/ / Language: Русский / Genre:prose_contemporary

Грозненские миражи

Константин Семёнов

Мечты, споры, любовь и ненависть – все вместе. Одни улицы, один город, одно распахнутое в бесконечность небо. Это было? Тогда почему теперь так пусто? Или всего лишь помаячил и растаял мираж? Но ведь был ещё и ангел-хранитель, тоже один на всех. И кровь… Разве кровь может быть миражом?

Семёнов Константин Юлианович

Грозненские миражи

Глава 1

К весне омертвевший слой увеличился ещё на год, достиг трети толщины ствола. Полтора десятка человеческих лет, пятнадцать годовых колец, почти треть жизни.

Много.

Айлант высочайший этого почти не заметил.[1] Ничего странного, в конце концов, это была обычная древесина: целлюлоза, лигнин, пектины…. Или почти обычная?

Может быть. Во всяком случае, какая-то память там всё-таки была. Айлант смутно помнил и недавнее наводнение, и дикую засуху, и постоянный, надоедливый шум строек. Но больше помнилось другое. Свист раскалённого железа, легко, как ножом, срезающего ветки. Дым пожаров, закрывающих благодатное солнце. Рушащиеся дома, встающая дыбом земля, и поднимающиеся к небу вопли ужаса, отчаяния и мольбы. Вверх, к высокому равнодушному небу, на котором не осталось ничего, кроме железных птиц.

Впрочем, скорее всего, это и были не воспоминания, а так — память о воспоминаниях. Зыбкие впечатления. Мираж.

Всё изменилось, когда омертвение двинулось глубже.

Вроде бы, древесина здесь была точно такой же — целлюлоза, лигнин, пектины — но это только на первый взгляд. Отличие было, и отличие колоссальное. Правда, увидеть это не помог бы самый мощный микроскоп, самый совершенный химический анализ. Не изобрело ещё человечество таких анализов.

В одно мгновение изменилось всё. Призрачные, еле ощутимые миражи начали уплотняться, прорастать, казалось бы, давно потерянными ощущениями. Ощущения стремительно привязывались к отдельным событиям, наполняли их жизнью. Воспоминания выстраивались в чёткую лестницу и превращались в память.

Айлант инстинктивно двинулся по ещё живым годовым кольцам вглубь памяти. Туда — к самому началу.

Четыре годовых кольца от омертвевшего слоя. Девятнадцать зим назад. Десятки тысяч людей на площади. Заходятся в хрипе ораторы, толпа восторженно ревёт, воздух разрывается автоматными очередями.

Дальше!

Пятнадцать годовых колец, тридцать вёсен назад. Сверкают разноцветные огни, гремит музыка, ночное небо расцвечивает праздничный салют. Два человека не видят и не слышат ничего. Сколько всего нужно сказать! И нет слов.

Нет, не то. Дальше!

Тридцать годовых колец. Тихо поёт обмелевшая, не очень чистая река. На густо заросшем зеленью берегу трое мальчишек. Испачканные тутовником рубашки, короткие шорты, кеды, одинаково короткие стрижки. А рядом невысокое, не более двух метров, деревце.

Стоп! Вот оно!

— Нет, без крови будет не по-настоящему. Ты что, боишься?

— Да нет, Вить, — попытался объяснить Пашка. — Просто…просто это же суеверия одни. Мы ж и так друзья.

— Ничего не суеверия! — обиделся Витька. — Опять ты, Пашка, больше всех знаешь! Валёк, скажи ему!

Валька ещё раз плюнул на лезвие ножа, вытер его о свои далеко не чистые шорты, внимательно оглядел, остался недоволен и плюнул снова.

— А чего? Все знают, что без крови клятва ненастоящая. Это он боится. Мохаешь, Тапик?

— Да не боюсь я…

— Боишься, боишься! Трус!

— Трус?! А ну дай сюда!

Пашка Тапаров, по кличке Тапик, вскочил на ноги, вырвал у Вальки нож и полоснул себя по руке. Лезвие легко раскроило загорелую дочерна кожу, рука тут же стала красной. Пашка поморщился, попытался зажать рану рукой — кровь просачивалась через пальцы, капала вниз. На песок, на выгоревшую траву.

— Псих! — глаза у Витьки, казалось, вылезли из орбит. — Ты что сделал, Тапа?!

— Нормально! — сквозь зубы прошипел Пашка. — Давай быстрее!

Валька поднял упавший нож, провёл по руке, передал Витьке. Тот с сомнением оглядел испачканное кровью и землёй лезвие и начал вытирать его сорванным листом.

— Да быстрей ты! — толкнул его Валька.

Витька вздохнул, приложил нож к руке, надавил. Лезвие только немного продавило кожу. Он бросил взгляд на Пашкину руку, отвёл глаза и надавил сильнее. Выступила кровь.

— Есть! — выдохнул и протянул руку. — Давайте!

Три руки вытянулись вперёд, соединились.

— Клянусь пронести дружбу через всю жизнь! — явно вычитанными где-то словами начал Витка. — Клянусь не жалеть для друзей ничего на свете! Клянусь, что никто и никогда не сможет разрушить нашу дружбу! Кровь за кровь, жизнь за жизнь, пока ходим по этой земле!

— Клянусь! — повторил Валька. — Чтоб я сдох!

Капли крови соединились, перемешались и начали медленно стекать вниз.

— Клянусь! — прошептал Пашка и разжал пальцы.

Алая тягучая струйка догнала капли, вобрала их в себя и закапала вниз, прямо на тонкий ствол, стекая по нему на землю.

— Смотрите, — задумчиво сказал Пашка, — наша кровь на вонючку попа…

— Тебе руку надо перевязать! — перебил Валька. — Вон побледнел уже.

— Фигня! — Пашка повернулся боком и кивнул на карман шорт. — Платок достань. Бабушка их вечно суёт.

Платок быстро стал красным, однако кровь течь перестала.

— Пацаны, — сказал Пашка, — я чё сказать хотел: видали, наша кровь на вонючку попала. Значит, он теперь тоже наш побратим.

Валька перестал оттирать нож, посмотрел на тонкое деревцо, по коре которого ещё сползала кровь.

— А чего это у тебя вонючка «он»? Вонючка — «она».

— Не, — засмеялся Пашка. — Ты знаешь, как «она» по-науке называется? Айлант высочайший. Айлант! Значит — «он».

— «Айлант»? — засмеялся Витька. — «Высочайший»? Ой, умора! Свистишь, Пашка!

— Раз Тапа говорит, значит так и есть, — Валька погладил ствол рукой. — Надо же, какая-то вонючка и «айлант»!

— Ну и что такого? Подумаешь! На фиг нам такой «побратим»?

Пашка встал, подошёл к айланту, внимательно осмотрел ствол: кровь достигла корней и уже подсыхала.

— Скучный ты человек, Муха. Неужели помечтать не охота? Это же здорово — дерево-побратим! Я про такое даже не читал.

— Не читал? — ухмыльнулся Витька. — Ты?! Ну, тогда конечно!

Громадный ствол еле ощутимо вздрогнул, словно на ветру задрожала листва. Да, точно! Вот когда это было. Тридцать годовых колец от омертвевшего слоя, сорок пять человеческих лет назад. Давно… Целая жизнь.

Именно тогда в него проникла эта странная жидкость — кровь. Человеческая кровь. Тогда айлант ещё не знал, как она называется. Тогда он ещё ничего не знал и не понимал, ему это было не нужно. Он жил обычной жизнью: ненадолго засыпал короткой южной зимой, просыпался весной, разворачивал навстречу солнцу листья. Ловил углекислый газ и влагу, привычно перерабатывал их в органику, выбрасывая ненужный ему кислород. Рос, цвёл, опять рос. Ничего лишнего. Он был спокоен, невинен и безгрешен.

Красная жидкость изменила всё. Она проникла в самую глубь, её не смогли остановить ни клеточные оболочки, ни мембраны. Кровь проникла и в цитоплазму, и в митохондрии, и в рибосомы. И даже дальше — в те мельчайшие структуры, которые не видно ни под одним самым мощным увеличением.

Что изменилось тогда? Где? На каком уровне? Этого не знал никто. Не знал этого и айлант.

Он знал другое: с тех пор жизнь изменилась. Кроме солнечного света и температуры он стал замечать множество совершенно ненужных ещё недавно вещей: здания, машины, город. Он стал замечать людей, понимать их речь, научился отличать их друг от друга. Людей было очень много, они говорили на множестве языков, были шумны, суетливы — айлант понимал их всех.

Кроме трёх.

Трёх человек ему не надо было понимать. Он знал каждую их мысль, видел каждый шаг. Он слышал любое их слово, читал каждую мысль. Он чувствовал их, ощущал их, он был их братом по крови. Он почти был ими. Всеми тремя.

Валентин Кулеев, детское прозвище «Кулёк», волосы светло-русые, глаза карие. Общителен, настойчив, рассудителен, тяга к лидерству. Родился в Грозном. Группа крови B(III), резус-фактор положительный.

Виктор Михеев, прозвище «Муха», волосы тёмно-русые, глаза чёрные. Старателен, впечатлителен, зависим. Родился в Грозном. Группа крови 0(I), резус отрицательный.

Павел Тапаров, прозвище «Тапик», волосы русые, глаза серые. Эмоционален, резок, склонен к анализу, не терпит управления. Родился в Грозном. Группа крови 0(I), резус отрицательный.

Три человека, три группы крови, почти тридцать лет вместе. Сначала уехал один, а вместе с ним и чуть менее сложной стала жизнь. Затем покинул город второй — с ним исчезла ещё одна часть. Потом исчез и последний — тот, чьей крови было больше всего. После этого айлант как бы впал в сон: что происходило вокруг, он почти не ощущал. Шли годы, вырастали новые годовые кольца. Целлюлоза, лигнин, пектины…Древесина покрывала айлант, как бронёй, отрезая от мира людей. Снова он чувствовал только солнечный свет, влагу и температуру. Снова было легко и просто.

Оказалось, не навсегда.

Первой, отмечая конец короткого айлантового века, умерла омертвевшая броня, и тут же в него ворвался целый мир. Ворвался непрошено, как и много лет назад, и точно так же взорвал тихую растительную жизнь.

Мир, как и пятнадцать лет назад, был неимоверно сложен, суетлив и противоречив. Он был так же заполнен шумом, так же раздирали его на части эмоции. Любви стало меньше, жестокости — больше. А, может, айланту это только казалось.

Что ему точно не казалось — так это то, что ему в этом мире очень одиноко. Он даже знал почему — ему не хватало трёх человек.

Валька, Витька, Павлик.

Всего лишь трёх.

Группы крови B(III) Rh+, 0(I) Rh-, 0(I) Rh-.

Айлант понимал, что жить ему оставалось недолго. Умереть просто так — как обычное дерево — после исчезновения спасительной брони он уже не мог. И айлант начал искать.

Кулёк, Муха, Тапик.

Первые несколько дней айлант посвятил изучению нового мира. Город изменился до неузнаваемости. Исчезли старые, знакомые до мелочей здания. Исчезли уродливые руины войны. Вокруг шумели стройки, устремлялись к небу сверкающие небоскрёбы. Город становился красивым. Город стал чужим.

Впрочем, город интересовал его мало: трёх человек в нём не было.

Мир изменился не меньше, стал ещё сложнее, ещё противоречивее. Стало больше шума, и стало гораздо больше информации. Потоки информации буквально пронизывали новый мир, и это было хорошо. Через два дня айлант знал об этих потоках всё. Поздним вечером, когда утих городской шум и на минаретах непривычно громадной мечети сверкнул лунный блеск, айлант развернул листья, как антенны, и начал поиск.

Месяц заканчивался, и совещание затянулось допоздна. Рост курса рубля, снижение продаж, скачки котировок — полный набор для «хорошего» настроения.

К концу совещания разболелась голова. Последнее время это случалось частенько: давно бы пора отдохнуть по-настоящему. Взять пару недель и уехать куда-нибудь подальше, где нет сотовой связи. И чтоб никто не знал, а то ведь найдут. Мечты…

Голова болела всё сильнее. В глазах запрыгали чёрные «мушки», голоса выступающих стали неразборчивы. Зато появилось странное ощущение, что его зовёт кто-то очень знакомый. Зовёт издалека, упорно. Этого ещё сейчас не хватало.

Валентин Кулеев, вице-президент нефтяной компании, прикрыл глаза и сосредоточился.

Вдох, задержка дыхания. Ни о чём не думать. Выдох. Вдох, задержка. Всё хорошо, никаких проблем, никаких сомнений. Выдох. Вдох, задержка дыхания, выдох.

В глазах прояснилось, немного успокоилась голова, ослаб настойчиво зовущий голос. Вот так!

В двадцать два тридцать Валентин Сергеевич поднялся на лифте в кабинет, вытащил бутылку «Jameson Gold» и выцедил треть прямо из горла. Голова почти успокоилась, голос исчез совсем.

Слава Богу! Нет, всё-таки надо отдохнуть. Две недели, понятное дело, утопия, но всё-таки….А виски, между прочим, говно. То ли дело коньяк. «Илли», «Вайнах», или просто «три звёздочки». Портвейн тоже неплохой бывал. Прямо на улице, из горлышка…

Стоп! Это ещё что такое?

Последний раз коньяк он пил неделю назад, и был это не какой-то там «Вайнах». Что это с ним? Ещё и портвейн….Нет, точно пора отдохнуть!

В машине Валентин Сергеевич откинулся на сиденье, закрыл глаза и возобновил дыхательную гимнастику. За тонированными окнами представительского Мерседеса шумел никогда не засыпающий мегаполис. Гремел, ослеплял рекламой, спрессовывал миллионы людей в единую социальную биомассу, так что уже и не понять — то ли город для людей, то ли люди для города. Валентин Кулеев ничего этого привычно не замечал, он даже не знал, какая там, за стеклом, сейчас погода. Вдох, задержка дыхания, выдох.

Шофёр прикоснулся к радиоле, и из колонок еле слышно зашуршало:

Черви в золоте, тесно в комнате,
Тесно в городе,
Мир — большая тюрьма.
Кутерьма.[2]

Не открывая глаз, Кулеев недовольно поморщился, и шофёр мгновенно выключил звук.

Вдох, задержка дыхания…

Жены дома не было. К зеркалу была приклеена записка: «Милый, буду поздно! Не жди!»

Надо же, разрешает. Сам он, конечно, не догадается, и будет ждать до утра. Спасибо, любимая, за заботу! Опять, небось, дрыхла до вечера. Поехать поужинать?

Валентин вытащил телефон, набрал номер шофёра, подумал, спрятал телефон в карман и пошёл вглубь квартиры.

Громадная городская квартира сегодня давила пустотой больше обычного, почему-то хотелось спрятаться, прислушаться. Как будто он ждал чего-то очень важного. Вместо этого Валентин Сергеевич принялся везде включать свет, нарочно хлопая изо всех сил по выключателям. Желание прислушаться исчезло. Зато опять начала болеть голова. Через полчаса, включив свет везде, где только можно, Валентин всё-таки нашёл обычную бутылку водки. Выпил грамм двести, впервые за несколько лет выкурил несколько сигарет и лёг спать.

Ночью зов усилился, начали мелькать полузабытые, прочно засунутые в подсознание образы.

Река с нефтяными блёстками, тополиный пух, чёрные пятна тутовника на раскалённом асфальте. Мокрый снег, тёмный вечерний сквер, три бутылки портвейна. Грустные синие глаза и ещё одни — жёсткие, колючие. «А почему отказала, Кулёк? Старался плохо?»

Валентин Сергеевич проснулся в поту, несколько минут лежал, щурясь от яркого света и не очень понимая, где находится. Потом встал, сходил за бутылкой и допил её до дна.

Больше голоса не возвращались.

Вечер опять оказался испорченным. А ведь, казалось бы, ничего не предвещало. Впрочем, так оно всегда и бывает.

Звонок раздался, когда Михеев, поужинав и не спеша выкурив сигару, уселся перед компьютером. Как всегда, стоило войти в Сеть, сердце забилось ровно и чётко, а по спине побежал холодок. Ещё немного, откроется окно в большой мир, и тогда можно будет заняться настоящим делом. Ещё несколько секунд…

Соединение ещё шло, половина картинок не открылась, а Михеев, нетерпеливо подёргивая мышку, повёл курсор к комментариям. Ого, сколько сразу! Не все у нас ещё полностью отупели. Отлично! А это ещё что? А….Ну без этого тоже никак. Как же без русофобии — без этого мы не можем! Или это какой-нибудь шакал написал? Ладно, неважно, главное, что цепляет. Сейчас мы вам добавим горячего про вашу любимую Чечню…

В этот момент и зазвонил телефон, и, глядя на визжащую, мигающую и дрожащую коробку, Виктор Андреевич понял, что вечер испорчен.

Как он ни спешил, на заводе оказался только через сорок минут, и в операторной ГФУ собралось уже всё руководство, даже главный инженер. Это плохо, этот при случае обязательно припомнит. Настроение испортилось окончательно.

Однако, это было ещё не всё. Оказалось, что об аварии уже известно в районе — и вот это было хуже всего. Теперь не оберёшься геморроя: «Кто позвонил? Как допустили? Разобраться! Выявить! Почему не дорабатываете?» Как будто непонятно, что ноги растут совсем не отсюда.

Хорошо хоть авария оказалась, в принципе, вовсе и не аварией — так себе, обычный инцидент. Хотя… кого это теперь интересует? Проморгали!

В принципе, предсказать дальнейшее можно было практически сразу. Часа полтора суетливой деятельности, когда каждый старается показать, что самый незаменимый здесь именно он. Потом нудное ожидание, и постепенно возрастающая злость. На всех. На главного инженера, упорно не желающего ехать домой и тем самым не дающего сделать этого остальным. На неизвестно, зачем припёршихся заводских бюрократов, из инстинкта самосохранения сующих нос во всё подряд. На операторов, растерявшихся от обилия высокого начальства и противоречивых указаний. Тоже те ещё деятели — выполнят любое указание, даже самое дурацкое. А что, отвечать же не им.

А ведь у проклятых буржуев сейчас всё бы было по-другому. Их бы сюда сейчас — вот, небось, были бы рады. Гады, что со страной делают, с народом. С каким народом!

Виктор Андреевич нащупал сигареты и потихоньку, чтобы никто не видел, вышел из операторной. Из тёмной курилки, увидев начальника производства, поспешно выскочил оператор с крючком в руках. Ну вот, пожалуйста — без перекуров никак! А всё ноют: «Денег не платят, народ сокращают». Да что там говорить — им бы только вахту продержаться!

Щёлкнула зажигалка, выхватывая из темноты облезлые, наспех покрашенные стены. Михеев поморщился — надо будет начальнику установки выволочку устроить — затянулся сигаретой. Тут же закружилось в голове. Странно, вроде бы поужинал.

Далеко-далеко, по краю сознания, прошло странное ощущение. Как будто его кто-то зовёт, кто-то давным-давно знакомый. И так же давно забытый.

Виктор Андреевич помотал головой, глубоко затянулся и поперхнулся дымом. Вполголоса матернулся, выкинул сигарету в переполненную урну, сделанную из обрезка бочки. Странное ощущение не проходило, смутно замелькали давнишние, прочно запертые в подсознании картинки.

Михеев нервно вытащил новую сигарету. Что за ерунда — совсем нервишки погаными стали! Зачем ему эти воспоминания, какой от них толк? Было и прошло. Тоже мне — «малая родина»! «Ах, вы из Грозного? Из Чечни? Как же вы там жили?» Задолбали! Так и жили — вам не понять! Работали, во всяком случае, не хуже. А пили, точно, меньше. Бюрократии меньше было, лизоблюдства. А вообще-то — то же самое дерьмо. Да ещё чечены. Хотя…

Стоп! Виктор Андреевич швырнул сигарету, промазал и со зла треснул по урне ботинком. Ногу свело болью, из урны в воздух поднялось плотное облако пепла и грязи. Михеев закашлялся и, судорожно отряхиваясь, выскочил из курилки. Сволочи! Убрать вовремя не могут. Бездельники!

Домой он попал за полночь. К зеркалу была приклеена записка: «Я уехала к Наташе. Надо посидеть с Ванечкой».

Понятно. Опять куда-то развлекаться намылились. А что — внука же есть кому скинуть. И ведь даже привезти не соизволили. Спешат, всё спешат…. Одного сына родили — и всё, а ведь Наташке уже под тридцать. Вот так мы теперь и живём, ещё немного — и «шакалов» больше русских станет. Главное, и говорить тоже бесполезно. Чуть что, сразу: «Папа, хватит! Если тебя так будущее нации волнует, что ж сам на двоих остановился?» Опять заныло в голове.

Михеев вытащил из холодильника бутылку коньяку, налил в фужер и выпил в два глотка. Включил телевизор, прошёлся по каналам, выключил. Налил ещё, закурил сигарету, не глядя, включил радио. Из колонок обрадовано грянуло:

И не склеить осколки,
И не вытравить мрак.
Видишь, как плодятся волки
Из бездомных собак.

Михеев выключил радио, посидел, глядя бессмысленным взглядом в тёмное окно, затушил докуренную до фильтра сигарету и пошёл спать.

Спалось плохо: опять в голову настойчиво лезли чужие голоса, мелькали давно забытые картинки.

Река со сверкающими на солнце нефтяными бликами, раскалённый асфальт с чёрными пятнами тутовника, капли крови на тонком стволе. Мокрый снег на грязном асфальте, холодный портвейн, заполняющий весь мир восторг. Пульсирующая боль в затылке, смертельный холод пистолета, равнодушно-садистские глаза: «Деньги, свинья!» Стонущая от боли душа: «Не хочу тебя видеть, Муха!»

Виктор Андреевич Михеев проснулся в поту и долго не мог понять, где находится. Потом встал, прошёл на кухню, достал бутылку коньяка и допил её до дна.

Больше голоса его не тревожили.

Часы мигнули зелёным, и на дисплее высветились жирные самодовольные нули. Тут же, словно повинуясь сигналу, музыка за стеной заорала громче. Снизу кто-то возмущённо застучал по батарее. Музыку приглушили, теперь слышно было только тяжёлые басы. Как будто кто-то долбил по голове.

Первый час ночи. Вот же гадюки! Днём бесконечный грохот перфораторов, ночью музыка и пьянки. Народ живёт полной грудью: евроремонт — «отдых», евроремонт — «отдых». Нет, когда-нибудь они его точно достанут!

Павел Тапаров провёл взглядом по кое-где отставшим обоям, по отвалившейся краске на батарее. Евроремонт… «А что, собственно, в этом плохого? Кто тебе мешает? Ах, ты выше этого? Ну да, ну да… Анька, между прочим, была бы только счастлива. Мало ли, что сама не скажет…Гад ты, Тапаров!»

Павел сжал кулак — с треском переломился зажатый в руке карандаш. Ну всё, опять ничего не получится! Разжал руку, посмотрел на обломки карандаша и запульнул ими в приколотый к мольберту лист. Обломок чиркнул графитом по бумаге, оставив на ней одинокий неровный след.

Тапаров всмотрелся в чёрную загогулину, дёрнулся сорвать лист, но остановился. Ватман не виноват, ватман терпеливо ждал, когда на нём изобразят очередной шедевр. Да что там шедевр — хоть что-нибудь! Ждал давно, уже и не вспомнить. И вот дождался.

Павел машинально взял новый карандаш, удивлённо посмотрел на него и бессильно откинулся на спинку стула. За стеной приглушённо бухало.

Господи, а как же всё начиналось! Пять лет назад Павел Тапаров впервые после многолетнего перерыва взял в руки карандаш. Взял внезапно, похоже, ещё даже не подозревая, что он собирается делать. А может, и не так — может, подсознательно он уже был готов к тому, что последовало. А последовало вот что: на бумагу выплеснулись давно сдерживаемые эмоции, вырвались копившиеся годами разлука, память и любовь. На бумагу выплеснулся давно исчезнувший, оставшийся только в воспоминаниях город. Карандаши сменялись на уголь, уголь на кисти, ватман — на холсты. Рука быстро вспоминала давно забытое, становилась твёрдой и уверенной.

Словно волшебные окна, распахивались холсты в украденное войной прошлое, и вставал оттуда оставшийся только в памяти город.

Шелестели платаны у старого обкома, падали шарики конских каштанов в скверах, шумела кленовая аллейка на Августовской. Играли красками поющие фонтаны, по старым улицам плыл сиреневый дурман, и уютно светился подвальчик хачапурной. Грознефтяная с темными арками сталинских домов, Первомайская со старомодными лавочками. Проспект Ленина, накрытый ароматом макухи, беззаботная толпа на вечернем броде, кинотеатры, скверы, черепичные крыши. «Минутка», «Сахалин», Черноречье. Сюжетам не было конца, и город вставал, как живой.

Постепенно почти в каждый рисунок стала вплетаться война. На крышах остатков сталинских домов прорастали деревья, проспект Ленина превращался в уродливые руины, по опустевшим скверам бродили стаи собак.

Рисунки кричали, взывали, молили. Рисунки словно били током и вздрагивали обнажаясь, даже самые заплывшие жиром нервы.

Аня смотрела на него, как на волшебника. И даже сын сказал, немного смущаясь: «Ну, папа, ты даёшь!»

Именно они и сделали следующий шаг. Анна освоила фотоаппарат, сын создал сайт, и картины начали путешествие по Интернету. Через год имя Павла Тапарова стало узнаваемым. Вечерами Аня, надев очки, читала с монитора восторженные отзывы бывших земляков: известность ограничивалась разбросанными по всему миру жителями исчезнувшего города. Павел, делая вид, что это его не трогает, улыбался и прикалывал к мольберту очередной лист.

Ещё через год у него купили первую картину. Они отметили это событие шампанским и заснули только под утро: давно он не чувствовал такого прилива сил, давно она не ощущала такого полёта.

Потом купили ещё одну, потом сразу несколько. И пошло….От предложений не было отбоя, заказы поступали даже из-за границы. Разбухшее делопроизводство взяла на себя Анна, а Павел творил. Стало не хватать времени, и он, не задумываясь, поменял место технолога на сменную работу. На косые взгляды и сплетни он внимания не обращал: главное, времени стало достаточно. Да и не видел он этих взглядов, ему хватало восторженного взгляда Ани. Впрочем, отзывы тоже грели душу. Деньги? Это, конечно, не главное, но….Да что там — получать деньги тоже было приятно.

И когда же это всё кончилось? Чёрт его знает, Павел как-то не заметил. За последний год он написал всего две картины и то еле-еле, почти из-под палки. Только, чтоб выполнить заказ. Что-то ушло. Ушло?

За стеной на минуту перестало бухать, и хриплый голос почти отчётливо пропел:

Сомневаться не надо,
Время вспять не течёт,
Ровно в полночь день со склада уйдёт со счёта
На счёт.

Ушло…

Тапаров протянул руку к листу и замер: резко потемнело в глазах. Медленно, стараясь не двигать головой, он прислонился к спинке стула, закрыл глаза. Вспоминая, как учили в секции, глубоко вздохнул, резко выдохнул. Раз, ещё раз. Ещё. Стало немного легче. Ещё. Павел открыл глаза, присмотрелся: комната немного плыла, но уже не так. Зато заболела голова.

Что это? Очень похожее было пятнадцать лет назад, после контузии. Нет, не может быть — просто он переутомился. Надо ещё подышать. Вдох, выдох. Вдох…. В голове настойчиво зазвенел голос, Павел вздрогнул. Это уж слишком! Точно переутомился. Таблетку выпить?

Голос зазвенел громче, в голове чётко, как в калейдоскопе пронеслись полузабытые картинки. Нефтяные блики на реке, тихий шелест волн, засыхающая на стволе кровь. Снег на скамейке парка, проливающийся портвейн. Другой сквер, удивлённо-снисходительный взгляд: «Уйди, Тапа, всё равно у тебя нет шансов, ты же знаешь!» Оглушающие залпы салюта, и синие, полные тоски глаза. Другие залпы, уже не салюта, рвущий барабанные перепонки вой, тяжёлый, без кислорода воздух бомбоубежища. Запах смерти. Свёрнутая в несколько раз картина, остановившая целящий в сердце осколок.

Павел схватился руками за виски, замер. Картинки потускнели, начали исчезать.

— Нет! — шёпотом крикнул Павел. — Не надо! Ещё! Давай!

Гулко, словно пулемёт, забухало сердце. Голос замер, будто прислушиваясь, и Павел замер тоже. Так он сидел минут десять — прислушиваясь и надеясь узнать. Голос молчал, но не исчезал, как будто тоже прислушивался, что-то решал. Наконец, почти неслышно прошептал что-то успокаивающее и исчез.

Павел посидел ещё немного, вытер пот со лба и тихонько прошёл на кухню. Не зажигая света, вытащил из холодильника бутылку коньяка и хватанул прямо из горлышка. Сердце стало работать ровнее. Павел Андреевич Тапаров торопливо скурил полсигареты, приложился ещё и пошёл спать.

Больше голос не возвращался.

Когда небо стало совсем тёмным, и громады небоскрёбов уже только угадывались на фоне звёзд, айлант опустил листья. Атака с ходу не удалась, но это было неважно. Главное — он нашёл всех троих. Все живы, почти здоровы и все в пределах досягаемости. Никуда они теперь не денутся.

Айлант довольно потянулся ветвями и задремал до утра.

Глава 2

Валентин Кулеев никогда не достиг бы таких высот, если бы не имел одного поистине незаменимого качества: он умел договариваться со своей психикой.

Он чётко знал все свои многочисленные достоинства и недостатки. С иллюзиями Кулеев расстался так давно, что уже и не помнил, страдал ли ими вообще. Прекрасно понимал свои возможности, никогда их не переоценивал, но и недооценкой тоже не страдал. Мир, со всеми его, так называемыми, сложностями, давно был для него «открытой книгой», и Валентин Кулеев отлично знал, что в нём возможно, а что нет. К невозможному Кулеев не стремился, но уж, если чувствовал, что шансы есть, стремился к намеченному невзирая ни на что. Его хватке мог позавидовать любой бультерьер, а пути достижения он вычислял лучше самого навороченного компьютера. При этом он отлично чувствовал, когда надо, сомкнув челюсти, не давать себе ни малейшей поблажки, а когда, уступая несовершенной психике, немного отступить. Чтоб передохнув, снова двинуться вперёд.

Со своей психикой Валентин Сергеевич Кулеев был на «ты».

Поэтому утром, проанализировав своё вчерашнее поведение, Валентин Сергеевич остался недоволен. Чёрт знает что! Расслабился, как… Ладно, проехали. Это просто минутная слабость.

Через пару дней он изменил своё мнение.

Настырный голос не отступал. Он, правда, стал не таким бесцеремонным и в те моменты, когда Валентин Сергеевич был особенно занят, старался не мешать. Другое дело, что его представления о том, что важно, а что не очень, были, мягко говоря, не совсем объективными. Это напрягало. Да что там говорить — это было совершенно недопустимым.

Впрочем, сказать, что Кулеев здорово расстроился или, тем более, запаниковал, значило бы пойти против истины. Он просто понял, что немного недооценил возникшую проблему. «Вопрос» требовал более серьёзной проработки.

Много времени проработка не заняла. Через пару минут вице-президент принял решение: надо немного уступить — пусть психика успокоится. Пусть почувствует себя хозяйкой. Ей, как и женщине, полезны иллюзии. А прекратить он всегда успеет, не первый раз. В конце концов, не мы для психики, а психика для нас.

Немного смущало, что на этот раз дурацкое подсознание тянуло его в далёкое прошлое, в те времена, когда Валентин жил в провинциальном Грозном. Не то чтобы Валентин Кулеев стеснялся своей молодости — вовсе нет. Просто воспоминания о ней были ему совершенно не нужны: они никак не могли помочь в настоящем. Да и чего там вспоминать, достаточно коротких записей в официальных документах: «Родился в г. Грозном, окончил…» И так далее. Достаточно.

Ладно, решено — так решено.

Валентин Сергеевич нажал кнопку внутренней связи и тихим уверенным голосом сказал:

— Вика, меня десять минут ни для кого нет. Кроме…ну, ты сама знаешь.

— Хорошо, Валентин Сергеевич, — мгновенно отозвалась секретарша. — Я поняла.

«Хорошая девочка! Всё понимает, и вообще…» — успел подумать Кулеев и провалился в прошлое.

— Ну что, Кулёк, где ж твоя звезда? Придумал фигню! Я ж говорил!

Валька удивлённо, будто в первый раз, оглядел стену музыкального училища, повернулся к Руслану и недоумённо пожал плечами.

— Ладно, — сжалился Русик, — считай, что мы не спорили.

Валька задумался, почесал голову и обречённо вздохнул.

— Не, Русик, так нельзя. Спор есть спор. Правда, пацаны?

— Правда! — подтвердил Витька. — Ты это кончай, Русик. Спорил? Спорил! Теперь не отвиливай!

Пашка, с трудом сдерживая смех, промолчал.

— Я отвиливаю?! — возмутился такой несправедливостью Русик. — Что болтаешь? Да пожалуйста! Давай марки, Кулёк, раз такой дурак!

Валька достал кляссер, открыл и стал рассматривать марки, нежно поглаживая их рукой — прощался. Закрыл, снова открыл, глянул последний раз на африканские пейзажи Бурунди и вдруг снова спрятал кляссер за спину.

— Пацаны, — сказал он, чуть не плача, — давайте ещё со стороны Сунжи посмотрим. А, Русик?

Руслан скривился, осуждая такую несдержанность, и нехотя кивнул стриженной наголо головой.

Через три минуты в несдержанности можно было упрекать уже его.

— Ты специально! — брызгая слюной, кричал Руслан. — Это нечестно! Гад!

— Чё «нечестно», Русик? — от Валькиного смиренного вида не осталось и следа. — Где «нечестно»? А это что?

Метрах в пяти над землёй, прямо на старинной кирпичной кладке явственно виднелась шестиконечная звезда. Ниже — тоже на кирпичах — было вырезано: «Храмъ Божий».

— Ты знал! Знал и… — теперь уже Русик еле сдерживал слёзы. — Так нельзя! Нечестно! Что ржёте?

— Слышь, Русик, — оборвал смех Витька. — Что ты разнылся, как девчонка? Подумаешь, пошутили!

— Пошутили? Так нельзя шутить! Так только вы все можете!

— Кто это «вы»? — прищурившись, поинтересовался Витька. — Договаривай!

— Русские! За такое в морду надо!

— Попробуй!

— Я тебя!.. Гад!

— Что «я тебя»? Что «я тебя»? Чечен!

— Брэк! — сказал Пашка, становясь между ними. — Хватит! Вы что — перегрелись? Муха?..

— А чего он? — набычившись, пробурчал Витька. — Тоже мне честный нашёлся. А кто мороженое со склада тырил? Ещё и гадом обзывается…

— А сам? — аж подпрыгнул Русик. — Ты меня чеченом назвал!

Первым засмеялся Валька, затем Павлик. Витька и Русик, ещё не отошедшие от стычки, смотрели на них подозрительно-удивлённо, но и их хватило ненадолго. Хмыкнул Витька, неуверенно улыбнулся Руслан, и через мгновение хохотали уже все.

— «Чеченом» назвал! — закатывался Пашка. — Ой, не могу! Русик, а помнишь, как мы в детском саду друг друга дразнили?

Русик, не переставая смеяться, отпрыгнул в сторону и, размахивая руками, закричал нараспев:

— Русский, русский, русский — жопоузкий! Русский, русский…

Пашка скорчил рожу, и тоже размахивая руками, дурашливо запел:

— Чечен-балда, по колено борода!

— Чушки-пичушки, — подхватили Валька с Витькой, — в жопе колотушки!

— А ну пошли отсюда, фулюганы! — высунулась из окна дама с громадным шиньоном на голове. — Сейчас милицию позову!

— Чушки-пичушки! — прокричал Пашка индивидуально для дамы, повернулся, перемахнул через ограду и исчез.

Дама испуганно ахнула.

Её можно было понять: за оградой открывалась пропасть к Сунже.

Но Павлик вовсе не собирался кончать жизнь самоубийством — вот ещё глупости! Это для взрослых здесь была пропасть, а для Пашки всего лишь отвесная стена метров четырёх.

Сколько надо времени, чтоб спуститься вниз по бетонной стене? А это смотря кому — дама, к примеру, не спустилась бы и за сутки. А Пашке не понадобилось и минуты. Быстро? Так ведь он знал эту стену, как свои пять пальцев. Да и не была она такой уж неприступной, как впрочем, и бетонной. Стена была выложена из камня и только для красоты облицована бетоном. За долгие годы бетон потрескался, а несколько поколений местных пацанов понаделали в нём кучу углублений, куда очень удобно было ставить ноги и руки. Получилась почти что лестница. Короче, лазать по стене было очень даже легко. Если ты, конечно, не инвалид и не жирняк какой-нибудь.

Ни Пашка, ни остальные инвалидами не были. Жирняками — тем более.

Через несколько минут четвёрка промчалась по узенькому вдоль стены берегу Сунжи и нырнула в густую зелень, которой заросли нанесённые рекой песок и глина. Чего тут только не было: тополя, ивы, тутовник, вонючки, клёны и ещё целая куча деревьев и кустарников, названий которых никто и не знал. Всё это — и бетонная ограда реки, и нанесённый ей берег, и деревья с кустами, — называлось легко и просто: «По-над Сунжей».

«Чушки-пичушки!» — очередной раз прокричал Пашка и с разгону взобрался на тутовник, росший, казалось, прямо из воды. Тутовник был громадным, возвышался и над набережной и над раскинувшимся за чугунной оградой сквером. «В жопе-колотушки!» — с удовольствием отозвался Витька и с ловкостью макаки влетел следом. «О-а-ап!» — Валька подпрыгнул, ухватился за ветку, подтянулся и, болтая ногами, лёг на неё животом. Русик залез молча. Ни говорить, ни кричать он не мог: давился от хохота.

Ветки сгибались от тяжести красных и чёрных ягод, и удержаться было просто невозможно. Никто и не удерживался, и на некоторое время шум реки заглушило смачное чавканье. Впрочем, развлекаться они тоже не забывали: время от времени раздавалось привычное «чушки-пичушки», и все сгибались от хохота.

Первым нарушил идиллию Валька.

— Русик, ты ничего не забыл?

Руслан на секунду задумался, выплюнул тутовник и вытащил из кармана перочинный ножик.

— На!

Валька поймал ножик синей от тутовника рукой, вытер её о шорты и стал внимательно разглядывать трофей. Разглядывал он долго: открывал по очереди все многочисленные лезвия, штопор, шило, ножнички и даже миниатюрное зеркальце.

— Клёвый ножик! — объявил, наконец, Валька и подмигнул Русику: — Не жалко?

Тот мгновенно принял подначку.

— Жалко! По-хорошему тебе его и давать не надо было!

— А что такое? — невинно поинтересовался Валька.

Русик начал краснеть и набирать в рот воздух.

— Да ладно вам, пацаны! — вмешался Пашка. — Кончай, Кулёк! А ты, Русик тоже хорош — шуток не понимаешь!

— Шутки! — пробурчал Руслан.

— Да ты бы себя видел! Как ты упирался и орал, что такого не может быть! — возмутился Валька и, подделывая лёгкий акцент, передразнил: — «Музыкальное училище в церкви? Не может такого быть! Дураки!»

— В синагоге, — поправил Пашка.

— Один хрен! Ты, Русик, с таким видом это вещал, что тебя просто необходимо было проучить! Для твоей же пользы, как говорит мой отец.

— А я и сейчас не понимаю, — сказал Русик. — Как можно из церкви училище делать?

— Кому сейчас это нужно? — удивился Валька. — Опиум для народа! Между прочим, тут рядом ещё и мечеть стояла. Её вообще снесли. И правильно.

— Правильно? — насупился Русик. — Мечеть снесли, синагогу в музучилище переделали, а вашу оставили? Нормально!

— Это какую «нашу»? — взвился Валька. — Да если хочешь знать «наших» ещё больше поломали! На месте третьей школы вообще громадная была — и то снесли! А ты за «Чечлюскинцем» видел здание такое — с башенками? Раньше там польская церковь была — костёл. А ещё около «Родины» какие-то персидские молельни были. А ты говоришь!

— А ваша всё-таки осталась!

Валька с досады сплюнул.

— Русик, — положил ему руку на плечо Пашка. — Да ты пойми: это не важно «наши» или «ваши». Ну, оставили пока одну. Бабушкам да калекам. Скоро и её снесут. И правильно!

— Нет! Так нельзя!

— Русик? — удивлённо протянул Валька. — Да ты никак в бога веришь?

Руслан обвёл взглядом три пары заинтересованно разглядывающих его глаз, насупился и засунул в рот целую горсть тутовника. Не тут-то было!

— Чего молчишь? — присоединился Пашка. — Давай колись! Неужели веришь?

Русик съел тутовник, подумал и решил зайти с другой стороны.

— А кто, по-твоему, это всё создал? Небо, землю, деревья, людей?

— Людей создали обезьяны!

— Подожди, Кулёк! — Пашке, похоже, надоело шутить. — Ты серьёзно веришь, что всё это создал бог?

Русик кивнул.

— Охренеть! — вытаращил глаза Пашка. — Бог? Седой всемогущий старикан на небесах?

— Зачем старик? Не обязательно. У нас не так.

— У кого это у «вас»? — уточнил Пашка. — У чеченов?

— Тёмный народ! — вздохнул Валька.

— А в лоб? — обиделся Русик и предпринял ещё одну попытку: — Что ж вы тогда Пасху отмечаете?

— Русик! — Пашка остановил рукой уже готовившегося что-то ещё добавить Вальку и горячо заговорил: — Ты пойми — это же всё суеверия древние! Ни фига когда-то люди не знали, вот и придумали себе богов. Молнию там объяснить….А сейчас же наука, в космос уже летают! Какой может быть, к чёрту, бог?

— Твой бог, он какой — всемогущий? — всё-таки влез Валька. Русик настороженно кивнул. — А если всемогущий, может ли он создать такой камень, который сам же не сможет поднять?

— Понял! — поддержал Пашка. — Это же смешно! Муха, а ты что молчишь?

— Чё говорить? — странным голосом отозвался Витька. — Ты ж, Тапа, сам всё сказал.

Пашка посмотрел на него изучающее, опять остановил уже открывшего рот Вальку и убеждённо сказал:

— Знаю, Муха! Тут и знать особо не надо. Вот подождите, пройдёт лет двадцать, и в бога вообще никто верить не будет. Может, даже десять!

Витька промолчал.

— Ни за что! — уверенно объявил Русик.

— Спорим? — предложил Валька. — На бинокль?

— Да ну тебя! Чушки-пичушки!

Солнце медленно опускалось за Карпинский курган. В сквере стало многолюднее: прогуливались мамаши с колясками, копошились у клумбы малыши. Возле автоматов с газировкой собралась небольшая очередь. На крыше поликлиники раньше времени зажглась реклама, предлагающая хранить деньги в сберегательной кассе. Чуть дальше, через дорогу, затихла стройка нового магазина «Океан». По Ленинскому мосту сновали пешеходы, медленно ползли машины. За мостом машинам приходилось делать резкий поворот, там вечно образовывались небольшие пробки.

— Когда уже новый мост начнут строить? — ни к кому не обращаясь, спросил Витька. — Обещают, обещают…

Разговор никто не поддержал.

Метрах в десяти у чугунной ограды остановилась парочка. Парень смотрел на девушку и что-то ей тихо говорил, девушка счастливо улыбалась. Скрытых густой зеленью друзей они не видели.

— Спорим, сейчас целоваться будут? — громким шёпотом предложил Валька.

Спорить никто не стал, однако четыре пары глаз теперь неотрывно следили за влюблёнными. А те продолжали шептаться.

— Вот дурак! — сказал Валька. — Чего он резину тянет? Она ж только этого и ждёт.

— Ты откуда знаешь? — спросил Павел.

Валька снисходительно усмехнулся.

— Пацаны, — сказал Русик, — слышали, что Славка и Кот по Сунже на камерах проплыли? Вот бы и нам так!

— Нет, — не согласился Витька. — Зачем повторяться? Надо что-нибудь новое придумать, своё…. А, Тапа?

— Будут они целоваться или нет? — теряя терпение, прошипел Валька.

— Зачем тебе? — тоже шёпотом спросил Пашка.

— Тапик! — повысил голос Витька. — Ты что, не слышишь?

— А? — не отрываясь от парочки, спросил Пашка. — Что?

— Ясно! Им с Кульком сейчас не до нас! — демонстративно вздохнул Витька и вдруг заорал дурным голосом на весь сквер: — Да будете вы целоваться или нет! Чушки-пичушки!

С дерева они слетели быстрее белок. Хохоча и улюлюкая, помчались по берегу и остановились только недалеко от спуска из сквера. Притихли.

— Дурак ты, Муха! — прошептал Валька. — На фиг ты их спугнул?

— Подглядывать нехорошо! — объявил Витька и добавил озабоченным тоном: — А то, как бы с вами какой неприятности не случилось!

— Дурак! — покраснел Пашка.

— Это вы о чём? — спросил Русик.

— Пацаны, — сказал хитрый Валька, — смотрите, как здорово айлант вырос!

Три головы повернулись направо, к уже не такому уж тонкому дереву. Четвёртая, стриженная наголо, недоумённо крутилась по сторонам.

— Это вы о чём? — опять спросил Русик. — Какие неприятности? Кто «атлант»?

Пашка прыснул.

— Не «атлант», а «айлант»! Вот он!

— Какой это айлант? — обиделся Русик. — Это вонючка. Что я вонючку не знаю? Подожди….Так это тут вы на крови клялись? А почему без меня? Я вам что, не друг?

Поздно вечером Валька, Витька и Павлик, отпросившись у родителей на «чуть-чуть» и клятвенно пообещав никуда не выходить со двора, собрались на лавочке в самом начале сквера. Жара немного спала, и в доме открылись все окна. По улице Ленина проносились редкие машины, в конце сквера бренчала гитара, еле слышная из-за треска неугомонных цикад. На небо, борясь с городской подсветкой, выглянули первые звёзды.

— Пацаны, — задумчиво сказал Пашка, разглядывая звёзды, — я в «Технике Молодёжи» предсказания Кларка на будущее читал. Знаете, там такие вещи, что погано становится. Как же рано мы родились!

— Давай, не тяни!

— Представляете, — загораясь начал Павлик, — к 1980-му году люди полетят на Марс.

— Подумаешь! — сказал Витька. — Это и так ясно!

— В 1990-м расшифруют язык дельфинов! Тогда же создадут человеческих роботов. На Марсе организуют постоянные поселения. До 2000-го года человечество освоит всю Солнечную систему. Представляете — всю! И Сатурн, и Меркурий, и спутники Юпитера! Там же жизнь может быть!

— Здорово! — восторженно прошептал Валька. — А дальше?

— Океанские глубины освоят. Представляете, купола на дне океана! Пастухи на подлодках китов пасут! Как коров!

— Вот это мяса будет! Небось, на базар никто и ходить не станет.

— Вычислительные системы создадут мощнейшие! Термоядерную энергию освоят!

— Подожди, — перебил Валька, — её ж и так уже освоили. «Эйч — бомб», сам читал!

— Да нет, Кулёк, не бомбу, а мирный термояд! Знаешь, что это? Это значит, энергии будет — хоть залейся! И почти бесплатно!

— Хочешь сказать, что деньги исчезнут? Ну уж это враки!

— Не мешай, Кулёк! Что там ещё, Тапик?

— Деньги? — Пашка на минуту примолк. — Не, про деньги он ничего не писал. Я в это тоже не очень верю.

— А я верю! — вскочил с лавочки Витька. — Верю! Сами подумайте — разве будет такое, если каждый за рубль глотку рвать будет как сейчас? Или как в Америке? Нет, деньги точно должны исчезнуть!

— Ага! — тут же ввернул Валька. — Деньги, значит, исчезнут, а в бога люди верить не перестанут? Ерунда какая-то у тебя получается, Муха.

— Ничего не ерунда! Что, верующие самые жадные что ли?

— Они не жадные, — засмеялся Валька, — они тупые! Только и могут, что лбом об пол долбить — так звездолёт не построить! Да и деньги твои попы тоже любят.

— Они не мои!

— Твои, твои, Витёк! Все знают, что ты с бабкой в церковь ходил. И крещёный ещё!

Витька покраснел так, что стало заметно даже в полумраке. Набрал воздуха, пытаясь сказать что-нибудь в ответ, закашлялся. Валька сидел, раскачиваясь, улыбался и с интересом наблюдал за другом.

— Зато я марками не торгую, — наконец, нашёлся Витька. — Спекулянт!

— Кто «спекулянт»?

Валька тоже вскочил с лавки. Теперь они стояли друг против друга, набычившись и сжав кулаки.

— Ты! Спекулянт!

— Убогий! Боженька!

— Спекулянт!

— А в 2001-м году люди полетят к звёздам, — негромко сказал Пашка.

— Что?! Когда?

— В 2001-м году состоится Первая Межзвёздная экспедиция, — с удовольствием повторил Павлик. — Представляете?

Витька молча сел на лавку, Валька продолжал стоять, беззвучно шевеля губами. Все трое. не сговариваясь, подняли головы к бездонному, распахнутому настежь небу. Из нетронутой глубины, из неимоверной дали миллиардов километров светил на них яркий фонарик Юпитера. А вокруг мигали такие далёкие, такие равнодушные и такие манящие звёзды. Миллиарды звёзд. Секстильоны. И перехватывало дыхание. И полз по спинам не смотря на летний вечер восторженный холодок.

— В 2001-м… — прошептал Валька. — Нам будет по сорок пять.

— Мне сорок четыре, — так же тихо поправил Витька. — Всё равно…

— Много! — не скрывая досады, перебил Пашка. — Много, чёрт! Вот же не повезло родиться! Какая жизнь будет!

Тихо бренчала в тёмном углу гитара, из распахнутых окон доносились звуки телевизоров, шуршали, сворачивая к мосту, машины. Трое мальчишек молча смотрели в небо и остро переживали несправедливость жизни. Ну почему они не родились лет на тридцать позже? Хотя бы на двадцать!

Почему?!

— Валентин! — зычный женский голос с четвёртого этажа перекрыл даже цикад. — Домой!

— Иду! — тут же прокричал в ответ Валька. — Бегу!

Ни бежать, ни даже встать с лавки он и не подумал.

— Вот так всегда — на самом интересном месте! И когда уже будет, как в твоей книжке, Тапа? Ну, где дети не с родителями живут, а с воспитателями?

— В интернате что ли? — спросил Витька. — И что в этом хорошего?

— Каком интернате? Ты почитай! Знаешь, как там кайфово будет! Скажи, Тапа?

— «Ребёнку не нужен хороший отец, Ребёнку нужен хороший учитель»,[3] — уверенно процитировал Пашка.

— Ну, не знаю…. По-моему, хреновина полная.

— Да ну тебя на фиг! — рассердился Валька. — Ты сегодня всё время малину портишь, прочитал бы лучше. Пойду я домой. Давайте, пацаны!

— Прочитаю. Не забудьте, завтра договаривались «московских» проучить. Тапик, ты с нами? Русик тоже идёт.

— Сколько можно? Не надоело? — скривился Пашка. — Ладно, посмотрим….

Трое встали, попрощались за руки и медленно пошли через улицу. Умолкла гитара, угомонились, наконец, цикады, и только с неба всё так же светили далёкие звёзды. Вряд ли они видели грозненских пацанов.

А может, всё-таки видели?

Закончился ещё один день. Долгий-предолгий, почти бесконечный.

Каким он бывает только в детстве.

Валентин Кулеев очнулся ровно через десять минут. Настроение было прекрасным, впервые за долгое время не болела голова. Да что там голова — всё тело стало лёгким, хотелось что-нибудь делать, хотелось вырваться из этой бетонной коробки с кондиционированным воздухом. Господи, как же тогда пели цикады!

Валентин ослабил галстук, подошел к окну и долго смотрел на извивающуюся внизу змею автомобилей. Отвернулся, подошёл к столу, потянулся было к внутренней связи, передумал и вытащил сотовый.

— Алло?

— Привет! — сказал Кулеев голосом, от которого когда-то таяли женские сердца. От одного голоса, а не от дорогой упаковки и золотых кредиток, как сейчас. — А не пойти ли нам сегодня куда-нибудь поужинать? Ты куда хочешь?

В трубке повисла удивлённая тишина, и Валентин довольно улыбнулся.

— Правда?.. Ты не шутишь?

— Да нет. Сидел вот и вдруг подумал: что-то давно мы не были нигде.

— Валя… — тихо сказала жена и опять надолго замолчала. — Валя….А что мне надеть? Хочешь, я новое платье надену, то, которое в Лондоне купили. Ты его ещё не видел. Или нет…

— Хорошо, хорошо, — перебил Валентин. — Ты сама выбери, ладно? Я вечером позвоню. Ну, всё, мне пора. Пока.

Кулеев захлопнул крышку мобильного и бросил его на девственно чистый стол. Запал прошел, и он с удивлением уставился на телефон.

Ну, и зачем он это сделал? Что за дурацкий порыв? Это всё воспоминания — почувствовал себя молодым, старый дурак. Расшевелил, понимаешь ли, психику, а она взяла и пригласила Ольгу в ресторан. Теперь придётся что-нибудь придумывать, оправдываться. Да, Кулеев, с твоей психикой не соскучишься — Ольгу в ресторан! Уж лучше бы тогда Вику пригласил. Хоть какой-то смысл. Да нет, тоже не то…

Валентин взял мобильник, полистал контакты и резко закрыл крышку. Номера телефона той, кого он очень хотел пригласить в ресторан, в справочнике не было.

Его там и не могло быть. А если б и был — разве теперь пригласишь?

Поздно вечером, отменив ужин под предлогом внезапной занятости, Валентин выключил свет и подошёл к окну.

На усталом, раздираемом городскими мегаваттами небе не светилось ни единой звезды.

Глава 3

Михеев ещё раз проверил написанное и нажал на «Enter». Замелькали зелёные квадратики загрузки, текст исчез из окна сообщений и через несколько секунд, завершив путешествие по лабиринтам всемирной сети, появился в блоге. Михеев довольно потянулся.

Текст получился замечательным.

На трёх страницах автор, скрывающийся под ником Ochevidec, едко, но аргументировано высмеивал кремлёвскую политику «умиротворения» Чечни. Ochevidec прошёлся и по беспрецедентным закачкам денег в республику, и по количеству «золотых медалистов», не умеющих даже грамотно написать заявление в институт, и по золотой чеченской молодёжи, устраивающей дебоши в российских городах на российские же деньги.

Автор не забыл ничего.

Особенно ему нравился заключительный пассаж.

«Сейчас, наверное, даже умственно неполноценным ясно, что Чечня добилась того, о чём мечтал её контуженый генерал-президент — фактической независимости. И что же значит для чеченцев независимость? Ясно что — возможность паразитировать на русском народе, не забывая при этом его же грабить и обворовывать. Да и что ещё может нация, находящаяся на стадии родоплеменных отношений? А ничего больше не может: законы исторического развития не знают исключений, и практически все народы через это проходили. Когда-то и наши предки жили разбоем и грабежом, устраивая постоянные разборки Царьграду. Вот только нормальные народы благополучно минуют эту стадию и начинают заниматься созиданием. А гордые вайнахи, утверждающие, что их культуре десятки тысяч лет, похоже, на этой стадии застряли навечно».

Михеев с удовольствием перечитал текст ещё раз, улыбнулся.

Хорошо!

Полюбовался на своё творение ещё немного, а затем сделал то, что за последние года два уже стало привычкой: открыл сайт своего бывшего друга. На чёрном фоне багрово-красным высветилась яркая надпись «Павел Тапаров», и медленно, словно раздумывая, начали открываться изображения.

Виктор Андреевич давно знал эти картинки наизусть, и всё равно каждый раз перехватывало дыхание, и он, как заворожённый, часами вглядывался в ожившую молодость.

Эх, Тапик, Тапик! Зачем ты только за это взялся? Зачем вытаскиваешь то, что никогда не вернуть? И где же ты был раньше?

Ты хорошо умеешь это делать, Тапа, да что там хорошо — отлично. Иногда, кажется, что ты знаешь все наши слабости, знаешь, за какую струну нужно дёрнуть. Знаешь и бессовестно этим пользуешься. Славы тебе захотелось, Тапа? Славы и денег? Не очень это на тебя похоже, но мало ли — может, и тебя, наконец, оставил дурацкий максимализм….Да и ладно, Тапик, я бы только порадовался за тебя, хотя ты вряд ли в это поверишь. Только порадовался…

Но вот зачем тебе это?!

Михеев резким движением прокрутил страницу и нервно ткнул в одну из картинок. Изображение увеличилось, заняло весь экран, и Виктор Андреевич привычно напрягся.

На переднем плане притаились двое: русский солдат и чеченский боевик. У обоих в руках снайперские винтовки, и оба, не задумываясь, готовы выстрелить. Два прицела сливаются в один, и ярким пятном виден в нём спокойный, даже беззаботный город. Смеются дети, счастливо улыбаются женщины, играет радуга на брызгах фонтанов. А вокруг — за пределами прицела — руины и торчащие, словно столбы, остатки деревьев.

Это же ложь! Вернее, полуправда, а это ещё хуже. Выходит, до войны всё было прекрасно, все были счастливы? Эх, Тапа! И как ты смеешь сравнивать русского солдата с чеченским бандитом? Значит, ты по-прежнему витаешь в облаках, пытаешься смотреть со стороны. Не выйдет, мой бывший друг, не получится у тебя остаться в стороне. Ведь оставаться в стороне — это всё равно, что перейти на другую сторону. А это уже не ошибка, Тапа. Это предательство.

— Витя! — крикнула от двери жена, Виктор вздрогнул и поспешно закрыл страницу. — Есть будешь?

— Есть? Нет, позже.

— Когда позже? Уже три часа за компьютером сидишь. Сколько можно?

— Ещё полчаса, Света, — примирительно попросил Виктор. — Полчаса — и я в твоём распоряжении.

— Полчаса… — пробурчала Света, взглянула на монитор и нахмурилась. — Ох, опять ты их дразнишь. А вдруг вычислят?

— Чечены? — небрежно спросил Виктор. — Не бойся, они храбрые, только когда толпой против одного.

— Ты говоришь так, будто я не из Грозного. Толпой….Сам-то веришь? Ладно — полчаса.

Виктор Андреевич проводил жену взглядом и отвернулся к монитору. Взялся за мышку, двинул курсор вверх и замер. В голове внезапно закружилось, комната исчезла, и Виктор Андреевич Михеев провалился в юность.

— Ты идёшь или нет? — насупился Витька. — Последний раз спрашиваю!

— Муха, ты уже третий раз это повторяешь, — засмеялся Павлик. — Отвали, не пойду.

— Почему?

— По кочану!

Витька оглянулся по сторонам, ища поддержки, но Валька смотрел в сторону, а остальные ждали, не скрывая нетерпения. Только невысокий и большеголовый Фима Геплер, по кличке Гвоздь, предпринял наивную попытку:

— Он боится!

Пашка на него даже не глянул.

— Тапа, — тщетно старался скрыть обиду Витька, — мы же договаривались!

— Забодал! Это ты договаривался, Муха, — сказал Павлик с ударением на «ты». — Ты! А моё мнение тебя не интересовало.

— Я думал ты, как друг, и так поддержишь!

— Красавчик! — Пашка уже не смеялся. — А давай ты меня поддержишь и останешься. Как друг!

— Ты что? Я же пару получу! Мне нельзя!

— Вот-вот, Муханчик, — почти ласково сказал Павлк. — Тебе нельзя пару и ты хиляешь, а мне надо пятёрку получить и этого ты понять не хочешь.

— Да как ты сравни… — закричал Витька. — А ещё друг!

— Муха! — дёрнул его за руку Валька. — Тапа прав.

Витька резко повернулся к нему, открыл рот, но Валька его опередил.

— Не ори! — сказал он свистящим шёпотом и скорчил рожу. — Всю школу соберёшь! Что застыл? Скоро звонок уже. Тапа, не забудь — после уроков у фонтана. Всё пацаны — валим!

Пацаны — трое одноклассников — только этого и ждали и мгновенно шмыгнули через тяжёлую школьную дверь на улицу. Застывшего словно столб Витьку Валька подтолкнул в спину и незаметно подмигнул Пашке. Тот махнул рукой, повернулся и пошёл в класс.

А на улице буйствовала весна. В воздухе стоял сиреневый дурман, от которого хотелось совершать странные вещи. Конские каштаны, словно фонариками, покрылись фиолетовыми пирамидками цветов. Было тепло, солнечно и очень шумно. Грохот стоял такой, что разговаривать было невозможно. Разве что кричать в ухо.

Кучка совсем ещё маленьких мальчишек, собравшихся на дороге у станции Юных Техников, так и делали. Впрочем, разговаривали они мало: были заняты более важным делом. Пацаны проверяли карты — маленькие вёрткие машинки, похожие на тележки, которые и заполняли окрестности грохотом и бензиновыми выхлопами. Рядом ходил седой учитель.

Витька тут же вспомнил, что завтра на площади пройдут соревнования, и решил, что надо обязательно пойти посмотреть. Технику Виктор Михеев любил и в четвёртом классе тоже занимался на этой станции. Правда, не картингом, а авиамоделизмом. Он даже уговорил друзей и сначала они ходили втроём. Через неделю Пашка заявил, что клеить дурацкие планеры ему неинтересно, и ушёл. Сначала на бокс, а потом ещё и в художественную школу. Кулёк продержался чуть подольше. Оставшись один Витька обиделся, решил доказать, что это вовсе не дурацкое занятие, и честно доказывал целый год.

Да, обязательно надо будет пойти посмотреть. Вот только с кем? Кулёк пойдёт вряд ли, а Тапик….После сегодняшнего снова обращаться к Пашке с просьбой не хотелось. Что-то он слишком много стал на себя брать!

Прогульщики прокрались вдоль стены школы, так, чтобы их не было видно из окон, потом вдоль бетонного забора, ограждающего тянувшуюся уже несколько лет стройку. Раньше — Витька ещё помнил — здесь был интернат для девушек-горянок, а чуть дальше начинался сквер. Года три назад интернат вместе с приличным куском сквера снесли и начали строить новое здание нефтяного института. Интересно, а куда делись девушки-горянки?

Комсомольскую перешли на самом углу, где из окон школы их заметить уже точно было невозможно. Перешли, обогнули маленькое, похожее на игрушечный особняк здание с совсем не подходящей табличкой «Нотариальная контора» и свернули в сквер. Пустых лавочек в этом углу было полно, и хиляльщики выбрали себе самую лучшую — закрытую с трёх сторон деревьями.

— Кайф! — сказал Гарик Мартиросов, толстый, уже начавший бриться паренёк и достал сигареты.

— «ВТ»! — глянув на пачку, уважительно протянул Сашка. — Где ты их только берёшь?

— Тоже мне, дефицит! — небрежно бросил Валька. — Я и «Мальборо» могу достать. И «Кэмэл».

— Врёшь! — обиделся Гарик. — «Мальборо» даже в Обкоме нет.

— Спорим! — тут же предложил Валька. — На твоих Битлов.

Гарик засопел. Он был самолюбив и обидчив, и его отец работал в Совете Министров. Гарик не любил признавать чьё-нибудь превосходство, но опыт показывал, что связываться с Кульком себя дороже. Положение спас большеголовый Гвоздь.

— Не поддавайся, Гарик! С Кульком спорить всё равно, что деньгами подтираться.

— Да ради бога! — ни грамма не обиделся Валька и вдруг весело крикнул: — Привет, Танюша! Как дела?

Одна из двух проходящих по аллейке девушек махнула рукой и улыбнулась. Девушки были совсем взрослые — наверное, десятиклассницы — и очень красивые. А от их ножек, еле прикрытых лёгкими платьями, просто было невозможно отвести взгляд. Прогульщики этого делать и не собирались, и поворачивали за ними головы как подсолнухи за солнцем. И только когда девушки скрылись из вида, повернулись к Вальке. Теперь у них в глазах читались зависть и уважение.

— Да чего вы, — засмеялся Валька. — Это моя сестра. Двоюродная.

— Что-то много у тебя вдруг сестёр объявилось, — пробурчал Витька.

Он опять чувствовал какое-то неудовлетворение, может быть, даже обиду. Это было неприятно, это было непривычно. Настроение снова начало портиться.

— Так и будете целый час здесь сидеть? — неожиданно набросился он на компанию.

— А правда, пацаны, — поддержал его Валька. — Пошли пройдёмся.

Уговаривать никого не пришлось. Приятели прошли через сквер, миновали огромную клумбу и вышли к кафе, которое в городе называли не иначе как «Подкова». По случаю тёплой погоды большинство столиков было занято: народ с удовольствием уплетал мороженое, запивая его холодным как лёд коктейлем. Витька посмотрел на довольную публику, потрогал немногочисленную мелочь в кармане и расстроился совсем.

Проспект Орджоникидзе перешли прямо у «Подковы»: не пилять же до перехода. Аллейка на проспекте была почти пуста, не то что вечером.

Впрочем, одна лавочка была всё-таки занята, и, конечно же, сидящие там девчонки поздоровались с Валькой. Как у него это получается? Иногда кажется, что он полгорода знает. А спроси, так ведь улыбнётся эдак и скажет, что это очередные родственницы. Изменился Кулёк. Да и Тапик тоже…

— А куда это мы идём? — с непонятным самому раздражением спросил Витька.

Ему никто не ответил. Гарик тщетно выведывал у Вальки, где в Грозном можно достать «Кэмэл», Сашка и Гвоздь с интересом слушали.

— Чего нам на площади делать?

— Вить, — оторвался на секунду от важного разговора Валька, — давай в Когиз на секунду зайдём. Очень нужно.

Понятно. Ему нужно! Одному нужно в Когиз. Другому нужно пятёрку по химии….Всем что-нибудь нужно.

«Секунда» растянулась минут на десять. Валька сразу прилип к прилавку, шепчась о чём-то с молодой продавщицей, остальные бесцельно разглядывали прилавки. Прилавки пестрели плотно заставленными книгами, но желания их покупать ни у одного нормального человека возникнуть не могло. Интересно, куда это барахло вообще девается? В макулатуру?

Продавщица вытащила из-под прилавка небольшой пакет из обёрточной бумаги и передала его Вальке. Тот сунул пакет в портфель, вытащил оттуда же свёрток и передал его продавщице. Свёрток тут же исчез под прилавком. Вся операция не заняла и минуты. Прямо как шпионы!

— Что там у тебя? — спросил Витька на улице.

Валька вытащил пакет из портфеля, аккуратно развернул. Обёртка полетела в урну, и в солнечных лучах засверкала сине-фиолетовой обложкой новенькая книжка.

— Ого! — вырвалось у Мухи. — «Артур Кларк. Космическая Одиссея 2001….» Ну, ты даёшь!

— Ерунда! — отмахнулся Валька. — Тапику подарю. И вообще, я её на носки обменял.

— На что?!

— На красные носки. А что — всё хотят быть модными!

— Ну ты даёшь! — повторил Витька. — Как тебе это только удаётся — такой дефицит! Интересно, будут книжки когда-нибудь свободно продаваться?

— Только если все вдруг перестанут читать.

— Ну, этого точно никогда не будет! А мне красные носки можешь достать?

— Будут! — небрежно пообещал Валька.

— И мне! — не выдержал Гарик. — Мне тоже, Кулёк!

— Запросто! Блок «БТ».

— Что?! — почти закричал Гарик, и все засмеялись. — Ты ж сам говорил, что…

— Ничего, пригодится, — перебил Валька. — Да ты не мохай, я заплачу.

Разглядывая пахнущий типографской краской дефицит, прошли мимо «Столичного», миновали «Овощной» и аптеку. Слева опять показался Комсомольский скверик с играющей у фонтана малышнёй, чуть дальше — покинутая полчаса назад школа. Осторожный Гвоздь предложил обойти квартал вокруг, чтоб не быть замеченными из окон, но его никто не поддержал. Окна скрыты деревьями, на улице толпа народа — кто там что заметит. Да и неохота тащиться вокруг Совмина!

Компания почти поравнялась с кафе «Южное», когда по барабанным перепонкам ударил высокий голос.

— Беляшики! Горячие бе-ля-ши-ки!

Кричала средних лет продавщица в белом халате. Она кричала так круглый год, и зимой и летом. Витька готов был спорить, что когда он пошёл в первый класс, тётка уже стояла здесь, оглашая окрестности своим знаменитым криком.

Валька подошёл к продавщице и купил десять пирожков. Знаменитых грозненских пирожков с требухой по четыре копейки за штуку. Почему-то в народе их называли «пирожки с котятами». Ах, как же они пахли!

Через пять минут прогульщики спустилась по лестнице к набережной сквера Лермонтова у Ленинского моста и принялась за пирожки. Замечательные пирожки, да что там замечательные — просто слов нет, какая вкуснотища! Только мало. Три минуты — и нет пирожков, одни воспоминания.

— Пацаны, урок кончился, — сказал Витька поглядев на часы.

Часы — новенький «Полёт» — ему недавно подарили на четырнадцатилетние и он смотрел на них при каждом удобном случае.

— Дай посмотреть, — попросил Гарик.

Витька расстегнул ремешок и протянул часы. Гарик внимательно осмотрел их со всех сторон, пожал плечами и отдал обратно.

— Хорошие часы, — раздалось сзади.

Витька обернулся: рядом стоял незнакомый паренёк-чеченец лет семнадцати. Один. Но все сразу напряглись.

— Дай посмотреть! — парень сделал шаг вперёд.

— Муха! — предостерегающе сказал Валька. — Муха, не давай!

Парень широко улыбнулся.

— Да ты не бойся! Я посмотреть хочу. Дай!

Он по-прежнему улыбался, но глаза смотрели уверенно и, глядя в эти карие глаза, Витька поплыл. Наверное, так себя чувствует кролик перед удавом: знает, что надо бежать, а не может, и сам делает шаг навстречу.

Витька протянул руку и отдал часы.

— Хорошие часы! — повторил чеченец.

Не переставая улыбаться, обвёл всех взглядом, положил часы в карман, повернулся и, не торопясь, пошёл прочь.

— Эй! — опомнился Витька. — Часы отдай!

Парень даже не обеонулся.

— Эй! Отдай часы!

Чеченец оглянулся: на его лице не было улыбки — прищуренные глаза смотрели угрожающе и немного презрительно.

— Часы! — растерянно повторил Витька.

Парень еле заметно усмехнулся и так же неторопливо пошёл вдоль набережной.

— Стой! — крикнул Валька. — Стой, гад! Пацаны, что же вы!

Пацаны, решительно двинулись следом, наперебой выкрикивая: «Отдай часы! Сейчас получишь! Отдай!» Впрочем, близко подходить никто не решался, а Сашка и вовсе вскоре отстал. Чеченец, между тем, спокойно шёл по набережной в сторону трамвайного моста, унося с собой Витькины часы.

— Муха! — крикнул Валька. — Пацаны! Он же уйдёт так!

Гарик, Валька и вроде бы немного опомнившийся Витька подбежали сзади к пареньку; Валька протянул руку.

— Стой!

Чеченец резко обернулся, нагнул голову, и Валька остановился. Паренёк постоял, оглядел всех троих — остальные близко не подошли — и пошёл дальше. Скорость он, впрочем, увеличил и теперь, время от времени, искоса поглядывал назад.

— Пацаны, — растерянно сказал Валька, — он же уйдёт так. Поднимется сейчас наверх, потом через «Космос» и на Бароновку…Он же один! Муха!..

Пацаны переглянулись, и стало ясно, что единственное, на что они способны, — это так же идти следом и повторять, как заклинание: «Отдай, отдай, гад!» А Муха….От него вообще было мало толку: таким растерянным Валька его не видел давно.

— Уйдёт же… — повторил Валька.

— Эй! — громко раздалось сверху. — Вы куда? Подождите!

Пашка спустился по каменной лестнице, приблизился к фонтану.

— Да подождите вы! Муха! Валька!

Валька оглянулся, махнул рукой. Чеченец, заметив ещё одну потенциальную опасность, ещё немного ускорил шаг. Совсем немного.

А Пашка, поняв, наконец, что происходит что-то неприятное, побежал и остановился только, чтоб спросить:

— Что?

— Часы! — кивнул головой на удаляющуюся спину парня, сказал Гарик. — Мухины. Забрал!

— Стой! — крикнул Пашка и бросился следом. — Стой!

Чеченец привычно подпустил очередную жертву: он был уверен в себе, этот паренёк, он не боялся этого «стада». Какое дело волку, сколько в стаде овец. Когда до нового «барана», оставался один шаг, парень резко, как он уже делал не раз, оглянулся.

И еле успел увернуться.

Кулак вскользь задел его по уху, и тут же Пашка ударил снова. В последний момент парень отбил удар, попытался отскочить в сторону и дёрнулся от резкой боли в боку: Павлик достал его левой. Недавний охотник открылся и мгновенно сам превратился в жертву, пропустив сразу два удара — в лицо и в живот. А потом, уже лёжа на асфальте, дёрнулся ещё раз и скрипнул зубами от боли. Это уже Валька, стараясь избавиться от недавней растерянности, что есть силы пнул его ногой.

— Сука! — срываясь на фальцет, закричал Валька и замахнулся снова, метя в голову. — Гад!

Пашка дёрнул его за плечо, Валька чуть не упал, и ботинок прошёл мимо. Не отвечая, Павлик наклонился к чеченцу и, глядя в прищуренные от боли глаза, сказал:

— Часы!

Парень сел, сплюнул окровавленной слюной, медленно достал часы и бросил их перед собой на асфальт.

— Ты — труп! — сказал он, резко дёрнул головой и снова упал.

Это пришёл в себя Витька.

Через полчаса стало ясно, что не совсем.

Они сидели втроём на своём любимом месте — в сквере у музучилища, и никак не могли успокоиться.

— Он был один, — как заведённый твердил Витька. — Один! А я испугался! Я же не трус?

— Да хватит уже! — прикрикнул на него Валька. — Со всеми бывает!

Тот ничего не слышал.

— Ты не понимаешь! Он был один! Чечен, но один! А я испуга…

— Муха, — перебил его Павлик, — да кончай ты. Я тоже испугался!

— Ты?! — вытаращил глаза Витька.

— Я! А ты чего думал? Ещё как испугался!

— Что-то не похоже…

— Не похоже, не похоже, — передразнил Пашка. — Испугался, говорю тебе! Все испугались, думаешь, один ты?

— Правда? — с надеждой спросил Витька.

— Не, я не испугался, — серьёзно объявил Валька. — Я просто ждал. Я же знал, что сейчас прибежит безбашенный Тапик и начнёт махать кулаками.

— Ждал? — спросил Витька.

— Безбашенный? — улыбнулся Пашка.

— Ага! — подтвердил Валька. — Разве можно было лишать себя такого удовольствия!

Захохотали все одновременно, даже Витька. Они не смеялись так давно, наверное, со времён «Фантомаса». С всхлипами уходила прочь боль унижения, уносилась обида, исчезала злость на себя и на весь мир. И снова начинало казаться, что мир, в общем-то, совсем ничего, и в нём запросто можно жить. Да что там можно — нужно!

— Безбашенный — икая, выдавил из себя Витька. — Ой, не могу! Безбашенный, а ты пятёрку получил?

— А то! — сквозь смех выдавил из себя Пашка. — Мы, безбашенные, такие!

— Пацаны! — вытянул вперёд руку Валька. — Смотрите, вонючка тоже смеётся!

Вершина айланта, поднявшаяся уже заметно выше ограды, раскачивалась будто под порывами ветра, и действительно казалось, что дерево смеётся.

Вот только не было в тот день никакого ветра в Грозном.

Ни малейшего.

— Что с тобой? — спросила Светлана за ужином. — У тебя глаза какие-то сумасшедшие.

— Да так, — сказал Виктор, — вспомнилось кое-что.

На самом деле он был ошеломлён: воспоминаний такой силы у него ещё не было. Это даже трудно было назвать воспоминаниями: он как будто заново прожил давно прошедший день — день, когда ему было четырнадцать, а не пятьдесят пять. Да и как прожил — вспомнил всё, мельчайшие подробности и ощущения, даже запахи. Мало того — он прожил этот день не только за себя, за Витьку Михеева, по прозвищу Муха. Он прожил его и за Кулька, и за Тапу. Это была какая-то фантастика. Так не могло быть.

Но так было.

— Вспомнилось, — участливо проговорила Света. — Знаю я, что тебе вспоминается…Витя, может, закажем Павлу ещё картину?

Спросила и замерла. Но Виктор повёл себя не как обычно. Посмотрел по сторонам, вздохнул и снова уставился в тарелку.

— Ещё? Три штуки уже заказали. Три картины! Вон висят. Немалые деньги, между прочим. А он даже не отреагировал никак!

— Витя! — растерялась жена. — Витя, да как же он мог отреагировать? Ты же сам настоял, чтоб нашей фамилии не было!

Виктор отставил тарелку, схватил кружку с чаем. Отхлебнул большой глоток, поперхнулся и согнулся в кашле.

— Витя, — тихо сказала Светлана. — Хочешь, я от себя закажу?

Глава 4

Павел Тапаров открыл ноутбук и, путаясь в пароле, снова открыл электронную почту. Он делал это сегодня, наверное, десятый раз — заходил в почту и перечитывал одно и то же короткое письмо. Потом закрывал ноутбук, шёл на кухню и молча курил, глядя перед собой бессмысленным взглядом. И так весь вечер, с тех пор, как Анна позвала его к компьютеру.

— Павлик, посмотри, что тут…

Он нехотя оторвался от мольберта: перепиской давно занималась жена, он и не помнил, когда последний раз заглядывал в почту. Не хотелось и сейчас, но было что-то в голосе Ани такое, что заставило его удержаться от вопросов. А когда прочитал письмо, вопросы задавать стало бессмысленно. Не потому, что они исчезли, просто ответить на них было некому.

Письмо состояло из трёх коротких фраз.

«Добрый день, Павел! Я бы с удовольствием приобрела у Вас картину под номером 48. Кроме того, хочу, если можно, сделать заказ. Сюжет на Ваше усмотрение, лишь бы в нём присутствовал скверик у музучилища. Сообщаю свои координаты для переговоров. С уважением, Светлана Михеева».

Адрес, телефонный номер, число.

Всё.

Павел включил вытяжку и затянулся очередной сигаретой.

Михеева. Света Михеева. Совпадение? Да нет, не может быть, иначе, почему «музыкальный» скверик. Тогда почему только она, без Витьки? Разошлись? А фамилия? Впрочем, это ерунда — фамилию она могла и оставить. Но тогда, почему так официально? А если не одна?.. И что, Муха не знает о письме? Или это такой ход, чтоб он не догадался…Господи, сколько вопросов. Муха, Муха, сколько лет.

Голова чуть заметно закружилась, тихо прошелестел смутно знакомый голос, и Павел Андреевич Тапаров провалился в бездонный колодец времени.

К вечеру стало ещё холоднее, сухой и колючий воздух буквально обжигал горло.

Пашка поднял воротник пальто и натянул повыше шарф. Стало легче, но ненадолго: от дыхания шарф сначала повлажнел, а потом начал покрываться сосульками. Ну и мороз, наверное, минус двадцать. Вот тебе и южный город! Хотя, если уж совсем честно, такое бывает редко. Даже очень редко. Но бывает!

— Вот же колотун! — пробурчал Валька. — Как только они там стоят! Обалдеть!

А «они» стояли. Стояли, не смотря на небывалый мороз, и, похоже, их даже стало больше. В центре города осталось только два цвета — белый и чёрный. Белые, покрытые инеем деревья, белые крыши домов, почти белое от мороза небо. И чёрная масса людей на площади.

Белый и черный. Чёрный и белый.

Потом глаз выхватывал красные пятна транспарантов, обвисших без ветра знамён — и картинка становилась немного веселее.

— Гляди, гляди, — кивнул Витька, — костры стали жечь. Греются! Интересно, когда их разгонять начнут?

— Думаешь, будут? — спросил Пашка через заледенелый шарф.

— Конечно! Третий день уже — сколько можно? Вон сколько солдат нагнали.

Пашка оглядел тоненькую цепочку военных: все солдаты были с автоматами, кое-где виднелись ручные пулемёты. Гнетущая картинка…. Говорят, так же было и в 58-м, когда русские требовали выселить только что начавших возвращаться из ссылки чеченцев.[4] А сейчас ингуши…

— Конечно, разгонят! — уверенно сказал Валька. — И на транспаранты не посмотрят. «Слава КПСС!» «Да здравствует дружба народов!» Детский сад!

— Почему «детский сад»? — внешне спокойно спросил Руслан.

— Русик, ты как дитё, ей богу! Наша партия, конечно, любит, когда ей жопу лижут, но только если она этим процессом сама руководит! И вообще, какая, на фиг, дружба народов, когда они требуют создания Великой Ингушетии?

Витька негромко засмеялся. На площади очередной оратор призывал вести себя спокойно, не поддаваться на провокации, и всячески расхваливал родную Советскую власть. Впрочем, восстановить историческую справедливость и отдать ингушам Пригородный район он призывать тоже не забывал. Слышно было плохо: усиленный динамиками голос тонул в странном ритмичном шуме. Это переминалась с ноги на ногу закоченевшая на морозе толпа.

— Чего болтаешь? — возмутился Руслан, но как-то не очень активно. — Какая «Великая Ингушетия»? Просто хотят, чтоб Пригородный район у Осетии забрали…

— И отдали ингушам, — подхватил Витька. — Вместе с Орджоникидзе. Не, Русик, разгонят их. Как пить дать, разгонят! Кстати, слышали, в народе уже целую поэму сочинили? Начинается так: «Раз в крещенский вечерок ингуши восстали. Сдвинув шапки на бочок, все «Ура!» кричали…»

— Пошли отсюда, — ежась от мороза, предложил Пашка. — Кулёк, ты забыл, зачем собрались?

— Ещё чего! — возмутился Валька и решительно повернул налево — через абсолютно пустой в этом месте проспект Революции.

Через полчаса они сидели за столиком в пустом кафе «Южное». Громадные окна мороз покрыл фантастическими узорами и казалось, что за ними не притихший в тревоге город, а сказочный ледяной мираж. В зале было тихо, сумрачно и довольно тепло, Пашка даже снял совсем задубевший шарф. С улицы время от времени доносились призывные крики: «Беляшики! Горячие беляшики!» Тетка, похоже, могла работать в любую погоду.

На стол легли купленные у этой самой тёки пирожки. Валька пошептался со скучающей за стойкой полной женщиной и совершенно открыто наполнил стаканы из купленной в гастрономе бутылки портвейна. Женщина смотрела в замёрзшее окно и делала вид, что ничего не замечает. Бутылку Валька, впрочем, поставил под стол.

— Ну что, поехали? — предложил Витка, поднимая стакан и хитро улыбаясь.

— Чего вы на меня уставились? — спросил Руслан. — Что происходит?

Пашка, не выдержав, рассмеялся.

— Видали?! Сегодня, вроде, восемнадцатое, а? День рождения зажилил и спрашивает! Ладно, мы не злопамятные. Русик, поздравляем тебя с семнадцатилетнем, желаем…Чего мы ему желаем? Короче, расти большой, не будь лапшой!

— С днём рождения, Русик! Поздравляем!

Четыре стакана стукнулись с глухим звуком, и женщина на секунду оторвалась от созерцания морозных узоров. Глянула на единственных посетителей, решила, что всё в порядке, и снова отвернулась. Холодный портвейн скользнул по пищеводу, провалился в желудок, и там сразу стало тепло, а через минуту приятно зашумело в голове.

— Спасибо, пацаны! Я не зажилил, я…

— Да ладно тебе! — перебил его Валка. — Мы тут тебе одну финтифлюшку подарить решили, ты не обижайся. Тапа, наливай!

И Валька вытащил из кармана небольшой, перевязанный обычной бечёвкой свёрток. Пашка наполнил стаканы, и теперь все с интересом следили, как Руслан пытается развязать затянутый намертво узел. Наконец, верёвка поддалась, Русик сдёрнул бумагу и ошеломлённо вытаращил глаза.

На мятой, не очень чистой бумаге лежал небольшой, но совершенно настоящий горский кинжал в ножнах.

— Настоящий? — на весь зал прогудел Русик и потянул за рукоятку.

Тускло блеснуло лезвие, и женщина за стойкой бросила на столик обеспокоенный взгляд. Валька мгновенно накрыл кинжал бумагой, посмотрел на продавщицу и обаятельно улыбнулся. Женщина снова отвернулась к окну.

— Чего орёшь? — прошептал Валька. — Конечно, настоящий! Давай!

Стаканы снова звякнули, и в голове стало ещё веселее.

— Пацаны! — растрогался Русик. — Кулёк! Тапа! Спасибо! Витя! Я вас…Я вас всех!.. Он же стоит, наверное… Кулёк!

— О, один готов! Русик, не бзди, всё под контролем! Давай закусывай!

Павлик глотнул ещё портвейна и расстегнул пальто. Голова стала лёгкой, узоры на окнах заискрились, как живые, и даже вино не казалось уже таким мерзким. Мерзким? Кто сказал такую чушь? Подать его сюда! Прекрасное вино, замечательное!

Вот и разговор за столом стал живее, и тема актуальнее.

— Да не знаю я! — вздохнул Витька. — Зачем мне твой институт нужен?

Что? Что он такое говорит? Вот дурак!

Пашка остановил рукой Вальку, икнул и очень доходчиво объяснил:

— Муха, давай включим логику. Если ты не поступишь в институт, значит, пойдёшь в армию. Правильно? Значит, ты кто? Значит, ты дурак! Правильно?

— Сам дурак! — не принял логики Витька. — Что, в армии нормальных нет?

Ну что можно сказать в ответ на такую глупость? Пашка и не стал ничего говорить, только демонстративно покрутил пальцем у виска и пожал плечами. Витька подумал-подумал, нашёл неотразимый аргумент и сам перешёл в атаку.

— Ты же в институт не из-за армии собираешься?

— А из-за чего же ещё?

— Врёшь!

Продавщица недовольно кашлянула, Витька извинительно поднял руку и перешёл на громкий шёпот.

— Врёшь! Ты же всегда знал, кем хочешь быть! Химией занимался, мечтал….Врёшь!

— Ну вру, — согласился Павлик.

Витька выпрямился и довольно улыбнулся. Улыбка была, скорее доброй, но сквозила в ней и некоторая снисходительность. Так взрослые смотрят на детей, как бы говоря: «Ну что, попался? Ничего, мы же понимаем, что ты не специально».

Улыбка ударила Пашку, как красная тряпка. В глазах потемнело, и он, нагнувшись к столу и глядя прямо в чёрные глаза друга, зашептал жарким шёпотом:

— Вру. Только не очень! Мечтал? Я о многом мечтал, Витя — ты, наверное, забыл. О художественном училище, например. Но мне не дают времени на раздумье: сразу не поступлю, тут же загребут в армию. А это два года! Зачем мне их терять, ради чего? Чтоб меня шестьсот дней учили беспрекословно выполнять приказы любого кретина? Чтоб меня превращали в болвана, привыкшего, что миром правит только сила? Я делом хочу заниматься, пользу приносить!

Шёпот становился всё громче, слова разлетались по пустому кафе, отражались от стен и покрытых морозным узором окон, возвращались эхом.

— А разве это не так? — тихо спросил Валька, и Пашка настороженно замолчал. — Разве правит не сила? Стоп, стоп, не кипятись! Я ж согласен — нечего там делать, только время зря тратить.

— Если мужчина не служил — он не мужчина, — объявил Русик. — Я тоже поступать буду.

— Вот это логика! — восхитился Валька. — Тебе поступить, что два пальца — у нас же для нацкадров льготы!

Витька обвёл друзей взглядом, зачем-то посмотрел на продавщицу, которая уже не скрываясь, прислушивалась к каждому слову, и растерянно вздохнул.

— Хорошо вам. Вы всё выбрали — и институт, и специальность. Кулёк, ты тоже выбрал или всё высчитываешь, где легче директором стать?

— Мелко мыслишь, Витя — я министром буду. Только оттуда и можно что-нибудь изменить. Спорим?

— Министром… — тоскливо повторил Витя и вдруг снова закричал, срываясь на фальцет: — А если я не знаю, что хочу? Не знаю — и всё! Что мне делать?

— Так, молодые люди! — зычным командным голосом оборвала спор продавщица. — Ну-ка, освобождайте помещение! Освобождайте, освобождайте, нечего мне улыбаться! Девок своих будешь гипнотизировать!

На улице стало ещё холоднее, с неба срывался редкий снег. С площади по-прежнему доносился тяжёлый монотонный шум, а здесь, совсем рядом, было удивительно пусто: ни прохожих, ни машин.

Как всегда предлагала хранить деньги в сберкассе неугомонная реклама на крыше поликлиники, и призывно сиял огнями «Океан». От Сунжи поднимался белый туман, оседал на деревьях, и казалось, что они выточены изо льда. А реке, спрятавшейся под этим туманом, не было дела ни до рекламы, ни до всполошившего весь город митинга, ни до самого города. У реки были более важные дела.

— Ну что, завтра пойдём митинг смотреть? — прощаясь, предложил Пашка. — Если его не разгонят, конечно.[5]

— Пойдём, — согласился Русик. — Слушайте, а мне понравилось сегодня. Да нет, не из-за подарка, просто….Давайте так каждый год отмечать. Договорились?

На следующий год, однако, не вышло: первая сессия всё-таки — не до этого. А на втором курсе, когда давно уже стало ясно, что ничего такого уж страшного в этих сессиях нет, в такой же зимний вечер они снова купили портвейн. Число было такое же, как и два года назад — 18 января — но это было единственное сходство. Во-первых, Руслану сегодня исполнялось не 17, а целых 19 лет. Во-вторых, все они давно не школьники, а много чего повидавшие студенты. В-третьих, не было в Грозном больше никаких митингов. И, наконец, погода. На улице стоял обычный грозненский январь, когда мороз, и то символический, бывает только по ночам.

Из-за погоды отпала необходимость и в кафе. Зачем, когда можно расположиться в любимом скверике? Пустых лавочек полно и можно найти самую уютную — рядом с чугунной оградой набережной. Их не видно ниоткуда, а им видно всё — и Ленинский мост, и рекламу на крыше поликлиники, и уютно светящиеся окна музучилища. Рядом шумит Сунжа, за лавочкой спрятаны четыре бутылки портвейна, и настроение, и без того прекрасное, стремительно взлетает вверх.

— Что-то Русика долго нет, — сказал Витька, поглядев на часы. — Может, откроем пока одну?

Пашка достал бутылку, сделал большой глоток и пустил её по кругу. Сунжа зашумела веселей, а на улице стало ещё теплее.

— Новость слышали? — спросил Валька. — Фимка Геплер в Израиль уезжает.

— Куда? Он же в лётное хотел?

— Хотел….А родители хотели другого. Да и не взяли его в летное: не нужны нам военные лётчики-евреи. Теперь будет в Израиле летать.

— Кто его там пустит летать? Будет улицы мести. Вот людям делать нечего — разве плохо им тут было? Эх, давай ещё одну, что ли!

— Не торопишься? — засомневался Витька. — У тебя же соревнования на носу.

— Ерунда! — засмеялся Пашка. — В этом году всех порву!

Ещё одна бутылка полетела в реку. Весело шумела Сунжа, мигал огнями ресторан «Океан», тихо играла музыка в бывшей синагоге. Здорово — разве может так быть в каком-то Израиле!

— Кулёк, — спросил Павлик безразличным тоном, — а что это за девушка с тобой вчера была? С синими глазами?

— Ого! — присвистнул Валька и вытаращил глаза. — Тапа, ты стал замечать моих знакомых? А как же моя неразборчивость и дурной вкус?

— Не выделывайся! Я только спросил, как её звать.

— Неужели? А зачем тебе? Ты ж у нас ангела ждёшь, а у меня только шалавы — твои слова! Аня её звать.

— Я её тоже заметил, — сказал Витька. — Ну и как — нет больше «Пиренеев»? Или ещё не успел?

— Да тут не «Пиренеи», — Валька смотрел только на Пашку, — Тут «Гималаи». Но всё равно высота будет взята! А, Тапик?..

Ответить Пашка не успел: из-за кустов вышли трое парней. Вроде бы, чеченцы, но в темноте особо не разглядеть.

— Пьём? — спросил один, и сразу стало ясно — чеченец.

— А вам что? — спросил Павлик поднимаясь.

— Дружинники!

Парень резким движением сунул ему под нос удостоверение, Пашка автоматически наклонился и тут же получил сильнейший удар в челюсть. В глазах взорвались разноцветные пятна, мир качнулся и опрокинулся вниз головой.

— Один есть! — донеслось сквозь шум в голове.

Кто это «один», почему? Пашка открыл глаза: сквозь разноцветные пятна видны были только мелькающие ноги. Он что — лежит? Так, значит, «один» — это он. Ну, уж шиш!

Павлик закрыл глаза и несколько раз глубоко, как учил тренер, вздохнул. Задержал дыхание, резко выдохнул и открыл глаза. Звуки ворвались резко, будто бы вырвали затычки из ушей, вот только разобрать, кто что кричит было невозможно. Пашка и не стал разбирать.

Он встал, пытаясь сориентироваться в мельтешащих вокруг фигурах, дождался, когда перед ним очутится чужая спина, и ударил ногой в пах. Спина дёрнулась, заваливаясь набок, на секунду показалось лицо, и Пашка ударил ещё раз. Левой, не замахиваясь, прямо в искажённую гримасой морду. Фигура качнулась и опустилась на землю.

«Есть один!» — мстительно подумал Павлик и шагнул вперёд.

Валька в распахнутом пальто и без шапки пытался противостоять невысокому крепкому парню, но было ясно, что долго не продержится: дышит тяжёло, нос разбит. Второй «дружинник» барахтался с Витькой в партере на грязном асфальте.

«Кулёк!» — выбрал Павлик и крикнул:

— Эй! Собарде![6]

Парень оглянулся. Валька, пользуясь моментом, попытался ударить его сзади, но получил удар прямо в разбитый нос и сел на грязный асфальт.

— Ну? — повернулся парень. Соперник не казался ему серьёзным: худой, длинный. — Иди!

Пашка шагнул. Голова заметно кружилась — чёртов портвейн. Как же не вовремя!

Противник оказался достойным: умело уклонялся, сам переходил в атаку, а голова плыла всё сильней и сильней. К тому, же совсем некстати пришёл в себя третий «дружинник». И хотя он, тяжело дыша, пока ничего не предпринимал, краем глаза приходилось следить и за ним.

Помог Кулёк.

Всё произошло очень быстро. Валька поднялся, мотая головой; чеченец на мгновение отвлёкся, и Пашка, вложив в удар все оставшиеся силы, чётко как на тренировке, достал его кроссом в челюсть. Парень упал как подкошенный, Пашка по инерции сделал полшага вперёд, услышал крик, оглянулся, и в боку резко кольнуло.

— Сзади! — кричал Витька. — Нож!

Но уже было поздно. Деревья опять закачались, наклонилась, словно падая, горящая красным реклама.

Упасть он не успел: кто-то подхватил под руки, вроде бы, Витька. Опять зашумело в голове, звуки стали тягучие, словно издалека, из-за стенки.

— Тапа! — это точно Муха.

— Пашка! — это, наверное, Кулёк.

— Что? — а это ещё кто? Русик? — Кто?!

— Ножом! — опять Муха. — Ваши! Суки!

— Заткнись! — это, конечно, Валька. — «Скорую»! Русик, оставь их… потом! Помоги! Сколько крови!..

Доктор вышел довольно скоро. Снял маску, сунул в рот сигарету и успокаивающе сказал:

— Не волнуйтесь, рана не опасная — в рубашке родился. Но крови потеряно много, кровь редкая. Первая группа, резус отрицательный, у нас такой нет, — с надеждой обвёл родителей усталым взглядом.

Пашкин отец обнял заплаканную мать за плечи, встал.

— Хорошо, — сказал врач, — но этого мало.

— У меня! — вскочил Витька. — У меня первая отрицательная! У нас с Пашкой одинаковая группа, нам вместе анализ делали, правда! Тогда даже сестра удивилась, правда! Можете провери…

— Хорошо! — тихо сказал врач, и Витька замолчал. — Пойдёмте.

— Тётя Валя, — сказал Валька, когда за ними закрылась дверь. — Вы не беспокойтесь, тётя Валя! Завтра здесь будут все, у кого такая группа крови. Я вам обещаю! Русик, скажи!

— А? — поднял голову Руслан. — Я их найду, клянусь!

Ногу обожгло болью, Павел вскрикнул и вскочил. За окном сверкала ночная реклама, на кухне тихо гудела вытяжка, всасывая сигаретный дым, за стеной опять работала дрель.

А боль? Нет, это был не нож — просто упал на ногу горячий пепел.

Павел встал, затушил сигарету, выключил вытяжку и пошёл в комнату. Аня сразу оторвалась от компьютера, словно ждала. Синие, такие же, как и тридцать пять лет назад, глаза смотрели настороженно.

— Аня, — сказал Павел. — Я тут подумал… Может, ты ей ответишь? Сама. А там посмотрим.

Настороженность сменилась удивлением, удивление — неуверенной радостью. Глаза сделались широкими-широкими, уголки подозрительно повлажнели.

— Хорошо, Павлик, — сказала Анна и стремительно отвернулась к монитору.

Глава 5

Кулеев сдался через полчаса и еле подавил раздражение. Впрочем, этого следовало ожидать: найти что-нибудь в громадной квартире самостоятельно он не мог уже давно. Тем более, какую-то там коробку.

Пришлось обращаться к жене. Ольга удивлённо подняла выщипанные брови, но ответила и даже не стала ничего выяснять. Обиделась. Ничего страшного — не первый раз.

Удивительно, что она её вообще не выбросила. А что — потом можно было сказать, что потерялась при переезде. А может, так было бы лучше?..

Валентин сдул с коробки пыль, осторожно открыл.

Книжка здорово истрепалась и при прикосновении развалилась на две половинки. Обложка порвалась, края обвисли бахромой, и не бежал уже холодок по хребту при взгляде на звездолёт. Да и сам звездолёт был теперь еле виден. Но стоило только провести рукой по этой выцветшей, давно не гладкой обложке — и в голове что-то смутно забрезжило. Показалось, что исчезли стены и потолок, а мир распахнулся в сияющую, манящую миллиардами звёзд бездну.

Ненадолго.

Мираж прошел, и на руке опять лежала старая истрёпанная книжка с еле различимым названием: «А. Кларк. Космическая Одиссея 2001 года». Как же тогда был рад Тапик, как же благодарил! А потом книжка пошла по рукам: кто её только не читал. И вот конец — пятнадцать лет в коробке. Или больше?..

Валентин осторожно положил книжку на стол и вытащил из коробки полиэтиленовый пакет с фотографиями. Пакет рассохся, карточки встали поперёк и никак не желали вылезать. Кулеев дёрнул сильней, пакет порвался, и фотографии чёрно-белым водопадом хлынули на пол. Последняя, планируя, как бабочка, упала прямо на ногу. Валентин наклонился, протянул руку — и так и застыл.

С мутноватой, немного пожелтевшей поверхности ему улыбались трое: два парня со старомодными длинными причёсками и девушка. Весёлые, беззаботные, молодые.

Павлик, Валя, Аня.

И каждый смотрел ему прямо в глаза.

Двойной «Икарус» проехал мимо Совета Министров, притормозил, раздражённо выпустил чёрный выхлоп и начал поворот налево. Остальной транспорт привычно ждал.

Наконец, автобусная кишка развернулась, проползла метров двадцать мимо Минфина и снова начала поворачивать. Теперь уже направо — к мосту.

— Чёрти что! — сказал Павлик. — Когда только новый мост строить начнут?

Валя проводил взглядом поползший к мосту автобус и снова отвернулся к Сунже. Противоположный берег уже был совсем зелёным: бурно разросшиеся деревья и кусты полностью скрывали набережную «музыкального» сквера. Валька поискал глазами айлант и удивился, как здорово тот прибавил за год. Скоро, пожалуй, и тутовник догонит.

— Скоро тут вообще проехать будет нельзя, одна сплошная пробка. А выхлопы? Не пойму, как они терпят — всё-таки Совмин. А всего-то и надо, мост…

— Ты мне про городской план хочешь рассказать? — тихо сказал Валька, и Павлик сразу замолчал. — Больше нечего? Только не делай вид, что не понимаешь.

Пашка вздохнул, зачем-то посмотрел на небо, проводил взглядом плывущие в сторону Трека облака, снова вздохнул и пожал плечами. Нагнулся, подобрал валяющуюся у скамейки ветку и стал что-то чертить на мокром асфальте. Ничего говорить он, похоже, не собирался.

— Тапик, — так же тихо сказал Валя, следя за веткой, — ты понимаешь, что друзья так не делают?

— Почему? — тут же спросил Павлик и нарисовал заострённый книзу овал.

— Потому! Потому что друзья.

— Ну и что? — сверху овала добавилось несколько волнистых линий.

— Ты выделываешься или, правда, не понимаешь? Объяснить?

Ветка замерла, будто раздумывая, и добавила ещё волнистых линий. Потом резко отскочила и провела от низа овала две лёгкие вертикальные черты.

— Объясни.

— Тапа… — опять понизил голос Валька. — Пашка, сколько раз я тебя с девушками знакомил? Ты ж сам ни разу, только я….Так?

Павлик кивнул и нарисовал внутри овала вертикальную чёрточку.

— А ты? А ты с ходу всех отвергал. Не нравились, видите ли, ни одна не нравилась. Ну ладно, ты ж у нас эстет! Хотя я, честно, не понимаю, как это может быть, чтоб ни одна. Не под венец же, в самом деле. Нет бы оттянуться — я же вижу, как на тебя смотрят! В конце концов, это для организма вредно, ты ж, небось, до сих пор…

Пашка приподнял голову, глянул снисходительно-весёлым взглядом — Валька сразу осёкся — и снова вернулся к прерванному занятию. Внутри овала появилась горизонтальная чёрточка.

Валя помолчал, пытаясь понять, почему это ему стало неудобно, а не этому ненормальному, не понял и, наконец, разозлился.

— Ладно, это твоё дело! Не хочешь, не надо — говорят, бывают и такие придурки! И нечего на меня смотреть — я тебя не боюсь!

Павлик снова пожал плечами и поднял веточку, словно примериваясь к последнему штриху.

— Да, не боюсь! — почти прокричал Валька и внезапно успокоился. — Вот уж не думал, что мы из-за баб будем ссориться. Как быдло в стаде! Вон их сколько, только скажи…

— Ты её любишь? — спросил Павлик опуская ветку.

— Что?!

— Любишь?

— Тапик! Ты совсем ненормальный, да?

Павлик молча застыл с веточкой наперевес.

— Ты так ничего и не понял, Пашка! При чём тут это? Это моя девушка, пойми! Я её нашёл, полгода на неё потратил! А ты влез со своими вздохами. Отвали, Тапик!

— Так просто? — по-прежнему смотря вниз, спросил Павлик. — А её мнение тебя не интересует? Она что — вещь?

Валька посмотрел на него, как на инопланетянина и бессильно откинулся на спинку лавочки.

— Нет, Павлик, — сказал он мягко, как говорят с детьми, — она не вещь, она — женщина. А женщина достаётся тому, кто её сильней добивается. Кто сильней, кто настойчивее и увереннее — того она и будет любить, причём добровольно. Сама! Так природа устроила, а остальное — это всё слова. Тапа, всё равно у тебя нет шансов, ты же знаешь! Уйди!

— Нет, — улыбнулся Пашка и опустил веточку.

Ветка, словно живая, сделала несколько движений: внутри овала появились глаза, волнистые линии превратились в летящие по ветру волосы, а горизонтальные чёрточки в девичью улыбку.

Валька вгляделся и вздрогнул: с мокрого асфальта на них смотрела она.

Аня.

Она ещё что-то говорила, но Павлик уже ничего не слышал. Зрачки расширились, и Анины глаза, только что синие, стали непроницаемо-чёрными словно космос. В зрачках отражались звёзды. Это было похоже на мираж, на звёздный ветер из дальних галактик, на воронку. Сопротивляться не было никаких сил.

Пашка наклонился, прижался к горячим губам и провалился в бездну. Аня вздрогнула, приоткрыла губы, воронка втянула их обоих, и мир исчез. Схлопнулся в чёрную дыру, в которой остались только двое, а остальное….Остальное осталось снаружи, остальное оказалось миражом.

Через мгновение, а может, через вечность — в чёрных дырах нет времени — мир родился снова, и был он теперь немного другим.

— Как сладко ты целуешься! — прошептала Аня и потёрлась о его щёку. — Я будто бы умерла!

— Что ж тут сладкого? — глупо улыбаясь, спросил Пашка. — Я не хочу, чтоб ты умирала, и сам теперь не хочу.

Аня, не открывая глаз, поднялась на цыпочки и сама поцеловала его в губы.

— А так хочешь?

— Хочу, — сказал Павлик, целуя её глаза. — Очень хочу. И вот так хочу. И ещё вот так и….Знаешь, мне тоже казалось, что я умирал. Нет, не так — казалось, что мы с тобой провалились в чёрную дыру.

— Куда? — спросила Аня, перебирая пальцами его волосы.

— В чёрную дыру. Это такие штуки в космосе, куда если провалишься, то вырваться назад уже невозможно. Совсем невозможно! Хочешь в такую?

— Никогда-никогда? — улыбнулась Аня, прижимаясь к его груди. — Надо подумать.

По мосту протарахтел автобус, стрельнул выхлопной трубой и скрылся за поликлиникой. Из окна музучилища тихо зазвучала припозднившаяся скрипка, и тут же, словно повинуясь невидимому дирижёру, оглушительным хором заорали цикады. Единственный горящий в сквере фонарь мигнул и погас, на смену ему выглянула из-за облака луна. Прогнавший облако ветер пробежался по набережной, тронул Анины волосы и зашуршал листьями деревьев.

Пашка проводил ветерок взглядом и тихо засмеялся.

— Что? — подняла голову Аня.

— Тутовник видишь? — кивнул Павлик. — Лет семь назад сидели мы вечером на нём, а тут, где мы стоим, стояли двое — парень и девушка. Нас они не видели, а мы сидели и ждали, когда же они целоваться начнут. Особенно Валька.

— Дождались?

— Нет, — улыбнулся Павлик. — Витьке надоело, и он заорал, как идиот.

Аня немного подумала и решительно сказала:

— Правильно, поглядывать нехорошо! А вдруг там и сейчас кто-нибудь сидит? Я не хочу так, — взяла его за руку и с обезоруживающей логикой добавила: — Поцелуй меня!

Опять чёрная дыра, где нет никого и ничего — только руки, губы, волосы. Только тревожащее тепло грудей под лёгким платьем. Но, нет, на этот раз через границу просочился звуки скрипки и цикад. Звуки не мешали.

— Павлик, — ещё через тысячу лет спросила Аня, — а что это за дерево у вас тут особое? Атлант?..

— Айлант! — поправил Пашка и развернул её за плечи. — А вот он!

— Это?! Это же вонючка!

— Ты прямо, как Русик! — засмеялся Павлик. — Не вонючка, а айлант высочайший, если по-научному!

Аня взяла его руки, положила себе на плечи, прижалась спиной.

— Надо же, а я не знала…Красиво! А правда, что вы на нём клятву давали?

— Кулёк выболтал? — спросил Павлик, целуя её в шею. — Правда.

— И Русик?

Пашка отрицательно помотал головой. Говорить он не мог, был занят важным делом: зарывшись носом, вдыхал аромат Аниных волос.

— Зря! — сказала Аня. — По-моему, он хороший. Ой, щекотно! Павлик, я пить хочу.

Пашка демонстративно вздохнул, поднялся с лавки, подал руку. Аня кокетливо опустила глазки, опёрлась на руку и неожиданно резко вскочила. «Какая она лёгкая!» — подумал Павлик, не сводя глаз со взметнувшегося вверх короткого платья. Аня проследила за его взглядом, поправила платье, взяла его под руку.

— Нравится? Платье?

— Платье… — рассеянно повторил Пашка, прижимаясь локтём к упругой груди. — Нет. То есть да….Не совсем.

От локтя поднимались сладкие волны, и голова уже плыла. Не хотелось никуда идти, не хотелось ничего говорить. Хотелось….Ох, как много хотелось!

— Понимаешь, — начал объяснять он, тщетно стараясь хотя бы на миг вырваться из дурмана. — Я не могу видеть отдельно платье, я могу видеть его только на человеке, на тебе. На тебе нравится. Особенно это…короткое.

— Это уже не модно.

— Знаю….Жаль! Одежда должна подчёркивать красоту, а у тебя очень красивые ноги. И руки тоже, и плечи… и плечи… и…

— Павлик, — смущённо прервала Аня, — ты всё перечислять будешь?

— Всё? А всего я не видел, — честно сказал Пашка. Понял, что сказал что-то не то, и попытался исправиться. — Нет, ты не думай….Если не видел, это не значит, что некрасивое…

— Паша! — окончательно смутилась Аня.

Пашка, не смотря на дурман, тоже смутился и продолжать тему не стал. Они молча дошли до начала сквера, поднялись по ступенькам и подошли к автоматам с газировкой. Автоматов было три, каждый призывно светился, предлагая лимонад, крем-соду и что-то там ещё. Людей, как ни странно, не было.

Также как и стаканов.

Расстроиться Пашка не успел: Аня вытащила из сумочки маленький раскладной стаканчик, и автоматы, весело мигнув, начали работу. Вода была ледяная, пузырьки газа приятно щекотали нёбо, и больше, чем по две порции, они не осилили.

— Хорошо! — сказал Пашка и посмотрел на сияющий огнями «Океан», откуда еле слышно доносилась музыка. — А там, наверное, не газировку пьют.

— Ага, — согласилась Аня, промокая губы платочком. — Павлик, а меня Валя в ресторан приглашает.

Лавочка оказалась занята: там собралась большая компания совсем молодых парней, один пробовал гитару. Цикады, словно ревнуя, заорали ещё громче. Фонарь по-прежнему не горел.

Павлик повёл Аню дальше — мимо клумбы, к темнеющей в сумерках чугунной ограде набережной. Они прошли мимо тутовника, миновали айлант — Пашке показалось, что тот приветственно зашуршал листвой — и остановились в самом углу сквера, рядом со спуском к Сунже. Здесь было совсем темно: окна музучилища погасли, фонари с улицы не доставали, и только не знающая усталости реклама на крыше поликлиники прорезала темноту красноватыми отблесками. За оградой тихо шумела Сунжа.

— И что, пойдёшь? В ресторан?

— Не знаю….Вообще-то, интересно, я в ресторане ни разу не была. — Аня на минутку задумалась. — Павлик, а может, и ты пойдёшь?

— Нет, — быстро ответил Пашка.

— Павлик!

— Нет, — повторил Павлик и, увидев расстроенные глаза, добавил: — Анечка, ты что не понимаешь — это же он тебя завоёвывает.

— Кто? — глаза широко распахнулись, в них снова отразились звёзды. — Валя? Зачем?

Пашка вспомнил набросок на мокром асфальте и промолчал. Аня посмотрела ему в глаза, улыбнулась и прижалась к напряжённому плечу.

— Паша, ты что? Пав-лик!

— Ну, это же он с тобой первый познакомился. Вы же… гуляли.

Аня взяла его под руку, прижалась сильнее.

— Ну и что? С ним интересно: всех знает, везде знакомые и вообще…. Первый парень на деревне!

Пашка молчал.

Аня посмотрела ему в глаза странным взглядом и снова спрятала голову на груди.

— Не надо меня завоёвывать, — прошептала она прямо ему в рубашку. — Что я — крепость? И вообще, я уже завоёв… завоёвыванная. Давно.

«Правда?» — хотел спросить Пашка и не смог: перехватило дыхание. Тогда он взял её лицо в ладони, приподнял и нежно поцеловал в губы. Потом ещё раз, потом ещё…

— Как только увидела, — сказала Аня, чему-то усмехнулась и поправилась: — Нет, не сразу.

Она, и правда, разглядела его не сразу.

«Знакомьтесь, — сказал тогда Валя, — это Аня, а это Тапик, то есть Павел. Мой друг». Она улыбнулась, сказала дежурное «Очень приятно», кинула оценивающий взгляд. Высокий худощавый парень с каким-то мягким, даже мечтательным, выражением лица — ничего особенного. Глаза какие-то грустные. И это он дрался с тремя чеченцами? Непохоже. Впрочем, даже если и так — какая разница: на фоне своего друга этот «Тапик» смотрелся мальчиком. Валентина знал, казалось, весь город, с ним было интересно, с ним было весело. От него исходила спокойная уверенность, ему хотелось подчиняться, к нему тянуло, и все подруги завидовали ей. Им невозможно было не увлечься; наверное, и она увлеклась. Немного.

Когда же она разглядела? Может, на вечеринке по случаю Первого Мая? Он сидел за столом напротив и всё время смотрел на неё. Когда она не видела. Вернее, когда он думал, что она не видела. А когда она пыталась перехватить взгляд, тут же отводил глаза — поймать его никак не удавалось. «Ну и реакция! — ещё подумала она тогда, чувствуя спортивный азарт. — Что он там прячет?»

И она его поймала!

Поймала — и попалась сама.

Взглянув в эти серые глаза, она забыла обо всём: о зависти подруг, о статусе «девушки первого парня», о магнетизме. Боже мой, да какой там магнетизм, у кого? У Вали? Дурочка, вот где магнетизм! И ей ещё казались грустными эти глаза? Они не грустные, они…они…

Как хорошо, что она его поймала. Как же здорово, что попалась сама.

— Не сразу, — повторила Аня. — Только Первого Мая. Помнишь?

Помнил ли он? Ещё бы!

Пашка увидел её ещё в январе. Сначала не обратил внимания — подумаешь, новая Валькина «двоюродная сестра». Сколько их у него было! Бывало и по несколько сразу. «Охотник должен быть в тонусе!» — любил говорить Кулёк. Новая «сестра» была похожа на всех остальных — такая же стройная, высокая. Всё-таки во вкусе Кульку не откажешь. Но почему-то Пашка заметил её сразу, ещё даже толком не разглядев. Потом….Потом он ее, наверное, забыл — в больнице было не до того. Или не забыл?

Во всяком случае, когда Валька, наконец, их познакомил, Пашка уже понял, что жизнь без этих глаз скучна и убога. Впрочем, даже после знакомства ничего не изменилось. Он узнал, что её зовут Аней, учится в десятом классе, а что глаза у неё синие, как звёздное небо, он знал и до этого.

«Очень приятно!» — сказала она тогда, улыбаясь, скользнула по нему оценивающим взглядом и отвернулась к Вальке. Это было Павлу знакомо — девчонок тянуло к Вальке словно магнитом. К этому было невозможно не привыкнуть, и он давно привык, молча признавая превосходство друга. Привык Пашка, давно привык.

Оказалось, что не совсем. Когда Аня отвернулась, он, наверное, впервые пожалел, что не может быть таким уверенным и настойчивым, как его весёлый друг. И, уж точно, впервые в жизни разозлился на Вальку.

А потом? Потом были долгие два месяца, показавшиеся ему вечностью. Когда Аня была с Кульком, он не знал, что делать и злился и стеснялся ещё больше. Встретить её одну он боялся не меньше. Боялся удивлённого взгляда, боялся слов: «Паша! Тебя Валя прислал?» А ещё очень мешала одна простая мысль: «Это девушка Вальки. Нельзя!»

К маю он измучился окончательно. Аня ничего не замечала, зато заметил Валька. Заметил и затеял тот разговор. Похоже, он действительно хотел помочь, был уверен, что стоит Пашке открыть глаза, и он всё поймёт. Похоже….Поэтому и был так удивлён, поэтому и разозлился, увидев набросок на асфальте. А Павлик, глянув на рисунок, окончательно понял, что жить так дальше уже не сможет.

Может, этот рисунок всё и изменил? А иначе как объяснить, что она, наконец, заметила его взгляды? И не просто заметила, а попыталась их перехватить, причём очень настойчиво? И Павлик, несколько раз легко отводя в самый последний момент глаза, вдруг сделал вид, что не успел. И встретился с ней глазами.

— Помню! — сказал Пашка. — А ты помнишь, что я тогда сказал?

Аня сделала глупое лицо и неумелым баском повторила:

— «Девушка, у вас правда такие синие глаза или это контактные линзы? Я читал, сейчас научились делать». А я подумала: «Вот нахал!»

И оба засмеялись.

Через полчаса, когда губы опухли от поцелуев, а разгорячённые тела требовали большего — здесь и сейчас — Аня отстранилась, ласково покачала головой и спросила:

— Павлик, тебя здесь ножом ударили? Ты, правда, с тремя чеченцами дрался?

Пашка еле расслышал: так громко стучало у него сердце. К тому же, кружилась голова, и сладко болело в низу живота.

— Жалеешь, что не видела? — напрягся он и тут же попытался смягчить: — Женщины же любят смотреть, когда дерутся.

— Женщины? — переспросила Аня со странной улыбкой, и у Павлика перехватило горло.

Парень на лавочке закончил настраивать гитару, тронул струны перебором и тихо запел:

Словно сумерек наплыла тень,
То ли ночь, то ли день,
Так сегодня и для нас с тобой
Гаснет свет дневной.[7]

— Старая песня, — прикрыв глаза, сказала Аня. — Хорошая. Только грустная… У нас так не будет, правда?

Кулеев поднял фотографию, собрал остальные. Вытащил из письменного стола канцелярский файл, аккуратно упаковал фотокарточки и сложил их в коробку. Надел очки, отрезал кусок скотча и аккуратно склеил книжку. Книжка тоже последовала в коробку.

Посидел, выкурил сигарету, снова достал из коробки фотографии и книгу и спрятал их в сейф. Прикурил, было, ещё сигарету, затем решительным движением затушил её в пепельнице и снова открыл коробку. На дне коробке лежал ещё один полиэтиленовый пакет — совсем маленький, почти кулёк.

«Кулёк» — подумал Валентин и невесело усмехнулся. Он помнил, что пряталось в этом пакете, помнил не смотря на почти десять лет. Помнил, хотя иногда очень хотелось забыть.

Валентин вытащил пакет и, не открывая, тоже отнёс его в сейф. Закрыл, набрал шифр и положил ключ в карман.

Не сегодня. Потом.

Глава 6

Виктор Михеев взял очередной лист, почти автоматически черканул в верхнем углу резолюцию и переложил лист направо. Стопка слева немного уменьшилась, правая чуть-чуть выросла. Стрелка настенных часов дёрнулась и остановилась на двенадцати: прошёл ещё час. Михеев вздохнул и взял очередную бумагу.

Главное не перепутать резолюции, все эти «Для руководства», «К исполнению», «Ознакомить». Впрочем, можно немного и перепутать: написать, например, «Для руководства и ознакомления». Но лучше не импровизировать.

Ещё лучше не думать. Ни о чём. Вообще.

Например, о том, какой коэффициент полезного действия у всех этих бесчисленных приказов, распоряжений, писем и программ. Или бесполезного? А что, вполне нормально — коэффициент бесполезного действия, сокращённо КБД. Ох, знал бы кое-кто, какие мысли забредают в голову начальника производства…

А вот интересно было бы подсчитать, во сколько раз меньше было бумаг двадцать лет назад — на заводе в Грозном? А департаментов, служб? Стоп! Каких, на хрен, департаментов, тогда и слов таких не знали! Обходились одними отделами — и ничего, а сейчас….Впрочем, зачем считать, никакой Америки он не откроет. Первый закон Паркинсона, ё паре балет!

Слова, конечно, правильные. «Корпоративный дух», «Оптимизация численности», «Реструктуризация». Слова говорить научились, не то что раньше, а вот толку… Раздолбахренизация и откатонизация!

И ведь не меняется ничего. Компьютеры, серверы, автоматические системы контроля производства….И что? Забиваем ими гвозди, как папуасы. А что ещё можно с такими кадрами? Как это заявил недавно наш новый технолог: «Что-то я подзабыл, с увеличением давления температура кипения падает или растёт?» Подзабыл он! Да в наше время это знал любой первокурсник, даже «дети гор».

Кстати, что с нашими «детьми гор»?

Михеев отложил ручку, дождался соединения с Интернетом и открыл свой блог.

Ого, сколько комментариев! Как всегда, пишущие разделились на два лагеря, и, как всегда, создавалось полное впечатление, что общаются две противоборствующие армии, а не жители одной страны. Только вместо автоматов и пушек — компьютер и Интернет. И, увы, практически все знакомые лица. Впрочем нет, вот кто-то новенький, под ником «Lom_Ali». И что пишет новенький?

«Ochevidec, ты козёл и сука, как и все вы, подожди, дойдёт и до тебя очередь! Рассказывай свои сказки таким же рабам, как и ты! Чеченцы имели письменность, когда твои предки ещё бегали в шкурах, а у вас никакой культуры нет, у вас дети с родителями судятся и…»

Так, всё понятно. Хоть и новенький, а то же самое. И здесь то же самое.

Виктор закрыл блог, отсоединился от Сети и снова взял ручку.

Не меняется…

Впрочем, нет, одно точно изменилось, куда надо. Хоть платить стали лучше, не то что тогда.

Михеев вытащил сигарету, покрутил в руках, смял и взял очередной приказ.

Столько денег он не видел никогда. Да что там не видел — даже представить не мог. И уж тем более трудно было поверить, что все эти деньги принадлежат ему, студенту третьего курса, Виктору Михееву.

С ума сойти!

А он ещё раздумывал, ехать ли в стройотряд, сомневался.

— Едем, Муха, — уговаривал Кулёк.

— А Тапа?

— Что Тапа? Тапа сошёл с ума. Ты же видишь: он ни на шаг не может отойти от… Дурачок он, наш Тапик. Короче, едем, Муха — не пожалеешь! Я обещаю!

И он поехал. И не пожалел.

Карелия встретила вековыми соснами, прохладой и комарами, величиной с воробья. Поначалу Кулька он видел мало: тот постоянно был занят в штабе — руководил, ругался, добивался. Не видел, но чувствовал, потому что постоянно попадал на самые выгодные работы. Понятное дело, происходило это, отнюдь, не случайно.

А потом, когда на нового руководителя готов был молиться весь отряд, Валька забрал его к себе в штаб. И здесь увидел друга во всей красе, увидел и в очередной раз поразился. О поездке он не жалел уже тогда.

А уж когда увидел деньги!

— Ну, как? — спросил Валька, с удовольствием следя за его реакцией — Я же обещал? Только тихо!

Назад со всеми они не поехали, завернули на денёк в Москву. Здесь Кулёк изумил друга в очередной раз. Сначала был снят номер в гостинице. Запросто, как будто и не красовалась на самом видном месте табличка «Мест нет». Потом, действуя так, будто в этом громадном городе ему были известны все самые тайные тропки, Валька достал кучу дефицита. Вечером они оба были одеты по последней моде: джинсы, батники, «адидасы». Остальное лежало в сумках.

Денег оставалось ещё много.

Когда Витька облачился в тёмно-синие «Levi's» и красный батник, он почувствовал себя совсем другим человеком. Казалось, что теперь всё будет по-иному: теперь перед ним будут открываться все двери и исполняться любые, самые заветные желания. Некоторые исполнились немедленно.

Вечер провели в ресторане, в настоящем московском ресторане. Гремела музыка, официанты обслуживали их с угодливым подобострастием, адреналин кружил голову почище любого алкоголя. Алкоголь, впрочем, тоже присутствовал. Скоро Валька привёл за стол двух девушек: беленькую и чёрненькую. Девушки были очаровательны, веселы и не сводили с друзей восторженных взглядов.

Банкет продолжили в номере. Адреналин под воздействием «Северного сияния» действовал всё сильней, чувство всемогущества заполняло без остатка.

Боже мой, как же хорошо! Кулёк просто бог! А почему только Кулёк — он тоже не лыком шит! Вот как беленькая смотрит! Как же её звать?.. А, неважно! Как смотрит! И глаза какие: сразу видно, что хорошая девушка!

Дальше в памяти следовал провал: вроде бы, играли в карты на раздевание, чёрненькая танцевала на столе — помнилось плохо. Зато прекрасно заполнилось мелькнувшее ощущение, что ничего лучшего уже не может быть никогда. Это было уже потом — когда вошёл в упругую девичью плоть и, задыхаясь от скоротечного мужского счастья, чуть не заплакал.

— Ну, как бикса? — спросил утром Валька, открывая бутылку чешского пива. — Надеюсь, отработала по полной? Без брака?

— Так это были проститутки? — оторопел Витька, и голова вспухла от не очень приятных мыслей. — «Проститутка…. А я ей…. Вот же гад Кулёк, он что, заранее сказать не мог? Думает, теперь со мной, как хочешь можно?»

А Кулёк не сводил с друга цепкого взгляда и, как только увидел, что растерянность сменяется стыдом, а стыд злостью, успокаивающе улыбнулся.

— Да не, Муха, пошутил я. Это так — любительницы, — и дождавшись, когда злость опять сменится растерянностью, серьёзно добавил: — Ты, надеюсь, жениться не обещал?

— Да пошёл ты! — взорвался Витька, отхлебнул полбутылки пива и, увидев смеющиеся глаза друга, тоже засмеялся: — Дурак!

— А что? — ни грамма не обиделся Валька. — Чем плоха жена? Представляешь — каждую ночь так?

Виктор представил это «так», и низ живота тут же отозвался такой истомой, что пришлось взять большую паузу — вроде бы, чтоб допить пиво. Валька смотрел на него, не отрываясь, и под этим снисходительно-понимающем взглядом неожиданно Витька разоткровенничался.

— Не, Валёк, мне так не нужно. Семья — это другое. Не знаю, я как сказать….Ну вот хотя бы как у чеченов — у них же действительно семья оплот общества. Крепкая нравственная семья — крепкое общество. Вот как нужно!

— Как у чеченов, говоришь?.. — задумчиво повторил Валька, и было видно, что сейчас он серьёзен. — Всё для общества? А не скучно? Они-то, Вить, тоже оттянуться не против, особенно на «чужой» стороне. Или это и есть «нравственность»?

— Зато детей много, и в детдома никого не отдают! — огрызнулся Витька, но желание раскрыть душу уже прошло. — Тебе сейчас не понять…

Валентин усмехнулся, открыл ещё одну бутылку.

— Договаривай, Муха, чего уж там.

— Да ты не обижайся! У тебя просто характер такой — тебе слишком много хочется, и слишком легко достаётся. Вот ты и берёшь, — Виктор помолчал и, видя, что друг всё-таки обижен, неожиданно спросил: — Ты лучше скажи, как это тебе всегда удаётся? Ну, с бабами?

Валька поперхнулся пивом и, откинувшись на кресле, захохотал. Смеялся он совершенно не обидно и так заразительно, что Виктор тоже не выдержал. От смеха испугался и вспорхнул усевшийся на подоконник голубь.

— С ба-бами? — сквозь всхлипы выдавил Валька.

— А-га!

— С бабами? Ты как…как в анекдоте. Про поручика Ржевского, знаешь?

Витька отрицательно помотал головой.

— Ну как? — Кулёк всхлипнул ещё раз, отдышался и с удовольствием рассказал: — Ржевского спрашивают: «Поручик, поделитесь, как это вы умеете уговаривать женщин?» «А чего там, — говорит поручик, — подходишь и говоришь: «Мадам! Разрешите Вам впендюрить!» — «Поручик, так за такое можно и по морде-с…» — «Можно! Но я почему-то впендюриваю». Понял?

— Ага! Решительность?

— Нет, Муха. Ты просто должен быть убеждён, что ты самый лучший, и все женщины только и ждут тебя одного.

— Так просто? — уже не смеясь, спросил Виктор.

— В мире всё просто. Только ты должен действительно так считать, причём, совершенно искренне. И всё — тогда все женщины будут твои!

— Все?

— Все!

— Все-все? — прищурился Витька. — И…Аня?

Удар достиг цели: Валька замолчал на полуслове, словно бы с разбега наткнулся на стеклянную стену. Он даже кашлянул смущенно, что было уж совсем необычно. Впрочем, продолжалось это недолго. Через пару мгновений лицо приняло своё обычное выражение, и в кресле опять сидел уверенный и ни в чём не сомневающийся Кулёк.

— Ладно, на вокзал пора… психолог.

Грозный встретил их жарой. Солнце пекло, словно собралось выжечь город без остатка, под ногами плавился асфальт, в душном влажном воздухе трудно было дышать. К бочке с квасом на остановке выстроилась громадная очередь разомлевших граждан, рядом, в тени, лежали обессилевшие собаки с высунутыми на полметра языками. В воздухе пахло пылью.

По проспекту Орджоникидзе, лишившемуся в прошлом году аллейки, вовсю бегали рогатые троллейбусы. Интереса ни у кого они уже не вызывали — привыкли.

Валя и Виктор троллейбусом тоже не заинтересовались — эка невидаль. Жарко, едет не в ту сторону и, вообще — что у них денег нет? Через пять минут обалдевший от жары шофёр мчал их по безлюдному проспекту, и в опущенные окна такси врывался горячий, как из духовки, родной грозненский воздух.

Зелени в городе почти не осталось: трава выгорела, деревья уныло пожухли. Но не везде — аллейка на Августовской зеленела по-прежнему, не говоря уж о скверах. Скверы расцвели ещё больше, приглашая спрятаться от палящего зноя. Вдоль обмелевшей Сунжи, закрывая бетонную ограду, вообще, выросли целые джунгли. У музучилища над джунглями на добрых полтора метра возвышалась ярко-зелёная с характерной листвой крона, и, когда такси въехало на мост, листья тихо зашумели. Зашумели не смотря на полное отсутствие ветра.

«Привет! — говорил айлант своим побратимам. — С приездом!»

Дома никого не было. Витька смыл пот под горячим душем, полежал в ванне — жара стала казаться не такой дикой. Поел, повалялся на диване, попробовал послушать музыку, открыл и снова закрыл книжку. Наконец, встал с дивана, облачился в новенькие джинсы, батник и «адидасы» и вышел на улицу. Уже во дворе поймал на себе заинтересованный и немного завистливый взгляд и понял, что этого-то ему и не хватало.

Ленивым шагом прошествовал через двор, перешёл улицу Терешковой, выпил газировки из автомата и так же медленно пошёл через мост. И всё это время на него бросали взгляды — кто исподтишка, кто откровенно. Кто завистливо, а кто и восторженно. Настроение стремительно взлетало ввысь.

Перешёл мост по левой стороне, свернул в сквер. Свернул, не желая переходить Гвардейскую у Совмина, где вечно приходилось ждать, пока рассосется автомобильная пробка. Свернул автоматически, не думая, как делал, наверное, тысячу раз.

На тысяча первый ему не повезло.

— Эй, стой! — раздалось сзади.

Витька обернулся: три пары глаз смотрели на него уверенно и властно, даже как-то лениво. «Чечены!» — намётанным глазом грозненца определил он, и по хребту тут же пробежал липкий холодок.

— Хороший у тебя батник! — сказал один, и лениво прищурившись, процедил: — Снимай.

— А я? — стараясь, чтоб не дрожал голос, спросил Витька.

— Я тебе свою рубашку дам, — так же лениво пообещал чеченец. — Снимай!

Ярко светило солнце, на крыше Совмина безвольно поник красный флаг, в нескольких метрах шли по своим делам прохожие. А здесь — на самом выходе из сквера — словно образовался вакуум. Чёрный холодный вакуум, где нет ничего, кроме страха и унижения.

— Как?.. — сказал Витька, судорожно оглядываясь. — Не надо…

Чеченцы подошли ближе. Они никуда не торопились, ничего не боялись. А может, только делали вид? Он этого не знал.

Ну почему? Почему с ним всегда так? И тогда — с часами — и сейчас. Зачем он только вышел? Почему с Валькой никогда так не бывает?

На лбу выступил липкий пот, противно задрожали колени.

На правой стороне Сунжи резко, словно на ветру, зашумел айлант. Остальные деревья стояли, не шелохнувшись.

Почему Тапик?.. Что делать — идти дальше? Закричать?

— Муха! — раздалось сквозь шум сердца.

Он резко повернулся направо: никого.

— Витька!

Дёрнулся налево: от Совмина, увёртываясь от недовольных машин, с неуместными улыбками на лицах и взявшись за руки, бежали через дорогу двое — Павлик и Аня.

— Муха! — проскочив перед самым носом «Волги» и дёрнув за руку смеющуюся Аню, закричал Пашка. — Я тебе кричу-кричу! Привет!

— Здравствуй, Витя! — сказала Аня. — Какой ты красивый!

Витька с трудом, будто из паутины, сделал шаг навстречу. Чеченцы стояли молча, не сводив с них глаз — прикидывали.

— А это кто? — всё ещё улыбаясь, спросил Пашка. — С тобой?

Тот, который прицелился на батник, усмехнулся, и Пашка, почуяв неладное, напрягся и осторожно высвободил руку. Он ещё не понял в чём дело, ещё не сошла улыбка с лица, и только глаза, не смотря на солнечный день, стали холодными как лёд.

— С тобой?

Первый чеченец, похоже, принял решение и сделал шаг вперёд. Пашка перестал улыбаться, напрягся, руки поднялись к поясу.

— Ой, смотрите — Руслан! — закричала Аня пронзительно как сирена, и замахала руками. — Русик! Галаев! Давай к нам!

На той стороне кто-то остановился и неуверенно махнул рукой в ответ.

Чеченец посмотрел через дорогу, сплюнул, повернулся и медленно пошёл назад. Двое двинулись вслед.

— Аня, — провожая их взглядом, спросил Пашка. — Ты что, Русик же на море?

— Я забыла, — объявила Аня и истерично засмеялась. — Я забыла, Павлик! Я забыла! Забыла!

Айлант последний раз вздрогнул ветвями и снова затих, почти неотличимый в зелёных джунглях Сунжи.

— Крепкая семья — крепкое общество, — вспомнил Витька. — Ни хрена себе, сходил прогуляться!

Вслух он этого не сказал.

Михеев подписал ещё один лист, отложил ручку и снова вошёл в Интернет. Открыл блог, подвинул курсор к комментарию Lom_Ali.

«…и только вы, русские, всё поломали. Вы ломаете нас 300 лет, вы только и умеете ломать, вы смелые, когда вас сто против одного. Но ничего, хвала Всевышнему, вы погрязли в пороках, мужчины у вас пидары, а женщины шлюхи. Вы перестали рожать, и скоро мы будем на равных. Тогда и посмотрим, козёл!..»

Несмотря на кондиционированный воздух, вспотели ладони. Михеев вытер руку о тщательно отутюженные брюки, закурил сигарету и открыл телефон.

— Оля, — сказал он, когда в трубке раздался голос жены, — от Ани ничего нет?

Глава 7

Первый лист Павел порвал через полчаса, второй не прожил и этого.

Ничего не получалось. Совсем.

Сквер выходил тусклым, сюжета не вырисовывалось, ничего не цепляло. Это даже рисунками назвать было нельзя: так — нечто вроде плохих фотографий. Такие любой ремесленник может штамповать сотнями.

Ремесленник…. А может, он и есть ремесленник? А что, вполне нормальное объяснение — прорвало на какое-то время, выплеснуло накипевшее, и всё. Да, наверное, так и есть, надо быть объективным. С какого это бодуна он решил, что то состояние не закончится никогда? Состояние, когда душа пела без единой фальшивой нотки, и казалось, что он всемогущ. Кто это ему сказал — Аня? Так она всегда его переоценивала, всю жизнь. Нет, хватит мучить себя несбыточными надеждами — надо заканчивать. Решено.

Павел резко встал, подошёл к окну, потом так же резко вернулся к мольберту и приколол новый лист.

Накрыло внезапно. Только что в душе была пустота, и тут же, без перехода, мир взорвался калейдоскопом красок, в ушах зазвучали странные звуки — то ли ноты, то ли шорох листьев. Краски, причудливо переплетаясь, начали превращаться в образы, звуки сплетались в мелодию, в руке требовательно закололи иголки. Образы стремительно складывались в странную, смутно знакомую картинку. Как будто бы он уже видел её, давным-давно — в той жизни. Уже не видя и не слыша ничего вокруг, Павел схватил карандаш и наклонился к мольберту.

Всё так же мягко светило октябрьское солнце, так же с тихим шорохом планировали на асфальт пожелтевшие листья. Вроде бы, ничего не изменилось.

Не изменилось?

Почему же солнце кажется тусклым, листья тревожно-багровыми, а вместо шороха слышится мерзкий скрип, от которого стынет кровь? Почему?

— Аня, — наверное, в десятый раз повторил Павлик, — Анечка, ну почему ты меня не слышишь?

— Я? — возмутилась Аня.

Сверху, кружась, как бабочка, упал кленовый лист, лёг ей прямо на голову и застыл, довольный. Пашка протянул руку, но Аня нетерпеливо тряхнула головой — русые волосы резко взметнулись, и лист упал. Свалился на асфальт у скамейки и затих. «Будто крылья оторвали», — подумал Павлик.

— Я не слышу? — повторила Аня. — Это ты не слышишь! Я очень хочу в ресторан и совершенно не понимаю, почему ты против. Это ведь твой друг приглашает!

В тишине парка голос прозвучал резко, словно выстрел. Ковыряющийся у соседней скамейки малыш повернулся, посмотрел на них, улыбнулся и показал язык. Его мама, увлечённо беседующая с соседкой, ничего не заметила.

— Что слышать, Павлик? Что? — Аня понизила голос до свистящего шёпота и, подделываясь под его интонации, повторила: — «Анечка, я не хочу. Давай не пойдём». На вечер не пойдём, на танцы не пойдём! Никуда не пойдём!

— Не передёргивай! — тоскливо попросил Пашка. — И на вечер ходили, и на танцы.

— И каждый раз тебя приходится упрашивать. Почему я должна тебя упрашивать? Почему ты никуда не хочешь?

— Потому, что хочу быть с тобой, и мне никого больше не надо.

— Господи! — вздохнула Аня и недовольно встряхнула головой. — Павлик, это же детский сад! Я тоже хочу быть с тобой, мы и есть с тобой. Но невозможно же быть только вдвоём.

— Почему? — спросил Павлик, уже предчувствуя ответ.

— Потому, что невозможно строить отношения только с одним человеком. Мы не в вакууме.

— Не в вакууме, — повторил Пашка, и солнце стало ещё темнее. — А когда-то ты говорила, что тоже хочешь в чёрную дыру…

— Павлик! — удивилась Аня. — Это же просто слова. Красивые, но слова!

Солнечный день окончательно померк, деревья хищно тянулись ветками, словно желая схватить и утащить в этот мрак. Листья светились мерзким ядовито-жёлтым светом. Почему-то стало трудно дышать.

— Слова…

— Ты обиделся? — почувствовала Аня. — Павлик, ну нельзя же так. Нельзя так на всё обращать внимание, это же…

— У тебя новые духи? — тихо перебил Пашка.

— Только заметил? Это же ещё со дня рождения!

У соседней скамейки теперь копошились двое малышей: собирали из опавших листьев большую кучу, потом с хохотом её разбивали и собирали снова. Дети играли самозабвенно, не замечая никого и ничего вокруг. «Словно в вакууме», — подумал Пашка.

— Заметил… давно, — говорить тоже становилось трудно. — Невозможно было не заметить и духи…

— Правда? Ну конечно — это же «Нина Ричи»!

— … и цепочка золотая с этой фигнёй.

— Никакая эта не фигня! — Аня вытащила из-под воротничка цепочку с висящими на ней крохотными весами. — Это мой знак Зодиака. Мог бы и знать!

— Шикарные подарки, — похвалил Пашка, — дефицитные. И все от одного человека.

— Ну, да — от Вали… — сказала Аня, запнулась и удивленно распахнула глаза. — Павлик! Ты что, ревнуешь? Ну-ка, посмотри на меня! Пав-лик!

Павел медленно повернул голову, столкнулся со сверкающей синевой глаз, и вокруг мгновенно стало светлее. Ещё не день, но уже и не ночь. Стало легче дышать, листья начали приобретать свой нормальный вид.

— Ты что, Павлик! Подумаешь, подарки — разве это главное? И потом — я такие духи сто лет хотела, и кулончик тоже. Он как будто бы мысли подслушал!

Светать перестало. Пашка, всё ещё цепляясь, пристально смотрел в любимые глаза. В голову пришла дурацкая мысль, что если сейчас он отведёт взгляд, если она вдруг отвернётся — то всё. Не будет больше звёздного ветра.

— Да и твой подарок тоже хороший! — сказала Аня.

— Тоже?.. — переспросил Павлик, стараясь не моргать.

— Не цепляйся к словам! Твой рисунок замечательный, и ты тоже лучше всех! Вот только…

— Что?

— Только тебе бы веры в себя побольше, решительности…

— Как у Кулька?

— Хотя бы! А что тут такого? Почему не перенять хорошие черты? Кстати, и ему есть, чему у тебя поучиться.

Издалека, словно бы с края света, прозвучал детский хохот, Аня повернула голову, и синий свет пропал.

— Мне — у него, — пробормотал Пашка, пытаясь собрать разбегающиеся мысли, — ему — у меня. Это лучше, это хуже. Аня, ты словно взвешиваешь нас всё время…. На весах!

Аня повернулась, на него снова полился синий свет, но теперь этот свет был холодным, и лился он из темноты. Улыбка исчезла, вокруг глаз собрались морщинки, в расширившихся глазах обида.

— Словно сумерек наплыла тень… — фальшиво пропел Пашка и осёкся: Аня смотрела на него так, что хотелось исчезнуть. — Петь я тоже не умею, не то, что Кулёк.

— Ты пойдёшь в ресторан? — спросила она жёстко.

«Вот и всё, — подумал он. — Так и должно было быть».

— Нет, — сказал Пашка.

— Тогда я пойду без тебя!

— Иди. И не забудь весы. Взвешивать.

Аня резко встала и, гордо выпрямив спину, пошла к выходу.

— Тебя проводить? — спросил Павлик.

Она сделала ещё два шага, остановилась и медленно повернулась. В синих глазах застыло непонимание и обида, замаскированные вызовом. Пашка приял их за жалость. Может, из-за тёмной пелены? И уж тем более, он не заметил слёз.

— Зачем? — вскинув голову, спросила она. — Чтоб твоя «чаша» перевесила?

«Вот и всё», — снова пронеслось в голове. Как на заезженной пластинке.

Он выдержал трое суток: три долгих дня, больше похожих на ночи, и три бесконечных ночи, когда казалось, что день, даже такой, не наступит никогда. На четвёртый вечер он позвонил из автомата, возле поликлиники, услышал знакомое «Аллё», и сразу стало легче дышать. Он говорил какие-то бессмысленные слова, и небо рассеивалось от тяжёлых туч. Он слушал её голос, и голова светлела, а тело вновь становилось лёгким. Как же он мог? Зачем он это устроил, как осмелился обидеть? Аня!

Аня узнала его уже по телефонному звонку, промчалась через всю квартиру, схватила трубку, сказала в шуршащую тишину «Аллё» и бессильно прислонилась к стене. Господи, как же долго он не звонил! Как бесконечно тянулось время! Зачем она только пошла в этот ресторан, как могла веселиться? Как смела сравнивать? Павлик!

Целую неделю всё было хорошо. Потом они поссорились опять. Помирились. Потом ещё раз. Ещё и ещё.

Казалось, они попали в некое пространство, где действовали могучие, не знающие жалости законы, и эти законы заставляли их двигаться по раз и навсегда начертанным орбитам. Словно кто-то, почти всемогущий, играл ими, то отдаляя на сотни световых лет, то сближая почти вплотную. И каждый раз, довольно ухмыляясь, в самый последний момент дёргал за невидимые ниточки, не позволяя пересечься. Играл, как кометами, движущимися по навечно прописанным путям. Вот только кометы не умеют думать, не способны страдать. Что ж — наверное, тем интереснее игра.

Каждый раз повторялось одно и тоже. Некоторое время они не замечали никого и ничего вокруг, упиваясь ощущением почти полного счастья, и казалось, что ещё чуть-чуть, встанет на место последний элемент головоломки — и счастье будет полным и безграничным.

— Павлик!.. Ты так долго не звонил. Четыре дня…

— Сто пять часов.

— Долго! Мне казалось, что я всё время слышу телефонную тишину, каждую минуту. Знаешь, такой треск, когда…

— …Когда оборваны провода, и только тихий треск во всём мире. Знаю, Аня, я тоже его слышал всё время. И ещё темнота, такая противная темнота…Сумерки.

— Не надо!

— Не надо. Это тебе.

— Какие красивые цветы! Павлик…Ты извини меня, пожалуйста. Я правда не взвешиваю и не сравниваю, а если иногда, то ведь только…Я не буду больше. Постараюсь.

— Аня, это ты меня извини! Давай забудем! Куда ты хочешь? Хочешь, на вечер пойдём в институт?

— Да, Павлик, забудем! Нет, я никуда не хочу. Пойдём в Трек?

Но проходило это самое «чуть-чуть», и никаких новых элементов не находилось. И те же самые законы, что заставляли их стремиться друг к другу, внезапно меняли плюс на минус. А может, и не внезапно — может, всё было давным-давно просчитано невидимым дирижёром? Может быть.

— А чего ты хочешь? Ты же молчал всё время — маме приходилось из тебя слова вытягивать! И папе. Ты не хотел им понравиться?

— Хотел, но… Аня, видимо, я не умею всем нравиться.

— Это не все — это мои родители! Может, не хочешь?

— Что ты имеешь в виду? Договаривай.

— Пожалуйста! Я заранее сказала тебе, о чём они любят поговорить. Разве это сложно — поддержать разговор на нужную тему, пошутить, сказать пару комплиментов, наконец! Посмотри, как Валя…

— Опять?! «Посмотри, как Валя! А вот Валя! Валя это делает запросто!» Опять весы?

— Я просто хочу, чтоб ты стал решительнее, чтоб поверил в себя!

— Зачем?

— Что значит «зачем»? Мужчина должен быть таким!

— Чтоб нравиться женщинам?

— Хотя бы!

— Как Кулёк? Он и скажет всегда, что надо, и подарит, чего ни у кого нет. А комплимент — это для него, вообще, как два пальца…. Извини. Твоей маме нравятся его комплименты? А тебе? Что ты чувствуешь, когда он говорит тебе комплименты? Много это на твоих весах?

— Что ты несёшь? Просто приятно, как любой женщине.

— Просто? Или отблагодарить хочется? А как отблагода…

— Паша! Ты делаешь мне больно.

— А ты? Ты не делаешь? Или «мужчине» не может быть больно?

— Может, но он в любом случае не должен делать больно женщине! Тебе, похоже, этого пока не понять!

— Почему?

— Чтоб быть мужчиной, мало уметь хорошо драться, Павлик!

И начинался следующий цикл. Три дня, пять дней, неделя — с каждым разом период увеличивался. Им казалось, что всё теперь состоит из этих циклов. Вся жизнь. Весь мир.

Конечно, им это только казалось.

Вокруг всё шло своим чередом, как и всегда. Страна привычно выполняла очередную пятилетку или делала вид, что выполняла — разобраться в этом не мог уже никто. Стране, естественно, не было до них никакого дела, впрочем, так и должно было быть.

Не было до них дела и городу: он тоже жил привычной жизнью. Так же текла Сунжа, разве что стала почище вода. Так же висел летом над центром смог от нефтезаводов, и плавился от жары асфальт. Так же галдел допоздна центральный рынок, который в городе никто кроме как «базар» не называл. В крайнем случае — зелёный «базар», с ударением на первом «а». Так же выстраивались автомобильные пробки у Совмина, и всё упорнее становились слухи о скором строительстве нового моста. Так же шумели клёны, платаны, акации и «вонючки» — айланты.

Никто не замечал странных орбит двух всё более теряющих друг друга людей. Разве что росший по-над Сунжей айлант и два его «побратима». Но айлант был всего лишь деревом и сделать ничего не мог, хоть и очень хотел. А двое других…

Двое других не заметить, конечно, не могли. Заметили.

Витька даже попытался поговорить с Пашкой. Нет, не помочь — просто ему было любопытно, что происходит. Попытался, получил резкий отпор, обиделся и больше к этой теме не возвращался. На этом его роль кончилась. Пока.

Валькина роль оказалась гораздо значительней и со временем только возрастала.

С памятного разговора в сквере перед Совмином прошёл почти год, но он его не забыл. Не забыл ни неожиданно твёрдого «нет», ни ожившего рисунка на сыром асфальте. А того, что последовало позже, он не мог забыть, даже если бы очень захотел: к поражениям Валентин Кулеев не привык. А что, это было поражение, Валька понял быстро: достаточно было увидеть Анины глаза. Много раз он видел такой блеск в женских глазах и прекрасно знал, что это значит. Да, это было поражение — впервые в жизни глаза блестели не для него.

Скрипя сердцем, он честно постарался отступить. Не смотря на обещания Пашке, не смотря на то, что это оказалось неожиданно трудно. Чёрт его знает почему — то ли из-за поражения, то ли ещё отчего. Он не анализировал, он действовал. Решил уступить другу, решил забыть. И тоже чуть ли не впервые в жизни не смог.

Так что на самом деле невидимый и всемогущий дирижёр управлял не двумя, а тремя телами. Тремя орбитами, тремя душами. И по мере того, как две орбиты запутывались всё больше и больше, роль третьей фигуры только возрастала.

Валька всё время был рядом. Даже ничего не делая, он никогда не становился невидимкой. Он попросту так не умел.

Его всё время видел Пашка. Видел уверенный, немного снисходительный взгляд, от которого таяли женщины практически любого возраста. На других Пашке, положим, было наплевать, но ведь и Аня нет-нет, да и смотрела на Кулька так, что тут же вспоминалось: «Уйди, Тапа, всё равно у тебя нет шансов». И сразу душу заполняла тоскливо-муторная пелена, голова пухла от мыслей и хотелось свернуть кому-нибудь челюсть.

— Аня, тебе нравится Кулёк?

— Конечно, нравит… Ты о чём?

— Ты так на него смотришь…

— Не выдумывай!

Вот и всё: «Не выдумывай!»

— Я же вижу!

— Что? Конечно, он мне симпатичен, но это совсем не то, Павлик!

«Не то». А что? Сейчас скажет, что просто восхищается им, как человеком, как мужчиной.

— Павлик, ну что ты, как ребёнок, честное слово! Сам ведь говорил, что им невозможно не восхищаться. Напором, целеустремлённостью, решительностью, обаянием, наконец. Разве не ты говорил, что Валя — ходячий эталон мужчины для миллионов женщин всех времён и народов?

А сейчас скажет, что она не входит в эти миллионы…

— Но я не вхожу в эти миллионы, Павлик. Мне нравится совсем другой человек.

И что этот другой страдает недооценкой. Что, если бы он немного поверил в себя, стал бы чуть решительнее…

— И мне обидно, что этот человек себя недооценивает. Ему бы немного поверить в себя. Чуть-чуть… Павлик, ты же лучший, я знаю. Ты всё можешь! И первенство выиграть можешь, а не занимать вечно второе место. Поверь, и всем станет ясно, кто «эталон». Ну, улыбнись, Павлик!

Весы, настоящие весы… Решительность — один «килограмм», целеустремлённость — пять, обаяние десять. Итого…итого — шестнадцать. А на другой чаше сколько? Чёрт его знает, что там на другой, но явно ненамного больше. Поэтому и хочет, чтоб добавилось.

— Весы…

— Павлик! Если ты ещё раз скажешь про весы!..

— На одной чаше «решительность», «целеустремлённость», «обаяние»… Что ещё? А на другой, Аня? На другой только «нравится». Весы работают, чаши колеблются…

— Прекрати!

— Да нет, ты, конечно, хочешь, чтоб перевесила моя. Но «нравится» маловато, вот ты и хочешь, чтоб туда добавилось ещё чуть-чуть. Боишься, что другая перетянет.

— А ты не боишься, что мне может это надоесть? Ты сам всё время сравниваешь, сам! Сравниваешь и боишься, боишься и сравниваешь! И ничего не делаешь! Так и будешь всю жизнь болтаться, как…цветок в проруби!

Вальку всё время видела и Аня. Видела и, чтоб не говорила она Пашке, как ни обижалась на пресловутые «весы», всё равно сравнивала.

Когда это началось, почему? Она же не собиралась, не хотела. Что значит «не хотела», она и не хочет. Это Павлик придумал, это его буйная фантазия, помноженная на неуверенность. Ничего она не взвешивает, не сравнивает. Ну почему он такой? Почему ему всё время кажется, чёрт знает что, почему сомневается? Вот Валя, если и сомневается, то никогда не покажет. А Павлик…. Почему ему вечно кажется, что виноват он? Так же нельзя, так ничего не добиться. Нет, она не сравнивает, а если и… то только чтоб…. А почему бы и не сравнить, что тут такого?

— Павлик, почему ты перестал дарить мне цветы?

— Как перестал, а в субботу?

— А надо каждый день!

— На каждый день у меня денег не хватит. Зачем тебе столько?

Ну вот, обиделся. Не обижайся, милый, неужели ты не понимаешь, что не цветы мне нужны. Мне ты нужен, я хочу каждый день чувствовать твоё внимание, каждый час, я боюсь…. Обиделся. А вот Валя бы не обиделся.

— Павлик, это знак внимания. А его не может быть мало, правда?

— Знак? Зачем вниманию знаки, разве так не понятно?

Ну что он как маленький, сколько можно? Разве не знает, что женщина «любит ушами»? Не знает, что она ценят в мужчине? Сейчас он про подвиги скажет…

— Знаки, подарки, подвиги…. Чтоб выбрать самого-самого? «И собрались женихи со всего света, и соревновались они в доблести, дабы подвигами своими завоевать любовь принцессы. И смотрела она и думала, кому бы отдать своё сердце, свою любовь?» Так?

Чёрти что! Он что — специально?

— И что тут плохого?

— Как что? Вслушайся: «Кто больше подвигов совершит, того и полюблю». На продажу похоже. За подвиги, за…

Не продолжай, прекрати! Не надо, милый!

— Договаривай!

— За решительность и целеустремлённость. За внимание. За духи, цепочки и рестораны!

Так прошёл год. Долгий-долгий, каким он бывает только в молодости.

Им он вообще показался бесконечным. И очень странным.

Когда не было ссор, то независимо от времени года светило мягкое солнце, небо освобождалось от туч, и маняще сверкала звёздная бездна. Люди становились приветливы, улицы чисты, тихо пела ласковые песни Сунжа, и шелестел ветвями айлант.

Несколько дней — и всё менялось. Небо затягивало мутной дрянью, через которую с трудом пробивалось разочаровавшееся солнце. Звёзды светили, а скалились. Пелена сгущалась так, что, казалось, ещё чуть-чуть — и она полностью накроет весь мир, не оставив в нём ничего и никого: ни улиц, ни людей, ни города. Сунжа бурлила и несла всякую гадость, сохли и тускнели листья айланта.

Невидимый дирижёр не знал усталости. В отличие от людей.

За год орбиты заметно изменились, что, в общем-то, совсем не удивительно: неустойчивая система пыталась обрести равновесие. Любое, лишь бы равновесие. И мало ли что оно кому-то не нравится! Не нравится — боритесь, стройте своё. Не хотите? Тогда смиритесь. Не можете? Тем хуже для вас.

Система, стремясь к равновесию, искала устойчивую точку и нашла единственную такую. Нашла чисто механически, повинуясь могучим и древним законам. А может, подсказал невидимый дирижёр. Не так уж это важно.

«Точкой», естественно, оказался Валентин Кулеев. Кулёк.

За стеной голосом счастливого идиота взвыла телевизионная реклама, и Павел очнулся.

Требовательно звучащая в голове мелодия исчезла внезапно — словно кто-то резко нажал на кнопку «STOP». Иголки в руке ещё покалывали, но уже, скорее, по инерции; только что заполняющие всё сознание образы испуганно шарахнулись, съёжились и исчезли.

«Блин!» — сквозь зубы процедил Павел, убрал с глаз влажные от пота волосы и попытался взглянуть на холст. Это оказалось не так просто: подсознание заполнило всё тело паническими импульсами. Сердце стучало, как паровой молот, в глазах плавала красно-бурая муть, мышцы испуганно напряглись. Подсознание не хотело смотреть на картину, оно хотело совсем другого: оградить глупого хозяина от очередного разочарования.

«Не надо! Брось! Спрячься! Беги!»

Павел задержал дыхание, а когда уже стало нечем дышать и подсознание испуганно забилось, шумно втянул воздух и поднял глаза на холст.

И сразу стало хорошо.

Хорошо, не смотря на дрожь в коленках и нехватку воздуха. Не смотря на то, что по влажной спине побежал холодок, а сердце забилось ещё сильнее.

Пусть стучит — оно не стучало так почти год.

Наконец-то!

Пусть стучит! Господи, как же хорошо!

Павел аккуратно снял картину и поставил её к стене, обратной стороной наружу. Отошёл, стремительно вернулся, взял картину и тщательно спрятал её среди старых, скопившихся в углу, холстов.

В теле появилась давно исчезнувшая легкость, хотелось прыгать, хотелось петь. Хотелось летать.

Павел подобрался, пересёк комнату расслабленно-танцующей походкой и сделал то, что не делал ужё давным-давно, чего от себя уже не ожидал: ударил висящую в углу боксерскую грушу. В воздух взвилось облачко пыли, и груша отлетела в сторону. Наверное, будь у неё время, она бы удивилась, но времени у неё не оказалось. На грушу обрушился град стремительных, почти не ослабевших с годами ударов, и в превращённой в мастерскую маленькой комнате запела давно забытая песня.

— Павлик! — испуганно крикнула Анна, распахивая дверь. — Что случилось?

— Ничего! — весело выдохнул Павел, нанося очередной удар. — Ничего, Аня, ничего! Всё хорошо! Всё прекрасно! А-ап!

Глава 8

Неделя выдалась напряжённой, домой Кулеев приезжал только переночевать. В пятницу срочно пришлось лететь в Омск, потом опять сумасшедшие, не дающие ни минуты передышки дни.

К сейфу он смог подойти только в следующий четверг.

Полиэтиленовый пакет, естественно, был на месте: ключ от домашнего сейфа Валентин не доверял никому.

Кулеев запер дверь кабинета, включил маленькую уютную лампу над столом. На стол поставил початую бутылку граппы. Выпил, подождал пока расслабились затёкшие мышцы и исчезли прыгающие в голове обрывки совсем ненужных сейчас мыслей о работе. Потянулся к сигарете, но пакет жёг руку, и Кулев не выдержал.

Склеившийся за пятнадцать лет полиэтилен не желал разворачиваться, и Валентин, выругавшись сквозь зубы, резко рванул пакет. На девственно чистую поверхность стола выпали два уже немного пожелтевших от времени конверта.

Валентин взял тот, который был склеен скотчем, открыл и вытащил два простых тетрадных листа. Листики, тоже уже пожелтевшие, были заполнены чёткими, легко читающимися буквами. Густо-густо, почти без пробелов.

Кулеев надел очки и потянулся к первому листку. Прочитал первую фразу «Здравствуй, Валя» и положил письмо на стол. Удивлённо посмотрел на дорожащие руки, усмехнулся и выпил ещё прямо из бутылки. Всё-таки закурил сигарету и снова взял письмо.

«Здравствуй, Валя. Мы совсем недавно нашли через знакомых ваш адрес. Павлик хотел тебе написать, но не успел. Вот теперь пишу я. Валя, нам очень нужна помощь, Павлику очень плохо. Я не знаю, что делать, если ты можешь, помоги, пожалуйста, Валя. Ты, наверное, ничего не понимаешь, давай я подробно расскажу…»

На гладкую, как зеркало, поверхность стола упал пепел, Валентин, не отрываясь от письма, досадливо смахнул его рукой.

«…а он остался, чтоб забрать родителей, ты же знаешь, они в микрорайоне жили. Не успел — в их дом попала бомба. Прямое попадание, даже ничего не осталось. Ну и, ты же знаешь его…. В общем, когда почувствовал себя лучше, было уже поздно — было уже 31-го декабря. Так он так и остался в Грозном до самой весны. Как он там выжил — это рассказывать можно очень долго, и всё равно не рассказать, да это сейчас и не важно. Важно только одно, Валя — Павлику сейчас очень плохо…»

Еле слышно хлопнула входная дверь, по комнатам, приближаясь, процокали каблучки. Валентин поглядел на запертую дверь кабинета и снова налил граппы.

«…говорят, осложнение после ранения. Ему в спину осколок кирпича попал во время обстрела. Говорит, что всего пару дней болело, потом забыл. А сейчас полностью отнялись ноги, совсем не может ходить. Уже три месяца. Нужна операция, а на неё нужны деньги. Семь тысяч долларов, а у нас…»

Стук каблучков приблизился и замер. За дверью послышалось тяжёлое прерывистое дыхание. «Опять напилась», — подумал Валентин и убрал потянувшуюся к бутылке руку.

— Валя, ты здесь? — позвали из-за двери. — Валя? Молчишь? Ну и молчи — думаешь, не знаю, чем ты там занимаешься? Не знаю, зачем тебе коробка? Да пошёл ты!..

В дверь ударили, мерзко задребезжало стекло. Каблучки, цокая преувеличенно громко, двинулись вглубь квартиры. Остановились, вернулись назад.

— Кулеев, — сказала Ольга ровным, лишённым эмоций голосом, — ты не забыл, что должен Вадика к себе устроить? Помнишь?

«Помню я, — подумал Валентин. И Вадика помню, и Милу, и Веру Петровну и кого там ещё? Всех помню, всю твою бесчисленную родню, никому не дам пропасть без хлеба с икрой. Всех помню, всегда помню — только отвали!»

Минуту в громадной квартире висела тишина, а затем каблучки победным маршем процокали назад. Теперь в их перестуке слышалось удовлетворение.

Валентин выдохнул, снова убрал руку от бутылки и вернулся к письму.

«…помоги, пожалуйста. Ты знаешь, я бы никогда не стала. Павлик если узнает, что денег просила…. Но, чтоб он узнал, надо чтоб остался жить, а для этого я готова на всё. Мы живём очень плохо, жилья нет, все вещи сгорели в Грозном, работа у меня тоже не очень. Я не знаю, когда смогу отдать тебе деньги, но я отдам. Даже больше — Валя, я правда готова на всё. На всё, что ты только ни скажешь. Ты понимаешь? Только бы Павлик жил. Помо…»

Валентин уронил листок на пол, дрожащей рукой взял бутылку и бессильно откинулся в кресле.

— Аня, ты слышишь? — сказал Валя. — Я говорю, завтра ровно в 11 он будет ждать тебя на кафедре. Говорить ничего не надо — просто поздороваешься и представишься. Не волнуйся, зачёт тебе гарантирован.

Молчит. Стоит у окна и молчит. Джинсовая юбка, серая водолазка в обтяжку. Спина напряжена, плечи подняты, как будто ей зябко. Русые волосы свободно распущены, одна прядь своевольно торчит в сторону. Как тогда, на мокром асфальте. Молчит…

Аня стояла у окна и смотрела на улицу. Яркое февральское солнце, отражаясь от окон старинного дома с балкончиком «на ножках», слепило глаза солнечными зайчиками, по чистому небу лениво плыли похожие на игрушечных медвежат облака.

Что он сказал? Ой, а вон облако точь-в-точь, как лошадка, и вон ещё одно. А это что-то напоминает, но непонятно. Что-то очень и очень знакомое…

По проспекту Орджоникидзе ветер гнал вылезший из-под растаявшего снега мусор, сворачивал пыль в крошечные воронки смерчей. Придерживая развевающиеся волосы и весело щебеча, прошла стайка девчонок — ветер тут же бросился вдогонку. По проезжей части, недовольно сигналя, ползли машины, обгоняли потерявший провода троллейбус.

Надо же, где застрял — почти на перекрёстке, у художественной школы. В эту школу Павлик когда-то ходил…

За проспектом непривычно близко виднелась гостиница «Кавказ». Закрывающий её раньше дом сломали, пока привыкнуть к новому виду было трудно. И гастроном возле гостиницы сломали. Той весной они там шоколадки покупали, и Павлик ещё всю сдачу рассыпал.

И аллейку напротив «Кавказа» сломали. Ну, это не жаль — какая-то она неуютная была. А вот булочную на углу жалко: сколько раз она в детстве там хлеб покупала. И хачапурную сломали. Хорошая была хачапурная: всегда прохладно, уютно. Павлик там…

Стоп!

Что это она разнылась, как старая бабка — то жалко, это жалко. Правильно сломали — сколько можно терпеть эту рухлядь в центре города! Теперь там построят громадное здание нового обкома, каких нет ни в Ростове, ни в Краснодаре. Красивое, оно будет украшать город ещё много-много лет.

А Павлик…. Не надо про Павлика.

— Ты меня слышишь? — повторил Валя. — Аня!

— А? — вздрогнула Аня. — Что? Конечно, слышу, Валя. Спасибо тебе — я уже и не знала, что делать.

— Да, не за что — это было нетрудно. Но, вообще-то, Аня, так нельзя — ты совсем забросила учёбу. Скоро сессия.

На подоконник сел воробей, огляделся по сторонам и уставился в окно требовательным взглядом. Есть хочет?

— Да, да, Валя, я знаю. Я возьмусь, честное слово, возьмусь, я и сама понимаю…

— Трудно тебе? — тихо и очень мягко спросил Валя, и в комнате стало уютнее.

Аня молча пожала плечами: «Ты ж и сам всё понимаешь». В глазах предательски защипало. Ну вот, ещё только этого не хватало — вся тушь поползёт. Хватит! Так на что же всё-таки похоже это облако? Как будто рука держит два блюдца на ниточках… Блюдца? А может, чаши?..

— Весы! — Аня резко отвернулась от окна, закрыла лицо руками.

Угловатые плечи затряслись, из-под тонких пальцев по щекам поползли чёрные дорожки.

— Весы! Господи!..

Валентин в два шага пересёк комнату, взял её за эти трогательно хрупкие плечи; Аня, уткнулась ему в грудь и расплакалась навзрыд. Он обнял её чуть крепче, успокаивающе поглаживая по спине, по пахнущим свежестью волосам. Аня продолжала вздрагивать, и Валя прижал её сильнее, зашептал на ухо тихие, ничего не значащие, но такие нужные сейчас слова.

— Тише, тише, девочка! Ну что ты? Тише, всё будет хорошо!

Мягкий, уверенный голос обволакивал, от твёрдых, сильных рук по всему телу разливалось тепло, и от всего этого стремительно, прямо на глазах возникало то, чего так не хватало последнее время. Без чего мир казался пустым и хрупким, похожим на серый декабрьский мираж, без чего хотелось выть в голос, забыв о гордости. Хотелось бежать куда-нибудь, закрыв глаза. Всё равно куда — лишь бы не чувствовать раздирающего душу одиночества, лишь бы не ощущать этой дикой, унижающей обиды. Как будто у неё украли что-то очень-очень важное, родное, принадлежащее по праву только ей.

Уверенные руки поглаживали спину, гипнотизирующий голос убаюкивал, вокруг словно возникло облако тепла и заботы. Настолько реальное, что его, казалось, можно пощупать, на него вполне можно было опереться. Облако закрывало, поддерживало, защищало. Плотное такое облако, ласковое, и в то же время твёрдое. Как каменная стена. Хорошее облако, правильное.

Она отстранилась, шмыгнула носом — и перед ней тут же возник чистый носовой платок. Облако поддатливо распахнулось, но отпускать не хотело. Или не хотелось самой?

— Спасибо, Валя! — смущённо сказала Аня, поняла двусмысленность фразы и неожиданно разозлилась.

Подумаешь, что она такого сделала? Нельзя? А сравнивать её с весами можно? Говорить, что она мечется, не в силах определиться, что для неё важнее — порыв души или расчёт.

— Спасибо, Валя! — упрямо повторила Аня. — Спасибо за всё. Не знаю, чтобы я без тебя делала.

— Да ладно, — коротко сказал Валя, отошёл к дивану и вдруг спросил: — Вы хоть разговариваете?

Аня вытерла носик и подняла на него ещё красные от слёз глаза. Валентин смотрел в них спокойно и доверительно: облако опять начало уплотняться.

— Здороваемся… — сказала Аня, не желая вдаваться в подробности, помолчала и совершенно неожиданно для себя разоткровенничалась: — Знаешь, мне иногда кажется, что так даже лучше… Легче. Потому что о чём бы мы ни начали говорить, через пять минут скатываемся к одному и тому же. Ты бы знал, что он мне говорит: о каких-то инстинктах, что мне знаки внимания важнее, чем….С весами сравнивает.

— Понятно, — усмехнулся Валька, и в этой усмешке не было ничего обидного. — Тапик в своём репертуаре. Он отличный парень, Аня, — я знаю это лучше всех, поверь. Только он идеалист. Идеалист и максималист. Тапик и компромиссы — это вещи несовместимые. Ничего тут не поделаешь — надо принимать его таким.

— Он бывает жесток, — глядя в не по годам мудрые глаза пожаловалась Аня.

— Максимализм жесток. К себе он ещё жестче, поверь.

— Это больно…

— Больно, — тихо подтвердил Валя и улыбнулся. — А ещё он подходит к женщинам с теми же мерками, что и к мужчинам, что и к себе. Знаки внимания…Женщинам нужны знаки внимания, они их достойны, особенно такие.

Аня посмотрела на букет алых роз на столе, и у неё опять почему-то защипало в глазах.

— Валя, а как у него с учёбой? Вы же на диплом уже…

— У Тапика, — на этот раз Валентин улыбнулся так широко и искренне, что в комнате стало светлее. — Да ты что, Анечка? Пашку не знаешь — да у него же мозг, а ЭВМ. А вот тебе, правда, надо взяться, а то даже я не смогу ничего.

В дверь деликатно постучали, и в проёме возникла сияющая, как двухсотваттная лампочка, Татьяна Петровна.

— Анечка, — сказала она елейным голосом, — приглашай гостя к столу. Ой, Валя, какой ты сегодня элегантный — такой костюм замечательный. Мы с Вадимом Александровичем даже не знаем, как тебя благодарить за лекарство — уже, что делать не знали. А галстук! Я так рада, что ты стал к нам чаще заходить! И Анечке всегда говорю: как хорошо, что у тебя такой друг есть. С цветами всегда. А как одевается! Не то, что некоторые.

— Мама!

— Что «мама»? Зимой и летом в джинсах, и волосы до плеч!

Сдать сессию без хвостов Ане не удалось, два экзамена пришлось пересдавать. Впрочем, благодаря Валентину, пересдачей это действие можно было назвать лишь условно. Внешне казалось, что он ничего не делает: взмахнул волшебной палочкой и всё — только что суровые преподаватели вносят в зачётку заветную «четвёрку». Да ещё улыбаются, словно продавцы «загнивающего» и всё ещё никак не сгнившего Запада. Раньше Аня, конечно, слышала смутные слухи о зачётах за деньги, но говорили об этом редко, вполголоса. и было понятно, что дело это опасное и возможно далеко не у каждого преподавателя. Да и сложностей, по тем же слухам, хватало. А тут никаких тебе сложностей, никакой мороки — и впрямь поверишь в «волшебную палочку».

Последние свои каникулы Валя решил отметить с шиком: организовал поездку в Домбай. Звал всех друзей, но, в результате, поехали впятером: Витька со своей девушкой, Валентин, Руслан и Аня.

Наверное, если бы не было Руслана, она бы не согласилась, слишком прямолинейно выглядела бы тогда ситуация. Хорошее определение — «прямолинейно». Вот только для кого — для Павлика? Павлик старательно демонстрировал, что его это касается мало, и на приглашение Вальки заявил, что не умеет кататься на лыжах. А потом, глядя Ане в глаза, добавил, что с детства терпеть не мог толкаться в толпе, штурмующей прилавок с дефицитом. Сказал, не сводя с неё изучающего взгляда, как будто чего-то ждал. Не дождался — резко повернулся и пошёл своей чуть танцующей походкой. И только тогда до неё дошло. Резко, больно — как будто публично влепили пощёчину. Дернулась догнать, объясниться, ударить в ответ — Валя мягко, но решительно взял за руку, и она опомнилась. Правильно — это уже, похоже, бесполезно.

И всё-таки если бы не Русик, она бы не поехала.

И не получила бы пяти изумительных дней. Заснеженные, умопомрачительно красивые горы, сосны, звенящее чистотой небо. Ароматный кофе по утрам, прогулки, попытки встать на лыжи, игра в снежки, беспричинное, какого давно не было, веселье. Благодаря Валькиной изобретательности и брызжущей через край энергии, у них не было ни минуты свободного времени, и это оказалось как раз то, что надо. Ставший с некоторых пор таким маленьким Грозный, где на каждом шагу мерещилась худощавая фигура с танцующей походкой, стал таять, словно хмурый, рвущий душу мираж.

Вечерами они чаще всего оставались втроём в номере парней: оставляя «женский» номер Виктору со Светой. Иногда Русик уходил, но никакого неудобства от этого Аня не чувствовала. Валя вёл себя идеально: с ним было легко и весело, с ним было уютно — как с близким другом. Она и не заметила, как начала рассказывать ему то, что ещё недавно из неё нельзя было вытащить и пытками. Теперь говорила сама. Говорила, чувствовала, как вместе с произнесёнными словами душу покидает поселившаяся там пустота, и уже не могла остановиться, торопилась, ожидая этих вечеров, как исповеди.

Валя слушал внимательно, не перебивал, смотрел мудрыми, всё понимающими глазами. А потом рассказывал сам. О себе, о Витьке, о Русике. Но больше всего — о Пашке, о Тапике.

Как они приносили клятву у молодого айланта, и Тапик чуть не отрезал себе палец. Как кидали дымовушки в музучилище, оттуда выбегали студенты со слезящимися глазами, а они смотрели на них, притаившись в ветвях тутовника, и давились от хохота.

Как воровали сухой лёд из подвала холодильника на Партизанской, и однажды Витька спёр громадный, килограммов на пять, дымящий брус, завернув его в халат одного из грузчиков. Те бросились в погоню, и, если бы не Тапик, подставивший подножку первому мужику, ещё неизвестно, чем бы всё кончилось.

Как, чуть ли не по расписанию, ходили драться с «московскими», и тех всегда больше всего волновало, будет ли в рядах противников Тапик. А того уговорить бывало очень непросто: драться Пашка, как ни странно, не любил. Особенно, когда серьёзно занялся боксом.

Как зачитывались фантастикой, мечтали сделать телескоп, как бредили звёздами.

Много чего рассказывал Валя, очень много. Но ни разу не сказал ничего плохого о Павлике, скорее, наоборот.

За окнами чернело бездонное небо, таинственно светились в лунном свете древние горы, лился ставший таким необходимым, чуть гипнотизирующий голос, и на душе становилось спокойно. Облако обволакивало всё сильней, тихо шептало: «Неправда, что ты никому не нужна, неправда. Ты нужна. Нужна…нужна…нуж…» Облако проникало в каждую клеточку, создавало ощущение, что её ценят, о ней заботятся, она под защитой. Ощущения, манящие женщин сотни тысяч лет.

Через два дня она оттаяла настолько, что могла смеяться, могла шутить сама, ей уже не мерещились весы в каждом проплывающем облаке. Облако теперь было одно, и оно всё время было рядом… Ещё через день она сказала ему «спасибо», а потом ещё раз и ещё. И улыбнулась. И ласково коснулась руки. Только как благодарность. Только.

Коснулась и испугалась. Её словно ударило током. Она тут же отняла руку, но ощущение осталось. И оно было приятным.

Услышанные после этого слова были скорее неожиданными. «Это тебе спасибо, Аня, — сказал Валя. — Спасибо за то, что ты есть, за то, что согласилась поехать. Я очень этого хотел. Я ведь люблю тебя, Аня. Давно люблю. Нет, подожди, подожди, не возражай. Я ничего не требую от тебя, просто хочу, чтоб ты знала. Если хочешь, можешь даже забыть, мне главное, что я сказал. Аня…»

Она, и правда, хотела возразить, прервать, сказать, что не надо. Что она…. Хотела, но не прервала, выслушала до конца. И только уже ночью, засыпая, поняла, что слышать это тоже приятно. Даже очень. Словно через распахнутую форточку ворвался в затхлую комнату свежий ветер.

В оставшиеся два дня она ни разу не вспомнила о Грозном. Он растаял, исчез, как под напором налетевшего с гор ветра исчезает нефтяной смог. Исчез вместе с мерещащейся в каждом тёмном углу худощавой фигурой. Вместе с весами.

Поздним вечером шестого дня он появился снова. В темноте за окнами промелькнули огни заводов, плохо освещённые улицы частного сектора, запахло пылью и тухлыми яйцами. Старое, заполненное до отказа здание одноэтажного вокзала. Гул голосов и музыка, гремящая из вокзального ресторана. Зелёные глазки такси на площади, и лениво дожидающиеся клиентов частники. Мигающий свет фонаря, замусоренные к вечеру улицы.

Грозный.

После душного вагона ехать в такси никому не захотелось. Пошли пешком. И почему-то не по ярко освещённому проспекту, а по полутёмной Комсомольской. Уже за «Лакомкой» Аня поняла, что это была ошибка. Людей на улице не было совсем, машин тоже, а ей в каждом тёмном углу, за каждым деревом мерещилось одно — высокая худощавая фигура с длинными волнистыми волосами. За цирком ощущение стало невыносимым, она просто физически чувствовала, что он где-то рядом.

— Что такое? — спросил Валя, когда она в очередной раз споткнулась на ровном месте. — Да что такое, чего ты боишься?

Аня судорожно схватила его за руку и, глядя в темноту расширенными зрачками, прошептала:

— Павлик!

— Что? — засмеялся Витка. — Тапик? Ты что, Аня, откуда он тут?

— От верблюда! — ответили из темноты, и в мутноватом свете материализовалась знакомая длинная фигура.

— Не ждали? — спросила фигура и сделала ещё два шага из темноты. — А я как почувствовал. С приездом!

— Тапа? — всё ещё не веря, глупо спросил Виктор.

Пашка засмеялся.

— А кто ещё? Привет, путешет… путешест…Путе-шест — венни-ки. Вот!

— Тапик, ты что пьян?

— Привет, Русик! Тоже решил проехаться на халяву? Пра-ально. А вы что, не рады? Я вас ждал-ждал, можно сказать, заждался, встречать пошёл. Не рады?

Пашка окончательно выбрался на свет, и стало видно, что он заметно пьян. Куртка нараспашку, рубашка испачкана, на груди оторваны две пуговицы. На лице дурацкая улыбка, и не поймёшь в темноте, чего в ней больше — злости или тоски. Но, точно, не радости.

— Не рады! Пра-ально, чего радоваться другу? На хрен он нужен, только мешает всем. Пра-ально, Кулёк? Или уже не мешаю? Как отдыхалось, Аня, хорошо? Весы не испортились? Всё взвесила?

— Павлик!

— Или ещё не всё? Чо, Кулёк, неужели ты ещё не всё на весы положил? — Пашка засмеялся и понимающе погрозил ему пальцем. — А-а, панымаю — приберегаешь! Аня, он приберегает…. Подожди-подожди, он скоро тебе на весы та-кое положит! М-мм! Не оторвёшься! Он умеет, спроси у его сис… сестёр. Мастер!

— Заткнись, Тапа! — Валька сбросил Анину руку и сделал шаг вперёд.

— А то что? — небрежно скривился Пашка. — Ну что, Анечка, понравилось? Получила, что хотела? Эту, как её — уверенность и устойчи….Нет, настойчивость! Во! Он был сильно настойчив — тебе понравилось? Не? А ты попроси!

— Тапик! — закричал Витька. — Охренел?

— Муха! Света! — Пашка улыбнулся ещё шире и попытался изобразить книксен. — Наше вам! Витенька, а ты не боишься, что следующей Света будет? Сам подумай — ну кто ты на фоне Кулька? Или ты думаешь, она другая? Шиш! Все они взвешивают, подожди, они ещё за него драться будут! Ты на кого ставишь? Я на Аньку!

Муха и Кулёк бросились вместе. Пашка, только что с трудом сохраняющий равновесие, выпрямился, сделал короткий шаг влево, встретил их двумя молниеносными ударами и отскочил. Резко, без замаха, почти нежно — словно прошелестел ветер. Витька сделал по инерции шаг и упал головой вперёд. Валька медленно осел на землю, по подбородку побежала струйка крови. Тонко закричала Света.

— Ты что? — ошарашено спросил Руслан.

— Стой, где стоишь, Русик! — Пашка уже не улыбался. — Ну как, Аня, не прибавил я ничего на твоих весах? Ни капельки?

Аня смотрела на него, как во сне. В злом детском сне, когда точно знаешь, что всё это мираж, и надо только проснуться. Знаешь, хочешь, но не можешь.

Света кричала и кричала, и только поэтому топот ног они услышали слишком поздно, когда шесть человек уже выбежали из темноты. Пять парней, пять длинных пальто, пять высоких ондатровых шапок. Даже намётанный взгляд грозненца не всегда мог отличить чеченца от русского, но тут никаких сомнений не было. Мало того — было совершенно ясно, что парни вряд ли городские.

— Эт чё тут? — спросил один, и последние сомнения рассеялись.

Характерный акцент представил хозяина не хуже его самого. Конечно, не из города. Сельские, а, скорее всего, из горной части республики — те, которых равнинные между собой называли «гуронами».

— Бодаетесь? Ого!

Скорее всего, ничего бы не было: всё-таки и Руслан был на месте, и сами «гуроны» были настроены не сильно враждебно. А может, и нет. В любом случае узнать этого не довелось.

Пашка, преувеличенно пошатываясь, повернулся в их сторону и любезно улыбаясь, предложил:

— А не пошли бы вы в жо…извиняюсь, девочки, в попу?

Первый — коренастый крепкий чеченец- то ли обалдел от такой наглости, то ли, действительно, не понял.

— Чё?

— «Чё», «Чё», — передразнил Павлик. — В жопу, говорю, пошли. Строем!

На этот раз они поняли и разом дёрнулись вперёд. Кто-то коротко взвыл, другой заулюлюкал, разъяряя себя. Дело не казалось им сложным — подумаешь, проучить какого-то городского, тем более, пьяного гаски.[8] И, уж конечно, они не обратили внимания на Пашкино «строем».

А зря.

Как ни коротко было расстояние, но всё же пять человек растянулись на добрых два метра. Первым бежал коренастый.

С него первого и слетела ондатровая шапка.

Павлик встретил его косым в челюсть. Не давая упасть, ударил ещё раз, теперь в солнечное сплетение, оттолкнул. Ушел влево и чётким кроссом встретил второго — под переносицу. На землю упала вторая шапка, через секунду на неё капнула чёрная в сумерках кровь.

Пашка отскочил к одноэтажному дому с вывеской «Вторчермет» над крыльцом, прислонился к стене. Внимательный взгляд бы заметил, что он всё-таки далеко не трезв и уже немного запыхался, но откуда бы он мог взяться — внимательный взгляд.

«Гуроны» были явно в замешательстве: такого они не ожидали никак. Такое не могло присниться им в страшном сне: за какую-то секунду этот пьяный гаски отправил в нокаут двух их самых лучших бойцов. Это было невозможно, это не укладывалось в головах, но, тем не менее, это было так.

Чеченцы столпились перед Пашкой полукольцом, как волки, загнавшие добычу. Добыча оказалась непростой, добыча вполне могла нанести смертельную рану, но это ничего не меняло — их больше, и они своего добьются. Древний инстинкт хищника переплетался с бойцовским характером горца, не привыкшего публично показывать слабость, и гнал их вперёд. Ату его! Взять!

— Что уставились? — заорал Пашка. — Давай! Кто следующий?

— Павлик! — закричала, опомнившись, Аня. — Па-а-влик!

Валька с трудом сел, помотал головой, прогоняя туман. Ныла десна, во рту было сладко от крови. Что происходило у конторы, видно было плохо: обзор закрывали три напряжённые спины. Вот одна дёрнулась вперёд, и в образовавшейся щели на секунду возник прижавшийся к стене Тапик. Любимая открытая стойка, лёгкие, еле уловимые движения корпусом. Непосвященный не поймёт, а понимающим эти танцующие движения могли сказать о многом. Чеченцы понимали. Спина отпрянула — и тут же двинулась другая. Проверяют.

«Убьют! — подумал Валька. — Бросятся все вместе и сомнут».

Похоже, то же самое подумал и Руслан. Он уже перебегал дорогу, оставалось каких-то пять метров. Три шага. Уже два.

Нога зацепилась за невидимую в темноте выбоину, Русик споткнулся и растянулся во весь рост. Чёртов грозненский асфальт!

— Эй! — пытаясь встать, закричал Руслан. — Цуьн вал да воцуш ву аьл шу хеташ делахь, шу гIалат дойлла![9]

Опять дёрнулась спина, отступила, и в мутном неоновом свете тускло блеснул нож.

— Совца! — Руслан уже встал. — Цуьн коьртар мас йожахь чIир соьца хир йу![10]

Чеченцы заколебались, один даже оглянулся: «Что он кричит, этот городской? Он что, забыл адаты?» Заколебались «гуроны».

И опять всё испортил Пашка.

— Зассали?

— Павлик! — визжала Аня. — Па-а-а-влик!

«Не успеть, — подумал Валька. — Вот дурак!»

И, уже не думая, чисто инстинктивно закричал, перекрывая и Руслана, и Анин визг.

— Атас! Менты!

Спины дернулись, было, назад, снова остановились. Валька встал и, прекрасно понимая, что никак не успеть, пошатываясь, двинулся вперёд. На самом деле, это ему только показалось — он не успел сделать и шага.

Заглушая всё, воздух пронзила трель милицейского свистка, и «ондатровые шапки», прихватив своих почти пришедших в себя друзей, исчезли в темноте.

Издалека послышалось знакомое завывание, и по проспекту Орджоникидзе, разрезая сумрак голубым миганием, медленно проехал милицейский газик.

Валька проводил отблески взглядом и удивлённо спросил:

— А кто свистел?

Всё ещё лежащий на асфальте Витька сел, поднёс руку ко рту, и наступившую тишину опять нарушила одинокая трель.

— Давно он у меня завалялся, — сказал он довольно. — Света, не плачь.

Подошёл Пашка с зажатой в руке ондатровой шапкой, зачем-то протянул её Руслану. Тот молча оттолкнул. Павлик протянул руку Витьке — тот сделал вид, что не заметил. Пашка зачем-то оглянулся по сторонам, бросил шапку на дорогу, прокашлялся.

— Муха, Кулёк, — голос, вроде бы, виноватый, — я не очень вас? Русик, прости…

Все молчали.

Павлик подождал, тщетно пытаясь поймать чей-нибудь взгляд, и вдруг пьяно осклабился:

— А чего вы так распсиховались? Поиграться не дали.

— Скотина! — не выдержал Руслан.

— Дурак! — сплюнул кровь Валька. — Какой же ты, Тапик, дурак!

Подошла Аня, вытащила из сумочки платок, подала Пашке. Тот недоумённо покрутил головой, Аня виновато улыбнулась и протянула платок Вале. Валька взял, промокнул запёкшуюся в углу рта кровь, сморщился. Аня поморщилась в ответ.

Павлик последил взглядом за платком, увидел Анин взгляд, и лицо его снова стало приобретать давешнее идиотско-наглое выражение. Это, уже в свою очередь, не укрылось от Ани, и она устало улыбнулась.

— Павлик, ну что ты…. Хочешь, я тебе другой дам?

— Вот этого не надо! — окрысился Пашка. — Не надо нам жалости! Я ж понимаю: «Мужчина не тот, кто умеет кулаками махать». Так ты сказала? Я помню!

Аня так и застыла — с протянутой рукой и широко открытыми глазами.

Павлик посмотрел в синие даже в полумраке глаза, повернулся и медленно пошёл прочь. Походка его не казалась танцующей.

— Павлик! — тихо позвала Аня. — Павлик, куда ты — они же могут ещё…

— А тебе что? — оборвал её Пашка и махнул рукой, — Всё равно я в «гонке за дефицитом» не участвую.

— Вот дурак! — повторил Валька.

Валентин Сергеевич, не вставая с кресла, потянулся за упавшим на пол письмом и скривился от резкой боли в пояснице. На лбу выступила испарина.

Несколько минут посидел, стараясь не шевелиться и прислушиваясь. Боль затаилась, но было ясно, что ненадолго, что только и ждёт момента, чтоб выскочить и вцепиться мёртвой хваткой. Скрутить.

Валентин, не меняя положения, осторожно протянул руку, взял бутылку и, преодолевая отвращение, влил в себя добрую треть. Жидкость пробежала по пищеводу, дошла до желудка, и вверх начали подниматься спасительные горячие волны. Боль огрызнулась последним уколом, съежилась и исчезла.

«Ага! — мстительно подумал Валентин. — Шиш тебе!»

Свернул листок пополам и аккуратно засунул его в конверт.

Глава 9

Второй конверт подписан был тем же лёгким, воздушным почерком, адрес тоже был тем же самым — его. На этом сходство заканчивалось: внутри конверта лежал плотный лист бумаги, исписанный мелкими, похожими на букашек буковками. «Букашки» спешили, наползали друг на друга и, казалось, вот-вот выпрыгнут с бумаги и вцепятся в тело своими ядовитыми жалами.

Прямо в печень, в сердце. Прямо в мозг.

Заходящее солнце почти спряталось за Аракеловским магазином, залив напоследок город мягким вечерним светом. Лучи пробежались по площади и, словно шаловливый ребёнок, окрасили все, куда смогли дотянуться, в яркие, сверкающие огнём краски.

Площадь преобразилась.

Старое, вальяжно-величественное здание Обкома засветилось ровным оранжевым светом — ярким и уверенным. И только за резными колоннами второго этажа притаился красноватый мрак, словно намекая, что в этом здании далеко не всё доступно простым смертным. Новый Обком, до сих пор называемый в народе просто «пристройкой», на фоне своего предшественника смотрелся просто и незатейливо. Почти обычное здание — никакой тебе величественности и тайны.

Лучи солнца достали до памятника Ленину, и лысина вождя мирового пролетариата игриво заблестела.

Крыша Дворца пионеров тоже засветилась оранжевым, а от тёмных окон в сквер помчались десятки солнечных зайчиков. Заиграли на асфальте, на деревьях, на скамейках. На сидящих на скамейках людях.

Один пробежался по Аниным волосам, окрасив их в рыжий цвет, прыгнул на лицо, ослепил. Она зажмурилась, но зайчик проник и под закрытые веки, зажёг в глазах яркие разноцветные пятна. Словно в детстве, когда она часами смотрела в калейдоскоп, упорно стремясь вернуть только что убежавшую картинку.

От воспоминаний о любимой детской забаве на душе стало светло и спокойно, Аня мечтательно улыбнулась. Валя увидел её улыбку, улыбнулся в ответ и взял её за тонкую, лежащую на коленях кисть. Аня почувствовала его руку, пятна в глазах закружились быстрее. Прикосновение было нежным и уверенным, затягивало. По телу побежали приятные сладкие волны. Хотелось сидеть с закрытыми глазами и улыбаться, хотелось подвинуться поближе. Хотелось взять его руку и прижаться к ней покрепче. Хотелось почувствовать её на лице, на груди, на…

Что это с ней?

Аня вздрогнула и открыла глаза. Но руки не отняла.

Солнечный зайчик прыгнул вниз, игриво промчался по груди, немного задержался на руках и исчез вместе с нырнувшим за Аракеловский солнцем.

Аня вздохнула.

— Что? — спросил Валя. — Ты не…

— Нет-нет, — перебила Аня и снова закрыла глаза. — Всё хорошо, только…

— Только?

— Только ты не… — Аня помолчала, пытаясь собраться с мыслями, — торо… не тороп…

— Конечно, — сказал Валя, чуть крепче сжимая руку.

«Понимает, — благодарно подумала Аня. — Господи, он всё понимает!»

— Кстати, — чуть улыбнулся Валентин, — ты знаешь, что Тапа в институте появился?

Аня напряглась, и Влина рука тут же отозвалась успокаивающим пожатием.

— Да нет, всё нормально, не волнуйся! К нему же уже делегация с кафедры идти собиралась. Как же — лучший студент забросил институт! И когда? За два месяца до защиты. Бред! Говорят, такого ещё ни разу не было. А знаешь, куда он по телефону декана послал?

«Не трудно догадаться, — с досадой подумала Аня. — Это он может, это у него запросто».

Последний раз они виделись в апреле. Он догнал её на первом этаже института, у спуска в гардероб, она узнала его шаги сразу, обернулась. Павлик выглядел плохо: спутанные волосы, щетина. Взгляд странный: то ли потухший, то ли, наоборот, вызывающий.

— Здравствуй, Аня, — сказал Пашка. — Как живёшь?

Сказал так же, как раньше, почти таким же тоном, и у неё сразу сжалось сердце. «Плохо, Павлик, очень плохо», — хотела сказать Аня, но горло словно стянуло обручем. «Что ж я молчу? Это же Павлик, он же ждёт. Только сказать…»

Горло не отпускало.

Павлик стоял, не сводя с неё широко открытых серых глаз. Глаз, в которых когда-то она увидела звёзды. Стоял и тоже молчал.

«Что ты молчишь, Павлик? Скажи что-нибудь, скажи что-нибудь, как раньше. Я же не могу сама. Или хоть дай знак, что хочешь, чтоб я… Молчишь?»

Павлик молчал. Видно было, как на лбу собрались морщинки, как чуть вздрагивают губы.

«Пытается, — поняла Аня, и жалость начала отступать перед обидой и злостью. — Пытается и не может. Опять не может!»

Пашка вздрогнул, отступил на полшага, прищурил ставшие ледяными глаза.

— Ох, извини дурака! — голос стал язвительным, в глазах не понять что. — Разве может быть плохо при таком внимании! Ах, я дурак неразумный!

— Не паясничай!

«Ну вот, сразу горло отпустило. Что я делаю? Разве я это хотела сказать?»

— Внимание приятно всем. И ты прекрасно знаешь, чьё внимание для меня важнее всего.

— Да?

— Да!

«Сделай что-нибудь, Павлик. Прогони его. Я ведь так ждала тебя, я ведь больше не могу тебя ждать. Нет сил. Не могу видеть твоих пустых глаз. Прогони его…»

— Да? — повторил Павлик и усмехнулся. — А если этого внимания нет, то нужно найти ему замену. Срочно — чтоб ни минуты не чувствовать себя нежеланной. Как на столе…

— На каком столе?

— Большой такой стол… — начал Пашка, словно через силу, помолчал и вдруг затараторил, как сумасшедший. — Громадный, как весь мир. И весь заставлен товаром — женщинами. А вокруг толпятся покупатели. Мужики. Впереди, понятное дело, те, кто лучше всех может работать локтями, кому есть, что предложить. Ну и замечают они, в первую очередь, тех, кто на краю стола. А внимания хочется всем, желанными хотят быть все. И женщины тоже работают локтями, но по-другому. Кто наденет на себя что-нибудь эдакое, кто, наоборот, снимет. Кто улыбнётся, кто с недоступным видом смотрит в сторону. Все разные — чёрненькие, рыжие, беленькие. Даже говорят на разных языках, но у всех в глазах одно и тоже. Знаешь, что, Аня?

— Что за чушь ты несёшь? — холодно прищурилась Аня. — Опять пьян?

— Если бы…

Павлик помолчал: видно было, что он судорожно решает, говорить или нет. Посмотрел в глаза, отвернулся, вновь уставился воспалённым взглядом.

«Не говори. Не говори! Ведь если ты скажешь, то это всё — крах. Говори — я не боюсь, я знаю, что ты скажешь! Не говори…»

— А в глазах…. В глазах у всех — весы! Взвешивать внимание, заботу и любовь.

Аня молча повернулась на каблуках и пошла по лестнице вниз.

— Аня… — тихо позвал Павлик.

Она остановилась, прислушалась — сердце стучало ровно. Повернулась и спокойным, отчётливым голосом сказала:

— Ты столько раз говорил про эти весы, что я, и правда, в них поверила. Только они не у меня, они у тебя: ты сам себя на них взвесил. И знаешь, сколько ты весишь, Павлик? Ни-че-го. Ноль!

Успела увидеть, как потухли только что возбуждённые глаза, удовлетворённо улыбнулась и пошла в гардероб.

С тех пор они больше не виделись.

— Ну, ладно, мы с Мухой, — сказал Валя и она, прогоняя видение, открыла глаза. — Нас он туда уже сто раз посылал, мы привыкли. Но декана! Самое интересное, что тот не то, что не обиделся, наоборот: «С Тапаровым что-то случилось!»

«Случилось…» — подумала Аня, стараясь дышать ровно.

— И что, пошёл?

— Не успел. В понедельник Тапик объявился сам. Подстриженный, выбритый. Видела бы ты, как они там все забегали!

«Выздоровел…»

— Он успеет?

— Диплом? — Валька удивлённо засмеялся. — Аня, ты что? Это же Тапа! Конечно, успеет!

«Он, вроде бы, им гордится».

— Вы разговариваете?

— С Пашкой? — опять удивился Валя, и Аня разозлилась. — Конечно! Он же ещё в марте извиняться пришёл. Ну, за то…

— Валя, — перебила Аня, — ты, говорят, квартиру купил?

— Да какую там квартиру — комнату. Но это только начало, я…

— Можно посмотреть? — опять перебила Аня.

Валентин посмотрел на неё долгим взглядом и ласково провёл пальцами по руке.

— Давай на следующей неделе. Надо там порядок навести.

За неделю она несколько раз успела передумать и несколько раз передумала вновь. Надо решать. Прошлого не вернуть, это давно ясно. А если тянуть, не будет и будущего, ничего не будет. Выздоровел…. Нет, надо решаться. А что тут такого — подумаешь, схожу в гости. И вообще, сколько можно жить в мираже? Выздоровел…

Ночью ей приснился странный сон. Павлик стоял на сцене, на фоне сверкающих багровым светом снежных вершин. В руках у него почему-то была электронная гитара диковинной, непривычной формы. Павлик подошёл к микрофону, наклонился и тихо прошептал: «Правильно, Аня». Шёпот помчался по залу, отскакивая эхом от стен: «Правиль-но. Пра-ви-льно. А-ня! Аа-няяя!» Из колонок ударила музыка, и Павлик голосом Вали запел странную, никогда не слышанную песню.

Надо мною тишина, небо полное дождя.
Дождь проходит сквозь меня, но боли больше нет.
Под холодный шепот звёзд мы сожгли последний мост,
И всё в бездну сорвалось…

Она проснулась. В окно стучал дождь, в такт дождю оглушительно стучало сердце, а в голове ещё прыгали, раздирая мозг, резкие, бьющие наотмашь строки.

… Моя душа была на лезвие ножа.

Как, наверное, и все грозненцы, Аня думала, что знает свой город достаточно хорошо. Пускай не весь, но уж центр — точно. Что может быть такого в центре, чего бы она не знала? Не может такого быть ничего!

Оказалось, может.

Сотни раз бывала она в Аракеловском магазине, тысячи раз проходила мимо и никогда, никогда бы не подумала, что здесь может скрываться что-нибудь неизвестное.

А оно было, и ещё какое. Неизвестное началось уже в старинном, замусоренном и пропахшем запахами магазина дворике и продолжилось в ещё более благоухающем подъезде. Но настоящий сюрприз ждал её на втором этаже. Кто бы мог подумать, что здесь, в самом центре, над самым известным гастрономом города, притаилась такая клоака? Увы, именно это слово пришло ей на ум при виде длинного обшарпанного коридора и одинаковых, таких же обшарпанных дверей.

Коммуналка! Самая настоящая коммуналка — огрызок прошлого, притаившийся в самом центре города. С ума сойти!

— Ну, как? — усмехнулся Валя и крепче взял её под руку. — Трущобы Монмартра? Не пугайся — внутри будет лучше.

«Внутри» — в неожиданно чистой и уютной комнате, и правда, оказалось лучше. Настолько лучше, что она же забыла о мелькнувшем желании закрыть глаза и убежать отсюда куда угодно, лишь бы не видеть этих обветшалых стен, не чувствовать впитавшегося за поколения запаха убожества и безысходности.

В комнате этого ощущения не было. Комната походила, скорее, на номер в провинциальной гостинице, в которой недавно провели ремонт и сменили обстановку. Чистый палас на полу, свежие, ещё пахнущие клеем обои. Явно новый диван, столик, торшер. Чистота и порядок.

— Ну как? — повторил Валя уже совсем другим тоном. — «Люстру» только сменить не успел.

Аня подняла глаза: на свежепобеленном потолке висела грязная, испачканная побелкой лампочка.

— Валя, а зачем тебе это? Это же… это…

— Убожество? — подсказал Валя. — Ань, а жить в двухкомнатной хрущобе вчетвером — это не убожество? Да и не собираюсь я здесь жить — это только начало.

— Не обижайся.

— Вот ещё! — засмеялся Валька. — Посмотришь, во что это превратится годика через два. Ладно, хватит разговоры разговаривать — давай новоселье отмечать!

На столе появились новые тарелки, в тарелках — нарезанные заранее сыр и сервелат, фрукты. Как ниоткуда, возникли сверкающие чистотой бокалы, шампанское, её любимые конфеты.

— А руки помыть?

— Руки? — Валя нагнулся и, словно фокусник, вытащил из пакета бутылку «Илли».[11] — Тогда сначала нужно принять допинг. Потом закроешь глаза, возьмёшь меня за плечо и я тебя туда отведу — как поводырь.

— Настолько плохо? — улыбнулась Аня. — Мне немножко…. Ой!

Пробка с шумом взлетела вверх, треснула по одинокой лампочке и упала на стол.

— С новосельем!

— С новосельем! Нет-нет, до конца, а то руки мыть не пойдёшь! Подожди — у меня же музыка есть.

Валька, не вставая с дивана, наклонился, и комната наполнилась тихими звуками гитары. Перебор обволакивал, властно звал за собой, и, повинуясь этому волшебному зову, душа помчалась ввысь, к небу.

Выше, ещё выше.

— Что это?

Музыкант резко оборвал мелодию; душа, лишившись поддержки, полетела вниз, и, когда до падения оставалось совсем ничего, волшебник вновь коснулся струн.

И опять вверх. Замирая от восторга и чувствуя, как по спине ползёт холодок.

Выше, ещё выше. К самому небу, к самым звёздам.

— Что это, Валя? — шёпотом повторила Аня.

— «Rainbow», Ричи Блэкмор, — так же тихо сказал Валя. — Господи, какая же ты красивая!

— Спасибо!

— «Спасибо»? — усмехнулся Валька. — Ну да, конечно. Кулёк же привык говорить комплименты, что ему лишний раз стоит. Он же что угодно скажет, лишь бы…

— Валя! — Аня взяла его за руку, и её словно ударило током. — Не надо — я правда так не думаю, просто…

— Нет, не «просто», Анечка, совсем не «просто», — сказал Валентин, смотря ей в глаза. — И это не комплимент. Ты, действительно, очень красивая, и я тебя люблю.

Карие глаза смотрели пристально, не отрываясь. Глаза излучали заботу и уверенность, нежность и волю. Исцеляли, заставляли верить. Обволакивали и сквозь бесполезную одежду, сквозь беспомощный разум вламывались прямо в душу и даже глубже. Туда, где под тонким слоем рассудка таились древние, проросшие из триасовых болот инстинкты. Могучие инстинкты, подавляющие и волю, и разум, превращающие человека в биологического робота. А чтоб он таким себя не ощущал, они бросали в кровь целое созвездие гормонов, заставляя рассудок плясать под свою дуду. И он плясал. И пел.

— Любимая… — шепнул в ухо Валя.

«Любимая!» — восторженно отдалось в мозгу.

— Любимая! — одними губами повторил он, целуя шею.

«А Павлик так ни разу и не сказал… — скользнуло где-то по краю сознания, и вновь всё перекрыло сладкое эхо: — Любимая!»

Волшебник-музыкант вновь тронул струны, душа восторженно отозвалась и дёрнулась навстречу.

Валентин нагнулся, взял её лицо в ладони и прильнул к раскрывшимся навстречу губам.

Глаза закрылись, в сверкающей тьме зажглись ослепительные звёзды, и под чарующе-неземные звуки душа, сбрасывая все препоны, полетела вверх.

«Любит! — пела, взлетая к звёздам, душа. — Нужна! Любима!»

Какие инстинкты, о чём вы, право? Замолчите!

— Останешься? — спустя вечность, спросил Валя, целуя её в ложбинку на груди. — Телефон в коридоре.

А может, и не спросил — может, повелел. Душе с заоблачных высот уже было плохо видно.

Аня приоткрыла глаза, наткнулась взглядом на валяющуюся рядом непонятно когда снятую блузку, и сладкий полёт чуть притормозился. Ненадолго — через мгновение карие глаза приблизились, пространство послушно свернулось в воронку, и на свете больше не осталось ничего. Только зов.

Властный, могучий и сладкий зов.

И поющая в душе музыка.

«Любима! Нужна!»

Аня закрыла глаза, прижалась к широкой груди и кивнула головой.

«Любима! Не одна!»

На улице потемнело, и по подоконнику, словно выпрыгивающее из груди сердце, застучали капли дождя.

За окном, разрывая тьму, сверкнула молния, и по стеклу оглушительно забарабанил дождь. Ветер рванул форточку, занавеска выгнулась дугой и захлопала, норовя размазать тушь с дипломного чертежа. Павлик вскочил, захлопнул форточку, и тут молнию догнал резкий, словно выстрел гаубицы, удар грома. Пашка инстинктивно пригнул голову, разозлился, отодвинул притихшую занавеску и наклонился к тёмному окну.

По стеклу струились потоки воды. За ними еле угадывались ползущие по мосту светлячки автомобильных фар и гнущиеся под ветром деревья. Разглядеть среди них айлант было невозможно.

Со стекла на Пашку внимательно глядело его собственное, размытое дождём отражение. Струи воды заставляли его причудливо извиваться, почти гримасничать. Павлик провёл по нему ладонью и вздрогнул: картинка неуловимо изменилась, и с мутного стекла смотрело на него совсем другое лицо. Узкий подбородок, тонкие скулы, широко распахнутые, совсем тёмные глаза.

Пашка испуганно отнял руку, и глаза стали испуганными. Губы чуть приоткрылись — как приоткрывались они, произнося ласковое «Павлик». Он наклонился ближе, чтоб услышать, ему уже показалось, что он почти слышит.

Порыв ветра бросил на стекло новые порции воды, изображение дёрнулось, уголки губ скорбно опустились. Где-то далеко за городом вновь прогремел гром. Прогремел как удар. Как выстрел.

Звук ударил по барабанным перепонкам и взорвался в мозгу кричащими, разрывающими душу словами.

Под холодный шепот звёзд
Мы сожгли последний мост,
И всё в бездну сорвалось…

Пашка отпрянул от окна, зажмурился, а, когда открыл глаза, изображение на тёмном стекле вновь сменилось. Аня исчезла, словно её и не было, и на него опять смотрело его собственное, искажённое потоками воды лицо.

«Почудилось, — подумал Павлик, — Мираж. Хватит, надо чертёж заканчивать, а то ещё не успею».

Плотно закрыл шпингалет и вернулся к столу.

Почти невидимый в темноте дождя айлант вздрогнул, потянулся ветками к не такому уж далёкому окну и бессильно согнулся под дождём.

Первые две строчки Кулеев прочитал, держа письмо в руках, потом не выдержал и положил листок на стол, словно он жёг ему руки. Впрочем, практически так оно и было.

«Здравствуй, Анечка, дорогая! Прочли твоё письмо и очень расстроились. Я даже спать потом не могла. Сколько же вы, бедные, вынесли! Это же надо, что у нас за страна, как издеваются правители над собственным народом. Как же нам вас жалко! И тебя, и Павлика, и Игорька вашего. Павлика особенно. Неужели никто помочь не может — что же это за народ у нас такой равнодушный?!

Анечка, Валя ответить тебе сейчас не может — у него от расстройства обострилась язва, и он лежит в больнице. Пишу по его поручению. Аня, к великому сожалению, мы помочь сейчас никак не можем. Совершенно нет свободных денег. Мы недавно строиться начали, и всё уходит туда. Один сад ужас сколько стоит, ты даже не представляешь! Да ещё родителям дом начали достраивать, брату квартиру помогли купить. Ещё Юльке на репетитора нужно, короче, полный завал. Даже не знаю, как продержимся. Валя на работе пропадает целыми сутками, совсем себя извёл, а всё не хватает.

Анечка, Валя очень расстроился из-за того, что не может помочь, ты даже не представляешь, но правда, сейчас никак.

Никак, Анечка, совсем никак, даже за то, что ты предлагаешь. Валя так и сказал…»

Валентин резким взмахом руки, словно ядовитое насекомое, сбросил письмо на пол и пнул его ногой.

«Даже за то, что ты предлагаешь…» Сволочь! Какая же всё-таки Ольга сволочь!

Письма Кулеев обнаружил только через четыре года и то совершенно случайно. Собирал бумаги к переезду и наткнулся на два тщательно спрятанных конверта. Оба конверта были подписаны одним, почти забытым почерком. Оба посланы из Нижнего с промежутком чуть менее месяца, у обоих один и то же отправитель — «Анна Тапарова». Вот только в конвертах лежали письма, написанные совершенно разными почерками, и сначала он ничего не понял. Потом дошло: во втором конверте лежала письмо Ольги, написанное, вроде бы, с его согласия и отосланное Анной назад. Дошло — и помутнело в глазах.

Сука!

Никакой язвы у него тогда ещё не было, в больнице не лежал. Работал, правда, тогда почти сутками, домой приходил еле живой и сразу заваливался спать. Никакого письма не читал, не знал и даже не подозревал. И деньги тогда он найти бы смог, подумаешь, какие-то семь тысяч баксов… Тапик!

Он плохо помнил тот день. Как в тумане, всплывало искажённое Ольгино лицо, её обида. Эта сучка ещё и обиделась!

— Как ты могла? — кричал Валентин, впервые в жизни почувствовавший боль под лопаткой. — Как?! Это же Пашка…Тапа! Он же!..

— Ничего с твоим Тапиком не будет! — шипела, сделав оскорблённое лицо Ольга. — Сколько можно денег тратить на всех!

— Заткнись! Это же…

— Тапик! Знаю! Чуть что — Тапик! А может, Аня? Может, в этом дело?

— Заткнись!

— Сам заткнись! Я всю жизнь терпела твои измены, всех твоих сестер, секретарш, всех твоих. Но эту!.. Её я терпеть не буду, так и запомни! Мало того, что ты её всегда любил, так ещё и денег просит. Прямо в письме ноги раздвигает, шлюха! Семь тысяч! А сколько ты ей раньше платил, Кулеев? Наверное, аппетиты были поменьше?

Тогда он впервые в жизни ударил женщину. Свою жену. Ударил хлёстко, наотмашь. Ольгина голова дернулась, из разбитой губы потекла кровь. Смотрела она по-прежнему с обидой и ненавистью, но кричать престала.

— Запомни! — тихо, сквозь зубы сказал Валентин. — Если с Тапиком… если с Пашкой что-нибудь… Я тебя уничтожу. Ты меня знаешь.

Ольга демонстративно размазала кровь по подбородку и ничего не ответила.

Год после этого Валентин пытался найти хоть кого-нибудь из Тапаровых. Обзвонил всех знакомых, связывался с паспортным столом и милицией. Даже сам ездил в Нижний, с трудом выкроив несколько дней. Он даже не думал, что будет говорить, как придётся выпутываться из этого дерьма. Его волновало только одно — найти Тапика. Живого и здорового. И… Аню.

Возможности у него тогда ещё были не те, далеко не те, однако, он честно пытался. Целый год. Почти.

Потом пробовал всё реже. Потом пробовал только, когда вспоминал. Вспоминал тоже реже. И к тому времени, как возможностей у него стало выше крыши, забыл совсем.

Сука…

Кулеев наступил на письмо пяткой, надавил. Листок согнулся и сморщился, Валентин надавил сильнее.

За закрытыми дверьми что-то с треском упало, жизнерадостно заорала телереклама и, перекрывая всё, гаркнули во всю свою пятидесятиватную мощность колонки музыкального центра.

И не склеить обломки,
И не вытравить мрак…

Недовольно задребезжало стекло, листок под ногой распрямился и затрясся мелкой дрожью.

Валентин Сергеевич Кулеев поднялся с кресла, сделал шаг к двери, застыл, вернулся и снова сел в кресло. Протянул руку, взял со стола недопитую бутылку граппы, размахнулся и изо всех сил швырнул её в стену. Бутылка с неожиданно весёлым звоном разбилась, и на ковёр брызнули… Осколки?..

Или, обломки?

В ту же секунду музыка смолкла, и по комнате властно пронесся странно-знакомый, успокаивающий и ободряющий звук. Как будто прошелестело листвой большое и доброе дерево.

Глава 10

— Вот же гадюка! — воскликнул Виктор Андреевич и в сердцах треснул по столу ладонью.

Монитор недовольно затрясся.

— Что такое? — повернулась от телевизора Светлана.

— Ты послушай! Послушай, что тут пишут! Некая Зура, проживающая, между прочим, в Бельгии. Сейчас… — Виктор судорожно задвигал мышкой. — Где это? Ага! Ну, сначала она рядится в ангельские одежды «миротворца». Научились, блин, в Европах! Вот! «Я уважаю все нации — не бывает плохих и хороших народов… Преступники не имеют национальности…» Ну, это обычные их заклинания — их тут на целый абзац. Зато, смотри, что потом пишет, зараза! «Многострадальный чеченский народ столько вынес за свою историю, что ни один чеченец не может желать зла представителям других национальностей». А? Каково?

— Ну и что?

— Как что? — взвился Виктор. — «Ни один!»

— Витя, ну что ты психуешь? Пусть уж лучше так пишут.

— Лучше?! — закричал Виктор, перекрывая бубнёж очередного сериала. — Да как ты не понимаешь, что эта «овечка» на жалость давит, пытаясь вызвать сочувствие у наших дур. И ведь удаётся. Помнишь, как в Грозном многие наши говорили: «чеченочка»? Эдак ласкательно. Ну ладно, «русская» так не сказать, но ведь и «украиночка» тоже никогда не услышишь. Только «чеченочка», «армяночка»… Откуда это у нас?

Виктор нервно дёрнул рукой, «мышка» слетела с коврика и, обиженно скрипя, заскользила по столу.

— Чёрт! Ты дальше послушай! «Нет ни одного народа в мире, на долю которого выпали такие испытания, но даже они не смогли вытравить из чеченцев гордость, любовь к Отчизне, великодушие и высокую нравственность». Нравственность, блин! А вот ещё, совсем интересно! «Наиболее заметно это было в те трудные времена, когда человеконенавистник Ельцин с подачи Запада развязал против нашей республики сначала холодную, а потом самую настоящую войну, примеров которой ещё не знал мир. И даже тогда чеченцы никогда не переносили свой праведный гнев на простых русских людей. На тех, вместе с которыми многие годы жили бок о бок. Наоборот — помогали, чем могли». Во как — «помогали»!

— Витя! — Света сделала телевизор потише. — Ну зачем ты на это столько нервов тратишь? Опять давление поднимется!

Виктор посмотрел на жену, покачал головой и отвернулся к компьютеру. Света вздохнула и взялась за пульт. Прибавить громкости она не успела.

— Помогали! — гаркнул Виктор. — Это когда они, суки, помогали? Когда квартиры отбирали? Когда 20 тысяч народу вырезали? Чего молчишь?

Света с сожалением отложила пульт и снова повернулась к мужу.

— Какие 20 тысяч? — спросила она тихо. — Мне-то ты зачем эти сказки рассказываешь?

— Это не сказки, а…

— Знаю, — перебила Светлана и, подделываясь под голос мужа, продекламировала: — «Я не вру, а возрождаю национальное самосознание!»

Получилось похоже, но Виктор не оценил.

— Да! Ну и что тут такого? Кто виноват, что теперь на гибель тысячи человек никто внимания не обратит…. И вообще — им можно про 500 000 тысяч убитых врать, а нам нельзя?

— Врать вообще нельзя!

— Да ладно, Света. Это не ложь, а информационная война, и кто ею не пользуется — тот чистоплюй или дурак.

— А Павлик у тебя кто? — спросила Света. — Чистоплюй? Или дурак?

Виктор насупился, хотел что-то сказать, но только махнул рукой. Минуты две он молчал, потом не выдержал:

— Шакалы! Смелые… Знаем мы, какие они смелые! Когда пятеро на одного!

— Витя, это ты тоже можешь у себя в ЖЖ рассказывать. Для национального возрождения. Там, может, и поверят. А мне не надо. А то я тоже могу кое-что вспомнить…

В глазах потемнело, уши, словно забило ватой, резко кольнуло под лопаткой.

— …например, про часы. Не надо, Витя.

Света повернулась и нажала кнопку на пульте. Телевизор обрадовано запричитал: «Сейчас мы вам расскажем, как сохранить вечную молодость!..»

— Да… — сказал Валька каким-то странным тоном, — здорово тут у вас всё изменилось.

— Конечно! — широко улыбнулся Виктор. — Нас же теперь на двоих больше. Родители в мою комнату перешли, а в зале теперь мы со Светой и Наташкой. Ты её видел? Она уже ползает! А на меня как похожа!

Валентин разулся, прошёл в большую комнату, гордо именуемую залом. «Зал» был заставлен до невозможности: разобранный диван, детская кроватка, стол, шифоньер. Везде, на любой подходящей и неподходящей поверхности, что-нибудь лежало: детские игрушки, бутылочки, стопка белья на гладильной доске. Из-под дивана выглядывал детский горшок.

Валя осторожно прошёл к окну, отодвинул лёгкую тюлевую занавеску. Знакомый с детства вид изменился до неузнаваемости. Исчезла любимая скамейка, на которой он вырезал когда-то Русикиным ножом «Кулёк + Муха + Тапик», исчезла клумба рядом с этой скамейкой, исчезли дорожки и аллейки. От некогда уютного скверика не осталось почти ничего, только прижавшийся к музучилищу небольшой огрызок. Исчезли ступеньки с бетонной оградой и стойкой киноафиши. Словно и не было никогда автоматов с газированной водой, которые они обманывали в детстве трёхкопеечной монетой на леске.

Всё теперь перекрывал новый, почти достроенный мост.

— Ты надолго? — продолжал тараторить сзади Виктор. — Света с Наташей скоро придут, посмотришь. Они в сквер пошли, к «Чайке», а то наш же уже…

— Да… — повторил Валька тем же тоном, — не узнать.

— Не узнать, — подтвердил Витька. — Уже давно. Сколько ты тут не был — год?

Валентин не ответил — было даже непонятно, слышит ли он.

— Зато, смотри, как здорово айлант вымахал. Скоро выше всех будет! Я часто на него теперь смотрю, и, знаешь, мне кажется, что и он тоже.

— А Тапа как?

— Пашка? Да мы с ним только на работе и видимся. Нет, раньше правда, иногда заходил, но с тех пор, как Наташка родилась…. Слушай, ты знаешь — у него родители в микрорайоне квартиру получили, он теперь один живёт. В двухкомнатной квартире!

— Завидуешь?

— Ты что! — возмутился Виктор. — Не то, что завидую, а просто… Он один, а нас на те же две комнаты пятеро.

— Завидуешь, — уже утвердительно сказал Валя. — Понятно. Муха, я тебе ещё раз говорю: переходи к нам на завод.

— И что? Ждать, когда ты директором станешь?

— Нет, значительно меньше.

Валентин сказал это совершенно спокойно и настолько уверенно — как о само собой разумеющемся, — что Витька опять растерянно замолчал.

— Ладно, — почувствовал его состояние Валентин. — Потом поговорим. Муха, а пойдем, выпьем?

И опять это прозвучало настолько неожиданно, что Виктор совсем растерялся. Оглянулся по сторонам, зачем-то задвинул под диван детский горшок.

Валентин отошёл от окна, провёл рукой по столу, заставленному пустыми бутылочками, осмотрел пальцы и вытер их платком. Протиснулся между столом и гладильной доской, подошёл к стене, дотронулся до висящей на ней картинки.

— Тапика? Похожи…

С рисунка, выполненного чёткой уверенной рукой, в комнату заглядывало яркое, по-детски счастливое небо. По небу плыли такие же весёлые, беловато-розовые, удивительно уютные облака. На ближнем сидели двое: парень и девушка. Одетые в светлые, лёгкие одежды, сидели они, беззаботно свесив вниз босые ноги, и смотрели друг на друга счастливыми влюблёнными глазами. Любопытный ветерок растрепал им волосы, солнце слепило им глаза, а они не видели никого. Никого и ничего, кроме друг друга. Парень был точной копией Витьки, в девушке любой сразу узнал бы Свету. Но, видимо, на всякий случай, на проплывающем снизу облаке было написано: «Света + Муха = Светомуха».

— Похожи, — повторил Валя. — Хороший подарок на свадьбу. А говорит, что не может. Не то, что мой.

— Да что ты, Кулёк! Твой тоже отличный! Мы им всё время пользуемся. Ну, разве что сейчас меньше.

Валентин скосил глаза на задвинутый к самой стене магнитофон, усмехнулся.

— Так как? Пить пойдём?

— Куда?

— Да хоть куда. В «Океан». Ты был в «Океане»? Ну вот, хоть посмотришь. Хотя, нет — нечего там смотреть. Одно дерьмо. Давай, как раньше — возьмём по флакону портвейна и к музучилищу! К «вонючке». А?

— Кулёк, — спросил Виктор, — что-нибудь случилось?

— С чего ты взял?

— Ну…

— Гну! — преувеличенно жизнерадостно засмеялся Валя, стукнул ногтём по рамке рисунка и резко оборвал смех. — Счастливый ты человек, Муха! Всё у тебя есть: любимая жена, кормящая котлетами, дочка с горшком… вон даже хоромы со всеми удобствами. И ничего тебе больше не надо. Равновесие!

Валька резко отвернулся от стены, пола пиджака зацепила лежащую на доске стопку белья, и на пол, планируя, словно бабочка, упала распашонка. Витька смотрел на неё как завороженный, молчал.

— Полное равновесие! — повторил Валя, поднял распашонку, бросил на доску. — Неужели и я такую носил? Чего смотришь? Не прав? А ты когда последний раз ко мне приходил? Ты хоть знаешь, где я теперь живу? Ладно — это фигня, а вот Тапик… Муха, он же под тобой живёт, только на этаж спуститься. Ты когда последний раз спускался? Заходить, говоришь, он перестал? А на фиг к тебе заходить, когда ты кроме пелёнок и горшков ни хрена не видишь?

Виктор напрягся, взял с доски распашонку, аккуратно сложил и положил на место.

— Обиделся? Давай-давай — это ты можешь! А ты знаешь, какое теперь у Тапика «увлечение»? Нет? Да откуда тебе — вы же только на работе видитесь! — Валентин снова отошёл к окну, помолчал. — Пьёт он, Муха.

— Как? — опешил Виктор. — Он же на работе всегда нормальный?

— Не веришь? Можешь хоть сейчас пойти полюбоваться. «На работе»! А что у него в квартире анашой пахнет, тоже не знаешь?

— Почему?

— По кочану! — Валька резко повернулся, пиджак опять зацепился за доску. — Чёрт! Муха, ты б зашёл к нему, что ли, поговорил…

— А ты?

— У нас с ним разговора не выходит. Он, как меня увидит, сразу выпить предлагает. Давай, говорит, взвесимся. Бесполезно. Муха, ты, правда, не понимаешь, что происходит?

Виктор встал, отодвинул доску к стене, растерянно поправил опять начавшую сползать распашонку.

— Это… это из-за Ани? Так он же сам….И она. А вы разве?..

Валька посмотрел на него долгим взглядом, застегнул пиджак и пошёл к выходу. Остановился на минуту у рисунка, поправил.

— Здорово, всё-таки! Знаешь, когда-то он один рисунок прямо на асфальте нарисовал, так тот, вообще, был…. Зайди к нему, Муха. Пока!

— Подожди, — опомнился Витька, — а выпить?

— Потом как-нибудь. Давай, Муха, пока. Зайди! — почти приказал Валька Кулеев и лёгким шагом побежал по ступенькам вниз.

Прошедшие полтора года промелькнули для Витьки Михеева, как один день. Длинный-предлинный, почти нескончаемый, насыщенный событиями под самую завязку день.

Диплом, расставание с институтом, распределение, работа. Знакомство со Светой, стремительный роман, свадьба. Рождение Наташки. Всё быстро, всё ровно, никаких тебе заморочек, никаких особых «страстей». Так, как себе и представлял. Так, как и должно было быть.

Конечно же, он не мог не изменить образ жизни. Вернее, он его не менял — всё произошло само, естественно. И старые друзья не то что ушли на задний план, они просто заняли в его жизни новое место. Особенно, когда родилась Наташка. Он прекрасно помнил тот день — жаркое солнечное воскресенье, душное от приближающейся грозы. Он даже помнил, что делал в тот момент — стоял у распахнутого окна и смотрел, как монтажники кладут последний пролёт нового моста. Именно в тот момент и позвонила из роддома мама. Так и осталось у него в памяти, что первая дочь родилась в тот момент, когда фактически был закончен новый, с детства ожидаемый мост. А что она была только первой, он не сомневался.

Вот же гад, Кулёк! Пришёл, понаговорил всякого, ничего толком не объяснил. Анаша… Может, придумал? С него станется — психолог хренов!

А если не придумал? Как же так могло получиться? На свадьбе Тапик был один — это точно. Подарок только от себя дарил. А Кулёк? Валька подарил шикарный подарок, Светка тогда аж завизжала. Ещё бы — магнитофон «Ростов»! Они на такой шиш бы денег собрали. Правда, Валька его не один подарил, с Русиком, но ведь и так ясно…. А вот что подарила Аня? И вообще — с кем она тогда была? С Валькой? Одна?

Стоп! Как же он мог забыть? За пару недель до свадьбы они с Кульком и Русиком сидели на лавочке. Курили, болтали ни о чём. Потом Русик куда-то ушёл, и Валька непривычно-задумчивым тоном спросил:

— Муха, ты не торопишься? А то они, знаешь, какие: сегодня одно хочу, завтра сама не знаю что.

— Ты про Аню? — догадался Витя. — Так я же не спортсмен, мне «Пиренеи» не нужны. Или как ты говорил — «Гималаи»?

— Ишь ты, запомнил, — усмехнулся Кулёк, пробуя что-то нарисовать веткой на асфальте. — Нет больше «Гималаев», Муха. Только ничего это не значит. Э, да что с тобой говорить! Вон Русик идёт.

И выбросил ветку.

Вот оно значит, как…. Нет, всё равно ни фига не понять! Что за люди, охота же им так всё запутывать. Ладно, надо будет, действительно, разобраться. Не сейчас, потом: сейчас Света придёт. И Наташка.

Короткий Валькин визит резко изменил атмосферу в двухкомнатной квартире на четвёртом этаже. Ещё вчера сюда не проникало ничего лишнего — ничего, что мешало бы тихой, спокойной семейной жизни. А теперь как будто потянуло сквозняком из открытой ненароком форточки. Надо бы её закрыть: ведь так было тепло и уютно недавно. Свежий воздух? Воздух, конечно, нужен, но если он пахнет отнюдь не сиренью? Почему они должен им дышать? Почему должна дышать им Наташка? Нет, закрыть!

Но закрыть уже не получалось.

Витьку словно вырвало из маленького уютного мирка наружу — в большой, почти полностью забытый за полтора года мир. Ничего хорошего там не было.

Зато было полно непонятного, странного, не укладывающегося в голове.

Почему люди ведут себя так? Ведь не дураки же, как же могут не понимать простых вещей. Ведь в мире всё очень просто — теперь он знал это абсолютно точно. Что нужно человеку для счастья? Да фиг с ним, со счастьем — пусть этим поэты страдают. И подростки в период полового созревания. Человеку нужно спокойствие. Спокойствие и, как это там сказал Кулёк, — равновесие. Точно — именно равновесие. А для этого нужна нормальная, способная прокормить семью работа и, понятное дело, нужна сама эта семья. Чтоб было ради чего работать. Нужны дети, чтоб было для чего жить, иначе какой вообще смысл. Нужна жена, чтоб были эти самые дети, ради которых ты живёшь, которые только и делают осмысленным твоё существование.

Вот и всё. Остальное всё лирика, остальное от лукавого. Все эти шараханья, страсти эти идиотские, поиски чего-то сверхъестественного — всё это юношеский максимализм и эгоизм. Неужели это так трудно понять? А если человек не может этого понять, то кто он — дурак? Но тогда выходит, что вокруг полно дураков.

Во-первых, Тапик, который выслушав эти вполне логичные и естественные вещи, вытащил из-под стола бутылку портвейна и спросил:

— Муха, а муравьи портюшу пьют?

— Какие муравьи? — растерялся Витька.

— Обычные, — коротко бросил Тапик, увидел Витькины глаза и снизошёл до объяснений: — Ты какого хрена припёрся? Рассказывать мне, в чём смысл жизни? Так надо, так правильно и эффективно — а так неэффективно, а значит — неправильно. Сажайте деревья, стройте дома, растите детей, мойте руки перед едой. Знаешь, на что твои рассуждения похожи? На муравейник. Или улей. Муха, ты кто больше — муравей или пчела? А не пошёл бы ты в жопу со своими муравьями. Пить будешь? Или обиделся?

Вот и всё. Поговорили.

А он, надо понимать, не муравей. Он у нас человек высокого полёта, с тонкой душевной организацией. Он не просто так живёт, а для чего-то эдакого — как в книжках. Вот узнает для чего, и сразу начнёт жить. А пока портвейн можно хлестать. Муравей…. А ты тогда кто, Тапик, стрекоза? Так той хоть кайфово было, не то что тебе.

Эх, почему это умные мысли приходят в голову с запозданием. Вот что надо было ему сказать. А впрочем, скорее всего, и это бесполезно: Пашка бывает упрям, как баран.

Во-вторых, Аня. Что она сделала, увидев его чуть ли не впервые за год? Нет, она, конечно, в отличие от Тапика поинтересовалась и его жизнью, и Светой, и дочкой. Поинтересовалась, но вот правда ли её это волновало? Непохоже. Слушала невнимательно, с таким видом, как будто человек в ответ на стандартную фразу «Как дела?» начал вдруг долго и нудно рассказывать про эти самые дела. Зато, когда он упомянул Тапика, сразу стало видно, что её интересует по-настоящему. Несмотря на небрежный тон, на тщательно демонстрируемую незаинтересованность. Несмотря ни на что.

Делает вид, что неинтересно, а сама кучу вопросов задает. Как дети, честное слово. Прямо смешно!

Глупые, наивные и жестокие дети.

Пашка ей понадобился? А полтора года назад кто нужен был — он или Валька? Ну, допустим, Тапик и сам… Но какая, на фиг, разница — определиться же можно! Кулёк — значит, Кулёк, но тогда при чём тут Пашка? А если Пашка, то как можно было с Кульком? Почему? И, главное, зачем? Какой в этом смысл? Ведь если верить Вальке, то убежала от него сразу же после… «Гималаев». Как отрезала. А куда убежала, к кому? К Пашке? Эх, Аня, Аня — что-то разладилось с твоими «весами».

А самое интересное — это то, что «в третьих». В-третьих, получается, что и Валька — дурак. Это, конечно, немного смахивает на предположение, что солнце всходит на западе, но тем не менее…. Нет, Кулька лучше оставить в покое: он и сам разобраться в состоянии. Во всяком случае, не очень заметно, чтоб ему что-нибудь мешало двигаться по давным-давно намеченному пути. Он, единственный из всего курса, заранее знал, куда будет распределяться, и — можете не беспокоиться — прекрасно знал зачем. Да и сейчас: проработал совсем ничего, и на тебе — уже секретарь заводского комитета комсомола. И ведь ясно, что для него это только ступенька: локомотив движется чётко по расписанию. Правда, что-то странным каким-то стал «локомотив» за это время, но…. Нет, Кулька лучше оставить в покое.

Хватит с него и этих двоих.

А всё-таки, Кулёк — гад: пришёл, выплеснул на него все это и умыл руки. Не может он, видите ли. А он может? Почему он должен разгребать этот детский бред? Что, у него дел больше нет? Есть, и между прочим, поважнее, чем у «товарища Кулееева». Почему он?

«…Жизнь за жизнь, кровь за кровь, — прошелестело в голове, и Виктор Михеев поморщился, — пока ходим по этой земле».

Понятно — опять крайний Муха. Чёрт бы вас всех побрал с вашими «песочницами»!

И что он может? Что?! Стать для Пашки громоотводом? Так ведь так и спиться можно. Выслушивать его бредовые максималистские разглагольствования? Можно, конечно, хотя, бывает, очень хочется заехать ему в глаз. Как вчера, например, когда он вдруг заявил: «Муха, если ты ещё раз скажешь, чем покакала твоя Наташка, меня вырвет, и убирать будешь ты!» Скотина!

Или превратиться в жилетку для Ани? В которую можно плакать, не опасаясь запачкать. И запачкаться. Наверное, это тоже немало, во всяком случае, раньше он себя в такой роли не мог даже представить. А теперь запросто. Недавно даже со Светкой пришлось поспорить: приревновала, видите ли. Женщины…

И что — так и служить им источником информации друг о друге? Ведь, по большому счёту, это единственное, что их интересует.

Аню, которая сразу поднимает свои глазища и ждёт. Как будто он волшебник, как будто скажет сейчас «крибле-крабле-бумс», и всё станет так, как она хочет.

Этого дурака Тапу, который сам ни за что ничего не спросит, будет молча глушить портвейн или нести всякую хренотень про предназначение человека, но оживляется и слушает по-настоящему, только если звучит имя «Аня».

Можно и так.

Нет, неправильно это. Есть два, в общем-то, неплохих человека, один из которых его друг. Каждый из них в глубине души желает только одного, и каждому какие-то дурацкие принципы не позволяют сделать первый шаг. Глупо. Глупо и нелогично. Если все так будут себя вести, то что же будет? Что у нас тогда за будущее? Небось, у чеченов такой фигни в принципе не может быть.

Или бросить? В конце концов, не может же он отвечать за всех на свете? Даже за друзей. Не виноват же он, что друзья бывают такими баранами?

Не виноват? Разве?

Как-то вечером Витька очередной раз спустился к Пашке. Было уже тепло, они вышли на балкон и молча следили, как убирают последние бетонные плиты, загораживающие новый мост. По мосту ползла машина с вышкой: электрики развешивали гирлянды из разноцветных лампочек. Справа виднелась гостиница «Чайка», за Сунжей непривычно возвышался ещё необжитый новый Обком, по темнеющему небу плыли белёсые облака.

Помнится, он что-то сказал про Аню. Сказал, заранее приготовившись услышать очередную гадость, каких наслушался уже выше крыши.

Пашка молча зашёл в комнату, тут же вышел, держа в руках бутылку «Российского» и два стакана.

— Давай выпьем, Муха, — сказал Пашка, глядя на мост. — Давай выпьем за «Гималаи».

Виктор чуть не уронил стакан. Лучше бы его назвали муравьём. Лучше бы его ударили!

Ведь это он рассказал всё Пашке. Рассказал давно — ещё перед свадьбой. Зачем? Что у него тогда произошло в голове — короткое замыкание?

Виктор поднёс стакан и выпил горькое вино, не отрываясь.

Ночью он спал плохо. То снилась всякая гадость, то просто сами по себе открывались глаза, и он лежал, таращась в потолок, и старался не шевелиться, чтоб не потревожить Свету. Потом не выдержал, встал, осторожно протиснулся между диваном и детской кроваткой и подошёл к окну.

Машин на улице не было совсем, в домах одиноко светились редкие светлячки окон, вызывая в душе томящее чувство одиночества. Впрочем, таких окон было мало: приличную часть вида теперь перекрывала тёмная громада нового Обкома.

Подул ветер, разогнал облака, и с неба на сонный город полился холодный лунный свет. Высветил новый, ещё не открытый мост, пробежался по флагу на крыше Совета Министров и заискрился тысячами бликов по тихо журчащей Сунже.

Виктор смотрел на них как завороженный, в голове смутно бредили вялые мысли, никак не желая оформляться во что-нибудь отчётливое. Внезапно слева возникло движение, он скосил глаза и улыбнулся: по-над Сунжей, играя бликами на тонких листьях, шумел айлант.

Тогда-то он и понял, что нужно сделать.

Договориться с Аней оказалось, на удивление, легко. Похоже, она всё-таки решила, что «крибле-крабле-бумс» произнесено. Ладно, не стоит её пока разубеждать.

С Тапой оказалось сложнее.

— Что за муть, Муха? — лениво отпирался Пашка. — На фиг мне этот салют сдался? К тому же, с балкона в сто раз лучше видать.

Этого Виктор не предусмотрел: с балкона, действительно, вид был лучше, чем с моста. На секунду возникла паника, что всё сорвётся. Паника подействовала.

— Тебе трудно, да? — Виктор постарался, чтоб в голосе звучало как можно больше обиды, и сам себе удивился. — Трудно? Я ж тебе говорил, что Света хочет с моста посмотреть, а я опасаюсь: народу там слишком много и… Короче, ко мне тут прицепились. Чечены… нет, армяне… Трудно тебе, да?

Врать нехорошо, говорила мама, ложь всегда раскрывается. Правильно, только сейчас это не важно. Не важно, что врёт, не важно, что Тапик опять посчитает его трусом. Важно, чтоб было убедительно.

— Мутишь ты чего-то, Муха, — недовольно пробурчал Павлик и пошёл надевать штаны.

Столько народу на улице Виктор не видел уже давно — прямо демонстрация, даром, что вечер. Особенно тесно у старого моста: народ всё прибывал и прибывал, спрессовывался в шумную праздничную толпу. Кого здесь только не было: молодёжь, семьи с детьми, старики. Очень много стариков, все в праздничных костюмах с орденами и медалями. Похоже, полюбоваться праздничным салютом решил весь город.

На секунду Виктор испугался, что к спуску в сквер у «Чайки» уже не пробиться. Испугался, выставил локти и вклинился в толпу. Сзади, недовольно ворча, пробивался Пашка.

— Куда тебя несёт? Извините, бабушка. Муха, куда ты лезешь?! Чёрт, почему это Девятого мая больше всего пьяных? Муха!

Витька не отвечал. Пусть ноет — лишь бы не отставал. Уже немного осталось. Уф, до чего же все-таки много народа! А если её там нет, если не смогла пройти?

По ушам ударил резкий грохот, и где-то в районе «Динамо» в тёмное небо взлетели первые огненные кляксы.

— Ура! — восторженно взвыла толпа. — Ура-а!

— Муха! — ухватил его за плечо Пашка.

Виктор, не поворачиваясь, сбросил руку и снова нырнул вперёд. Кто-то закричал ему в ухо, кто-то резко толкнул в бок. Ничего — вон уже и ограда видна. Ещё чуть-чуть!

— Куда прёшь? — заорали в ухо, в плечо вцепилась рука.

Виктор попробовал вырваться: бесполезно — рука держала железной хваткой. Обернулся: на него уставился полный, изрядно пьяный мужик. Выпученные глаза, красная морда, брызжущие в стороны слюни.

— Куда прёшь, сопляк? Да я тебя!..

Мужик замахнулся и вдруг застыл, вытаращив глаза. Шумно глотнул воздух и съежился, словно воздушный шарик, в который ткнули окурком.

— Извини, дядя! — пробурчал сзади Пашка. — Сам виноват.

Оттёр его корпусом, схватил Витьку за руку.

— Ну, куда дальше, Муха? Сюда?

Протиснулся вперёд на пару шагов, ещё на шаг. Ещё.

И застыл, как вкопанный: впереди, прямо у ступенек стояла Аня. Плотно окружённая со всех сторон толпой и в то же время как будто одна. Может быть, потому что смотрела не туда, куда все? Не за Сунжу, где в небо взлетали огни фейерверка, а прямо на Пашку?

Глаза её были черны как ночь, и в них тоже вспыхивали разноцветные огни.

Как в калейдоскопе.

Как в чёрной дыре.

— Аня? — сказал Павлик. — Откуда?

— Павлик? — сказала Аня.

Ни он, ни она ничего не услышали: воздух рвануло от очередного залпа, восторженно взревела толпа.

Сигаретный дым замер, словно раздумывая, переменил направление и, постепенно ускоряясь, радостно помчался к никелированному зеву вытяжки.

«Как бабочка на огонь», — подумал Виктор Михеев, закурил новую сигарету и снова перевёл глаза на лежащий на коленях рисунок.

Рисунок был обрамлён в рамку и закрыт стеклом. В стекле отражалась лампа, а под стеклом, так же как и много лет назад, сидели на облаке двое. Сидели, болтали босыми ногам, улыбались и смотрели друг на друга. Смотрели так, что было абсолютно ясно: больше они не видят никого и ничего.

«А ведь это он не нас рисовал, — вдруг понял Виктор. — Никогда Света на меня так не смотрела. А вот Аня тогда, на мосту…»

— Ох, и накурил! — вошла в кухню Света. — А картинку зачем снял?

Виктор промолчал. Светлана подошла ближе, взяла рисунок, отвела подальше от дальнозорких глаз.

— Да, умел твой Тапик…. А смотрят-то как!

— Я на тебя так смотрел?

— Не знаю.

— А хотела бы?

— Не знаю, — опять повторила Света и пожала плечами. — Так только в книжках бывает. Витя, а ты что так напрягся, когда я про часы сказала?

— Подумал, что… что ты совсем не это вспомнила.

— Господи! — воскликнула Светлана и положила руку ему на плечо. — Ты о деньгах? Перестань, ты сделал тогда всё, что смог. А вот твой Павлик…. И вообще — сколько можно себя терзать? Шестнадцать лет прошло!

Глава 11

Очень хотелось посмотреть картину. Очень хотелось проверить, не показалось ли ему вчера, правда ли получилось.

Хотелось настолько, что началось чесаться всё тело: сначала спина, потом шея, и через пять минут чесалось уже везде. Самое поганое, что от желания достать холст это нисколько не отвлекало.

Павел подошёл к окну, прислонил лоб к нагретому за день стеклу. Помогло плохо.

«Господи, когда же, наконец, она уйдёт?»

«Она» — Анна — уходила уже минут пятнадцать. Сначала долго красилась, потом одевалась — Павел слышал, как стучали дверцы шифоньера. По опыту он знал, что до конца ещё далеко. Потом несколько раз прошла из комнаты в комнату и на кухню. Искала что-то? Минут через пять Аня, вроде бы, собралась и даже надела туфли — он понял это по шуму в прихожей. Начала открывать дверь, тут же закрыла, опять разулась и, не надевая тапочек, прошла в комнату. Там что-то зашуршало. Деньги что ли забыла?

Наконец, когда казалась, что Анна уже не соберётся никогда, а чесотка стала подбираться к пальцам ног, в прихожей хлопнула дверь и дважды повернулся в замке ключ.

Неужели?!

Павел, на всякий случай выждал ещё минуты три и почти бегом бросился в угол мастерской, где среди старых запылённых холстов притаилось сотворённое вчера непонятно что.

То ли чудо, то ли ужас.

Время, казалось, остановилось. Нет, не так — скорее оно стало вязким, как плавящийся под солнцем пластилин, замедлилось в сотни раз. И это было совсем не так, как в детстве, когда за один день успевало происходить столько событий, что хватило бы на целую жизнь. Теперь не происходило ничего.

Одно и тоже. Каждый день одно и тоже. Каждый день.

Одни и те же действия — продрать утром глаза, непонятно зачем встать, преодолевая отвращение что-нибудь съесть. Пожевать кофе, чтоб отбить запах перегара. Впихнуться в переполненный автобус, пробиться к окну, отвернуться, закрыть глаза и постараться отключиться. Обязательно отключиться, чтоб не слышать ничего вокруг — всех этих постоянных рассказов об одном и том же, всех этих бодрых голосов и веселья. Проторчать целый день на работе, втайне надеясь, что вот-вот что-нибудь случится — какая-нибудь авария — и тогда можно будет отвлечься, тогда хотя бы будет понятно, для чего ты здесь. Увы, аварии случались не часто. Опять залезть в автобус, опять уйти в себя, чтоб не слышать ничего вокруг. Зайти в магазин, купить бутылку портвейна, подняться в квартиру. Поужинать, сесть в кресло перед включённым телевизором и, отхлёбывая из бутылки портвейн, ждать, когда же можно будет лечь спать, чтобы завтра повторить всё сначала.

Не хотелось жить, хотелось набить кому-нибудь морду, хотелось напиться. Побеждало последнее.

Одни и те же люди — соседи, спешащие утром с мусорными вёдрами, выгуливающие собак и детей. Работники завода в автобусе, с азартом делящиеся каждый день одними и теми же новостями. О рыбалке и дачах, о детях и любовницах, о машинах, гаражах и выпитом вчера в гаражах вине. Подчинённые, стремящиеся целый день просидеть в курилке. Постоянно лезущие куда не надо с умным видом начальники. Опять соседи. Мужики во дворе, азартно сражающиеся в домино и не видящие ничего вокруг. И наоборот — замечающие всё и вся сидящие часами на скамейках бабушки.

Одно и то же.

Даже маршрут — и тот один и тот же. Выйти на улицу, перебежать на другую сторону проспекта Ленина, пройти через старый, ставший теперь только пешеходным мост. Пройти наискосок через сквер Лермонтова, перейти Гвардейскую у нового «Детского Мира», там, где нет машин. Пройти двадцать метров вдоль магазина, перейти по диагонали проспект Революции у первой школы. Около киоска Союзпечати перейти Комсомольскую, пройти через сквер, выйти к Красных Фронтовиков. Перебежать через перекрёсток, выйти к филармонии, а там уже и рукой подать до остановки. Весь путь не более десяти минут. Вечером то же самое в обратном направлении с поправкой на магазин.

Одно и то же.

А ведь интересно, что этой дорогой он ходит уже много лет. Сначала в школу, потом, чуть удлинив путь, в институт, теперь на работу. И ничего почти не изменилось. Разве что старый мост, по которому тогда ездили машины, стал теперь пешеходным. Да исчезла видная издалека реклама сберегательной кассы на снесённой поликлинике. Теперь вместо неё новая и такая же дурацкая: обнажившийся торец дома закрыл громадный плакат, призывающий летать самолётами Аэрофлота.

Одно и тоже, одно и то же.

Как старая заезженная пластинка. Как муха, заблудившаяся между рамами окна. Летает, летает, бьётся об стёкла, сердится. Жу-жу. Жу-жу-жу…

А за стеклом — жизнь. За стеклом ночь сменяется утром, а зима весной. За стеклом светит солнце и льёт дождь. Там живут люди: ходят на работу, пьют поганое грозненское пиво, отводят детей в школу, варят черемшу, копят деньги на «Жигули». И там где-то Аня.

Она там, а он здесь — за стеклом. Как муха. Жу-жу. Жу-жу-жу.

Летает муха, бьётся об стекло.

Пока не сдохнет.

Интересно, а Аня с какой стороны стекла? Вспомнил! Какая теперь разница? А год назад разница была?

Там — у моста, под залпы салюта.

— Ты откуда здесь? — спросил Павлик.

Над институтом в небо взлетели красно-сине-жёлтые огни и слова потонули в праздничном грохоте.

Аня покрутила рукой у уха, показывая, что ничего не слышит, подождала, пока уляжется шум, и попыталась что-то сказать сама.

Воздух разорвал очередной залп, Аня с беззвучно шевелящимся ртом стала похожа на рыбку из мультфильма. Вышло забавно, и Павел поневоле усмехнулся. Аня тут же прервала беззвучную речь, несмело улыбнулась и подняла на Пашку широко раскрытые, практически чёрные глаза. «Воронка» — успел подумать Павлик.

Потом время будто бы остановилось, как и положено в чёрных дырах. За короткий миг перед глазами промелькнуло всё: вечеринка, где он впервые осмелился посмотреть ей в глаза, первый поцелуй в уже несуществующем сквере, ночные прогулки, разговоры. И пророческие слова услышанной в том же сквере песни

Словно сумерек наплыла тень,
То ли ночь, то ли день,
Так сегодня и для нас с тобой
Гаснет свет дневной.

А может, не пророческая?

Павел протянул руку, Аня тут же протянула свою, и, когда до её пальцев оставалось совсем ничего, когда уже чувствовалось давно позабытое тепло, по барабанным перепонкам ударил грохот нового, самого мощного залпа. В небо взвились сразу десятки разноцветных клякс, отразились в Аниных глазах сотнями мигающих огоньков. Павел застыл, заворожено всматриваясь в эту фантастическую картину, и вдруг вздрогнул.

Каждый огонёк был похож на миниатюрные, микроскопические весы.

— Ура! — крикнул кто-то Павлу в ухо. — Здорово, а? Ура!!

Павлик отшатнулся, схватил Аню за руку и потащил назад, разрезая плотно сомкнутую толпу, наступая на ноги, отталкивая локтями. Вслед недовольно заворчали — Пашка не отвечал. Аня растерянно молчала.

Остановился он за «Чайкой», прямо напротив «Дома Радио». Здесь было пусто, как будто они попали в другое измерение, и даже залпы салюта доносились еле-еле — как через вату. По асфальту ветерок гнал праздничный мусор.

— Ты как здесь? — спросил Павлик, стараясь не смотреть ей в глаза — Это вы с Мухой?..

— Отпусти, — перебила Аня, — больно.

— Извини, — Пашка отпустил её руку, не выдержал, поймал взгляд, и по позвоночнику побежал озноб, а сердце ударило так, что заглушило очередной залп.

— Аня, — чуть слышно выдохнул Павлик. — Анечка…

— Павлик, — мгновенно отозвалась Аня дрожащим голосом — Что, Павлик, что?

— Плохо мне, Аня. Без тебя.

— И мне… — тихо сказала Аня и коснулась его руки.

Между пальцами проскочила искра, обоих ощутимо ударило током. Павел отшатнулся.

— Тебе? Почему? Но ведь ты же сама выбрала.

— Значит, не то выбрала, — устало усмехнулась Аня, опуская руки. — Да и не выбирала я ничего.

— А кто выбирал — я?

— Павлик, не надо. Ты же сам всё понимаешь.

— Нет, — сказал Павел, как сквозь сон.

В голове, внезапно ставшей громадной, прыгали обрывки мыслей. Сталкивались друг с другом, разбивались на мелкие колючие осколки. Холодные как лёд и острые как иглы. Осколки вонзались в мозг, протыкали его насквозь.

«Зачем…. зачем я это говорю? Аня…. Как ты могла? Брось, не надо — забудь. Взять за плечи, прижать. Но ведь…»

— Не понимаю… — повторил Пашка. — Ты его любила?

— Нет.

Воздух рвануло — по тротуару весело полетели смятые бумажки и обрывки воздушных шариков. Что это — салют? Или сердце?

— Нет? — повторил Павлик, и в мозг воткнулась ещё сотня ледяных игл. — Тогда почему?

Аня молчала.

— Почему?! — почти закричал Павлик, не обращая внимания на впивающиеся осколки.

Она вздрогнула, попробовала взять его за руку — Павел стоял как каменный, будто не чувствуя — вздохнула и заговорила быстро и неразборчиво.

— Ты же сам… Я думала, уже всё, больше никогда. Что ни делаю — только хуже. Да и ты тоже….Думала, уже всё — крах. Было так пусто, так одиноко…

«Одиноко… Господи, как холодно».

— А с ним стало не одиноко?

— Не стало. Но я не выбирала, всё получилось само собой, как мираж…

— Само собой? Этого так даже у кошек не бывает.

Аня устало закрыла глаза, из-под век поползли чёрные дорожки.

— Господи! Мне иногда кажется, что весь город знает. Это он тебе сказал?

— Какая разница? — сказал Павел. — Нет.

— Павлик, — ещё раз попробовала Аня, — я испугалась. Очень испугалась, что больше никогда…никому… Что больше никто…

— Что «никто»?

— Что никто не полюбит. Никогда.

— Не полюбит, — повторил Павлик. — Ну, конечно! Опять «полюбят». Опять тебя! А сама? Или тебе это не важно?

— Сама я любила только тебя, — сказала Аня. — И люблю.

— Но как же тогда… — снова начал Пашка и осёкся. — А я тебя.

Эхо нового залпа отразилось от Дома Радио и весело понеслось вдаль. Два одиноких человека на пустынной улице этого не заметили.

— Что же ты раньше этого не говорил? — через сто лет спросила Аня.

«Разве не говорил? Что это у неё — тушь течёт? И что теперь делать?»

— Павлик, — словно прочитав его мысли, сказала она, — прости меня. Давай всё забудем?..

«Конечно! Ничего не было, ниче… Она его целовала. Забыть! Закрывала глаза, когда он целовал ей грудь? Не надо! Раздевалась сама или он? А когда они…когда… она задыхалась от счастья? Плакала? Не надо, забудь…. Почувствовала, что унеслась на небо?»

— И ты меня прости, — Пашка повернулся и, сгорбившись, пошёл прочь.

— Павлик! — тонко вскрикнула вслед Аня. — Ты куда?

— Забывать, — не останавливаясь, сказал Павел.

Сколько с тех пор прошло — год? Или полтора? Нет, вроде бы, два. Ну и что — забыл? Ни хрена! Даже наоборот — такое впечатление, что чем больше стараешься, тем хуже это выходит. Что же, врал древний царь Соломон? Проходит, мол, всё. Или времени мало прошло? Древние они такие — что для них каких-то два-три года. Им вечность подавай.

Спросить бы у него, так ведь не ответит. Или спросит: «А что, собственно, ты, Павел Тапаров, хочешь забыть? Что пытаешься залить водкой?» И ведь будет прав, зараза древняя.

«А ты не знаешь, Соломон, что я пытаюсь забыть? Аню? Или…. Зачем, вообще, ещё живу? Не знаешь? Ну, правильно — на фиг тебе такие мелочи? Пить со мной будешь, Соломон?»

— Не буду! — совершенно явственно сказал кто-то в голове. — Есть и получше средства.

Павел вздрогнул. Это ещё что такое — допился? А впрочем….Почему бы и не поговорить?

— И какие же?

— Много. Для начала, например, бханг. Не понимаешь? Ну, ганджа, мадхак, гашиш…

— А! — понимающе протянул Павлик и неизвестно кому погрозил пальцем. — Иди ты в жопу со своим «махакам»! Щас спать лягу — и всё забуду.

Не забыл. Через неделю он купил у знакомого для пробы спичечный коробок анаши. Сначала ему не понравилось: почти никакого толка. Чтобы хоть немного подействовало, пришлось запивать вином. Но постепенно втянулся и даже нашёл некоторые преимущества — по крайней мере, не надо по утрам жевать кофейные зёрна, чтоб отбить перегар.

А вообще-то, такая же ерунда — всё равно забыться не удаётся. Всё равно в каждой десятой фигурке мерещится она, и прошибает холодный озноб. Потому что не знаешь, что делать — догнать или сделать вид, что не заметил. Всё равно не забывается номер телефона, и иногда хочется отрубить руку, тянущуюся к телефонному диску. И всё равно ночью в воспаленном мозгу возникают такие картины, что даже во сне хочется выть.

Дикие, раздирающие мозг сны. Он лежит прямо в чёрной пустоте, ему хорошо, он знает, что сейчас станет ещё лучше — так, как не было ещё никогда. В чёрной пустоте возникает мягкий, вроде бы, лунный свет, и из этого света выходит к нему Аня. Такая, какой он никогда её не видел. Тонкие ключицы, неожиданно полная грудь с торчащими сосками, плоский живот с тёмным треугольником внизу. Она склоняется ниже и ниже, он уже почти ощущает её губы и грудь, и вдруг темнота сменяется ярким, красно-багровым светом. Аня отворачивается и отходит, плавно покачивая бёдрами. Там — всего лишь в двух шагах — ждёт её другой. Тоже обнажённый, но без лица. Он властно протягивает руки, она ложится рядом, целует его, а дальше… Дальше мозг разрывает дикая боль, хочется проснуться, чтоб ничего не видеть, но проснуться не получается, и приходится смотреть. Тогда он начинает кричать — всё громче и громче, пока не просыпается. Не хватает воздуха, лоб и волосы заливает липкий пот, стучит, как отбойник, сердце, и дико болит в низу живота. А самое противное, что утром на простыне обнаруживается пятно. Как в двенадцать лет. Хорошо хоть он живёт один, а то б стыда…

Да и вообще, одному лучше: не пристаёт никто. Сначала он думал, что легче будет на людях, и пропадал допоздна на работе. Без толку — ни работа, ни коллектив не отвлекали. Даже, наоборот — от их проблем и интересов возникало глухое раздражение.

Ещё бы родители отстали. Особенно мама. Из-за неё приходится убирать в квартире, делать вид, что всё прекрасно. Но, похоже, не удаётся. «Пашенька, что-то мне твоё настроение не нравится. Какой-то ты последнее время странный стал. И один всё время. Надо тебе жениться. Смотри, как у Вити всё хорошо, какая у него чудная девочка растёт. Паша, что-то я твоих друзей давно не видела. Вы не поссорились?».

Как же! Ещё чего не хватало. Хотя, может, и надо было б поссориться — чтоб не лезли, чтоб оставили в покое. Лезут и лезут. Как тараканы! И каждый, ясное дело, желает только добра. А у него они спросили? Хочет он их добра?

Русик нотациями задолбал. Никак не мог он, видите ли, представить, что его друг Тапик подтвердит извечную истину, что почти любой русский — потенциальный алкоголик. Это он специально, это он так обидеть хочет. Психолог. Не выйдет, Русик.

Но Русик хоть не так часто лезет, а вот Витька…. До чего же точная у него оказалась кликуха — Муха. Как настоящая муха и прилип — заходит чуть не каждый день. А чего заходит, хотелось бы знать? Зачем? Хоть бы раз выпить принёс. Нет! Придёт, сядет и начинает нести всякую муру. Детство вспоминает постоянно, как будто он сам не помнит. Или начинает нудно рассказывать свои новости. О том, как они со Светкой получили, наконец, садовый участок, и что будут на нём выращивать. Садовод- мичуринец! О том, что очередь на квартиру почти не движется, и он уже не знает, что делать — может, правда к Кульку перейти? Ну и конечно, все новости про Наташку: что ест, что лопочет, на кого становится похожа. И как это хорошо, и что они со Светкой о втором подумывают и хотят, чтоб это был сын. Любимая тема — тут его, если не остановить, может доболтаться хрен знает до чего. Как недавно, когда сев на своего любимого конька, вдруг заявил, что ему — Пашке — тоже надо жениться. Найти кого-нибудь и жениться. Так и сказал «кого-нибудь». Главное, мол, чтоб семья была. И дети.

— Муха, — прервал тогда Пашка его монолог, — а ты для чего женился? Для детей?

— Конечно, — совершенно уверенно заявил Муха. — А иначе зачем? Тогда и так можно.

— Тогда тебе надо было со Светки справку заранее брать. Ну что уставился? Справку, что здорова и может рожать детей. А то вдруг оказалось бы, что…. Что б тогда делал, Муха, развёлся бы?

— Наверное… — чуть замешкался Витька и тут же нашёлся: — Такого не могло быть, я бы заранее почувствовал.

Вот так — «почувствовал» бы он. И хрен его знает, что ответить? Обозвать муравьём? Бесполезно. Или позавидовать? А вот выпить Муха никогда не принесёт…

Кулёк заходит гораздо реже, можно сказать, очень редко. И то это крайне удивляет и Русика, и Муху. Вслух они, конечно, ничего не говорят, но видно. Похоже, им это кажется диким, наверное, понятнее было, если б он, например, сломал Вальке челюсть. Или нос. А зачем? В чём Кулёк виноват? Странно, какие же они все разные. Или это только он такой урод, а они нормальные?

Хотя, если совсем честно, с Кульком у них теперь отношения не такие уж. Так что редкие его появления это, наверное, плюс. Зато, он единственный, кто никогда не придёт с пустыми руками. Обязательно что-нибудь принесёт. И не какую-нибудь там водку, а исключительно «Вайнах», «Эрзи» или, вообще, «Илли».[12] Марку держит.

Кстати, в определённом смысле с Валькой легче всех. Они с ним просто сидят и пьют. Выясняют, «кто больше весит», как заявил когда-то сдуру Пашка. Валька и тогда ничего не сказал, только усмехнулся. Нет, с ним проще — он единственный, кто не пытается учить жизни.

Не пытался до прошлой недели.

Что они тогда пили? Вроде бы, «Вайнах». После второго бокала Кулёк демонстративно понюхал воздух и спросил:

— Косяки у кого берёшь, у Артурчика? Дерет, небось?

— Да не очень, — автоматически ответил Павлик и только тогда сообразил. — А как ты узнал?

— Тоже мне, секрет. Да не вскидывайся ты, я ведь понимаю, что это всего лишь анаша. Конечно, твоё дело, не кипятись.

Ну, спасибо — разрешил.

— Ты только следующий шаг не делай, Тапик. Не делай, как бы ни хотелось! Даже…

Это ещё что такое? И Кулёк туда же?

— Что смотришь — наливай, давай! — мгновенно почувствовал перемену Валентин, медленно выцедил из бокала тёмно-золотистую жидкость и внезапно спросил: — И долго ты ещё собираешься так?

— Как? — Пашка осушил бокал одним глотком. — Так?

— Она ведь тебя ждёт, — сказал Кулёк, и Пашка чуть не выронил сигарету. — Пожар не устрой! Только знаешь, Тапа, долго это продолжаться не может, и так уже…. Четыре года, да?

Сначала Павлик хотел послать его подальше, потом решил промолчать, потом спросил:

— Ты откуда знаешь?

— От верблюда! Понимаешь, Тапик, я немножко лучше тебя знаю женщин.

Вот гад, ещё слово «немножко» специально выделяет! Хотя, так оно и есть.

— И знаю, что долго ни одна женщина ждать не станет. Замуж-то все хотят — природа. А за мираж замуж не выйти. Ты наливай, наливай. Так что, Тапа, осталось у тебя не так уж много времени, поверь — бутылок на двести.

— Почему на двести? — повёлся Пашка, понял и разозлился. — Твоё какое дело?

— Никакого, — легко согласился Кулёк. — Просто потом жалеть будешь всю жизнь, а у меня коньяка на столько не хватит.

— Смешно, — сказал Пашка, не улыбаясь. — Значит, природа? А сам не хочешь моментом воспользоваться, раз так? Насчёт «замуж»?

— Я предлагал… — спокойно сказал Валька и замолчал, разглядывая остатки коньяка.

— И что? — не выдержал Павлик.

— Через плечо! Не придуривайся, Тапик!

— Отказала?

Валька молчал, продолжая разглядывать коньяк.

— А ты ещё раз, ты же настойчивый! Потом ещё и ещё. Как ты там говорил: «Нет, таких «Гималаев», которые не мог бы взять мужчина». Или ты и тем, что удалось, доволен? Так сказать, задача минимум. Что-то не похоже на тебя! А почему отказала, Кулёк? Старался плохо? Не впечатлил?

— Выходит, есть и такие… — невпопад ответил Валька, схватил бутылку и отхлебнул прямо из горла. — Ну, ударь меня! Может, легче станет! Ударь! Не хочешь? Ну и дурак! Думаешь, один ты у нас такой гордый? Не нужен ей я, Тапик, и никогда не был нужен. Это ты, дурак, во всем виноват, это ты всё сделал, своими руками — как ты этого не понимаешь? Вот теперь сам и чини — больше некому. И вообще я, скоро женюсь.

— Ты? — глупо спросил Павел. — Нажрался что ли? На ком?

— Тебе какое дело?! — усмехнулся Валька, язык у него уже здорово заплетался, лоб вспотел — На карьере! Чини, Тапа, чини, пока не поздно! И бросай ты это дело! Артур, гадина, я ж его просил…. Чини!

Павел тоже «поплыл». Валькино лицо всё время норовило раздвоиться, приходилось прищуриваться.

— Я недавно на работе на колонну залез. Тридцать метров. Смотришь: внизу всё маленькое такое, и только ограждение…

— Правильно! — подхватил Кулёк. — Я тебе дубовый гроб с ручками достану, внутрь положим боксёрские перчатки и кисточку. Как символы несбывшихся надежд. Все будут рыдать и тебя жалеть. Муха речь толкнёт.

— Пошёл в жопу!

— Только следом за вами. Коньяка больше нет?

— Сам всё выжрал, — Пашка сходил на кухню, принёс початую бутылку водки. В глазах плыло. — Каких несбывшихся надежд? В смысле, чемпионом не стал и путного не написал ничего? А Соломон другое говорит.

— Какой Соломон?

— Ну этот — древний. Царь, который. Он иногда со мной из зеркала болтает. Говорит, ничего просто так не происходит и всё имеет свою цель. Давай!

— Фу, дрянь какая! — Валька поморщился и запил водой. — Ну, и какая же цель?

— Говорит, великая. Чего ржёшь? Ничего больше не скажу!

— Да, ладно тебе… ик, — примирительно икнул Валька. — Ну, пожалуйста! Тапа!

— Что-то там про двери и миражи. Пурга, в общем! И знаешь, почему-то при этом в воздухе вонючкой пахнет.

— Что? — выкатил глаза Кулёк, невнятно пробормотал «не показалось», и решительно объявил: — Я тоже хочу с Соломоном поговорить!

— Тебе зачем?

— Надо!

— А Мухе не надо.

— Мухе ничего не надо, — усмехнулся Валька, икнул и налил ещё. — Он в «равновесии».

— А ты нет?

— Тапик, отвали! Будешь с Соло… ик…с Соломоном знакомить?

— Буду! — решился Пашка. — Только надо ещё выпить.

Да, здорово они тогда напились. Что было дальше, Пашка помнил смутно. Вроде бы, пытались вызвать из зеркала царя Соломона. А дальше полный провал. Но и того, что было сказано, достаточно — это же надо такого понаговорить! И такого позволить сказать! Нет, забыть!

Через день Пашка почувствовал странный зуд. Где гнездился зуд, понять было невозможно — то ли в голове, то ли где ещё глубже. В душе? Он не мог ничего — ни есть, ни спать. И так же ничего не помогало — ни водка, ни анаша. Впервые за долгое время хотелось что-то делать. Хотелось дико — до умопомрачения, до головной боли. И мерещился резкий запах цветущего айланта — «вонючки».

Он промучился до поздней ночи: то ложился спать, то вскакивал в поту и бежал под холодный душ. Выкурил пачку сигарет, допил всё, что было в доме.

В три часа ночи он вскочил очередной раз с мокрой простыни, выпил две таблетки аспирина, потом долго стоял под душем, пустив такой напор, что кололо кожу. Не вытираясь, прошёл в комнату, оставляя на паркете мокрые следы, и принялся за поиски. Что ищет, он не знал и вряд ли вообще осознавал что делает. Однако, искал долго и упорно, перевернув всё в квартире вверх дном. Наконец, залез на стул, открыл дверцу антресолей и стал сбрасывать оттуда всё подряд. Первыми на пол упали боксерские перчатки. Павлик проводил их взглядом и снова вернулся к антресолям. Дальше на пол полетели старые подшивки «Техники Молодёжи», недоделанный в шестом классе телескоп, коньки, расчёты канатной дороги.

Последними на пол грохнулись несколько туго скатанных и страшно запылённых рулонов с рисунками. Только тогда он слез со стула. Вытащил из рулона первый попавшийся лист, не глядя, смахнул пыль. Повернул рисунок чистой стороной и застыл. По телу медленно пошла тугая волна. Словно распрямлялась сжатая каким-то невероятным усилием пружина. Волна ускорялась и ускорялась, требовательно рвалась наружу, грозя напрочь срезать и так донельзя утончённые нити. Нити, на которых всё ещё держалась его душа.

Почти бегом Павлик бросился в другую комнату, рывком выдвинул ящик письменного стола, нашёл завалявшийся там карандаш. Грифель оказался обломан, и он, рыча от нетерпения, помчался в кухню за ножом. Руки тряслись, два раза нож срывался, оставляя на пальцах порезы — Пашка ничего не замечал.

Тело уже существовало совершенно отдельно, не поддаваясь никакому контролю. Да он и не хотел контролировать: каким-то шестым чувством он понял, что нельзя сдерживаться, и он не сдерживался. Схватил лист, сел на пол и опустил карандаш на бумагу. Руку тоже не надо было управлять; рука, ставшая внезапно твёрдой и уверенной, сама знала что хочет.

По пожелтевшему листу ватмана пробежала первая немного робкая черта, потом вторая — уже гораздо более уверенная, а потом…. Потом рука забегала как заводная. На листе стали проявляться зыбкие контуры, заблестела бликами вода, взметнулись ввысь кроны деревьев.

До утра он оторвался от работы только один раз, чтоб сбегать напиться воды. Тело горело, и как будто бы даже светилось, волосы потрескивали, как при грозе, в ушах звучала диковинная музыка. Из зеркала прихожей, вместо отражения, глянул на него царь Соломон в венке из листьев айланта — Павлик нисколько не удивился. Подмигнул пытающемуся что-то сказать мудрецу, бегом вернулся в комнату, сел на пол и снова схватил карандаш.

В зеркале прошелестел ветер, Соломон удовлетворённо ухмыльнулся и растаял. В тот же момент исчез и запах айланта.

Когда в окно заглянул рассвет, Павлик так и сидел среди разбросанных вещей. Карандаш порхал над бумагой, а в голове, словно набат, звучали странные, никогда не слышанные слова.

Я свободен! С диким ветром наравне.
Я свободен! Наяву, а не во сне.

Павел Андреевич Тапаров вытащил спрятанный холст и поставил его на мольберт. Прошёл к окну, раздвинул плотные шторы, впуская в комнату солнечный свет, и только тогда взглянул на рисунок.

Он смотрел и смотрел, не замечая ничего вокруг. Не ощущая, как бежит время, не слыша звуков. Не заметил, как хлопнула входная дверь, как прошелестели по коридору лёгкие шаги. Очнулся только, когда Анна схватила его за руку.

— Что это? — прошептала она, широко распахнув глаза. — Боже!

Глава 12

Серебристый красавец Falcon пробил облачный слой и засверкал в лучах восходящего солнца, как рождественская игрушка. В иллюминаторы по-хозяйски уверенно хлынул поток красновато-жёлтого света.

Пассажиры бизнес-джета этого не заметили. Все они спали, уютно устроившись, кто в комфортабельных сидениях, а кто и просто на диване. Да и как заметить: позади четыре часа полёта, самолёт летит ровно, да и море принятого «на грудь» на конференции, после конференции, в VIP-зале и в салоне тоже со счетов не скинешь. Впрочем, один пассажир всё-таки заметил.

Валентин Кулеев приоткрыл глаза: весёлый солнечный луч из противоположного иллюминатора простреливал весь салон и бил прямо в лицо. Вице-президент поморщился: «Позвать, чтоб опустили светофильтр? Встать самому?» Ничего этого не хотелось, хотелось закрыть глаза и опять провалиться в забытьё.

Кулеев закрыл глаза и попытался заснуть. Сначала показалось, что получается, он даже начал видеть какие-то смутные картинки, но сон только поманил. Через несколько минут стало ясно, что уснуть не удастся, и, как всегда в таких случаях, стало раздражать абсолютно всё. Даже то, что ещё недавно привычно не замечалось. Еле слышный сквозь убаюкивающий шум турбин храп VIP-пассажиров. Отчётливый запах перегара, ещё более противный в сочетании с ароматом дорогого одеколона. Еле заметно подрагивающий салон самолёта, непонятно куда запропастившийся обслуживающий персонал, наглое солнце. А более всего — собственное отвратительное настроение и появившиеся в последнее время странное ощущение неудовлетворённости. Как будто что-то не сделано, что-то очень-очень важное. Или сделано, но совсем не так, и теперь не переделать — поздно. Или…

Господи, да сколько можно, откуда это?

Прошло уже больше месяца, а Валя никак не мог успокоиться. Он даже отложил на время вариант многоступенчатого обмена, в результате которого он становился владельцем двухкомнатной квартиры на проспекте Победы. Отложил обмен, который он готовил почти два года. С ума сойти — самому трудно поверить!

Да, пробил его Тапик, чёрт его подери! Пробил, как делал это много раз в детстве. Когда придумал искать клад по-над Сунжей, где сотни лет назад стены крепости стерегли «брод Тамерлана». Когда надумал отыскать старинный подземный ход, который, по слухам, начинался от двора Госбанка на Комсомольской и тянулся то ли до вокзала, то ли до Казачьей церкви, стоящей когда-то на месте третьей школы. Когда попробовали пролезть под Августовской по ливневой канализации, когда сооружали канатную переправу через Сунжу. Или когда запульнули в райотдел милиции на Терешковой сооружённую Пашкой диковинную дымовушку, и та залила всё помещение клубами фиолетового дыма. Дым был страшно едким и тяжёлым, струился по полу и совсем не желал исчезать — райотдел проветривали больше суток.

И практически всегда сценарий был один и тот же. Тапик с безумными от возбуждения глазами вываливал на них очередную фантастическую идею, обязательно начинающуюся словами «тут такая штука…», и первым на неё откликался Валька. Даже когда понимал, что это откровенная муть. Откликался и загорался сам, чувствуя, как по хребту ползёт восторженный холодок. А дальше инициатива постепенно переходила к нему. Он помогал обрабатывать Муху и Русика, продавливая их своим напором, он составлял планы, он доставал необходимое, он….Да, дальше лидером становился он, но в самом начале каждой цепочки всё равно стоял Пашка. Бикфордов шнур поджигал он.

«Какой же шнур ты поджёг сейчас, Тапик? Как ты смог, ведь нам давным-давно не по десять лет?»

Когда в конце мая Пашка впервые за столько лет позвонил ему на работу и пригласил в субботу к себе, Валя сразу что-то почуял. Говорил Пашка странно, ничего не объяснял, и приглашение больше походило на приказ явиться на сходку заговорщиков. Но главное было даже не в этом — главным был его голос. Тапик говорил тем самым тоном, от которого когда-то Валька вспыхивал как порох, заражаясь от друга очередной бациллой безумства.

У него аж встали дыбом волосы на руках, и он еле дотянул до конца работы: ждать до субботы Валентин не собирался. В начале седьмого Валя поднялся по знакомой до мелочей лестнице и позвонил в обитую чёрным дерматином дверь. «Ничего, Тапа, обойдёшься — детство давно прошло, и я не собираюсь идти у тебя на поводу. Придётся тебе раскрыть свой секрет сегодня».

Ничего, однако, не вышло: Павлик не открыл ни то что секрет, а даже и дверь. Причём, он явно был дома: Валя это чувствовал. Он даже слышал сопение и осторожные шаги. Дверь, однако, не открывалась. Вот же зараза!

Валентин разозлился, пнул дверь ногой и поднялся к Виктору. Тот только пришёл с работы и ел макароны. Поговорить, понятное дело, не удалось. На кухне сразу собралось всё семейство, забросали вопросами. Да ещё Наташка прибежала, тянула отца за рукав и громким шёпотом спрашивала: «Папа, почему дядька мне ничего не принёс? А когда он уйдёт?» Все шумно восторгались, Виктор отвлекался от еды, а Валентин улыбался вместе со всеми и изнывал от нетерпения.

Оказывается, изнывал зря. Ничего особенного Муха добавить не смог. Правда, Тапик пригласил в субботу и его. Обидно, что произошло это буквально полчаса назад, тот как раз возвращался с работы и Тапа перехватил его прямо в подъезде. Ага, значит, он точно дома. Вот же зараза!

Больше Муха ничего не знал. Ну, видел он Пашку за это время пару раз. Да нет, вроде трезвый, но глаза воспалённые и какие-то безумные что ли. В квартиру не пускал, отговариваясь такими дурацкими причинами, что даже хотелось обидеться. Вот, пожалуй, и всё. А, нет — он ещё на работе вторую неделю не появляется. Говорят, на больничном. Вот, теперь точно всё. А что Кулёк беспокоится? Через два дня всё станет известно.

Валентин не отвечал — думал. Муха, конечно, в своём репертуаре — ничего его особенно не интересует, кроме своего мирка, ограниченного семьёй. Да, изменился он после женитьбы, здорово изменился. Особенно после рождения дочки. Сейчас уже и не представить его отчаянно кричащего с застывшей в глазах тоской: «А если я не знаю, что хочу? Не знаю и всё! Что мне делать?» Нет уже в глазах тоски, нашёл себя Муха.

Как же ему объяснить? Как объяснить, что стоило услышать в телефонной трубке, казалось бы, давно подзабытые интонации, и тут же исчезло всё. Забылось, что он заместитель начальника цеха, который скоро этот же цех и возглавит. Вылетело из головы, что осенью у него свадьба, которая резко ускорит его карьеру. Забылось всё, зато снова бежит по спине восторженный холодок, и совершенно иррационально, как в далёком детстве, хочется верить, что уж на этот раз Тапик придумал что-нибудь такое, что… Что-нибудь такое. Такое! А спроси «какое», спроси, что он ждёт, что ему не хватает, так ведь и не ответить, пожалуй. Даже самому себе не ответить, не то, что Мухе.

— Да, действительно, — сказал Валентин, стараясь казаться спокойным и расслабленным, — через два дня узнаем. Пойду я домой. Пока, Муха!

Домой он пошёл не сразу. Сначала не поленился сделать крюк и зайти в старый двор на Партизанской, к Руслану. Оказалось, что Русик ничего не знает, и его Пашка не приглашал. Ну что ж, это тоже вполне в духе Тапика. Вальке он позвонил, потому что тот сам записал ему свой номер прямо на стене, Муху — потому что для этого надо было всего лишь подняться на один этаж. У Русика телефона не было, а идти к нему хоть и недалеко, но ведь об этом же надо вспомнить. Пашка, понятное дело, не вспомнил.

Напоследок Валька позвонил ему из таксофона. Тапик, зараза, сначала полчаса не брал трубку, а когда взял, сказал лишь: «В субботу, Кулёк, в субботу, подожди. Некогда мне».

«Некогда». Скотина!

Два дня Валя выдержал. Выдержал, хотя испытывал то же состояние, как и много лет назад, когда Пашка, уставившись на него готовыми вылезти из орбит глазами, сказал: «Тут такая штука….Надо канатную переправу через Сунжу заделать. С нашего берега на тот. Представляешь, Кулёк! А что, верёвки найти можно…» Несколько слов, безумный, не от мира сего взгляд, и полная уверенность, что всё возможно. Уверенность, заражающая, как бацилла чумы. А может, он просто сам хотел заразиться? Может быть…. В любом случае спусковой крючок был спущен, и недели две после этого он жил, как в лихорадке. Чертил вместе с Тапиком и Русланом чертежи, считал, злясь, что не может разобраться в формулах. Прикидывал, где достать канаты, кто может сделать стойки, как договориться с пацанами с левого берега, кому что пообещать, на кого надавить. Не мог заснуть, забывал есть.

Не вышло ничего с переправой. Не получилось. Но как же здорово было тогда! Стоит вспомнить и…

Выдержал Валентин Кулеев, которого уже давно почти никто не называл Кульком. И даже специально пришёл не в семь, как договаривались, а на пятнадцать минут позже. На целых пятнадцать минут.

Кому и что он хотел таким образом доказать, так и осталось неизвестным: Павел, во всяком случае, этого не заметил вообще. Дверь открыл далеко не сразу, посмотрел странным взглядом куда-то мимо и рассеянно сказал:

— А, это ты? Ладно, проходи.

Вот так — «ладно»! Как будто бы не он назначал встречу, несколько раз настойчиво повторяя в трубку: «Ровно в семь, в субботу. Не забудь, Кулёк, ровно в семь!» Вот же скотина!

— Муха уже пришёл? — спросил Валентин, раздумывая разуваться ему или нет: полы квартиры оптимизма не внушали.

В углу прихожей валялись старые журналы, коньки, ещё что-то. На зеркале несколькими уверенными мазками был нарисован мужик в длинной хламиде и с короной на голове.

— Муха?.. — словно пытаясь припомнить, кто это, переспросил Пашка. — Да… то есть, нет. Да ты не разувайся. Муха, наверное, не придёт. Картошку поехал собирать… или сажать.

Валя выпрямился, быстро окинул Пашку цепким взглядом: картина ещё та! Мятая, будто её долго жевали, рубашка в подозрительных разноцветных пятнах. Какие-то старые, чуть менее испачканные штаны. Волосы всклокочены, будто он только что встал, на физиономии недельная щетина. Но самое главное — глаза. Воспалённые, с опухшими веками, глаза у Пашки буквально горели огнём. Как два сумасшедших колодца, как воронки, тянущие в безумный, существующий только в детских снах мир.

— Тапа, — невольно переходя на шепот, спросил Валька, — что там у тебя?

— А? — так же рассеянно переспросил Павлик. — Да, понимаешь, тут такая штука….

И открыл дверь в зал.

В комнате царил бардак. Разбросанные вещи, тарелки с остатками еды и окурками в самых неожиданных местах, листы бумаги с какими-то каракулями, тюбики краски, поломанные карандаши, пыль.

Ничего этого Валя не заметил. Ничего этого он и не смог бы заметить. Стоило ему ступить на порог комнаты, он забыл обо всём.

Потому что отовсюду на него смотрели миры. Со стен, со шкафа, с подоконника, со стола, даже с дивана — отовсюду. Миры манили, миры будоражили, заставляли вставать дыбом волосы и учащённо биться сердце. Они притягивали взгляд властно и уверенно, словно от них исходило мощнейшее энергетическое поле, попав в которое уже не вырваться никому. Никому и никогда.

Повесил свой сюртук на спинку стула музыкант.
Расправил нервною рукой на шее черный бант.
Подойди скорей поближе, чтобы лучше слышать,
Если ты еще не слишком пьян…[13]

Валентин и не пытался вырваться. Секунды шли за секундами, складывались в минуты — он этого не замечал. А может, уже прошли часы? Какая разница — в воронках чёрных дыр не бывает времени.

Что это картины, он осознал не сразу. Листы ватмана, картон, холст. Карандаш, акварель, масло, кое-где, вроде бы, гуашь, тушь и ещё что-то совсем незнакомое. Странная, порой совершенно необычная техника, чудные ракурсы, перспектива, от которой кружилось в голове, и хотелось ухватиться за что-нибудь прочное.

Но главное было не это: картины буквально излучали эмоции. Пронзали, вроде бы, огрубевшую с годами кожу и впивались в сердце, в мозг, в душу. Картины разговаривали, шептали, кричали. Они рыдали, они пели, они молили. Они бесстыдно и бесцеремонно выставляли напоказ самое сокровенное и так же бесцеремонно заставляли смотреть на это, не позволяя ни отвести взгляд, ни закрыть душу от незваного вторжения.

О несчастных и счастливых, о добре и зле,
О лютой ненависти и святой любви
Что творится, что творилось на твоей земле,
Всё в этой музыке, ты только улови

Какие же это картины? Это миры, это струны, это каналы, по которым душа говорит с душой. Без слов, которые могут соврать, нараспашку, нерв к нерву, синапс к синапсу. Эмпатия. Колдовство. Безумство.

— Тапа… Паша…. Это ты?.. Как?

— Да вот, я и сам… — вразумительно объяснил Павлик и шумно почесал в затылке. — Как?

— Тапа, знаешь, что ты сделал? Переправу. И она работает!

— Какую переправу? — не понял Павел. — Чё это ты, Кулёк?

— Ладно, — улыбнулся Валя и махнул рукой, — не бери в голову.

Сделал шаг в комнату, споткнулся о валяющуюся у порога боксёрскую перчатку и чуть не растянулся на полу.

— Это должны увидеть все. Хочешь? — спросил он, с трудом оторвав взгляд от картин. Павлик кивнул. — Увидят! Я тебе обещаю! Она работает, Тапа, ещё как работает!

Самолёт чуть заметно тряхнуло, и Кулеев приоткрыл глаза. Вокруг все по-прежнему спали, но светофильтры на иллюминаторах были опущены: обслуживающий персонал дорожил своей работой.

Впрочем, он тогда тоже хорошо поработал. Да что там «хорошо» — отлично. До сих пор вспомнить приятно, через столько лет. Кстати, а какой это был год? Брежнев, вроде бы, ещё не помер. Или уже?.. Точно — это как раз был 82-й, только лето.

Жаркое тогда выдалось лето. И не только в прямом смысле. Капитальный ремонт, обмен, который тоже никак нельзя было упускать, да ещё маячившая на горизонте свадьба. Короче, навалилось.

И, тем не менее, он выполнил обещание. Чего это ему стоило не знает, никто, даже Тапик. Никто даже и не поинтересовался. Ерунда — главное, что он сломил-таки сопротивление всех этих администраторов от живописи. Одних заинтересовал, хотя поначалу казалось, что их не волнует ничего, кроме себя, других элементарно подкупил. Остальных пришлось просто проломить. Ничего — дело того стоило. На этот раз «переправа» должна была заработать.

Через полтора месяца в пустующей по случаю лета художественной школе состоялась выставка. Пашкина персональная выставка. Заработала «переправа».

А ведь, пожалуй, это лучшее, что он сделал в жизни. Лучшее? Странные мысли для человека, достигшего практически всего, что было запланировано. Подслушал бы кто-нибудь, не поверил. «Кокетничает господин вице-президент», — сказали бы. — Не может быть таких мыслей у локомотива, идущего всю жизнь точно по расписанию». Ну, не может, и не может. Хотя, что вы знаете про «расписание»? Разве поверите, что когда-то «станция назначения» казалась совсем другой? Вот в последнее время всё чаще и чаще кажется, что «локомотив» или пронёсся мимо какой-то очень нужной станции, или вообще свернул не туда. Где, когда? Чёрт его знает! Во всяком случае, к выставке это не имеет никакого отношения. Тогда как раз всё удалось прекрасно. И дело даже не в выставке.

Валентин мечтательно улыбнулся и закрыл глаза. Если бы кто из пассажиров увидел на лице вице-президента такую улыбку, он бы очень удивился. Но никто ничего не увидел: в шикарном салоне бизнес-джета все спали.

Валентин Кулеев прекрасно знал, когда можно снять маску.

Глава 13

Темно-серый «БМВ» начальника производства миновал проходную и мягко зашуршал шинами по центральной дороге.

Прямая, сверкающая идеальной чистотой дорога пронзала завод, словно взлётная полоса, качеству асфальта мог бы позавидовать и центр города. С обеих сторон зеленели аккуратно подстриженные газоны, шелестели недавно посаженные деревья. Здания вдоль дороги сверкали новой отделкой, и даже градирни были покрыты новым сайдингом.

Михеев прекрасно знал, каким образом поддерживается это великолепие: в нескольких кварталах от центральной магистрали картина была, мягко говоря, несколько иной.

«Блеск и нищета нефтяной иглы», — подумал Виктор Андреевич и улыбнулся: сравнение показалось забавным.

«БМВ» миновал ярко-выкрашенную эстакаду с очередным плакатом, громадными буквами сообщающим всем, что компания — это единая семья; из-под колёс вынырнула стайка мелких птичек. Птиц последнее время стало заметно больше — кто там что трендит про ухудшающуюся экологию? Ещё больше, чем птиц, стало плакатов: ничего — это тоже нужная вещь.

Виктор миновал АВТ, мельком глянул направо и затормозил: метрах в тридцати боролась с сухой травой группа рабочих. Все в одинаковых оранжевых касках и спецовках с логотипом компании. Издалека спецовки казались новенькими, а рабочие удивительно одинаковыми. Первое было обманом, а второе сущей правдой: заброшенный участок расчищала группа нанятых недавно таджиков. А может, и узбеков — точно Михеев не знал и знать не хотел.

Решились всё-таки! Ну конечно — им же платить можно раз в пять меньше, чем своим. Сволочи, вот же сволочи!

Таджики трудились споро, как муравьи: кучи сухой травы вырастали на глазах. Тьфу! Михеев стиснул зубы и рванул машину с места: недовольно взвыли дорогие покрышки.

Неужели деньги застилают всё? Неужели непонятно, что это начало конца? Если уж на нефтеперерабатывающем заводе гастарбайтеры… Слепцы, не знающие, что творят! Они же всё заполонят! А может, знают? Сволочи!

Господи, как же прорвать это равнодушие к собственной стране, к народу? Как проткнуть задубевшую от лёгких денег и бесконечных экспериментов шкуру, как достучаться до души? Ведь не может же быть, чтоб не было души? Не может — до неё надо только достучаться.

Как?

Разговоры и доказательства бессмысленны. Надо обращаться не к разуму, надо рваться напрямую к душе. Нужны не доказательства, их и так все знают. Нужны эмоции, способные пробить слой уныния и неверия, нужны искры, чтоб осветить душу. Прогнать мрак, ошеломить, зажечь.

Как?..

В одном зале художественной школы продолжался ремонт, стены двух других были плотно завешены картинами. В воздухе стоял запах свежей побелки, через громадные окна пробивался дневной шум Августовской и проспекта Орджоникидзе. Прорвавшись внутрь помещения, звуки мгновенно замирали, будто понимая, что сегодня им здесь не место.

Сегодня в детской художественной школе царила тишина.

Посетители входили в помещение шумно и уверенно, шаркали подошвами, стучали каблучками, громко здоровались, шутили. Скоро шутки замирали, шаги становились бесшумными, необъяснимым образом исчезал кавалерийский цокот каблучков. Оставалось только дыхание. Удивлённое, озадаченное, ошеломлённое. Разное. Любое, кроме равнодушного.

Виктор опоздал больше, чем на полчаса. Сначала битый час простоял за сардельками. Медленно продвигающаяся очередь сатанела, превращалась в ничего не чувствующую толпу и чуть не растерзала попробовавшего воспользоваться удостоверением ветерана старика. Витька пропустил пожилого мужчину перед собой и чуть было об этом не пожалел: женщины тут же переключились на него, обвинив в тайном сговоре с целью лишить их законно причитающихся сарделек. Потом он, видимо, от волнения, забыл, где находится художественная школа, и обошёл в поисках весь громадный двор «Пятого жилстроительства», задуманного когда-то как одна большая коммуна. Интересно, сардельки у них как предполагалось распределять — по потребности или по блату?

В школе уже собралось немало народу, и народ этот был весьма своеобразный — Виктор таких в городе встречал мало. Среди мужчин было слишком много бородатых со странным, как будто бы рассеянным взглядом, а среди женщин…. Среди них просто слишком много было красивых.

Тапа и Кулёк стояли у дальней стены. Пашка казался немного не в себе и явно пытался скрыть растерянность за напускной безучастностью и вызовом. Кулёк, напротив, был собран и деловит. Что-то шептал Пашке, улыбался посетителям и выглядел очень довольным.

Виктор помахал им рукой, хотел сразу подойти поближе, но глянул на первую же картину и замер. Исчез, пахнувший побелкой зал, исчезли мужики в модных рубашках, пропали дерзко-красивые женщины. Картина, словно живая, поймала его взгляд, притянула и отрезала всё остальное.

Да, бог мой, какая картина? Не было никакой картины! Как будто бы вдруг исчезла стена, или взметнуло занавес, а там…. Там ласково светило солнце, и дул лёгкий ветерок. Ветерок пах как обычно — пылью, нефтью и зеленью. Это не напрягало. Наоборот, сразу возникала уверенность, что этот знакомый с детства, родной ветерок не обманет, за ним стоит пойти. А ветерок звал. Звал легко и просто, играючи, полностью уверенный в своей правоте. Он ворвался в город с юго-запада, чуть задержался в Черноречье, пролетел над нефтезаводами и Окружной и через густо заросшие берега Сунжи ворвался в центр. Город на картине выглядел странно, и дело было даже не в совершенно необычной перспективе, отчего все казалось вздыбившимся, словно в беспокойном сне. Город казался одновременно по-детски весёлым и беззаботным, и напрягшимся, будто бы чувствующим маячившую впереди беду. Беду, от которой не спрятаться, которую не отвратить. Разве что пойти за ветром.

В центре картины по раскаленному асфальту шли люди. Им было весело и любопытно, они переговаривалась, улыбались и смеялись. Они шли туда, куда звал ветерок, доверившись ему, как можно довериться только в детстве. Ветерок ласково перебирал им волосы, кружил в воздухе кленовые «вертолётики» и звал вперёд. А там, почти невидимый за пеленой километров и веков, смутным призраком маячил другой город. Тот, что мерещился в детстве. Тот, жизнь в котором полна надежд, где нет места лжи и предательству, и где ночью маняще светят звёзды. Люди шли туда длинной вереницей, некоторые оглядывались и звали кого-то с собой. Того, кто остался за пределами картины, кто потерялся, кто не мог найти пути. Впрочем, оглядывались всего двое, и особой озабоченности на их лицах не наблюдалось: путь вперёд влек их сильнее. Озабоченным выглядел только один человек. Девушка. Она застыла в нерешительности, словно её разрывало на части. Идти со всеми? А как же без него? Ждать? Сколько? В глазах было столько тоски, что вставали дыбом волосы. В глазах было столько надежды, что хотелось петь. Ветерок игриво взметнул лёгкое платье, но девушка этого не замечала. Она смотрела прямо на зрителей, но поймать её взгляд было невозможно. Она искала не их.

Искала синими Аниными глазами.

Виктор вздрогнул. Пойманной в силки птицей забилось сердце.

Подойди скорей поближе, чтобы лучше слышать,
Если ты еще не слишком пьян

Боже, как это он? Ведь это Тапик, которого он знал как облупленного. Тапа, который уже давно не подпускает к себе никого ближе, чем на километр. Как он осмелился вывернуть свою душу наизнанку? Как сумел вывернуть наизнанку душу зрителя? Как он, вообще, смог нарисовать такое? Нет, не нарисовать — сотворить! Как?

Виктор попробовал оторваться от холста, растерянно переступил на вдруг онемевших ногах. Картина не отпускала. Не смотреть на неё было невозможно, но и смотреть долго тоже не хватало сил. Картина медленно, но неотвратимо начинала втягивать в себя, присоединять к происходящему. От неё исходила дикая тоска и безысходность и такая же дикая всепоглощающая надежда. Душа проваливалась туда и её начинало рвать на части.

Вокруг тебя шумят дела, бегут твои года.
Зачем явился ты на свет, ты помнил не всегда…

Перехватило горло.

Виктор закрыл глаза, но это не помогло. Картина начала наплывать на него из темноты, впечатываясь прямо в сетчатку. Он внезапно узнал тех двоих, которые огладывались, понял, что один из них держит за руку маленькую девочку, почувствовал её тёплую ладошку и автоматически сжал руку. Надо идти, дочка, посмотри, какой прекрасный город нас ждёт. Надо идти, смотри — все идут. Разве все? Один ведь отстал, потерялся. Он ведь не безразличен тебе, рядом с ним прошла почти вся жизнь. Может, подождать, поискать, помочь? Но тогда он тоже отстанет, а он не один — в его руке детская ладошка, и в воздухе нехорошее предчувствие. Нет, нельзя. По сердцу полоснуло тоской, на лбу выступил пот, и зашевелились волосы под пахнувшим пылью ветерком. Но как же…

Звуки скрипки все живое, спящее в тебе разбудят,
Если ты еще не слишком пьян…

— Что, затянуло? — раздалось сзади.

Виктор вздрогнул, открыл глаза, вынырнул из картины и недоумённо оглянулся по сторонам.

— Затянуло, говорю? — повторил ему в ухо Валентин. — У меня точно так же было. Ты предупредил?

— А? — спросил Виктор, в глазах ещё плыло. — Кулёк, как это, разве так…

Валька смотрел на него понимающим взглядом, ждал.

— Разве бывает так? Может, это не….Ну, рисовал когда-то, так ведь ничего особенного, а тут. Может, это не он? Слушай, а ты понял, кто там, понял, куда мы идём? А уходим почему? Там что-то нехорошее, я только не понимаю, что. А город ты узнал? Знаешь, мне иногда самому кажется, что здесь уже ничего хорошего… Кулёк, откуда он узнал, он же только водку…

— Стоп! — тряхнул его за плечо Валентин. — Ты договорился? С ней?

Виктор машинально оглянулся к холсту, обжёгся об синий взгляд и поспешно отвернулся.

— Да-да, договорился. Ждёт.

— Тогда иди, — сказал Валька и посмотрел на часы. — Пора.

— Как пора? Я же ещё не посмотрел ничего!

— Опаздывать не фига было! — отрубил Кулёк. — Успеешь ещё.

Виктор посмотрел на пакет с сардельками: да, Валька прав, не надо было опаздывать. Пора. Но это же ненадолго — соседний подъезд, третий этаж. Пять минут. А потом можно будет снова смотреть картины — вон их сколько. Сейчас. Ещё секунду.

Он не сделал ни шага.

Мозг не мог успокоиться, пытаясь переработать увиденное в этой дикой картине. Особенно беспокоила угроза, толкающая людей из города. Угроза непонятная, еле осязаемая, но вполне чёткая. Что это? И почему кажется, что он уже это чувствовал? Чувствовал, но забыл, не придал значения. Что это за угроза, насколько она серьёзна? Он обязательно должен это понять, ведь от этого зависит самое главное. Наташка. Она ещё такая маленькая… Стоп, а может, нечего понимать? Может, Тапик просто придумал это в очередном приступе депрессии? Но почему тогда угроза кажется такой знакомой, почему кажется, что это его смутные тревоги уловил художник? Да, нет, ерунда — что он может почувствовать, чем? Он же пропил все свои чувства. Да, честно говоря, он и раньше, если и «чувствовал», то довольно своеобразно.

Особенно тем хмурым туманным днём. Сколько лет прошло, а не забыть, не выбросить из головы. А как же обидно было тогда!

Пашка тогда только что вышел из больницы, рана от ножа зажила, оставив короткий аккуратный рубец. Он здорово похудел, был бледен как приведение, но весел, шутил, что они теперь с Мухой кровные братья. И Витька решил поделиться с ним тем ощущением, которое испытал, видя, как его кровь, пульсируя в шланге, непрерывным потоком тянулась к бледной Пашкиной руке. Он тогда понял, что это не кровь переходит, а его, Витькина, душа, и теперь в Пашке живёт его частичка. Что теперь ему понятно выражение «Все люди — братья». И что после этого он стал лучше понимать Пашку, даже не понимать, а чувствовать. Он не знает, каким образом это происходит — «переговариваются» ли ДНК или частички душ, но что это происходит, уверен на сто процентов.

Тапик выслушал серьёзно, ни разу не перебил, и понимающе кивал, а потом…. Потом он его высмеял. Жёстко, безжалостно. Какие такие души, какие частички? Это даже с точки зрения церкви ересь, а на самом деле бред сивой кобылы в полнолуние. Кто там «переговаривается» — ДНК? На каких частотах? Не потому-то у него приемник стал плохо «Монте-Карло»[14] ловить?

Витька полез в спор, и тогда Пашка, глядя на него безжалостно насмешливым взглядом, сказал: «Чувствовать, говоришь, меня стал? Ладно….Ну, скажи тогда, чего мне сейчас хочется? Очень-очень хочется, аж «душа» дрожит?» И выждав длинную театральную паузу, задушевным тоном сообщил: «Не можешь? А хочется мне сейчас, Витенька, одного — в сортир. По большому».

Когда это было — в 76-м? А как будто вчера. Нет, не мог Тапа ничего почувствовать. Вот придумать — это да, придумывать он горазд. Он же у нас не «муравей», не то что некоторые.

Виктор снова кинул беглый взгляд на холст — что-то там ещё было, что-то гнетущее, связанное только с ним. В позе черноволосого паренька на картине было что-то странное. Он стоял в пол-оборота, одной рукой бережно придерживая маленькую девочку, а другой будто закрываясь от того, кто остался за пределами картины. Как будто бы он очень хотел, чтобы тот не мог посмотреть ему в глаза. Как будто бы…

Виктора прошиб пот. Словно в кошмарном сне, явилось бредовое, но страшное в своей убедительности ощущение, что ему предстоит сделать нечто ужасное, такое, за что нет и не может быть прощения. И ничего не изменить — карты сданы, Мойры сплели нить судьбы. Безумный художник уже увидел это в алкогольном бреду и запечатлел на холсте. Опять гулко ударило сердце.

— Эй! — толкнул его в бок Валентин. — Ты что, уснул? Пора!

— Подожди, — Виктор помотал головой, пытаясь сбросить наваждение, — на остальное хоть чуть гляну..

С трудом отвернулся от притягивающей как магнит картины, прошёлся взглядом по развешенным на стенах холстам. Их было много, этих холстов, больше похожих на распахнутые окна. И каждое вело в свой неповторимый, но чем-то очень схожий мир. Миры боли и надежды, миры безжалостно сорванных масок.

Первый мир, первая картина. Стеклянная стена, за которой ждали овеществлённые мечты. и через которую, срывая ладони в кровь, тщетно пытался прорваться кто-то удивительно знакомый.

Второй мир. Уходящие в усеянную звёздами бесконечность, закручивающиеся в спирали лестницы. И в конце каждой лестницы — дверь, миллионы дверей. Что там, за ними? Может рай, а может, и вечная боль. И ведь не узнаешь заранее, а потом будет поздно.

Громадный, тянущийся до горизонта стол, усеянный вместо лакомств, женской плотью и рвущиеся к нему, отталкивающие друг друга локтями мужчины. Лица искажены, волосы спутаны, глаза лихорадочно горят. Успеть! Моё! Я лучший! Я совершу подвиг! Я сделаю тебя счастливой! Женщины на столе тоже толкаются, пытаясь протиснуться поближе, но делают это незаметнее. Одни застенчиво опускают глазки, другие, наоборот, бесстыже выставляют напоказ самое сокровенное. Но видно, что все они тоже объединены одним посылом. Меня! Я самая! Я рожу тебе сыновей! Я сделаю тебя счастливым! А над столом, прямо по звёздному небу, корявыми светящимися буквами написано: «Любовь?»

О несчастных и счастливых, о добре и зле,
О лютой ненависти и святой любви

Ещё одна картина, ещё мир…. Звенят, лопаясь, струны, царапает душу острым стеклом. Ещё… Господи!

— Туда посмотри.

Виктор как болванчик повернул голову.

Одна среди ночного неба, нагая и счастливая до беспамятства, самым буквальным образом отдавалась солнечному ветру и мерцающему блеску восхищённых звёзд девушка, не узнать которую было невозможно.

Глаза сами по себе широко открылись, в низу живота начал разгораться терпкий огонь. Этого ещё не хватало!

Виктор глубоко вздохнул и отвернулся. Взгляд опять, как загипнотизированный, притянулся к картине с городом. Так, придумал, или всё-таки почувствовал?

— Ну, как? — спросил Кулёк.

— Слушай, — думая о своём, сказал Виктор, — как он узнал?

— Сам не пойму! Он же не видел. Но как всё точно, даже родинка на груди! Мистика! — восторженно-испуганным шёпотом загудел Валентин и осекся, увидев, куда смотрит Витька. — Эй, ты о чём?

Он что — смущается? Смущённый Кулёк — это что-то новое! Что он там говорил про родинку? Виктор с новым интересом глянул на замершую среди звёзд Анну, не выдержал, снова отвёл глаза и прошёлся взглядом по залу.

— А Тапа где?

— Где, где… — нервно повторил Кулёк. — На комплименты отвечает. Ты за Аней пойдёшь сегодня?

В следующую секунду он поймал Витькин взгляд, повернулся, оглядел зал и чертыхнулся. Быстрым шагом, не снимая с лица дежурной улыбки, прошёл во вторую комнату, заглянул в коридор и снова вернулся к Виктору. Улыбки на его лице больше не было.

— Сбежал! Это ты всё Муха! «Как, как?» Твою мать!

«БМВ» вынырнул из-под эстакады, в зеркальце отразился очередной плакат с громадными буквами. Надпись в зеркальном отражении выглядела абракадаброй, но Виктор Михеев знал её наизусть: «Хочешь увеличить свой доход? Экономь энергоресурсы!»

Доход. Опять деньги, ничего, кроме денег!

Зажечь!.. Тапик, вот кто мог это делать. Найти совершенно неожиданный ход, ошеломить, заставить поверить в самый бред. Пробить шкуру, коснуться обнажённых нервов. Ещё как умел! Да и сейчас…

И на что он истратил своё умение? На поэтизацию любви? Вон она, его «любовь» — в объявлениях на всех столбах и натурой вечером вдоль дорог. Любого сорта. Только плати.

На наивные доказательства, что «все люди братья»? А «братьям» это нужно? Срать они хотели на доказательства.

На доказательства, что война — это нехорошо, что она превращает людей в зверей? А если их и превращать не надо?

На ностальгию по исчезнувшему городу? Ну да, ностальгия дело нужное — пока мы ностальгируем, «братья» как раз нам кинжальчиком-то и по горлу.

Эх, Тапа…

Кулёк тоже мог. Мог всё рассчитать, организовать так, чтоб Пашкин импульс не увяз в бестолковщине, не пошёл кругами по воде. Чтоб не погас раньше времени бикфордов шнур.

И что? На что потрачен его талант? На карабканье по административной лестнице, на умение не утонуть в дерьме, на чёткое знание, какие часы можно себе позволить, на размножение многозначных цифр на платиновых картах.

Ведь это мираж, тупик. Нужна идея, даже не сама идея, а её подача. Чтоб дошло до каждого, чтоб завибрировал, отозвался самый последний, заплывший жиром нерв. Нужно возрождение идеалов, нужно, чтоб нация индивидуалистов снова почувствовала себя единой. Чтоб ощутила своё отличие, как ощущают его всякие черножопые шакалы. Пассионарность нужна. И рождаемость. Слышишь, Тапа, рождаемость. С любовью, без любви — не важно. Лишь бы побольше. А то нас просто сомнут.

Эх, пацаны…. Ведь могли бы, могли. А вы?

А он… Что он может сам? Если быть честным, то он всегда был третьим. Тапа, Кулёк, Муха. Реже Кулёк, Тапа, Муха. Но никогда не наоборот.

Что он может — вести этот долбанный ЖЖ? Тискать туда статейки? Ну, да — прочтёт их человек тридцать. Большое дело!

Ничего он не может. Ни хрена! Он даже здесь бы не работал, если бы не Кулёк. А если бы не Тапа, то, может, и вовсе не жил.

Виктор Михеев стиснул зубы и нажал на газ.

Глава 14

— Павлик! Что это?

Павел молча взял её за плечи, развернул к мольберту. Анна вгляделась, глаза распахнулись ещё шире, по спине побежал суеверный холодок. Она попробовала отвести взгляд и не смогла: холст держал властно, не отпускал.

Нет — не было никакого холста. Было распахнутое настежь окно, был прокол в пространстве, и в этом проколе словно живой взметнулся её родной, потерянный навсегда город. Её Грозный.

Всё было взято с какой-то странной точки, и перспектива уплывала, пока она не поняла, что город закручен в тугую спираль, так что одновременно можно было разглядеть его весь. Центр с Августовской, домом Моды и скверами вдоль набережной. Заводской с ДК Ленина и стадионом. Минутку и Черноречье, Октябрьский и Микрорайон.

Весь избитый, израненный войной и еле дышащий город.

От Августовской остались одни завалы, смрадно дымили руины института, в некогда тенистых скверах торчали одни обгорелые пеньки, словно уродливый шрам, тянулись вверх остатки проспекта Ленина. И всё было затянуто дымом. Хищный, нажравшийся человеческого мяса дым застилал всё, сворачивался в воронку.

А в центре воронки был оазис. Там сверкала бликами Сунжа, и тихо шумели под вечерним ветром раскидистые деревья. Там, совершенно невредимый, вставал из бездны годов тихий, немного заброшенный скверик. Скверик, протянувшийся когда-то от старого Ленинского моста до музыкального училища. Цвели осенние клумбы, под редкими фонарями роились ночные бабочки, приглашали присесть старинные изогнутые скамейки.

Но на скамейках не было никого. Вообще в сквере не было ни души, ни единого человека. Ни на скамейках, ни на аллейке, ни возле клумб.

И только около чугунной ограды набережной тускло-лиловый неоновый свет фонаря освещал четырех. Четырёх мальчишек лет двенадцати. Они не сидели на лавочке, не гуляли и даже не стояли, прислонившись к ограде.

Они лежали на асфальте. Трое, с почти одинаковыми русыми волосами, лежали рядом, вытянув вдоль тел худые мальчишеские руки. На груди каждого, там, где должно было быть сердце, зияли рваные раны. Вокруг ран запеклась чёрная кровь, а изнутри каждой, словно из земли, тянулся к небу росток с легко узнаваемыми вытянутыми листьями. Чуть дальше, за оградой, стояло громадное дерево с точно такими же листьями — листьями айланта высочайшего. Ростки тянулись к айланту, а он их словно не замечал. Он смотрел на четвертого мальчишку.

Тот лежал чуть подальше, в стороне. Почти такой же, как и остальные, только волосы не русые, а почти чёрные, и лицо, как сказали бы сейчас, не славянское. На груди его была точно такая же рана, но кровь ещё не запеклась, и из раны не тянулся росток. Мальчишка схватился одной рукой за грудь и удивлённо скосил глаза: словно бы не понимая, почему так. Почему из него, в отличие от друзей, не растёт новый айлант? Странно! Странно, непонятно и обидно. Спросить бы у друзей, почему так? Почему?

Но друзья бы не ответили: они смотрели вверх, в небо. В глазах навсегда застыли надежда, восторг и уверенность, что будущее должно быть прекрасно, и весь мир принадлежит им.

В небе, там, где ветер развеял дым, призрачным миражом маячил недосягаемый фантастический город, а сверху миллиардами манящих огней светили равнодушные звёзды.

— Ну как? — спросил Павел.

Анна молчала, не сводя с картины распахнутых во всю ширь глаз.

— Аня… — позвал Павел и тронул её за плечо. — Анечка!

— Боже! — отрешенно прошептала Анна.

Павел привлёк её к себе, и Анна тут же прижалась, закрыла глаза.

— Ну что ты? — зашептал он, гладя ей волосы. — Что ты? Перестань!

Нагнулся и стал осторожно целовать шею, щёки, глаза. Целовать, пока лицо не покинула тревога, пока не пробежала по губам улыбка.

— Хочешь я её выброшу?

— Нет! — Анна выпрямилась, обожгла его сияющей, словно грозненское небо, синевой и снова прижалась к груди. — И не думай! Страшно, конечно, но и…. Она как живая. Она затягивает, кажется, что всё лучшее прошло, и ничего уже не изменить. И этот мираж. Как будто что-то сделано не так, где-то мы все ошиблись, и вместо того, о чём мечтали… Павлик, это ведь не про нас? Не про нас с тобой?

— Нет, милая. Конечно не про нас! Как ты могла подумать?

— Не про нас?

— Нет! — уверенно повторил Павел, взял её лицо в ладони и прижался к губам.

— Ой! — вырвалась Анна, провела ладонью ему по щеке. — Колючий! А я знала, что у тебя выйдет!

— Не выдумывай.

— Ещё чего! — она выскользнула и через минуту вернулась в комнату с бутылкой шампанского. — Вот! Ещё позавчера купила.

— Откуда? Я же ещё и сам не знал.

— От верблюда! Я всегда в тебя верю. И верила, — улыбнулась, звонко поцеловала его в губы и снова провела по небритой щеке. — Давай, быстрей!

— Как? — сделав дурашливые глаза, закричал Павел. — Днём? Вы уверены, мадам?

Анна молча толкнула его в грудь. Павел, размахивая руками и высоко подкидывая ноги, помчался в ванную, тут же вернулся, грозно выставив палец, и нахмурил брови.

— Бардак в доме! Женщина, где мои чистые трусы?

— Иди уже! — засмеялась Анна. — Зачем тебе трусы?

Никогда ещё Павлик так не трусил. Один он вряд ли бы дошёл до художественной школы, а если бы и дошёл, то только через магазин. Но Кулёк предусмотрел всё: пришёл к нему аж за час, поморщился, оглядев Пашкин гардероб, и высмеял когда он заикнулся насчёт «принять для храбрости». Высмеял жестко и язвительно, на грани фола, но результата достиг: Пашка разозлился и дошёл до школы нормально. Разве что смотрел на Валентина так, будто вот-вот свернёт ему челюсть. Кулька это, похоже, волновало мало.

Так они и дошли до «Пятого жилстроительства», свернули с Августовской в арку, затем повернули направо, прошли по двору до скромных дверей в самом углу и остановились: Пашке приспичило покурить. Валька стоял рядом, смотрел понимающим взглядом и на этот раз не улыбался. Сигарета догорела до фильтра, обожгла палец. Пашка недоумённо посмотрел на окурок и небрежным щелчком отбросил его метра на три. Тщательно скрываемая, загнанная внутрь робость улетучилась, как будто её и не было. Тело стало лёгким, в голове запело уже подзабытое чувство бесшабашной весёлости, из-за которого его называли в детстве «психом». Из-за которого его опасались трогать, которое бросало его одного против пятерых и те отступали.

— Чего застыл? — нагло спросил Пашка. — Пошли!

В залах уже было полно народа, почти все незнакомые; медленно переходили от картины к картине, негромко переговаривались. Никем не замеченный Павел прошёл через первый зал, встал в единственном углу, где не было рисунков, и стал наблюдать. Голова была удивительно лёгкой, даже не верилось, что ещё каких-то полчаса назад он страшно нервничал и боялся. Боялся, что его рисунки увидят люди и, не какие-нибудь, а настоящие художники. Боялся непонимания, насмешек, ещё больше боялся равнодушия и снисходительного похлопывания по плечу. Боялся всего.

Сейчас страха не было совсем. Даже непонятно, почему.

Впрочем, кое-что понять было можно: ни о каком равнодушии и похлопывании по плечу речи быть не могло. Пашка никогда не относил себя к большим психологам, но сейчас почувствовал сразу — это успех. Кожа стала тонкой и чувствительной, витающие в зале эмоции проникали через неё, не задерживаясь, дёргали за обнажённые нервы. Те отзывались, вибрировали, словно натянутые струны, и каждая струна, каждая эмоция издавала свою ноту.

«До» — это удивление. «Ре» — интерес. «Ми» — ошеломление. «Фа» — удивление вместе с испугом. А это что — отторжение, желание закрыться? «Соль». А это уже восторг, а это сопричастность…. А это? Это кто-то увидел «Летящую среди звёзд». «Ля! Ля! Си!» Господи, сколько их!

«До, ре, ми, — пели нервы, — фа, соль, си. До, ля, соль, фа…»

Что-то сказал Валька, Павлик не обратил внимания. «Фа, си, си, до…» Снова сказал, погромче, потянул за руку. «Си, до, соль…» Да что ты лезешь, Кулёк? Дай послушать!

Павлик отмахнулся. Валька исчез, и он остался один, жадно впитывая немелодичную, дёрганную, но такую желанную мелодию.

— Павлик. Павлик!

Что? Это ещё кто? Да отстаньте вы, не мешайте!

— Паша!!

Нервы ещё пели, но уже потише. Сквозь туман Пашка разглядел невысокого мужчину с чёрной бородой. Мужчина что-то говорил, слова еле пробивались сквозь мелодию. Это кто ещё?

— …не ожидал! Я даже не поверил снача… когда Валя…. Это настоящее, Паша. Настоящее!

Что? О, так это же его учитель. Смотри — не постарел вовсе.

— Здравствуйте, Григорий Александрович! — сказал Павел.

— Здравствуй, здравствуй! — засмеялся учитель. — Ты слышал, что я говорил? Ладно, потом.

Взял Павла за локоть, повернулся к залу и громко произнёс:

— Товарищи! Друзья! Позвольте представить вам автора этих удивительных работ, моего бывшего ученика Павла…

— Павла Тапарова! — мгновенно подхватил Кулёк, интонациями опытного оратора подсказывая публике, что неплохо бы и поаплодировать.

Публика послушно захлопала. Оборвалась мелодия.

Нет, не оборвалась, ещё звучит, но уже не так, добавились какие-то карябающие звуки.

Что это за звуки? Почему он нет-нет, да и поймает взгляд, каким воспитанные люди смотрят на калеку или на того, кто осмелился сделать то, что в воспитанном обществе делать не принято? Взгляд, в котором восторг сплетается с радостью, что это не с ними такое, а жалость плавно переходит в зависть и злость. Как это может всё соединяться?

Почему вон тот лысый смотрит на него, как будто бы увидел что-то неприличное? Как будто он голым вышел?

«Что увидел, лысый? Не бойся, скажи — бить не буду».

Павел кивнул и вопросительно поднял брови: лысый поспешно отвел взгляд.

Что во взгляде той женщины? Как странно поёт мелодия.

Ага, вон и Муха появился. Запыхавшийся, как после кросса, и с полным пакетом в руке. С базара что ли? Появился — и тут же вперился в картину с городом, в «Надежду». Что ты там видишь, Муха? Увидь, увидь, пожалуйста, почувствуй!

Кулёк что-то сказал и ушёл, не забывая обворожительно улыбаться по сторонам. Куда это он? А, к Мухе. Понятно. Что же это за звуки?

— Павел. Павел! — прозвенел незнакомый голос, и мелодия оборвалась окончательно.

Рядом стояла худая девица с дорогим фотоаппаратом на шее, в ухоженных руках — блокнот и авторучка. На лице выражение сминающего всё на своём пути танка.

— Павел! — девица снизила тон, но всё равно казалось, что её слышат все. — Я вам кричу, кричу… Павел, ваш друг уже рассказал мне вашу биографию…

Мельком глянула в блокнот и бойко затараторила, проглатывая фразы:

— Школа, нефтяной институт….Учились в художественной школе, кандидат в мастера по боксу… Интересное сочетание. Холост… Ясно, остальное допишем. Короче, ещё несколько вопросов и фото.

— Зачем? — удивился Павлик.

— Как зачем? Для газеты, — девица посмотрела на него, как на ненормального и вдруг улыбнулась, мгновенно став не девицей, а вполне симпатичной девушкой. — Да вы не волнуйтесь. У вас просто замечательные картины, удивительные! Я давно не видела ничего подобного, может, даже никогда. Вы талант, Павел!

— Да ладно вам…

— Ничего не «ладно» — талант! Павел, скажите, в ваших рисунках чувствуется некий надлом…

— Надлом? — насторожился Пашка.

— Ну, может, не надлом, но видно же, что у вас произошло что-то такое, что потрясло вас до глубины души. Это же чувствуется. Вот и расскажите.

— Зачем?

— Павел, — девушка посмотрела на него терпеливо-снисходительно, как на ребёнка, и снова превратилась в «девицу». — Во-первых, это очень интересно читателям. Во-вторых, поверьте моему опыту, это нужно и вам — выговориться. Вот, скажите, почему женские лица на ваших картинах так похожи? Это один и тот же человек? Это с ней связа…

— Знаете, что получилось? — перебил Павел. — Полгода назад пришёл я вечером домой…

Девица ободряюще кивнула и с дикой скоростью застрочила в блокноте.

— Посмотрел программу «Время», поел и уже собирался лечь спать перед новыми трудовыми подвигами. Но вдруг так захотелось выпить, просто сил нет. А в магазинах спиртного уже не продают. И так мне стало тоскливо, такой произошёл надлом, что я взял и стал писать картины.

Девица бросила писать и с интересом посмотрела на Павла. Что у неё было во взгляде на этот раз, Пашка не понял: ему вдруг стало неинтересно.

— Извините, — сказал он. — Мне некогда, потом доскажу.

Павел медленно, стараясь не привлекать внимания, пересёк зал, прошёл за спинами прочно пойманного «Надеждой» Мухи и Кулька, не сводящего глаз с «Летящей среди звёзд», и вышел в коридор. Оглянулся — похоже, никто не заметил — и резко ускорил шаг. Длинный узкий коридор он миновал за секунды, только один раз снизив скорость у открытых дверей директорского кабинета. Впрочем, там никого не было.

Вышел на улицу, полез в карман за сигаретой и замер: вокруг творилось что-то странное. Листва на деревьях стала зелёной-зелёной, трава густой, а асфальт тротуаров чистым и свежим, как будто по нему только что прошлись поливальные машины. Мягко светило вечернее солнце, а небо… Небо распахнулось настежь, стало таким высоким и бездонным, что закружилась голова. Как в детстве, как четыре года назад.

Павел помотал головой, улыбнулся сидящим на скамейке бабушкам и пошёл вдоль дома. Шаг стал спокойным и уверенным, в голове опять запела мелодия. Теперь к ней примешивался шум дерева, очень знакомого дерева. С каждым шагом, приближающего его к заветному подъезду, звук становился сильнее. А вот и подъезд с распахнутой настежь дверью.

— Эй! — диссонансом вклинилось в мелодию. — Закурить есть?

Перед ним стояли трое. Молодые, почти пацаны, наглые, с застывшим в глазах желанием мучить и унижать.

Откуда они? Не место им здесь.

— Заснул? Закурить дай!

Павлик вытащил полупустую пачку, молча сунул ближайшему и сделал шаг вперёд. На парней он старался не смотреть: они мешали музыке.

— Стой! Деньги есть?

Всё-таки помешали. Вот дураки!

Павел досадливо вздохнул и опустил взгляд. Медленно оглядел всех троих, так же медленно протянул руку, забрал назад сигареты, снова улыбнулся и сказал:

— В сторону! Не слышно ничего из-за вас.

И пацаны расступились. Они не понимали, почему они это сделали, что заставило их уступить дорогу этому странному парню, казавшемуся ещё минуту назад такой лёгкой, просто падающей в руки добычей. Они недоумённо смотрели друг на друга и мотали головами, в глазах расплывалась непривычная растерянность.

Павлик ничего этого уже не видел. Он уже забыл о них, как будто их не было вообще. Спроси его сейчас, он бы, пожалуй, и не вспомнил. «Какие пацаны, вы о чём? Национальность? Не знаю, не мешайте».

Не увидел он и, как из дверей художественной школы выскочили Валентин и Виктор, оглядели двор и бросились в противоположную сторону — к арке.

Павлик зашёл в подъезд.

В голове снова запела мелодия. Он принял это как должное.

Подъезд показался удивительно чистым, и даже надпись на стене «Верка + Петька = Верка + Артур» не портила впечатления. Из окошка пробивался красноватый вечерний свет, играл бликами на лестничных перилах, отполированных за полвека до зеркального блеска. Сколько ладоней здесь прошлось — сотни, тысячи? Мозолистые мужские ладони, сухие старушечьи, нетерпеливые детские, нежные девичьи — Павел будто бы увидел их все. Особенно одни — те, которые когда-то он целовал, которые пахли…. В подъезде тут же еле ощутимо повеяло тёплым весенним дождём. Точно!

Ступеньки лестницы немного потрескались, и от этого сама лестница казалась древней и мудрой, которая обязательно приведет, куда нужно, к тому, о чём мечтал. Не сомневайся — и лестница сама найдёт дверь, которая тебе нужна. Даже если этих дверей миллионы, как на его картине, даже если до неё сотни световых лет. Обязательно приведёт, только шагни.

Павел шагнул.

Первый этаж, четыре деревянные двери. Не то.

Ещё четыре почти таких же двери, второй этаж. Нет.

Третий этаж. Две двери справа — мимо. Ещё две. Одна обита тёмно-коричневым дерматином, другая почти таким же, но светлым. По двери бегали разноцветные блики. Как в калейдоскопе.

Она!

Павел протянул руку к чёрному кружку звонка.

Аня извелась. Время вело себя странно — словно в диких формулах Эйнштейна. Сначала, после Витькиного звонка, оно вдруг растянулось, стало вязким, как бабушкино варенье: стрелки часов почти не двигались. Ухмылялись: «Куда торопишься?» Издевались: «Совсем стыд потеряла?» Втолковывали: «Для тебя же, дурочка. Хочешь новую гадость от него услышать?» Хотелось разреветься, хотелось стукнуть по ним кулаком.

Наконец, часы показали восемь, и тут же время переменилось — стало стремительным, как горная река, помчалось вскачь. Восемь часов пять минут. Где Виктор? Восемь часов пятнадцать минут. Забыл? Нет, только не Витька. Двадцать минут. Значит, что-то случилось! Двадцать две минуты. Больше ждать нельзя, надо идти самой!

Звонок тихо пропел, и Аня вздрогнула, как от удара. Наконец! Ну, Витька! Ой, а что у неё с причёской?

Аня подскочила к двери, не глядя, открыла замок и отбежала к зеркалу.

— Заходи!

Так, тут чуть подправить, а тут…

Чёрная кнопка вдавилась легко, как будто только этого и ждала: за дверью коротко тренькнуло. Прошелестели шаги, замок щёлкнул, дверь немного приоткрылась.

— Заходи!

Павлик толкнул дверь, вошёл. Аня стояла у противоположной стены у зеркала, поправляла причёску.

— Витя, что так долго? — голос нервный, на грани истерики. — Я сейчас!

Павел тихонько прикрыл дверь и замер, завороженный.

«Что она говорит?.. Нет-нет, там не надо — пусть будет немного растрёпано».

Она подняла руку и замерла.

«…Нет, тут пусть будет так. Павлик любит, когда немного растрёпано».

— Витя, Павлик там? Ничего не случи… — спросила она и осеклась: из-за спины, отражаясь в зеркале, исходил знакомый свет, — свет, которого так долго не было.

Она повернулась, глаза распахнулись, и Павел провалился в колодец. В бездонный колодец ярко-синего, сияющего, как в детстве, неба. Из колодца веяло надеждой и радостью, на дне колодца притаилась тревога.

— … лось? Ты? Пав…

По лицу пробежала дрожь, рука судорожно схватилась за стену.

— Павлик?..

— Девушка, — спросил Павел, — у вас правда такие синие глаза или это контактные линзы?

— Павлик, — повторила Аня.

Тревога стала отступать, сменяясь надеждой, по колодцу пробежала рябь. Что это? Она плачет?

Павел подошёл, взял запрокинутое лицо в ладони, промокнул губами сначала один глаз — ресницы смешно дёрнулись — потом другой. Оторвался, посмотрел, как на лице появляется робкая улыбка, нагнулся, приник к губам и чуть не задохнулся: настолько неистово ответила Аня.

— Чёрная дыра, — прошептал через сто лет Павел. — Хочешь в такую?

— В настоящую? — улыбнулась Аня. — Откуда невозможно вырваться?

Павел кивнул.

— Хочу! — серьёзно сказала она. — Хочу! А ты не пожале…

— Тсс… — шепнул он, снова наклоняясь к губам. — Нет! Я тоже не хочу вырываться.

Она вздрогнула, прижалась к нему всем телом, и прямо через кожу, от нерва к нерву побежали бессловесные, не умеющие лгать импульсы: «И я! Как долго….Хочу!»

— Аня, — сказал Павлик, — любимая, пойдём ко мне.

Нервы передали это по-другому, на древнем, понятном всем языке.

— Зачем? — Аня посмотрела ему прямо в глаза. — Родители на море…

Она высвободилась, потянула его за руку; они сделали так два шага, потом не выдержали и снова прижались друг к другу. Идти так было неудобно, приходилось переставлять ноги мелкими шагами, но и оторваться они уже не могли. Даже на секунду, даже на мгновение. Сколько занял путь до Аниной комнаты, они не заметили: были заняты более важным делом — гладили друг друга, целовались, вдыхали запах, заново привыкая быть вместе. В маленькой уютной комнатке Аня ещё успела автоматически закрыть дверь, а потом их прорвало. Мир закружился, закачался, как звенящий колокол. Время стало рваным, оно то ускорялось, то почти замирало. Понять, что за чем следовало, было почти невозможно. Да им и не надо было этого — понимать.

Первой исчезла его рубашка, потом — её платье. Вроде, бы так. Как и когда исчезло остальное, Пашка уже не заметил. Единственная заминка произошла с бюстгальтером, и он на одно короткое мгновение чуть было ни пришёл в себя, но Аня мягко помогла, и время опять понеслось не по своим законам, а только лишь пристраиваясь к их чувствам. Он, затаив дыхание, положил руку на её обнажённую грудь, сердце гулко бухнуло и скользнуло в сладкую горячую бездну. В бездне не осталось ничего — ни света, ни времени. Только он и она. Только ставшие ненасытными губы, грудь с набухшими сосками, и ласковые, не знающие усталости руки. Только обнажённые нервы. Только влажная глубина, манящая, словно сияющие в детстве звёзды.

И когда звёзды приблизились настолько, что стали слепить, когда казалось уже, что сейчас он сгорит, глубина вдруг трепетно раскрылась, и он упал туда, и звёзды вспыхнули по-новому. Аня застонала и выгнулась дугой, звёзды беззвучно взорвались, ослепляющая судорога настигла их одновременно и соединила нервы в один сплошной клубок. Надолго, почти навсегда, как будто они действительно провалились в чёрную дыру. Тело стало общим, а души озарились таким пониманием, какого не было ещё никогда.

— …Воронка, — шепнул Павел.

— Чёрная дыра, — отозвалась Аня. — Я теперь никогда от тебя не вырвусь…

— А я от тебя… Чёрт!

Тишину квартиры пронзила трель дверного звонка.

— Родители?

— Не бойся, их ещё неделю не будет, — тихо засмеялась Аня, поцеловала его в подбородок и рассудительно добавила: — И у них ключи.

Звонок прозвенел вновь.

— А кто?

— Какая разница? Павлик, а ты дверь закрыл?!

— Закрыл… — неуверенно сказал Пашка, — по-моему.

— Вот это да! — снова засмеялась Аня и, услышав новую трель, поморщилась. — Ну что звонят? Видят же — нас нет дома.

— Или не хотим открывать, — подхватил Павел. — Как ты сказала — «нас»?

И они засмеялись вместе.

— Павлик, — она на секунду прижалась к его груди, оторвалась, заглянула в глаза, ослепив светом ночных звёзд. — Павлик, я хочу твои картины увидеть. Все только о них и говорят!

— Увидишь! — пообещал он. — Будешь смотреть, пока не надоест.

— Не надоест! Правда от них голову сносит?

— Вроде, да, — улыбнулся он. — Знаешь, почему? У меня самого её снесло. От тебя!

— Правда?

— Правда! Я теперь могу всё. Написать такую картину, что каждый найдёт свою дверь к счастью. Хочешь?

— Я и так счастлива! — закрыла глаза Аня. — Но всё равно хочу. Всё хочу — и картины, и тебя…

На лестничной площадке Валентин склонился к двери, резко поднял руку и остановил собиравшегося снова нажать на звонок Виктора.

— Что? — не понял Виктор.

Валя осторожно потянул за ручку, приоткрытая дверь закрылась, чуть слышно щёлкнул замок, и по лестничной площадке пронёсся тихий звук — как будто прошелестело листвой большое и доброе дерево.

— Пойдём, Муха, — сказал Валентин. — Нечего нам тут делать.

Виктор отнял руку от звонка и внимательно посмотрел на друга: тот глядел в пустоту странным взглядом — со смесью удовлетворения и тоски. Через секунду выражение лица изменилось, и карие глаза взглянули на Виктора так, как и всегда. Уверенно и немного снисходительно.

— Пошли, — повторил он. — Чего застрял?

Анна Тапарова сладко потянулась, прижалась к мужу расслабленным телом и привычно пошутила:

— Павлик, ты дверь закрыл?

— Сколько лет ты это говоришь? — улыбнулся Павел и поцеловал её в закрытый глаз. — Не надоело?

— А тебе?

— Мне нет, — Павел поцеловал второй глаз.

— Правильно, — объявила Анна. — В чёрной дыре ничего не должно меняться.

Снова потянулась, приподнялась на локтях и открыла глаза.

— Павлик, почему деревья прорастают только из троих? На картине. Четвёртый — это Русик?

— А ты как думаешь?

— Я?.. Я думаю, вам пора уже встретиться.

— Кому? — удивился Павел.

Анна легонько нажала ему на грудь и сказала:

— Мухе…

Перенесла руку на лоб:

— Кульку…и…

Павел молчал.

…— Тапе.

— А Тапа у тебя где?

— Тапа? Ты не знаешь? Правда?

Анна засмеялась, легонько хлопнула его ладонью по лбу.

— Не знаешь? Вот здесь!

Положила руку на сердце, нажала.

— И здесь! А ещё здесь.

Рука прошлась по животу, скользнула ниже.

— И здесь! — торжествующе закончила Анна. — Везде! Ты не знал? Знал?

Павел утвердительно кивнул, притянул её к себе, поцеловал.

— Подожди! — высвободилась Анна. — Ты не ответил! Или ты до сих пор не простил?

— Давно. Вопрос в том, простили ли меня они?

— Вот и узнаешь, — уверенно сказала она и вдруг, словно почувствовав, бросила на него пристальный взгляд. — Ты боишься?

Павел не ответил, смотрел в потолок странно изменившимся взглядом.

— Павлик! — дернула его за ухо Аня. — Что с тобой?

— А?.. Помнишь, что я тебе в тот день сказал? Что могу написать такую картину, что все найдут дверь к счастью. Не написал. Хвастал, выходит.

— Просто мы её и так нашли, и тебе стало не до этого. Разве нет?

— Вот именно «не до этого», именно! А должно было быть «до того»! Нельзя спрятаться от мира в собственном мирке, даже если он зовётся любовью. Догонит. Знаешь, мне опять стало казаться, что я это смогу…. Ну, насчёт дверей. Ты только не смейся. Я дурак, да?

— Конечно! — засмеялась Анна. — Но только немножко. И ещё немножко гений, и всё ты сможешь. А мирок-то хороший!

— Самый лучший! — поправил Павел, целуя её в шею. — Без него не было бы вообще ничего. Встретиться, говоришь?.. Для начала надо бы их найти.

— Павлик! — удивилась Анна и потёрлась носом о его щёку. — Сейчас же не 95-й, сейчас Интернет есть. Найдём! Тем более, один уже, считай, нашёлся. Остался ещё один.

— Двое, — сказал Павел. — Русика бы ещё найти. Если он жив.

Глава 15

Ствол вздрогнул, будто живой. Надрывно заскрипел, согнулся. Опять вздрогнул, роняя с дрожащих ветвей целые охапки листьев. Ещё зелёных листьев. Живых.

Словно пронёсся ураган.

Вот только не было в тот вечер в городе никакого урагана.

Город жил своей жизнью. За обмелевшей рекой сияла огнями новая непривычная площадь, на фоне редких усталых звёзд темнели громады недостроенных небоскрёбов, и неслись по давно уже не новому мосту машины.

Айлант высочайший ничего не замечал. Он словно исчез из этого мира, провалился в фантастическую воронку и вновь оказался в старом, давным-давно исчезнувшем сквере. Там было нехорошо. Грустно пела в тишине Сунжа, скалились неоновым оскалом фонари и падали вниз ядовито-жёлтые листья. На чугунную ограду набережной, на старомодные скамейки, на асфальт. И на застывшие в неподвижности мальчишеские тела. Три рядом и одно поодаль.

Удар был силён. Уже ожидаемый и всё равно внезапный, как выстрел в ночи. И такой же избирательный: рядом не пошевелилось ни одно дерево. Впрочем, это как раз неудивительно: разве могла подействовать на них какая-то там картина? Да будь она даже не за тысячу километров, а рядом, они бы её не заметили. А если б и заметили, то уж понять бы не смогли ни за что. Айлант понял.

Строго говоря, слово «понял» надо было б заменить каким-нибудь другим: понимать айланту было нечем. Проникшая в его митохондрии красная жидкость изменила многое, но не настолько же. Он так и остался деревом. Немного необычным, может быть, даже очень необычным, но всё же только деревом. Разума айлант не приобрёл. Научился рассчитывать? Так это умеют и компьютеры. Обрёл чувствительность? Растения всегда умели чувствовать, просто человеческая кровь усилила эти способности до предела. Приобрёл ещё кое-какие способности? Приобрёл, но, ради бога, при чём здесь разум?

Умей айлант говорить, он, возможно, поспорил бы с такими определениями. Но, скорее всего, нет: его не интересовали люди. Кроме троих.

Кулеев, Михеев, Тапаров.

Только трое из всех бесчисленных миллионов.

B (III) Rh+, 0 (I) Rh-, 0 (I) Rh-.

Только они.

Два месяца назад он их нашёл и больше уже из виду не упускал. Мешало расстояние, мешала замусоренность информационного пространства, через которое приходилось пробиваться. Все эти бесконечные «Купи!», «Сенсация!», «Убей!». Эта атмосфера всеобщего ажиотажа, жажды денег, власти, разочарования, неверия, злобы. Ещё больше мешало, что он был здесь, в городе, в котором родился, а их в этом городе не было. Единое, существующее тридцать лет поле оказалось порванным на части, и жить каждой части в отдельности было трудно. Мешало многое. Но он всё равно пробивался и жадно впитывал каждую мысль, каждый всплеск эмоций.

Попробовал и сам войти в контакт и быстро понял, что это не просто.

Один сразу закрылся, как щитом, а стоило усилить воздействие, начинал отключать сознание алкоголем. Потребовалось время, чтоб он начал вспоминать и отзываться.

Второй испугался. Он жил в своём вполне комфортном мирке, где всё было давно разложено по полочкам. Нужное лежало под рукой, запретное пылилось в глубине подсознания под семью замками. Замки поржавели и почти рассыпались, но он этого ещё не знал.

Третий, чьей крови в айланте было больше всего, открылся сразу. Будто только этого и ждал долгие годы. Будто забыл что-то важное, что обещал и не сделал, а теперь потерял и не знал, где искать. Открылся нараспашку, как натянутая струна. И айлант, испугавшись, что струна вот-вот лопнет, отступил. Но было уже поздно.

Струна завибрировала, пытаясь нащупать забытую мелодию. Замирала, выдав фальшивую ноту, замолкала и начинала снова. Ещё не музыка, но уже и не просто вибрация заставляла отзываться айлант, усиливалась и летела назад — уже ко всем троим. А потом возвращалась. И так по кругу. Всё быстрее и быстрее.

Айлант не знал, что люди называют это резонансом. Зато прекрасно чувствовал, что долго так продолжаться не сможет. Ждал. И всё равно удар оказался внезапным. И непонятным.

Устанавливая контакт, айлант не имел никакой цели. Если не считать целью вновь почувствовать себя одним целым с теми, кто когда-то дал ему новую жизнь. Разве это цель? Так — естественное желание перед близким концом. Желание исполнилось, и два месяца он жил, почти как раньше. Купался в мыслях и эмоциях, ловил желания. С мыслями у троих оказалась ужасная чехарда — ему это не мешало. Эмоций с каждым днём воспоминаний становилось всё больше — и это было хорошо. Он впитывал их, словно живительную влагу. А вот желаний он не понимал — и это было плохо. Желания, почти не ощущаемые в начале, теперь буквально рвали пространство, а он не понимал и не знал, как помочь. Может быть, потому, что трое сами не понимали, что им надо? Но люди часто не знают, чего хотят. Так было и двадцать восемь годовых колец назад. Жизнь одного всё сильнее сворачивала в тупик, и двое не знали, как помочь. Не видели нужную дверь. Но он-то её нашёл. Хотя сначала тоже не понимал, и ощущение полного краха давило так, что опускались ветви. Нашел. Высчитал. Жаркой ночью тот, чьей крови было больше всего, взял в руки карандаш — мираж превратился в реальность, и снова двинулись по стволу живительные соки.

А что грызёт их теперь, чего им не хватает? Какую дверь пытается найти художник сейчас, что за мираж маячит за ней? Не связано ли это с теми странными поступками, что совершили все трое несколько лет назад?

Он тогда ещё спал.

Павел Тапаров проснулся внезапно, будто его кто-то позвал. Рядом тихо посапывала Анна, в комнате было темно, лишь светились зелёными огоньками электронные часы. «Три часа ночи», — автоматически отметил Павел и повернулся на другой бок.

Заснуть, однако, так и не удалось, и когда округлая тройка на часах сменилась ломаной четвёркой, Павел осторожно встал с дивана, нащупал тапочки и, стараясь не шуметь, прошёл на кухню. За окном начало светать.

Чёрт знает что! Опять этот дурацкий сон. Уже третью ночь. Да как подробно — словно смотришь снятое на камеру видео. Но почему это? Что такого особенного в событиях шестилетней давности? Или семи?

Они тогда в первый раз после Грозного вместе поехали в отпуск. До этого было не до отдыха. Сначала долгие мытарства по съёмным углам и квартирам, подработки, где только можно, постоянная экономия на всём, даже на еде. Какой тут может быть отдых? Легче стало только после покупки квартиры: только тогда отпала необходимость считать каждую копейку, только тогда исчез невидимый, но вполне реальный груз, не дававший видеть ничего, кроме намеченной цели. Только тогда начали исчезать тщательно скрываемые даже от себя мысли, что вряд ли удастся выжить, и появилась, наконец, возможность вздохнуть.

Появиться-то появилась, но оказалось, что это не так уж просто. За долгие годы они настолько отучились просто жить, что привыкнуть к этому заново оказалось нелегко. «Научившись выживать, они разучились жить». Кто это сказал, Павел не помнил, но сказано было точно.

Что в отпуск можно куда-нибудь поехать, до них дошло только через два года.

Поехали на море, в Туапсе. И там, впервые за девять лет, Павел увидел айлант. Дерево было совсем молодым, невысоким, но спутать эти характерные вытянутые листья ни с чем другим он не мог. Айлант рос в дальнем краю тщательно ухоженного газона, и Павел, не задумываясь, преступил через бордюр на коротко подстриженную траву. Анна несколько раз оглянулась и ступила следом.

По выложенной плиткой дорожке к морю спешил народ, и никто не обращал внимания на странных, уже немолодых людей, застывших у неприметного дерева.

Павел протянул руку, положил её на ствол. Руку словно пронзило током, и Павел вздрогнул: «Что это? Он чувствует?» Но дерево молчало — это вздрогнула и понеслась вскачь память.

Заросший берег Сунжи, капли крови на тонком стволе. Вечерний сквер, оглушающий хор цикад, и ласковый шелест листьев. Потоки воды на стекле, разрывы грома, ствол, сгибающийся под напором урагана. Льющаяся со всех сторон музыка, подъезд, лестница к, казалось, уже потерянной двери. Пробитая крыша родительского дома, грохот танковых залпов, и сложенная в несколько раз картина на груди.

Павел поднял руку, осторожно сорвал лист и поднёс его к лицу. В нос ударил резкий, характерный запах и Павел мечтательно зажмурился.

— Дай! — потребовала Анна и улыбнулась, будто вдохнула аромат французских духов. — «Вонючка»!

— Айлант! — поправил Павел. — Айлант высочайший. Привет!

Прямо перед отъездом они выкопали растущий рядом с деревом тонкий росток, завернули его в мокрую тряпку и взяли с собой. Поезд шёл больше суток, и Павел всё боялся, как бы росток не задохнулся. Дома Анна посадила деревце в цветочный горшок и поставила на подоконник. Каждый день Павел поливал росток и внимательно смотрел не засох ли, нет ли побегов? Айлант не засыхал, но и побегов тоже не давал. Кончилась зима, дни стали длиннее, на деревьях распустились первые листочки, а он так и стоял — то ли живой, то ли мёртвый. К лету стало окончательно ясно, что айлант у них не вырастет.

На следующий год они снова поехали на море и снова привезли айлант. На этот раз они собрали кучу информации и действовали строго по науке. На дно просторного горшка уложили камни, почву взяли из цветочного магазина. До весны айлант стоял в прохладном помещении, и только весной был вновь выставлен на подоконник. Всё они сделали, как положено, как советовали. Всё строго по науке.

И опять ничего не вышло. Айлант не прижился.

Виктор Михеев увидел айлант в Интернете. Увидел четыре года назад и совершенно случайно. Когда на экране 19-ти дюймового монитора возникли знакомые с детства очертания, Виктор Андреевич судорожно вцепился в мышку и застыл. Он вглядывался в экран, пока не заслезились глаза, потом скопировал картинку и выключил компьютер.

Летом Михеев взял три дня отгулов и поехал на машине в Краснодар. Старый знакомый, давно и безуспешно звавший его в гости, неожиданному визиту удивился, но вида не показал. Но, когда узнал о цели, от его сдержанности не осталось и следа. «Это же надо! — закатил глаза приятель. — Ехать почти за тысячу километров за какой-то дрянью! Совсем ты, Витёк, на старости лет с ума сошёл!» Виктор не спорил.

Назад он вёз в багажнике два тонких ростка. Деревца были выкопаны вместе с корнями и аккуратно завёрнуты в мокрую тряпку. Виктор, с детства помогавший родителям в саду и знавший о растениях всё, прекрасно понимал, что за каких-то десять часов с ними ничего случиться не может. Понимал и всё равно гнал машину, словно опаздывал на похороны.

Зиму саженцы провели, как и положено, а весной он высадил их на даче. Что деревья приживутся, Виктор не сомневался: лето здесь жаркое, воды на даче хватает, а никаких особых условий айланту не требуется. Он немного опасался за первую зиму и уже заранее продумывал, как защитить неокрепшие деревья от морозов, но до этого было ещё далеко. А пока Михеев ездил каждую неделю на дачу, иногда даже и среди недели заскакивал. Поливал, следил и просто стоял рядом, представляя, как через несколько лет невиданные деревья зашумят листвой на берегу старинной русской реки, как будут спрашивать его соседи, откуда этот странный запах и какой от этих деревьев толк. Много чего успел намечтать себе Виктор Андреевич за лето.

Ничего не вышло.

Айланты не прижились. Половину лета они словно раздумывали, а потом, когда на тонких ветках так и не распустилось ни единого листочка, стало окончательно ясно — не вышло.

Светлана, видя его настроение, уговаривала на следующий год попробовать снова, но Виктор Андреевич отказался. Он делал всё правильно, ошибки быть не могло.

Айланты не прижились.

Валентин Кулеев вообще не видел айланта с тех пор, как уехал из Грозного. Ни в природе, ни на картинках, ни наяву, ни во сне — нигде.

Впрочем, насчёт сна с полной уверенностью утверждать он бы не решился. Ведь что-то заставило его вспомнить. Это случилось пять лет назад. Случилось совершенно внезапно, прямо в разгар рабочего дня. На сетчатке, словно проецируясь из далёкого прошлого, возникло знакомое с детства изображение, в ушах зазвучал тихий шелест, а в нос ударил резкий терпкий запах.

«Здрасти! — подумал Валентин. — Вот вам и глюки!»

Валентин Сергеевич немного кокетничал. Он прекрасно понимал, что никакие это не галлюцинации. Мало того, он даже знал, как это называется. Правда, было немного удивительно, что такое могло случиться с ним. Кулеев сосредоточился, заглянул в себя поглубже и удивился ещё больше. Больше он этого не делал.

Вместо этого уже завтра с утра он вызвал к себе Вику и несколько раз повторил ей одно и то же, пока не убедился, что секретарша поняла правильно.

«Айлант, Вика. Айлант, а не атлант! — терпеливо втолковывал вице-президент. — Самых лучших специалистов. Не знаю, сама поищи. Хоть в Академии Наук. Цена значения не имеет, важно качество и… Правильно — гарантии. Молодец!»

Вика всё сделала, как надо. Чего ей это стоило, Валентин Сергеевич не знал: сделала и сделала — у каждого своя работа. А что впервые за всё время потратила на поручение целых три дня — так, значит, дело было сложное. Тем более, молодец. Зря Ольга думает, что его секретарши только в постели хороши. Не только, милая, не только.

Представитель фирмы радостным голосом базарного коробейника расписывал Валентину все преимущества его выбора, рисовал радужные перспективы сотрудничества, не забывая цепко оглядываться по сторонам. Кулеев дал ему три минуты, потом тихо перебил и выложил свои условия. Коробейник протух, словно проколотый шарик, в глазах замаячило недоумение. Валентин выждал и назвал цену. Недоумение сменила растерянность, коробейник стал похож на человека, нашедшего на улице чемодан с деньгами: и хочется, и страшно. Кулеев выждал ещё и рассказал, что последует в случае попытки обмана. Представитель фирмы попросил день на раздумья, Валентин не возражал.

Через несколько дней фирма, бросившая, похоже, все остальные заказы, возводила у него на даче специальную теплицу с особым грунтом и системой полива. Теплица должна была сохранить айлант в течение первых трёх лет, дать ему возможность акклиматизироваться, развить корневую систему, привыкнуть. Так объяснил Кулееву руководивший работами пожилой мужчина. На коробейника он не походил, был рассудителен, спокоен и явно знал, что делает.

Айлант привезли в воскресенье, и Валентин посчитал это хорошим признаком. Когда тонкое деревцо заняло своё место, Кулеев испытал странное чувство: показалось, что стоит сделать шаг, и небо раздвинется в необъятную ширь, а рядом, играя радужными бликами, тихо заплещет Сунжа. Валентин, не видя ничего вокруг, подошёл к айланту и вдохнул резкий, пахнувший детством запах. Теплица исчезла, перед глазами смутным миражом возник заросший берег реки, и бегущие по нему дочерна загорелые фигурки.

— Вряд ли он приживётся, — раздалось сзади, и берег исчез.

Валентин обернулся, сузил глаза.

— Да вы не подумайте, — сказал пожилой мужчина, и Кулеев впервые заметил, как он стар, — я сделаю всё, что могу. И даже не из-за денег. Мне самому интересно. Айлант высочайший в Москве… Удивительно! Вы не сомневайтесь, я сделаю всё.

Он и сделал всё. И даже больше. Дерево выжило. Протянуло две зимы в теплице и даже прижилось без неё. Приспособилось.

Вот именно — приспособилось. Потому что с каждым годом оно всё меньше и меньше напоминало грозненский айлант. Всё меньше и меньше прибавляло в росте, всё меньше давало побегов. Листья не блестели, становились жухлыми, и было непонятно, как они ещё вообще распускаются. Не было цветов и не было запаха. Совсем.

Он ещё жил, но как-то по инерции, словно не понимая, что он делает в этом чужом холодном краю.

Зачем он здесь? Почему?

Айлант высочайший замер, ещё раз прошёлся по выуженным из ячеек памяти воспоминаниям и довольно прошелестел ветвями. В уравнении с одними неизвестными появилась зацепка, а вместе с ней и уверенность, что решение близко. Впрочем, это опять преувеличение — какая может быть уверенность у растения?

На небо выползла отдохнувшая за день луна, заиграла бликами на позолоте мечети, на ленивых речных волнах и на листьях деревьев. Айлант высочайший этого не видел. Он вновь перебирал прошлое, скользя по годовым кольцам памяти. Вновь и вновь. С присущим всему роду айлантов упорством. Он не умел сомневаться и знал, что и в этот раз должен найти дверь.

И ему было плевать на преувеличения.

Мимо, как и десятки лет назад, тихо текла река Сунжа.

Глава 16

Что? Айлант высочайший вздрогнул. Когда это было? Двадцать три годовых кольца назад? Точно! Как же он мог забыть, почему не обратил внимания ещё тогда? Покоился в счастливой идиллии и ничего не видел. Прямо как люди. Даже хуже, гораздо хуже.

После танцев снова уселись за стол. Общий разговор разорвался на отдельные диалоги, ещё более сумбурные из-за музыки. Стука вилки по бокалу никто не услышал.

— Атас! — закричал Павел, и за столом стало относительно тихо. — Вы сюда жрать пришли? Муха, наливай! Русик, брось ты это мясо — никуда оно не убежит. Всем налили? Тогда внимание! Разрешите поднять этот бокал за нашего именинника! За дорогого и глубокоуважаемого, я бы даже сказал, глубоко-глубокоуважаемого Вальку Сергеевича!

За столом засмеялись.

— То есть, Кулька Сергеевича. Короче, за тебя, Кулёк! Желаю тебе, как положено, здоровья. У тебя хорошее здоровье? Пусть будет ещё лучше! Ещё желаю…Что же я желаю? А, конечно, мирного неба над головой, — за столом захихикали. Павел изобразил недоумение. — Ещё? Что же ещё? А, как же я забыл, идиот! Желаю тебе использовать данный нам Горбачёвым момент, выиграть выборы и стать, наконец, директором. А что — пора, тебе уже 33.

— Возраст Христа, — сказал Виктор.

— Тьфу на тебя! — шикнул Павел. — Христос в 33 умер, это не для нас. Тридцать три — столько было Илье Муромцу, когда он слез с печи и стал героем. А Вальке ещё министром быть! Вот тогда заживём! С Днём Рождения, Кулёк-Муромец!

Все засмеялись, бросились поздравлять. Некоторое время не было слышно ничего, кроме звона бокалов и криков: «Поздравляем! Кулёк-Муромец! С днём рождения!».

Строго говоря, день рождения у Валентина был вчера. Но вчера в двухкомнатной квартире на проспекте Победы собрались родственники и знакомые, коллеги и просто нужные люди. Вчера, как говорил сам Кулёк, была официально-деловая часть. А сегодня народу было мало, и только свои. Сегодня можно было расслабиться и не следить за выражением лица. Можно было говорить, что хочешь, смеяться и дурачиться. И они говорили, и смеялись, и дурачились. И не следили.

— Кулёк, — спросил Русик, задумчиво глядя на аппетитный кусок мяса, — а какая у тебя машина будет — «Чайка»?

— «Волга», — сказал Валентин. — Зато чёрная.

— Фу! — скривился Руслан и отправил мясо в рот. — Фигня!

— Русик! — в притворном ужасе заорал Павел. — Это же свинина!

— Пофол на фиф! — объявил Руслан с набитым ртом. — Это фенфуфятина!

Этой шутке было уже лет двадцать, но все рассмеялись, как в первый раз. Им было весело, им было легко, им было просто. А может, они просто были ещё слишком молоды, и молодость веселила не хуже выдержанного коньяка. Впрочем, от коньяка они тоже не отказывались.

— Пошли, покурим, — предложил Павел.

— Давай здесь! — разрешил Валентин. — Квартира для нас или мы для квартиры? Жена?..

Ольга, высокая стройная блондинка, растерянно подняла тонкие брови: второй вариант ей явно нравился больше. Протестовать открыто, однако, она тоже не решалась. Она одна, пожалуй, так и не стала здесь своей, так и не нашла общего языка с остальными. Так и осталась чужой — не Ольгой, а Валькиной женой.

— Конечно, — неуверенно протянула она.

— Ничего не конечно! На балкон пошли! — резко бросил Виктор и выразительно посмотрел на жену. — Забыли?

Света была на шестом месяце, и живот уже был отчётливо виден. Минут на пять о перекуре все забыли.

— Ой! — преувеличенно смутился Валентин. — Извини, Света! А ты кого хочешь?

— У нас будет сын! — твёрдо заявил Виктор.

Света улыбнулась и автоматически приложила руку к животу. Павел ухмыльнулся, Русик продолжал есть «кенгурятину».

— Сын! — повторил Виктор. — А потом ещё один! Правда, Света? И нечего смеяться! Сам лучше бы о втором подумал, лыбится он ещё!

— Ты что, Муха? — удивился Павел. — Перепил?

— Витя, — потянула мужа за руку Света. — Выпей сока.

— Сын — это хорошо! — прожевал, наконец, мясо Руслан. — У мужчины должно быть много сыновей. У меня уже два.

— А дочек? — спросила Анна.

— Дочки — это брак, — заявил Руслан. — У настоящего мужчины не должно быть брака.

Виктор снова напрягся. Валентин глянул на него и толкнул Руслана ногой.

— Впрочем, — сжалился Русик. — немного можно. Для калыма.

— Калымщик! — засмеялась Анна. — А почему ты Мадинку не привёл?

— Женщина должна… — начал Руслан, и все хором подхватили: — Сидеть дома, воспитывать детей и вести хозяйство!

Промолчала только Ольга. И Виктор.

— А как же мы? — деланно нахмурилась Аня.

— Вам можно, — разрешил Руслан. — Как говорил великий и непревзойденный Омар Хайям: «В чужое медресе со своим уставом не лезь».

— В чужой монастырь! — включился Павел.

— Ты меня не путай, гяур![15] Про монастырь говорил великий и непревзойдённый Михаил Юрьевич Лермонтов, а Хайям — он про медресе, — серьёзно сказал Руслан и улыбнулся: — Простыла Мадина.

— Курить пойдём?

Чтоб выйти на балкон, пришлось пройти почти через всю квартиру. Огромную квартиру в сталинском доме, которые в Грозном называли «старый фонд». В коридоре можно было поставить тенистый стол, и ещё бы место осталось, прихожую хотелось называть не иначе как «холлом».

— Ты у него ванную видел? — прошипел Виктор Павлу в ухо. — У него там холодильник стоит! И диванчик!

— Завидно? — Павел отшатнулся, демонстративно прикрыл ухо и вдруг заорал на всю квартиру: — Эй, Кулёк, тут некоторые интересуется, на фига тебе в ванной диван с холодильником!

— Как, зачем? — засмеялся Валентин. — Вылезаешь из ванны, достаёшь из холодильника пиво, ложишься на диван и балдеешь.

Виктор поморщился, покрутил пальцем у виска.

— Да ладно, Муха, не завидуй, — примирительно сказал Валентин. — Скоро и у тебя своя хата будет.

— Сговорились? — пробурчал Виктор. — Ничего я не завидую. Просто квартира будет ещё через год, а знаете, как впятером в двух комнатах. А скоро и вшестером.

— Да… — протянул Валентин. — Слушай, а вы что, подождать не могли?

— Что? — Виктор сузил глаза. — Ты о чём?

— С ребёнком, — Кулеев, похоже, ничего не замечал. — Пока квартиру не получите.

Виктор набычился, оглядел всех троих, хотел что-то сказать, но только махнул рукой и пошёл на балкон.

— Что это с ним?

— У нашего Мухи новая дурь, — усмехнулся Павел. — Он теперь считает, что предохраняться нельзя.

— Я тоже гондоны не люблю, — объявил Руслан. — В них как в скафандре.

— Ты не понял, Русик. Он считает, что предохраняться вообще нельзя. Никак! Мол, если детей даёт Бог, то мы не имеем права этому противиться. Безнравственно это.

— Что-то в этом есть… — Русик на секунду задумался и вдруг усмехнулся. — Слушайте, но ведь сколько тогда у него детей будет! Больше, чем у наших в сёлах. Молодец, Муха! Будет отец-герой!

— Э, нет! У него всё продумано. Половой акт без цели зачатия тоже безнравственен.

— Как? — не понял Руслан.

— Это значит, что трахаться просто так нельзя. Если ты не хочешь в данный момент заделать ребенка, то облейся водой и иди спать в другую комнату, — объяснил Валентин и ухмыльнулся: — Ну и Муха! А когда-то просил меня презервативов ему купить: сам он, видите ли, стеснялся.

— В другую? — вытаращил глаза Руслан. — Да пошёл он! А когда ему просто так хочется, он что терпит или дроч…. Эй, Муха…

— Сдурел! — схватил его за плечо Павел. — Оставь его!

Балкон, в отличие от квартиры, был вполне обычный, и четыре человека заполнили его почти полностью. Внизу шумел проспект Победы, который в народе до сих пор называли Августовской. Когда-то Валька думал, что это две разные улицы, потом — что Августовской его называют только неграмотные и старики. Что проспект назван так в честь победы в стодневных боях, которая пришлась как раз на август, он узнал только в школе. И то от Пашки.

Давным-давно ничего не осталось от тихой улочки, разделявшей когда-то собственно город Грозный и станицу Грозненскую. Теперь это была одна из самых оживлённых и красивых улиц с широкой и тенистой аллеей и вечно заполненными тротуарами. Вот и сейчас народу на улице было полно, особенно под балконом. Там бурлил небольшой людской водоворот. Это люди выходили и входили в детский мир, который тоже имел своё неофициальное название — «Красная Шапочка». В детстве Валька очень любил ходить в этот магазин и обязательно старался дотронуться рукой до встречающих его у входа фигурок медведя и девочки в красной шапочке. Теперь магазин был уже не тот — казался маленьким и неудобным. Да и купить в нём ничего особенного было невозможно. Но волшебные фигурки всё так же стояли у дверей, и при их виде по-прежнему загорались глаза у детей.

— Тапик, помнишь, мне когда-то акробата на проволоке здесь купили? — спросил Валентин. — А ты его в этот же день разобрал: хотел узнать, почему он не падает.

— А ты орал и обещал пожаловаться родителям! — Виктор затянулся и выпустил несколько колец дыма.

— Фокусник! — похвалил Руслан, набрал полный рот дыма и попробовал повторить.

Колец не получилось.

— Не так это просто! — засмеялся Павел. — А помните, мы на аллейке слушали «Монте Карло», а милиционер требовал уйти подальше.

— Патаму, што здеся проживают уважаемые люди, а вы им мешаете. Освободите па-харошему! — очень похоже произнёс Валька.

Все засмеялись.

— А теперь, значит, ты, Кулёк, уважаемый человек? — задумчиво спросил Виктор.

— Точно! — засмеялся Валя. — Так что не вздумай у меня под окнами музыку включать.

— Какая теперь, на фиг, музыка? Когда это было?

Валентин посмотрел на него изучающее, ничего не сказал и вытащил пачку сигарет. От «Мальборо» никто не отказался. Несколько минут все молча курили, выпуская вверх тонкие струйки дыма. Виктор выпускал кольца.

— Пацаны, — предложил Валя, — а давайте выпьем! Сами. Как раньше. Сейчас притащу.

У женщин общий разговор завязывался с трудом. Сначала обсудили детей; Анин Игорёк собирался в первый класс, и Света, чья Наташка перешла в четвёртый, делилась опытом. Потом Светлана немного пожаловалась, что в двухкомнатной квартире вместе с родителями уже тесновато. Слава богу, скоро Витя получит новую.

— Это Валя помог, — включилась Ольга. — А то бы вы еще сто лет очереди ждали.

Все промолчали. Света налила в стакан сока и стала медленно пить.

— Валя не мог не помочь другу, — ничего не замечала Ольга. — Он сразу как маленький становится, как будто они действительно кровные братья. Аня, а почему твой к Вале на завод не переходит? Валя, между прочим, обижается. Ой, извини — это же, наверное, из-за того, что ты…. Прости, пожалуйста!

Сразу забилось сердце. Анна молча сосчитала до пяти, надела на лицо улыбку и подняла глаза на Валькину жену.

Ольгино милое личико изображало крайнюю степень неловкости, и только на дне зелёных глазах затаились удовлетворение и злость. Холёной рукой она демонстративно теребила висящую на шее цепочку с маленьким кулончиком. Золотой стрелец сверкал рассыпанными по нему бриллиантами, и Ане казалось, что каждый лучик бьёт точно в неё. Как стрелой. Перед глазами сразу встала почти такая же цепочка с маленькими золотыми весами. Весы увеличивались в размере, становились громадными, начинали заслонять всё вокруг. Анна дёрнула головой и разозлилась: «Что за ерунда?» Дурацкий кулончик она не надевала сто лет и даже не помнила, где он валялся. «Вот же гадина!»

— Хороший у тебя кулончик, Оля, — сказала Аня.

— Правда? — елейно улыбнулась Ольга и поцеловала золотого стрельца — Валя подарил! А твой знак зодиака, кажется, весы?

— И что?

— Нет-нет, ничего! Тоже красивый знак, тебе бы пошёл! А разве у тебя нет такого?

— Нет, — холодно сказала Аня, по хребту пробежал холодок.

— Да? Значит, я ошиблась! Вы не представляете, девочки, какая я стала рассеянная после рождения Юльки.

— А где она? — спросила Света, толкнув Аню под столом ногой — У родителей?

— Да. Там ей лучше: папа от неё без ума, да и воздух там почище. Ну, вы понимаете…

Они понимали. Ольгин отец работал вторым секретарём горкома и жил в новом обкомовском доме. Там, конечно, было «почище».

— Она такая забавная! Аня, знаешь, как она твоего Павлика называет? Дядя Тяпа. Правда, смешно? Света, ты почему ничего не ешь? Икру хоть попробуй — тебе сейчас полезно. А вот, смотрите, что мне ещё Валя подарил!

Ольга приподняла волосы, и мочки ушей заискрились сотнями бело-фиолетовых бликов.

— Бриллианты. Правда, красивые? А вот ещё! — она вытянула руку, и такие же блики заиграли на тонком колечке. — Нравится?

— А что ты ему подарила? — спросила Аня и тут же пожалела, что открыла рот.

— Портсигар, — сказала Ольга и снова засмеялась. — Ой, опять перепутала! Портсигар золотой — это папа подарил, а я ручку. Паркер. Настоящую, с золотым пером. Девочки, а хотите посмотреть, какую мне Валя шубку подарил?

— Ты показывала, — сказала Анна.

— Да? — удивилась Ольга. — Ну, вот видите…Анечка, а у тебя очень симпатичное платьице. Сама шила?

Анна сосчитала до десяти и посмотрела на невинно улыбающуюся Ольгу. Платье она, действительно, шила, но не сама. Впрочем, какая разница? По сравнению с нарядами Валькиной жены, оно всё равно смотрелось, как воробей рядом с павлином. Это задевало. Задевало уже давно. Она даже пробовала вчера отказаться от дня рождения, просила Павлика сказать, что заболела. Павлик вытаращил глаза, схватил её на руки, закружил по комнате. «Ты что? Из-за Ольги? Да ты в любом мешке будешь лучше её выглядеть! У неё же ноги толстые. И нос, как у Буратино. А у тебя! И ножки, и ручки, и талия, как у пчелы». «Как у осы», — улыбаясь, поправила Аня. «Не важно! — заявил Павлик. — А что у нас ещё есть? Вот здесь! И здесь! А здесь…» «Павлик! — засмущалась довольная Анна. — Перестань! Игорь услышит». Что одежда Светы с тех пор, как Виктор перешёл на завод к своему другу, тоже стала заметно богаче, она мужу не сказала.

— Сама, — коротко кивнула Аня.

— Ой, какая ты молодец! А я ничего сама не умею. Слушай, Анечка, я давно хотела спросить — что Павлик хотел сказать этим рисунком?

Анна перевела взгляд на висящую на стене картину и невольно улыбнулась. Картина называлась «Любовь?», изображала громадный стол с женщинами и толпящимися вокруг мужчинами и выглядела, действительно, вызывающе.

— А ты сама что думаешь?

— Не знаю, — Ольга задумалась. — Понимаешь, в ней чувствуется какая-то издёвка. Он как будто уродов каких-то показывает. Но почему? Над чем он издевается? Ведь всё правильно. Мужчины стремятся к женщинам, и пробиваются те, кто сильнее. А женщины предлагают себя.

— Предлагают?

— Да, чтоб заметили. А потом выбирают лучших. Всё правильно. Закон природы.

— Закон? — повторила Анна.

— Аня, — вмешалась Света, — ты не обижайся, но мне тоже кажется, что с этой картиной Павлик перемудрил. В конце концов, не зря говорят: «У вас — товар, у нас — купец». Женщине важнее чтоб любили её, чтоб заботились.

— А любовь?

— Выберешь такого, выйдешь замуж — тогда, пожалуйста. Если, конечно, и дальше будет за что.

— Бред! — тряхнула головой Аня. — Любят не за что, а вопреки.

— «Вопреки» любят только детей, — мягко, но уверенно поправила Света и улыбнулась, как будто знала что-то такое, что Анне пока ещё неведомо.

— Правильно! — потвердела Ольга, взяла платок и стала протирать и так ослепительно сверкающий камень на кольце.

— Обсуждаете? — весело спросил незаметно вошедший Валентин, и Ольга тут же ослепительно улыбнулась. — А как вы думаете, где на картине мог бы быть автор? В толпе?

Света и Анна отрицательно покачали головами.

— А та, кого он ищет? Есть ей место на «столе»?

Ольга нахмурила тонко выщипанные брови и бросила странный взгляд на Анну. Света опять улыбнулась.

— Ладно, — сказал Валя, — вы ту ещё посудачьте, а мы на балкончике по паре капель выпьем. Оля, дай «Илли». И бокалы.

На балконе Пашка под общий смех пытался пускать кольца.

— Наконец! — обрадовался Виктор. — А то он у тебя всё «Мальборо» испортит.

— Всё равно научусь! — объявил Павел, пригубив янтарный напиток. — А хороший всё-таки у нас коньяк, не хуже армянского.

— Лучше! — поддержал Виктор. — Кстати, заметили, сколько в городе армян стало? Вчера на почте был, так там целое столпотворение — все что-то отправляют или получают. И все — армяне.

Валентин выцедил коньяк, цокнул языком.

— Наш коньяк лучший в мире! А армян скоро ещё больше станет. Это пока только из Сумгаита беженцы, а скоро ещё и из Нагорного Карабаха прибавится.

— Думаешь?

— Знаю! Закрытое письмо было. Требовали повысить бдительность, не допускать провокаций и так далее.

— А-а! — язвительно протянул Павел. — Ты же у нас партийный.

— И что?

— Ничего! Доиграетесь вы со своими закрытыми письмами.

— Считаешь об этом надо по телевизору объявлять?

— Не знаю, — пожал плечами Павел. — Только и так все в курсе. Врать надо меньше! Одуреть уже можно — то «добровольное вхождение»,[16] то «кровавые колонизаторы». А вы всё письма пишите.

— Кто это «вы»?

— Брэк! — сказал Руслан. — Не думаю я, что армяне здесь надолго останутся. Дальше в Россию двинут.

— Почему? — заинтересовался Валентин.

Руслан промолчал.

— Я тоже так думаю, — Виктор взял бутылку, наполнил бокалы. — Обязательно дальше поедут! А что им здесь делать — здесь всё занято.

— Кем? — спросил Руслан.

Теперь промолчал Виктор. Медленно выпил коньяк, закурил сигарету, выпустил три больших кольца и проткнул их струйкой дыма. Все заворожено следили за кольцами, ждали.

— Не нравится мне всё это, Русик, — наконец сказал Витька.

— Что? Договаривай.

— А что договаривать? Сначала Алма-Ата, потом Сумгаит, теперь в Карабахе ужас какой-то. А ещё, говорят, в Якутии беспорядки были и в Тыве.

— Но у нас же всё спокойно.

— Да? — Витька выпустил ещё два кольца. — А митинги и демонстрации против БВК?[17]

— Господи! Муха, ты становишься мнителен, как обманутая женщина, — засмеялся Руслан. — Просто народ не хочет, чтоб всякая химия им воздух отравляла. Это здесь при чём?

— При чём? — Виктор закашлялся, выпустил вместо кольца безобразное облако и резким движением загасил сигарету. — При чём? А притом, что в этих демонстрациях были только чеченцы!

— И что? Русских в Гудермесе не так много.

— Это неважно. Главное, что не вместе! И вообще, знаешь, на что это похоже? На пробу сил!

В воздухе повисло молчание, и сквозь шум вечерней толпы стало слышно, как на площади Ленина играет музыка. Слов было не разобрать — что-то патриотическое.

— Так! — решительно сказал Валя. — У меня сегодня день рождения или как? Кончайте муть гнать, без вас хватает. Тапа, давай наливай ещё! Давайте выпьем, как раньше!

Павел, Валентин и Виктор взяли налитые до краёв бокалы.

— Жизнь за жизнь, — усмехаясь, сказал Пашка.

— Кровь за кровь, — улыбнулся Валентин.

— Пока ходим по земле! — Виктор не улыбался.

Бокалы сдвинулись, раздался глухой звук.

— Вот-вот, — сказал Руслан, опрокидывая свой бокал. — Говорить вы умеете, а меня тогда не позвали.

— Ты что, Русик? — почти закричал Валентин. — Какая разница? Ты и так наш друг!

— Но кровь вы смешали втроём.

— Мы же дети были. Дети! Да и что бы изменилось?

— Не знаю, — задумчиво сказал Руслан. — Может, что и изменилось бы. Тоже ведь «не вместе». Эй, что с тобой?

Пашка покачнулся и еле успел схватиться за перила. Вечерний проспект, аллейка, лица друзей — всё исчезло в какой-то серой мгле. Мгла уплотнилась, начала вращаться, скручиваться в спираль. Резко кольнуло под лопаткой. Спираль вращалась всё сильнее и сильнее: казалось, голова сейчас просто лопнет. Наконец, когда мозг уже отказывался воспринимать эту дикую свистопляску, спираль прогнулась воронкой, лопнула, и на дне воронки на короткий миг мелькнула странная, тревожащая картинка.

Одинокий фонарь еле освещал исчезнувший десять лет назад сквер, отражаясь бликами от чугунной ограды набережной. Прямо на тёмном асфальте, недалеко от скорбно склонившегося айланта, лежали три мальчишеские фигурки. Лежали, не шевелясь, навзничь, вытянув вдоль неподвижных тел худые руки. Что-то с ними было не так, что-то странное, но что, Пашка разглядеть не успел. Ветер качнул айлант и отблеск фонаря упал на ещё одну фигурку. Точно такую же, но лежащую поодаль. Нет, чем-то она отличалась. Чем?! Картинка снова начала вращаться, и Павел из последних сил вновь бросил взгляд на три фигурки. А что это у них? Что…

— Тапа! Пашка! — пробился через туман резкий возглас. — Что с тобой?

Картинка ещё немного крутнулась по инерции, потом затянулась серым и растаяла. Перед глазами опять темнело вечернее грозненское небо, шумели клёны аллейки, и пыхтел потерявший «рога» троллейбус. И тревожно смотрели на него три пары почти одинаковых в темноте глаз.

— Нормально, — сказал Павел, никакой картинки он уже не помнил. — Крепкий у нас коньяк! Ане не говорите…

Айлант резко, словно с досады, дёрнул ветвями и снова ушёл в прошлое. Ячейки памяти замелькали быстрее и быстрее, сливаясь в стремительно разматывающийся клубок.

Ещё немного.

Глава 17

Следующую ячейку он чуть было не пропустил, лишь в последний момент остановив свой стремительный бег по прошлому. И не пожалел.

Двадцать два годовых кольца назад. 1989-й год по счёту людей. Давно.

К лету квартира изменилась до неузнаваемости.

Ещё недавно это была просто трехкомнатная клетка в новостройке на улице Лермонтова. Обычная клетка с неровными стенами, заклеенными аляпистыми обоями, с проваливающимся под ногами линолеумом и небрежно побеленным потолком. Сейчас в это трудно было поверить: квартира поражала аккуратностью, функциональностью и даже, пожалуй, некоторым шиком. Представить, что хозяин сотворил такое волшебство за какие-то два месяца, было ещё труднее.

— Ну ты даёшь, Муха! — очередной раз удивился Павел, осматривая сверкающую голубым кафелем ванную. — Фантастика!

Виктор старательно делал вид, что ничего особенного он не сделал и хвалить его не за что. Получалось не очень: самодовольная улыбка вылезала на лицо при каждой похвале. Вылезла и сейчас.

— Нет, правда, здорово! — повторил Павел, увидел довольное лицо друга и добавил: — А всё-таки диван тебе в ванную не впихнуть!

— Да пошёл ты! — ничуть не обиделся Виктор. — Я за Кульком не гонюсь, мне и здесь хорошо. Руки помыл? Тогда пошли к столу.

За столом царила та немного бестолковая атмосфера, когда формальная часть уже позади, и теперь всё идёт не как положено, а как выйдет. Сказаны заготовленные тосты, вручены подарки, повторены по несколько раз поздравления. Языки ещё не заплетаются, но лица разрумянились, глаза горят, и главные барьеры сняты. Разговоры становятся и бестолковей, и откровенней.

— А почему не налито? — дурашливо закричал Павел. — Новоселье продолжается — мы ещё за Мухину ванную не пили!

— Пили, — возразил Руслан.

— Тогда за туалет. Видали, какой у них сортир? Чёрный кафель и белый унитаз! Сказка! Мечта всей жизни!

— Вот бы и себе сделал такой! — расплылся в улыбке польщённый Виктор. — А то понаклеил на дверь винных этикеток и доволен.

— Зато интересно! Сидишь, смотришь, вспоминаешь и расслабляешься. Налили? Витя, Света, давайте выпьем за вашу замечательную квартиру и особенно за туалет! Пусть он всегда служит вам верой и правдой по своему прямому…. Ой!

— Правильно, Аня! — пробурчал с набитым ртом Руслан. Света засмеялась. — Ещё добавь!

Павел легко перехватил Анину руку в миллиметре от своего лба, поцеловал и демонстративно нахмурил брови.

— Что? Бить любимого, понимаешь, мужа — ты к чему женщину склоняешь? Руслан Салманович, я вызываю вас на дуэль! Слышишь? Нет, вы поглядите — он опять свинину лопает!

— Это кенгуряти… — привычно начал Руслан.

— Павел! — звонким голосом перебила его Ольга. — Давно хочу спросить — зачем ты всё время про свинину говоришь? Разве непонятно, что Руслану это обидно!

За столом повисла неловкая пауза. Все ещё по инерции улыбались, и только непривычно серьёзный сегодня Валентин смотрел на жену с пристальным интересом. Как в зоопарке.

— Оленька, — осторожно сказал Руслан, — ты ошибаешься. Какие могут быть обиды? Все прекрасно знают, что это не свинина и тем более не кенгурятина. Это просто дружеская шутка.

Ольга обвела всех взглядом безукоризненно зелёных глаз, о чём-то подумала и упрямо покачала головой.

— Всё равно! Нельзя, чтоб шутки затрагивали национальные особенности!

Валентин криво усмехнулся, Руслан вздохнул и выпил полный бокал воды. «Вот дура!» — шепнул Павел на ухо жене. Анна дёрнула его за ухо и шепнула в ответ: «Зато платье какое! И серьги!» «Платье! Не вижу! Вижу складки на животе», — возмутился Павел. Анна фыркнула. Пашка восторженно закатил глаза и опустил ей руку на бедро: «Зато у тебя…». Аня тихо засмеялась.

— Это вы надо мной? — спросила Ольга звенящим голосом. — Давайте тогда уж вслух!

Павел незаметно опустил руку ещё ниже, поднял голову и демонстративно вздохнул.

— Вслух, так вслух. Соседка у меня есть, баба Вера. Очень она любит порассуждать о национальных особенностях, никого не забудет. Сядет, бывало, на лавке и начинает. «Армяне, — говорит баба Вера, — самая вредная нация. Куда армян пролезет, там еврею делать нечего. Евреи самые жадные, они на родственницах женятся, чтоб золото сохранить. А горские евреи ещё и грязнули. Грузины только горло драть могут и вино пить. Кумыки ещё хуже, они баранов больше людей любят, ногайцы точно такие же. Азербайджанцам верить нельзя, обманут. Вредный народ. Немцы раньше у нас были, те ничего — работать любили. Но скупые — спасу нет! Поляки ещё были — вздорный народец. Чечены работать вообще не любят, им бы только воровать. Ингуши — те же чечены, только хитрее. От русских вообще один вред — лишь бы водку пить и везде свои порядки устраивать. Цыгане — те, как тараканы…» Так она часами могла.

За столом давно смеялись, и только зелёные глаза смотрела на Павла серьёзно и немного…брезгливо, что ли.

— Ужас! — ахнула Ольга. — Что можно с таким народом нормального построить? А мне папа всегда говорил, что все нации равны, и, если бы простой народ это понимал, можно было бы избежать многих неприятностей.

— Папа? — переспросил Валентин, нащупал бокал с коньяком и залпом выпил. — Да, папа у тебя большого ума человек, не то что «простой народ». Знаете, что он ещё говорит? Говорит, что после того, как первым секретарём стал Завгаев, пора нам всем делать отсюда ноги.

— Кому? — спросила Светлана.

— Почему? — спросил Руслан.

Ольга тоже хотела что-то сказать, но посмотрела на мужа и промолчала, только надулась.

— Русским, Светочка, русским. Ну и прочим — «самым вредным». Как «почему», Русик? Да потому, что первый секретарь у нас теперь чеченец, и Олин папа считает, что неизбежно произойдёт смена номенклатуры по национальному признаку.

— Ты в это веришь? — прищурил глаза Руслан.

— А ты?

— Да ладно вам, мальчики! — сказала Светлана. — Давайте лучше ещё за нового директора выпьем.

Её никто не поддержал. Валентин и Руслан по-прежнему смотрели друг другу в глаза, Виктор выжидающе следил за ними, Ольга смотрела, вроде бы, в сторону, но прислушивалась к каждому слову. И только двое не следили за дуэлью: Павлик одной рукой гладил под столом Ане ногу, другой — взъерошивал ей волосы. Анна шутливо отбивалась.

— А ты? — повторил новый директор, и собеседник не выдержал.

— Ну притащит кое-кого. Подумаешь! А всех…. Всех Москва не даст поменять. И нечего меня гипнотизировать!

— Какая Москва, Русик! — вмешался Виктор. — Москве сейчас до этого! Чёрт! Только ремонт сделали!

— Паникёры вы! — повысил голос Руслан. — Когда ваши везде были, нормально казалось, а как только чеченец, так сразу…. Да не будет ничего!

— А требования снять Безуглова?[18]

— Так не потому ж, что он русский?

— Неужели?

— И осудили протестовавших.

— Пока нет, и уверен, что не осудят. Митинги у суда видел?

— Ну и что? Всё равно это ерунда, пена! Нет, ну не можете вы поверить, что кто-нибудь, кроме вас, может что-то путное делать. Обязательно вам руководить надо!

— «Мы»? — тихо-тихо спросил Валентин.

— Вы! — почти закричал Руслан. — Русские!

Павел отнял руку от Аниной причёски, цепко оглядел застолье. Вытащил из-под стола вторую руку, положил на стол и начал ритмично постукивать — всё сильнее и сильнее. Недовольно зазвенели бокалы.

— Там-там! Не получается, блин! Забыл! А, вот как надо! Там-там, там-там-там! — Павлик нащупал ритм, удостоверился, что все смотрят только на него и, раскачиваясь из стороны в сторону, дурным голосом запел: — Там-там! Чечен-балда, по колено борода! Вы что? Обалдели? Там-там! Чушки-пичушки! Русский — жопоузкий! Там-там! Кулёк, Русик! Вы что? Там-там! В жопе, блин, колотушки!

Валентин широким жестом сдвинул перед собой посуду, примериваясь, поднял над столом руки, ударил. Практически в тот же момент забарабанил по столу Руслан. Чуть замешкавшись, спохватился Виктор, и через несколько секунд из новенькой, только что отремонтированной квартиры через открытую форточку помчались в вечернюю тишину странные звуки.

Гигантским барабаном гремел праздничный стол, вздрагивали литаврами тарелки, блюдца и недопитые бокалы, и отрывисто, не всегда попадая в такт, но с самозабвением зарубежных рок-звёзд распевали неполиткорректную детскую белиберду четыре мужских голоса:

Чечен-балда, по колено борода!
Чечен-балда, по колено борода!
Там-там! Дамы, закройте уши, там-там-там!
Чушки-пичушки, в жопе колотушки!

А теперь соло — Руслан Галаев! Там-там!

Русский, русский, русский- жопоузкий!

Браво! Все вместе!

Чечен-балда, по колено борода!
Русский, русский, русский- жопоузкий!
Там-там! Там-там-там!

— Браво! — захлопала в ладоши Аня. — Бис!

И под оглушающий стук на улицу полетели уже пять голосов: четыре мужских и один высокий — женский.

Чушки-пичушки! В жопе колотушки!
Чушки- пичушки, чушки-пичушки!
Чушки-пичушки! Ура-а-а!!

Айлант отметил и эту ячейку и мелко затряс листьями. Было очень похоже, что он смеётся. Хихикает, словно старый дед, вспоминающий молодость. Конечно, такого просто не могло быть. Деревья не умеют смеяться, и так мог подумать только ребёнок. Глупый и наивный ребёнок, с замиранием сердца вглядывающийся в звёздное небо и уверенный, что весь мир всегда будет принадлежать только ему.

Глава 18

Ещё одно годовое кольцо, ещё один человеческий год. Как же медленно они тогда ещё тянулись, как много успевало произойти. Кольцо с виду ничем не отличается от предыдущих, но это только на первый взгляд.

Холодный ветерок с Сунжи забрался под пиджак, Валентин поёжился и щелчком выкинул сигарету. Окурок трассирующим огоньком взвился вверх, перекрут