солнцу, намеренно скрывая лицо в тени, а сам внимательно изучал старика, погруженного теперь в тихую задумчивость. Недавнее горе прибавило ему морщин, светло-серые глаза смотрели с болью, худые старые плечи согнулись под тяжким грузом печали.

По тому, как он плотно сжимал тонкие губы и играл желваками, чувствовалась также и злость. Ярость, вызванная неожиданной потерей той, которую он так любил, и эгоистичной жадностью племянника, который, как полагал старик, украл у него самое дорогое. И все же… и все же Себастьян не мог отделаться от чувства, будто здесь таится что-то еще, но что — он никак не мог уловить.

— Когда в последний раз вы видели свою жену живой? — внезапно спросил он.

Англесси поднял на него взгляд и прищурился, глядя против солнца.

— Почти десять дней тому назад.

Себастьян глубоко вздохнул.

— Не понимаю.

— Моей жене в последнее время нездоровилось. Ничего серьезного, вы понимаете. — На губах старика заиграла печальная улыбка. — Так иногда случается с будущими мамами. Она планировала приехать ко мне в Брайтон. Ей всегда нравилось проводить здесь каждое лето несколько недель. Но в конце концов она решила, что не выдержит долгой утомительной поездки в тряской карете. Она осталась дома.

— Дома?

— Верно. — Маркиз крепко сжал секатор, поднимаясь со скамьи. — Доктора сказали, что морской воздух пойдет мне на пользу, поэтому она настояла, чтобы я поехал без нее. Мы надеялись, что через неделю или две ей станет лучше и она последует за мной. До вчерашнего вечера я думал, что Гиневра находится в Лондоне.

ГЛАВА 11

Поначалу Себастьяну показалось, что признание маркиза — лишь очередное звено в цепи странных, непонятных событий. Но чем больше Себастьян о нем думал, тем логичнее оно выглядело.

По утверждению Пола Гибсона, леди Гиневру убили за шесть-восемь часов до того, как регента застукали в Желтом кабинете с ее телом на руках. До этого она пролежала несколько часов на спине, поэтому кровь успела свернуться и окрасить кожу в багровый цвет. Потом кто-то вонзил в ее спину кинжал и пристроил тело на диван в соблазнительной для регента позе.

Все это означало, что ее действительно могли убить в Лондоне, а затем перевезти тело в Брайтон.

— В жизни не слышал ничего более абсурдного, — заявил Гендон, когда Себастьян тем же вечером, сидя за бокалом бренди в номере гостиницы «Якорь», выложил отцу ход своих рассуждений. — И каким же образом, по-твоему, этому мифическому убийце удалось пронести в Желтый кабинет тело дамы? Вряд ли он смог бы пройтись по залам Павильона с безжизненным телом на руках, как ты считаешь? Или ты думаешь, что он притащил се тайком, завернутой в ковер, словно злодей из дешевого романа?

Под взглядом Себастьяна отец прошел к столику, стоящему возле камина, и налил себе еще бренди.

— А тебе кажется, будто она без ведома мужа приехала в Брайтон только для того, чтобы совершить самоубийство неизвестно каким способом, но для начала устроила так, что ее мертвое тело упало на лезвие кинжала в Желтом кабинете регента? А потом пролежало там, никем не замеченное, еще часов шесть или около того, пока слуги разводили огонь в камине и прибирались в комнате?

Гендон со стуком поставил графин.

— Не будь смешным. Я всего лишь предполагаю, что твой ирландский друг ни черта не смыслит в том, что говорит!

Он замолчал, обернувшись на тихий стук в дверь.

— Прошу прощения, милорд, — произнес лакей графа, отвешивая поклон и всем своим видом выражая неодобрение. — К виконту Девлину пришел мальчишка-конюший и говорит, якобы его тут ждут.

Себастьян поднес ко рту кулак и прокашлялся, чтобы скрыть улыбку. Том был не в чести у отцовской прислуги.

— Все правильно. Пусть войдет.

Но Том, не желавший прохлаждаться в вестибюле, уже появился в дверях. Его мордочка разочарованно кривилась.

— Ну? — сказал Себастьян, когда лакей с поклоном удалился. — Что выяснил?

— Ничего, хозяин, — ответил расстроенный мальчик. — Пустой номер. Никто не видел ничего необычного, пока вся эта знать не начала орать как резаная, а потом посыпалась из дворца, удирая, словно блохи с дохлого пса.

Гендон с довольным видом хмыкнул и поднес рюмку ко рту.

— Прислуга болтает? — поинтересовался Себастьян у мальчика.

— Еще бы, конечно. На кухне все кухарки дрожат от страха при мысли, что дамочку порешил сам регент, а вот парни на конюшне считают, здесь не обошлось без Камберленда. И все говорят о Ганноверском прок…

Том осекся, бросив быстрый взгляд на Гендона.

— Продолжай, — поощрил его Себастьян.

Том шмыгнул носом и заговорил тише.

— Само собой, разговоры ведут шепотом. Некоторые готовы поклясться, что вся эта семейка не просто чокнутая. Говорят, будто Ганноверы прокляты. И что Англия тоже будет проклята ровно столько, сколько Ганноверы…

— Полная чушь, — прогремел Гендон, вскакивая с кресла.

Мальчишка не испугался, лишь настороженно сощурился.

— Так говорят люди.

Себастьян опустил руку на плечо мальчика и слегка пожал.

— Спасибо, Том. На сегодня все.

— Будь я проклят, если когда-нибудь пойму, зачем ты взял в дом этого мальчишку, — сказал Гендон после того, как Том ушел.

— А ты считаешь, что моя благодарность должна была ограничиться простым «спасибо» и каким-нибудь подарком вроде золотых часов? Том спас мне жизнь, не забыл? Спас обоих — меня и Кэт.

Гендон стиснул зубы, как всегда поступал, стоило Себастьяну в чем-то его разочаровать. Когда-то граф Гендон гордился тремя крепкими сыновьями, которые должны были прийти ему на смену. Но судьба распорядилась так, что у него остался только Себастьян, самый младший и самый непутевый.

— Полагаю, большинство людей сочли бы вполне приемлемым выходом из положения — просто назначить ему небольшую пенсию, — сказал Гендон.

— Мальчишка мне полезен.

— Боже милостивый. И каким же образом карманник может пригодиться благородному джентльмену?

— Чтобы выжить на улице, нужно обладать проворством, наблюдательностью и быть очень смышленым. Все эти качества я в нем и ценю.

«Кроме того, мальчишка всегда мечтал работать с лошадьми», — подумал Себастьян, хотя вслух этого не произнес. Гендон поднял бы его на смех.

— Последние четыре месяца он вроде бы не возвращался к своим воровским привычкам.

— Это ты так думаешь.

Себастьян допил бренди и отставил бокал.

— Пожалуй, мне пора. На рассвете я уезжаю в Лондон.

— В Лондон? — Гендон недовольно скривил губы. — И полагал, это убийство хотя бы на какое-то время удержит тебя в Брайтоне.

Разумеется, Гендон возражал не против самого Лондона; на самом деле графа волновала красивая молодая актриса, с которой, как он знал, Себастьян наверняка будет там встречаться.

Не желая затевать спор, Себастьян направился к двери.

— Не вижу, что еще я могу здесь сделать. Англесси дал согласие Полу Гибсону перевезти тело маркизы в Лондон для аутопсии. Даже если леди Гиневра и не была убита в Лондоне, кто-нибудь, вероятно, сумеет рассказать мне, куда она поехала и зачем.

Утро следующего дня выдалось холодное, с моря наполз туман и застрял белыми сырыми клочьями между высокими внушительными домами, не рассеялся он и в узких извилистых переулках.

Себастьян придерживал гнедых, пока они не оставили позади последнюю деревушку. Только тогда он отпустил поводья и позволил скакунам пробежать с ветерком. Перейдя на ровную рысь, они проделали много миль. К тому времени, когда экипаж подъехал к Эдбертону, солнце начало расправляться с остатками тумана. Миновав поселение, Себастьян уже мог ясно разглядеть широкие просторы Саут-Даунс. Именно здесь растущее подозрение виконта о том, что его преследуют, перешло в уверенность.

ГЛАВА 12

Еще раньше, пока туман не рассеялся, до Себастьяна доносился ровный топот копыт: всадник держался на почтительном расстоянии, но не отставал. Девлин на слух определил, что преследователь был один, ехал быстро, но не пытался догнать или обогнать его.

Вскоре туман начал редеть, он еще цеплялся за каменные стены и колючие зеленые изгороди, но покинул окружавшие дорогу зеленые ячменные поля. Тогда таинственный всадник отстал. Но Себастьян обладал чрезвычайно острым зрением. Когда под теплым солнцем открылась широкая перспектива Саут-Даунс, он заметил одинокого всадника, одетого во все черное, на большой лошади: сначала тот мелькнул за орешником, затем его силуэт показался в березовой рощице.

Себастьян призадумался и подстегнул своих гнедых. Таинственный всадник тоже перешел на рысь. Так они проехали милю или две. Себастьян поехал медленным шагом.

Преследовавшая его тень отстала.

— Не вздумай оглядываться, — приказал Себастьян своему юному тигру. — Мне кажется… нет, я совершенно уверен, что нас преследуют.

Том весь напрягся от усилия сдержаться: ему очень хотелось обернуться и посмотреть самому.

— Давно?

— Видимо, с самого Брайтона.

— И что мы теперь станем делать?

Себастьян продолжал ехать медленно. Извилистая дорога постепенно поднималась в гору, вдоль нее росли густые тополя, отбрасывая глубокую тень. На вершине холма, однако, дорога была ровной, пролегая среди ярких зеленых пастбищ, на которых мирно паслись стада черно-белых дойных коров.

Не оглядываясь, Себастьян подстегнул коней кнутом, те побежали легким галопом, так что человек, ехавший сзади, был вынужден тоже перейти на галоп. Они мчались по ровной дороге, солнце отсвечивало от влажных крупов гнедых, а Себастьян все продолжал нахлестывать своих рысаков. Но тут дорога резко пошла вверх и после крутого подъема спускалась по длинному пологому склону.

Себастьян сразу придержал лошадей. Свист ветра и стук копыт уступили место легкому поскрипыванию колес и относительной тишине, в которой Себастьян слышал лишь частое дыхание Тома, взволнованного скачкой. Они спустились до середины холма, когда всадник за их спинами легким галопом влетел на вершину.

При виде Себастьяна он резко остановил лошадь, но потом продолжил путь шагом.

Себастьян свернул на обочину и остановился. По его сигналу Том спрыгнул на землю и подбежал, чтобы взять поводья.

— Что он делает? — спросил Себастьян, наклоняясь вперед, словно его что-то заинтересовало под каретой.

Одной рукой он крепко сжимал маленький кремневый пистолет.

Всадник вновь осадил лошадь. Но теперь у него не оставалось выбора: он должен был либо раскрыть свои намерения, либо продолжать путь и проехать мимо. Надвинув шапку на лоб, всадник в черном пришпорил лошадь.

— Вот он, — взволнованно выдохнул Том.

Всадник промчался мимо в облаке пыли на взмыленной лошади. Подняв глаза, Себастьян успел заметить человека средней комплекции в бобровой шапке и прилично сшитом пальто. Гнедая кобыла под ним неслась, высоко вздернув голову, выпучив глаза, и вскоре скрылась за поворотом. Топот ее копыт еще долго доносился издалека, но потом все стихло, лишь ветер прошелестел по благоуханной траве да замычала корова.

Том держал поводья и чуть себе голову не свернул, вглядываясь в дорогу.

— Кто это был, хозяин?

— Понятия не имею, — ответил Себастьян, берясь за кнут. — Отойди в сторону, Том.

Мальчишка покорно отпрыгнул в сторону, после чего ловко вскарабкался на козлы экипажа, и они вновь покатили к Лондону.

В город они въехали вскоре после полудня. Всадник в пальто на высокой гнедой кобыле больше им не попадался.

Дом Себастьяна стоял на Брук-стрит, недалеко от Нью-Бонд-стрит. Но виконт направлялся не туда. Остановившись перед небольшим элегантным домом на Харвич-стрит, Себастьян передал поводья Тому, велев устроить лошадей в конюшню.

Дверь открыло робкое создание с худыми, костлявыми плечами и бледным неулыбающимся личиком. Увидев Себастьяна, девушка фыркнула. Было ясно, она с удовольствием закрыла бы дверь у него перед носом, если бы посмела.

— Мисс Болейн еще спит.

— Хорошо, — весело отозвался Себастьян, взбегая по лестнице через две ступеньки. — Продолжай заниматься своим делом, Элспет, — добавил он, но она осталась стоять столбом в прихожей, откинув голову и продолжая испепелять его взглядом. — Я сам о себе доложу.

Дверь в спальню на втором этаже была закрыта, но не заперта. Себастьян толкнул ее, и крашеные створки распахнулись в комнату с голубыми атласными шторами и тяжелыми ставнями. На кровати лежала женщина, молодая красавица с густыми каштановыми волосами, разметавшимися по подушкам блестящей волной. Звали ее Кэт Болейн, и в свои двадцать три года она успела стать любимицей лондонской публики, нося это звание уже несколько лет. А еще она была для Себастьяна любовью всей его жизни.

Приближаясь к кровати, он увидел, что Кэт не спит, ее голубые глаза улыбались, отчего в уголках появились легкие морщинки, из-под тонких льняных простыней выглядывали обнаженные плечи.

— Бедная Элспет, — произнесла она.

Скинув дорожную накидку с несколькими пелеринами, Себастьян швырнул ее на ближайший стул, куда вслед за этим полетели шляпа, кнут и перчатки.

— Почему, скажи на милость, ты держишь в доме особу с такой постной миной?

Кэт лениво потянулась, закинув за голову длинные обнаженные руки.

— Мне она не строит постных мин.

— Тогда что, черт возьми, она имеет против меня?

Кэт рассмеялась.

— Ты мужчина.

Себастьян оперся о край кровати, и его обтянутое замшей колено глубоко утонуло в пуховой перине.

— Как новая пьеса?

— Пользуется успехом. Или, возможно, им пользуется всего лишь мой костюм Клеопатры. — Она обвила руками его шею и притянула к себе. — Я ждала тебя вчера.

В устах любой другой женщины эти слова могли прозвучать как упрек. Но только не у Кэт. Когда она их произнесла, это было простое утверждение, констатация факта.

Она не требовала от него никаких внешних проявлений любви. Она категорически отвергла все его попытки сделать ее своей женой и даже отказалась считаться его любовницей. Себастьян предполагал, что многие мужчины только обрадовались бы такому положению дел, считая себя свободными от неразрывных пут. А Себастьян жил в постоянном страхе, что однажды, по непонятной ему причине, она покинет его. Как уже было.

Он провел ладонью по ее обнаженной спине и почувствовал, как у нее перехватило дыхание, что происходило всякий раз при его прикосновении. Он прижался лицом к ее шее и вдохнул чудесный, пьянящий аромат ее кожи и волос.

— Я прощен?

Она зажала его щеки ладонями и отстранила от себя, чтобы взглянуть ему в лицо. Губы ее улыбались, глаза сияли от чувства, очень похожего на любовь. Но слова были легковесные, игривые.

— Зависит от благовидности предлога.

Он приник к ее губам, здороваясь нежным поцелуем, в котором угадывались тоска и страсть. Потом он провел подушечкой большого пальца по ее губам и увидел, как померкла ее улыбка, когда он сказал:

— Как насчет убийства?

ГЛАВА 13

Она родилась под другим именем у женщины со смеющимися глазами, преисполненной теплой любви. Ее мать умерла одним туманным утром, сломленная и напуганная.

Иногда, особенно в ранние предрассветные часы, когда тьма только-только начинает уступать лучам солнца, Кэт представляла, будто ощущает на себе грубые солдатские руки и шершавая веревка впивается ей в шею, медленно выдавливая из нее жизнь. Она просыпалась от собственного крика, объятая темным ужасом и яростью. Но у нее была другая жизнь. Она знала, что не погибнет, как мать. И не будет всю жизнь жить в страхе.

Вот уже десять лет, как она звалась Кэт Болейн. Были времена, когда она знала нищету и отчаяние, но потом по прихоти славы и обожания все изменилось. И семь лет из этих десяти она любила одного мужчину, Себастьяна Сен-Сира.

Она повернула голову, и у нее потеплело на сердце при виде знакомых любимых черт и темной спутанной шевелюры на хрустящей белой подушке. Она любила его с тех пор, как ей исполнилось шестнадцать, а ему двадцать один. В то время они оба были настолько молоды и наивны, что верили, будто любовь важнее всего на свете. В то время она еще не понимала, что в жизни приходится делать выбор и иногда за этот выбор нужно платить слишком высокую цену.

Жизнь ее многому научила. Она теперь знала, что любовь бывает не только бескорыстной, но и жадной. И что иногда величайшее благо, которое можно подарить своему возлюбленному, — отпустить его.

Она поняла, что он не спит, наблюдает за ней. Через несколько минут он покинет ее кровать и уйдет в солнечный день, обменявшись на прощание беззаботной лаской и несколькими легковесными словами, не прося и не давая никаких обещаний.

Она дотронулась до его голого плеча, и он тут же потянулся к ней, обхватил сильными руками и привлек к себе. Она отдалась ему со вздохом, закрыв глаза, позволив себе притвориться на одно яркое мгновение, что такие важные вещи, как честь и верность, долг и предательство, сейчас ничего не значат.

Ожерелье холодило ладонь Кэт. Необычное украшение: три серебряных миндалевидных овала, сцепленных между собой, на гладком диске из голубого камня.

Когда-то это ожерелье принадлежало матери Себастьяна. Кэт слышала рассказы о красивой графине с золотистыми волосами и смеющимися зелеными глазами, которая однажды летом пропала в море, недалеко от берегов Брайтона, когда Себастьян был ребенком. И вот теперь ожерелье вновь объявилось — на шее убитой женщины.

Перевернув подвеску, Кэт провела пальцем по старинной гравировке, переплетенным буквам «А. К.» и «Д. С.» Пока Девлин расхаживал по спальне, собирая одежду, пока натягивал бриджи и рубашку, он успел рассказать легенду, с которой вырос, о таинственной валлийке, которая когда-то владела ожерельем, но подарила его своему возлюбленному, красавцу принцу со злосчастной судьбой.

— Не понимаю, — сказала Кэт. — Если, как гласит легенда, ожерелье само выбирает своего следующего хозяина, тогда почему Аддина подарила его Джеймсу Стюарту?

Девлин присел на край кровати, держа в руке начищенный ботфорт.

— Нужно помнить, что в те времена, когда она его знала, Джеймса Стюарта открыто травили. Карл Первый — его отец, король — только недавно был обезглавлен Кромвелем и «круглоголовыми», а его брат — будущий Карл Второй — находился в ссылке. — Девлин сунул ногу в сапог и поднялся. — Если верить легенде, то ожерелье способствует долгой жизни. Вот почему Аддина и подарила его Джеймсу Стюарту — чтобы защитить любимого. Говорят, когда он впервые ступил в Лондон после реставрации Карла Второго, ожерелье лежало у него в особом кисете, который он никогда не снимал с шеи.

— Должно быть, она очень сильно его любила, — тихо произнесла Кэт, — если подарила такую ценность.

Девлин остановился перед зеркалом туалетного столика, чтобы завязать галстук.

— Думаю, да. Хотя он не отличался верностью. У него потом было две жены и больше десятка детей.

Кэт зажала трискелион в кулачке.

— Судьба предназначила ему быть королем. Ему была нужна жена, которую принял бы народ, а не какая-то дикая валлийка с полей Кронуина. Если бы она его любила, она бы поняла.

Их взгляды встретились в зеркале. Она отвернулась, чтобы взять со стула камзол.

— Только амулет не сработал, — сказала она через плечо. — Он жил недолго. Потерял трон и умер в изгнании.

— Да, но к тому времени у него уже не было ожерелья. По легенде, у Якова Второго и Аддины Кадел родилась дочь по имени Гиневра. Гиневра Стюарт.

— Гиневра? — Кэт удивленно обернулась. — Какое странное совпадение.

— Действительно. Насколько я знаю, отец Гиневры Стюарт признал ее. Он не только дал ей свое имя, но и устроил хорошую партию. Ожерелье было его свадебным подарком.

— Как же тогда оно оказалось у твоей матери?

Девлин пожал плечами, пока надевал протянутый камзол.

— Ей подарила его какая-то старая карга, которую она встретила в Уэльсе однажды летом. Старуха заявила, что приходится Якову Второму внучкой, а еще она сказала, что ей сто один год и что ожерелье досталось ей от собственной матери, которая подарила ей украшение незадолго до смерти в возрасте ста двух лет.

Кэт вгляделась ему в лицо. Он редко говорил о графине, хотя Кэт знала, что потеря матери в таком юном возрасте оставила в душе Себастьяна глубокий след, — к тому же несчастье произошло вскоре после смерти последнего из его братьев.

— Но зачем было дарить ожерелье твоей матери?

В глубине темно-желтых глаз промелькнула тень. Себастьян резко отвернулся.

— Она сказала, что украшение сохранит моей матери жизнь.

Кэт подошла сзади, обняла его за талию и прижалась щекой к широкой спине.

— Ожерелье не уберегло и Гиневру Англесси. Оно было на ней, когда та умерла.

Он крепко пожал ей пальцы, переплетенные у него на атласном жилете, а через секунду повернулся, не размыкая ее объятий, и она убедилась, что его глаза смотрят уже по-другому: то, что было в них секунду назад, исчезло или было тщательно спрятано.

— Странный выбор украшения для женщины в вечернем платье, ты не находишь?

— Я бы сказала, да. — Она протянула ему ожерелье. — Какого цвета было платье?

— Зеленое.

Он взял украшение и спрятал к себе в карман.

— Тем более странно. А что говорит Англесси? Как ожерелье оказалось у его жены?

— Я не смог спросить об этом. Мне показалось, время не совсем подходящее.

Кэт кивнула.

— Я помню, как она выходила за него. Свадьба тогда наделала много шума. Она ведь была такая молодая и красивая.

Губы Девлина скривились в ироничной улыбке.

— А он был просто очень богат. К тому же маркиз.

— Ты думаешь, это он убил ее… или приказал убить?

— Если она изменяла ему с регентом, то у него был мотив — не только убить жену, но и свалить вину на человека, который наставлял ему рога.

— Если она изменяла ему с регентом.

— Или если он думал, что она изменяет.

— Англесси мог и не соглашаться, чтобы Пол Гибсон сделал аутопсию, — резонно заметила Кэт. — Но он согласился, значит, ему, видимо, нечего скрывать.

— Возможно. Мы узнаем больше, когда Гибсон проведет тщательное вскрытие. — Девлин прошелся по комнате, чтобы взять дорожную накидку. — Сам Англесси подозревает своего племянника, Бевана Эллсворта.

— Да, этот способен на убийство.

Виконт удивленно взглянул на нее.

— Ты его знаешь?

— В прошлом году он взял на содержание хористку из нашего театра. Она говорила, что он очарователен… и непредсказуемо злобен.

— Действительно, похоже на Эллсворта.

Он повесил накидку на руку и потоптался с не свойственной ему нерешительностью.

Кэт склонила голову и заулыбалась, разглядывая его лицо.

— Выкладывай.

Он округлил глаза, изображая неведение.

— Что выкладывать?

Она подошла и надела ему шляпу, лихо сдвинув ее набок.

— То, о чем ты хочешь меня попросить, но ходишь вокруг да около.

Он со смехом поймал Кэт и пощекотал ей шею, заставив рассмеяться.

— Что ж, есть одно маленькое дельце…

ГЛАВА 14

Их называли Десять Тысяч Избранных, небольшую кучку мужчин и женщин, богатых аристократов, составлявших верхушку английского общества и занимавших особняки и огромные поместья как непременное условие английской респектабельности. Связанные друг с другом кровными и брачными узами, они вместе охотились верхом, травя собаками зверя, ходили в одни и те же клубы, участвовали в одних и тех же кампаниях по сбору средств и посылали своих сыновей в одни и те же учебные заведения — Итон и Винчестер, Кембридж и Оксфорд.

Подобно Себастьяну, племянник и предполагаемый наследник маркиза Англесси, Беван Эллсворт, в свое время учился в Итоне. У Себастьяна остались смутные воспоминания о спортивном парне, довольно смешливом, который хорошо скрывал свою готовность поквитаться самым диким образом с любым, кто, по его мнению, неправильно с ним поступил. Но двух лет разницы в том возрасте хватало, чтобы ограничить их общение. Потом Себастьян поступил в Оксфорд, а Эллсворт уехал учиться в Кембридж. В конце концов, он выучился на адвоката, хотя, поговаривали, будто он больше времени проводит за игрой в злачных местах Пикеринг-Плейс, чем в суде.

Адвокатская стезя считалась подобающим занятием для джентльмена. К адвокатам обращались стряпчие, а не сами клиенты, адвокаты не имели дела со всякой чернью. Жена адвоката могла быть представлена ко двору, тогда как жена стряпчего не имела права на такую честь. Это было тонкое, но важное различие для человека, лелеявшего надежду стать следующим графом Англесси.

Тем же днем, ближе к вечеру, Себастьян столкнулся с племянником маркиза в клубе «Брукс», где тот сидел за стаканчиком вина с каким-то своим приятелем. Едва переступив порог красной гостиной, Себастьян замер на минуту, чтобы рассмотреть, насколько изменился Беван Эллсворт за прошедшее время.

Тот сохранил свою открытую приятную внешность, которую помнил Себастьян. Светло-каштановая шевелюра была уложена в стильном беспорядке, предпочитаемом последователями «Красавца Бруммеля».[5] Эллсворт сам имел репутацию денди, его сюртук из тонкого сукна был сшит по последней моде, а галстук завязан довольно затейливо, но без крайностей, свойственных некоторым щеголям. Широкие плечи свидетельствовали, что он не был чужд спорту: регулярно боксировал в клубе у Джексона, фехтовал у Анжело и метал диски у Ментона.

Его собеседник, белокурый господин в немыслимо закрученном шейном платке, показался Себастьяну знакомым, но он так и не вспомнил, где и при каких обстоятельствах они виделись. Мимо проходил официант с подносом. Себастьян взял у него бокал мадеры и, подойдя к столику двух друзей, с нарочитой небрежностью плюхнулся на свободный стул.

— Я слышал, тебя можно поздравить, — сказал он, прерывая их разговор без всяких преамбул или извинений.

Эллсворт напрягся и взглянул на Себастьяна холодным взглядом.

— Прошу прощения?

Себастьян улыбнулся.

— Надеюсь, ты не собираешься делать вид, будто не слышал о смерти своей дорогой тетушки Гиневры? Все, что грозило отлучить тебя от титула и состояния Англесси, теперь устранено. Отсюда и поздравления, — Себастьян отсалютовал бокалом, словно произнес тост.

Белокурый незнакомец с чудовищным шейным платком на секунду поймал на себе стальной взгляд Себастьяна и тут же тихонечко исчез, уйдя в дальний конец гостиной, где принялся нервно переминаться с ноги на ногу.

— Разумеется, это при условии, — добавил Себастьян, словно его только сейчас осенило, — что в прошлую среду ты был далеко от Брайтона.

Скулы Эллсворта тронул слабый, но ясно различимый румянец.

— Не будь смешным. Прошлую среду я почти все время провел в «Грейз инн».[6]

— В суде?

Эллсворт побагровел.

— Будь я проклят, если понимаю, какое тебе до этого дело.

Себастьян ответил на его злобный взгляд хладнокровной улыбкой.

— Всегда полезно заручиться алиби, согласен? Если ты везучий, то властям даже в голову не придет, что ты легко мог нанять кого-то обстряпать за тебя это грязное дельце.

Эллсворт поднес бокал к губам и долго задумчиво пил, прежде чем ответить с завидным хладнокровием:

— Истинно так. Но тут невольно напрашивается один вопрос: зачем убивать даму в таком людном месте да еще таким сложным способом? Почему бы просто не нанять пару бродяг, чтобы те как-нибудь темной ночью напали на ее портшез?

— Действительно, почему? — согласился Себастьян. — Или, скажем, разбойника, чтобы перехватил ее экипаж в парке Хампстед-Хит? А ты, сразу видно, обдумывал варианты.

Эллсворт коротко хохотнул, а потом наклонился вперед и произнес:

— Долги не настолько меня душат.

Губы его по-прежнему улыбались, но в серых глазах блеснул грозный огонек.

— Слухи говорят об обратном.

— Слухи врут.

Себастьян откинул голову на высокую спинку стула, обтянутого тканью.

— Так какого ты был о ней мнения? Я имею в виду твою покойную тетку. — Со стороны могло показаться, что за столом мирно беседуют двое друзей. — Странно называть ее твоей теткой, когда она была тебя младше… лет на десять?

— Не так уж странно для нашего общества. В Лондоне полно воспитанных молодых дам, готовых пуститься во все тяжкие ради титула или состояния. Или ради того и другого.

Горькие, страшные слова. Хотя, с другой стороны, такова была суровая реальность. За старшими сыновьями, обладавшими положением и титулом, велась бесстыдная охота, тогда как младших сыновей, а также их отпрысков считали опасными париями, которых следовало остерегаться, избегать и презирать.

— А юная леди Гиневра хотела получить и то и другое? — спросил Себастьян.

— С какой стати такой первоклассной штучке вроде нее довольствоваться малым? — Эллсворт насмешливо скривился. — Надеюсь, ты не думаешь, будто она вышла за моего дядю по любви?

Себастьян вглядывался в хмурое злобное лицо собеседника. Он вспомнил, как несколько лет тому назад, в Итоне, какой-то сынок баронета отобрал у Эллсворта звание капитана футбольной команды. Через две недели в пылу и неразберихе игры юноше так сильно покалечили руку, что ему пришлось уехать домой до конца года. Тогда же прошел слушок, что Эллсворт специально сломал обидчику руку, но, разумеется, ничего нельзя было доказать. Впоследствии Себастьян узнал, что парень так до конца и не оправился от травмы — рука срослась криво.

— Ну, а что твой дядя? — спросил Себастьян. — У него были причины сожалеть о браке, как ты думаешь?

У Эллсворта вырвался резкий смех.

— Что? Помимо того факта, что она наставляла ему рога?

Себастьян ожидал нечто подобное, и все же слова ранили его гораздо больше, чем он мог себе объяснить.

— Ты имеешь в виду регента?

— О регенте мне ничего не известно. Но ты ведь не думаешь, что Англесси — отец так называемого наследника, которого носила его великосветская жена?

— Мужчинам и постарше удавалось произвести на свет сыновей.

— Возможно. — Эллсворт допил вино и поднялся из-за стола. — Но только не ему.

ГЛАВА 15

Бриджи были сшиты из тончайшего бархата, к ним полагался синий бархатный камзол, отделанный атласом, шелковые чулки и белоснежная рубашка. В такой ливрее впору было прислуживать герцогу — во всяком случае, на подмостках Ковент-Гардена, где этот костюм обычно и можно было увидеть.

Накрахмаленная рубашка вызывала у Тома зуд. Может, некоторые и считали этот ансамбль привлекательным, но лично он был уверен, что выглядит как попугай.

— Прекрати дергаться, — велела Кэт.

Присущая ей отличная дикция слегка пострадала из-за необходимости говорить с полным ртом булавок.

Том послушно замер. Спина чесалась немилосердно, но он не шевелился. Его терзало смутное предчувствие, что у мисс Кэт рука не дрогнет всадить в него булавку, если он ослушается.

Они находились в театральной гримерной мисс Кэт, где она подгоняла под его тщедушную фигурку ливрею пажа, заимствованную из костюмерной.

— Не понимаю, зачем это надо, — ворчал Том. — У меня уже есть отличная ливрея, которую подарил мне виконт, когда сделал своим тигром.

— Угу. — Мисс Кэт обошла его вокруг и принялась колдовать со швом на бриджах. — Прислуга лорда Англесси только взглянет на твою полосатую желто-черную жилетку, как сразу поймет, что ты за птица и из какого дома. Те, кто прислуживает лордам, давно составили собственное мнение о молодых благородных господах, и это мнение благоприятным не назовешь. Тебе повезет, если тебя не выставят из дома, отвесив хорошую оплеуху.

Том проглотил готовое сорваться с языка возражение. Ему до сих пор не давала покоя вчерашняя неудача, когда он пытался узнать в Павильоне хоть что-нибудь полезное. Он решил во что бы то ни стало выведать у служанок леди Англесси сведения для Девлина, и если для этого нужно было вырядиться фатом из прошлого века — что ж, он так и сделает.

Том выгнул шею, чтобы получше разглядеть шов, который дошивала мисс Кэт.

— Криво.

— Я актриса, а не швея. — Она перекусила нитку и принялась разглядывать творение своих рук. — Ливрея принадлежит театру. Порвешь ее или запачкаешь, тогда узнаешь на своей шкуре, сколько она стоит.

Том спустился с низкого ящика, на котором его заставили стоять.

— С чего бы это я стал ее рвать?

Она громко расхохоталась, да и он тоже заулыбался. Хоть и знаменитая актриса и тому подобное, а все-таки отличная девчонка. Лучшая карманница из всех, кого он только знал, хотя большинство ее знакомых наверняка об этом не подозревали.

— Расскажи мне о том человеке, который вчера преследовал его светлость, — небрежно попросила она, наклоняясь, чтобы собрать с пола разбросанные нитки и булавки.

— Я не видел его до тех пор, пока он не поравнялся с нами. Хотя, конечно, ни у кого нет такого зоркого глаза и чуткого уха, как у его светлости.

Мисс Кэт закивала, не поднимая головы.

— Как ты думаешь, он имеет отношение к убийству, которое расследует его светлость?

— Еще бы не иметь. Как же иначе? Как только начинаешь разнюхивать что-то об убийстве, обязательно потревожишь каких-нибудь темных типов.

Том был в восторге от своего приключения, но потом он взглянул на мисс Кэт и внезапно пожалел, что сказал так много. Схватив смехотворное сооружение из атласа и бархата, которое должно было служить ему шляпой, он пробормотал:

— Ну, я пошел.

Мисс Кэт так неожиданно улыбнулась, что он даже подумал, не привиделась ли ему тень тревоги на ее лице.

— Помни, — наставляла она мальчишку, напялившего на голову треуголку перед тем, как умчаться, — никаких драк с фонарщиками. — И добавила, прокричав ему уже вслед: — И не вздумай есть или пить.

Городской дом маркиза Англесси представлял собой огромное сооружение на Маунт-стрит.

Том, стоя на мощеном тротуаре, до боли выгнул шею, когда пытался охватить взглядом четыре этажа величественного особняка с серой шиферной крышей. Сам маркиз, видимо, находился все еще в Брайтоне, ибо молоток на двери отсутствовал. Но его слуги уже успели убрать дом в траур, завесив высокие окна крепом и украсив вход черным венком.

Поправив накрахмаленное жабо, Том решительно поднялся на невысокое крыльцо и отбарабанил кулачком быструю дробь по блестящей черной створке парадной двери.

Не дождавшись ответа, он заколотил громче.

Железное ограждение отделяло главный вход от ступеней, ведущих вниз, в помещение для прислуги. Когда Том постучался в третий раз, дверь внизу открылась и оттуда высунулась голова женщины средних лет с пухлыми щеками, красным носом картошкой и кудрявыми седыми волосами, прикрытыми старомодным чепцом. Она посмотрела на мальчишку и спросила:

— Тебе чего, паренек? Разве не видишь, что на двери нет молотка?

Том помахал сложенным запечатанным письмом, которое подготовила для него мисс Кэт. Разумеется, в письме ничего не было, впрочем, он и не собирался отдавать его кому бы то ни было.

— Я принес послание лорду Англесси от сэра Джеймса Астона. Он велел передать его лично в руки лорду Англесси и никому больше. Только как мне попасть в дом, если на двери нет молотка?

Женщина, издав хрюкающий звук, засмеялась.

— Ты что, недавно на службе? Не знаешь, что означает, когда на двери нет молотка? Значит, хозяев нет. Тебе придется либо оставить послание здесь, либо отнести обратно своему сэру Джеймсу и сказать, что маркиз приедет только к ночи.

Том разочарованно вздохнул и, сняв пажеский головной убор, утер лоб рукой. Ему не нужно было притворяться, что он вспотел: бархат был адски тяжел, а солнце уже грело вовсю, стояла неестественная для июньского дня жара.

— О господи, — сказал мальчик подчеркнуто устало, — а я-то надеялся, что посижу немного и, может, выпью глоточек чего-нибудь, пока его светлость будет писать ответ.

Приятное лицо женщины излучало материнскую заботу.

— Бедный цыпленок. Сегодня действительно ужасно жарко. — Она замялась на секунду, после чего сказала: — Почему бы тебе не спуститься сюда? Выпьешь стаканчик вкусного лимонада, а потом пойдешь обратно.

Том изобразил нерешительность.

— Я, право, не знаю…

— Иди же. — Она распахнула дверь пошире и поманила его рукой. — У меня сынок такого же возраста, он на службе у лорда Магауана. Надеюсь, если он окажется на пороге господского дома, страдая от жары и жажды, то тамошней кухарке хватит доброты пустить его в дом, угостить чем-нибудь и позволить немного отдышаться.

Том решил не дать ей возможности передумать, а потому резво спустился по лестнице.

Он оказался в отделанном белой плиткой помещении с каменным полом и большими деревянными шкафами, где стояли тяжелые медные горшки. Миссис Лонг — как представилась кухарка — посадила его на скамью у кухонного стола и велела одной из судомоек принести ему большой стакан холодного лимонада. Помня о строгом предупреждении мисс Кэт, Том вытянул вперед шею и пил очень-очень осторожно.

— Так, говорите, маркиз не вернется до темноты? — спросил он, глядя на женщину поверх стакана.

— Да, мы ожидаем его вечером. — Она тяжело вздохнула и вытерла глаза кончиком фартука. — Он приезжает, чтобы похоронить свою красивую молодую жену, несчастный человек.

Вдоль каменного подоконника выстроились для охлаждения три свежеиспеченных пирога. Вишневый, решил Том, с тоской втягивая воздух, и, возможно, яблочный. Он постарался поскорее переключить внимание обратно на миссис Лонг.

— Так она умерла?

— Ты хочешь сказать, что ничего не слышал? — Женщина опустилась на скамью напротив и, понизив голос, с видом заговорщика придвинула к нему поближе свое круглое лицо. — Ее убили, вот как.

Том от потрясения открыл рот.

— Не может быть!

— Точно. А нашли ее в Брайтоне — не где-нибудь, а в самом Павильоне — с торчащим из спины кинжалом. Хотя что она там делала, никак в толк не возьму.

— Но мне показалось, вы только сейчас говорили, что его светлость в Брайтоне?

— Да, он-то был в Брайтоне. А она — нет. Она оставалась здесь, вот как, всю последнюю неделю и даже больше. Да что там говорить, она сидела в утреннем кабинете в тот самый день, когда ее убили, и ела лососину с укропным майонезом, который я собственноручно ей приготовила. Хотя, конечно, в последнее время аппетита у бедняжки совсем не было.

— Когда в последний раз вы ее видели?

Миссис Лонг, положив локти на стол, оперлась подбородком на кулаки и задумалась.

— Вроде как спустя час или два. Один из лакеев пригнал для нее наемный экипаж, и она уехала.

— Экипаж? — Тому с огромным трудом удалось скрыть волнение триумфатора. Вот они, те самые сведения, которые так нужны Девлину. — Ну надо же! — Том старался говорить с неторопливой небрежностью. — Кто бы мог подумать, что дама, которая живет в таком шикарном доме, не может позволить себе завести собственную карету!

Миссис Лонг зашлась долгим хохотом, сотрясаясь на скамье всем телом.

— Да ну тебя! У лорда Англесси хватит денег на сотню карет, если только он захочет. Ты что, вообще ничего не знаешь, парень? — Она вдруг подалась вперед и перешла на шепот, словно сообщала великую тайну. — Дама пользуется наемным экипажем, когда не хочет, чтобы ее господин знал, куда она направляется.

— А-а, — закивал Том, понимающе округлив глаза, словно все это было ему совершенно внове. — И часто она так делала?

— В последние несколько месяцев довольно часто, это точно. — Оттолкнувшись от стола обеими ладонями, она резко поднялась со скамьи, словно вдруг пожалела о том, что так много наболтала. — Ну а теперь, цыпленок, как насчет кусочка пирога к твоему лимонаду?

От мысли о пироге у Тома даже слюнки потекли, но он пересилил себя и покачал головой.

— Нет, спасибо, мэм.

Перегнувшись через стол, она потрепала его по щеке пухлой рукой.

— Твоя мамочка хорошо тебя воспитала, цыпленок. Но ты можешь не стараться делать вид, будто тебе не хочется пирога. Я видела, как ты их разглядывал. Так какой тебе дать? Яблочный или вишневый?

ГЛАВА 16

Остаток дня Себастьян провел в суде и в сомнительных злачных заведениях вокруг Пикеринг-Плейс.

Он довольно скоро выяснил, что Беван Эллсворт на самом деле в среду был замечен среди судейских, что случалось с ним редко. Что он там делал, так и осталось загадкой, зато вечер он скоротал в игровом клубе Пикеринг-Плейс.

В конце концов Себастьян пришел к выводу, что Эллсворт предположительно мог потихоньку выскользнуть из суда, убить Гиневру Англесси где-то в Лондоне и вернуться обратно. Но он никак не мог свезти ее тело в Брайтон и приехать на Пикеринг-Плейс к десяти вечера, когда, по свидетельствам очевидцев, в самом разгаре шла игра в фараон, от которой он не отрывался до четырех утра.

Себастьян появился дома, в аккуратно оштукатуренном здании под номером 41 по Брук-стрит, когда на небе исчезали последние оранжево-розовые лучи и фонарщики приступили к своим обязанностям. Переодевшись в вечерний костюм, он велел кучеру ехать на Парк-стрит, к внушительному особняку, принадлежавшему его единственной тетке, вдовствующей герцогине Клейборн. Юридически владельцем дома считался старший из трех сыновей тетушки Генриетты, теперешний герцог Клейборн. Но она так затерроризировала бедолагу, что он покорно оставил ее хозяйничать в особняке, а сам переехал со своим растущим семейством в маленький домик на Хафмун-стрит.

Себастьян застал тетку, когда она спускалась по величественной лестнице. На ее шее сверкали знаменитые клейборнские рубины, а на седой голове возвышался тяжелый бледно-лиловый тюрбан, украшенный красными перьями. Она остановилась посредине лестницы и рукой в белой перчатке ловко подхватила монокль, который всегда носила на золотой цепочке.

— Боже милостивый, Девлин. Что ты здесь делаешь?

— Здравствуй, тетушка Генриетта, — сказал он, легко взбегая по ступеням, чтобы чмокнуть ее в щеку с искренней симпатией. — Какая потрясающая экстравагантная шляпка.

— Я тоже так думаю, — весело отозвалась она. — Клейборн счел бы ее отвратительной.

Она была старше Гендона на пять лет, и в нежном возрасте, когда ей только исполнилось восемнадцать, вышла замуж на наследника герцога Клейборна, поразив все светское общество своей женской ловкостью, ибо бывшая леди Генриетта Сен-Сир не могла похвастаться привлекательной внешностью даже в молодости. У нее было такое же, как у Гендона, широкое мясистое лицо, бесформенная фигура и та же воинственная привычка сверлить собеседника взглядом, лишая его спокойствия. Герцогиня из нее получилась великолепная.

— А я как раз собралась на званый вечер к Ситонам, — сказала она, опираясь на трость с серебряным набалдашником, которую носила главным образом для форса. — По моим подсчетам выходит, что Клейборна нет в живых ровно два года и шесть часов. Я подарила этому мужчине четверых детей, пятьдесят один год брака и два полных года траура. И теперь я намерена радоваться жизни.

— Я и не подозревал, что ты когда-либо делала что-то другое, — сказал Себастьян, последовав за ней в гостиную.

Герцогиня, довольная, рассмеялась.

— Налей мне вина. Нет, не эту бурду, — сказала она, когда он потянулся к графину с наливкой. — Портвейна.

Она с удовольствием пригубила вино и уставилась на племянника неподвижным взглядом поверх бокала.

— Итак, что там Гендон рассказывает, будто ты ввязался в расследование смерти той бедняжки в Брайтоне?

Себастьян чуть не поперхнулся.

— Когда это ты успела повидать отца?

— Сегодня, на Пэлл-Мэлл. В Лондон вернулась вся компания — Персиваль и Гендон, Принни и Джарвис, и даже этот смехотворный граф де Лилль, как он себя называет. Хотя мне не понять, как можно считаться законным королем Франции, если у тебя даже не хватает ума назваться Людовиком Восемнадцатым. В общем, Принни, похоже, в таком потрясении от того, что случилось в Павильоне, что врачи посоветовали ему покинуть Брайтон на какое-то время. Хотя, конечно, вряд ли ему удастся отдохнуть в Карлтон-хаусе со всеми этими приготовлениями к грандиозному балу, который он устраивает на следующей неделе. Вообрази! Закатывать пир, чтобы отпраздновать вступление в регентство. С тем же успехом можно было устроить праздник по поводу сумасшествия прежнего бедного короля. Я не собираюсь идти туда.

Себастьян хорошо знал, что это пустая угроза. Большой праздник принца-регента наверняка станет самым значимым светским событием целого десятилетия. Тетушка Генриетта ни за что бы не пропустила подобного мероприятия.

Герцогиня замолчала, переводя дыхание, и снова приложившись к бокалу, что дало возможность Себастьяну вставить слово:

— Скажи, тетушка, а что ты знаешь о леди Гиневре? В ее живых голубых глазах сверкнула искорка.

— Так вот почему ты здесь? Хочешь узнать, не скрывало ли бедное дитя какую-нибудь отвратительную тайну?

— Свою или чью-то.

— Что ж, дай подумать… — Тетушка уселась в уютное кресло возле камина. По отцовской линии ее происхождение безупречно. Он был граф Ателстон. Один из Лекорню. Его род восходит к самому Вильгельму Завоевателю.

Себастьян улыбнулся. Умная, язвительная, безудержно любознательная, тетушка Генриетта была настоящей великосветской львицей. Двухлетний траур не помешал ей быть в курсе всех новостей. Ей вообще ничто не помешало бы, кроме собственной смерти.

— А что насчет матери?

Тетушка Генриетта нахмурилась.

— О ней мне известно не много. Кажется, она была второй женой графа. Или третьей? В любом случае, она прожила с ним недолго, он даже не успел представить ее в Лондоне.

— Господи, да сколько жен у него было?

— Пять. Этот человек — Синяя Борода, да и только. Первые четыре жены умерли при родах. К тому же они дарили ему одних девчонок. Вот почему, наверное, он все время женился. В конце концов его попытки не остались безуспешны. Новому графу, кажется, лет десять.

Себастьян вспомнил оживленную, остроумную молодую женщину, с которой познакомился на званом обеде у отца. Каково ей было, подумал он, расти в семье, где мачехи чередой сменяли одна другую, а отец отчаянно ждал сына?

— Леди Гиневра начала выезжать в свет в том же году, что и старшенькая у Эмили, — продолжала тетушка, скорбно поджав губы при упоминании свой дочери Эмили.

Дело в том, что герцогиня до сих пор не могла простить дочь за то, что та совершила огромную глупость — не за того вышла замуж.

— Она стала событием сезона — я имею в виду леди Гиневру, разумеется, а не старшенькую Эмили. К сожалению, бедное дитя слишком похожа на Эмили, так что у нее не много шансов на удачную партию, даже имей она хорошее приданое, чего, естественно, у нее нет. Не то что Гиневра! Она превратилась во всеобщую любимицу. Денег за ней, правда, тоже давали маловато, зато девушка была настоящий бриллиант чистейшей воды, притом очень бойкая. Некоторые, вероятно, находили ее чересчур своевольной, но лично я терпеть не могу неискренних жеманных девиц, которых ныне так много развелось.

— Ее имя не связывали с каким-нибудь скандалом?

— Ни об одном не слышала.

— Неужели? Красивая, бойкая женщина двадцати одного года, вышедшая за больного старика шестидесяти семи лет? И даже намека не было на молодого любовника?

Само предположение, казалось, оскорбило тетушку.

— Решительно заявляю, что нет. Пусть леди Гиневра отличалась упрямством и оригинальностью поведения, но она не была бесстыдной потаскушкой, как это выглядело, насколько я слышала, в прошлую среду в Павильоне. Она сознавала, чего ждут от женщины ее статуса, а только ничтожная тварь может позволить себе подобную выходку до того, как ей удалось подарить своему господину наследника.

Себастьян неторопливо отпил глоток вина.

— Так ты говоришь, у нее есть сестры?

— В живых осталось только две, причем от разных матерей. Младшая, должно быть, все еще учится в Уэльсе. Но ты, возможно, знаком со старшей, Морганой. К сожалению, она никогда не отличалась красотой (с Гиневрой не сравнить), а нрав у нее, как у ротвейлера. Поразительно, как она вообще умудрилась выйти замуж, не говоря уже о том, что так удачно.

Себастьян улыбнулся.

— И кого же она подцепила?

— Лорда Куинлана. Разумеется, он всего лишь барон, а не маркиз, и денег у него гораздо меньше, чем у Англесси, даже сравнивать нельзя, но тем не менее. До тех пор, пока Гиневра не нашла себе такую блестящую партию, считалось, что Моргана очень хорошо устроилась. Владения Ателстона никогда не были особенно обширны, да и управлять ими он мог бы получше. Ни одна из дочерей не получила большого приданого. Полагаю, Ателстон отписал все, что имел, мальчику.

И вновь в ее словах скрывался намек на далекое от идиллии детство. Какая враждебность, должно быть, царила в детской особняка на побережье Уэльса, куда часто наведывалась смерть, подумал Себастьян; три девочки от трех разных матерей, старшая — злая дурнушка, средняя — веселая и красивая. Ему внезапно очень захотелось послушать, что скажет Моргана о своей сестре.

— Где я смогу завтра ее отыскать? — спросил он. — Я имею в виду леди Куинлан.

Тетушка Генриетта опустила подбородок на мясистую грудь, так что еще больше стала похожа на Гендона.

— Дай подумать. Моргана вообразила себя чем-то вроде ученой дамы — не пропускает ни одной лекции в Королевской академии и без конца талдычит об электрических токах, паровых машинах и прочей ерунде. Скорее всего, она будет присутствовать при подъеме на воздушном шаре, о котором мы столько наслышаны.

— Где же состоится этот подъем?

— Господи боже мой, откуда мне знать? — Осушив бокал, она отставила его и поднялась из кресла. — Тебе пора. Мне еще нужно успеть на званый вечер.

Себастьян стоял в пустой ложе театра Ковент-Гарден и наблюдал из тени, как на сцену выпорхнула Кэт в роскошной королевской диадеме и полупрозрачном наряде шекспировской Клеопатры. Он знал, что она не может его увидеть. И все же Кэт, должно быть, почувствовала, что он там, ибо на секунду замерла и, повернув голову в его сторону, улыбнулась ослепительной улыбкой, которая предназначалась только ему одному.

Девлин простоял в ложе несколько минут, просто ради удовольствия видеть ее. Но прежде чем занавес опустился на антракт, виконт прошел за кулисы. Он начал беспокоится, куда запропастился Том, и решил расспросить Кэт, не видела ли она мальчишку. Но, протискиваясь сквозь толпу дам полусвета и строивших им глазки городских щеголей, он увидел, что по коридору слоняется маленький мальчик в полосатой ливрее.

— Где ты был, черт возьми? — строго спросил Себастьян, схватив тигра за воротник. — Я уже собрался послать гонцов по всем караулам, чтобы узнали, не сидишь ли ты в кутузке.

Том крепче сжал бумажный коричневый пакет.

— Я ждал, пока закончат чистку костюма мисс Кэт.

— Чистку? — грозно переспросил Себастьян.

— Он совсем как новенький, клянусь, — поспешно добавил мальчик. — Почти.

— Почти?

Том совсем сник.

— Лучше бы я выбрал яблочный.

ГЛАВА 17

Общественная палата на Куин-Сквер отличалась от аналогичного учреждения на Боу-стрит с его знаменитым и «бегунами», патрульными и внушительным блеском, сохранившимся со времен Филдингов.[7] Но пост главного мирового судьи на Куин-Сквер вполне устраивал сэра Генри Лавджоя.

Лавджой, серьезный человек, оставался безучастным к славе, и к блеску. Вдовец, к тому же последние десять лет бездетный, он решил в свои преклонные лета посвятить остаток жизни общественной службе. Будь сэр Генри католиком, он, скорее всего, пошел бы в священники. А так он стал судьей, отдаваясь новому делу с почти религиозным пылом, заставлявшим его каждое утро появляться в своем офисе на Куин-Сквер еще до восьми часов.

Воздух в ту субботу был прохладен и благословенно чист благодаря сильному ветру с востока. Остановившись на хорошо освещенном углу, как раз напротив общественной палаты, Лавджой купил плюшку у мальчишки-разносчика, а затем замешкался, так как его внимание привлек высокий молодой человек в элегантной треуголке и накидке, который пробирался сквозь толпу уличных торговцев и молочниц.

— Как вы сегодня рано, милорд, — сказал Лавджой, когда с ним поравнялся виконт Девлин.

Обитатели Мэйфера[8] редко покидали свои дома до полудня. Но потом, взглянув на вечерний наряд виконта, Лавджой понял, что вряд ли юноша добрался до своей постели вчера ночью — во всяком случае, если он и добрался до постели, то явно не до собственной, решил шокированный судья после минутного раздумья.

Странные янтарные глаза молодого человека зажглись слабым блеском, словно он проследил за ходом мыслей Лавджоя и его позабавило неодобрение судьи. Но его веселость быстро исчезла.

— Вы слышали о том, что в Павильоне обнаружили тело маркизы Англесси?

— А кто об этом не слышал? — отозвался Лавджой, пока виконт подстраивался к его шагу и они вместе пересекали площадь. — И вот что я вам скажу: мне не нравятся некоторые слухи, которые до меня доходят. Все это может привести к беде. К большой беде. Королевскому семейству подобный скандал сейчас совершенно не ко времени.

Лавджой покосился на своего спутника, но лицо Девлина оставалось невозмутимым. Либо он не слышал разговоров о так называемом Ганноверском проклятии, либо решил, что будет мудрее их не комментировать. Вместо этого он сказал:

— Я узнал, что Гиневра Англесси покинула свой дом на Маунт-стрит в среду утром в наемном экипаже.

Лавджой остановился как вкопанный.

— Вы хотите сказать, она была здесь? В Лондоне?

— Именно так. Самое вероятное, что ее и убили здесь.

— Боже милостивый! Где?

— Не знаю. Было бы неплохо, если бы я мог поговорить с кучером. Лакей не может припомнить номер экипажа, но ему кажется, будто бы кучер был из Йоркшира.

Лавджой вздохнул со стоном.

— Вы хотя бы представляете, сколько в городе кучеров наемных карет родом из Йоркшира?

— Нет. Но надеюсь, вы представляете.

Судья пытливо взглянул на красивого худощавого молодого вельможу.

— Зачем вы в это ввязываетесь?

Девлин округлил глаза, изображая искреннее удивление.

— Если я правильно помню, это ваша идея, что я могу оказаться полезным в таком деликатном деле.

— Вы сами рассказывали мне, якобы взялись за расследование прошлогодних убийств из сугубо личного интереса. Так каков ваш интерес в деле об убийстве леди Англесси?

— У меня есть причины.

— Угу. Это-то меня и пугает.

Наклонив голову, чтобы скрыть улыбку, виконт повернулся и собрался было уйти, но, сделав шаг, остановился.

— Вы ведь интересуетесь научными достижениями?

Лавджой гордился тем, что с усердием следил за развитием науки. Но он не знал, откуда Девлину стало об этом известно.

— Да. А что?

— Вы, случайно, не знаете, где сегодня будет проходить подъем на воздушном шаре?

Подъем на воздушном шаре должен был состояться тем же утром, в одиннадцать часов, на Сен-Джордж-Филдс, на южном берегу Темзы.

— Темное это дело, — изрек Том, когда они подъезжали к лугу и над вершинами деревьев уже виднелись полотнища красного и желтого шелка, начинавшие принимать форму шара. — Людям природой не дано летать среди облаков.

Себастьян рассмеялся и передал мальчишке поводья.

— Держи экипаж подальше от толпы. Я слышал, эти аппараты иногда загораются, что вызывает панику.

Том деловито кивнул.

— Об этом, ваша светлость, можете не волноваться. Я и близко не подъеду к этой штуковине.

Продолжив путь пешком, Себастьян с трудом протолкнулся на поле. Поглазеть на воздушный шар собралась пестрая толпа: господа в цилиндрах и дамы с зонтиками вперемежку с принаряженными торговцами и обычной шушерой — ворами, головорезами и карманниками. Прохладный утренний ветерок утих, день обещал быть тихим и жарким. Торговля пивом шла бойко, из бочонков поднимался густой аромат солода и смешивался с запахом травы, нагретого газа и разгоряченных, тесно прижатых друг к другу тел.

Виконт нашел Моргану, сводную сестру Гиневры Англесси, недалеко от ревущей топки, медленно заполнявшей газом шелковый чехол. Высокая костлявая женщина с длинным, резко очерченным лицом и веснушчатой кожей, Моргана не обладала ни округлыми формами сестры, ни обаятельными манерами. Она пришла в сопровождении камеристки с топорным лицом, отдавая дань приличиям, хотя Себастьяну показалось, будто Моргана Куинлан принадлежит к тому типу женщин, которые сами способны постоять за себя.

— Прошу прощения. Леди Куинлан, не так ли? — произнес Себастьян, приподнимая шляпу. — Не подскажете ли мне имя джентльмена, совершающего сегодняшний подъем на шаре?

— Этот «джентльмен» на самом деле дама, — ответила леди Куинлан, указывая на миниатюрное, смахивающее на птичку создание в шляпе с пером и узкой юбке, которое металось вокруг плетеной корзины и проверяло крепежные канаты, удерживавшие аппарат на земле, — знаменитый французский воздухоплаватель Мадлен-Софи Бланшар. Вам нет необходимости притворяться, милорд. Я знаю, вы расследуете обстоятельства смерти моей сводной сестры. — Она улыбнулась с каким-то мрачным удовольствием при виде краткого замешательства своего собеседника, а потом добавила: — Мне рассказала леди Портланд.

Себастьян, запрокинув голову и прищурившись от солнца, наблюдал, как шар наполняется горячим воздухом, блестя на фоне ярко-синего неба цветным шелком.

«Гиневра с детства дружила с моей женой Клэр», — упомянул в разговоре Портланд. Вполне логично, что леди Портланд поддерживала отношения и с сестрой Гиневры.

— Ума не приложу, чем, по-вашему, я могу помочь, — продолжала леди Куинлан, как и Себастьян, не сводившая глаз с вздымающегося над их головами шелка. — Мы с Гиневрой никогда не были близки, даже в детстве.

Он перевел взгляд на собеседницу.

— Разве между вами была такая большая разница в летах?

Она пожала плечами.

— Три года, а это немало, если речь идет о детях. Будь мы даже погодками, то все равно вряд ли бы сдружились. У нас с ней было мало общего. Лично я всегда интересовалась науками, а вот Гиневра… — Она помялась немного, потом сухо закончила: — Гиневра — нет.

— Что же интересовало леди Гиневру?

— Скалы над морем. Отцовские лошади. Заброшенные шахты среди холмов за Ателстон-Холлом… в общем, все, кроме сведений, которые можно почерпнуть из учебника. Она скиталась по полям, словно дитя какого-нибудь батрака.

— Или мальчишка.

Моргана повернула голову и встретилась с ним взглядом.

— Или мальчишка. Она всегда отличалась упрямством. Наверное, нашим гувернанткам было проще отпустить ее на все четыре стороны, чем воевать с ней.

«Разумеется, так было проще», — подумал Себастьян. Но что же граф Ателстон, ее отец? Неужели его не заботило, что средняя дочь растет дикаркой? Или он довольствовался тем, что передал воспитание дочерей гувернанткам и печальной череде мачех, обреченных умирать одна за другой при родах?

— К сожалению, она привыкла к такой жизни, — сказала Моргана. — Привыкла поступать как ей вздумается и считать, что она сама способна строить свою жизнь. Выйти замуж по собственному выбору.

— За кого она хотела выйти?

У Морганы вырвался презрительный смешок.

— За совершенно неподходящего для нее субъекта. Боже, какой скандал она закатила, когда узнала, что папа собирается отослать ее в Лондон к тетке провести там сезон. Гиневра поклялась, что больше никогда с ним не заговорит, и сдержала свое слово. Даже когда папа, лежа на смертном одре, послал за ней, она отказалась приехать.

— Потому что он принудил ее стать женой Англесси?

— Никто ее не принуждал. Она сама выбрала Англесси. — Леди Куинлан, одетая для прогулок, слегка встряхнула черную юбку из плотного шелка. — Она всегда твердила, что не может простить папа за то, что он не позволил ей выйти замуж за ее избранника. Но, по правде говоря, я думаю, на самом деле она не могла простить ему то, что ей он предпочитал Джерарда.

— Кто такой Джерард?

— Наш младший брат.

Себастьян внимательнее присмотрелся к скрытной хмурой женщине.

— А вас это не беспокоило?

Она смущенно нахмурила лоб.

— Разумеется, нет. Да и с какой стати? Все мужчины предпочитают дочерям сыновей. Так устроен мир. Но Гиневра никак не могла с этим смириться. Она была такая наивная идеалистка. — Ее губы презрительно дрогнули. — Дурочка.

Себастьян снова отвел взгляд и посмотрел вдаль, через головы людей, заполнивших выжженный солнцем луг, где поблескивала прохладная река. Что могло произойти, мысленно удивился он, что вызвало такую враждебность и заставило Моргану так сильно ненавидеть сестру, что даже сейчас, после ужасной смерти Гиневры, эта женщина не смягчилась, в ней не чувствовалось ни капли любви или сожаления?

Шар почти заполнился, он раздулся, приподняв плетеную корзину с земли и натянув канаты. Маленькая француженка, мадам Бланшар, находилась в корзине, занимаясь последними приготовлениями и регулируя клапан, который позволит ей во время полета понемногу выпускать из шара газ и контролировать подъем.

Себастьян не отрывал взгляда от шара.

— Этот человек, за которого вашей сестре не позволили выйти… кто он?

Себастьян ожидал натолкнуться на сдержанность леди Куинлан, но она охотно ответила:

— Ален, шевалье де Вардан. Он сын леди Одли от первого брака с французом.

Себастьян был наслышан о шевалье, дерзком юноше, довольно вспыльчивом и смешливом, всеобщем любимце. Он с удивлением взглянул на Моргану.

— Вардана сочли неподходящей партией?

— Разумеется. Знатность его рода никто не оспаривал. По происхождению он стоял даже выше, чем мать Гиневры. Но сам Вардан не имел ни гроша за душой. Все, что он мог бы унаследовать, пропало в революцию.

Насмешливый тон, с каким она отозвалась о матери Гиневры, вызвал у Себастьяна интерес.

— Расскажите мне о матери леди Англесси.

И вновь прозвучал снисходительный смешок.

— Что касается Гиневры, то она очень гордилась мамашиным семейством.

— А разве не следовало?

Моргана втянула щеки и от этого стала выглядеть еще старше и неприятнее.

— Ее мать, Кэтрин, не принадлежала к лучшим семействам. Говорили, будто ее прабабку сожгли на костре как ведьму.

Это была одна из маленьких грязных тайн Западного христианства, безумная охота на ведьм — проявление ненависти и подозрительности, которые, сплетясь в одно целое, нашли себе безопасную мишень, самых незащищенных членов общества — женщин. Виконт знал, что пока безумство не прекратилось, в Европе погибли на костре около пяти миллионов женщин. В некоторых деревнях истерия достигла таких высот, что когда все закончилось, там не осталось в живых ни одной женщины.

— Если это правда, — сказал он, глядя на взмокшую под солнцем толпу, которая теперь притихла и, затаив дыхание, замерла в ожидании; тем временем мадам Блан-шар заперла дверцу своей маленькой плетеной лодочки закуталась в теплое пальто, — то следует винить тех, кто послал ее на костер, а не саму бедную женщину.

Тут кто-то закричал:

— Пусть летит!

Канаты перерезали, и толпа взревела в приветственном крике, увидев, как шелковый шар взмыл вверх и полетел высоко над деревьями.

— Возможно, — согласилась Моргана. Она, как и Себастьян, не отводила взгляда от поднимавшегося вверх шара. — Хотя поговаривали, что ее бабка тоже была ведьмой. Она вроде бы околдовала не кого-нибудь, а самого принца и даже умудрилась родить от него ребенка.

На высоте шестисот или семисот футов шар попал в воздушный поток и начал быстро удаляться на запад, солнце ярко освещало его упругие шелковые бока. Вскоре корзинка с миниатюрной француженкой стала такой маленькой, что ее почти нельзя было разглядеть. Наблюдая за этим, Себастьян мучился каким-то странным двойственным чувством. В ушах его стоял гул, щеки внезапно вспыхнули, словно его обдало жаром.

— Какого принца? — спросил он, хотя уже знал ответ прежде, чем тот прозвучал.

— Джеймса Стюарта. Того самого, которого позже короновали как Якова Второго.

ГЛАВА 18

— Должно быть, это совпадение, — сказал Пол Гибсон полчаса спустя. — Какое отношение имеет Яков Второй к убийству бедной юной маркизы?

Они находились в заросшем сорняками дворе между домом Гибсона, где располагалась его приемная, и небольшим каменным строением, в котором он проводил некрытая. Себастьян сидел на каменной скамье с пинтой эля в руке, а хирург возился у большого горшка, висящего над костром. В горшке что-то бурно кипело.

— Когда дело касается убийств, то я не особенно верю в совпадения, — сказал Себастьян, с сомнением поглядывая на содержимое железного котла. Гибсон слегка помешал в нем поварешкой, и на поверхность выплыло нечто, подозрительно напоминавшее человеческую кость. — Прошу, скажи, это не…

Гибсон поднял на него глаза и рассмеялся.

— Господи, нет! Это скелет овцы, который я готовлю для лекции по сравнительной анатомии. А ты, наверно, подумал, что я варю на обед жертву убийства, которым ты занимаешься? Сегодня с утра пораньше приходил Англесси и забрал тело своей жены. По-моему, он собирался похоронить ее сегодня днем, а не ждать вечера. — Гибсон подбросил в огонь еще одно ведерко угля, потом утер лоб рукавом, — Не могу сказать, что он торопится. Для июня чертовски жарко. Жаль, ты не приехал раньше, я бы тогда показал тебе кое-что интересное.

Себастьян вдоволь насмотрелся на трупы во время войны. Он решил, что предпочтет запомнить Гиневру Англесси красивой, жизнерадостной женщиной, какой она когда-то была, и не связывать ее образ с препарированным трехдневным трупом.

Костер начал дымить, и Гибсон неловко опустился рядом с ним на колени, чтобы поворошить палкой поленья.

— Если, как ты говоришь, маркиза выехала из своего дома на Маунт-стрит вскоре после завтрака в среду, то, скорее всего, ее убили здесь, в Лондоне, или где-то неподалеку. Она просто не успела бы доехать до Брайтона.

— Ты уверен, что она умерла сразу после полудня?

Гибсон кивнул.

— Или тем же утром. Не позже. Я думаю, что после того, как ее убили, ее тело обложили льдом, погрузили в повозку или карету и отвезли в Брайтон. После смерти кровь в теле подчиняется законам притяжения. Если тело оставить на спине в течение нескольких часов сразу после смерти, тогда вся кровь стекает книзу, поэтому эта часть тела становится багровой.

— Так и случилось с Гиневрой.

— Да.

Себастьян уставился в глубину двора, где рос заброшенный розовый куст, покрытый распускающимися нежными бутонами. К тихому гулу пчел примешивался шепот каштана над головой.

— Она носила ребенка?

— К сожалению, да. Ребенок должен был родиться примерно в ноябре. Кстати, это был мальчик.

Себастьян кивнул.

— А что насчет кинжала?

— Его воткнули спустя несколько часов после отравления.

Себастьян с шумом выдохнул.

— Так она была отравлена?

— Думаю, да. У нас нет способа проверить это сейчас, но я думаю, что в ход пустили цианид. Если помнишь, кожа у нее была чересчур розовая. Иногда можно уловить горький запах миндаля, но только не спустя столько часов после смерти. Яд действует очень быстро — через пять или десять минут при достаточной дозе. Смерть сопровождается сильной болью и грязью.

— Ты имеешь в виду рвотой?

— Да. Помимо всего остального.

— Но на одежде не было никаких следов.

— Это потому, что тело вымыли и переодели — в чье-то чужое платье.

Себастьян недоуменно покачал головой.

— С чего ты взял, будто платье на ней было чужое?

— Это просто. Оно ей чересчур мало. — Отложив в сторону палку, Гибсон неловко поднялся с земли и скрылся в маленьком каменном строении. Через секунду он вышел оттуда с платьем в руках. — Гиневра Англесси были необычайно высокая женщина — не меньше пяти футов восьми дюймов, — Он расправил складки зеленого атласа. Это платье было сшито на женщину пониже — тоже высокую, но, видимо, не больше пяти футов и пяти или шести дюймов ростом, к тому же не такую полную. Вот почему шнуровка была развязана, а рукава спущены с плеч. Платье просто не подошло по размеру.

Себастьян забрал у хирурга платье.

— А белье?

— Никакого белья на ней не было.

Себастьян взглянул на друга. Среди куртизанок и даже некоторых дам, вроде скандально известной Каролины Лэм, было принято обходиться без корсетов и тонких сорочек, которые полагалось носить под легкими платьями. Но леди Англесси принадлежала к другому типу.

— Когда ты увидел тело в среду вечером, туфель на нем не было? — поинтересовался Гибсон.

— Да. А что?

— А ты не заметил вечерних туфелек где-нибудь рядом, на полу, или, скажем, задвинутых под диван?

Себастьян подумал секунду, потом покачал головой.

— Нет. Но я их и не искал.

Гибсон кивнул, задумчиво поджав губы.

— Зато я искал. В комнате их не было. Ни туфель, ни чулок.

— Так ты хочешь сказать, кто-то отравил Гиневру цианидом, подождал, пока у нее не закончится агония, после чего обмыл тело и переодел в вечернее платье с чужого плеча?

— Да, похоже на то. И они либо не смогли достать белье, чулки и туфли, либо те, которые у них были, оказались безнадежно малы.

— И это наводит на мысль, что, видимо, убийца не знал размеров своей жертвы либо просто не подумал, что из вещей ему понадобится.

Пол Гибсон скорчил гримасу.

— Даже не знаю, какой вариант более отвратительный. Может ли быть, что бедную женщину убили просто ради того, чтобы, воспользовавшись телом, скомпрометировать регента?

Себастьян засомневался.

— Должен признать, мне трудно в это поверить. И все же, наверное, и такое возможно.

— Но… зачем? Зачем убивать жену маркиза? Почему просто не взять любую женщину с улицы?

— А что, по-твоему, наделало бы больше шума?

— Тут ты прав.

Себастьян продолжал гладить рукой в перчатке тонкий атлас платья.

— Вот чего я не пойму, так это как, черт возьми, нашему убийце удалось притащить труп в Павильон?

— Да. Это вопрос.

С узкой улочки донесся протяжный крик зеленщика: «Спелая вишня! Покупайте спелую вишню!» Себастьян сложил зеленое атласное платье в маленький сверток, чтобы унести с собой.

— Что ты сделал с кинжалом, которым ее проткнули? — спросил он.

Гибсон снова присел перед железным котлом.

— У меня его нет.

Себастьян молниеносно обернулся.

— Как нет?

Хирург поднял голову и прищурился от дыма.

— К тому времени, когда я договорился о перевозке тела и вернулся в кабинет, кинжал исчез.

ГЛАВА 19

Подумав хорошенько, Себастьян пришел к выводу, что исчезновению кинжала есть два возможных объяснения: либо убийца Гиневры ухитрился каким-то непонятным образом и неизвестно зачем вернуться в Желтый кабинет, чтобы забрать кинжал, который намеренно там оставил, либо второй вариант — более вероятный — оружие взял сам лорд Джарвис. Себастьян был готов привести несколько причин, почему неофициальный советник регента мог так поступить; ни одна из них не выставляла в хорошем свете человека, которого застукали с телом Гиневры на руках.

Решительно настроенный на серьезный разговор с лордом Джарвисом, Себастьян поехал в Карлтон-хаус, где перепуганный бледный клерк заверил виконта, что его светлость дома. Себастьян отправился на Гроувенор-Сквер, но леди Джарвис, чудаковатая полубезумная дама, заявила, что ее муж, возможно, находится в клубе «Ватьер». В клубе же почему-то пребывали в уверенности, что его светлости вообще нет в городе.

Временно лишенный возможности связаться с лордом Джарвисом, Себастьян решил нанести визит шевалье де Вардану.

Ален, шевалье де Вардан, был молодым человеком двадцати двух лет, только недавно закончившим Оксфорд. В городе юношу любили, хотя его чертовски привлекательная внешность и трагическая история вызывали сердечный трепет у мамаш юных незамужних дев. Иностранный титул — это, конечно, хорошо, но только если к нему прилагаются обширные земельные угодья. Огромное наследство, которое молодой шевалье должен был унаследовать от умершего отца, пропало в революцию.

Не имея сколько-нибудь значительного собственного дохода, шевалье проживал в доме у матери, Изольды, леди Одли, на Керзон-стрит. Овдовев во второй раз, она почти весь год проводила в Лондоне, а не в отдаленном Уэльском замке, который после смерти второго мужа перешел к их общему сыну, новому лорду Одли.

Себастьян осведомился о шевалье, и его тут же проводили в маленькую, но элегантно обставленную гостиную, залитую солнечным светом. Там, в укромном уголке, на ковре, сидела на корточках худенькая изящная женщина с яркими темно-рыжими волосами, едва тронутыми сединой. Рядом с ней лежала, тяжело пыхтя, толстая колли и, видимо, вот-вот собиралась ощениться.

— Прошу прощения, — начал Себастьян, — тут, должно быть, какая-то ошибка…

— Никакой ошибки, — сказала леди Одли, поднимая голову.

Себастьян решил, что ей, наверное, лет сорок пять, хотя выглядела она моложе, ибо все стройные обладательницы светлой полупрозрачной кожи всегда кажутся моложе своих лет.

— Это я попросила привести вас сюда. Вы должны простить меня, что принимаю вас таким образом, но у бедняжки Кло подошел срок, и я не хочу ее оставлять. Пожалуйста, присаживайтесь.

Отклонив предложение, Себастьян подошел к открытому окну и повернулся спиной к солнцу.

— Я знаю, зачем вы пришли, — сказала леди Одли, все свое внимание сосредоточив на колли. — Вы полагаете, что мой сын имеет какое-то отношение к смерти Гиневры. Но вы ошибаетесь.

Виконт не отрывал взгляда от тонкой руки, которая с нежным сочувствием поглаживала вздрагивающую собаку.

— Позвольте, я угадаю, — сказал он, вспомнив, что сестра Гиневры, Моргана, тоже заранее знала о его интересе к смерти маркизы. — Вы — близкая подруга леди Портланд.

— Леди Портланд — моя дочь Клэр.

— А-а, понятно.

— Не знаю, знакомы ли вы с Уэльсом?

— Не очень хорошо.

Колли тихонько заскулила, и леди Одли положила руку на голову собаки.

— Полно, полно, милая. С тобой все будет прекрасно. — Потом обратилась к Себастьяну: — Ателстон-Холл расположен на северном побережье, недалеко от замка Одли. Если ехать по дороге, расстояние между ними — около трех или четырех миль. Но если пройти по тропе вдоль прибрежных скал, то это займет всего лишь пятнадцать минут. Для ребенка, который привык носиться бегом, и того меньше.

— Вы имеете в виду, для девочки, которая часто удирала от своих гувернанток, чтобы побегать на воле?

Леди Одли кивнула.

— Мать Гиневры, Кэтрин, была очень добра ко мне, когда я только переехала туда жить. Потом Кэтрин умерла… бедный ребенок был безутешен. Разумеется, никто не может занять место матери, но я делала, что было в моих силах.

— Мне казалось, Ателстон вновь женился?

— Да, но, к сожалению, новая графиня мало интересовалась дочерьми своих предшественниц.

Себастьян разглядывал элегантную женщину на полу рядом со щенящейся сукой. Узкие плечи, тонкие руки создавали впечатление хрупкости — ложное впечатление, решил виконт.

— Должен признаться, — сказал он, — я думал, что вы француженка.

— О нет, — сказала она, не поднимая глаз. — Я родилась и выросла в Девоншире. Когда мне исполнилось восемнадцать, весной тысяча семьсот восемьдесят шестого да, я уехала в Париж к тете. Вы даже не представляете, каким был Париж в те дни — бесконечный круговорот балов, веселья, музыки и смеха. Нам бы тогда следовало догадаться, что так долго продолжаться не может. — Она слегка вздохнула. — Но люди так недальновидны.

— Там вы и познакомились с шевалье де Варданом? Она встала на колени, и на ее губах заиграла неожиданно мягкая и печальная улыбка.

— Да. На банкете в Версале. Через полтора месяца мы поженились. Я считала себя чрезвычайно счастливой женщиной… а потом, всего через несколько недель после рождения нашего сына, Алена, пала Бастилия.

Себастьян смотрел, как улыбка исчезает с ее лица. 1789 год был нелегким для английской светской дамы, вышедшей замуж за французского аристократа.

— Осенью толпа черни ворвалась в шато. Мне удалось убежать с Аленом через подземный ход, но Вардан как раз в это время объезжал верхом виноградники и… — Она замолкла, прерывисто вздохнув. — Его стащили с лошади и разорвали на куски.

По разбухшему животу колли прошла дрожь, тело дернулось, и на свет появился первый щенок, мокрый и блестящий от крови. Леди Одли, не отрываясь, смотрела на него, но Себастьян подумал, что она видит что-то другое, у нее перед глазами стояла картина, которую она никогда не сможет забыть.

Когда-то на Пиренейском полуострове полковник Себастьяна приказал привязать к хвостам двух лошадей португальского крестьянина, а затем кнутом погнать лошадей в разные стороны. Просто для развлечения. Себастьян сморгнул, прогоняя воспоминания.

— Вам повезло, что удалось вернуться в Англию.

— Повезло? Да, наверное, действительно повезло. Наши поступки часто бывают продиктованы долгом.

Тем временем Кло у ее ног перегрызла пуповину и принялась вылизывать щенка. Леди Одли помолчала немного, поглаживая собаку по голове, затем безучастно произнесла:

— На следующий год я вышла за Одли.

Себастьян смотрел, как элегантная женщина возится на полу со щенящейся сукой. Даже сейчас, в зрелом возрасте, леди Одли была красавицей. Двадцать лет назад молодая безутешная вдова, должно быть, производила ошеломляющее впечатление. Интересно, ее замужество с покойным лордом Одли тоже относилось к поступкам, продиктованным долгом?

— Расскажите мне о матери леди Англесси, — попросил виконт.

— Кэтрин? — Вопрос, казалось, удивил хозяйку дома. — У них с Гиневрой большое сходство, хотя Кэтрин была миниатюрным созданием, тогда как Гиневра ростом пошла в отца. Одинаковые черные как смоль волосы, глаза, напоминающие горную долину весной, когда распускается папоротник. — Она мягко улыбнулась. — И та же страсть в поступках, не всегда обдуманных.

— Я слышал, будто четыре жены лорда Ателстона умерли при родах. Это правда?

— Не совсем. По-моему, первая умерла от чахотки, когда ее дочери, Моргане, исполнился годик или два. Но остальные три действительно умерли при родах. Лорд Ателстон был огромный сильный мужчина, настоящий медведь. Все три его дочери отличались необычайной рослостью, и можно предположить, что сыновья были бы еще выше. По-моему мнению, это было все равно что повязать суку йоркширского терьера с датским догом. Младенцы-мальчики рождались такими большими, что буквально убивали своих матерей. И действительно, ему удалось получить наследника только тогда, когда он в конце концов внял голосу разума и взял в жены почти такую же крупную женщину, как он сам.

Кло усердно вылизывала щенка, подталкивая его мордой. Пройдет час или больше, прежде чем на свет появится второй.

— Почему вы захотели встретиться со мной? — спросил Себастьян.

Леди Одли вытерла руки о фартук, повязанный поверх муслинового платья, и поднялась с пола. В ней неожиданно вспыхнула ярость, какая бывает у матерей, готовых биться, чтобы защитить своих чад.

— Вардан всю прошлую среду провел здесь, со мной. Если вы стремитесь отвести подозрения от принца-регента и выставить виновным моего сына, то я вам не позволю этого сделать.

Себастьян спокойно встретил ее тяжелый взгляд.

— Я стремлюсь отыскать правду.

Она горько рассмеялась.

— Правду? Как часто, по-вашему, мы добиваемся правды?

— Если верить леди Куинлан, ее сестра Гиневра надеялась выйти замуж за Вардана.

Леди Одли сжала губы, потом с неохотой кивнула.

— Наверное, в этом была частично и моя вина. Между ними разница всего лишь в год. Я привыкла считать их скорее братом и сестрой. Ни разу ни на минуту не усомнилась, что у Гиневры может быть на этот счет совсем другое мнение. Но это была всего лишь детская мечта, не больше. Они сами были детьми. Когда Гиневра вышла замуж, Вардан еще даже не поступил в Оксфорд.

— Это было четыре года тому назад. С тех пор многое изменилось.

Леди Одли вскинула голову, сверкнув глазами.

— Я понимаю, на что вы намекаете, но вы ошибаетесь. Гиневра — страстная натура, но в то же время она отличалась беззаветной преданностью. Она никогда бы не стала обманывать Англесси. Никогда.

Виконт не знал, стоит ли считать важным тот факт, что она вспыхнула от гнева, защищая честь Гиневры, а не собственного сына. Или, быть может, она просто была воплощением своего общества, которое по-разному относилось к амурным похождениям мужчин и женщин?

— Мне было бы интересно послушать вашего сына.

Изольда с шумом вздохнула, и на секунду ее покинуло самообладание. Виконт почувствовал, что помимо тревоги за щенящуюся колли в этой женщине скрывается другой страх, более глубокий и гораздо более сильный.

— Моего сына здесь нет, — сказала она, внезапно изменившись прямо у него на глазах: теперь это была старая усталая женщина. — К сожалению, он очень плохо воспринял смерть Гиневры. Я не видела его с четверга, когда он узнал о том, что с ней случилось.

ГЛАВА 20

Поздно ночью, уже после того, как стражник прокричал: «Два часа, все спокойно», неожиданно поднялся холодный ветер и принес с собой обещание дождя еще до наступления утра.

Себастьян лежал в постели Кэт Болейн, под шелковым пологом, и слушал, как ветви каштана постукивают о стену дома. Перевернувшись на бок, он внимательно рассматривал спящую рядом с ним женщину, ее решительный подбородок и мягкий изгиб груди, проглядывавшей под спутанной копной волос.

Ветер тем временем крепчал: загрохотали ставни, от сквозняка заколыхались полотнища полога. Себастьян натянул одеяло на голое плечо Кэт и улыбнулся. Любовь к этой женщине наполняла его теплым чувством покоя и благоговения, которое он испытывал вот уже семь лет, с того самого дня, когда он впервые обнял ее и узнал вкус рая, коснувшись желанных губ.

Он не знал, откуда оно взялось, это убеждение, разделяемое леди Одли со многими в их обществе, эта вера, будто страсть молодых подобна урагану — налетит и тут же пройдет. Ему было двадцать два, когда он встретил Кэт, а ей — едва исполнилось шестнадцать.

Она пошевелилась, словно потревоженная его взглядом. Двигаясь осторожно, чтобы окончательно не разбудить любимую, он соскользнул с кровати и голый подошел к окну. Отодвинув шторы, он взглянул на пустую улицу, освещенную лишь полумесяцем, который то и дело скрывался за плывущими облаками.

Он услышал шорох. Она подошла и остановилась сзади.

— Почему ты не спишь? — спросила Кэт, нежно обнимая его.

Он повернулся в кольце ее рук и прижал к себе.

— Я думал о Гиневре Англесси. О той жизни, которую она узнала, пока росла в Уэльсе.

— Нелегко ей пришлось, — тихо сказала Кэт, — она так рано потеряла мать.

Себастьян еще крепче обнял ее, прижавшись щекой к макушке. У них у всех невидимая, но незаживающая рана, — подумал он, — у детей, выросших без матери. Гиневра потеряла мать чуть ли не в младенчестве; Софи Гендон уплыла под парусами в море, где и нашла свою могилу, в то лето, когда Себастьяну исполнилось одиннадцать, а Кэт было двенадцать или тринадцать, когда убили ее мать и отчима. Он знал кое-что, но не все, что случилось тем черным днем.

— У нее хотя бы остался дом, — сказал Себастьян, думая, чего лишилась Кэт тем туманным утром в Дублине. — И отец.

— Он, похоже, не очень о ней пекся.

Себастьян помолчал немного, вспоминая, как его собственный отец тем далеким летом отгородился от всех, целиком погрузившись в горе.

— Наверное. Тем не менее у него хватило отцовской любви не пожелать своей дочери брака с юношей без гроша за душой.

Кэт откинула голову, чтобы посмотреть ему в глаза.

— Да, но ради кого он старался? Вот что интересно. Ради нее или ради себя?

— Моргана утверждает, якобы Ателстон не принуждал ее сестру выходить за Англесси. Замужество с маркизом было собственным выбором Гиневры.

— Возможно, она решила, раз ей нельзя выйти по любви, тогда она выйдет замуж ради богатства и титула.

Себастьян почувствовал, как по телу Кэт пробежала дрожь, и оперся бедром о подоконник, чтобы удобнее согревать ее теплом своего тела, теплом своей любви.

— Интересно, как Вардан отнесся к этому? — тихо спросил он.

Она устроилась поуютнее в его руках.

— Похоже, его жизнь ничем не омрачилась. Он часто появляется в театре с толпой других молодых гуляк, хохочет с ними и глазеет на танцовщиц. Глядя на него, не скажешь, что он переживает.

— Кажется, он тяжело воспринял смерть Гиневры.

— Так и должно быть, разве нет? Все-таки они дружили с детства.

Он провел ладонями по ее бедрам, наслаждаясь ощущением шелковистой кожи.

— Вполне возможно, они были больше чем друзьями. Она опустила руки на его плечи и еще раз взглянула ему в лицо.

— Ты думаешь, Вардан — тот любовник, о котором говорил Беван Эллсворт, который якобы и является отцом ребенка Гиневры?

Он запустил пальцы в ее волосы и отвел их со лба.

— Мы даже не знаем точно, был ли у нее любовник. В этом вопросе я не готов поверить Бевану Эллсворту на слово.

Кэт притихла ненадолго, раздумывая, а он не сводил с нее глаз. Он любил наблюдать за ней в такие минуты. Вобществе, где женщины с раннего возраста приучались производить впечатление глупышек, Кэт не боялась показать, что она сильная и умная. По крайней мере, ему.

Наконец Кэт сказала:

— Я никак не пойму, при чем здесь принц-регент?

Себастьян шумно выдохнул.

— Вполне возможно, что ее убийство было совершено хладнокровно, а единственная цель убийцы — просто-напросто бросить тень подозрения на принца-регента и тем самым еще больше укрепить его непопулярность. Но если это так, то зачем было выбирать в качестве жертвы Гиневру Англесси? Почему не леди Харфорд или одну из тех женщин, с кем Принни тесно связан?

— Возможно, это было просто… удобно.

Себастьян поглаживал руки Кэт вверх и вниз, а сам несводил взгляда с темного окна. Где-то там… в каком-то затаенном уголке огромного опасного города скрывается ответ, что случилось с Гиневрой Англесси и почему. Знать бы только, где искать.

— Было бы неплохо, если бы Лавджой сумел выяснить, куда она поехала в наемном экипаже.

— Ее камеристка может знать.

К этому времени облака полностью закрыли полумесяц, погрузив улицу в мрачную темноту, лишь слегка подсвеченную слабым мерцанием уличных фонарей. Себастьяну показалось, будто от углового дома отделилась тень, призрак того, кто стоял там, и тут же исчезла.

— Что такое? — спросила Кэт, когда Себастьян наклонился вперед, вцепившись в штору.

— Померещилось что-то. Вроде бы человек следил за домом.

— Это всего лишь тень. Ветер раскачивает деревья. — Она прижалась всем телом к нему. — Вернемся в постель, я замерзла.

Он обнял ее, отдавая свое тепло, и начал легонько покусывать шею, тихо дыша ей в ухо. Но при этом он произнес:

— Мне пора домой. Уже поздно.

— Останься, — прошептала она, призывно изогнувшись и поглаживая его ладонями с фамильярностью любовницы. — Я люблю просыпаться и видеть, что ты рядом.

— Если бы ты вышла за меня замуж, то каждое утро просыпалась бы рядом со мной.

Он почувствовал, как она застыла у него в руках, а потом отстранилась и посмотрела ему прямо в глаза. Вместо прежней игривости в ее взгляде читалась боль.

— Ты знаешь, почему я не могу этого сделать.

Он знал. Они уже тысячи раз обсуждали это раньше, и все же он не смог удержаться от вопроса:

— Почему? Потому что я виконт, а ты актриса?

— Да, — просто ответила она.

Он вздохнул.

— Ты ведь понимаешь, если бы Гиневре позволили выйти за человека, которого она любила, то сегодня, скорее всего, она была бы жива.

— Этого никто не может знать.

— Я знаю, что я…

Она поцелуем заставила его замолчать, обхватив лицо ладонями и крепко припав к его губам в отчаянном порыве.

— Перестань, — прохрипела она, опалив его лицо жарким дыханием.

Он знал, что она любит его. Любовь сияла в ее глазах, любовь была в каждом ее прерывистом вздохе. Какая жестокая ирония, подумал он, ведь если бы она любила его меньше, то согласилась бы стать его женой.

Ни слова не говоря, Кэт переплела его пальцы со своими и увлекла от окна в теплые недра постели. И он пошел за ней, ибо тени внизу на темной улице отбрасывали всего-навсего деревья, колыхавшиеся на ветру, а до рассвета оставалось еще несколько часов.

У него было время. Он еще мог успеть убедить ее, что она ошибается: выйдя за него, она не только не разрушит его жизнь, а наоборот, она единственная в состоянии его спасти. У него оставалось время.

Он сказал себе, что перед ним вечность.

Ему часто снился один и тот же кошмар: шеренги солдат в красных мундирах, лица их покрыты пылью, губы плотно сжаты, они маршируют навстречу смерти. В этом тревожном сне он видел каменные стены, полуразрушенные и почерневшие от артиллерийских снарядов, останки людей и лошадей, настолько обезображенные, что их уже нельзя было узнать. Слышал пронзительный свист пушечных ядер. Крик ребенка. Вопль женщины. Ощущал зловоние смерти.

Но в ту ночь ему снилась Кэт. Она лежала на постели, одетая как невеста. Золотистый свет свечи отбрасывал мигающие тени на бледные точеные черты, тонкие прикрытые веки. Он опустился на колени рядом с ней, задев шелковый полог кровати, и тот мягко зашуршал. Он видел Кэт, но радости в этом не было, только боль, комок в горле и слезы, которые никак не проливались.

Ничего не понимая, он опустил ладонь на ее руки и тогда все понял. Руки были холодные, а когда он поцеловал Кэт, то губы ее не шелохнулись, веки не открылись. Ее глаза больше не видели. И тогда он понял, что свадебный наряд превратился в саван.

Дернувшись, Себастьян проснулся, дыхание его было частым и тяжелым, сердце колотилось, как молот. Повернув голову, он убедился, что Кэт спит рядом, прядь ее темных волос легла красивой волной на розовую щеку, сладостное дыхание касалось его лица. Все же он должен был коснуться ее, почувствовать ладонью теплое тело.

В приглушенном свете начавшегося дня она пошевелилась и потянулась к нему, даже не открыв глаз. Провела ладонями по его рукам и голым бедрам. Он зарылся лицом в ее волосы, вдохнул знакомый аромат розовой воды, сладостный запах этой женщины, и любовь к ней затрепетала в его сердце.

Она была теплая после сна, мягкая и податливая. Его рука нашла ее грудь. Кэт начала нашептывать нежные словечки и обвила его одной ногой, поглаживая ступней по его голени. Он перекатился на нее, а она направила его рукой в свое тело.

Он закрыл глаза и осыпал поцелуями ее шею, тихонько двигаясь. Она была теплой и живой в его объятиях, а он все равно испытывал глубоко засевший в нем страх, который никак не проходил.

ГЛАВА 21

Камердинером у Себастьяна вот уже больше года служил серьезный, слегка расплывшийся человечек по имени Седлоу. Во всем, что касалось одежды его господина, это был гений: он мог устранить вред, причиненный господскому платью ночными похождениями, и навести завидный блеск на сапоги после многочасовой охоты. Но когда Себастьян появился в то утро, держа под мышкой коричневый бумажный пакет с парой отвратительно скроенных брюк и старомодным пальто, из тех, что носили полицейские сыщики, Седлоу побледнел и в ужасе отпрянул.

— Милорд, нельзя же вам, в самом деле, появляться в этих обносках на публике.

Себастьян, который как раз в эту минуту завязывал на шее немодный платок — темный и грубый, — бросил взгляд через плечо на своего камердинера.

— Вряд ли их можно считать обносками. К тому же я не намерен появиться в «Уайтс»[9] в таком наряде, если тебя это беспокоит.

— Но… вас все же могут увидеть.

Себастьян поднял бровь.

— Ты опасаешься, что подобный вид может нанести непоправимый ущерб моей репутации?

Седлоу фыркнул.

— Вашей репутации? Нет, милорд. Господам позволительна эксцентричность.

— А-а, я понял. Тебя волнует, не пострадает ли твоя репутация.

Седлоу открыл было рот, но тут же закрыл.

— Мудро, — сказал Себастьян и влез в плохо сшитое пальто.

Дождь в то утро начался рано, полило как из ведра, с Северного моря подул обжигающе холодный ветер, так что не по сезону ранняя жара предыдущих нескольких дней казалась теперь лишь призрачным воспоминанием. Наняв экипаж на Нью-Бонд-стрит, Себастьян велел кучеру отвезти его на Маунт-стрит. Забившись в уголок, он уставился на окно, наблюдая за стекавшими по стеклу дождевыми каплями, а сам потихоньку начал вживаться в новый для себя образ.

Это был актерский трюк, которому научила его Кэт в те первые хмельные дни, когда он только-только вернулся из Оксфорда, а она делала свои первые шаги на сцене. Позже он довел этот метод до совершенства в армии, где его жизнь зачастую зависела от способности примеривать на себя чужую личину, перенимать чьи-то манеры и осанку и при этом чувствовать себя удобно, как в старом пальто.

К тому времени, как экипаж подъехал к черному ходу дома на Маунт-стрит, графский сын исчез, превратившись в Саймона Тейлора, лучшего сыщика с Боу-стрит.

Себастьян считал, что о женщине очень много говорит то, какую камеристку она для себя выбирает. Горничные некоторых дам были высокомерные, жеманные создания, точно так же следящие за модой и глядящие на всех свысока, как и их хозяйки. Среди камеристок попадались веселые, розовощекие деревенские девушки, которые со школьной скамьи прислуживали своим хозяйкам, но встречались и робкие серые мышки, вечно терзаемые страхом, что их уволят.

В камеристках леди Англесси служила худощавая женщина лет под тридцать, или чуть больше, по имени Тэсс Бишоп. У нее были соломенного цвета волосы и желтоватый цвет лица, и с первого взгляда ее легко можно было принять за кроткую, запуганную служанку. Но в серых глазах читался ясный ум, и поступь была тверда, когда она вошла в комнату экономки, которую своевольно занял Себастьян для предстоящей беседы.

Она была одета во все черное, как подобало служанке в доме, где царит траур. В этот воскресный день ей полагался выходной, но поверх бомбазинового платья она повязала фартук. Было ясно, что Себастьян оторвал ее от работы, и тут его осенило, что, вполне вероятно, она укладывала вещи. Действительно, зачем вдовцу оставлять у себя камеристку?

Женщина замерла на пороге и оглядела Себастьяна с нескрываемым подозрением.

— Что-то я не вижу у вас дубинки, — сказала она, имея в виду традиционный атрибут полицейских сыщиков.

Настоящий сыщик, скорее всего, тут же осадил бы ее: «Оставь свою дерзость, девушка» — и приказал бы ей сесть. Но опыт Себастьяна доказывал, что с большинством людей проще найти общий язык, если проявить уважение к их достоинству. Поэтому он просто сказал:

— Прошу вас, присаживайтесь, — и подвел ее к стулу с высокой спинкой, который заранее поставил у окна, выходящего на промокший от дождя сад.

Женщина помешкала в нерешительности, потом все-таки села, сложив руки на коленях и выпрямив спину, — неприступная, как монашка.

— Я бы хотел задать вам несколько вопросов о леди Англесси, — сказал Себастьян, прислоняясь к стене. — Нам известно, что ее светлость покинула дом в среду около полудня, уехав в наемном экипаже, и мы надеемся, что вы знаете, куда она отправилась.

— Я ничего не знаю, — буркнула камеристка.

Себастьян ласково улыбнулся.

— И у вас даже нет никаких предположений?

Суровое непримечательное лицо женщины не осветилось ответной улыбкой.

— Нет, сэр. Она ничего не сказала, а у меня не то положение, чтобы совать нос в дела господ.

Себастьян скрестил руки на груди и покачался на пятках.

— Весьма похвально. Но камеристки, даже не проявляя любопытства, зачастую многое знают о своих хозяйках, хотя те не посвящают их в свои дела. К примеру, вы абсолютно уверены, что леди Англесси случайно не обронила хоть какой-то намек? Например, когда просила вас приготовить ей платье на выход?

— Она сама выбрала платье — простой дневной наряд с подходящей по цвету пелериной, как и полагается модной даме, когда она собирается на прогулку.

Решив пойти другим путем, Себастьян опустился на стул напротив камеристки.

— А скажите-ка мне, мисс Бишоп, как вы думаете, его светлость и леди Англесси ладили между собой?

Тэсс Бишоп уставилась на него непроницаемым взглядом.

— Не понимаю, что вы имеете в виду?

— Думаю, понимаете. — Он уперся локтями о колени и подался вперед, словно приглашая ее к откровенности. — К примеру, они ссорились?

— Нет.

— Никогда? — Себастьян недоверчиво поднял бровь. — Муж и жена прожили вместе четыре года и без всяких ссор? Даже никаких мелких размолвок?

— Если они и ссорились, сэр, то я этого не слышала.

— Встречалась ли она когда-нибудь с человеком по имени Ален, шевалье де Вардан?

В глазах Тэсс Бишоп что-то промелькнуло, но она тут же потупилась, уставившись на свои крепко сжатые руки.

— Ни разу не слышала этого имени.

Себастьян изучал неподвижное, враждебное лицо камеристки. Он решил, если даже после смерти Гиневры Англесси служанка проявляла такую преданность, то это многое говорило о хозяйке.

— Как долго вы прослужили у ее светлости? — неожиданно переменил тему Себастьян.

— Четыре года, — ответила Тэсс Бишоп, слегка расслабившись. — Я поступила к ней незадолго до ее замужества.

Себастьян откинулся на спинку стула.

— Полагаю, это естественно, что молодая дама, собираясь вступить в такой блестящий союз, захотела взять к себе в камеристки более опытную девушку, чем та, которую она привезла с собой из деревни.

— Со мной все было не так. Я впервые поступила в услужение к даме.

— Неужели?

— Да, так. Раньше я была швеей, а мой Дэвид работал плотником. Но его забрали во флот, как раз незадолго до обстрела Копенгагена, — она помолчала. — Он погиб.

— Мне очень жаль, — сказал Себастьян, хотя его сочувствие прозвучало как дежурная фраза.

— После этого я делала, что могла, чтобы обеспечить нас, но…

Она умолкла, не договорив, словно пожалев о сказанном.

— Нас? — продолжал допытываться Себастьян.

— У нас родился ребенок. Девочка. — Тэсс Бишоп отвернулась от собеседника. — Я заболела. Норму больше не выполняла, поэтому меня уволили. Потом и ребенок тоже заболел.

Себастьян заметил, как дернулась ее тонкая шейка, когда она сглотнула. Знакомая история, трагедия, повторявшаяся каждый год тысячу раз, а то и больше в Лондоне, Париже, в каждом городе Европы. Женщины работали, получая крохи, которых едва хватало, чтобы не умереть с голоду, но стоило работницам заболеть или в модной индустрии наступал спад, как их вышвыривали на улицу. Большинство начинали заниматься проституцией или воровством, а то и тем и другим сразу. У них не было выбора, но это не мешало моралистам гневно клеймить их как падших женщин — источник порока и загнивания. Как будто какая-нибудь женщина в здравом уме по доброй воле вступила бы на тропу, непременно ведущую к болезни, смерти и безымянной могиле в какой-нибудь зловонной дыре для нищих на церковном кладбище.

— Я была в отчаянии, — прошептала Тэсс Бишоп, и ее щеки окрасил румянец позабытого стыда. — В конце концов пришлось выйти на улицу, просить подаяние. Леди Англесси… пожалела меня. Привела нас в дом, дала поесть. Даже послала за доктором для моей малышки.

Себастьян взглянул на худенькие плечи женщины, на накрахмаленный чепец, закрывавший склоненную голову.

— Но было слишком поздно, — продолжила она через секунду. — Той же ночью моя Сара умерла.

Дождь кончился, хотя над городом по-прежнему висели серые тяжелые облака. Со своего места Себастьян мог разглядеть очертания большой оранжереи с запотевшими стеклами.

Прежде никто так не отзывался о Гиневре, Себастьян не подозревал в ней такого великодушия. Ему стало любопытно, что заставило будущую леди Англесси протянуть руку помощи этой женщине. Просто случайно попалась на глаза? Или юная тоскующая графская дочь интуитивно поняла, что женщина на улице, овдовевшая мать умирающего ребенка, познала отчаяние неизмеримо большее, чем ее собственное?

— Я тоже хотела умереть, — едва слышно прошептала Тэсс Бишоп. — Но леди Гиневра сказала, что так нельзя. А еще она сказала, что если нам выпадает в жизни трудный путь, то мы должны бороться и найти способ, как добиться своего, несмотря на невзгоды.

— И она взяла вас к себе в камеристки, хотя у вас не было никакого опыта?

Тэсс Бишоп вскинула голову, с упрямой гордостью поджав губы.

— Я прилежно училась, а схватываю я быстро. Я ни разу не подвела свою госпожу. Все для нее готова была сделать.

— А вот сейчас вы ее подводите, — заметил Себастьян, воспользовавшись удобным моментом. — Если бы вы действительно были готовы ради нее на все, вы бы помогли мне найти ее убийцу.

Камеристка подалась вперед, ее маленькие серые глазки вспыхнули неожиданным огнем.

— Я могу сказать вам, кто ее убил. Звать его Беван Эллсворт. Он племянник лорда Англесси и желал ей смерти с самого первого дня, когда она четыре года назад вышла за его дядю.

— Одно дело — желать кому-то смерти, и совершенно другое — по-настоящему кого-то убить.

Тэсс Бишоп покачала головой, раздувая ноздри при каждом коротком вдохе.

— Вы его не слышали. Вы его не слышали в тот день, когда он сюда заявился…

— Когда это было?

— Да на прошлой неделе. В понедельник, кажется. Он ворвался в дом, когда ее светлость еще завтракала. Так громко орал, что мы все слышали. Его кредиторы узнали, что она носит ребенка, а значит, ему, скорее всего, не быть следующим маркизом Англесси. По его словам, они ему угрожали… угрожали даже лишить его жизни. А потом он пригрозил ей.

— Пригрозил? Как именно?

— Он сказал, что предпочтет увидеть ее мертвой, но не позволит какому-то ублюдку занять его место.

ГЛАВА 22

На стене, как раз за головой камеристки, висела вышивка, выполненная шелком по холсту. Себастьян смотрел на аккуратно вышитые цветочки, затейливо переплетавшие буквы, но на самом деле ничего не видел. Он вспоминал блеск ненависти в глазах Бевана Эллсворта, вспоминал, как хрустнула рука мальчишки, когда ее сломали на поле в Итоне.

— Как поступила ее светлость? — спросил Себастьян.

— Она велела ему убираться. А когда он заявил, что уйдет и всем расскажет, что она шлюха, хозяйка…

Голос камеристки стих.

— Так что хозяйка?

Тэсс Бишоп раскраснелась и после секундного замешательства выпалила:

— Она рассмеялась. Сказала, что он выставит себя дураком, потому что так или иначе, а ее сын станет следующим маркизом, даже если был зачат от горбуна в капано.

Этот закон достался им от римлян, доктрина, известная как «Pater est quern nupitae demonstrant». To есть по закону муж женщины считался отцом ее ребенка, независимо от того, действительно он зачал этого ребенка или нет. Разумеется, заявление Гиневры не обязательно было правдой. Чего только не скажешь в гневе. И все же…

— Вам придется меня простить, сэр, — сказала камеристка, вставая со стула. — Его светлость просил меня помочь с траурной одеждой для прислуги.

Себастьян тоже поднялся.

— Да, разумеется, — Он старался ничем не выдать своего волнения, говорил небрежно, хотя сердце в груди забилось быстрее. — Я хотел задать вам еще только один вопрос. Вы случайно не знаете, откуда у ее светлости ожерелье, которое она надела в тот день, когда умерла?

— Ожерелье? — Тэсс Бишоп нахмурила лоб. — Какое ожерелье?

Достав из кармана трискелион из голубого камня, Себастьян протянул его на ладони.

— Вот это.

Женщина секунду разглядывала украшение, потом решительно покачала головой.

— Такого у ее светлости не было.

На мгновение Себастьяну показалось, будто камень прожег ему руку, хотя тот оставался холодным.

— Его сняли с мертвого тела.

— Но это невозможно.

— Почему же?

— Потому что в тот день она была в красном.

— Прошу прощения? — не понял Себастьян.

— Красное прогулочное платье. Закрытая шея, стоячий воротник, приподнятые плечи, к нему надевается гофрированный батистовый жернов.

— Что-что?

— Круглый воротник из трех слоев, — ответила Тэсс Бишоп, теряя терпение от его невежества и торопясь уйти. — К такому платью ее светлость ни за что бы не надела ожерелье.

Беван Эллсворт, племянник маркиза Англесси и предполагаемый наследник всех его земель и титулов, занимал небольшую квартиру двумя этажами выше небольшого магазинчика на Сен-Джеймс-стрит.

Воспользовавшись мастерством, отточенным за пять лет армейской службы, когда он занимался тем, чем не следует заниматься ни одному джентльмену, Себастьян проник в квартиру из вестибюля парадного хода. Он очутился в маленькой гостиной, роскошно обставленной, хотя в ней и царил беспорядок: на обюссонском ковре валялись сапоги для верховой езды, на инкрустированном столике высилась гора приглашений и неоплаченных счетов, грозя просыпаться на пол.

Дверь в спальню была полуоткрыта. Себастьян пересек комнату и, толкнув створку, переступил порог.

Беспорядка здесь оказалось больше, чем в первой комнате. На столике возле двери среди немытых бокалов стояла пустая бутылка из-под бренди, по всему полу были разбросаны грязные галстуки, носки, жилетки и рубашки.

Себастьян не удивился бы, если бы обнаружил под шелковым пологом кровати голую шлюху. Но Эллсворт спал один — он лежал на спине в ворохе спутанных простыней и покрывал, натянутых до пояса. К духоте, стоявшей в комнате, примешивался тяжелый запах бренди и пота.

Подтащив к кровати изящный стул с лирообразной спинкой, Себастьян уселся на него верхом и вынул из кармана пальто небольшой французский пистолет с кремневым запалом. У его локтя на прикроватной тумбочке стоял наполовину пустой бокал бренди. Протянув свободную руку, он обмакнул кончики пальцев в напиток и преспокойно стряхнул холодные капли в лицо тихо посапывающему Бевану Эллсворту.

Тот сморщил нос и перевернулся на бок, по-прежнему не открывая глаз.

Себастьян снова брызнул ему в лицо.

Эллсворт заморгал, открыл глаза, закрыл, потом широко открыл их и сел в кровати, опершись на локоть.

— Какого черта?

Себастьян держал руку с пистолетом на изогнутой спинке стула.

— Тебе бы следовало связаться с конторой «Говард и Гиббс», — сказал он тоном, каким дают финансовый совет другу. — Проценты у них непомерные, зато в отличие от некоторых своих собратьев с Кинг-стрит, они не загрязняют Темзу телами клиентов, которые совершили ошибку — опоздали с процентными выплатами.

Эллсворт прокашлялся, утер рот тыльной стороной ладони и сел прямее, не сводя взгляда с маленького дула.

— Как ты об этом разнюхал?

— Конечно, — продолжал светским тоном Себастьян, словно ничего не слышал, — трудность с «Говард и Гиббс» состоит в том, что там обычно требуют какое-то обеспечение. Особенно когда есть вероятность, что заинтересованное лицо все-таки не станет наследником приличного поместья.

Эллсворт перевел взгляд на открытую дверь, потом снова посмотрел на Себастьяна.

— Что ты здесь делаешь? И почему, черт возьми, ты одет как сыщик с Боу-стрит?

Себастьян лишь улыбнулся.

— Ты говорил, что у тебя нет срочных долгов. Ты солгал мне. Не очень мудро с твоей стороны.

Стиснув зубы, Эллсворт обвел широким жестом тесную комнатушку, грязный полог кровати.

— Взгляни на это место. Взгляни на то, как я вынужден жить. Все дни проводить в суде. Сущий ад. Я вот-вот должен стать следующим маркизом Англесси, а жалкого содержания, которое выплачивает мне дядя, не хватает даже на то, чтобы оплатить счета портных.

— Особенно если играть на скачках.

Эллсворт провел языком по нижней губе. При ярком свете утра его кожа казалась желтой и обвислой от беспутного образа жизни, глаза были налиты кровью.

— Я ее не убивал, — сказал он неожиданно спокойным и ровным голосом.

— Но ты грозился.

Эллсворт откинул простыни и слез с кровати. Он был босой, голый по пояс, в свисавших на бедрах подштанниках.

— А кто на моем месте не захотел бы ее прибить? — огрызнулся он. — Она собиралась забрать то, что принадлежит мне. — Он наклонился вперед и застучал кулаком в грудь. — Мне. И передать все это какому-то ублюдку, неизвестно от кого рожденному.

— Ты не можешь этого знать.

Рот Эллсворта скривился в натянутой улыбке.

— Разве? Некоторые вещи трудно утаить. И прислуга любит поболтать.

Качнувшись, он прошел к умывальнику и налил в таз воды из кувшина.

— Так кто отец?

Эллсворт пожал плечами, даже не потрудившись обернуться.

— Откуда мне знать? Вчера на похоронах я видел полдюжины или даже больше молодых щеголей. Насколько я знаю, Гиневра сама не смогла бы назвать тебе имя отца.

Тут Себастьяна внезапно осенило, и он резко поднялся со стула.

— Где она похоронена?

— У церкви Святой Анны. А что?

Себастьян покачал головой, его губы растянулись в жесткой улыбке.

— Чего я никак не пойму, так это зачем ты рисковал, перевозя тело маркизы из Лондона в Брайтон.

— Господи. — Эллсворт резко обернулся; его лицо пылало гневом, а еще в нем угадывалось нечто похожее на страх. — Ты по-прежнему думаешь, будто это сделал я. Ты считаешь, что это я ее убил.

— Я навел справки в суде. В тот день ты появился поздно, а ушел рано.

Себастьян ожидал, что Эллсворт примется все отрицать. Но не тут-то было. Он наклонился вперед, прищурился и дерзко произнес:

— Ты считаешь, что я убил ее? Ладно. Посмотрим, как ты это докажешь.

Узкая лестница черного хода в этот дождливый день была совсем темной. Спустившись до середины второго пролета, Себастьян прошел мимо тучного молодого франта, с трудом преодолевавшего крутые ступени. Этого человека с желтыми, как солома, волосами и чересчур здоровым цветом лица он уже встречал, как ему помнилось, в компании Эллсворта в клубе «Брукс».

Вглядываясь в выпуклые глаза, полные, почти женские губы и безвольный подбородок, Себастьян подумал, что лицо, возможно, кажется ему знакомым из-за неудачного сходства с дородными краснорожими принцами династии Ганноверов. Человек вскарабкался на второй этаж и обернулся, тут его профиль как-то по-особому осветился тусклой лампой, и Себастьян понял, что все-таки знает этого типа. Фабиан Фицфредерик, побочный сын Фредерика, герцога Йоркского, второй сын Георга III и следующий после принцессы Шарлотты в очереди претендентов на трон Англии, Шотландии и Уэльса.

Разумеется, эта дружба могла ничего не означать. Число законных наследников трона было критически мало, но в течение многих лет семеро сыновей Георга III наплодили десятки незаконных ребятишек. Если бы тело Гиневры Англесси нашли в любом другом месте, а не в личных апартаментах его высочества принца-регента, дружба Бевана Эллсворта с незаконным членом королевского семейства не имела бы никакого значения. На нее можно было бы не обращать внимания, однако Себастьян решил, что не мешало бы поинтересоваться, чем был занят Фабиан Фицфредерик в прошлую среду.

Но сначала Себастьян намеревался посетить кладбище при церкви Святой Анны.

ГЛАВА 23

Когда Себастьян спрыгнул со ступеньки экипажа перед церковью Святой Анны, колокола звонили, созывая последних прихожан, опоздавших на утреннюю службу. Дождь по-прежнему лил как из ведра, огромные капли падали с листвы старых скрученных дубов, приминали траву между могилами, лились на гранитные надгробия, отчего те выглядели почти черными.

Кладбище было небольшое — собрание гробниц и памятников в окружении плотных застроек, взявших в кольцо старую каменную церковь. Стоя в воротах, Себастьян разглядел всего лишь два недавних захоронения: темно-коричневые холмы, заваленные похоронными лилиями, прибитыми теперь дождем.

Огибая ржавеющие оградки и замшелые статуи, он направлялся к единственному человеку на кладбище, который стоял со склоненной головой, подняв воротник, под проливным дождем меж двух свежих могил. Услышав шаги Себастьяна по вымощенной плитами тропе, человек обернулся, и Себастьян узнал Алена, шевалье де Вардана.

Голова у шевалье была непокрыта, тончайшая рубашка заляпана, лицо бледное, заросшее темной трех- или четырехдневной щетиной.

— Ба, да это лорд Девлин, — сказал он, смахивая рукой капли дождя, которые бежали по лбу, приклеивая к нему пряди темных волос — Вы пришли отдать дань уважения покойной? Или просто хотите добавить меня к своему списку подозреваемых?

Себастьян остановился, не доходя до могилы несколько шагов. Вокруг шумел дождь, колотя по листьям дубов и каштанов, стекая потоками с косых крыш склепов.

— Вижу, вы разговаривали со своей сестрой Клэр.

— Правильно. — Шевалье говорил подчеркнуто внятно, жесты его были грациозны и отточены. Лишь ледяной блеск в голубых глазах выдавал тот факт, что он был сильно, даже опасно пьян. — Она считает, это сделал Беван Эллсворт.

— А вы что думаете?

Вардан запрокинул голову и рассмеялся неприятным звонким смехом, закончившимся скрежетом зубов.

— Только Принни мог выйти сухим из воды в ситуации, когда его застают с убитой на руках, а он тем не менее умудряется принудить всех вокруг него искать виновного, не зная устали.

Себастьян покачал головой.

— Вы ошибаетесь. Регент ее не убивал. Он никак не мог этого сделать. Она была мертвой уже шесть или восемь часов, когда он нашел ее в Желтом кабинете.

Новый порыв ветра принес с собой запах сырой земли, мокрых камней и смерти. Вардан стоял неподвижно, только его грудь вздрагивала с каждым вдохом.

— Что вы такое говорите?

— Гиневру Англесси убили в среду, в начале дня, скорее всего, где-то здесь, в Лондоне, если учесть тот факт, что она выехала из дома в наемном экипаже вскоре после полудня.

— В наемном экипаже? И куда она поехала? — с неожиданной для Себастьяна резкостью переспросил шевалье.

— Не знаю.

Себастьян не сводил взгляда с лица собеседника. Он разглядел горе, злость и чувство вины, которое очень часто одолевает тех, кто продолжает жить после смерти близкого человека Но не было ни намека на оцепенение или страх, которые обычно выдают убийцу, когда тот видит, что все его лживые уловки вот-вот раскроются.

— Я думал, может, вы знаете.

Вардан запустил пальцы в темную мокрую шевелюру и крепко зажмурился, а его красивые черты исказила боль.

— Я не видел ее с прошлой недели. С субботы.

По улице за их спинами быстро промчалась карета, загрохотав подбитыми железом колесами, гулко протопали лошади. Тяжелые тучи, затянувшие небо, создавали необычную для столь раннего часа тьму. Казалось, время близится к вечеру, хотя это было не так.

— Леди Куинлан поведала мне, что вы с ее сестрой были добрыми приятелями, — сказал Себастьян.

Вардан опустил руки и напрягся всем телом, глаза его были широко открыты и смотрели подозрительно.

— Решусь предположить, что она высказалась несколько иначе.

Себастьян утвердительно кивнул.

— Сестры тихо ненавидели друг друга, верно?

— Можно и так сказать. И если это вас удивляет, значит, вы наверняка были единственным ребенком в семье, — заметил Вардан с горечью, много говорившей о взаимоотношениях шевалье с собственными сводными братьями и сестрами.

— У меня было два брата, — отозвался Себастьян.

Оба давным-давно умерли, но он не видел необходимости уточнять это, как не видел необходимости признаваться, что у него есть и сестра, которая всего лишь пять месяцев тому назад была рада увидеть его на виселице. Связь между отпрысками бывает близкой — он знал это; но он также знал и о яростной ревности, соперничестве, обидах и вражде, которые процветают в некоторых так называемых крепких семьях. Особенно когда старшинство дарует одному легкую жизнь, а остальные вынуждены прозябать в забвении и нищете.

— Ателстон никогда не занимался своими дочерьми, — продолжил Вардан. — Мне кажется, он ненавидел их. Они были для него не более чем нежелательным напоминанием о сыне, который у него все никак не мог появиться.

— Можно было бы предположить, что такое детство, наоборот, сблизит сестер.

— Только если не знать Моргану. Вплоть до того дня, когда умер Ателстон, Моргана отчаянно подлизывалась к старому ублюдку, и чаще всего она это делала, выставляя в дурном свете Гин. — Его губ коснулась неожиданно нежная улыбка. — Заметьте, Моргане даже не приходилось особенно стараться. Гин и сама выставляла себя не с лучшей стороны. Она… — Он умолк, подыскивая подходящее слово, и больше не улыбался. — Гин, пока росла, часто злилась.

— Из-за чего?

Вардан пожал плечами.

— Из-за смерти матери, наверное. Из-за отца. Кто знает?

Он сделал шаг к ее могиле, наклонив голову, сжав кулаки. А дождь продолжал лить, плескался в лужах, наполнивших выбоины в осевших старых могилах, барабанил по куполу крыши ближайшей гробницы.

Внезапно шевалье поднял голову, прищурившись под ливнем.

— А знаете, ведь это он, Принни. Мне все равно, что бы вы там ни говорили. Лично я не сомневаюсь.

— Да какая могла быть у принца-регента причина убивать маркизу Англесси?

— Сумасшествие обходится без причин. А они все безумны. Вы сами это знаете. С первого до последнего члена этой Богом проклятой семейки. Буйный из них, правда, только один — король, но болезнь сидит абсолютно в каждом, будь то Кларенс, отдающий команды на воображаемой палубе, или одноглазый старик Камберленд, не скрывающий чрезмерную пылкость своих чувств к собственной сестре Софии.

Себастьян стоял недвижно, молча взирая на собеседника.

Вардан ладонью утер лицо.

— Моя сестра Клэр права в одном: в том, что случилось с Гиневрой, большая вина Бевана Эллсворта. Ничего бы этого не произошло, если бы он не распространял гнусную ложь о Гиневре все то время, пока она была замужем. Поэтому-то Принни и решил, будто она из тех женщин, которая с радостью откликнется на его смехотворные заигрывания.

Последнее заявление чрезвычайно заинтересовало Себастьяна.

— Так принц-регент заигрывал с ней? Когда?

— Началось все в Карлтон-хаусе прошлой весной. Ее и Англесси пригласили на званый обед, и принцу вдруг захотелось показать ей оранжерею. Он очень настаивал.

— А там он чересчур разошелся? Вы на это намекаете?

Вардан скривился.

— Он засунул руку ей в декольте.

Себастьян оглядел промокшее кладбище. Он знал, что принц не впервые вел себя подобным образом. Избалованный королевский сынок, в юности красивый, привык к постоянной лести и низкопоклонству, а потому частенько переоценивал свою неотразимость.

Тем не менее, когда виконт задал прямой вопрос, регент заявил, что едва знал молодую маркизу.

Себастьян вновь посмотрел на бледное, убитое горем лицо шевалье.

— Как она себя повела?

— Она попыталась вырваться из его лап. Он рассмеялся. Сказал, что ему нравятся бойкие женщины. Поэтому она предприняла более радикальные меры.

— Какие именно?

— Она ударила его по довольной толстой морде.

— Он был навеселе?

— Не больше, чем обычно. Вроде бы такая реакция со стороны женщины должна была умерить его пыл, но, видимо, эффект был прямо противоположным. Он не желал оставить ее в покое. На балах без конца приглашал танцевать, на обедах отводил ей место рядом с собой. А потом, как раз на прошлой неделе, прислал ей безделушку. «Небольшой знак восхищения» — как он написал в записке. Украшение от «Ранделла и Бриджа» с Ладгейт-Хилл.

Это были любимые ювелиры принца, Ранделл и Бридж. В некоторых кругах с недовольством ворчали, что на те деньги, которые он тратит ежегодно на драгоценности, можно было бы накормить и одеть всю британскую армию. Принц постоянно покупал «безделушки», как он их называл, и одаривал ими своих фавориток и подруг из числа знатных дам: табакерки из слоновой кости, драгоценные броши в виде бабочек, аметистовые и бриллиантовые браслеты… а еще редкие необычные ожерелья.

Себастьян, прищурившись, задрал голову вверх. На фоне темно-серого неба покрытые листвой ветви дубов и каштанов казались черными.

— Какую же безделушку он ей прислал?

— Я не видел. Она сразу отослала ее обратно — вместе с запиской, в которой совершенно недвусмысленно написала, что его ухаживания не приветствуются.

— А что Англесси? Он знал о происходящем?

Странный румянец покрыл бледные впалые щеки шевалье.

— Согласитесь, любой женщине трудно признаться в подобном своему мужу.

— Тем не менее вам она все рассказала, — изрек Себастьян и увидел, как лицо шевалье снова медленно побледнело.

Чарльз, лорд Джарвис, питал огромное уважение к институту англиканской церкви.

Церковь, подобно монархии, служила надежным оплотом в борьбе против опасного альянса атеистической философии с политическим радикализмом. Библия учила бедняков, что на эту тропу их направила рука Господа, и церковь для того и нужна, чтобы они это понимали. Вот Джарвис и старался появляться в церкви каждую неделю.

В то воскресенье Джарвис, со склоненной головой из должного почтения к своему Создателю, посетил службу в королевской часовне. Его сопровождали престарелая мать, полубезумная жена Аннабел и надоедливая дочь Геро, которая, как считал отец, испытывала серьезнейшую необходимость вспомнить, чему учили Библия и святой Павел о ряде вещей, в частности, о роли женщины в обществе.

Во время второго чтения, когда священник громко провозгласил: «Жены ваши в церквах да молчат, ибо не позволено им говорить, а быть в подчинении, как гласит закон»,[10] Джарвис, дабы подчеркнуть услышанное, тихонечко саданул Геро локтем в бок.

Как образцовая прихожанка, смиренно не сводя глаз с кафедры, она наклонилась к нему и зловеще прошептала:

— Осторожнее, папа. Ты подаешь плохой пример невежественным массам.

Она всегда изрекала нечто подобное, словно язва социального недовольства, охватившего всю страну, была предметом для шуток. Впрочем, он знал, его дочь действительно очень серьезно относилась к тому, что она называла «ужасающей ситуацией бедной части населения». Временами он даже начинал думать, не привержена ли его дочь радикализму. Но сама идея была столь ему неприятна, что он сразу гнал ее прочь.

После службы они вышли из дворца под нескончаемый холодный дождь. На другой стороне улицы стоял человек. Это был высокий юноша, чье грубое пальто и круглая шляпа не могли скрыть аристократической осанки и опасного блеска в необычных желтых глазах.

Джарвис опустил ладонь на руку дочери.

— Отвези домой мать и бабушку, — тихо велел он.

Он ожидал услышать возражения. Она всегда ему возражала. А тут вдруг она посмотрела в ту же сторону и промолчала. На секунду, полную напряжения, ее серые честные глаза встретились с кошачьим взглядом Девлина. Потом она демонстративно повернулась к нему спиной и повела бормочущую мать и хмурую бабку к карете.

Дождь переполнил канаву с отбросами, и вода растеклась вонючими лужами по всей улице. Широко шагая и стараясь в них не наступать, Джарвис направился к поджидавшему его виконту.

ГЛАВА 24

Девлин, сунув руки в карманы, прислонился к низкой железной ограде, отделявшей мостовую от церковной территории.

— Вы совершили ошибку. Даже две.

Джарвис не стал подходить вплотную, остановился на приличном расстоянии.

— Я редко совершаю ошибки.

Молодой человек внимательно рассматривал носки своих сапог, странная улыбка играла на его губах, но потом он снова поднял голову, сощурившись от дождя.

— Какую безделушку Принни послал маркизе Англесси?

Джарвис промолчал, тогда виконт оттолкнулся от изгороди и решительно шагнул вперед.

— Что это было, черт побери? И даже не вздумайте притворяться, будто не знаете, о чем я тут толкую.

— Рубиновая брошь в виде сердца, пронзенного бриллиантовой стрелой, — спокойно ответил Джарвис.

Реакцию виконта было трудно понять даже человеку, научившемуся читать мысли и чувства других.

— Я бы сказал, дорогая безделушка, — произнес виконт, — и это для женщины, которую, по словам его высочества, он едва знал?

Дождь припустил сильнее. Джарвис открыл зонт и поднял над головой.

— Временами его светлости трудно признать правду. Особенно в тех случаях, когда последствия этой правды могут оказаться… неприятными.

— Итак, почему вы уничтожили записку? Каково ваше оправдание?

Джарвис продолжал молчать.

— Все из-за того, что тот, кто ее написал, упомянул о предыдущих отказах и дал понять, что маркиза передумала.

И снова Джарвис промолчал.

Крепко выругавшись, виконт рванул было в сторону, но сразу вернулся.

— Он заигрывал с ней. Грубо, бесцеремонно. И не воспринимал ее отказов.

— Вы так уверены, что его заигрывания всерьез отвергались?

Девлин рубанул воздух рукой.

— Перестаньте. Женщину отравили, закололи, а заодно лишили жизни и неродившегося ребенка. Даже не думайте попытаться своей ложью отнять у нее честь.

— Отравили? В самом деле? Как интересно. Девлин посмотрел на другую сторону улицы, где на фоне свинцовых туч высился кирпичный домик привратника у входа во дворец Сен-Джеймс. Тут Джарвиса осенило, что для Девлина расследование обстоятельств смерти Гиневры Англесси было больше, чем интеллектуальная загадка, больше, чем спасение от скуки. Виконту действительно было не все равно, что произошло с молодой женщиной. Эта неожиданно возникшая эмоциональная составляющая упрощала манипулирование юношей и в то же самое время делала его непредсказуемым и опасным.

— Где провел Принни первую половину дня в прошлую среду? — неожиданно спросил виконт.

— В Брайтоне, разумеется. — Джарвис тихо рассмеялся. — Боже милостивый. Надеюсь, вы не думаете, что его высочество в самом деле имеет отношение к этому убийству?

— Сейчас это кажется не таким невероятным, как раньше.

— Отчего же? Все из-за того, что женщина отвергла по ухаживания? Не будьте смешным. В Англии полно женщин, мечтающих вступить в связь с будущим королем. Ему стоит только разок взглянуть и улыбнуться.

— И все же мне интересно, что бы случилось, если бы такой тщеславный, чувствительный принц столкнулся с женщиной, имеющей достаточно смелости отвергнуть его притязания?

— Ни одна из женщин до сих пор не обвинила его высочество в том, что он насильно навязался ей. — Джарвис говорил резко, тщательно выговаривая слова, и умело сдерживал гнев. — Ни разу.

— Возможно. Тем не менее его отец — образец домашней верности, спустил штаны и набросился на собственную невестку. И года еще не прошло.

Джарвис только крепче сжал ручку зонта, ему удалось сохранить спокойствие и невозмутимость.

— Принц-регент не сумасшедший.

Худое лицо Девлина оставалось бесстрастным. Совершенно непроницаемым.

— Расскажите мне о кинжале. О том самом, который вы извлекли из тела Гиневры Англесси.

Джарвис ласково улыбнулся виконту.

— Зачем бы я стал это делать?

Девлин холодно сказал:

— Я и сам все время задаю себе этот вопрос. И возможно, вам не понравится, когда я узнаю ответ.

Себастьян вернулся домой на Брук-стрит. Там его поджидал сэр Генри Лавджой.

— Сэр Генри, — сказал Себастьян, открывая дверь в библиотеку, где главный судья с Куин-Сквер читал «Морнинг газетт», расположившись в кресле перед окном. — Надеюсь, вы не долго ждете?

Лавджой аккуратно сложил газету и поднялся.

— Недолго.

Это был крошечный, очень серьезный человечек, не больше пяти футов роста, с тоненьким голоском, в толстенных очках. А еще он был, как знал Себастьян, страстно предан своему делу.

Отбросив в сторону пальто, шляпу и перчатки, Себастьян направился к столику, где стоял графин с бренди.

— Выпьете со мной рюмочку?

— Спасибо, нет. — Маленький судья сцепил руки за спиной, прокашлялся и сказал: — Сегодня утром я услышал весьма странный рассказ о неком типе, который разыгрывает из себя сыщика с Боу-стрит. Красивый молодой человек с какими-то чуть ли не звериными глазами, как мне описывали.

— Очень странно. — Себастьян невозмутимо смахнул воображаемую пылинку с лацкана своего грубо скроенного сюртука. — Так вы потому и пришли? Решили, будто этот тип может быть моим родственником?

На тонких губах судьи промелькнул слабый намек на улыбку.

— Вообще-то нет. Я пришел потому, что мы нашли нашего йоркширского кучера.

ГЛАВА 25

— Он хорошо запомнил красавицу, — сказал Лавджой. — Не часто дамы пользуются экипажем, чтобы поехать в Ист-Энд.

Себастьян удивленно опустил бокал.

— Ист-Энд?

— Совершенно верно. Гилтспер-стрит, Смитфилд.[11]

— Куда именно на Гилтспер?

— Кучер не смог ответить. Похоже, леди Англесси велела парню высадить ее в начале улицы. Он успел заметить, что она направилась в сторону рынка. — Лавджой снова прокашлялся. — Я послал туда одного своего человечка порасспрашивать, что да как. Никто ее там не видел.

А вот это вряд ли, подумал Себастьян, направляясь за второй порцией выпивки. Молодая дама, к тому же такая красивая, как маркиза Англесси, в прогулочном платье красного цвета должна была запомниться. Тем не менее даже самые уважаемые граждане Лондона часто не желали откровенничать с констеблями. Зато неприметный человек, задав несколько наводящих вопросов, мог бы узнать кое-что интересное.

К тому времени, как Себастьян расплатился с кучером наемного экипажа, остановившегося в начале Гилтспер-стрит, дождь перестал, хотя тяжелые тучи по-прежнему низко нависали над открытой рыночной площадью, где витали призраки смерти.

Сейчас это, конечно, мясной рынок, но когда-то, двести лет тому назад, во времена Тюдоров, здесь сжигали людей. Католики сжигали протестантов, чтобы спасти свои души от вечного огня в аду, в свою очередь протестанты сжигали католиков, потому что именно так поступают с теми, чье представление о Боге не совсем совпадает с твоим собственным. Себастьяна всегда поражал тот факт, что делалось это во имя Христа, который учил своих последователей подставлять вторую щеку и любить ближнего своего, как самого себя. Впрочем, последователи Христа частенько халатно относились к этой части Его учения, убивая во имя Всевышнего всех подряд — и смуглых жителей Иерусалима, и дублинских ирландцев.

Одетый в немодное пальто и практичные кожаные бриджи, как деревенский господин скромного достатка, Себастьян пробирался сквозь толпы людей, заполонивших улицы. В основном это были перегонщики скота, явившиеся в город в базарный день. Они пришли издалека, с севера Англии и Шотландии, пригнав с собой огромные стада скота на прокорм миллиона, или около того, жителей города. Но и местные здесь тоже попадались — подмастерья и ученики, прислуга и лавочники, ибо воскресенье было единственным днем, когда у большинства из них был выходной.

Атмосфера была непринужденной, веселой, улицу наполняли радостные голоса и смех; густые запахи вареного мяса и бродившего пива смешивались с неистребимым зловонием грязи, немытых тел и мочи. На первом перекрестке Себастьян остановился и окинул взглядом вывески различных лавок вдоль улицы: среди кожевников и бакалейщиков затесались торговцы углем, винокуры, пуговичники и мануфактурщики. Все это были скромные заведения, не из тех, которые обычно посещают маркизы. Что здесь делала Гиневра Англесси?

Себастьян пошел дальше, миновал закрытые ставнями витрины лавок, где торговали чаем и галантереей. Все эти магазинчики не работали по случаю шабата. В понедельник он пришлет сюда Тома, чтобы тот обследовал каждую лавчонку. Но что-то подсказывало Себастьяну, что леди Англесси приезжала сюда не в поисках чая или пуговиц.

Пройдя до середины улицы, он наткнулся на старинную, наполовину сложенную из бревен таверну под названием «Герб Норфолка». Высокое строение в хорошем состоянии, оно каким-то образом умудрилось выстоять во время Великого лондонского пожара 1666 года. Судя по его внешнему виду, дом стоял здесь со времен Эдуарда и Марии Тюдор, когда на площади Смитфилд пылали костры мучеников.

Себастьян направился в таверну. Мимо пробежали двое подростков и, чуть не врезавшись в него, помчались дальше, прокричав на бегу извинения. Одноногий солдат с уродливым шрамом от сабли через всю щеку опирался на обмотанную тряпками палку и гремел кружкой, выклянчивая милостыню.

Себастьян бросил монету в протянутую тару.

— Где служил?

Расправив плечи, нищий гордо ответил с сильным шотландским акцентом:

— В Антверпене, сэр.

Ни всклоченная борода, ни тусклая шевелюра, ни пожелтевшая кожа не скрывали, что на самом деле он довольно молод. Себастьян решил, что ему не больше двадцати пяти.

— Ты был здесь вчера?

Шотландец улыбнулся, вокруг серых глаз, наполненных болью, проступили преждевременные морщинки.

— Ага. Это мое место.

— В прошлую среду здесь проходила молодая женщинa. Темноволосая. Хорошенькая. Настоящая дама. Одета была в красное платье и пелерину. Видел ее?

Солдат хрипло рассмеялся.

— С глазами у меня все в порядке. Да, красотка была что надо. Дала мне пять шиллингов, вот как.

— Ты, случайно, не заметил, куда она пошла?

Солдат махнул головой в сторону древней таверны за их спинами.

— Ага. Она зашла в «Герб Норфолка».

Себастьян возликовал в душе, но тут же взял себя в руки.

— Как долго она там пробыла? Знаешь?

Солдат подумал секунду, потом покачал головой.

— Точно не скажу. Я вообще не помню, чтобы она выходила.

ГЛАВА 26

Себастьян еще немного поболтал с бывшим солдатом. Он купил жареного мяса на шпажке, эля, они вместе закусили и подробно обсудили португальскую кампанию, невзгоды прошлой зимы и подвиги полковника Транта в Коимбре. Прошло минут десять или больше, прежде чем Себастьян вновь осторожно завел разговор о темноволосой красавице в красном платье.

Солдат был уверен, что даму никто не сопровождал. Но он по-прежнему не мог вспомнить, выходила ли она из таверны, как не мог вспомнить никого из других посетителей таверны в тот день.

Себастьян опустил в кружку солдата еще одну монету и направился ко входу в таверну. Нагнув голову, чтобы не разбить себе лоб о низкую притолоку, Себастьян вошел в зал, где стоял густой запах эля и разгоряченных тел. Рев воинственных мужских голосов смешивался со звоном тарелок и оловянных кружек. Кто-то самый громогласный четко произнес:

— Если спросите меня, то бедного старого короля следует выпустить на свободу, а под замок посадить его сыночка. Вот что нужно сделать.

Наступила короткая тишина, как будто все в зале одновременно решили сделать вдох. Потом откуда-то из темной ниши раздался другой голос, проворчавший:

— Ты хотел сказать, нужно запереть под замок всю семейку. Они все чокнутые, как моя бабушка. Все до одного, разрази их гром.

В зале послышались раскаты смеха, призывы: «Слушай, слушай!», а Себастьян тем временем протиснулся к бару.

Как подобало неприметному, скромному юноше, недавно приехавшему из деревни, он заказал пинту эля, потом оперся локтем о стойку бара, не спеша оглядел битком набитый зал и широкую лестницу, покрытую ковром, которая виднелась через дверной проем. Гиневра ни за что не зашла бы в общий зал. Но в таверне имелись также комнаты наверху и, несомненно, общая гостиная. Пусть заведение было далеко не модным, но тем не менее отличалось респектабельностью, по крайней мере, с виду.

Что касается вопроса, зачем сюда приезжала такая дама вроде маркизы Англесси, то, как показалось Себастьяну, количество возможных объяснений быстро уменьшалось. Ему пришла на ум только одна причина, по которой великосветская дама предпочла роскошным модным отелям, таким как «Стивенс» или «Лиммерс», настолько несуразное заведение: здесь не было никакой опасности случайно встретиться с кем-либо из знакомых. Но сам Себастьян почему-то неохотно склонялся к этой версии.

По-прежнему потягивая эль, он переключил внимание на хозяина — огромного мужчину, высокого и мускулистого, с блестящей бритой головой, широким носом и полными, как у африканца, губами. Но кожа у него была цвета кофе с молоком, даже бледнее — это свидетельствовало о том, что предки у него, по крайней мере наполовину, если не больше, белые.

Как всякий приметливый хозяин таверны, он сразу признал в Себастьяне чужака. Когда Себастьян заказал еще одну пинту, огромный африканец обслужил его сам.

— Недавно в городе? — поинтересовался он, поставив кружку на разделявшие их старые поцарапанные доски.

Чернокожий говорил медленно, растягивая слова, и в его акценте слышался шепот магнолий, залитых солнцем полей и свист заокеанского кнута. Себастьян пригубил эль и дружески улыбнулся хозяину.

— Я из Лестершира, работаю секретарем у сквайра Лоренса. А вот мой отец, когда был молод, провел какое-то время в Джорджии. Вы оттуда?

Хозяин прищурился.

— Южная Каролина.

— Далековато забрались вы от дома. Не скучаете? Негр натянуто улыбнулся, продемонстрировав крепкие белые зубы.

— А вы как думаете? Я родился рабом летом тысяча семьсот семьдесят пятого года, ровно за год до того, как янки придумали свою Декларацию независимости. Слыхали о такой?

— Вроде нет.

— О, это очень важный документ, тут нечего возразить. Там здорово написано о равенстве, правах и свободе. Только все это красивые слова, они справедливы для белых людей, а не для черных рабов вроде меня.

Себастьян отметил про себя, какая мощная и сильная шея у этого человека, как выпукло проступают жилы на его лбу. Да, длинный путь прошел он: от раба на плантации в Южной Каролине до владельца собственной таверны в Смитфилде.

— Так я понимаю, ханжеское племя эти американцы.

Чернокожий расхохотался глубоким грудным смехом, сотрясаясь всем телом.

— Ханжеское? Да, лучше не скажешь. Им нравится считать себя славной, благочестивой нацией, это точно, они сравнивают себя с горящим маяком на скале, который выведет все человечество из темноты тирании на свет. Только взгляните, как они поступают. Перебили всех индейцев, украли их земли, потом понавезли из Африки нашего брата, чтобы мы выполняли всю тяжелую работу, а им, белым людям, даже не пришлось бы пачкать свои белоснежные ручки. Э-хе-хэ.

— Сквайр Лоренс всегда говорит, что американцы только потому и затеяли свою революцию, что король не позволил им признать недействительными договоры с индейцами.

— Похоже, ваш сквайр Лоренс умен.

Себастьян наклонился к стойке, словно собираясь поделиться тайной.

— Буду с вами откровенным, сквайр прислал меня в Лондон, чтобы я кое-что разузнал для него. Осторожно навел справки, — добавил Себастьян, прокашлялся и поспешно оглянулся вокруг, словно желая удостовериться, не подслушивает ли кто. — Видите ли, речь идет о его сестре. На прошлой неделе она покинула родной дом. Мы полагаем, кто-то из жителей деревни довез ее до Смитфилда, и я надеюсь, она заходила сюда. Искала комнату. Огромный африканец остался невозмутимым.

— К нам не часто захаживают дамы. Попробуйте разузнать в таверне «Станфорд», она находится на Сноу-Хилл.

— Там я уже спрашивал. Дело в том, видите ли, что мне сказали, будто как раз в прошлую среду в «Герб Норфолка» заходила дама. Молодая особа с темными волосами в красном платье. Насколько мне известно, мисс Элинор уехала в зеленом платье, но волосы у нее определенно темные, к тому же она могла купить себе новую накидку, разве нет? — Себастьян умолк, делая вид, что ему не хочется раскрывать все карты. — Право не знаю, стоит ли об этом говорить, но мы опасаемся, что здесь, вероятно, замешан мужчина.

Хозяин таверны провел тряпкой по стойке, пестрящей круглыми следами.

— Так говорите, в прошлую среду?

— Да, — живо откликнулся Себастьян, — вы ее видели?

— Не-а. Не знаю, кто сказал вам такую глупость, но дамочки сюда не заходят. Должно быть, он увидел какую-нибудь фермерскую женушку, приехавшую на прошлой неделе с товаром на рынок.

Хозяин ушел, а Себастьян продолжал потягивать эль и разглядывать окружающих. Хотя «Герб Норфолка» и располагался возле рынка Смитфилд, его клиентуру в основном составляли вовсе не погонщики скота и не рыночные торговцы. Двое сынов Израиля, тихо беседовавших возле окна, вероятно, могли бы несколько раз купить и продать короля Англии, а за столиком возле двери небольшая компания распивала бутылку бренди.

«Отличный французский бренди», — заметил Себастьян и прищурился. Один из них, с чернильными пятнами на руках, вероятно, служил клерком, а остальные походили на стряпчих и адвокатов из ближайшего суда. Пока Себастьян их разглядывал, самый старший из компании, с седой прядью в волосах и мощным выпирающим подбородком, поднял стакан и провозгласил тост.

— За короля!

Слова были сказаны тихо; так тихо, что любой другой на месте Себастьяна, обладавшего тонким слухом, ни за что бы их не расслышал. Остальные тоже подняли стаканы, забормотав: «Да, да, за короля», и, прежде чем сделать глоток, чокнулись стаканами над графином с водой.

Себастьян от изумления так и замер, не донеся кружку до рта. Их жест означал, что они пьют за короля, находящегося за морями. Старый тост, которому было лет сто или больше, уловка, с помощью которой мужчины могли выпить якобы за здоровье правящего монарха из династии Ганноверов, тогда как на самом деле выражали свою верность другому королю, свергнутому Стюарту, королю Якову II и его потомкам, обреченным на жизнь в изгнании.

За морями.

ГЛАВА 27

Покинув «Герб Норфолка», Себастьян порадовался тому, как хорошо видят его кошачьи глаза, как называла их Кэт Болейн. Примерно с час назад темный день мгновенно превратился в ночь, а тяжелые тучи, без устали проливавшиеся дождем, полностью закрыли луну и звезды. Здесь не было аккуратных рядов фонарей, как в Мэйфер, где вечером фонарщик с помощником-мальчишкой забираются по лестницам на каждый столб и зажигают масляные чаши. Лавки были закрыты, и узкая улочка, по которой все еще сновали толпы людей, была едва освещена.

Но если после захода солнца мир для большинства людей окрашивался в серые тона, Себастьян никогда не терял способности различать цвета. Вечером он видел не хуже, чем днем, — а иногда даже лучше, ибо временами, если день выдавался особенно ярким, свет причинял ему невыносимую боль.

Поэтому он сразу заметил тень, когда из темного переулка, который он миновал, выскользнула девушка и пошла за ним.

— Пс-ст, — прошипела она. — Сэр, я насчет той дамы…

Себастьян резко обернулся, и она от испуга шарахнулась. Это была необычно высокая особа, к тому же молодая. Вглядываясь в ее лицо, он решил, что она еще подросток, самое большее, лет четырнадцати — пятнадцати. У нее были гладкие щеки, маленький носик и удивительно светлые глаза, придававшие ей почти неземной вид.

Себастьян ловко ухватил ее за предплечье и крепко сжал.

— Так что насчет дамы?

Девочка охнула.

— Только не бейте, прошу вас. — В его железных тисках она вдруг стала очень хрупкой. — Я слышала, как вы расспрашивали о даме, которая приходила в таверну на прошлой неделе. Дама в красном платье.

Он вгляделся в нее повнимательнее, не врет ли, но прочел в глазах лишь страх и настороженность.

— Ты ее видела? Знаешь, с кем она встречалась?

Бросив встревоженный взгляд через плечо, она втянула воздух, дрожа всем своим худеньким телом.

— Здесь я не могу говорить. Меня могут увидеть.

Себастьян тихо рассмеялся.

— Хочешь меня провести? Думаешь заманить в темный угол, где поджидают твои дружки, чтобы обчистить мои карманы?

Она выпучила глаза.

— Нет!

Толпа вокруг них редела. Мимо прошел музыкант, наигрывая на флейте знакомую мелодию, за ним вышагивал и трое ржущих погонщиков, от которых несло джином, они обнимали друг друга за плечи, выводя пьяными голосами слова старинной баллады: «Отец, мой отец, вырой мне могилку, вырой мне могилку глубокую и узкую, мой милый Уильям умер за меня сегодня, а я умру за него завтра».

Один из погонщиков, рыжий здоровяк со сломанным носом, подпрыгнул и стукнул каблуками, изображая джигу под одобрительное гиканье приятелей, но они сразу освистали его, стоило ему покачнуться на краю сточной канавы. Источая тяжелые пары джина и сырого лука, он упал на Себастьяна, толкнув его при этом, так что девочке удалось выскользнуть. Она бросилась в глухую улочку, мелькая босыми пятками, грязные светлые волосы разметались по ее плечам.

Разумеется, это была ловушка. Себастьян это знал. И все же последовал за девчонкой.

Он оказался в кривом переулке с немощеным тротуаром, по которому струились помои, огибая кучи мусора и расколотые бочки. Здесь стояли облупленные старые тюдоровские дома из кирпича, пахло сырой известью, в воздухе держался неистребимый запах крови, доносящийся из ближайшей мясной лавки.

Пробежав сотню ярдов, девчонка нырнула под низкий козырек дверной ниши, и в ту же секунду из-за горы ящиков поднялись трое молодцев и перегородили узкий проход.

Одеты они были плохо, но, как заметил Себастьян, не в лохмотья.

— Похоже, ты ошибся, — произнес один из громил, тот, который был повыше остальных и одет получше: в черном сюртуке и безукоризненно завязанном накрахмаленном белом галстуке. Его лицо с длинным аристократическим носом показалось Себастьяну смутно знакомым, но имени он не припомнил. — Что скажешь, парень?

Себастьян обернулся. В конце переулка, в дымке от факела, вырисовывались еще два силуэта. Ловушка захлопнулась.

ГЛАВА 28

Видимо, к его встрече готовились основательно, и это немало удивило Себастьяна. Он ожидал, что встретит одного, максимум двух. Его расспросы явно задели больной нерв. Опускаясь на корточки, он понял, что дело тут не только в смерти одной молодой женщины.

За голенищем сапога он заранее припрятал кинжал, и теперь прохладная гладкая рукоять незаметно оказалась у него в руке. Страха он не испытывал. Страх приходит, когда есть время поразмышлять или когда уже нет сил отражать атаку. Теперь же он ощущал огромный прилив энергии.

Шестилетний опыт, добытый в горах Португалии, Италии и Вест-Индии, не прошел даром: Себастьян мгновенно оценил грозящую опасность. Он мог оставаться на месте, позволив громилам окружить его со всех сторон и завязать драку со всеми пятью одновременно. Или он мог атаковать одну из двух групп и попытаться бежать, прежде чем они успеют соединить свои силы. Три человека впереди и только двое блокируют отход на главную улицу — выбор прост.

Вначале обе группы противника предпочитали сохранять дистанцию.

— Кто тебя сюда послал? — спросил один из двух, блокировавших выход из тупика, — темноволосый мужчина средних лет с округлившейся талией и тяжелым подбородком. Он держал дубинку — приличный кусок дерева — и угрожающе похлопывал своим орудием по ладони свободной руки. Его рыжий приятель — огромный, со сломанным носом, абсолютно трезвый — вооружился ножом. Чуть раньше, когда они шли по улице, их было трое, вспомнил Себастьян. Это означало, что где-то его поджидал еще один — погонщик и, возможно, флейтист.

Облизнув губы нарочито нервно, Себастьян ответил гонким дрожащим голоском:

— Сквайр Лоренс из Лестершира…

— Угу, — хмыкнул громила с дубинкой. — А теперь подумай вот о чем: можно умереть быстро, а можно и медленно, моля о милосердии и сожалея о том дне, когда появился на свет. Выбор за тобой.

Себастьян мрачно улыбнулся.

— «Отец, мой отец, вырой мне могилку», — сказал он и бросился вперед.

Он выбрал того, который стоял справа, рыжеволосого громилу, ловкого танцора с ножом в руке — нож убивал быстрее, чем дубинка. Рыжий не отступил, держал нож наготове, чтобы отразить атаку Себастьяна. Но в последнее мгновение Себастьян перекинул кинжал в левую руку, а правую подставил под атакующее лезвие и подбросил вверх веснушчатую руку, державшую его, тем самым получив возможность всадить кинжал по самую рукоять в могучую грудь погонщика.

Он оказался так близко, что Себастьян разглядел поры на его лице, испарину на лбу, вновь почувствовал запах джина, которым пропитался сюртук из грубой шерсти. Громила булькнул, из его рта хлынула кровь со слюной, глаза закатились. Выдернув лезвие, Себастьян быстро развернулся к нападавшему с дубиной.

Оказалось, недостаточно быстро. Удар, нацеленный в затылок Себастьяна, пришелся на плечо. Нестерпимая боль пронзила ключицу, перешла в левую руку. Себастьян рухнул на одно колено, застонал сквозь стиснутые зубы. Над ним замаячила тень. Увернувшись, Себастьян заметил перекошенную от гнева физиономию, оскал желтых кривых зубов: громила решительно занес дубину, чтобы снова нанести удар.

Себастьян ударил кинжалом прямо в живот противника.

Тот закричал, потом закричал снова, когда Себастьян попытался выдернуть лезвие, но оно застряло. Вокруг поднялся шум. Он услышал топот бегущих ног, когда с другого конца улицы к ним ринулась троица.

Бросив кинжал, Себастьян вскочил. Выход из переулка был совсем рядом, очерченный тенями каменных стен. Он сделал шаг, второй, но тут в узком проходе между домов прогремел пистолетный выстрел и разнесся эхом по всему переулку. Он увидел желто-белую вспышку горящего пороха, почувствовал острый запах серы.

Огонь проложил обжигающую борозду по его виску.

ГЛАВА 29

Себастьян спотыкался, но продолжал бежать.

Ему удалось выскочить из переулка на Гилтспер-стрит. Шляпу он где-то потерял. По лицу текла кровь, влажный ночной воздух только усиливал ее острый запах. Красное пятно растеклось по пальто и жилетке, но только это была не его кровь.

Прохожие оборачивались на него. Женщины, бледнея, шарахались в стороны, испуганно глядя на него вытаращенными глазами. Он понимал, что они, должно быть, слышали пистолетный выстрел, но никто не шагнул к нему, чтобы помочь. Здесь он был чужаком. В отличие от его преследователей.

Теплая струйка крови залила глаза. Его качнуло в сторону с узкого тротуара. Откуда-то из темноты вырвались лошадиные головы с раздувающимися ноздрями. Себастьян услышал свист кнута, окрик, позвякивание упряжи и едва успел отскочить, чтобы не угодить под копыта, когда мимо по дороге промчался огромный пивной фургон, грохоча подбитыми железом колесами.

Фургон, выкрашенный красной и зеленой краской, возвышался над Себастьяном фута на три, если не больше. Звонкий топот ног, бегущих по мощенному плиткой тротуару, раздавался все ближе. Не оглядываясь, Себастьян прыгнул на задний откидной борт фургона, стараясь ухватиться за него обеими руками. Но оказалось, что удар дубинкой все-таки вывел из строя его плечо. Левая рука соскользнула с шершавой доски и безжизненно повисла. Но правая рука нашла опору и вцепилась в нее, приняв на себя всю тяжесть тела.

За спиной раздался хриплый крик:

— Вот он! Держи его!

Заскрежетав зубами и болтаясь в воздухе, Себастьян изо всех сил старался подтянуться на одной руке. Но, стоило ему перенести локоть через борт, как один из громил, подпрыгнув, схватил Себастьяна за ноги.

Виконт почувствовал, что его стаскивают вниз прямо на мелькающую перед глазами дорогу. Развернувшись, он успел заметить, несмотря на боль, грубую физиономию с толстыми прямыми бровями и тонким носом. Оскалившись, громила прорычал:

— Попался, сукин сын.

Выдернув одну ногу, Себастьян поджал ее и с силой ударил сапогом прямо в ненавистную физиономию. Под каблуком захрустели кости и хрящи, брызнула кровь; противник был отброшен назад.

Еще секунду он яростно цеплялся за вторую ногу Себастьяна, но тут с нее соскользнул сапог, и громила, стукнувшись о землю, полетел в канаву, по-прежнему сжимая в руке, как трофей, грубый деревенский сапог секретаря сквайра Лоренса.

— Однажды, — приговаривала Кэт Болейн, прикладывая к его виску тряпочку, смоченную в соке лещины, — кто-нибудь стрельнет в тебя и уже не промахнется.

Себастьян втянул воздух через стиснутые от боли зубы.

— Да они и на этот раз не совсем промахнулись. Он сидел на низкой табуретке перед кухонным столом в доме Кэт на Харвич-стрит. Вся немногочисленная прислуга, включая Элспет, разошлась по своим каморкам, оставив дом погруженным в темноту и тишину. Откуда-то издалека доносился едва слышный скорбный похоронный звон.

Себастьян ощупал открытую рану над ухом и тут же получил шлепок по руке.

— Не трогай. — Кэт отвлеклась на секунду, готовя из растертых листьев мазь, потом сказала: — Ты ведь знал, что это ловушка. Зачем в нее полез?

— Я наделся хоть что-то узнать. Никак не ожидал, что их окажется пятеро, да еще с пистолетом.

— И что ты узнал? Что твои расспросы кому-то досаждают? Это было и так ясно. Вот уже несколько дней, как за тобой следят.

— Думаю, моей тени среди тех громил не было.

— Ты разве узнал бы его, если бы увидел?

— Нет. Но те люди не знали, кто я. Иначе мой приятель с дубинкой не стремился бы выяснить, кто меня прислал.

Кэт смазала открытую рану и принялась готовить компресс из смеси тертого сырого картофеля и холодного молока.

— Ты расскажешь об этом сэру Генри?

Себастьян стянул через голову рубаху.

— Лавджою? Да ни черта он не сумеет сделать.

Кэт подошла и прилепила холодный компресс на посиневшее плечо.

— Он мог бы прислать кого-нибудь в «Герб Норфолка» и учинить там расследование.

— Только этого мне и не хватало, — сказал Себастьян, придерживая компресс рукой. — Явится какой-нибудь тупоголовый полицейский, начнет задавать вопросы в лоб, всех распугает. Самый лучший способ ничего не узнать.

Он поймал встревоженный взгляд красивых голубых глаз.

— Тебе нельзя снова там появляться.

Он тронул кончиками пальцев ее лицо, нежно погладил щеку.

— Осторожно, мисс Болейн, иначе вы рискуете проявить почти супружескую заботу о моем здоровье.

Он ожидал, что она тут же возразит, а потом заговорит о другом. Но вместо этого она прислонилась к нему и обняла за шею.

— Если эти люди замешаны в заговоре против регента и считают при этом, что ты вышел на их след, они без колебаний тебя убьют. Сам знаешь.

Он зарылся лицом в мягкую грудь.

— Нам известно, что компания за столиком в общем зале таверны «Герб Норфолка» испытывает романтическую привязанность к умершему в изгнании королю. Это вовсе не означает, что вся округа повинна в заговоре против династии Ганноверов.

Кэт отстранилась от него и начала убирать различные мази и снадобья, которыми его пользовала. Момент слабости прошел. Она вновь управляла своими чувствами и произнесла дразнящим голоском:

— А я думала, ты не веришь в совпадения.

Поднявшись с табуретки, он начал делать медленные круговые движения рукой, чтобы размять затекшие мышцы.

— Не верю. Но я не понимаю, как увязать все это с тем, что мне известно о жизни Гиневры Англесси. Вот если бы мне удалось найти хоть какую-то связь между моими приятелями с Гилтспер-стрит и Беваном Эллсвортом, то все стало бы более или менее ясно. Если верить камеристке Гиневры, в прошлый понедельник Эллсворт ворвался в дом дяди и буквально пригрозил убить его молодую жену. А еще у него был чертовски весомый мотив — родись у Гиневры сын, малыш стал бы наследником всего. Кредиторы тем временем все настойчивее требовали выплаты долгов, в этой ситуации Эллсворт вполне мог решить, что не может рисковать и дожидаться, вдруг родится девочка.

— К тому же он тебе никогда не нравился.

Себастьян посмотрел на Кэт и улыбнулся.

— К тому же он мне никогда не нравился. — Стянув окровавленные бриджи, он подошел к сидячей ванне, придвинутой к кухонному очагу, и вылил туда еще один чайник кипятка. — Что тебе известно о Фабиане Фицфредерике?

— Они с Эллсвортом одного поля ягоды, хотя Фицфредерик также водится с городскими денди. — Кэт нахмурилась, — А что? Ты думаешь, здесь замешан Фицфрсдерик?

— Черт. Не знаю. Все-таки он служит звеном между Эллсвортом и королевским семейством.

— Не слишком прочным звеном.

— Не прочным. — Себастьян перешагнул высокий эмалевый бортик и уселся в ванну, подтянув колени к груди. — Проблема в том, что, хотя суд и находится подозрительно близко к Гилтспер-стрит, Эллсворт сам просто не успел бы отвезти тело Гиневры в Брайтон и вернуться к десяти часам на Пикеринг-Плейс, чтобы сыграть в фараон. А кроме того, интересы этого человека ограничены скачками, игральным столом, ну и, разумеется, покроем сюртука. Зачем бы он пошел на такой риск, пытаясь впутать регента?

— Чтобы отвести подозрение от себя? — предположила Кэт.

— Наверняка нашелся бы способ и попроще.

Кэт притихла, погрузившись в раздумья.

— По-моему, единственный, у кого была причина бросить тень на регента, — это сам Англесси. Если он обнаружил, что принц преследует маркизу, а она это скрыла, то маркиз вполне мог поверить, будто ухаживания регента были приняты благосклонно.

Себастьян прислонился затылком к бортику ванны, наслаждаясь блаженным теплом, успокоившим боль в плече. Через несколько секунд он сказал:

— Если бы Англесси захотел подставить кого-то в этом деле, то, мне кажется, он выбрал бы не регента, а своего племянника. Кроме того, Англесси больной старик. Он просто слишком слаб и не справился бы с таким делом. Не говоря уже о том, что он находился в Брайтоне, не забыла?

Кэт опустилась на каменные плиты рядом с ним и, встав на колени, взяла в руку кусок мыла.

— Он мог бы кого-то нанять.

— Черт, они все могли бы кого-то нанять.

— Нагнись. — Кэт провела мылом по его плечам и спине. — А что насчет Вардана? Они могли поссориться. Любовники иногда переходят границы, когда ссорятся.

— Нам не известно, были ли они любовниками.

— Были, — сказала Кэт.

Себастьян улыбался, пока она намыливала ему спину, а потом мыла грудь. Сам он не был ни в чем уверен.

— По словам его матери, Вардан находился дома вплоть до трагического вечера, — напомнил он Кэт.

— А что еще она могла сказать?

Кэт рывком поднялась и отступила на шаг, пока он вылезал из ванны.

На стуле лежало приготовленное толстое полотенце, и Себастьян потянулся за ним.

— Я, очевидно, чего-то не заметил, хотя следовало. Она подошла и помогла ему надеть шелковый халат.

— Если ты что-то и упустил из виду, то скоро поймешь, — просто сказала она.

Он обернулся к ней. В приглушенном свете огня от кухонного очага она казалась такой спокойной, такой уверенной в его способностях, что на секунду ему стало стыдно. Он взял гребень и убрал с ее лица темную тяжелую прядь волос.

— Иногда я невольно спрашиваю себя, какой в этом смысл? Даже если я узнаю, кто ее убил… и почему… это ничего не изменит. Гиневру не воскресить.

— Мне кажется, ей хотелось бы знать, что убийце, погубившему ее и ребенка, это дело не сошло с рук.

— Так вот для чего все это? Ради мести?

Она прижалась щекой к его груди, ласково обняла.

— Нет. Думаю, речь идет не просто о том, чтобы отомстить за ее смерть. Ты должен защитить память о ней и не позволить исказить правду тем, кто хочет спасти свою шкуру. А еще ты должен сделать так, чтобы у того, кто это совершил, не было шанса сделать это снова.

Он взял ее лицо в ладони, почувствовал, как бьется жилка на ее виске. Она казалась такой хрупкой, такой уязвимой, что у него от страха сжалось сердце, ему безудержно захотелось подхватить ее на руки, прижать к себе, да так и остаться навсегда.

— Выходи за меня, Кэт, — внезапно сказал он. — Нет ни одной причины для отказа, которая бы не прозвучала абсурдно и неубедительно, если подумать, как быстро смерть может унести одного из нас.

Голубые глаза расширились от боли, губы раскрылись, когда она взглянула ему в лицо и покачала головой.

— Нельзя жить так, словно завтра предстоит умереть.

— А следовало бы.

— И провести всю жизнь в сожалении?

— Я бы ни о чем не пожалел.

Улыбка тронула ее губы, но тут же померкла.

— Это ты сейчас так говоришь.

Он дотронулся лбом до ее лба и повторил:

— Я бы ни о чем не пожалел.

ГЛАВА 30

На следующее утро Кэт проснулась рано и полежала с минутку, не открывая глаз и прислушиваясь к ровному дыханию Девлина. Ее губы тронула улыбка. Он остался на ночь.

Приподнявшись на локте, она смотрела на него. Ей была знакома каждая черточка его лица, каждый изгиб тела, она знала, что у него на редкость светлый ум, а такое благородство души, как у него, встречалось еще реже. А еще она знала, каков будет итог, если она послушается веления измученного сердца и выйдет за Девлина.

Улыбка исчезла. Она любила его с тех пор, как ей исполнилось шестнадцать, в то время она была неизвестной актрисой из массовок, а он — молодым повесой, только что окончившим Оксфорд. Тогда он тоже делал ей предложение. И она по молодости и движимая отчаянным желанием сохранить его в своей жизни навсегда ответила согласием. Только позже, после того как его отец и ее собственная совесть заставили Кэт осознать, чем подобный брак явится для него, она отказала Девлину. То, что она увидела в его глазах в ту ночь — страдание от неприятия предательства, — разрывало ей сердце пополам и терзало душу.

Она помнила, как бродила по туманным улицам Сити, заливаясь горючими слезами от нестерпимого горя, и искала смерти. Но смерть не пришла, а те, кто уверял ее, что время ослабляет боль, частично были правы. Действительно, со временем она обрела причину жить дальше и дело, за которое стоило сражаться. Из-за этого-то теперь у нее и возникла проблема. Правда, небольшая.

Она убеждала себя, что выбор, сделанный несколько лет тому назад, не имеет большого значения и у нее все равно хватит сил сопротивляться предательской слабости сердца. Ее удивляло, что Девлин, так много видевший и испытавший за последние семь лет, по крайней мере в одном не изменился. Он все еще верил, что жизнь потеряна, если в ней нет любви. Она так не считала.

Она знала, каково ему будет оказаться отрезанным от собственного класса, стать объектом презрения и неуважения, жалости и насмешек. Брак с ней станет нарушением всех приличий, за которое его никогда не простят ни отец, ни сестра Аманда. Она не думала, что Девлин будет чересчур сильно страдать из-за разрыва со своей единственной сестрой. Но зато узы, связывавшие графа с его наследником, были сильны.

Она это знала. И все же в ее душу иногда закрадывалось сомнение.

Тогда она напоминала себе, что нельзя построить семью на лжи и что хотя Девлин знал горькую правду о ее детстве, проведенном на улице, ему до сих пор не было известно о других годах, проведенных без него. Когда она его прогнала, то занималась тем, что соблазняла важных господ и передавала секреты, которые они ей выбалтывали, французам.

В минуты слабости предательский голосок нашептывал ей, что ему совсем не нужно знать о тех годах. Она не имела к французам отношения с тех пор, как Пьерпонт исчез из Лондона четыре месяца назад. И хотя ей было сказано, что с ней свяжется новый агент, послание, которого она опасалась — двухцветный букет с вложенной запиской, где только цитата из Библии, — до сих пор не пришло. Кроме того, она никогда не была лояльна к Франции, а только к Ирландии, стране трагической судьбы, где прошло ее детство, где погибла ее мать.

Однако в глубине души Кэт понимала, что все это самообман. Если бы Девлин узнал правду, если бы он услышал, что она помогала врагу, с которым он сражался шесть долгих лет, он бы с отвращением отвернулся от нее… или приговорил к позорной смерти как шпионку.

Тут Кэт увидела, что глаза его открыты и он ее разглядывает. У него были совершенно необыкновенные глаза цвета янтаря, обладавшие почти нечеловеческой способностью видеть не только на огромные расстояния, но и в темноте. Слух у него тоже был чрезвычайно острым. Ейнравилось дразнить Себастьяна, называть волком, хотя она знала, что эти сверхъестественные способности выводили его из себя, ибо ни в материнском роду, ни в отцовском никто из его предков не обладал подобным даром.

— Дорогая, — тихо произнес он, потянувшись к ней.

Она нырнула в его объятия и не удержалась от улыбки, когда склонила голову для поцелуя. Кэт любила, когда он называл ее дорогой.

Он крепко прижал ее к себе, потерся щекой о ее волосы. Кэт отбросила все страхи, сомнения, невозможные мечты и полностью отдалась своему мужчине.

Сколько себя помнил Себастьян, граф Гендон начинал каждый день в Лондоне с ранней верховой прогулки в Гайд-парке.

То утро понедельника выдалось холодным и сырым, густой туман проплывал сквозь кроны деревьев и не собирался рассеиваться. Но Себастьян знал отца: в семь часов граф будет трусить рысцой по аллее на своем большом сером мерине. Поэтому Себастьян оседлал изящную черную арабскую кобылку, которую держал в Лондоне, и направил ее в сторону парка.

— Обычно ты из дома не вылезаешь раньше трех, — буркнул Гендон, когда Себастьян поравнялся на своей кобыле Лейле с графским серым мерином. — Или ты вообще еще не ложился?

Себастьян спрятал улыбку, ибо правда заключалась в том, что хоть Гендон и ворчал, на самом деле он втайне гордился сумасбродством сына, как он выражался, точно так же, как гордился, что его сын превосходный наездник и мастерски владеет оружием. Если сын какого-нибудь джентльмена пил, бегал за женщинами и даже увлекался азартными играми, это считалось нормальным — в юности все простительно — лишь бы не впадал в крайности. Но вот с чем Гендон не мог смириться и чего не мог понять, так это любовь Себастьяна к литературе и музыке, его интерес к радикальной философии французов и немцев.

— Я бы хотел выслушать твое мнение по одному вопросу, — сказал Себастьян. Несколько секунд он ехал рядом с отцом молча, а потом без всяких обиняков спросил: — Как, по-твоему, в этой стране много найдется сторонников восстановления Стюартов?

Гендон так долго не отвечал, что Себастьян начал сомневаться, расслышал ли отец его вопрос. Но Гендон, как и Кэт, имел привычку погружаться в молчаливое раздумье, прежде чем заговорить.

— Еще год назад я ответил бы, что ни одного. — Прищурившись, он посмотрел вдаль, где в небо, не видное из-за тумана, взмывала стая уток, оглашая утро жалобными криками. — Стюарты всегда обладали определенной ностальгической привлекательностью для шотландских консерваторов и последователей Вальтера Скотта. Но это все романтические бредни, а за ними скрывается реальность: чрезвычайно глупый король, потерявший трон из-за того, что упрямо пытался сломать волю нации.

— Ну а теперь?

Гендон покосился на сына.

— А теперь у нас безумец король, задавленный долгами развратный регент, который больше времени проводит с портными, чем со своими министрами, и безмозглая пятнадцатилетняя принцесса, чей отец называет ее мать шлюхой. На днях я слышал от кого-то… кажется, от самого Брума… то, что происходило при Стюартах, не идет ни в какое сравнение с тем, что происходит сейчас.

— Но Стюарты не оставили наследника. У Якова Второго было двое внуков, Красавец принц Чарли и его брат, Генрих. Принц Чарли не оставил законных детей, а Генрих, ставший католическим священником, умер… когда? Четыре года назад?

Гендон кивнул.

— Он называл себя Генрихом Девятым. Право Стюартов теперь перешло к потомкам дочери Карла Первого, Генриетте. Строго говоря, трон должен был им достаться после смерти дочери Якова Второго, Анны, в тысяча семьсот четырнадцатом году, а вовсе не Ганноверу, Георгу Первому. Но они были католиками.

— Так кто теперешний претендент?

— Виктор Эммануил Савойский.

— Король без королевства, — задумчиво произнес Себастьян.

Бывшие короли Сардинии и Пьемонта, представители Савойской династии, были вынуждены отречься от всех своих владений в Италии под давлением армии во времена Французской революции.

Гендон натянуто улыбнулся.

— Совершенно верно.

— Но Савой — католик, а ведь именно это доставило Якову Второму неприятности более ста лет тому назад. Англия не позволит католику заседать в парламенте, не говоря уже о том, чтобы занимать трон.

— Ты прав. Но Савой будет не первым, кто пожелал изменить своей религии ради трона.

— А он готов на это?

— Не знаю. В последнее время до меня доходят очень тревожные слухи. К примеру, вся эта ерунда насчет проклятия: народ утверждает, что династия Ганноверов проклята и что Англия тоже будет проклята, пока ее трон занимает узурпатор. Как ты думаешь, откуда это идет?

— Ты полагаешь, тут не обошлось без якобитов?[12] — Кто знает, как начинаются подобные вещи? Но похоже, зерна упали на благодатную почву. Если и существует заговор с целью сместить Ганноверов, то теперь самое время заговорщикам сделать ход.

Какое-то время Гендон ехал молча, уставившись на дорогу. Тишину нарушало лишь поскрипывание седла и ритмичный топот копыт по утоптанной земле.

— Я родился через год после злополучного сорок пятого, — сказал он напряженно. — Я вырос на легендах о том, какие это были времена. И я не желаю, чтобы какой-то глупец вновь навлек на нас тот ужас.

Себастьян вгляделся в непроницаемое лицо отца. Он имел в виду легенды о шотландском восстании 1745 года в поддержку Красавца принца Чарльза. Себастьян тоже слышал эти истории от своей бабушки, матери Гендона, которая принадлежала к клану Грантов из Гленмористона. Она рассказывала, как безоружных людей вытаскивали из их домов и убивали на глазах плачущих ребятишек. Как женщин и детей сжигали заживо или прогоняли из деревень, и те замерзали в снегу. То, что сотворили с шотландцами после Куллоденского сражения, навсегда останется темным пятном на совести англичан. Все, начиная с волынок и пледов вплоть до гэльского языка, было под запретом, уничтожалась вся культура.

— Кто теперь поддержит Реставрацию? — поинтересовался Себастьян. — Шотландцы?

Гендон покачал головой.

— Предводители, поддержавшие Стюартов, были все перебиты или сосланы много лет тому назад, а их воины лежат в безымянных могилах… или насильно увезены и Америку. Кроме того, восстания имели больше отношения к Шотландии, чем к Стюартам. Какой интерес может быть у шотландцев к какому-то итальянскому князьку, чья прапрабабка оказалась дочерью Карла Первого, а вовсе не Якова Первого?

Гендон был прав: если не считать романтического ореола, связанного с потерей трона, новый претендент на престол, принявший пальму от Стюартов, не вызовет большого энтузиазма в Шотландии. Да и само движение якобитов не очень привлекательно для тори сегодняшнего дня. Династия Ганноверов была истинным бедствием для прежних тори. Но между политиками начала восемнадцатого века и сегодняшними не было почти никакого сходства. Французская революция нагнала страха на нынешних тори, и они не только не сочувствовали католикам, а наоборот, превратились в яростных защитников англиканской церкви, которая противостояла религиозной толерантности как католиков, так и диссентеров.[13] И теперь, по иронии судьбы, за толерантность выступали виги.

Но было бы сложно представить, что виги станут поддерживать реставрацию Стюартов. Хотя бы в этом виги не изменились. В то время как тори, отвернувшись от реформы, ратовали за неприкосновенность частной собственности, виги по-прежнему посвящали себя борьбе за ограничение власти короны и приписали себе достижения Славной революции.

Отец и сын продолжали прогулку, утренний туман начал рассеиваться под напором холодного ветра, из-за которого парк по-прежнему был пуст, если не считать одного-двух одиноких всадников. Гендон выдержал паузу, что-то обдумывая, после чего изрек:

— Это все из-за ожерелья? Ты из-за него занялся расследованием?

Себастьян вгляделся в строгий отцовский профиль. Они никогда не были особенно близки, даже в золотые годы раннего детства Себастьяна, когда все те, кого он любил, были еще живы — и мать, и братья, Ричард и Сесил. Затем наступило черное лето, когда умерли Сесил и Софи, и в какой-то момент Себастьяну показалось, что граф чуть ли ненавидит его, ненавидит за то, что этот сын живет, тогда как остальных не стало. Со временем Себастьян увидел признаки возродившейся отцовской любви, хоть и довольно суровой. Но прошлое не вернулось, и теперь виконту казалось, будто между ними заново выросла стена молчания и недоверия. Себастьян не представлял, как ее преодолеть.

— Отчасти, — просто ответил он.

Виконт так и не поинтересовался у маркиза Англесси, каким образом у его жены оказался старинный талисман, некогда подаренный валлийской колдуньей своему возлюбленному из рода Стюартов. Он посчитал расспросы не совсем этичными, раз у него был личный интерес к ожерелью. Но сейчас он начал подозревать, что трискелион мог сыграть гораздо более важную роль в смерти Гиневры, чем он поначалу полагал.

ГЛАВА 31

— «Царица, умираю. Умираю. Дай мне сказать… У Цезаря проси о милости и сохраненьи чести».[14] — Марк Антоний выжидательно посмотрел на Клеопатру.

Кэт в театральном костюме с надетым поверх фартуком, чтобы защитить его во время репетиции, уставилась в темный партер, где стоял какой-то господин в низко надвинутой шляпе.

Зал был пуст, театр затих, лишь где-то вдалеке слышался стук молотка да уборщица подметала пол, забросанный апельсиновыми корками после вчерашнего представления. Никого из посторонних на репетицию не пускали.

— «У Цезаря проси о милости и сохраненьи чести», — повторил Марк Антоний на этот раз с возмущением. — Не соблаговолит ли кто-нибудь разбудить милейшую царицу Египта?

Кэт дернулась и сразу повернулась лицом к Марку Антонию.

— «Ужиться чести с милостью нельзя», — ответила она, а потом одними губами произнесла: «Прости».

Дальше репетиция пошла гладко, Кэт больше не пропускала реплик, но при этом она все время чувствовала присутствие господина, остававшегося в тени.

Ей показалось, что она его узнала. Это был герцог де Ройан, один из вельмож, приехавший в Лондон со свитой свергнутого Людовика XVIII или графа де Лилля, как он себя называл. Ройан заявлял во всеуслышание, что он ярый противник наполеоновского режима. Впрочем, Леон Пьерпонт также изображал из себя врага Наполеона, хотя, пока жил в Лондоне, шпионил для французов.

— «Иди же, милый аспид, — сказала Кэт, поднося к груди змею из папье-маше. — Своими острыми зубами враз распутай узел жизни…» — Когда она обернулась, герцога де Ройана нигде не было видно.

Как только репетиция подошла к концу, Кэт поспешила по коридору в свою гримерку. Сердце ее неприятно забилось, когда она распахнула дверь. На трюмо стоял букет, роскошная композиция из белых лилий и розовых роз в белом облаке гипсофилы. Двухцветный букет.

Кэт выхватила записку, которую нашла между стеблей, и вскрыла печать. «Его высочество, граф де Лилль шлет свои комплименты и умоляет принять этот жалкий букет в знак восхищения».

Никакой библейской цитаты. Никакого секретного кода. Никакой опасной встречи.

Кэт прислонилась лбом к стене, вздохнула с облегчением и тихо рассмеялась.

Следующие несколько часов Себастьян провел за осторожными расспросами о добром приятеле Бевана Эллпворта, Фабиане Фицфредерике, незаконном сыне принца Фредерика, герцога Йоркского. Но деятельность Фицфредерика, как и Бевана, в ту роковую среду оказалась вполне безобидной. Проведя день на ипподроме, Фицфредерик скоротал вечер в том же злачном заведении на Пикеринг-Плейс, которое часто посещал его друг Эллсворт.

Погрузившись в задумчивость, Себастьян отослал Тома на разведку в лавки Смитфилда, а сам направился на Маунт-стрит, в городской дом маркиза Англесси.

Он нашел маркиза в теплице с плиточным иолом, пристроенной к задней части дома. Остановившись под изящной циатеей, Себастьян посмотрел на мужа Гиневры и увидел старика, некогда крепкого, но теперь иссохшего, с седой головой; старик склонился над цветущим кустом желтого жасмина. Потом маркиз поднял взгляд, и впечатление дряхлости рассеялось, столько силы и ума светилось в его глазах.

— А я как раз думал, что вы, наверное, сегодня заглянете, — сказал маркиз, стаскивая садовые перчатки и откладывая их в сторону.

Себастьян оглядел влажное помещение, переполненное папоротниками, орхидеями и нежными тропическими растениями. В теплом воздухе стоял запах сырой земли, зелени и сладкий аромат цветущей у двери гардении. Маркиз пользовался репутацией знатока экзотических растений. Говорили, что в юности он побывал с экспедицией в странах южной части Тихого океана, где собирал ботанические образцы.

— Я узнал от Пола Гибсона, что он сообщил вам результаты вскрытия, — сказал Себастьян.

Англесси кивнул.

— Он считает, что мою жену отравили. — Маркиз поднес руку к лицу и потер прикрытые веки двумя пальцами. — Смерть от кинжала была бы гораздо милосерднее. Быстрой. Относительно безболезненной. Но цианид? Боже милостивый, как она, должно быть, страдала. У нее было время понять, что она умирает. Не могу представить, о чем она думала в последние минуты. — Он уронил руку, открыл глаза, в них читалась боль. — Кто это сделал? Кто мог такое с ней сотворить?

Себастьян не потупился под измученным взглядом старика.

— Беван Эллсворт заявляет, что ребенок, которого носила леди Англесси, не ваш.

Необходимость заставила виконта произнести эти резкие слова с безжалостной прямотой. Маркиз дернул головой от неожиданности и гнева. Он попытался сделать шаг вперед, но споткнулся на неровной плитке и едва успел уцепиться за край ближайшего железного столика.

— Как вы смеете? Как у вас язык повернулся сказать такое? Я вызывал на дуэль и за меньшее.

Себастьян сохранил самообладание.

— Он не единственный, кто это утверждает. Народ на улицах убежден, что она была любовницей регента.

Маркиз побелел, его тощая грудь так сильно вздымалась с каждым вдохом, что на секунду Себастьян испугался, не перегнул ли он палку.

— Это неправда.

Себастьян не дрогнул под яростным взглядом старика.

— Тогда помогите мне. Я не смогу выяснить, что на самом деле случилось с вашей женой, если не буду знать правду.

Англесси отвернулся, на глазах у собеседника превратившись в совсем дряхлого, усохшего старичка. Взяв в руку лейку с длинным носиком, он пошел наполнить ее к насосу. Налив в лейку воды, он так и остался стоять на месте, склонив голову.

Когда, наконец, он заговорил, то в голосе его звучала усталость. Покорность.

— Нелегко в последние годы жизни сознавать, что после твоей смерти все твое добро будет пущено в распыл беспутным человеком.

Себастьян молча ждал. Через минуту Англесси набрал в легкие воздух и продолжил:

— Мы с Гиневрой оба вступали в этот брак, прекрасно сознавая, что делаем. Она понимала, что мне нужна молодая жена, которая должна произвести на свет наследника, а я знал, что ее сердце принадлежит другому.

— Она сама вам рассказала?

— Да. Она решила, что я заслуживаю знать. Я за это ее уважал. Надеялся, что мы в конце концов станем друзьями. Это, как мне кажется, нам удалось.

Друзья. Довольно скромная цель для мужа и жены. Хотя не многие пары их круга достигали таких отношений.

— Моя вторая жена, Шарлотта, не отличалась здоровьем, — сказал Англесси, крепче сжимая ручку лейки. — Последние пятнадцать лет нашего брака я в основном вел жизнь монаха. Другие на моем месте обзавелись бы любовницей, но я этого не сделал. Наверное, это была ошибка.

В старину говорили, что мужчина теряет способность спать с женщиной, когда он перестает с ней спать. Видимо, в этом старом изречении большая доля истины, решил Себастьян.

Англесси начал осторожно поливать корни высаженных в ряд папоротников.

— Я так и не сумел стать настоящим мужем для Гиневры. — Острых высоких скул коснулся легкий румянец, да так и остался. — Она старалась. Мы оба очень старались. Она понимала, как для меня важно получить сына. Но в конце концов стало ясно, что ничего этого не произойдет.

Маркиз помедлил, но затем с усилием продолжил:

— Два года тому назад я предложил ей завести любовника, который мог бы стать отцом наследника, в общем, сделать то, чего не мог сделать я. — Он повернул голову и посмотрел на Себастьяна. — Вы считаете подлостью, что мужчина толкает собственную жену на измену, чтобы лишить наследства родного племянника, отдав состояние чужому ребенку?

— Я знаю Бевана Эллсворта, — просто ответил Себастьян.

— А-а. — Англесси перешел к полке с орхидеями. — Насколько я помню, это был единственный раз, когда Гиневра по-настоящему разозлилась на меня. Я слишком многого попросил у нее — ни один мужчина не должен обращаться с подобной просьбой к жене. Она заставила меня почувствовать себя так, будто я попросил ее пойти на панель, что, по сути, наверное, так и было. А потом, прошлой зимой… — Он умолк, глядя на пышные кущи экзотических папоротников, жасминов, гардений и нежных китайских роз. Маркиз попытался продолжить: — Прошлой зимой она пришла ко мне и сказала…

— Сказала, что согласна? — подсказал Себастьян, когда стало очевидно, что старик не в силах договорить.

— Да, — едва слышно прошептал он.

Себастьян, стоя в центре теплицы, дышал горячим, насыщенным запахами воздухом. Из дальнего угла доносилось журчание фонтана, стекавшего в маленький пруд с золотыми рыбками. Рядом канарейка в клетке наполняла утро песней, которая должна была звучать весело, но вместо того в ней слышались скорбь и отчаяние.

— Как звали ее любовника?

Англесси вылил последнюю воду из лейки да так и остался стоять, уставившись на влажную темную землю перед собой.

— Я решил не спрашивать. Не хотел знать.

— А это не мог быть тот, кого она любила еще до замужества?

Он помолчал немного. Очевидно, эта мысль никогда не приходила ему в голову.

— Возможно. Но честно, не знаю.

Себастьян прикинул, что в прошлую зиму шевалье должен был закончить учебу в Оксфорде. А что, если двое бывших возлюбленных снова встретились в Лондоне и решили вступить в связь? Завязать те отношения, на которые ее муж уже дал согласие?

— Вам известно, где они обычно встречались? — спросил Себастьян.

— Нет. Разумеется, нет. — Англесси выдержал паузу. — Вы полагаете, этот человек… тот, которого Гиневра взяла себе в любовники… и есть убийца?

— Вполне вероятно. Как вы думаете, был ли у вашей жены повод отправиться на Гилтспер-стрит в Смитфилд?

— Смитфилд? Боже милостивый, нет. А почему вы спрашиваете?

Себастьян посмотрел старику прямо в глаза.

— Она ездила туда в наемном экипаже в тот день, когда была убита.

Себастьян увидел, что маркиз не кривил душой, он действительно не знал, что его жена ездила в Смитфилд. Тогда Девлин сменил тактику.

— Ваша жена интересовалась делами правительства?

— Гин? — старик едва заметно улыбнулся. — Вряд ли. Гин проявляла живой интерес к многим вещам, но только не к правительству. Она считала, что одна марионетка в короне не отличается от другой, зато следует опасаться лизоблюдов и воров, которыми они себя окружают. — Он улыбнулся чуть шире, глядя на лицо Себастьяна. — Вас это удивляет?

Себастьян покачал головой, хотя, по правде говоря, он был удивлен, но не столько самим высказыванием, сколько тем, кому оно принадлежало. Весьма нетипичная точка зрения для женщины, получившей изысканное воспитание и занимавшей привилегированное положение дочери графа, а затем жены маркиза. Также неожиданным для Себастьяна явилось то, что маркиз сам находил мнение жены забавным, даже милым. Подобная ересь вызвала бы у Гендона апоплексический удар.

— А что насчет вашего племянника, Бевина Эллсворта? Каковы его политические убеждения?

— Я бы очень удивился, если бы Беван хотя бы раз в жизни подумал о политике. Его ум занят гораздо более весомыми проблемами, главными из которых являются женщины, пари и покрой камзола. А что?

Себастьян подошел к маркизу. Тот все еще держал в руках пустую лейку.

— Что вы можете мне сказать об этом ожерелье?

Англесси перевел взгляд на серебряную подвеску с голубым камнем, лежавшую на ладони Себастьяна.

— Ничего, — ответил Англесси, наморщив испещренный старческими пигментными пятнами лоб, словно перемена темы его смутила. — А в чем дело? Откуда оно взялось?

— Оно было на вашей жене, когда та умерла. Вам известно, как ожерелье попало к маркизе?

Смущение уступило место легкому удивлению. Полный неведения взгляд был вполне убедителен.

— Нет. Понятия не имею. Я никогда прежде его не видел.

Себастьян прошелся пешком по улицам Лондона, прошагав из центра до Эджвэр-роуд и дальше, где аккуратные городские домики и мощеные улочки сменились многочисленными строительными площадками, а затем зелеными полями и огородами Паддингтона.

Хоть это и казалось невероятным, но он до сих пор не нашел никого среди знавших Гиневру Англесси, кто бы признал, что видел трискелион раньше. Мало того, если верить камеристке, Тэсс Бишоп, то в день своей гибели маркиза выбрала платье с воротником, что совершенно исключало какие-либо украшения на шее. Очевидно, ожерелье, как и атласное платье, было надето на Гиневру уже после смерти. Но зачем? И кто это сделал?

Хотя Себастьян считал это маловероятным, но все же предположил, что Чарльз, лорд Джарвис, продемонстрировал ему ожерелье просто для того, чтобы подключить к расследованию. Тем не менее даже если это было так, все еще оставался один вопрос: каким образом ожерелье, которому следовало бы покоиться на дне Ла-Манша, неожиданным образом вновь обнаружилось?

Объяснение, предложенное Гендоном, что украшение продал какой-нибудь крестьянин, нашедший тело графини, прибитое к далекому берегу, звучало правдоподобно. Но Себастьян не мог отмахнуться от другой, более вероятной версии, что Софи Гендон не погибла на той давней морской прогулке, а просто уплыла, оставив мужа, замужнюю дочь и одиннадцатилетнего сынишку оплакивать ее.

Себастьян устремил взгляд через луг, покрытый дымкой тумана, к ряду вязов, выстроившихся вдоль ручья. Еще ребенком он почти не питал иллюзий насчет родительского брака. Так уж было заведено в их кругу: мужья занимались делами парламента и своими клубами, тогда как жены были предоставлены сами себе и развлекались кто как мог. В воспоминаниях Себастьяна Софи Гендон была словно золотым лучиком, который появлялся ненадолго, источая нежность и любовь, а ее веселый смех до сих пор звучал у него в ушах все эти годы. В то же время его школьные дни были отмечены многочисленными кулачными потасовками, когда он защищал честь матери. Ибо в обществе, в котором неверность была самым заурядным делом, графиня Гендон славилась особой неразборчивостью.

С ближайшего поля взлетела ворона и хрипло закаркала, хлопая темными крыльями. Себастьян остановился, a потом свернул на Нью-роуд. Он никогда не считал свою мать несчастной, хотя теперь, оглядываясь в прошлое, он понял, что, скорее всего, именно отсутствие счастья не давало ей покоя, отчего ее улыбка была чаще всего грустна. Но неужели она так страдала, что взяла и просто уплыла в море, оставив всех их? Оставив его?

Виконт помнил боль потери, которую пережил в то лето. Он не поверил, когда ему сказали, какой трагедией закончилась прогулка графини. Он помнил, как проводил бесконечные часы под палящим солнцем, стоя на скале и глядя в море. День за днем он нес там вахту, до боли в глазах вглядываясь в освещенный солнцем горизонт, не появится ли парус. Но тот так и не появился. И теперь, предположив, что все это было ложью, Себастьян испытал всплеск горькой ярости и глубокую, непроходящую боль.

ГЛАВА 32

У графа Гендона и графини Софи родилось четверо детей, но в живых осталось только двое: младший и единственный сын и наследник, Себастьян, и старший ребенок, дочь Аманда.

Когда родился Себастьян, Аманде пошел двенадцатый год. В детских воспоминаниях виконта она сохранились как замкнутое, мрачное существо, вечно придиравшееся к нему и даже проявлявшее легкую враждебность. Аманда выросла в высокую надменную женщину, которая бесконечно кичилась благородным происхождением и не переставала злиться на суровую реальность древней традиции, по которой все титулы, поместья и богатства переходили к ее никчемному младшему брату.

В восемнадцать лет она вышла замуж за Мартина, лорда Уилкокса, человека степенного, респектабельного из родовитого и богатого семейства. Теперь она была вдовой, вполне обеспеченной по условиям брачного контракта, а также полностью управлявшей состояниями детей. Но обстоятельства смерти ее мужа в феврале прошлого года оставались туманными и лишь только усугубляли неприязнь между братом и сестрой.

В тот день он нашел Аманду в огороженном скверике перед ее домом: она прогуливалась по тропинкам, обсаженным самшитом. Вдова по-прежнему носила глубокий траур, который ее, безусловно, тяготил, как тяготили изоляция и безделье, только она виду не подавала. Аманда обернулась, услышав шаги. В свои сорок с хвостиком она сохранила стройность и элегантную осанку, унаследованную от матери. От отца ей достались грубоватые черты лица. При виде Себастьяна она прищурила свои голубые, как у всех Сен-Сиров, глазки.

— А-а. Дорогой братец. Чему я обязана этому неожиданному… — Она выдержала достаточно длинную паузу, превратившую следующее слово в ложь, — удовольствию?

Себастьян улыбнулся.

— Дорогая Аманда. Не согласишься ли ты пройтись со мной немного?

Она помедлила в нерешительности, но потом все-таки кивнула.

— Так и быть. У тебя ко мне дело?

Они направились к статуе в центре сквера.

— Я хотел задать тебе один вопрос. Как ты думаешь, возможно ли, что наша мать не погибла во время морской прогулки тем летом? Не был ли тот несчастный случай простой мистификацией, обманом?

Аманда продолжала молча идти несколько минут, и он уже подумал, что ему не дождаться ответа. Наконец она произнесла:

— Почему ты спрашиваешь?

Он внимательно посмотрел на ее напряженное лицо.

— У меня есть на то причины. Насколько я помню, никаких обломков лодки тогда не нашли, правда?

Она неожиданно улыбнулась.

— Что ты хочешь сказать? Что Гендон расправился с ней, а потом устроил несчастный случай на воде, чтобы замести следы?

— Нет. Я предполагаю, что Софи Гендон была невероятно несчастна в своем браке и что в нашем обществе другого способа избавиться от него у нее не было, как только разыграть собственную смерть.

Аманда повернулась и посмотрела ему в глаза.

— Значит, ты думаешь, будто она сбежала?

Он искал в ее лице хоть какой-то проблеск чувств, но гак ничего и не увидел.

— Могла она так поступить?

— Почему ты меня спрашиваешь? В то лето меня вообще не было в Брайтоне, забыл? К тому времени я уже вышла замуж, воспитывала собственных детей.

— Ты ведь ее дочь.

Она подняла взгляд на покрытую лишайником статую какого-то древнего короля из Тюдоров.

— А с Гендоном ты уже обсуждал этот вопрос?

— Да. Вероятно, он сам не знает правды.

— Всю правду никто не знает, дорогой братец, — сказала она, подбирая черные юбки. — А теперь тебе придется меня простить. Ко мне должна прийти леди Джерси. — И она торжественно удалилась с высоко поднятой головой и вымученной улыбкой на губах.

Оставшись один в саду Сен-Джеймсской площади, Себастьян принялся разглядывать, как молодая гувернантка вывела из роскошного особняка хохочущих подопечных, а потом они все вместе перешли через улицу. Он медленно обвел взглядом внушительные дома вокруг. Сколько женщин, подумал он, тихо страдают за этими великолепными фасадами? Какие истории скрывают эти мраморные и кирпичные стены, сколько разочарований и сердечной боли, страха и отчаяния?

Он задумчиво вынул из кармана трискелион и, перевернув, в который раз вгляделся в переплетенные инициалы еще одних несчастных возлюбленных «А. К.» и «Д. С.» Аддина Кадел и Джеймс Стюарт. Себастьян не знал, было ли старинное валлийское украшение, некогда принадлежавшее Софи Гендон, ключом к разгадке убийства Гиневры Англесси или просто отвлекающим фактором. Зачем Гиневра покинула величественный четырехэтажный особняк на Маунт-стрит, приказав кучеру наемного экипажа ехать в Смитфилд, после чего через восемь часов ее нашли мертвой в объятиях регента, да еще в Брайтоне? Кто-то за эти несколько часов отравил ее, переодел из простого прогулочного платья в зеленое вечернее, сшитое на женщину меньше ростом, и воспользовался трупом в сложной интриге, чтобы еще больше дискредитировать и без того непопулярного принца. Но зачем? Зачем?

Где-то среди полуправд и тонких нюансов того, что удалось узнать Себастьяну о жизни Гиневры, скрывалось объяснение ее смерти. И по какой-то не ясной ему самому причине он все время возвращался к детству Гиневры, мысленно представляя убитую горем, перепуганную девчушку, совсем одинокую после ранней смерти матери. Юная Гиневра не знала любви ни родного отца, ни старшей сестры, а гувернантка позволяла девочке носиться по окрестностям и пользоваться той свободой, которая обычно предоставляется лишь представителям мужского пола ее сословия.

Так и вышло, что скалы над диким валлийским побережьем стали для нее приютом, а открытые поля и леса отцовского поместья превратились в классную комнату. В каком-то смысле ей даже повезло. Детский опыт лишь упрочил врожденную независимость и жизнестойкость, а ту любовь, которой она лишилась дома, она вскоре обрела в старинных стенах замка Одли. Вначале у леди Одли, которая сама недавно понесла утрату, а затем и у ее сына, шевалье де Вардана, юноши с не менее трагичной судьбой, чем у Гиневры.

Что произошло бы, если бы для старого графа Ателстона собственная жадность и амбиции не были бы более важны, чем счастье дочери? Себастьян на миг представил себе женщину, которую в последний раз видел в Желтом кабинете в Брайтоне, только он вообразил, будто она жива: золотистые лучи валлийского солнца согревают ей лицо, пока она играет с детьми на холме, где дует ветер и открывается вид на пенистое море. Что, если?..

Бесполезные, хоть и привлекательные рассуждения, и Себастьян от них отказался.

Глядя, как гувернантка бежит за своими непослушными подопечными, Себастьян невольно вспомнил, что сказала Гиневра умиравшей от голода отчаявшейся женщине, которую сделала своей камеристкой. «Если нам выпадает в жизни трудный путь, то мы должны бороться и найти способ, как добиться своего, несмотря на невзгоды».

Столкнувшись с таким упорным неприятием со стороны родных, другая женщина на ее месте просто бы подчинилась желаниям своих сторожей и прожила бесцветную, несчастливую жизнь в смирении и согласии. Но только не Гиневра. Не имея другого выбора, она все-таки приехала в Лондон, но приехала, преисполненная решимости самой устроить свою жизнь так, как ей надо.

Она выбрала себе в мужья маркиза Англесси, мужчину не только богатого и доброго, но и достаточно старого, чтобы прожить недолго. Став состоятельной вдовой, Гиневра обрела бы свободу и могла бы выйти замуж за своего избранника. Такова ли была ее истинная цель? Только все вышло иначе — из двоих супругов молодая красавица жена умерла раньше старого маркиза.

Если бы убийство было обставлено так, чтобы тень подозрения пала на Бевана Эллсворта или неизвестного возлюбленного леди Англесси, то Себастьян поверил бы в виновность маркиза. Не в первый раз старого, бессильного мужа довела до убийства новость, что его красивая молодая жена дарит свою любовь молодому мужчине. Но убийца Гиневры Англесси и не думал бросать тень на Бевана Эллсворта. Его целью стал принц-регент. Почему?

Покидая сквер, Себастьян крепко сжимал в кулаке голубой камень, ожерелье-талисман, который одна валлийская колдунья подарила своему возлюбленному, беглому принцу Стюарту, а он, в свою очередь, подарил украшение своей внебрачной дочери в день ее свадьбы. Потом история становилась неясной вплоть до того дня, теперь уже тридцатилетней давности, когда сморщенная старая карга где-то на диком берегу Северного Уэльса сунула подвеску в руку молодой графине Гендон.

Если и существовала связь между этими двумя женщинами, решил Себастьян, то ее следовало искать где-то там, среди зеленых туманных гор Северного Уэльса.

ГЛАВА 33

Бесконечные официальные визиты, которые ежедневно делали члены высшего общества, проживавшие в Лондоне, почему-то назывались утренними. Но правда состояла в том, что ни один господин или дама, претендующие хотя бы на какое-то воспитание, даже в мыслях не могли себе представить, чтобы появиться на чужом крыльце раньше трех часов дня, если только речь не шла о самых близких друзьях.

Поэтому Себастьян следующие несколько часов провел в заведении Джексона, разгоняя боль в онемевших мускулах. В дом сестры Гиневры, Морганы, леди Куинлан, он явился лишь в половине четвертого. После плохо скрытой враждебности, с какой его встретили во время подъема на воздушном шаре, он ожидал услышать от слуги, что хозяйки нет дома. Однако вместо этого его проводили наверх в гостиную, где он нашел леди Куинлан, занятую разговором с еще одним визитером, молодой женщиной, представленной ему как леди Портланд. Это была жена министра внутренних дел и сводная сестра шевалье де Вардана, детской любви Гиневры.

Леди Портланд многое унаследовала от матери, Изольды, особенно невероятную миниатюрность и хрупкость. Только цвет ее волос был другой, не огненно-рыжий, а светло-пепельный. А еще она была очень молода, самое большее — лет двадцати. Родилась она у леди Одли от второго брака, а потому была моложе не только Вардана, но и Гиневры.

— Лорд Девлин, — сказала Клэр Портланд, протягивая руку и глядя на него с тем нескрываемым интересом, к которому многие представительницы ее пола прибегали, чтобы затеять флирт. — Я слышала о вас очень много хорошего.

Взяв ее тонкую изящную ручку, Себастьян невольно подумал, что Клэр Портланд, как и ее мать, слишком мала для хозяйки того зеленого атласного платья, которое стало для Гиневры посмертным саваном.

— Портланд рассказал мне, что вы согласились помочь докопаться до правды о том, что случилось с бедняжкой Гиневрой, — прощебетала Клэр. — Как это галантно с вашей стороны.

Себастьян, расправив полы сюртука, уселся на ближайший диван.

— Я что-то не припомню, — сказал он, обращаясь к леди Портланд, — вы были на музыкальном вечере у принца в прошлую среду?

Она слегка дернула плечиком.

— Слава богу, нет. У меня разболелась голова, и я решила никуда не выходить.

— Но вы были в Брайтоне.

— О да. — Она наклонилась вперед, словно собиралась сообщить какую-то тайну. — Лично я нахожу этот город ужасно скучным. Но теперь, когда Принни провозглашен регентом, я боюсь, что мы все обречены следовать за ним туда каждое лето.

Снова откинувшись назад, она пригвоздила его острым взглядом и сказала:

— Это правда, что говорит Портланд? Простой народ действительно думает, будто принц убил бедняжку Гин?

Себастьян бросил взгляд на притихшую возле холодного камина Моргану.

— Мой жизненный опыт говорит, что большинство людей верят в то, во что их заставляют верить, — сказал он.

Лицо у леди Куинлан оставалось непроницаемым, а Клэр Портланд недоуменно склонила головку набок, словно не знала, как это понять. Глядя в ее ясные васильково-голубые глаза, Себастьян вдруг спросил самого себя, насколько откровенен лорд Портланд со своей хорошенькой молодой женой. Она производила впечатление невинности и веселости, бесхитростного легкомыслия и беспомощности, что большинство мужчин находят привлекательным. Но Себастьян знал, что именно этого эффекта и добиваются многие особы женского пола — сознательно обманчивая наружность, за которой скрывается острый и расчетливый ум. Клэр Портланд была в первую очередь дочерью леди Одли. А эту даму никто не рискнул бы назвать глупенькой или беспомощной.

Хорошенькая молодая жена лорда Портланда пробыла еще несколько минут, после чего поднялась, как требовали приличия, и ушла. Тем не менее, когда она прощалась, Себастьян заметил, что, несмотря на всю ее милую экспансивность, они с хозяйкой дома украдкой переглянулись. Этот взгляд говорил о намерении позже обсудить с глазу на глаз визит Себастьяна, а также намекал на существование давнишней тесной дружбы. Виконт никак не ожидал, что некрасивая, весьма серьезная Моргана дружила с этой легкомысленной особой, ровесницей, если не моложе, убитой маркизы, с которой, по словам Морганы, у нее не было почти ничего общего.

— Зачем вы этим занимаетесь? — спросила Моргана, вперив в Себастьяна задумчивый взгляд, как только лакей проводил гостью. — Во всяком случае, не из любви к принцу-регенту, что бы там ни думала Клэр.

Себастьян в притворном изумлении поднял брови.

— Леди Портланд в самом деле так думает?

Хозяйка дома слегка изменилась в лице, но Себастьян не понял почему. Она откинулась на стуле и разгладила юбку на коленях.

— Вы, очевидно, пришли для того, чтобы спросить меня о чем-то. О чем же?

У великосветской дамы не спросишь прямо, как звали любовника ее сестры. Себастьян начал издалека.

— Как, по-вашему, маркиза была счастлива в браке?

Ее глаза понимающе сверкнули.

— Осторожничаете, да? На самом деле вы хотели спросить, был ли у Гиневры любовник и как его звали. Ответ на первый вопрос — возможно. Но на второй вопрос я должна, к сожалению, ответить, что не знаю. Она не стала бы доверять мне его имя. Как я уже вам говорила, мы с Гиневрой не были настолько близки, чтобы откровенничать.

— Тем не менее вы знали о ее детской привязанности к Вардану.

— Ну, это секретом не назовешь. Если Гиневра изменяла мужу, то даже у нее хватило бы ума проявлять осторожность.

— А кому она могла довериться? Была у нее близкая подруга?

— Если и была, то я о ней не знаю. Она всегда держалась особняком, наша Гиневра.

К своей досаде, он услышал, как внизу застучал дверной молоток, провозглашая прибытие очередного визитера, явившегося выразить свои соболезнования леди Куинлан в связи со смертью ее сестры.

— У маркизы было ожерелье, — сказал Себастьян, — серебряный трискелион на диске из голубого камня. Вам чего-нибудь о нем известно? Это старинное украшение, сделанное задолго до семнадцатого века.

Леди Куинлан покачала головой, лицо ее оставалось бесстрастным. То ли она действительно ничего не знала об ожерелье, то ли умела прятать свои мысли и чувства лучше, чем он предполагал.

— Нет. В детстве у нее была нитка жемчуга и пара небольших брошек, некогда принадлежавших ее матери, но больше ничего, насколько я знаю. Вы говорите, оно из серебра? Было бы странно, если бы ей подарил его Англесси. Если только речь не идет о фамильном украшении, разумеется. — Ее губ коснулась легкая улыбка. — Хотя и этом случае вы бы не стали задавать мне этот вопрос.

Новые визитеры уже были на лестнице. До Себастьяна доносилась тяжеловесная поступь матроны и легкие шаги женщины помоложе, вероятно, ее дочери.

— Вы случайно не знаете, что заставило вашу сестру поехать в Смитфилд на прошлой неделе? — спросил Себастьян, собираясь уходить.

— Смитфилд? — Она поднялась вместе с гостем. — Боже, какая дыра. Нет, не знаю.

Стоя рядом, Себастьян вновь обратил внимание на необычайную рослость Морганы Куинлан, которую она, как и ее сестра Гиневра, унаследовала от отца. Возможно даже, Моргана была выше — во всяком случае, крупнее — своей сестры.

Она никак не могла оказаться хозяйкой зеленого атласного вечернего платья, как и Клэр Портланд.

Зеленое атласное платье все никак не шло у него из головы, и это его мучило.

Вернувшись к себе домой на Брук-стрит, Себастьян решил отвезти платье к Кэт и послушать, что она сможет о нем рассказать.

— Велите Тому запрячь двуколку, — бросил Себастьян, отдавая своему дворецкому Моури шляпу и трость.

— Простите, милорд, — ответил Моури, — но юный Том еще не вернулся.

Себастьян нахмурился. Солнце уже стояло низко над горизонтом, а ведь он предупреждал мальчишку не задерживаться в Смитфилде после сумерек. Виконт направился к лестнице.

— Тогда пусть двуколкой займется Джайлз.

Моури отвесил величественный поклон и удалился.

Через полчаса, переодевшись в вечерний наряд и усадив конюха Джайлза позади себя, Себастьян спрятал коричневый сверток с зеленым атласным платьем под сиденье кучера и направил гнедых к Ковент-Гардену. Заходящее солнце разукрасило небо длинными оранжевыми и ярко-розовыми полосами. Движение на улицах было интенсивным. Среди громоздких фургонов угольщиков и торговцев протискивались элегантные ландо и коляски великосветских бездельников, направлявшихся кто в оперу, кто в театр, кто в карточные клубы, кто на званые обеды и суаре, которыми они заполняли свои вечера. Попадались на улицах и одинокие всадники: модные щеголи и кожаных бриджах и сапогах с высокими белыми голенищами, чистокровные скакуны подними вышагивали гордо и красиво; деревенские помещики в старомодных сюртуках на крепких лошадках, годных в хозяйстве… и один всадник в коричневом пальто на неприметной серой лошадке, который держался на расстоянии, но не упускал из виду Себастьяна, даже когда модные районы остались позади и двуколка виконта выехала на Сен-Мартинз.

Миновав поворот, который вывел бы его на Кинг-стрит, а оттуда к Ковент-Гардену, Себастьян продолжал ехать на юг, к реке. Лошадь, разумеется, была другая: серая вместо более заметной гнедой. Но всадник был тот же. Себастьян сразу узнал его по осанке, манере сидеть в седле. Это был его преследователь из Саут-Даунс.

Насторожившись, Себастьян свернул налево, на Чандос-стрит. Всадник в коричневом пальто не отставал, следуя на разумном расстоянии.

Впереди улица несимметрично расходилась на две, образуя развилку на углу старого кирпичного дома, где на первом этаже располагалась аптека, о чем свидетельствовала облупившаяся вывеска, маленькие окошки дома с приходом ночи уже были закрыты ставнями. Почти весь транспорт здесь сворачивал налево, направляясь к Бедфорд-стрит; Себастьян направил гнедых в узкий проход направо, затем, проехав немного, свернул еще раз направо и оказался на очень узкой улочке, которая вела к реке.

Здесь стоял тяжелый сырой запах старости. По обе стороны мостовой поднимались высокие неровные стены, отрезая последний тусклый свет умирающего дня. Большинство лавок тоже успели закрыться, некоторые были заколочены досками, вдоль старой булыжной мостовой, почти невидимой под толстым слоем грязи, пролегали пустынные узкие тротуары.

— Вот, держи, — сказал Себастьян, передавая поводья кучеру. — Поезжай дальше. Подождешь меня у театра.

Джайлз ошалело перелез через сиденье.

— Милорд?

— Ты слышал, что я сказал.

Уцепившись одной рукой за высокую железную спинку, Себастьян легко спрыгнул на булыжники, чем сразу заинтересовал нескольких редких прохожих. Не обращая на них внимания, он метнулся за угол к скобяной лавке. Рядом возвышалась гора металлического лома и старых деревянных обломков, которая полностью перегородила тротуар и даже часть мостовой. Себастьян с трудом взобрался на самую верхушку, искусно балансируя на скрипящих незакрепленных досках.

С улицы доносился шум легкого фаэтона вперемежку с тяжелым грохотом фургонных колес и ровным цоканьем копыт лошади под одиноким всадником. Бросив быстрый взгляд в конец улицы, Себастьян очень ясно разглядел свою двуколку, силуэт кучера в голубой ливрее на фоне старых кирпичных тюдоровских построек. Но для большинства людей двуколка представляла собой темное пятно, в сгущавшихся сумерках никто бы не смог разглядеть, сколько человек в ней едет.

Топот копыт звучал все громче. Себастьян переключил внимание на угол. Мимо прошла старуха, согнувшись в три погибели под тюком каких-то тряпок.

Себастьян присел, стараясь быть незаметным.

Когда всадник в коричневом пальто появился из-за угла, из-под прогнившей доски, на которой стоял Себастьян, выползла крыса, поводя носом и сверкая в темноте глазками-бусинками. Горящий факел на стене противоположного здания осветил мужчину в низко надвинутом на лоб цилиндре. Всадник, прищурившись, вглядывался в конец улицы, где ехала двуколка. Себастьян разглядел крупный нос и широкие бакенбарды на гладко выбритом лице, которое было ему совершенно незнакомо.

Крыса испуганно заверещала и бросилась наутек как раз в ту секунду, когда Себастьян прыгнул.

ГЛАВА 34

Вздрогнув от крысиного визга, всадник резко обернулся. Глаза его расширились от ужаса, правая рука инстинктивно дернулась вверх, чтобы прикрыть лицо от нападавшего.

Силы удара хватило, чтобы выбить всадника из седла. Однако то, что он успел защититься, нарушило планы Себастьяна: вместо того чтобы свалить незнакомца и самому упасть сверху, Себастьян был отброшен назад. Падая, он ощутил, как по его ребрам прошелся край сломанной доски.

Серая лошадь заржала от испуга и встала на дыбы, размахивая копытами. Себастьян кое-как поднялся, увернувшись от копыт. Незнакомец в коричневом пальто тоже успел прийти в себя и, скользя по грязи, метнулся за угол.

Себастьян помчался за ним по улице, на которой находились лавки ремесленников и мелких торговцев, запиравших свои заведения на ночь. Он обогнул подмастерье портного, который обернулся, так и не закрыв зеленые ставни, и лишь разинул рот от удивления, когда Себастьян пробежал мимо.

Впереди зиял проход в переулок. Незнакомец в коричневом пальто забежал туда, Себастьян следовал по пятам. Они оказались в старых конюшнях с высокими покосившимися стенами, подпертыми гнилыми балками, которые торчали во все стороны, создавая опасные преграды для тех, кто о них не знал. Бывшие дворы для прогулок теперь заполнились незаконно построенными лачугами и мрачными сараями. Оборванные ребятишки, игравшие с обручем, радостно заорали, когда мимо них промчались двое взрослых. Один мальчонка лет пяти-шести, с измазанным грязью личиком, побежал было за ними, что-то выкрикивая и смеясь, но вскоре выдохся и отстал.

В первую минуту Себастьяну показалось, что незнакомец сам себя загнал в тупик, но потом перед ними открылся еще один черный проход, и виконт увидел низкий тоннель, образованный вторыми этажами домов, выстроенных вдоль узкой улицы, где вообще не было видно неба.

Бросившись в темную глубину, где за каждым острым углом, в каждой утопленной дверной нише мог затаиться человек, Себастьян был вынужден замедлить шаг и прислушаться к топоту и затрудненному дыханию бегущего впереди. Затем проход между домами привел в широкий двор, где прежде, должно быть, тренировали лошадей. Первые этажи здесь занимали полуразрушенные мастерские, а вторые — меблированные комнаты, в окнах которых сушили рваное белье, и несло из них жареным луком и горящим кизяком.

Перепрыгнув через лужу, не просохшую после вчерашнего дождя, Себастьян продолжал бежать. Две женщины, снимавшие белье, остановились и уставились на них; старик, набивавший глиняную трубку, что-то прокричал вслед. Себастьян преследовал незнакомца, миновавшего арку и оказавшегося в узком проулке между двумя кирпичными зданиями. Тут впереди забрезжили тусклые огоньки уличных фонарей, и проулок вывел бегущих на широкую людную улицу; Себастьян догадался, что это Стрэнд.

Незнакомец уже едва дышал и спотыкался, пробегая между наемным экипажем и громоздким старым ландо с выцветшим гербом на дверце. Двое на противоположном тротуаре в красных жилетах и синих сюртуках, выдававших в них полицейских с Боу-стрит, повернули головы и закричали.

Незнакомец в коричневом пальто обернулся, ловя ртом воздух, и вытаращил глаза. Покинув людную освещенную улицу, он метнулся за ближайший угол и направил свои шаги к реке.

Недавно построенные улицы шли прямо, без закоулков, так что шанс угодить в ловушку уменьшился. Чувствуя, что легкие вот-вот лопнут, еле переводя дух, Себастьян заставлял себя бежать дальше. Они оказались в центре открытой площади Хангерфорд-Маркет, когда Себастьян наконец догнал незнакомца.

Протянув руку, виконт схватил убегавшего за плечо и развернул к себе. Они вместе повалились на землю, потеряв равновесие: мужчина отпрянул, а Себастьян практически наступил на него, оттого что ноги запутались в плаще, потом оба растянулись на мостовой.

Незнакомец в коричневом пальто так тяжело рухнул на спину, что даже перестал дышать.

— Ты кто? — взревел Себастьян.

Незнакомец дернулся разок, но тут же затих, запыхтел, лицо его стало пепельно-серым от боли.

— Будь ты проклят. — Себастьян рванул его вверх за лацкан пальто и сразу ударом вновь пригвоздил к земле. — Кто тебя натравил на меня?

На плечо Себастьяна опустилась тяжелая рука и рывком подняла.

— Тихо-тихо, парни, — прозвучал грубый голос — Что тут у вас случилось?

ГЛАВА 35

Себастьян, оторванный от незнакомца в коричневом пальто, уставился в широкую, обрамленную бакенбардами физиономию одного из патрульных с Боу-стрит.

Себастьян тряхнул головой, чтобы смахнуть пот с глаз.

— Будь оно все проклято.

— Ну-ка, потише, — прикрикнул второй патрульный, вцепившись в другую руку Себастьяна.

Откатившись назад, противник виконта кое-как поднялся с земли и бросился наутек.

— Тупицы, сукины дети, — выругался Себастьян, отводя руку назад, чтобы изо всей силы всадить локоть в обтянутое красным жилетом толстое пузо того, кто первый его схватил.

Тихо охнув, сыщик согнулся пополам, зажав руками живот, и выпустил Себастьяна.

— Эй, ты, — начал его напарник, но в ту же секунду получил удар кулаком в лицо, позволивший Себастьяну высвободить и левую руку.

К этому времени незнакомец в коричневом пальто успел добежать до конца площади. Себастьян ринулся за ним, тишину ночи пронзили трели свистков полицейских с Боу-стрит.

Впереди показался широкий открытый берег Темзы, огороженный низенькой стеной. Промчавшись по широкой, мощенной камнем площадке, незнакомец в коричневом пальто вскочил на ограждение, предполагая, видимо, избежать транспорта, забившего улицу, и добраться до спуска к реке прямо по парапету.

Но парапет был старый, а потому раскрошился от ветра и сырости. Человек покачнулся на непрочном камне, замахал руками, стараясь удержать равновесие, а потом отрывисто вскрикнул и полетел вниз.

Раздался звук глухого удара. Все стихло, кроме настойчивых полицейских свистков и плеска воды у края берега.

Себастьян оперся руками о стену и глянул вниз, глотая ртом воздух. На камнях, широко раскинув руки, вытянулся на спине человек, уставившись в никуда невидящими глазами.

— Будь оно все проклято, — пробормотал Себастьян и, оторвавшись от парапета, провел грязным рукавом по измокшему лбу.

— Если вашей единственной целью было выяснить, кто он такой, — говорил сэр Генри Лавджой, рассматривая лежавшее у ног тело, — тогда зачем вы его убили?

— Я не убивал, — буркнул Себастьян. — Он упал.

— Да, конечно. — Осторожно ступая по мокрым камням, Лавджой опустился перед неподвижным телом и уставился в мертвое лицо, в свете луны казавшееся совершено пепельным. — Вы знаете, кто это?

— Нет. А вы?

Маленький судья покачал головой.

— Есть версии, почему он за вами следил?

— Я надеялся, что вы сможете помочь мне выяснить это.

Лавджой с досадой взглянул на него и поднялся.

— Вы уже видели утренние газеты?

— Нет. А что?

Судья хоть и не дотрагивался до трупа, но вынул из кармана носовой платок и тщательно вытер руки.

— Незадолго до рассвета парковая шлюха обнаружила в Сен-Джеймс-парке труп.

Ветер поднял зыбь, волны заплескались о камни у самых ног. В воздухе стоял густой запах реки и грязи, к которому примешивалось неистребимое зловоние сточных вод. Себастьян смотрел, как по темной реке скользит утлый ялик. В городе, где было полно куртизанок и проституток, парковые шлюхи занимали самую низшую ступень; это были жалкие создания, настолько изуродованные болезнями, что могли охотиться за клиентами только в темноте, обычно выбирая для этой цели какой-нибудь из городских парков.

— И что здесь необычного? — удивился Себастьян.

— Необычно то, что жертву, о которой идет речь, забили, как скот. — Лавджой убрал платок в карман. При свете луны его лицо казалось почти таким же мертвенно-бледным, как и у трупа, который лежал на земле. — Буквально. Разделали, как мясную тушу.

— Кто это был? Вы знаете?

Лавджой кивнул констеблям, чтобы те унесли труп, и снова повернулся к собеседнику.

— В том-то и беда. Им оказался старший сын сэра Хамфри Кармайкла. Молодой человек двадцати пяти лет.

Сэр Хамфри Кармайкл был одним из богатейших людей города. Родившись в семье ткача, он сам всего достиг, и теперь не нашлось бы той отрасли, за которую он не брался, — в мануфактуре и в банковском деле, в разработке шахт и в перевозках — везде была его рука. Пока не поймают убийцу его сына, городские констебли и судьи ничем другим заниматься не будут.

— Кстати, один из моих людей с Боу-стрит собирается выдвинуть против вас обвинение, — сообщил Лавджой, поднимаясь по ступеням лестницы. — Вы сломали ему нос.

— Он порвал мой сюртук.

Лавджой обернулся и окинул взглядом великолепно сшитый сюртук из тонкого сукна, превращенный в грязные рваные лохмотья. Обычно строгий судья улыбнулся краем рта.

— Я передам ему ваши слова.

ГЛАВА 36

— Что с тобой случилось на этот раз? — спросила Кэт, встретившись взглядом с Себастьяном в зеркале гримерки.

Несколько минут назад закончился второй акт, и занавес опустился, театр за кулисами огласился криками, смехом и топотом ног бегущих по коридору людей.

Себастьян бросил на кушетку бумажный сверток с зеленым атласным платьем и утер тыльной стороной ладони расцарапанную щеку, по которой струилась кровь.

— Я ехал к тебе, чтобы ты рассказала мне что-нибудь об этом вечернем платье, но по дороге решил остановиться и устроить небольшую потасовку в грязи.

Она бросила на него взгляд, в котором угадывались и забота, и раздражение, и насмешка, но главное — тщательная сдержанность. Сняв с головы золоченую диадему Клеопатры, она оттолкнула стул и принялась разворачивать пакет. Атлас переливчато засверкал в золотистом свете лампы.

— Изумительная работа, — сказала она, поднося платье к свету. — Модное, но в меру, без излишеств. Похоже, его сшили для жены какого-нибудь аристократа. Скорее всего, она не дебютантка, но все еще молода.

Кэт перевела взгляд на виконта.

— Неужели женщина, доставившая записку для принца, была одета точно в такое же платье?

Себастьян стянул с себя грязный сюртук. Даже гений Седлоу не сумел бы его восстановить.

— Сомневаюсь. Скорее всего, на ней было платье похожего фасона и оттенка. Женщина могла бы заметить разницу, а большинство мужчин — нет. — Себастьян осмотрел ущерб, причиненный жилету. Жилет был испорчен не меньше сюртука. — Кем бы она ни была, она явно приложила руку к смерти маркизы.

— Не обязательно. Я знаю с десяток актрис, способных весьма правдоподобно сыграть великосветскую даму. Убийца мог просто нанять кого-то.

— Может, и так. Но это было бы рискованно.

Кэт вывернула платье наизнанку, исследовала швы.

— Только взгляни на эти крошечные стежки. В городе не много найдется портних, способных добиться такого качества.

Он подошел к ней.

— Как ты думаешь, если мы найдем портниху, она сможет рассказать нам, кто заказал платье?

— Конечно сможет. А вот захочет ли она это сделать пли нет, зависит от того, как к ней подойти.

Себастьян зажал локтем её шею и притянул к себе.

— Ты хочешь сказать, что мой подход может оказаться неловким?

Кэт коснулась полуоткрытыми губами его губ.

— Я хочу сказать, что подобные расспросы приличнее вести женщине.

Усмехнувшись, он запустил обе пятерни в ее волосы и провел подушечками больших пальцев по щекам.

— Что ж, может быть…

Его прервал стук в дверь.

— Цветы для мисс Болейн, — раздался юный голос.

— О господи. Только не это, — сказала Кэт.

Себастьян обвел неспешным взглядом букеты роз, лилий и орхидей, занявших поверхности всех столов и комодов в гримерке, включая пол.

— А у тебя, оказывается, появился новый воздыхатель, — сказал он; Кэт тем временем подошла и рывком открыла дверь.

Николс, мальчишка, служивший на побегушках в театре, улыбнулся до ушей и сунул ей в руки букетик цветов.

— Вот, еще один. Этот господин дал мне целый шиллинг. Если дело так пойдет и дальше, то скоро я открою собственную лавку.

— Так это был другой человек? — спросила Кэт.

Себастьян забрал у нее букет.

— По крайней мере, этот букет не займет полкомнаты. Странное сочетание, не находишь? Одна желтая лилия и девять белых роз. Немыслимая причудливость. Так кто он такой, этот твой поклонник?

Кэт внезапно побледнела.

— Остальные букеты были от графа де Лилля.

— А этот — нет?

Кэт взглянула на карточку, которую успела вынуть из букета.

— Нет.

Он нахмурился.

— Что такое? Что не так? От кого цветы?

— Не знаю. Здесь нет подписи.

Он забрал у нее карточку.

— «И сделал царь серебро и золото в Иерусалиме равноценным простому камню, а кедры, по множеству их, сделал равноценными сикоморам…»[15] — прочитал он вслух и вернул ей записку, рассмеявшись. — Что за кавалер присылает даме букет с цитатой из Библии?

Себастьян ушел, а Кэт еще долго сидела, уставившись на несуразный букет. Одна желтая лилия, девять белых роз. Девятнадцатое. Послезавтра.

Нет, не может быть. Она твердила себе, что это простое совпадение, что цветы наверняка прислал какой-нибудь поклонник. Дрожащей рукой она взяла записку и еще раз прочитала. «И сделал царь серебро и золото…» Она вдыхала сладкий аромат лилии и роз, который обволакивал ее, накрывал с головой, — приторный до тошноты. Кэт скомкала записку и бросила на пол.

В своем сундуке под старыми костюмами и программками она хранила Библию. Цитату нашла не сразу. Из нее воспитывали католичку, а потому ее знания Библии не отличались глубиной, но в конце концов она нашла, что искала.

Она закрыла Библию, крепко сжав черный кожаный переплет. Взгляд ее привлекла скомканная записка на полу.

Прошло столько времени, больше четырех месяцев. Кэт даже успела почти убедить себя, что этот день никогда не настанет. Она даже стала тешить себя иллюзией, что все это останется в прошлом. Бог свидетель, она действительно начала мечтать о том, как построит будущее с человеком, которого любит больше жизни.

Но Ирландия по-прежнему была не свободна. И долгая кровавая война между Англией и Францией все еще не прекращалась. Так что 19 июня, в среду, в час пятнадцать пополудни, преемник Пьерпонта и новый шпион Наполеона в Лондоне будет ждать Кэт Болейн в Ботаническом саду Челси.

ГЛАВА 37

Поздно вечером Себастьян вернулся в свой дом на Брук-стрит, где его встретил дворецкий.

— Юный Том в библиотеке, — сообщил Моури тем самым бесцветным голосом, к которому, видимо, прибегают все старшие слуги, когда говорят о младших. — Он упорствовал в своем желании дождаться вас.

— Хорошо. Спасибо, Моури. Спокойной ночи.

Открывая дверь в библиотеку, Себастьян ожидал увидеть, что Том спит, свернувшись калачиком в кресле. Нее оказалось совсем не так: мальчишка сидел за письменным столом и, подперев подбородок кулачком, читал небольшую книжку при свете нескольких свечей.

Он был так поглощен чтением, что в первую секунду даже не заметил хозяина. Но когда скрипнула дверь, Том, вздрогнув, поднял глаза.

— Милорд! — Он вскочил со стула, лицо его ярко вспыхнуло, а потом побледнело.

Себастьян улыбнулся.

— Что ты читаешь?

— Я… простите меня, милорд.

— Все в порядке, Том. Что за книга?

Мальчишка повесил голову.

— Про Ясона и аргонавтов.

— Хороший выбор. — Себастьян прошел к столику, где стоял графинчик с бренди. — Где ты научился читать?

— Я когда-то ходил в школу, еще до смерти отца.

Себастьян удивленно взглянул на него. Он вдруг понял, что очень мало знает о прошлом мальчика. Ему было известно лишь то, что мать Тома отправили на каторгу, а мальчишка стал промышлять на улицах Лондона.

— Я ждал, что ты вернешься сегодня пораньше, — сказал Себастьян, плеснув себе бренди.

— Да там только все и закрутилось ближе к вечеру. Я подумал, вдруг что узнаю, если задержусь.

— Ну и как, узнал?

Том покачал головой.

— Я проверил все до одной лавки, но никто не признался, что видел даму.

Себастьян прислонился к столу и молча потягивал бренди.

— А одноногий нищий стоял на своем месте возле «Герба Норфолка»?

— Не видел, хотя довольно долго крутился возле таверны. Очень странный тип этот африканец, который там заправляет. Очень странный. Говорят, раньше он был рабом, работал на хлопковой плантации где-то в Америке, а потом убил своего хозяина и сбежал.

— Как его звать? Узнал?

Том кивнул.

— Картер. Калеб Картер. Приехал сюда лет пятнадцать тому назад или еще раньше. Сошелся со вдовой, прежней хозяйкой таверны. У нее была дочка, хорошенькая рыжеволосая девчушка по имени Джорджиана. Но девочка заболела и умерла два года тому назад, а ее мать от горя занемогла и после этого протянула недолго.

— И оставила таверну Картеру?

— Ага. Насколько я понял, все они там повязаны одним делом, если понимаете, куда я клоню.

— Контрабанда? Это меня не удивляет, — сказал Себастьян, припомнив бутылку отличного французского коньяка на столике в общем зале. Оттолкнувшись от стола, он выпрямился. — Тебе, пожалуй, стоит поспать. Завтра снова отправишься туда же.

— Слушаюсь, хозяин, — ответил Том, подавляя зевок.

— Держи, — Себастьян протянул ему книжку. — Разве тебе не хочется дочитать?

Мальчик нерешительно поглядывал то на лицо Себастьяна, то на протянутую руку.

— Ну же, бери, — улыбнулся Себастьян. — Когда дочитаешь — вернешь.

Том повернулся к двери, прижимая к груди книгу, как редкое сокровище.

— Да, и еще одно, Том…

Мальчишка обернулся.

— На этот раз вернись засветло, понял? Я не хочу, чтобы ты рисковал. Мы имеем дело с очень опасными людьми.

— Слушаюсь, хозяин.

Себастьян, по-прежнему слегка улыбаясь, посмотрел с порога, как мальчик стрелой кинулся по коридору. Потом, уже без улыбки, вернулся в библиотеку и налил себе еще бренди.

Утром следующего дня вдовствующая герцогиня Клейборн, лежа в кресле у себя в будуаре, пила шоколад, когда в комнату неспешно вошел Себастьян. Герцогиня тихо застонала.

— Себастьян? О чем только думает Хамфри? Ему было строго-настрого приказано никого не пускать в эту комнату до часу дня.

— Он так и сказал. — Себастьян чмокнул тетушку в щеку. — Я хочу, чтобы ты рассказала мне все, что можешь, о графине Портланд.

Герцогиня села прямее.

— Тебя интересует Клэр Портланд? Боже милостивый, с чего это вдруг?

Себастьян пропустил вопрос мимо ушей.

— Что ты о ней думаешь?

Тетушка Генриетта тихо хмыкнула.

— Хорошенькая мордашка, тут не поспоришь. Но в голове одни глупости, если тебе нужно мое мнение.

— Да, она определенно производит именно такое впечатление. Но внешность бывает обманчива.

— Иногда. Только, боюсь, не в этом случае. — Тетушка пригвоздила его суровым взглядом. — А теперь я не скажу больше ни слова, пока не объяснишь свой интерес к этой даме.

— Оказывается, одно время леди Англесси собиралась выйти за брата Клэр Портланд, шевалье де Вардана.

— Хм. Да, понятно. Чертовски привлекательный юноша этот шевалье. К тому же ничто так не будоражит девичье воображение, как трагическое романтическое прошлое.

— Дорогая тетушка. Ты так говоришь, словно сама питаешь нежные чувства к этому человеку.

Тетушка громко расхохоталась, от чего ее внушительный бюст затрясся.

— У меня не хватает терпения на молодых красавцев романтического склада, ты сам знаешь.

Себастьян улыбнулся.

— Вернемся к леди Портланд. Расскажи мне о ней.

Тетушка Генриетта устроилась поудобнее.

— Боюсь, тут особенно нечего рассказывать. Ее отец, покойный лорд Одли, оставил дочери приличное приданое. У нее был удачный сезон, в конце которого она вышла за графа Портланда.

— А что насчет самого Портланда?

Она снова хмыкнула.

— Его многие считают красивым мужчиной, хотя лично я не вижу ничего красивого в рыжеволосых. Но никто не будет отрицать, что старый граф, его отец, любил покутить. Однако Портланд не из тех, кто станет просаживать деньги за игорным столом. Клэр удачно вышла замуж. Не скажу, будто Портланд подкаблучник, хотя, с другой стороны, любовницы он себе так и не завел, это все знают. Видимо, он все время проводит в министерстве.

— Ну а леди Портланд не завела у себя что-нибудь ироде политического салона?

— Сомневаюсь, что у нее хватило бы на это желания или ума.

Себастьян опустился в кресло напротив.

— Меня удивляет ее дружба с Морганой Куинлан.

— Ничего тут нет удивительного, если вспомнить, как близко расположены поместья их отцов.

— Я имел в виду, что эти две женщины абсолютно разные по темпераменту.

— Верно. Но иногда в дружбе как в браке: самые крепкие пары составляют полные противоположности.

Себастьян помолчал немного, думая о родительском браке. Это был как раз тот пример, когда брак между двумя противоположностями не дал счастья ни одному ни другому. Но вслух он только произнес:

— Леди Куинлан, как мне кажется, испытывала особую нелюбовь к собственной сестре. Знаешь почему?

— Хм. Думаю, она получила хороший щелчок по носу, когда ее младшая сестра намного удачнее вышла замуж. Я вообще поражаюсь, как это леди Моргане удалось найти себе мужа. Эта женщина не только синий чулок, но и смертельная зануда в придачу, что гораздо хуже. Я однажды совершила ошибку — посетила одно из ее ученых собраний. Какой-то господин бесконечно долго читал нам лекцию о лейденских банках и медных проводах. Потом он убил лягушку и реанимировал ее с помощью электрошока. Отвратительное зрелище.

Себастьян наклонился вперед.

— Каким способом он убил лягушку?

Тетушка Генриетта допила шоколад и отставила в сторону чашку.

— Кажется, ядом.

Министр внутренних дел граф Портланд сидел в кофейне, неподалеку от Трафальгарской площади. Перед ним на столе стояла дымящаяся чашечка кофе. Неожиданно напротив него тихонько опустился Себастьян.

— Не припоминаю, чтобы я приглашал вас, — сказал Портланд, глядя на Себастьяна из-под прищуренных век.

— А вы и не приглашали, — весело откликнулся Себастьян.

Мимо дружно под барабанный бой протопал отряд солдат. Свежее пушечное мясо, подумал Себастьян, направляется в Портсмут, а далее, через Ла-Манш, на войну. В кофейне никто даже не взглянул в окно.

Портланд откинулся на спинку стула и едва заметно улыбнулся.

— Жена рассказывала, что встретила вас вчера в гостиной леди Куинлан.

— Зато вы не рассказали мне, что приходитесь зятем любовнику погибшей дамы.

— Вы имеете в виду Вардана? — Портланд задумчиво поднес к губам чашку и сделал глоток. — Я знаю, что в прошлом между ними существовала привязанность, но я бы не отважился комментировать их дальнейшие отношения.

— Расскажите мне о нем.

Портланд пожал плечами.

— Приятный молодой человек, я полагаю, хотя, на мой вкус, излишне горяч и непредсказуем. Впрочем, он же наполовину француз. Этим, я думаю, все и объясняется.

— А как бы вы охарактеризовали его политические взгляды?

Портланд громко рассмеялся и снова глотнул кофе.

— Ему всего двадцать один год. Его интересуют лишь женщины, вино и музыка. А вовсе не состав кабинета министров.

— А как насчет династических распрей? Быть может, они ему интересны?

Портланд поставил чашку, сразу став серьезным.

— О чем это вы?

Себастьян сделал вид, будто не расслышал вопроса.

— Дама, которая просила вас передать записку принцу. Что вы можете рассказать о ней?

Портланд опустил глаза в свою чашку, задумчиво нахмурив рыжие брови.

— Я бы сказал, это была молодая особа. По крайней мере, у меня сложилось такое впечатление. Если я и видел цвет ее волос, то не запомнил.

— Но это была определенно дама?

— Да, разумеется. — Портланд засомневался. — Кажется, она была высокая, но я не уверен. Возможно, я просто вообразил себе это потом, решив, что любовное письмо передала мне именно леди Англесси.

Себастьян не сводил внимательного взгляда с лица собеседника. Ему показалось странным, что записка, которой принца заманили в Желтый кабинет, была отдана в руки министру внутренних дел, а не одному из лизоблюдов, обычно окружавших принца. Вполне вероятно, женщина в зеленом специально выбрала Портланда.

Вслух же Себастьян произнес:

— Вы помните кинжал, который торчал из спины леди Англесси?

Портланд отвернулся и уставился в окно кофейни на опустевшую улицу, залитую летним солнцем. Его кадык заходил ходуном, как при затрудненном глотании, а в голосе, когда он заговорил, слышалось напряжение:

— Вряд ли такое забудешь. Засел по самую рукоять…

— Вы прежде его видели?

— Кинжал? — Он снова перевел взгляд на Себастьяна, глаза его от удивления округлились. — Разумеется. Это одна из коллекционных вещей династии Стюартов, которые Генрих Стюарт хранил до самой смерти. По-моему, кинжал принадлежал его дедушке, Якову Второму. Колокольчик на двери кофейни звякнул, вошли двое солдат, принеся с собой запах утра и прогретых солнцем кирпичей с легкой примесью свежего навоза. Себастьян по-прежнему глядел в веснушчатое лицо шотландца.

— А потом?

— Вы имеете в виду, после смерти Генриха? Разве вы сами не знаете? Он завещал всю коллекцию принцу Уэльскому — регенту.

ГЛАВА 38

Кэт провела беспокойную ночь. Ей снился марширующий строй мертвых солдат и окровавленная гильотина, зловеще поскрипывавшая на ветру.

Поднялась она рано и подошла к окну, выходящему на улицу. Там, внизу, молочницы обходили дома с ведрами свежего молока.

Кэт ни о чем не сожалела. Тирания, насажденная в Европе французскими солдатами, не шла ни в какое сравнение с теми ужасами, которые Ирландия терпела от англичан сотни лет. Кэт знала, что и дальше будет стараться изо всех сил приблизить день освобождения Ирландии. Но она не могла одновременно принимать любовь Себастьяна и продолжать оказывать помощь врагу, с которым он сражался, рискуя жизнью.

Она долго сомневалась, но в конце концов решила пойти на завтрашнее свидание с новым наполеоновским шпионом в Ботанический сад Челси. Она намеревалась сказать ему, чтобы французы больше не рассчитывали получать от нее информацию. Позволят ли они ей так легко отказаться от своей миссии, предстояло узнать.

Она так нервничала, что все равно не смогла бы опять уснуть, а потому отправилась пораньше на поиски портнихи, сшившей Гиневре Англесси смертный саван. Задача оказалась не такой трудной, как она ожидала. Выехав из дома сразу после завтрака, Кэт посетила всего лишь трех модных модисток, прежде чем нашла заведение, где было сшито зеленое атласное платье.

— Mais oui, я прекрасно помню это платье, — сказала мадам де Блуа, владелица дорогой маленькой мастерской на Бонд-стрит. — В прошлом сезоне его заказала у меня леди Эддисон Пиблт.

Кэт пришлось прикусить губу, чтобы не сказать: «Вы уверены?» Особа, о которой шла речь, была красивой, но невероятно тупой богатой наследницей, около двух лет тому назад вышедшей замуж за лорда Эддисона Пиблта, младшего сына герцога Фарнема. Лорд Эддисон был таким же пустоголовым, как его молодая жена, поэтому в обществе их частенько называли «лорд и леди Трухлявые Мозги». Было трудно представить, чтобы кто-то из них имел отношение к убийству Гиневры Англесси.

— Прелестное платье, не правда ли? — продолжала щебетать мадам де Блуа. — Хотя этот оттенок зеленого не совсем подходит молодой даме с таким цветом волос, как у леди Эддисон, да? Я пыталась отговорить ее, но она даже слушать ничего не захотела. — Модистка поцокала языком, качая головой. — Для вас, я думаю, мы подберем что-нибудь в сапфировых тонах, да? Ну и, конечно, с более смелым декольте.

— Конечно, — улыбнулась модистке Кэт.

Себастьян никогда не понимал, почему принц-регент гак очарован Стюартами.

Принни жаждал популярности, его искренне огорчали гул и шипение, с которым его встречали повсюду.

И тем не менее, несмотря на растущее в обществе недовольство его бесконечными долгами и чудовищной расточительностью, он даже не пытался хоть как-то умерить свои аппетиты. Женщины и дети умирали с голоду на улицах, а принц закатывал роскошные банкеты, на которых знатные гости могли выбирать из сотни горячих блюд. Английские солдаты на фронте дрожали от холода в изорванных формах, а регент продолжал заказывать десятками бриджи и жилеты таких маленьких размеров, что никогда не мог их носить. Бедная Англия стонала под бременем вечно растущих, чудовищных налогов, но это не останавливало принца от того, чтобы обратиться в парламент с петицией заплатить его карточные долги.

Некоторые верили, что принцем движет злой гений, но Себастьян полагал, что истина, вероятно, гораздо менее лестная. Принни жаждал любви, но хотел, чтобы его любили таким, каков он есть, и не собирался менять те отвратительные привычки, за которые его ненавидели. Стоя перед выбором между популярностью и жизнью в собственное удовольствие, Георг-гедонист всякий раз одерживал победу над Георгом-принцем.

Тем не менее с каждым годом его симпатии к Стюартам только возрастали. Казалось, он и завидует этому роду, и отождествляет себя с ним. Когда-то Стюартов так возненавидели, что они навсегда потеряли английский трон, и все равно со временем им удалось снискать романтический ореол. Жалкие и одновременно трагические фигуры в истории, Стюарты стали тем, чем Принни никогда не станет: героями легенд.

Но безусловно одно — судьба этих обреченных принцев нависла и над ним. Себастьян думал, что к симпатиям и зависти регента примешивался страх: Георг не мог не понимать, что участь Стюартов когда-нибудь постигнет и его самого.

Принц-регент хранил свою растущую коллекцию документов и памятных вещей династии Стюартов в специально отведенной для этого комнате в Карлтон-хаусе и с радостью демонстрировал ее любому, кто ни попросит. Таким образом, Себастьян оказался в тот день в зале, отделанном красным шелком с золотыми кистями и устланном ковром с фамильным узором Стюартов.

— Этим мечом сражался Карл Первый в битве при Нейзби,[16] — сообщил принц, благоговейно вынимая тяжелый старомодный меч из стеклянного шкафа, какими были заставлены все стены. Шкафы, как заметил Себастьян, не запирались; любой, кто имел доступ в зал, мог взять из них что угодно.

— А вот это, — сказал принц, сияя от удовольствия и гордости, — носил Яков Второй, — Толстые неловкие пальцы дрожали, когда он разглаживал потертую и выцветшую ленточку ордена Подвязки; Себастьяну на секунду показалось, будто принц погрузился в какие-то воспоминания.

Через минуту регент очнулся и, топая толстыми ногами, прошелся по залу. Он завел рассказ о документах, связанных с биографией Якова II, которую собирался заказать написать.

Себастьян тащился в хвосте, на секунду задержавшись у витрины с драгоценностями семнадцатого века, а потом замер как вкопанный, когда оказался у шкафа, оббитого внутри красным бархатом. Там, в специально вырезанном гнездышке, лежал усыпанный драгоценными камнями шотландский кинжал с прямым лезвием, тот самый, который торчал из спины Гиневры Англесси.

— А, я вижу, вы любуетесь кинжалом, — сказал принц, подходя и останавливаясь рядом. — Чудесный экземпляр, не правда ли? Нам известно, что его носил Яков Второй, но есть предположение, что кинжал более древний и, возможно, он даже принадлежал его прабабушке, Марии Стюарт, королеве шотландцев.

Оторвав взгляд от кинжала, Себастьян перевел его на владельца оружия и внимательно вгляделся в профиль принца. Регент был оживлен, но не встревожен: румянец на щеках, полуулыбка на почти женских губах.

Той ночью в Желтом кабинете Павильона принц держал в руках обмякшее тело Гиневры Англесси. Наверняка он видел оружие, всаженное ей в спину, наверняка сразу узнал в нем экспонат своей ценной коллекции. И все же Себастьян не заметил ни одного признака, что принц помнит тот эпизод.

Виконту и раньше приходилось слышать о таланте принца вычеркивать из памяти все неприятное. Кинжал возвратился на свое место в коллекцию; что касалось регента, то для него только это имело значение.

Принц перешел дальше, к полке с книгами в переплетах из телячьей кожи из библиотеки Карла II. Себастьян наблюдал за регентом, отмечая оживленность на пухлой самодовольной физиономии, и невольно спрашивал себя, помнит ли принц хоть что-то о событиях в Желтом кабинете.

В зале было невыносимо жарко, как и в остальных апартаментах принца. Но в эту секунду Себастьян почувствовал холодный озноб. Потому что человек, способный на такой самообман, на такое самопоглощение собственной персоной, наверняка способен почти на все.

ГЛАВА 39

— Некоторые люди обладают странной способностью, — сказал Пол Гибсон, когда Себастьян встретился с ним тем же днем за кружкой эля в пабе недалеко от Тауэра. — Похоже, они выбрасывают из памяти неприятные или не очень лестные для них эпизоды, оставляя только то, что им льстит или, по крайней мере, не вызывает стыда. В какой-то степени даже можно сказать, что они не совсем кривят душой, когда прибегают к вранью, ибо они честно верят в свою извращенную версию события. Воспоминания о каких-то особенно страшных эпизодах могут быть просто полностью стерты из памяти.

Себастьян откинулся спиной на старую деревянную перегородку, положив руки на потертую столешницу.

— Хорошо, что принц был в Брайтоне в тот день. Иначе я мог бы задать себе вопрос, а не стер ли он из памяти неприятное воспоминание об убийстве леди Англесси.

— Теперь мы хотя бы точно знаем, откуда взялся кинжал. Значит, убийца — кто-то из тех, кто близок к принцу.

— Не обязательно. Шкафы не запираются. Сотни людей имеют доступ в ту комнату.

— Возможно. Но я плохо себе представляю, чтобы некто, вроде Бевана Эллсворта, слонялся по Карлтон-хаусу.

— Не он, конечно. Зато его добрый приятель Фабиан Фицфредерик, безусловно, мог бы позаимствовать кинжал.

Гибсон нахмурился.

— А они действительно добрые приятели?

— Видимо, да.

— Но… зачем сыну герцога Йоркского свержение Ганноверов?

Себастьян наклонился к столу.

— Принни давно вызывает у людей недовольство. Возможно, здесь действуют две различные силы: целью одной является устранение Ганноверов, тогда как другая просто заинтересована в том, чтобы регента сменил его брат, Йорк.

Гибсон замер, так и не поднеся ко рту кружку.

— Но перед Йорком еще есть принцесса Шарлотта.

— Да. Но родной отец принцессы Шарлотты частенько обзывает ее мать шлюхой. Шарлотту легко отодвинуть и сторону. Такое и раньше случалось.

Гибсон задумчиво приложился к кружке.

— А ты не думал, что убийца Гиневры Англесси и тот, кто устроил отвратительную шараду в Павильоне, не одно и то же лицо?

— Да, — Себастьян поерзал немного, чтобы вытянуть ноги, — Я все время думаю, если бы мне удалось понять, зачем она отправилась в Смитфилд, то картина начала бы проясняться.

— Не очень типичное место для любовного свидания, — сказал Гибсон.

Себастьян покачал головой.

— Не думаю, чтобы это было любовное свидание. Мимо промаршировал отряд из Тауэрского гарнизона. Гибсон повернул голову, рассматривая солдат с поблескивающими на солнце мушкетами.

— Я слышал много недовольных рассказов о празднике, который собирается устроить принц в четверг. Дело тут не в цене, хотя, насколько я понимаю, денег он стоит немалых. Просто не годится принцу праздновать свой новый титул регента, если он получил его из-за душевной болезни отца, как ты думаешь? Говорят, его мать и сестры отказываются принять участие в празднике.

Себастьян тоже наблюдал за солдатами. Совсем юные, почти мальчишки.

— Сомневаюсь, что их кому-то будет не хватать. Уже объявлено, что из женщин приглашение получат только обладательницы титулов не ниже графской дочери, а это, естественно, исключает из списка много амбициозных лондонских дам. Они наверняка будут изо всех сил стараться, чтобы ради них сделали исключение. Список гостей не удастся сократить до двух тысяч.

— Когда принц намерен вернуться в Брайтон?

— На следующий день после праздника. — Себастьян задумчиво разглядывал марширующие мимо ряды солдат в красных мундирах. — Ты подумай вот о чем: если бы тебе нужно было организовать переворот, то когда, по-твоему, его лучше всего начать?

Взгляды собеседников встретились.

— Когда принца не будет в Лондоне.

— Совершенно верно, — заметил Себастьян и допил свой эль.

ГЛАВА 40

— Леди Эддисон Пиблт? — переспросил Девлин, уставившись на Кэт. Они находились в гостиной ее дома на Харвич-стрит. С улицы доносились голоса и смех детей, игравших в считалочку на тротуаре, птицы завели вечернюю песню. — Причем здесь леди Трухлявые Мозги?

Кэт тихо рассмеялась.

— Ни при чем. Модистка пыталась отговорить ее от этого оттенка зеленого, но ей он так понравился, что в конце концов портниха сдалась. Насколько я поняла, леди была чрезвычайно довольна платьем… пока ее свекровь, герцогиня, не сказала, что в нем она выглядит как больная лягушка.

Девлин подошел к столику и налил два бокала вина.

— В итоге что она сделала?

— Она отдала платье камеристке, а та продала его старьевщику. Женщина клянется, что не помнит, какому именно. Скорее всего, она по привычке имела дело со своим постоянным скупщиком краденого.

Девлин недоверчиво выгнул бровь.

— Выходит, платье от старьевщика?

Кэт подошла к нему и взяла протянутый ей бокал.

— Очевидно, так.

Он задумчиво пригубил вино.

— Давай разберемся, правильно ли я все понимаю. Кто-то убивает Гиневру Англесси, отравив ее цианидом. Предсмертная агония настолько сильна, что убийца вынужден обмыть тело и переодеть в новое платье, которое покупает у какого-то старьевщика с Розмари-лейн. Только дело в том, что наш убийца так плохо знает жертву, что покупает платье не того размера — его даже толком не застегнуть. А еще он не удосуживается купить белье, туфли, чулки, без которых дамы обычно не обходятся. Он грузит ее тело… куда? В повозку или карету — нам теперь не узнать — и отвозит в Брайтон, где каким-то образом ухитряется незаметно пронести тело в Павильон. Он посылает свою сообщницу, одетую в похожее зеленое платье и закутанную вуалью, в музыкальный салон, где она вручает записку министру внутренних дел, лорду Портланду, а затем исчезает. Не знаю почему, но никто не желает, чтобы я ознакомился с этой запиской. Да, я забыл упомянуть еще об одном обстоятельстве: устроив тело Гиневры в Желтом кабинете, наш убийца всаживает в него шотландский кинжал, когда-то принадлежавший Якову Второму, но теперь хранящийся в коллекции самого принца-регента, которую тот обычно держит в Лондоне.

— Я рада, что ты все выяснил.

Себастьян подошел к окну, выходящему на улицу. Дети к тому времени разбежались.

— Все, кроме того, кто это сделал и зачем.

Она подошла к нему сзади.

— Что случилось? Ты то и дело смотришь в окно.

— Я беспокоюсь за Тома. Даже велел дворецкому прислать парнишку сюда, как только он вернется.

— Еще даже не начало смеркаться.

— Я предупреждал Тома, чтобы он покинул Смитфилд до наступления темноты.

Кэт обвила руками талию Себастьяна и прижалась грудью к его спине.

— Том — уличный мальчишка. Он знает, как о себе позаботиться.

Себастьян покачал головой.

— Эти люди опасны.

Он обратил внимание, что Кэт помолчала, прежде чем сказать:

— Он слуга.

— Он всего-навсего мальчик.

— И ему нравится ухаживать за твоими лошадьми, добывать для тебя сведения. Так он чувствует свою полезность и важность. Если бы ты запретил делать то, что ему но силам, он был бы разочарован и оскорблен.

Себастьян повернулся, не размыкая ее рук, и прижал Кэт к груди.

— Ты права. — Он опустил подбородок на ее макушку. — Но у меня какое-то нехорошее предчувствие.

ГЛАВА 41

Тому не нравился Смитфилд. И не только из-за того, что мальчика воротило от неистребимого запаха крови, сырого мяса и шкур. Ему казалось, будто здесь невидимая, но тяжелая пелена смерти впитала весь воздух, не давая ему дышать, сдавливая грудь.

Он провел в Смитфилде весь унылый день, толком не зная, что ищет, и ничего не нашел. Когда тени начали удлиняться, предвещая наступление вечера, он испытал облегчение и повернул к дому.

Он проходил мимо узкой улочки, огибавшей таверну «Герб Норфолка» с тыла, когда глянул в сторону и увидел повозку, остановившуюся у скошенных двойных дверей в подвал заведения. Трое мужчин работали молча, разгружая повозку. Ни тебе разговоров, ни дружелюбного подшучивания, которое нередко можно услышать, когда работают грузчики. Человек на повозке просто передавал маленькие бочонки двум помощникам, которые бегали вверх-вниз по лестнице в подвал. Еще один мужчина, худощавый, в хорошем господском пальто, стоял поблизости, повернувшись спиной к прохожим.

Нырнув за ближайшую гору ящиков, Том понаблюдал с минуту за происходящим. Поначалу он подумал, что откуда-то с побережья привезли контрабандное французское вино. Хотя в таких бочонках перевозят, скорее, не вино, а порох.

Зрелище, ставшее вполне обычным для Лондона. Вот уже двадцать лет, как Англия почти беспрерывно вела военные действия, так что вряд ли остался хотя бы один ребенок, который бы не видел марширующих по улицам солдат, обозы, груженные доверху бочками с порохом и ящиками с мушкетами. Они направлялись на верфи, а там грузились на корабли и уплывали на Пиренейский полуостров, в Вест-Индию, Индию и южные моря.

Только дело в том, что этот порох не предназначался для перевозки на побережье. Он исчезал в подвале той самой таверны, которую посетила леди Англесси в день свей смерти. И после недолгого спора с самим собой Том решил, что не может закрыть на это глаза.

Лорд Девлин зря утруждался, предупреждая его, что эти люди опасны. Том достаточно долго прожил на улице — вначале в компании Хьюи, затем один, чтобы почуять опасность, когда она близко. Иногда он представлял, что Хьюи все еще рядом, оберегает его как ангел-хранитель, предупреждает об опасности. Ему почудилось, будто Хьюи и теперь стоит за его плечом и не велит сворачивать в переулок.

— Я должен сделать это, Хьюи, — прошептал Том. — Сам знаешь.

Ом подкрался поближе, прижимаясь спиной к грубой кирпичной стене, невольно втягивая ноздрями сырой затхлый воздух. Из таверны вышел еще один мужчина огромный, лысый, африканской наружности. Том сразу узнал в нем самого хозяина, Калеба Картера.

Человек в пальто заговорил с хозяином. Согнувшись чуть ли не пополам и мягко ступая по сырой утоптанной земле, Том рискнул подойти поближе.

— А ведь должны были пригнать два фургона, — говорил хозяин таверны, сияя лысиной при свете фонаря за его спиной. — Что случилось?

Боясь дышать, Том спрятался за сваленные в кучу старые кривые доски и разбитые оконные рамы.

— Это весь груз. Должно хватить.

Картер повернул голову и сплюнул.

— Если окажут сопротивление…

— Этого не будет, — ответил человек в пальто, ступив в освещенный через открытую дверь прямоугольник.

Теперь Том его разглядел: человек невысокого роста, тщедушного сложения, со светлыми волосами и худым лицом. Одет определенно как господин, и Том даже удивился, почему тот наблюдает за разгрузкой повозки как простой рабочий.

— Обычная предосторожность, — сказал блондин. — Просто повторится тысяча шестьсот восемьдесят восьмой год.

Картер хмыкнул.

— Хоть они и назвали те события Бескровной революцией, но ты-то знаешь, все было не так. Совершенно не так.

Откуда-то с улицы внезапно донесся громкий хлопок, за которым последовал детский смех — видимо, кто-то поджег шутиху. От неожиданности Том, и без того взвинченный до предела, вздрогнул и случайно наступил на кусок разбитого стекла, который хрустнул под башмаком.

Блондин повернулся, сунув руку в карман пальто.

— Что это?

Хозяин таверны шагнул вперед. Тому показалось, будто он услышал крик Хьюи: «Беги, Том!» Но Том не нуждался в понукании. Оттолкнувшись от стены, он побежал.

Он ринулся в шум и сутолоку Гилтспер-стрит, то и дело скользя по вязкой грязи. Вырвавшись из переулка, он чуть не столкнулся с двуколкой и услышал злобный крик за спиной. Вопил блондин:

— Держи вора!

«О господи, — подумал Том, чувствуя, что сердце вот-вот выскочит из груди, — только не это». Он метнулся на узкую улицу, услышал за спиной пронзительный и настойчивый свисток. Вдохнув побольше воздуха, Том перепрыгнул через тлеющий костер и побежал дальше.

Сумерки тем временем сгустились. Впереди замаячили рыночные ряды. Если бы только удалось добежать до площади, затеряться среди пустых прилавков, быть может, даже под одним спрятаться…

Снова заверещал свисток. Том быстро оглянулся и угодил в расставленные руки рыночного сторожа, который вышел из-за ближайшего прилавка.

Сторож опустил ручищи на плечи Тома и схватил его.

— Попался, голубчик.

Том попятился, шумно дыша и слыша лишь биение собственного сердца. У сторожа было широкое мясистое лицо, нос картошкой. В последних лучах уходящего дня медные пуговицы на его тужурке блестели как золотые.

— Чего натворил-то, парень? А?

— Ничего, — едва переведя дух, ответил Том. — Ничего я не натворил.

Тут подоспел блондин, полы его пальто развевались при каждом шаге.

— Маленький негодник украл часы у моего приятеля.

Том извивался, как уж, в руках сторожа.

— Вранье! — От испуга у него дрожали ноги, и он едва сдерживался, чтобы не намочить в штаны.

— Вот как? — сказал блондин, протягивая руку. — Тогда это что такое?

Старый трюк. Том заметил золотые часы, спрятанные в ладони блондина, и попытался увернуться, но сторож держал его крепко. Даже шелохнуться не дал, пока господин опускал руку в карман Тома, после чего якобы вытащил оттуда часы за цепочку.

— Вот видишь, они самые.

Том обернулся к сторожу.

— Он прятал их в руке. Вы ведь видели? Видели?

— Уймись, парень, — сказал сторож. — Тебя застукали с поличным. Самое лучшее, что ты теперь можешь сделать, — ответить за последствия как истинный англичанин.

— Я же говорю, что не крал никаких дурацких часов. Я служу у виконта Девлина, а эти люди…

Сторож зашелся громовым хохотом.

— Ну конечно. А я Генрих Восьмой. — Он взглянул на блондина, — Обвинение будете выдвигать?

У блондина появилось какое-то странное выражение на лице, будто он что-то прикидывал в уме. Том вдруг пожалел, что упомянул при нем имя лорда Девлина.

— Будем, — ответил блондин, глядя на Тома с холодной жестокой улыбкой. — Мы намерены посмотреть, как этого негодника повесят.

ГЛАВА 42

Утром Себастьян проснулся с тревожным чувством, что его тигр до сих пор не вернулся.

— Вели Джайлзу немедленно подать карету, — приказал Себастьян камердинеру.

— Карету, милорд? В Смитфилд?

— Совершенно верно.

На этот раз Себастьян решил не прибегать ни к какой маскировке. Он намеревался в полной мере использовать богатство и титул, ни перед чем не останавливаясь, лишь бы узнать, что случилось с мальчишкой.

Седлоу смотрел прямо перед собой с непроницаемой миной.

— Какой прикажете подать сюртук, милорд? Один из тех, что приобретены на Розмари-лейн?

Себастьян, который в эту минуту завязывал галстук, замер на секунду и бросил взгляд на камердинера.

— Пожалуй, нет.

Седлоу хмыкнул, его обычно безмятежное выражение лицастало натянутым.

— Слушаю, милорд. Просто… если вы каким-либо образом предвидите, что события могут принять не совсем благоприятный оборот, как случалось дважды за эту неделю, то мне не хотелось бы думать, что вы подвергаете свой гардероб истреблению только из желания не задеть мои чувства.

— Будь спокоен, мое желание не задеть твои чувства никоим образом не в ответе за тот урон, что недавно понесли в Ковент-Гардене мой камзол и жилет.

— А также ваши замшевые бриджи, — добавил Седлоу. — Боюсь, привести их в надлежащий вид уже не представляется возможным.

— Сделай, что сможешь, Седлоу, — сказал Себастьян и обернулся на стук дворецкого. — Ну, как? Вернулся?

— К сожалению, нет, милорд. Но вас хочет видеть другая особа. — То, каким тоном Моури произнес слово «особа», в точности передавало его мнение о визитере. — Она утверждает, что служила камеристкой у леди Англесси.

Себастьян тихо чертыхнулся. Он чуть было не приказал Моури сказать женщине, что его светлость уже ушел. Его остановило лишь соображение, что Тэсс Бишоп пришла к нему в дом не из-за пустяков. Все равно придется ждать, пока запрягут лошадей. Он надел камзол.

— Проводите ее в утреннюю гостиную и скажите, что я буду через минуту. Да, и еще одно, Моури, — добавил он вслед собравшемуся уходить дворецкому, — велите подать туда чай и печенье.

Ни один мускул не дрогнул на застывшей физиономии дворецкого.

— Слушаю, милорд.

Когда Себастьян вошел в утреннюю гостиную, Тэсс Бишоп сидела прямая, как палка, на обитом шелком стуле, сложив руки на коленях. Чай и тарелка с печеньем на столике возле нее остались нетронутыми. При виде Себастьяна она вскочила с места.

— Нет, прошу вас, сидите, — сказал он, подходя к накрытому столику. — Как вы узнали, кто я?

Опускаясь вновь на стул, она смотрела, как он налил немного молока в чашку, затем добавил чаю.

— Я видела вас в понедельник, когда вы приходили к лорду Англесси. — Она тихонько потянула носом. — Мне с самого начала было ясно, что никакой вы не сыщик с Боу-стрит.

Себастьян мгновенно вскинул на нее глаза, перестав наливать чай. Должно быть, он как-то изменился в лице, услышав это заявление, потому что она поспешила пояснить:

— Только поймите меня правильно. Вы отлично справились и с акцентом, и с манерами. Вас выдало только одно — уж слишком вы добрый.

Себастьян рассмеялся и отставил чайник.

— Сахару? — спросил он, протягивая чашку.

— Нет, спасибо, милорд, — ответила она, почему-то встревожившись.

— Берите же.

— Да, милорд. — Приняв чашку, она с такой силой вцепилась в фарфоровую ручку и блюдце, что Себастьян даже удивился, как они не треснули; женщина даже не шелохнулась, чтобы сделать глоток.

Налив и себе чаю, он почти небрежно поинтересовался:

— Так зачем вы пришли ко мне сейчас?

Женщина глубоко вдохнула и выпалила:

— Я в тот раз не все рассказала. Есть еще кое-что, о чем вы должны знать.

— А именно?

— В прошлую среду… когда ее светлость не вернулась домой… я не знала, что делать. Я все время заходила в ее комнату проверить, не проскользнула ли она наверх незамеченной. В конце концов я там и уснула.

— В ее комнате?

— Да. На кушетке. Проснулась через несколько часов… то ли в два, то ли в три часа ночи. Свеча к тому времени догорела, поэтому я сразу и не поняла, где нахожусь. Потом вспомнила и сразу сообразила, что меня разбудило: кто-то пытался залезть в окно. Спальня ее светлости выходит в сад, знаете ли, а там растет старый дуб с крепкой такой веткой, которая дотягивается почти до самого окна.

Себастьян подошел к камину и повернулся к нему спиной, держа чашку в руке.

— И что вы сделали?

— Закричала. Уильям… это один из лакеев… услышал и прибежал, тогда тот человек удрал. Я еще подумала, наверно, это обыкновенный грабитель. На следующий день мы получили известие о том, что случилось с нашей госпожой, и все мысли о ночном происшествии вылетели из головы.

Она замолчала, но было ясно, на этом история не закончилась.

— А дальше? — спросил виконт.

Тэсс Бишоп поднесла чашку к губам и сделала маленький глоток.

— На следующую ночь я спала в своей постели, разумеется. Но когда утром поднялась в спальню ее светлости, чтобы открыть окна и проветрить, то увидела, что один из оконных запоров сломан.

Себастьян задумчиво нахмурился.

— Это было в пятницу утром?

— Да.

— Что пропало?

— Тут, видите ли, и начинается самое странное. Ничего не пропало. По крайней мере, я не заметила пропажи. На первый взгляд даже и не скажешь, что кто-то побывал в комнате. Но я обратила внимание, что вещи лежат не совсем правильно. Будто кто-то все перерыл, а затем попытался разложить вещи по своим местам, как было раньше.

— Вы хотите сказать, в комнате что-то искали?

— Да.

Себастьян уставился в свою чашку. Он до сих пор не спросил позволения у Англесси обыскать комнату маркизы — упущение, о котором он теперь сожалел и собирался его исправить.

Подняв глаза, он увидел, что Тэсс Бишоп внимательно смотрит на него.

— Вы рассказали маркизу? — спросил виконт.

Она покачала головой.

— Ему нездоровится. После того что произошло с еесветлостью, я опасалась, что он совсем сдаст. Я попросила Уильяма починить запор и выдумала, будто он был сломан в среду ночью, когда я вспугнула грабителя.

— Вы абсолютно уверены, что тогда запор был цел?

— О да. Я очень тщательно проверила каждый.

Себастьян подошел к высокому окну, выходящему на улицу. Утро выдалось ясное и тихое, что обещало еще один жаркий день.

У него не было причин сомневаться в рассказе камеристки. В то же время, если все это правда, то невольно напрашивался вывод: убийца молодой маркизы опасался чего-то, что осталось в ее комнате и могло навести на его след.

— Есть еще кое-что, — испуганно прошептала камеристка.

Себастьян обернулся.

— Выкладывайте.

Тэсс Бишоп нервно провела языком по нижней губе.

— Вы спрашивали, знаю ли я, куда ездила хозяйка в тот день. В тот день, когда ее убили.

— Вы хотите сказать, что вам это известно?

— Не совсем так, милорд. Но я знаю, к кому она ездила на встречу. — Она замолчала в нерешительности, с трудом сглотнула. — К одному господину.

— Вы знаете его имя?

Ее тощая грудь заходила ходуном от того, что ей внезапно стало трудно дышать.

— Я знаю, о чем вы думаете, но вы ошибаетесь. Ее светлость никогда бы не стала обманывать маркиза. Только… его светлость очень хотел наследника. И когда стало ясно, что он не может его иметь… — Она смущенно умолкла.

— Я знаю о договоре между супругами, — сказал Себастьян. — Неужели маркиза обсуждала это с вами?

Камеристка покачала головой.

— Но она была так расстроена, когда его светлость впервые заговорил об этом, что я невольно услышала часть разговора.

— Вы знаете, что заставило ее передумать?

Бледные щеки камеристки тронул слабый румянец.

— Один молодой господин, который приехал в город. Она знала его раньше, еще когда девочкой жила в Уэльсе.

— Его имя? — снова спросил Себастьян, заранее предвидя ответ.

Руки камеристки так сильно дрожали, что чашка зазвенела о блюдце, пришлось отставить ее в сторону.

— Не может быть, чтобы это он убил ее, — сказала Тэсс Бишоп, наклонив голову и сцепив руки. — Не может быть.

Себастьян смотрел на склоненную голову, на выпиравшие под бледной кожей позвонки.

— Когда ее светлость не вернулась в тот вечер домой, вы не подумали, что она могла убежать с этим мужчиной?

— Нет! Конечно нет. — Камеристка подняла голову, в ее серых глазах вспыхнуло возмущение. — Ее светлость никогда бы не обошлась подобным образом с маркизом.

Но тут она отвела взгляд в сторону, и Себастьян понял, что в какой-то момент, во время долгого, тревожного ожидания хозяйки, которая так и не вернулась, эта мысль действительно посетила камеристку, пусть даже на минуту.

— Вы не понимаете, — сказала Тэсс Бишоп, наклонившись вперед. — Никто не понимает. Раз молодая красивая женщина вышла за старика, значит, это был брак но расчету. — Она машинально отбросила со лба тонкую бесцветную прядку. — Конечно, началось все именно так, Но они очень подходили друг другу, по-настоящему. Могли часами разговаривать и смеяться. Среди знати не много найдется таких пар.

Камеристка не произнесла вслух слова «любовь», но оно будто висело в воздухе.

— Тем не менее, уже зачав ребенка, она продолжала видеться со своим молодым человеком, — тихо произнес Себастьян.

Тэсс Бишоп прикусила губу и отвернулась.

— Быть может, она попыталась разорвать с ним отношения? — предположил Себастьян, зная, как часто отвергнутые страстные любовники убивали объект своего обожания.

Камеристка покачала головой.

— Нет. Но они действительно поссорились.

— Когда это случилось?

— В последнюю для нее субботу.

— Вы знаете, из-за чего произошла ссора?

— Нет. Но, похоже… она что-то о нем узнала. Что-то такое… — Тэсс умолкла, подыскивая нужное слово.

— Что ее разочаровало?

Тэсс Бишоп покачала головой.

— Хуже. Они с маркизом были хорошими друзьями. Но этот молодой господин… он был для нее как бог.

Себастьян снова повернулся к окну. Правда, он не видел ни согретых солнцем кирпичных домов на другой стороне улицы, ни запряженной мулом телеги пекаря, медленно проехавшей внизу. Он вспоминал то время, когда сам так любил. Когда познал горькое, разрушающее душу разочарование.

Для Себастьяна разочарование оказалось ложным, умело подстроенной шарадой, которую разыграла любимая женщина из желания удалить его от себя прочь для его же блага — хотя в то время он не подозревал об этом.

«Он был для нее как бог». Что происходит, когда умирает твой бог? — невольно спросил себя Себастьян. Когда кто-то становится для тебя и солнцем, и луной, и звездами, а потом ты вдруг обнаруживаешь нечто, до той поры неизвестное, какую-нибудь слабость, и эта новость оказывается настолько важной, настолько сокрушительной, что пропадает не только твое доверие к этому человеку, но и уважение.

Некоторым так и не удается прийти в себя после подобного разочарования. Себастьян, к примеру, получил чин офицера и отправился на войну. А как бы поступила Гиневра Англесси?

Себастьян взглянул на Тэсс Бишоп, которая следила за ним, бледная, почти испуганная.

— Его имя? — вновь повторил Себастьян, на этот раз с нажимом. Ему было важно услышать это из ее уст, чтобы подтвердить свое подозрение. — Как его зовут?

Какое-то мгновение он думал, что она намерена сохранить имя в тайне, отдавая последнюю дань преданности своей госпоже, которая когда-то любила этого мужчину. Но потом камеристка склонила голову и с трудом прошептала:

— Вардан. Это был шевалье де Вардан.

ГЛАВА 43

Крики начали сводить его с ума. Крики и бесконечное «кап-кап-кап».

Том подтянул колени к груди, обхватил их руками, от нестерпимого холода у него зуб на зуб не попадал. Там, снаружи, быть может, и светило теплое золотистое солнце на чистом июньском небе, но здесь, в сырых грязных стенах Ньюгейтской тюрьмы, стоял зимний холод, пробиравший до костей.

— Эй ты, парень.

Вкрадчивый шепот раздался совсем близко. Том отвернулся и сделал вид, что не слышит.

— Предложение все еще в силе. Сегодня вечером. Пять шиллингов.

Мужчина так ни разу и не сказал, чего именно он ждет от Тома за свои пять шиллингов, но Том был не глуп. Сразу смекнул. Пустой желудок скрутило от голода.

Ему не дали ни одеяла, ни даже тонкого тюфяка, чтобы хоть как-то согреться на холодном каменном полу. Здесь, в Ньюгейте, за такую роскошь, как еда и постель, приходилось платить. Если бы не редкие акты милосердия благотворительных обществ и отдельных филантропов, самые бедные из заключенных умерли бы с голоду. Многие и умирали.

Поднявшись с кишащей паразитами соломы, Том отошел подальше от обладателя ласкового голоса. В камере размером двенадцать футов на четырнадцать сидело от пятнадцати до двадцати мужчин и мальчиков. Самому младшему не было и шести. Он лежал, свернувшись калачиком в углу, грязный, зареванный. Время от времени он начинал звать маму, пока кто-нибудь из взрослых не давал ему пинка, заставляя умолкнуть.

Том прижался лицом к прутьям решетки. На секунду он закрыл глаза и почувствовал, что его зашатало.

Он всю ночь не осмеливался сомкнуть глаз, так и провел бесконечно долгие темные часы. Впрочем, даже если бы он захотел, все равно бы не уснул из-за страха, крысиной возни и холода, который, казалось, проникал до самого сердца. А потом еще эти крики. Кричали доведенные до отчаяния, обезумевшие, больные и умирающие, жалобно кричали женщины, которых брали силой.

Один из мальчишек рассказал Тому, что тюремщики сдают женщин за почасовую оплату. Кое-кто из них, вероятно, не возражал — они давным-давно научились продавать свое тело, чтобы выжить. Но даже когда они не желали, у них не оставалось выбора.

Том видел, как по двору силком тащили девочку лет двенадцати-тринадцати, не больше. В шипящем свете факела он разглядел бледное испуганное личико с темными глазами, обезумевшими от страха, худые, как плети, руки.

— Пст. Мальчик…

Том начал вышагивать по камере.

Он попытался уговорить сторожа, притащившего его сюда, чтобы тот послал весточку виконту Девлину, но громила-сторож только расхохотался ему в лицо. Потом тюремщик вывернул ему карманы, так что у него не осталось даже мелочи, чтобы послать кого-то с запиской на Брук-стрит.

Он снова остановился у решетки, выходящей на двор. Он все время пытался представить, что подумает его светлость, когда Том не вернется домой. Неужели виконт Девлин предположит, что Том просто сбежал? Нет, не может быть. Или может?

Наверняка он подумает, что Том попал в беду, и пойдет его искать. Но он ни за что не догадается заглянуть сюда, по крайней мере сразу. Том успел наслушаться разговоров здешних старожилов. Они говорили, что на завтра назначено судебное заседание. Любого мальчишку могли осудить за один день и повесить на следующий. Случалось такое не часто — в основном приговоры выносились помягче, виновных ссылали — но все-таки бывало. Том знал.

Ему вдруг показалось, что стены начали смыкаться вокруг него, наваливаясь всей своей тяжелой громадой. Он втянул воздух и чуть не задохнулся от зловония экскрементов и пота, болезней и страха. Страха перед тюремной лихорадкой, страха перед кнутом и петлей палача.

— Помоги мне, Хьюи, — тихо прошептал Том, опускаясь на колени. Для него эти слова были как молитва, хотя он вовсе не был уверен, что Хьюи мог его услышать, а уж тем более помочь. Неужели все воры попадают в ад, даже если им было всего тринадцать? — Как ты все это выдержал? О господи, Хьюи, прости меня.

Он уткнулся лицом в колени и заплакал.

ГЛАВА 44

Ботанический сад Челси находился к северу от Темзы. Это был старый аптекарский огород, заложенный, как говорили, в семнадцатом веке, если не раньше. Сама Кэт ни разу там не бывала, но могла понять этот выбор: извилистые дорожки среди клумб служили идеальным местом, где агент мог встретиться со своим подчиненным, не вызывая ничьих подозрений.

Когда-то она, может быть, и ждала бы этой встречи с некоторой долей радостного предчувствия. Ей нравилось то щекочущее нервное возбуждение, когда постоянно ходишь как по лезвию ножа. Когда-то ей было нечего терять, кроме жизни. Сейчас все было по-другому.

Кэт отправилась в сад в собственном фаэтоне, в сопровождении конюха Джорджа, сидевшего рядом.

— Сегодня жарко, — сказала она, остановив фаэтон у Восточных ворот. — Постарайся, чтобы лошади не перегрелись.

Спасаясь от палящего солнца, она раскрыла над головой ярко-голубой шелковый зонтик, вошла в ворота и свернула к пруду с альпийской горкой. Там было прохладнее. Легкий