/ / Language: Русский / Genre:det_history / Series: Мастера детектива

Кровавое копье

Крейг Смит

1939 год, Австрия. Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер одержим идеей завладеть легендарным Кровавым копьем, которым, по преданию, был пронзен Иисус Христос и которое захоронено где-то в горах в центре Европы. 2008 год. Бывшему агенту ЦРУ Томасу Мэллою поручают найти беглого американского миллиардера-мошенника. Следы приводят Мэллоя к таинственному ордену рыцарей Священного копья. Мэллой намерен раскрыть секреты ордена и схватить преступника. Он просит о помощи своих друзей Кейт и Итана Бранд, в прошлом похитителей произведений искусства. Но у Кейт есть в этом деле личный интерес: она не оставляет надежды найти и покарать убийц ее первого мужа, и, похоже, ниточка ведет все к тому же ордену рыцарей…

Крейг Смит

КРОВАВОЕ КОПЬЕ

Марте, любви всей моей жизни, а также моему доброму другу и мудрой советчице Бердетт Палмберг, хранительнице Кровавого копья

Пролог

Куфштайн, Австрия

16 марта 1939 года

На мертвеце была эсэсовская военная форма, шинель и высокие черные сапоги. Недоставало офицерской фуражки, пистолета, удостоверения личности и перстня с изображением черепа — «Мертвой головы», — такого, какие носили все офицеры СС. Первые военные, прибывшие на место, сразу же оценили серьезность ситуации и позвонили в Берхтесгаден, чтобы оттуда прислали подкрепление. В конце концов, Вильдер-Кайзер[1] находился в границах внешней обороны «Орлиного гнезда».[2]

Не прошло и получаса, как штандартенфюрер Дитер Бахман прибыл в Куфштайн в сопровождении двух взводов. Высокий, полный, лысеющий мужчина бесстрастно наблюдал за тем, как его подчиненные начали прочесывать деревню. Австрийцы, безусловно, были напуганы, но из домов выходили, не оказывая сопротивления. Довольный тем, как идет дело, Бахман взял с собой небольшой отряд и направился к подножию горы. День выдался ненастный, как и предыдущая ночь: шел мокрый снег, налетал холодный порывистый ветер. Небо было серое, стылая земля покрылась коркой льда. Бахман увидел двух австрийских эсэсовцев, стоявших на посту у холма, поросшего молодыми деревцами. Они указали ему дорогу к тому месту, где лежал труп. Штандартенфюрер велел часовым вернуться в деревню и помочь его людям в расследовании, а сам поднялся на холм.

Мертвец лежал на спине, открытые глаза смотрели в небо. Тело глубоко увязло в снегу. Похоже, в момент падения руки и ноги офицера были расслаблены. Бахман удивленно покачал головой и посмотрел вверх, на покрытый снегом уступ, с которого упал несчастный. Снежинки неприятно покалывали его лицо; он пытался сосчитать расстояние от вершины до места, где лежал погибший. Получалось, что человек летел вниз по меньшей мере три-четыре секунды. Долгое, жуткое мгновение перед гибелью. О чем он думал в последний момент? Какой образ унес с собой вниз с горы? Это было известно одному Богу.

Бахман подошел ближе, чтобы лучше рассмотреть лицо офицера, и вдруг всхлипнул. Чувства охватили его с такой силой, что он не смог сдержаться. Он опустился на одно колено, надеясь, что его никто не слышит и со стороны кажется, будто ему просто трудно согнуться. Штандартенфюрер напрасно беспокоился: его люди ничего не заметили или сделали вид, что не обращают на него внимания. Бахман снял перчатку и провел кончиками пальцев по холодной, словно восковой щеке. Пальцы прикоснулись к жесткой однодневной щетине на мужественном лице, к изящно очерченным губам, к дугам бровей. Выражение мертвого лица было безмятежным. Штандартенфюрер не мог понять, как это возможно.

Он снова устремил взгляд на гору. Наверняка все случилось ночью. Возможно, этот человек не замечал в темноте, как мимо него проносится гора, а в небо смотрел лишь потому, что падал спиной вперед. Конечно, он слышал дикий свист ветра и чувствовал, как земля притягивает его к себе. Ему оставалось прожить четыре секунды. Этого хватило бы, чтобы напугать любого, но Бахман видел перед собой неопровержимую истину. «Да, — подумал он, — этот человек принял смерть, словно катар,[3] блаженно восшедший на костер инквизиции».

Глава 1

Северный склон горы Айгер,[4] Швейцария

24 марта 1997 года

Те, кто знал эту гору лучше, называли ее Огр,[5] а двум соседним вершинам дали названия Монах и Дева. На протяжении почти ста лет с тех пор, как альпинизм превратился в вид спорта, гора убивала всех, кто пытался взобраться по ее суровому северному склону. Со временем скальные уступы, расселины, ущелья и отвесные стенки получили свои милые названия. По краям расположились Красный Камин и Ласточкино Гнездо. Выше находился Бивуак Смерти — там в 1935 году замерзли насмерть двое немецких альпинистов, сумевшие подняться выше всех тех, кто отважился до них штурмовать северный склон. Кроме того, существовал Траверз Богов — головокружительный участок склона, который следовало преодолеть перед тем, как окажешься на Белом Пауке — последнем по счету и наиболее предательском леднике, получившем свое название из-за многочисленных трещин, расходящихся от его центра. И наконец, после ледника начинались Входные Щели — узкие расселины с почти вертикальными стенами, ведущие к вершине.

Первое удачное покорение северного склона Айгера состоялось в 1938 году. Две команды альпинистов — германская и австрийская — начали подъем с разницей в одни сутки, но затем объединились, чтобы пройти Входные Щели в одной связке. Следующее восхождение было совершено девять лет спустя, с более качественным снаряжением. Кроме того, альпинисты, шедшие ранее, оставили после себя вбитые в скалы крючья и страховочные тросы. Новая группа добавила свои нехитрые приспособления на маршруте и спустилась по западному склону. Последующие отряды скалолазов продолжили эту традицию, и за счет оставленных ими крючьев, анкерных болтов и страховок преодолевать самые сложные участки подъема становилось проще.

С тех пор мрачный северный склон Айгера стал чем-то вроде полигона для испытания на прочность. Сначала вершину штурмовали национальные команды, потом — одиночки. Первое восхождение за одни сутки состоялось в 1950 году. Первая женщина покорила северный склон в 1964-м. За год до этого группа швейцарских спасателей совершила рискованный спуск на тросах с вершины горы, пытаясь выручить двух итальянских альпинистов. Спасти удалось только одного, и при этом погибли трое смельчаков. Был проложен самый прямой путь к вершине, названный «маршрутом Джона Харлина», в честь альпиниста, погибшего при этом восхождении, осуществлен успешный спуск на лыжах по западному склону, зарегистрирован самый молодой альпинист, покоривший вершину Айгера. Наконец, в 1981 году подъем по северному склону был совершен за рекордно короткое время — восемь с половиной часов.

Но даже после того, как гора была укрощена с помощью страховочных тросов и анкерных болтов, все опасности описаны самым подробным образом и организована система спасения альпинистов с помощью вертолетов, время от времени Огр все равно мог очнуться от дремоты и огласить юг Альп ревом, подобным рычанию раненого зверя. Ветра на северном склоне бушевали такие, что альпиниста срывало со скалы. Лед славился своей непрочностью, скальная порода была пористой и хрупкой. За приятным легким феном[6] имел обыкновение подбираться туман; они сменяли друг друга, как ночь сменяет день.

Мгла так плотно окутывала склоны горы, что двигаться приходилось почти вслепую, на ощупь. Кроме того, случались снежные лавины и камнепады, в расселинах лежали вековые тени и царил жестокий холод, а подъем по практически вертикальным стенам был чрезвычайно утомителен. До первого успешного восхождения Айгер погубил девятерых. За несколько десятков лет после этого погибли еще более сорока человек.

К 1992 году, когда Кейт Уилер решила впервые подняться на Айгер по северному склону, все рекорды, похоже, уже были побиты; Айгер представлял собой легендарную скалистую вершину в Бернских Альпах. Да, пик оставался опасным, но восхождения на него уже не раз завершались успешно; если можно так сказать о горах, эта считалась почти «удобной». Кейт было семнадцать, и своим возрастом она рекорда тоже не поставила бы: на Айгере побывали альпинисты и младше ее. Она серьезно занималась альпинизмом уже три года и успела покорить многие славные вершины Европы, включая легендарный Маттерхорн.[7]

В первый день Кейт и ее отец поднимались на Айгер десять часов и шутили насчет того, что, возможно, их признают первой группой, в составе которой отец и дочь. Список побед был уже настолько велик, что воспринимать его без юмора стало попросту невозможно. Они планировали достичь вершины на следующий день поздно вечером, поскольку все шло на редкость хорошо, но ночью начался буран, сильно похолодало, и Кейт с отцом пришлось отступить. Они встали лагерем и попытались переждать бурю, но у них скоро закончились продукты, и в конце концов они прервали восхождение и вернулись.

Новую попытку Кейт предприняла на следующее лето. На этот раз она пошла с молодым германским альпинистом, с которым познакомилась весной. Двое суток они штурмовали нижние ледяные поля, а когда добрались до Бивуака Смерти, занялись любовью. На третий день они собирались завершить подъем. Когда они проснулись, был ясный, погожий день. Кейт и ее компаньон уверенно преодолели часть склона и прошли Траверз Богов. Но на Пауке спутника Кейт подвел ледоруб, и юноша прокатился почти сто метров по камням и льду, сравнительно удачно отделавшись переломами обеих ног.

Третью попытку Кейт предприняла с лордом Робертом Кеньоном и проводником-швейцарцем, который поднимался на Айгер более десяти раз. Идея совершить восхождение в качестве свадебного путешествия принадлежала Роберту.

— Мы покорим эту гору, — объявил он Кейт со спокойной уверенностью человека, который никогда не проигрывает, — или она убьет нас обоих. Третьего не дано.

Человека не столь страстного, как Кейт, такое зловещее предположение могло бы испугать, но Кейт оно понравилось. В жизни Роберта Кеньона не существовало компромиссов и терпения. Он всегда дерзко ловил удачу и принимал свои победы так, словно они дарованы ему Богом.

Они выбрали классический маршрут 1938 года и планировали совершить восхождение за трое суток. Вечером второго дня Альфредо, их проводник, разыскал в большой расселине остатки зимнего снега и вырыл в нем пещерку, а Кейт с Робертом разместились на узком козырьке, нависавшем над пропастью.

Два дня они штурмовали скалы и колотили ледорубами по подтаивающим глыбам льда. Кейт очень устала, но наутро предстояло покорение вершины, которое должно было занять всего три или четыре часа, а погоду обещали хорошую, и Кейт казалось, что она никогда в жизни не была так счастлива. Внизу, в деревушке Гриндельвальд, уже наступила ночь, а с той высоты, на которой они находились, еще были видны отсветы заходящего солнца на вершинах далеких заснеженных гор на западе. Обвязавшись веревками, Кейт и Роберт сидели, свесив ноги с козырька, и ужинали, запивая холодную еду обжигающим черным чаем из термоса.

Поужинав, они довольно долго молчали, и такое молчание было уютным, как у пожилой супружеской пары, хотя клятву верности они произнесли всего четыре дня назад. Наконец Кейт захотелось прервать размышления Роберта, и, вздохнув, она прошептала:

— Наша последняя ночь.

Кейт исполнился двадцать один год, она была белокожей красавицей, стройной, высокой и удивительно сильной. С нордически голубыми глазами и светло-медовыми волосами она могла бы стать фотомоделью или актрисой, но она говорила, что терпеть не может выполнять чьи-то указания или притворяться влюбленной. Тридцатисемилетний Роберт был очень хорош собой, богат, атлетически сложен и сдержан в проявлении чувств. Они познакомились всего шесть месяцев назад в курортном городке к югу от Генуи, на вечеринке у молодого человека по имени Лука Бартоли, который некоторое время был бойфрендом Кейт. Так уж вышло, что Роберт оказался старым другом Луки. Кейт и Роберт всю ночь проговорили (и не более того), а к рассвету оба поняли, что так, как раньше, больше уже не будет. Кейт предполагала, что события будут развиваться не так быстро, но они оба жили так же, как поднимались в горы. Ничто не могло их остановить, и меньше всего — здравый смысл.

В ответ на скорбный вздох Кейт Роберт рассмеялся и ласково сжал ее руку. В этом прикосновении нежности было больше, чем желания.

— Звучит так, будто ты хочешь, чтобы мы провели здесь еще пару ночей.

— Я бы не возражала, — ответила Кейт, устремив взгляд на мир внизу, погрузившийся во тьму, — лишь бы продолжать восхождение.

Роберт притворно застонал:

— Бог мой, на ком я женился!

Кейт расхохоталась:

— Только не говори, что тебя не предупреждали!

— Предупреждали! — согласился Роберт.

Кейт грустно улыбнулась.

— С тобой говорили мой бывший бойфренд и мой заботливый отец, так что, скорее всего, обо мне ты узнал только самое плохое.

— И между прочим, все оказалось правдой. Знаешь, если бы я не был безумно влюблен, я бы, пожалуй, прислушался к предупреждениям.

Кейт никто не желал ничего рассказывать о ее женихе. И действительно, у него не было таких опасных увлечений, как у нее, — тех самых, о которых могли сообщить Роберту отец Кейт и Лука. На самом деле только через несколько недель после знакомства с Робертом Кейт узнала о том, что он — седьмой граф Фолсберийский и владелец загородного поместья среди девонских холмов. Оказавшись в Фолсбери-Холле, девушка с изумлением увидела фотографии, на которых Роберт был запечатлен в военной форме и получал награды. Кейт стала расспрашивать его, вернее говоря, допрашивать с пристрастием, и Роберт признался, что он «несколько раз удостаивался наград за мужество и особые заслуги». Герой? «Нет, — ответил Роберт, — скорее, у меня вошло в обыкновение оказываться в неправильных местах в самое неподходящее время…»

Кейт была слишком молода для прагматизма, слишком самодостаточна для того, чтобы прельститься графским титулом, но впоследствии выяснила, что это не так уж плохо — называться леди Кеньон и видеть, как ровесники ее отца глядят на ее супруга с подобострастием. Но дело было не в этом. Кейт вышла замуж по одной простой причине: она влюбилась. Да и как можно было не влюбиться? Роберт Кеньон оказался настоящим романтическим героем. Загадочность Хитклифа[8] сочеталась в нем с деликатностью, природным чувством собственного достоинства и бескомпромиссной добродетельностью мистера Дарси.[9] Он лично знал премьер-министра и служил в армии с некоторыми членами королевской семьи. Роберт объездил весь мир, в совершенстве владел пятью иностранными языками и был хорошо знаком еще с несколькими. Но более всего Кейт нравилось в муже то, что он ничего не страшился, ни перед чем не останавливался.

Немного смущало Кейт лишь одно — разница в возрасте. В свои тридцать семь Роберт был на целых шестнадцать лет старше ее. Конечно, она всегда встречалась с мужчинами старше себя — с тех пор, как ей исполнилось шестнадцать. Если же считать ее легкие увлечения ровесниками (исключительно скалолазами), то эти романы всегда заканчивались плохо.

С более зрелыми партнерами Кейт редко испытывала угрызения совести, которые у нее порой возникали, когда она фактически вызывала молодых людей на соревнования в физической выносливости. Мужчины старшего возраста были наделены большей уверенностью и, похоже, восхищались ее необыкновенными способностями в альпинизме. Поэтому она с неизбежностью вышла замуж за человека, крепко стоящего на ногах и чувствующего себя вполне комфортно в своем собственном мире. Восемь, десять, шестнадцать лет? Какая разница?

— Надеюсь, они не собираются останавливаться на ночлег вместе с нами?

Кейт перевела взгляд с далеких заснеженных вершин на две фигуры, взбирающиеся по скалам. В сгущающихся сумерках их было не так легко разглядеть, но все же Кейт сразу определила, что они движутся с равномерным ритмом альпинистов, ходящих в одной связке не первый год. Эти люди явно совершали подъем быстрее, чем Кейт, Роберт и Альфредо. Конечно, двое в связке по определению должны двигаться с большей скоростью, и тем не менее чувствовалось, что это очень опытная пара.

Подумав о словах Роберта насчет совместной ночевки с незнакомыми альпинистами, Кейт обвела взглядом уступ, где они сидели. «Эти люди могут попроситься сюда, — подумала она, — но места тут мало». Площадка была шириной всего в пару футов, и ее длины едва ли хватило бы для того, чтобы тут поместились еще двое. Нависающий сверху козырек хорошо защищал от камнепада, а вниз уходил отвесный обрыв до самого ледника.

— Сомневаюсь, что они пойдут Траверзом Богов в темноте, — сказала Кейт.

Честно говоря, внезапное вторжение незнакомцев вызвало у нее недружелюбное раздражение. На этой высоте она вовсе не желала общаться с посторонними. Ей хотелось, чтобы внимание мужа принадлежало только ей. Она не собиралась брать даже Альфредо и резко возражала против участия проводника в восхождении, но Роберт решительно на этом настоял. «Если что-то случится, — сказал он, — третий не будет лишним».

Роберт продолжал наблюдать за незнакомцами.

— Не знаю, — наконец проговорил он. — Вообще, это может быть интересно.

Он говорил о ночном восхождении по участку, который даже при свете солнца мог покориться только самым опытным альпинистам в мире.

— Слово «интересно» годится для прохода по Траверзу Богов под солнцем после полудня, — возразила Кейт. — А ночью это чистой воды безумие.

— Через пару часов взойдет полная луна, — заметил Роберт. — Если небо не затянут тучи, связка из двух человек сможет оказаться на вершине к двум-трем часам утра.

Кейт задумалась об этой перспективе, и ею овладело волнение. Раньше такая мысль ей в голову не приходила, но теперь восхождение на вершину при свете луны показалось ей тем самым финишем, о котором можно было только мечтать.

Она услышала, как Альфредо приветствует приближающихся альпинистов на швейцарском диалекте:

— Gruezi-mitenand.[10]

Незнакомцы ответили проводнику на чистом немецком и выразили неподдельное изумление, обнаружив, что кто-то устроился на ночевку так близко к финальному отрезку маршрута. Свободного места больше не было, и положение возникло щекотливое, но скалолазы во все времена славились взаимовыручкой.

— Хотите заночевать здесь? — спросил Альфредо у прибывших, причудливо мешая немецкие и диалектные слова.

Альфредо был ровесником Роберта, но из-за выдубленной горными ветрами кожи и бородки, тронутой сединой, выглядел почти на пятьдесят. Он разговаривал на сельском варианте бернского диалекта, в котором была своя, особая горская прелесть.

— Нет, если только не придется, — ответил более высокий и крупный мужчина. — Надеемся продолжить путь сразу, как только взойдет луна. — Он говорил с австрийским акцентом. — Но если вы не возражаете, мы остановимся тут и переждем пару часов?

Альфредо обернулся в сторону Кейт и Роберта.

— Это им решать.

Австрийцы удивленно посмотрели вверх и наконец увидели на уступе Кейт и Роберта.

Лорд Кеньон ответил на хорошем немецком, что он совершенно не против.

— Оставайтесь здесь, сколько понадобится! А когда вы вышли?

— В четыре утра сегодня, — ответил мужчина. — Все еще надеемся управиться меньше чем за сутки, но время поджимает.

— А мы два дня сюда добирались! — сказал Роберт.

— Два голубка? Свадебное путешествие? — спросил второй альпинист.

— Вы угадали! — воскликнула Кейт.

— Если хотите подняться на вершину вместе с нами — добро пожаловать, — сказал первый альпинист. — Завтра с утра обещают густой туман, так что, если собираетесь дожидаться рассвета, потом будет сложнее.

— А я слышала, что еще минимум три дня ожидается ясная погода, — ответила Кейт.

— Думаю, мы втроем вам только помешаем, — заметил Роберт. — Потеряете темп.

— Слушайте, я про вас читал! Вы нас наверняка не задержите!

Роберт, похоже, задумался над приглашением.

— Так вы действительно не против того, чтобы мы к вам присоединились?

— Шутите? Если мы поднимемся на вершину с вами в связке, то окажемся на обложке «Альпийского журнала»!

Роберт весело рассмеялся.

— Об этом я не подумал. Вот что я вам скажу: нам надо пару минут, чтобы обговорить это.

— Не спешите. Хоть пару часов, — ответил мужчина.

— Альфредо! Не приготовишь ли нашим гостям кофе?

— Пожалуй, у меня еще осталась пара чашек теплого, сэр!

— То, что нужно! — обрадовался первый австриец. — Вы очень гостеприимны.

Альфредо, спустившийся на веревке, прикрепленной к постоянному анкеру, чтобы встретить альпинистов, развернулся и начал подтягиваться к своей снежной пещерке. Австрийцы последовали за ним, пользуясь только альпинистскими кошками.

Как только все трое поднялись по участку скалы и скрылись из виду, Кейт спросила:

— Ты в самом деле хочешь сделать это?

Роберт добродушно посмеялся над энтузиазмом Кейт.

— Я так и думал, что ты готова.

— Если действительно надвигается туман, разумнее поступить именно так.

Роберт на некоторое время задумался.

— Самочувствие у меня отличное. А у тебя?

— Сколько займет подъем? Четыре часа?

— Объединившись с этой парой, мы пойдем значительно быстрее.

В этот момент Кейт услышала странный звук — будто кто-то ударил по скале дубинкой. Она оглянулась назад и увидела, что по камням быстро мчится какая-то тень. «Это человек!» — вздрогнув, догадалась Кейт.

Тень поначалу скользила, потом начала подпрыгивать с безразличием неодушевленного предмета, а затем, перевалившись через край уступа, полетела вниз, к леднику. Кейт и Роберт одновременно вскочили на ноги и, естественно, ударились друг о друга. Роберт случайно толкнул девушку плечом, и она потеряла равновесие. Ее качнуло вперед, она попыталась схватить мужа за руку, успела выкрикнуть его имя — и рухнула вниз.

Трос, который она прикрепила анкером к скале, натянулся с такой силой, что Кейт ударило о камни. Что-то задело ее голову и упало вниз. Спальный мешок? Рюкзак? Кто знает… Она вгляделась вниз, но рассмотреть смогла только призрачно-белый лед.

Часто моргая, Кейт пыталась понять, что произошло. Она висела на страховочной веревке в нескольких футах под уступом и медленно вращалась. От удара о скалу у нее кружилась голова, девушка чувствовала острую боль в колене, но в эти мгновения концентрация адреналина в крови оказалась очень высока, и она решила, что без труда сможет подняться обратно.

Кейт попыталась с трезвостью опытной альпинистки оценить свое положение. Она находилась на восемь — десять футов ниже уступа. Анкерный болт, на котором закреплена страховка, был вбит еще на три фута выше. Главное теперь — найти какую-нибудь точку опоры. К сожалению, ледорубы лежали наверху вместе с кошками, так что Кейт оставалось единственное — подтягиваться на веревке.

И тут у нее мелькнула мысль: почему Роберт не свесил голову с уступа? Почему он не смотрит, что с ней? Не смея дать ответ на собственный вопрос, Кейт ощутила обреченность; чувство потери охватило ее. «Нет!» — подумала она, даже не в силах вложить свой ужас в слова. Ведь Роберт обвязался тросом одновременно с ней, она видела это своими глазами. Кейт огляделась по сторонам, подумав, что он мог спрыгнуть следом за ней и теперь висит на страховке на несколько футов ниже.

— Роберт? — негромко, робко окликнула Кейт.

Не могла ли его веревка оборваться? От этой мысли Кейт стало дурно. Она непрестанно думала о том, что пролетело рядом с ней. Спальный мешок? Рюкзак? Роберт…

— Роберт!

Над уступом появился силуэт головы человека. Кейт испытала потрясающее облегчение.

— Роберт? Я здесь. Со мной все в порядке.

— Перережь веревку, — послышался чей-то голос.

— Нет! — в панике выкрикнула Кейт.

Голова исчезла. Кейт, раскачиваясь, попыталась подтянуться ближе к каменной стенке. Это ей удалось, но все же она не смогла достать до скалы.

— Пожалуйста, не надо! — крикнула она.

Пальцы Кейт прикоснулись к шершавому камню, но она не сумела ухватиться за какой-нибудь выступ. Она оттолкнулась ногами, пытаясь увеличить амплитуду, откинулась назад, протянула руку к скале.

На этот раз ей удалось ухватиться за камень, но помешали собственные ноги. Ее снова качнуло в сторону от скалы. Она почувствовала, что натяжение веревки немного ослабло.

— Не-е-е-ет!!!

Когда трос высвободился, Кейт издала вопль ужаса и увидела темные очертания большого выступа. Она ударилась о камень ступнями и отлетела от него, слишком ошарашенная, чтобы пытаться ухватиться за что-нибудь. Кейт проехала по скале левым боком, и вдруг ее трос за что-то зацепился. Боясь сделать лишнее движение, Кейт прикоснулась к поверхности в поисках какой-нибудь точки опоры и ухватилась за камень, но страховка при этом еще немного ослабла. На мгновение она оказалась в безопасности и, запрокинув голову, посмотрела на уступ, с которого упала. Вечерние тени мешали точно определить расстояние. Кейт решила, что пролетела вниз еще футов шесть. Значит, теперь от скального козырька ее отделяло двенадцать, а то и пятнадцать футов. Она снова увидела голову человека, смотрящего вниз. Когда силуэт исчез, Кейт подтянулась на веревке, догадываясь, что при ударе о выступ, скорее всего, сломала ребро. Она нашла расселину, в которой застряла страховка, и попыталась вытащить ее, но та сидела крепко. Она понимала, что может отвязать веревку от карабина на обвязке и даже освободиться от снаряжения, но ей не хотелось это делать. Инстинкт альпиниста: кусок троса и возможность к чему-нибудь привязать его порой означают разницу между жизнью и смертью. Кейт расстегнула молнию на кармане куртки и вытащила швейцарский армейский нож.

Перерезав страховку, она потеряла около метра, но сберегла почти три, а этого хватало, чтобы к чему-то привязать веревку. Кейт аккуратно скатала трос в моток, отвязала и убрала в карман. Затем она внимательно осмотрела камни вперемежку со льдом выше уступа, на котором она закрепилась. Взглянув в сторону горизонта, Кейт увидела, что на вершинах гор еще лежат слабые отсветы заходящего солнца. Скоро стемнеет окончательно. Взбираться по скатам в темноте без фонарика равносильно самоубийству, но выбора у Кейт не было. Она не могла привязаться к скале здесь и ждать восхода луны. Через два часа, открытая всем ветрам, она так замерзнет, что не в силах будет пошевелиться.

Девушка пыталась прогнать тоску и страх. По опыту она знала: стоит поддаться этим чувствам — и ей конец. Нужно выбраться, вот и все. Больше ни о чем нельзя думать. Она посмотрела прямо вверх. Этот путь приведет ее к тем двум австрийцам. Обернулась на запад — и подумала, что, пожалуй, сможет преодолеть отвесную скалу под уступом. Тогда она окажется значительно ниже австрийцев, но у нее нет снаряжения для спуска с горы. Кейт попробовала трезво оценить свое положение. Она в куртке, в комбинезоне, в ботинках. У нее швейцарский нож, три метра веревки и обвязка. Этого мало. Выжить ей может помочь только необходимое снаряжение. Она посмотрела вверх. Огонь, вода, еда, кошки, ледорубы, веревка, спальные мешки — все лишь в пятнадцати футах от нее. Без этого даже нечего и думать о возвращении вниз.

Осторожно пройдя по тоненькой ленточке каменного карниза, Кейт стала взбираться вверх по склону, намереваясь в итоге оказаться выше австрийцев, но почти сразу ее голова уперлась в нависающий сверху козырек. Кейт пригнулась и осмотрела уступ. Он перегораживал единственный путь наверх. Она была вынуждена снова двинуться вдоль склона, удерживаясь только с помощью кончиков пальцев и носков ботинок. Пропасть внизу терпеливо поджидала девушку.

В те мгновения, когда она огибала выступ, налетел порыв ветра. Потом ветер начал буквально рвать ее куртку. Весь день температура держалась выше нуля — это чуть теплее идеальной погоды на Айгере для восхождения по льду и скалам, но ночью температура обычно быстро падает. И сегодняшняя ночь не стала исключением. Кейт подняла правую руку и нащупала трещину во льду, но ухватиться за ее край было невозможно. Нужен ледоруб! Неожиданно, стоя на скальной полочке шириной всего полдюйма, над бездной, без снаряжения, даже без страховки, Кейт осознала, что ни за что не сумеет подняться вверх по склону! О чем она только думала? С кем собиралась бороться? С Богом?

Ее знобило, слезы начали щипать глаза.

«Леди Кэтрин Кеньон погибла вчера в результате несчастного случая при восхождении на гору Айгер»…

«Потрясающая вещь эти заголовки, — подумала Кейт. — Для сливок общества повод погоревать, для остальных — позавидовать богачам».

— Нет, — прошептала она, тряхнула головой и крепче вцепилась пальцами в выбоины в толще камня и льда. — Я еще жива.

Она подтянулась вверх, но поверхность скалы отталкивала назад ее бедра. На миг она лишилась нижней точки опоры и была вынуждена держать весь свой вес на кончиках пальцев. Она испытала панику, знакомую каждому альпинисту, понимающему, что у него нет никакой защиты. Но такое положение ей было не в новинку. Она не раз отрабатывала свои действия в подобной ситуации. Что из того, что у нее нет страховки! Днем все получилось бы и без веревки! Просто свободное восхождение при небольшом тумане. Нужно только находить зацепки, точки опоры и продолжать подъем. Таковы горы. Много ли раз она действительно нуждалась в страховочном снаряжении?

— Бери гору в руки и делай то, что нужно делать! — прошептала Кейт.

Она подняла одну руку выше и нащупала пористую каменную выпуклость. Держаться за нее было удобно, как за дверную ручку, и Кейт без труда подтянулась и нащупала мыском ботинка выемку. Таким образом она полностью преодолела торчащий на ее пути уступ и, тяжело дыша, легла на него животом.

— Еще… жива.

Следующий участок оказался проще — хватало и трещин, и выступов, характерных для большей части горного склона. Из-за темноты и неуверенности Кейт двигалась медленно, но все же продолжала подъем. На пути ей не попадалось ни скоплений камней, ни голых скользких отвесных поверхностей. «Не так плохо», — подумала она и вскоре поравнялась с краем небольшого ледяного поля. По таким вкраплениям льда Кейт поднималась уже два дня. С парой ледорубов в руках и кошках на ботинках это было легче легкого. Замах, удар, закрепиться, подтянуться. Замах, удар, закрепиться, подтянуться. Попасть в ритм — и все. Но без инструмента стоит только соскользнуть — и всему конец.

— Стоп, — прошептала Кейт. — Остановись. Пережди немного. Ты не замерзнешь.

«Леди Кэтрин Кеньон погибла вчера в результате несчастного случая при восхождении на гору Айгер. Ее отец пережил ее…»

Отец. Что бы предпринял в подобной ситуации Роланд Уилер? Неужели он стал бы успокаивать себя ложью, устроился поудобнее и задремал, дожидаясь, пока ледяной ветер заморозит его до костей? От этой мысли Кейт чуть не рассмеялась. Только не он! У отца немало недостатков, в частности полное отсутствие морали, когда речь идет о чужой собственности, но уж на что он не способен, так это на то, чтобы сдаться. И Кейт он этого тоже никогда не позволял. Однажды, во время их первого совместного настоящего восхождения, Кейт запаниковала. Она замерла на уступе, который искренне ненавидела в этот момент, а отец сказал ей: «Слезами делу не поможешь, Кэти. Ты забралась сюда как альпинистка, альпинисткой и спустишься!»

А она пролепетала: «Не могу!»

«Что ж, значит, ты не такая, какой я тебя считал», — сказал отец и пошел дальше. Пошел дальше! Бросил ее! Ей было всего четырнадцать лет, она вся дрожала, а он бросил ее одну и даже не оглянулся. Злость выжгла панику — в этом все дело.

Кейт прикоснулась к карабину на обвязке, но он не был предназначен для таких ситуаций. Она обшарила карманы куртки. Веревка, нож… крюк! Она вытащила нож и крюк. Держа нож в одной руке и крюк в другой, она могла действовать ими как парой ледорубов.

Или умереть, пытаясь сделать это.

Кейт вонзила лезвие ножа в лед и проверила, прочно ли получилось. Затем сделала то же самое с крюком и сумела немного подняться на лед, после чего рискнула обернуться и посмотреть вниз. Она не увидела ничего, кроме серой скальной стены, имеющей наклон около сорока градусов.

Ей предстоял тяжелый путь. Она вытащила изо льда нож и дрожащими пальцами попробовала удержаться на крюке. Затем снова с силой вогнала в лед нож, перенесла на него свой вес. Выдернула крюк, вонзила его в лед выше, подтянулась, затем нож, и так далее…

Ярость, с которой она вонзала в лед эти маленькие стальные орудия, ужасно утомляла Кейт, но задержка отнимала последние силы. Лучше продолжать двигаться…

Они перерезали ее страховку! Они хотели сбросить ее с горы! Может быть, Роберт заметил это? Может быть, он крикнул, а она не услышала? Его молчание очень тревожило Кейт. Это означало, что мимо нее все-таки пролетело человеческое тело. Не спальный мешок. Не рюкзак. Его тело! От этой мысли хотелось сдаться, но все же пока она не была в этом уверена. Роберт мог закричать в тот момент, когда нападавшие перерезали ее страховку. Она так сильно ударилась о скалу. Не исключено, что она на несколько секунд потеряла сознание. Возможно, Роберт жив. Может быть, мерзавцы решили похитить его, куда-то увезти под покровом ночи, а потом потребовать какой-нибудь немыслимый выкуп…

Кейт остановилась, чтобы отдышаться и справиться со своим горем. Она искала в сердце злость, которая помогла бы ей преодолеть последний участок пути. Правда, если Роберт мертв, это не имеет смысла. Кейт снова оглянулась назад. Ее пальцы начали дрожать от напряжения, силы покидали ее. Ей нужно как можно скорее завершить подъем!

Она была без сознания. Она не услышала испуганного крика Роберта, когда злодеи перерезали ее веревку, потому что ударилась о скалу. Его молчание не означало, что он упал. Она просто пропустила несколько секунд. Он наверху! Он думает, что она погибла! Он молится о чуде точно так же, как она! Кейт вогнала в лед крюк и подтянулась еще на несколько дюймов. Ладонь, сжимавшая его, горела от боли, а на пути неожиданно возник валун.

Кейт искала хоть какую-нибудь точку опоры, но тщетно. Она медленно сместилась влево, борясь с искушением снова посмотреть вниз, и наконец добралась до заснеженного участка. Склон тут был более крутой, а снег подтаявший. Чуть выше виднелись несколько скал, обозначавших конец самого трудного участка подъема, но когда Кейт подтянулась и легла на снег, он сильно промялся под ней. Она уперлась носками ботинок, но сопротивление получилось слабым. В любую секунду пласт мог сползти со скалы вместе с ней. Кейт с силой вогнала кулаки в снег и докопалась до льда, в который тут же воткнула нож, а потом и крюк. Подтянулась на несколько дюймов, повторила свои действия заново, и еще раз, и еще.

Через несколько секунд она перебралась через разбросанные по снегу камни и наконец оказалась на длинном обрывистом гребне. Кейт убрала крюк в карман и попыталась подсчитать расстояние, отделяющее ее от австрийцев. Получалось, что они находятся метров на двадцать ниже, но она ничего не видела. Девушка посмотрела на небо. Загорелись неяркие звезды. Горизонт потемнел. Кейт решила, что если будет держаться в тени, то сумеет подобраться к ним раньше, чем они поймут, что происходит. Она прикоснулась подушечкой большого пальца к лезвию ножа. Не лучшее оружие, конечно, но хотя бы острое.

Кейт спускалась, как по приставной лестнице. Она упиралась в скалу мысками ботинок, придерживаясь пальцами и зажав нож в правой руке. Девушка видела серые пятна льда и вскоре рассмотрела тусклые очертания расселины, где Альфредо вырыл пещерку в снегу, чтобы укрыться от ветра.

Она была уже совсем недалеко от уступа, когда расслышала звук, который невозможно было спутать ни с чем: прямо над ней сталь вонзилась в камень. Кейт удивленно запрокинула голову, но было уже слишком поздно. Враг стремительно набросился на нее. От толчка Кейт потеряла точку опоры, но мгновенно нанесла удар ножом. Нож прорезал ткань куртки и вонзился в плоть нападавшего.

Кейт услышала приглушенный вскрик, а в следующий миг противник ударил ее кулаком по макушке. Нож внезапно высвободился, оставшись в руке Кейт, и она заскользила по льду. Прежде чем набрать скорость, она успела упереться одним ботинком в каменный выступ. Она отлетела от противника метра на три, но он уже спешил вниз, за ней. Наверняка пользовался веревкой, если передвигался так ловко.

Значит, он мог запросто воспользоваться любым выступом, чтобы зафиксировать страховку. Это позволило бы ему без труда добраться до Кейт, но тогда он должен был закрепить один конец троса на своей обвязке, а другой держать в руках. Это давало возможность сохранять натяжение веревки и постепенно выбирать ее при спуске, но также это означало, что его безопасность не стопроцентная. Когда он нанес второй удар, Кейт была готова и цепко обхватила руками его колени. Мужчина пнул ее, но Кейт повалила его на спину, и они оба повисли на страховке. Тогда Кейт извернулась и порезала ножом запястье противника.

Они вместе заскользили по ледяному склону. Мужчина в отчаянии вцепился в Кейт. Она полоснула его ножом по лицу и больно ударилась коленом о камень, высвободившись из объятий врага.

Тот вскрикнул. Голос наполнился ужасом — он скользил по льду все быстрее. Кейт почувствовала, что ее ноги свесились с края обрыва, и обеими руками ухватилась за торчащий изо льда камень. Он больно врезался в пальцы, но девушка удержалась и повисла, беспомощно размахивая ногами.

На уступе появился второй злоумышленник и встревоженно окликнул напарника, но ответа не последовало. Кейт потеряла нож, она висела почти над пропастью, держась за острый выступ одной рукой. Девушка не видела ничего, кроме неба и темных силуэтов камней. Она опустила свободную руку и нащупала край скальной полочки. Перенеся свой вес на эту руку, Кейт полностью соскользнула с гребня. Теперь она висела на вертикальной стене, держась за узкий уступ всего лишь четырьмя пальцами.

Звезды над ее головой заслонила тень второго австрийца. Его кошки скрипнули по камню в том самом месте, где еще пару секунд назад находилась ее рука. Если он сейчас заметит ее — ей конец.

Рука Кейт начала дрожать, но она ждала, не осмеливаясь искать более надежную точку опоры.

— Йорг! — окликнул второй мужчина, стоя прямо над Кейт.

Зубья его кошек находились всего в нескольких дюймах от ее пальцев. Он двигался медленно, стараясь не потерять равновесие.

Когда он исчез в тени, Кейт рискнула задействовать вторую руку и стала искать, за что бы ухватиться. Она едва дышала, удерживаясь от того, чтобы сделать полный вдох.

— Йорг! — снова позвал человек.

Кейт нащупала мыском правого ботинка вертикальную трещину, уперлась в нее и стала подтягиваться, пока каменный карниз не уперся ей в живот. Забравшись на уступ, она тихо пошла к груде валунов, стараясь держаться в самой глубокой тени. Ей нужно было подняться выше противника, чтобы за счет продолжительного скольжения компенсировать разницу в весе и комплекции.

Австриец снова окликнул своего напарника, но на этот раз его голос прозвучал иначе. Он остался один, и, может быть, впервые за все время ему стало не по себе. Кейт, привыкнув к темноте, различила очертания гребня. Девушка не видела противника и не слышала его. Она пыталась определить, какое расстояние их разделяет, но мужчина вдруг затаился. Неужели он подбирается к ней так бесшумно? Или просто стоит где-то, стараясь не потерять равновесие, и прислушивается к любому звуку, чтобы удостовериться в том, что он действительно остался один?

Конечно, он мог подумать, что и его напарник, и Кейт упали в пропасть, но все же он должен понимать, что Кейт может оказаться и где-то рядом. Девушка двинулась вбок и тут же услышала, как австриец обернулся, словно его насторожил шум. Она замерла в ожидании. Шаг — и больше ничего. Насколько он близко к ней? Она стояла, прижавшись животом к скале, спиной к убийце. Очень тихо и осторожно Кейт повернулась на месте и стала всматриваться вниз.

Она вытащила из кармана припрятанный там небольшой кусок веревки и зубами распутала ее. Враг по-прежнему не шевелился. Наверное, поверил, что она забралась выше, и теперь пытался понять, где именно она находится, но при этом до последнего момента не хотел выдавать себя. Кейт не могла знать наверняка, но предположила, что их разделяет около десяти — пятнадцати футов. Оба не видели друг друга, оба стояли абсолютно неподвижно, оба прекрасно понимали, что их встреча неизбежна.

Сжав концы веревки обеими руками, Кейт дала ей провиснуть. Она думала, что противник справа, а не прямо под ней, но не была в этом уверена. Девушка не могла рисковать, начав скольжение вниз. Если она не столкнется с ним, ничто не сможет остановить ее падение. Ей нужно точнее понять, где находится австриец, а для этого придется обнаружить себя.

— Пожалуйста, — прошептала она, едва узнавая собственный голос, — не трогайте меня.

Убийца, похоже, только этого и ждал и проворно полез вверх по склону. В то же мгновение Кейт определила, где он находится. Она оттолкнулась и резко заскользила вниз. Сила столкновения позволила ей вывернуться из рук австрийца и очутиться прямо у его ног. Мужчина потерял равновесие, а Кейт проворно обернула веревку вокруг его коленей и откатилась в сторону. Веревка натянулась, и вес Кейт заставил противника заскользить вниз. Он страшно закричал, но Кейт продолжала натягивать трос. Инерция ее движения застопорилась, а враг продолжал неумолимо скользить к краю пропасти. Когда она наконец отпустила веревку, крик австрийца сменился визгом.

Три-четыре секунды спустя Кейт услышала, как его тело ударилось о ледник. Остался только свист ветра.

Кейт встала на четвереньки и крикнула:

— Роберт!

Она поползла вниз по склону гребня и наконец добралась до того уступа, где они сидели вместе с мужем.

— Роберт!

В ответ — тишина. «Они не убили его, — твердила себе Кейт. — Не для этого же они поднялись в горы! Нет! Они хотели только похитить его! Он сейчас лежит связанный, с кляпом во рту… где-нибудь. Он здесь! Он должен быть здесь!»

— Роберт!

Кейт обшарила весь уступ, но обнаружила только два рюкзака и пару спальных мешков. В одном из ранцев она нашла фонарь, включила его и огляделась по сторонам. Все снаряжение Роберта исчезло. Кейт повернула назад, ушла с выступа, пересекла гребень. Она светила фонарем во все стороны. Забралась еще выше, снова выкрикнула имя супруга и опять не получила ответа. Кейт пыталась убедить себя в том, что Роберт где-то рядом, но она обманывала себя. Она понимала, что тут нет никакого другого места. Если он жив, он должен находиться здесь. Однако его здесь нет!

Она еще раз позвала мужа, но ее голос сорвался. Роберт исчез. Кейт упала на колени и закрыла лицо ладонями.

Выплакавшись, Кейт забралась в спальный мешок и закрепила страховку, чтобы хоть час поспать.

Она проснулась, когда взошла луна, и почувствовала, что все тело сковано болью. Казалось, пошевелиться невозможно, но она знала: надо попытаться. Луна осветила горы — Кейт могла двигаться по уступу без фонаря. В рюкзаке не оказалось кошек, зато обнаружились ледорубы и веревки, каски с фонариками, еда, зажигалки, вода и аспирин. Она даже нашла примус Альфредо. Кейт подумала: не продолжить ли подъем, но в спуске она была уверена больше, поскольку здесь она уже дважды проделывала это. Кейт знала места, где в крайнем случае можно пересидеть и дождаться спасателей. Если понадобится, с едой и огнем она могла продержаться несколько дней.

Когда зашла луна, Кейт устроилась на отдых на снегу. На рассвете она продолжила спуск. При каждом движении ее тело сотрясал озноб. После полудня ей встретились двое альпинистов.

— Что случилось? — спросил один из них, когда они ожидали вертолета со спасателями.

Кейт покачала головой. Ей не хотелось разговаривать. Позже тот же самый вопрос ей задали медики, но Кейт снова промолчала. Она была слишком измотана, слишком испугана. Похоже, врачи ее поняли. По крайней мере, сделали вид.

Но молчать ее заставлял инстинкт. Кто-то натравил этих австрийцев на Роберта — в этом Кейт была уверена, и кто бы это ни сделал, этот человек где-то рядом. И если она солжет о том, что на самом деле произошло, враг может вообразить, что ему нечего бояться. И конечно, он решит, что у Кейт не хватит смелости искать его. Но у нее хватит смелости. Она всю жизнь положит на то, чтобы найти убийцу, либо погибнет, пытаясь сделать это!

К тому времени, когда Кейт все же пришлось говорить и она больше уже не могла оправдываться усталостью, девушка находилась далеко от горы Айгер, в больничной палате. По ее версии, она, ее муж и их проводник решили присоединиться к двум австрийским альпинистам, надеясь взойти на вершину при свете полной луны, и пошли впятером в двух связках. Она рассказала, что вскоре после начала восхождения у первой связки сорвалась страховка и эти двое упали и налетели на нее, Роберта и проводника. Сила столкновения была настолько велика, что их страховочный крюк тоже не выдержал, все пятеро покатились по склону, запутавшись в веревках. Кейт сказала, что ей удалось перерезать трос и освободиться, а все остальные сорвались в пропасть.

Безусловно, в ее рассказе нашлись неточности. К примеру, снаряжение. Почему при ней оказался один из рюкзаков австрийцев? Каким образом она лишилась своих кошек? Что случилось с ее рюкзаком? Кейт ответила, что не знает. Она нашла это снаряжение после того, как потеряла свое. Ей сказали, что это выглядит странно, и стали выпытывать подробности, но Роланд сделал несколько телефонных звонков, и на следующий день расследование прекратилось. Вопросов больше не возникало, газетчики получили историю, и версия Кейт о случившемся, можно сказать, была высечена на камне.

Швейцарцы, как только Кейт нашла в себе силы рассказать, в каком именно месте случилась трагедия, предприняли облет горы на вертолете. Но к этому времени налетела весенняя метель, тела погибших и их снаряжение замело снегом. Новые поиски были произведены летом, но не дали результатов.

«Гора-людоед, — говорили все, — сожрала еще четверых».

Глава 2

Цюрих, Швейцария

24 февраля 2008 года, воскресенье

Присутствовать на торжественном приеме в фонде имени Роланда Уилера можно было только по приглашению. В перечень особо важных персон входили политики, генеральные директора и руководители самых престижных организаций и музеев Цюриха. Естественно, не обошлось без большого наплыва городских филантропов. Эти никогда не упускали случая поглазеть на товары, которые предлагали другие. Чтобы люди не подумали, что прием затеян только ради власти и денег, дочь Уилера, Кейт Бранд, разослала половину приглашений музыкантам, художникам, модным архитекторам, писателям и ученым. Завершали список люди, помешанные на горах, — скалолазы, друзья Кейт и ее нового мужа, Итана. Старые, молодые, богатые, образованные, безумные или красивые — все они что-то вносили в это мероприятие. Такую разношерстную толпу сам Роланд с радостью собрал бы, если бы только дожил до этого дня.

Пожалуй, самым любопытным из гостей в этом списке был капитан Маркус Штайнер из цюрихской полиции. Маркус считался ветераном своего дела — он прослужил в полиции без малого двадцать девять лет и карьеру сделал тихо, можно даже сказать, скрытно. В прошлом его участие в мероприятиях такого сорта сводилось к обеспечению безопасности, но в данном случае он являлся самым настоящим гостем, и это озадачивало его самого не меньше, чем всех остальных. Правда, надо сказать, что Маркус без особого труда вращался в светском кругу. В отличие от большинства полицейских всего мира он искренне наслаждался обществом богачей. Еще на заре своей карьеры он уяснил, что толстосумы щедро расплачиваются за услуги полицейских, если доверяют им. Тогда же он обнаружил, что за хорошее вознаграждение способен на многое.

Безусловно, Маркус понимал, что на этом приеме найдутся те, кому взбредет в голову, будто Кейт Бранд пригласила его из чистой бравады. Годами ходили сплетни о том, что Роланд Уилер сколотил свой капитал, похищая картины за границей и продавая их швейцарским коллекционерам. Согласно тем же слухам, постарев, Уилер передал эстафетную палочку своей дочери. Конечно, никто не мог это доказать, с другой стороны, никто и не пытался это делать. Роланд Уилер проложил себе путь в высшее общество Цюриха роскошными дарами для города и предпочтениями, которые он отдавал швейцарским клиентам. К тому же кражи культурных ценностей, имевшие место за пределами Швейцарии, швейцарцев по большому счету не касались.

Полицейский не боялся того, что по его адресу будут отпущены кое-какие язвительные замечания. Мероприятие было слишком значительным, чтобы его пропустить, и, разумеется, карьерным соображениям никак не повредили бы новые знакомства с людьми типа Уилера. Нет, конечно, Маркус не собирался размахивать удостоверением, но и не делал секрета из того, в каком ведомстве служит. В конце концов, в один прекрасный день кому-то может понадобиться его помощь, так что имело смысл подсказать этим людям, где его можно найти.

Переходя из зала в зал, Маркус с искренним удовольствием читал имена авторов картин. Сами полотна его интересовали мало. Ну и что? Ротко,[11] де Кунинг,[12] Поллок,[13] Кандинский, Пикассо. Вот кто накладывал краску на эти холсты, и каждая из этих картин стоила больше, чем город мог заплатить Маркусу за десять лет!

От таких цен кружилась голова, тем более если вспомнить, что Роланд Уилер родился в лондонском Ист-Энде и поначалу был обычным воришкой. После ряда столкновений с полицией и условного срока за хранение награбленного Уилер перебрался в Германию. В Гамбурге жизнь Уилера пошла на лад. Он женился на английской красавице и получил работу в картинной галерее, и наконец, там родилась его дочь. Кроме этого, о раннем этапе карьеры Уилера известно крайне мало, но уже несколько лет спустя у него был свой магазин в Гамбурге, еще один — в Берлине, а третий — в Цюрихе. Шероховатости лондонского периода сгладились, Роланд Уилер стал уважаемой персоной. После смерти жены в начале девяностых коллекционер покинул Германию и перебрался в Цюрих. По всей видимости, переезд подействовал на него благотворно: за следующие несколько лет Роланд стал весьма и весьма богат.

— Почти сто миллионов, — сказал один из гостей, когда Маркус поинтересовался стоимостью коллекции, подаренной городу дочерью Уилера.

— Франков? — спросил Маркус с ноткой, близкой к потаенному восторгу.

Гость, который оказался англичанином, чуть заметно усмехнулся.

— Фунтов стерлингов — в хороший день, по крайней мере. А при неважном курсе — швейцарских франков.

Маркус, заполучивший одну из картин Уилера в октябре 2006 года, поинтересовался, каковы дела на рынке в данный момент. Что сейчас выгоднее — продавать или покупать?

Англичанин сдвинул брови.

— Полагаю, это целиком и полностью зависит от того, что вы имеете в виду.

Он оценивающе взглянул на часы Маркуса, на его туфли, на покрой и ткань его смокинга. По внешности о Маркусе судить было трудно. Он мог оказаться как уважаемым чиновником, так и человеком, стоящим десять миллионов франков. И даже больше. И любой в этом зале мог знать об этом. Швейцарцы, как правило, были людьми чрезвычайно вежливыми, но, когда дело доходило до денег, они становились жуткими сплетниками.

— Ну, к примеру, Моне, — ответил Маркус.

Англичанин с сомнением вздернул бровь.

— У вас есть Моне?

По-немецки собеседник говорил впечатляюще: он сумел вложить едва заметный сарказм в эту фразу, придав ей вопросительную форму. Но и конечно, вздернутая бровь помогла общему эффекту.

Едва не покраснев, Маркус сказал:

— Не очень большая картина.

Он сделал вид, будто прячет маленький холст под смокинг. Англичанин рассмеялся.

— Конечно, на Моне всегда есть спрос… независимо от размеров. — Джентльмен обвел взглядом стены зала. — Насколько я помню, у Роланда в коллекции была чудная работа Моне. Как-то раз он мне ее показал! Удивительно, что он расстался с ней. Я точно знаю: он очень дорожил этой картиной.

— Могу понять, — улыбнулся Маркус. — Я своей тоже дорожу!

Выяснив кое-что о ценности посмертного дара Уилера Цюриху, Маркус наткнулся на фрау Гетц, супругу президента небольшого частного банка, с которым он вел кое-какие дела.

— Удивительная щедрость со стороны господина Уилера! — заметил Маркус после того, как их с фрау Гетц представил друг другу общий знакомый, мэр Цюриха.

Роланд ушел из жизни больше года назад, и мэр позволил себе дружелюбно рассмеяться.

— Ну не мог же он забрать все это с собой.

Маркус улыбнулся в ответ на шутку и чуть заметно пожал плечами.

— Я имел в виду, что его дочь могла бы сама наслаждаться этой коллекцией.

— Насколько я понимаю, — сказала фрау Гетц, — коллекцию подарил городу не Роланд, а Кейт.

— Правда? — удивился Маркус.

Это оказалось для него новостью. Он задумался о том, каково же финансовое положение Кейт, если она может позволить себе такой королевский подарок.

— Правда, — кивнула фрау Гетц и, будучи дамой язвительной, равнодушно фыркнула: — Уж мне ли этого не знать. Все счета прошли через моего супруга.

— Это… очень великодушно с ее стороны. Надеюсь, она не разорена после этого.

— Насколько я помню, в прошлом году у нее в Цюрихе были какие-то неприятности. Думаю, она почувствовала себя обязанной сделать пожертвование, дабы вернуть доброе расположение цюрихцев.

— За двести пятьдесят миллионов швейцарских франков можно купить целую гору доброго расположения, — усмехнулся мэр.

— К тому же, — продолжила фрау Гетц, — у Кейт есть собственные деньги, и должна добавить: она этим очень гордится.

— Я считал, что она получила в наследство имение матери.

— Да, но она вступила во владение только тогда, когда ей исполнился двадцать один год, и стоимость имения она вложила в предприятие первого супруга, лорда Кеньона. Это было… о, десять лет назад. Когда компания обанкротилась после смерти ее мужа, бедняжка потеряла все. Подумать только! — продолжала фрау Гетц, покачав головой и поджав губы. — Потерять супруга во время медового месяца, а два месяца спустя лишиться всего капитала!

Мэр небрежно пожал плечами.

— Если эта коллекция о чем-то говорит, у Роланда наверняка должно было найтись несколько миллионов, чтобы утешить дочь.

— Да, но Кейт не собиралась принимать подачку! Материнская недвижимость принадлежала ей. Она ее потеряла и твердо решила вернуть, да еще и с процентами, судя по тому, что известно моему мужу.

Глаза Маркуса злорадно сверкнули.

— И как ей это удалось, по-вашему?

Фрау Гетц лукаво глянула на него.

— Насколько я понимаю, она точно так же приторговывает произведениями искусства, как ее отец. Знаете, деньги — это самое малое, что дети получают в наследство от родителей!

Маркус кивнул и сделал вид, что Кейт Бранд вызвала у него легкое любопытство.

— Значит, она не просто хорошенькая?

— О боже, ну конечно! Пожалуй, я не встречала более экстравагантных особ. Вам наверняка известно, что она одна из лучших альпинисток Швейцарии?

— Кажется, я что-то такое видел по телевизору несколько лет назад.

— А у меня голова кружится, когда я по лестнице поднимаюсь!

Объект восхищения фрау Гетц, сияя улыбкой, стоял в зале, который некогда был библиотекой Роланда Уилера. В данный момент Кейт смеялась над тем, о чем ей говорил директор фонда Джеймса Джойса. «Любопытно, — подумал Маркус, — как легко она завоевывает доверие людей». Кейт Уилер, богатая наследница, леди Кеньон, молодая вдова английского лорда, или просто Кейт Бранд, жена американского скалолаза? — любые скандалы и сплетни утихали, стоило только увидеть ее лучистую улыбку.

Для того чтобы Цюрих вновь заключил ее в объятия, можно было и не тратить сто миллионов фунтов. Хватило бы и одной улыбки Кейт. А дар Цюриху от имени ее отца выглядел именно таким, каким казался, — любовью дочери к отцу.

Супруг Кейт, Итан Бранд, ускользнул от директора оперного театра и нашел любителей горного туризма в саду сбоку от дома: Рето — законченного безумца, Ренату — темноволосую красавицу, Карла — мастера рассказывать истории, и Вольфа — немца, который чуть было не поднялся на Айгер вместе с Кейт, но сломал обе ноги на «Пауке». Они пили белое вино и передавали друг другу косячок, судя по блеску глаз уже не первый.

Увидев его, Карл воскликнул по-шванглийски:

— Итан, что стрясlos?[14]

— В доме полиция, — сообщил Итан по-английски.

Рето расхохотался и посоветовал позвать служителя закона в сад — мало ли, может, он тоже хочет покурить травки. Рената громко поинтересовалась, захватил ли полисмен наручники. Вольф пропустил все слова мимо ушей и предложил Итану затянуться. Он знал, что тот не курит, и сделал это исключительно для того, чтобы ухмыльнуться, когда Итан откажется.

Много лет назад все было иначе. В ту пору Итан убеждал себя, что без травки ни за что не одолеет старшие классы школы. Но стоило ему выкурить косячок, как он тут же чувствовал, что если войдет в школу и начнет слушать учителей, то сразу же взорвется, поэтому он отправлялся на поиски какого-нибудь жилища, где отсутствовали хозяева. Поначалу Итан забирался в чужие квартиры из чистого интереса, желая узнать, будет ему что-то за это или нет. Обычно, оказавшись в доме, он выкуривал еще пару косячков, смотрел телевизор, а потом прогуливался по комнатам и смотрел, как люди живут и что у них есть. Конечно, если ему попадались на глаза деньги, юноша забирал их, но в первое время больше ни к чему не притрагивался. Впрочем, довольно скоро он вошел во вкус. Итан обзавелся дорогими часами, а матери подарил микроволновку. Со временем он притащил домой телевизор, стереосистему и аудиодиски, кое-какие ювелирные украшения. Немного погодя он нашел напарника, поскольку решил, что будет разумнее, если кто-то будет стоять на стреме. Однако его компаньон оказался болтуном, и в итоге их обоих арестовали.

Следующие восемнадцать месяцев перевернули жизнь Итана. Он исправился, перестал курить травку и вдобавок познакомился с иезуитским священником, который заметил в нем то, что пропустили учителя: Итан обладал почти фотографической памятью.

После освобождения Итан провел девять месяцев в католической школе. За этот период он получил базовое образование, кроме того, священник преподавал ему латынь в объеме четырехгодичного курса. В свободное от занятий время он изучал альпинизм — тоже под руководством святого отца. В следующем году юноша поступил в Нотр-Дам-колледж[15] и получил академическую стипендию. Впоследствии он намеревался принять сан. Итану нравились многие предметы, особенно история церкви, а по латыни он был лучшим студентом в группе, но чем более усердно он изучал религию, тем более колебалась его собственная вера. В конце концов он понял, что готов отказаться и от желания стать священником, и от веры в Бога, но при этом не погрузиться мгновенно в пучину греха. По крайней мере, таков был его план. Но вышло так, что для шага в пучину греха требовался лишь небольшой толчок.

С отличием закончив колледж, Итан был принят на юридический факультет университета имени Джорджа Вашингтона. Но прежде чем отправиться в округ Колумбия, молодой человек решил провести лето, путешествуя по Европе. Последний месяц он посвятил скалолазанию. Миновала первая неделя похода в горы, и предстоял подъем на вершину. Итан и два его товарища готовили снаряжение, когда к ним подошла Кейт. Она мило улыбнулась Итану и стала подниматься на скалу без страховки. Оставив приятелей и амуницию внизу, молодой человек последовал за Кейт до самой вершины. Это было его первое восхождение без страховки, но игра стоила свеч, поскольку он привлек к себе внимание девушки. За два дня до того, как Итану нужно было улетать в Вашингтон, они с Кейт гуляли вдвоем. Неожиданно Кейт ловко перебралась через ограду и проникла в чужой особняк. Итан прекрасно понял, каковы ее намерения, но мысль о том, чтобы заключить Кейт в объятия на чужой постели, так его возбудила, что он направился за ней.

В последующие семь лет он не раз вместе с Кейт штурмовал чужие стены и неплохо проводил время в промежутках между этими вылазками. Роланд пристраивал картины, которые крали Итан и Кейт. Бывший бойфренд Кейт, итальянец Лука Бартоли, заботился обо всем прочем. Порой они проникали в чей-то дом ради конкретной картины, которую мечтал заполучить определенный покупатель, иногда действовали по наитию. Удача перестала улыбаться им летом 2006 года. То дело сразу пошло из рук вон плохо. Поэтому они прикрыли бизнес и уехали из страны. Не то чтобы бежали, но им не очень хотелось оставаться. У полицейских могло возникнуть много неприятных вопросов.

— Где ты только находишь эту публику? — спросил у Итана Рето.

Итан обернулся и посмотрел в окно. «Эта публика, — подумал он, — самые удивительные личности на континенте». Но для Рето тот, кто не штурмовал скалы, не стоил даже воздуха, которым дышал.

— Папочка Кейт говаривал, что, если тебе нужен мешок с деньгами, первым делом ты должен выяснить, где он выпивает.

Рето рассмеялся.

— Как же, расстанутся они со своими бабками! — Для Рето деньги были всего лишь средством добраться к подножию гор с хорошим снаряжением. — Я? Да я скорее со скалы прыгну без страховки, чем стану разговаривать с такими!

— Сборище пингвинов, вот что это такое, — проворчала Рената на ломаном английском.

Итан окинул взглядом свой смокинг.

— Что, так плохо?

Рената расхохоталась.

— Очень плохо, пижон! Я как будто и не знаю тебя!

— Ну и где тебя носило? — осведомился Рето. — В смысле, мы тебя сто лет не видели!

— Почти весь последний год мы жили во Франции. А до этого отвисали несколько месяцев в Нью-Йорке.

Говоря «отвисали», Итан имел в виду недолгую учебу в Нью-Йоркском университете, после того как он отказался от карьеры грабителя. Оказалось, что знания, как и добропорядочность, его не слишком привлекают. Он обнаружил, что большинство профессоров исключительно нелюбопытны в отношении ряда аспектов средневековой истории. Стоило упомянуть Святой Грааль, Копье Лонгина, священный Эдесский лик или Туринскую плащаницу, и их начинало трясти, словно им сказали о чем-то отвратительном. Через несколько недель Итан понял, в чем дело. Для солидного ученого тамплиеры и Святой Грааль не являлись предметами серьезной науки. «Если вы ищете Святой Грааль, — откровенно заявил Итану его научный руководитель, — вы попали не туда».

Итан бросил учебу в тот же день — через шесть недель после начала семестра. Кейт, для которой в Нью-Йорке было слишком много города, а скал, напротив, не хватало, утешила супруга множеством страстных поцелуев. Неделю спустя они обосновались во Франции.

— Где во Франции? — спросила Рената.

— Мы снимали квартиру в деревушке в нескольких милях от Каркассона.

Обнесенный крепостной стеной средневековый город Каркассон во время туристического сезона был просто невыносим, но, как только становилось прохладнее, превращался в совершенно иной мир. Тогда там оставались только местные жители и люди, приехавшие сюда надолго.

— Пиренеи! — восхищенно воскликнул Рето.

Итан кивнул и улыбнулся.

— Это было круто, — сказал он.

Вольф рассмеялся.

— Американцы! Все-то у них всегда круто.

Итан снова улыбнулся.

— Солнце… скалы… древние замки… все! Это было…

Он удержался и не сказал «круто». Чтобы уточнить, что именно ему так понравилось в Каркассоне, пришлось бы снизойти до откровенности, а ему не очень хотелось делиться подробностями с людьми типа Вольфа и Рето. К тому же он был вовсе не расположен рассказывать о том, что такое «а потом они жили долго и счастливо», бывшему бойфренду Кейт.

— Так зачем же было менять то на это? — осведомился Вольф, имея в виду холодный унылый Цюрих, откуда нужно не меньше двух часов добираться до чего-либо стоящего в смысле восхождения.

— Кейт хотела учредить фонд имени Роланда, и мы с ней решили, что будет славно вернуться и повидаться со всеми.

— Кейт! — проговорил Рето.

Остальные обернулись и увидели, что к ним идет хозяйка. Все приветствовали ее. Кейт никто не стал выговаривать насчет «пингвинов», собравшихся на прием. Сказали только, что она великолепно выглядит, а это так и было.

— Дом невероятный, — сказал ей Карл по-английски.

— Невероятные картины! — проворковала Рената. — Три Пикассо?

— Это коллекция Роланда. Мы с Итаном только вино выбирали.

Все приветственно подняли бокалы. Вольф проговорил по-английски:

— Вино крутое, Кейт, — и лукаво посмотрел на Итана.

— Как тебе Пиренеи? — спросила Рената.

— Они такие чистые, — прошептала Кейт. — Там есть места, которые не изменились за тысячу лет. А пещеры! Вы не поверите, что мы там видели!

— А на что поднимались? — поинтересовался Вольф.

Кейт безмятежно улыбнулась.

— Абсолютно на все.

— Что, снаряжение дома оставили? — осведомился Рето.

— А ты как думаешь?

При любой возможности Кейт предпочитала свободное восхождение. Она любила повторять, что только так и нужно покорять горы. Порой она прибегала к тросам и карабинам, и некоторые вершины этого требовали, но все же чаще она штурмовала пики без страховки, когда это было возможно, а порой и тогда, когда такой возможности не было. Итан обычно шел с ней, в такие моменты особенно остро ощущая свою смертность, но все же восхождения, так или иначе, ему удавались. Рядом с Кейт попросту невозможно оставаться позади или раздумывать. Ведь, добравшись до вершины, ты осознавал, что поднялся на нее благодаря своим рукам и ногам, а это чувство прогоняло любые страхи.

— Такой подход тебя когда-нибудь убьет, подруга! — сказала Рената.

— Только не Кейт! — рассмеялся Рето. — Итана — может быть, но только не Кейт.

Кейт взяла Итана под руку:

— Я хочу тебя кое с кем познакомить. Есть минутка?

— Это Бартоли, — прошептала она, когда они остались наедине.

Итан остановился.

— Джанкарло или Лука?

— Старик. Только осторожнее, Итан, — предупредила Кейт. — Джанкарло умеет читать чужие мысли.

Джанкарло Бартоли стоял у озера спиной к ним. Когда Кейт окликнула его, он обернулся и бросил на землю сигарету. Бартоли был мужчина за семьдесят, высокого роста, поджарый, с копной седых волос. Его красноватое лицо избороздили глубокие морщины, светло-серые глаза смотрели жестко, ничего не упуская. Он, как и Итан, был в смокинге, поверх которого, выйдя из дома, надел желтое кашемировое пальто.

Роланд считал Джанкарло одним из самых близких друзей. Кейт рассказывала Итану о своих ярких детских воспоминаниях — о том, как Джанкарло приезжал к ним, когда ее родители жили в Гамбурге. Тогда Роланд и Джанкарло ночи напролет выпивали и говорили об искусстве, политике и истории. Да обо всем на свете, на самом деле. Роланд отправлял Кейт спать, а потом смеялся, когда она возвращалась и усаживалась к нему на колени. Слушая их беседы (а общались они всегда по-итальянски), Кейт думала, что этим мужчинам подвластны самые важные в мире вещи.

Итан понимал, почему они так подружились. Отец Кейт был человеком приветливым и умел располагать людей к себе, что незаменимо для истинного торговца. Кроме того, он обладал острейшим интеллектом, и потому беседа с ним не могла не доставлять удовольствия. В молодости он напоминал Кейт — смельчак, всегда готовый ответить на вызов судьбы. В то время, когда Итан с ним познакомился, Роланд обосновался в мире, который сам для себя создал. Он постарел, но хватки не утратил.

Джанкарло Бартоли, в свою очередь, являлся не просто опытным и ловким бизнесменом. Как и у Роланда, его увлечения были сложными и разнообразными. Он обожал живопись, оперу и историю, но при этом прекрасно разбирался в иностранных языках и юриспруденции. Учась в университете, он подумывал о карьере в области высшей математики, но затем отказался от нее в пользу прикладных аспектов этой науки. В молодости он часто поднимался в горы и, как горнолыжник, приблизился к олимпийскому уровню. Альпинизмом он занимался примерно с таким же энтузиазмом, как в юности Роланд. Став старше, Бартоли увлекся яхтенным спортом и однажды совершил кругосветное путешествие в качестве капитана команды из двенадцати яхтсменов.

Вскоре после рождения Кейт Джанкарло Бартоли стал ее padrino — крестным отцом. Конечно, Кейт была не единственной крестницей Бартоли — таких у него насчитывалось около двадцати, но она стала его любимицей, и Джанкарло не скрывал этого. Каждый год в день рождения Кейт — пока она не стала совсем взрослой — Бартоли посылал ей какой-нибудь чудесный, утонченный подарок. К нему всегда прилагалась написанная от руки поздравительная открытка, а в ней либо выражалась тоска о том, как неумолимо быстро бежит время, либо воспевалась красота юности, которая, увы, меркнет, даже не успев по-настоящему познать свое отражение в зеркале. Итан неплохо знал итальянский и мог по достоинству оценить поэтические достижения Бартоли. Он понимал, что крестный для Кейт — член семьи.

Джанкарло тепло поприветствовал Итана на очень хорошем английском. Итан ответил ему по-итальянски. Услышав, как американец говорит по-итальянски, Бартоли был искренне растроган. Он поинтересовался, не жил ли Итан в Италии. Итан ответил отрицательно, пояснив, что Кейт при первой же встрече объявила ему, что ни за что не выйдет замуж за человека, который не знает итальянского.

— На следующий день я взял первый урок.

Бартоли добродушно рассмеялся и сказал Кейт:

— Мне нравится этот парень, Катерина! Очень жаль, что я не побывал на вашей свадьбе… но, конечно, я не был приглашен…

— Свадьба была очень скромная, — ответила Кейт и покраснела. — Только мы, свидетель и священник.

— Ты могла бы просто позвонить. Ты ведь знаешь, я с удовольствием стал бы пятым на вашем бракосочетании, даже если бы мне пришлось проехать полмира!

— Это я виноват, — объяснил Итан. — Как только я добился от Кейт согласия выйти за меня, я не хотел дать ей ни минуты на размышление — вдруг бы она передумала?

Бартоли расспросил Кейт и Итана о жизни во Франции и пожелал узнать о том, на какие вершины они поднимались. Некоторое время они болтали о горах, а затем Бартоли поинтересовался их планами на будущее — собираются они остаться в Цюрихе или возвратятся во Францию?

Кейт взглянула на мужа.

— Мы собираемся провести лето в Цюрихе. А потом — кто знает?

— Могу ли я попытаться уговорить вас вступить со мной и Лукой в деловое партнерство?

— Какого рода? — спросила Кейт.

— Один мой сотрудник прошлым летом видел чудесного Сезанна в частном доме в Малаге. Система безопасности там приличная, но ничего такого, с чем бы вы не совладали.

— С этими делами мы покончили раз и навсегда, — сказала Кейт.

Бартоли удивленно поднял бровь и перевел взгляд на Итана.

— И тут тоже я виноват, — признался муж Кейт. — В конце концов я пришел к выводу, что воровство не самый безопасный способ зарабатывать деньги.

— Что ж, не могу сказать, что я вас осуждаю, — проговорил Бартоли и посмотрел на Кейт. — Наступает момент, когда риск выше вознаграждения. Полагаю, вы успели заработать вполне достаточно, чтобы теперь почивать на лаврах.

— Мы благодарны вам за предложение, — сказал ему Итан, не решаясь посмотреть на Кейт: он боялся, что она все же заинтересуется.

Последняя вылазка отбила у него всякую охоту к кражам; он даже объявил Кейт, что либо они с этим завязывают, либо расстаются. К его изумлению, она не стала спорить, и Итан опасался, что она согласилась с его ультиматумом только в надежде, что когда-нибудь он передумает.

Кейт повернулась к супругу. Ей не хотелось об этом говорить, но кому-то из них двоих стоило взглянуть, все ли хорошо в доме. Она спросила, не хочет ли Итан сделать это.

Бранд обратился к Бартоли:

— Мы могли бы пойти втроем, если хотите. Посмотрите на коллекцию Роланда…

Старик сказал, что собирается скоро уходить. К тому же он знаком с большинством экспонатов из коллекции Роланда. Он только хотел увидеться с новобрачными и пожелать им счастья. Бартоли добавил, что, если они надумают погостить у него, им достаточно позвонить и он найдет для них время, несмотря ни на что.

Мужчины пожали друг другу руки, после чего Итан направился к дому.

Провожая его взглядом, Джанкарло проговорил:

— Он мне нравится.

— Мне тоже.

Бартоли повернул голову и пристально посмотрел на Кейт. Он ничего не сказал, но словно бы задумался, заканчиваются ли чувства Кейт к Итану словом «нравится».

— Я рад, что он убедил тебя покончить с прежней жизнью, Кейт.

— Когда-то это было мне нужно — только из-за этого я и ощущала себя живой. Даже сейчас я не уверена, что не тоскую по этому времени.

— Когда кто-то в чем-либо очень хорош, бывает трудно отказаться. — Джанкарло немного помолчал и спросил: — Полагаю, Итан знает о том, что случилось на Айгере?

Кейт повернулась лицом к озеру и скрестила руки на груди. Она догадывалась, что дело дойдет до этого вопроса, но говорить на эту тему ей до сих пор было неприятно.

— Да, после того, как мы поженились. Я устала хранить от него тайны.

Джанкарло еще немного помолчал — наверное, задумался.

— Ты обещала мне, что никому не станешь рассказывать.

— А ты пообещал мне, что узнаешь, кто подослал к Роберту убийц.

— Я сказал, что попытаюсь.

— Нет, — возразила Кейт. — Ты сказал мне, что никогда не перестанешь искать убийцу Роберта.

— Я был расстроен. Роберт был и моим другом.

— Мне Роберт был не другом, padrino. Он был моим мужем.

Джанкарло устремил задумчивый взгляд в сторону дома.

— И ты хочешь потерять еще одного мужа из-за этой своей мании?

— Это звучит как угроза.

— Тебе лучше знать. Я просто хочу сказать, что ты сделала ошибку, рассказав все Итану.

— Я так не думаю.

— Насколько я понимаю, он собирается помочь тебе в поисках убийцы Роберта?

— Что в этом плохого?

Бартоли смотрел на неспокойную воду озера.

— Ты рисковала жизнью, чтобы узнать правду, Катерина. Я говорил тебе об этом одиннадцать лет назад, а ты ответила, что тебе все равно. Ты сказала, что готова рискнуть чем угодно. Я просто спрашиваю, так ли все по сей день.

— Ничего не изменилось.

— Пожалуй, было бы лучше, если бы изменилось. Жизнь идет, понимаешь? У тебя сейчас нервы обнажены. Когда ты перестанешь их дергать, боль постепенно утихнет.

— Кто-то заплатил этим негодяям, чтобы они поднялись на Айгер и нашли Роберта.

— Ты потревожила очень опасных людей, Катерина.

— Неужели?

— Это вовсе не смешно. Такие люди выходят из тени, и ты не успеваешь их толком разглядеть, а уже мертв!

— Похоже, тебе многое известно, padrino. Означает ли это, что ты готов сообщить мне имя того, кто в ответе за смерть Роберта?

— Если ты будешь упорствовать и доискиваться правды, я не смогу больше оберегать тебя… и Итана.

— Кто желает мне зла, padrino? Это ты можешь мне сказать?

Старик сделал отрицательный жест.

— Роберт был замешан во многом, о чем тебе неизвестно.

— Значит, ты от меня что-то скрывал?

Бартоли сокрушенно покачал головой.

— Ты меня не слушаешь.

— Ты говоришь мне, что знаешь, кто убил Роберта.

— Вовсе нет.

— Скажи мне вот что: кого ты защищаешь?

— Я всегда старался защищать тебя, Катерина, но, боюсь, ты делаешь это невозможным.

— Как давно тебе известно об этих опасных людях, padrino?

Старик встретился взглядом с Кейт. Похоже, он пытался сообразить, насколько можно быть с ней откровенным. Наконец он сказал:

— Очень много лет.

— Значит, ты лгал мне, когда заявлял, что не сдался.

— Я оберегал тебя, но теперь мне кажется, что ты нашла кого-то, кто способен отыскать убийцу Роберта…

— Я собираюсь установить истину, padrino, а этим очень опасным людям лучше бы уяснить одну вещь. Я дала Богу клятву, что меня ничто не остановит, и я знаю, о чем говорю.

— Тогда — да поможет тебе Бог, Катерина, потому что я не могу.

Как только Джанкарло Бартоли вернулся к лимузину, Карлайл обратился к нему по-итальянски:

— Она знает?

Дэвид Карлайл был высоким импозантным мужчиной лет пятидесяти, загорелым, с седой гривой. Бартоли сел в машину напротив него и устремил невеселый взгляд на дом, который еще совсем недавно принадлежал Роланду Уилеру.

— Все в точности так, как ты думал, — помолчав, проговорил он.

Машина отъехала от края тротуара и устремилась вверх по оживленному шоссе.

— Надеюсь, ты посоветовал ей успокоиться? — спросил Карлайл.

В его голосе прозвучала насмешка, которая Бартоли не понравилась. Он в упор посмотрел на собеседника.

— Не хотелось бы указывать тебе, как ты должен себя вести, Дэвид, но Кейт ни за что не выйдет на тебя без помощи Томаса Мэллоя. Избавься от него, и ты снова будешь в безопасности.

— Однажды я тебя уже послушал, Джанкарло, насчет того, как мне следует с ней обходиться, и сам видишь, куда это меня привело.

Бартоли с любопытством посмотрел на друга.

— Значит, ты решил ликвидировать всех троих?

— Не сказал бы, что у меня есть выбор.

Старик насмешливо улыбнулся.

— Подумай хорошенько, прежде чем совершишь что-то такое, о чем потом можешь пожалеть. Насколько я помню, когда ты в последний раз решил убить Кейт, она скинула твоих наемников с горы.

Карлайл добродушно рассмеялся, словно услышал хорошую шутку, и повернул голову к окошку, за которым проплывали улицы Цюриха.

— На этот раз она ничего не заметит.

— Я предупреждал ее. Но похоже, ей все равно, Дэвид, и, судя по ее взгляду, тем, кто ничего не заметит, можешь оказаться ты.

— Она считает, что близка к разгадке случившегося. Это Мэллой виноват. Ему кажется, что Джек Фаррелл может проговориться.

— А ты уверен, что нет?

— Абсолютно. Но расскажи мне о том, чего я не знаю, Джанкарло. Ты познакомился с мужем Кейт. Думаешь, она его любит?

Бартоли повернул руки ладонями вверх и пожал плечами.

— Женщина взрослеет, Дэвид, и вдруг начинает воспринимать любовь не так, как раньше. Если она честна с самой собой, то понимает, что есть только один мужчина, которого она любила по-настоящему. Вот почему ее супруг так рвется помочь ей. Он хочет занять место ее предшественника. Он хочет всей ее любви. Конечно, он знает, что никогда не получит этого, но убеждает себя в том, что если сумеет помочь, то станет ей ближе, чем прежде.

— Пожалуй, лорд Кеньон был счастливчиком.

Джанкарло Бартоли задумался.

— Полагаю, он даже не догадывался каким.

— Жаль, что ему пришлось умереть таким молодым.

— Я тоже всегда так думал.

Кейт разыскала Маркуса Штайнера, когда тот собрался уходить. Она обратилась к нему по-немецки, употребив официальное «Sie»,[16] как если бы общалась с незнакомцем, и пожала ему руку, а не поцеловала в щеку, как друга семьи. На взгляд Кейт, Маркус был швейцарцем до мозга костей — очаровательным, сдержанным, дипломатичным и верным слову — в особенности в том, что касалось криминального бизнеса.

— Вам понравилось, капитан?

— Очень, благодарю вас, миссис Бранд.

— Кстати, хотела полюбопытствовать. Вы по-прежнему…

Понимающий взгляд, едва заметное пожимание плечами.

— За то время, что вас не было в стране, ничего не изменилось, — сказал Маркус.

— Мой кредит еще действует? — мило осведомилась Кейт. — Или вам нужен аванс наличными, чтобы принять заказ?

— После сегодняшнего приема ваш кредит мог измениться только в лучшую сторону.

— Мне ужасно жаль, что я не уделила вам больше внимания, но, видимо, очень скоро мне может кое-что потребоваться. Список пожеланий я положила в карман вашего пальто.

Маркус Штайнер с удивлением уставился на собственную одежду.

— Ближе к сердцу, — уточнила Кейт и, взяв Маркуса за лацкан, рассмеялась, словно это была хорошая шутка.

— Вам понадобится что-то экзотическое?

— Ничего сверхъестественного.

— Желаете, чтобы все было доставлено в гараж вашего старого дома, как раньше?

— Боюсь, за ним наблюдают.

Маркус удивленно взглянул на Кейт. Он точно знал, что полиция за домом не следит, но, с другой стороны, полиция Кейт никогда особо не заботила. К ней слишком хорошо относились, чтобы она могла стать предметом тайных расследований, а после сегодняшнего приема она могла совсем об этом не беспокоиться.

— У нас с Итаном новый дом — недалеко от Гроссмюнстера.[17] Я указала адрес в конце списка. Если нас не будет, просто оставьте все в гостиной. Я вложу в конверт достаточную сумму, чтобы покрыть расходы. Остаток можно будет употребить в будущем, если возникнет необходимость.

— Договорились. Чтобы войти, мне понадобится ключ?

Кейт улыбнулась.

— Это с вашими-то способностями?

Глава 3

Томас Мэллой вышел из подземки на Восемьдесят шестой улице и влился в обычную для позднего вечера толпу, направляющуюся к Пятой авеню. Он был в черных мокасинах, темных шерстяных брюках, сером свитере и черной ветровке. Его глаза закрывали солнечные очки. Несколько раз на него оглядывались приезжие, пытаясь угадать, не важная ли это персона. Большинство считали, что нет; впрочем, так бывало не всегда. Мэллой заметил свое отражение в витрине и остался очень собой доволен.

Длинные, слегка поседевшие волосы, стиль одежды, подходящий артистической натуре — актеру, архитектору, писателю. Мэллой был высокого роста, строен и, по его собственной оценке, довольно хорош собой. Не самая лучшая внешность для того, кто предпочитает делать свое дело, оставаясь незамеченным, но Мэллой мастерски умел менять свой облик. Стоило одеться иначе, по-другому причесаться, добавить или, напротив, убавить изысканных манер, изменить голос — и он мог бы сойти за француза, немца, швейцарца, англичанина и, конечно, за американца трех-четырех распространенных типов. За границей Мэллой обычно путешествовал по швейцарскому паспорту, выданному на одно из четырех его имен. Кроме этого, у него было еще четыре американских имени, два немецких, и даже французский паспорт имелся — на всякий случай.

Большую часть своей жизни Мэллой прослужил офицером разведки без официального прикрытия. Это означало, что он был уязвим для арестов и судов в большинстве стран, а в некоторых его могли казнить на месте. Такая жизнь приучила Мэллоя к налаживанию связей в криминальных кругах, с людьми, наделенными навыками и ресурсами, необходимыми для преодоления барьеров, воздвигаемых властями. Это могли быть грабители или убийцы, зачастую — люди, считавшиеся в своих странах изменниками, а порой — патриоты с солидной программой действий. Многие желали разбогатеть или сделать доброе дело, а некоторым просто нравился Мэллой, и они оказывали ему различные услуги, потому что, помимо всего прочего, он слыл человеком обаятельным и умел убеждать.

За исключением двух-трех серьезных неудач, профессиональная жизнь Мэллоя протекала спокойно. Самая большая неприятность произошла в ту пору, когда он был новоиспеченным оперативником и проходил практику. После того случая у него до сих пор остались шрамы — следы нескольких ранений в грудь. На пике карьеры он проник в святая святых швейцарских банковских конгломератов, а также главных европейских преступных синдикатов — и все за счет лично наработанных контактов. В процессе этой деятельности ему удалось оставаться незамеченным и держаться очень далеко от опасных людей, которых он выслеживал. В конце девяностых Мэллоя настигла карающая десница из прошлого в лице агента по имени Чарли Уингер. Заняв полубожественный пост начальника оперативного отдела, он отметил свое назначение тем, что Мэллоя отозвали из Европы и усадили за письменный стол, дав место аналитика в Лэнгли.[18] Предполагалось, что после этого начнутся очередные продвижения по служебной лестнице, но дальше дело не пошло, и к этому приложил руку Чарли. На самом деле он мстил за какие-то непонятные обиды тех времен, когда они оба были мальчишками.

Аналитиком Мэллой прослужил несколько лет, его стаж подобрался к двадцати годам, и он заработал пенсию, равняющуюся половине жалованья. Тогда он уволился. Через несколько месяцев случилась катастрофа одиннадцатого сентября; после этой трагедии Мэллоя взяли на должность аналитика по контракту. Теперь ему, по крайней мере, не приходилось скучать дома, в Нью-Йорке. За последний год Мэллой реанимировал кое-какие старые связи и снова начал путешествовать, пользуясь многочисленными паспортами. Целых десять лет он, можно сказать, просидел на скамейке запасных и порой ощущал, что утратил сноровку в жесткой игре. Хуже того, его агенты состарились и стали людьми нервными: они не желали рисковать, как в юности. Поэтому Мэллою пришлось сделать ставку на следующее поколение и всеми силами стараться самому сохранять форму.

Время от времени выполняя аналитическую работу для агентства, получая пенсию и имея кое-какое наследство, Мэллой мог считать себя обеспеченным человеком. Всего несколько лет у него ушло на то, чтобы воскресить юношескую смекалку, а ближе к пятидесяти он успел обрести былую форму и мог делать, что пожелает. От него требовалась только готовность уплатить по счету. Не сказать, чтобы этот момент его обескураживал. Он всегда верил в это, но после того, как он потерял то, что считал делом жизни, и испытал отчаяние ухода в отставку в нежном возрасте сорока двух лет, он все же вынужден был некоторое время приходить в себя и свыкаться с мыслью о том, что Чарли Уингер его переиграл. Но истина состояла в том, что настало время двигаться дальше. Ему нужно было пережить состояние свободного падения, и он это сделал. Теперь ему необходима работа — пусть даже им самим придуманная, — и он взялся за старое.

Поравнявшись с музеем Метрополитен, Мэллой не спеша прошагал по широким ступеням, обрамлявшим фасад здания. Исключительно по привычке. Если торопишься на важную встречу, ни в коем случае не веди себя так, чтобы это заметили другие. По пути Мэллой посматривал на студентов и туристов, устроившихся на ступеньках. В погожий весенний вечер так приятно было насладиться созерцанием юности. Молодые люди сидели и полулежали в ленивых, вальяжных позах, как дано только в их возрасте. Мэллою нравилось думать, что он в свое время был другим, но он знал, что это не так. Тогда, с пустыми карманами и бесхитростной улыбкой, он не лучше, чем эти юнцы, представлял себе свое положение. О, но на что бы он годился теперь с этой невинностью!

Стоя в очереди за билетом, Мэллой взял флаер с анонсом предстоящей выставки, которую хотела посетить его жена Гвен. О профессиональной деятельности мужа ей было известно очень немногое. Они познакомились вскоре после того, как он вышел в отставку. Она знала, что он несколько лет работал за границей. Мэллой убедил супругу в том, что теперь трудится по контракту на Государственный департамент в должности судебного аудитора. Он по давнему опыту знал: скажи, что ты аудитор, — и тебя никогда не спросят о профессиональной деятельности. Гвен немного волновало слово «судебный», но это не тревожило Мэллоя. Он не имел ничего против того, чтобы жена считала его кем-то вроде детектива. Он не собирался расширять ее познания о своей работе, да и вряд ли она бы во многое поверила. Как-то раз Гвен спросила Мэллоя о его ранах. «Наведался в один банк в Ливане, — ответил Мэллой, и это действительно было так, — и меня не за того приняли», — а вот это уже было ложью. Речь шла о самом первом задании Мэллоя. За один вечер он лишился всех своих наработок, всех налаженных в других странах контактов и навсегда усвоил этот урок: никогда никому ни о чем не говорить правду.

Гвен была художницей, и в последнее время очень успешной. В своем мире она всем говорила правду, общалась только с тем, кто ей нравился, а прочих избегала. Она знала, что у мужа есть оружие и он умеет им пользоваться, но сама она никогда к оружию не прикасалась и предпочитала забывать о его существовании. Мэллоя это устраивало. С Гвен он мог быть… нет, конечно, не самим собой, самим собой он становился только в работе, но все же с ней он мог радоваться жизни. Назовем вещи своими именами: с Гвен он был счастлив.

Гвен была добрая душа, с примесью нонконформизма в вопросе отношений с властью, что разделял и Мэллой. Конечно, ему нравилось думать, что он вернулся в игру сам по себе, но он понимал: он вновь встал на ноги только потому, что его полюбила Гвен. Жаль, что она никогда не узнает, как много она на самом деле сделала для того, чтобы Мэллой вновь ощутил себя мужчиной и человеком. Впрочем, сожалел об этом только он сам.

Купив билет, Мэллой неторопливо прошелся по греческим и римским залам. Время от времени он останавливался у той или иной скульптуры, чтобы полюбоваться на нее, но в действительности запоминал лица посетителей. Ему совсем не хотелось, чтобы за ним следили без его ведома. Вполне вероятно, что это замечательные люди, но Мэллой терпеть не мог обнаруживать себя.

Он заметил хорошенькую длинноволосую девушку в короткой юбке, разглядывающую мозаику с изображением длинноволосых наяд, и на миг задумался, как мало что изменилось за две тысячи лет — по крайней мере, по части причесок, юных красавиц и извечных мужских эротических фантазий. В следующем зале Мэллой снова увидел ту же девушку, но постарался не встретиться с ней взглядом. Он, конечно, мог решить, что это случайное совпадение, если бы верил в подобные вещи, но он был в таких вопросах скептиком и потому предпочел скрыться за ближайшим поворотом.

Лишь заметно порозовев от смущения из-за того, что ее так быстро «стряхнули с хвоста», она поджидала Мэллоя, когда он приблизился к центру музейного лабиринта — впечатляющей средневековой коллекции. Зал был почти пуст, не считая той самой длинноволосой особы и высокой блондинки лет тридцати, которая внимательно рассматривала византийский триптих. Джейн стала привлекать к работе девочек! Но с другой стороны, и Мэллой это слишком хорошо понимал, Джейн его самого подцепила в весьма нежном возрасте, изрешеченного пулями и отчаянно мечтающего о новом шансе.

Джейн была профессионалом. Она управляла оперативниками так же, как лучшие из них работают со своими осведомителями — то есть подкупают, обхаживают, льстят, платят еще больше и любят. До тех пор, пока все эти усилия служат намеченной цели. Еще два-три года юная девушка будет готова пойти ради Джейн на край света, и, вполне возможно, за это время ее не выследят. А та, которой под тридцать, скорее всего, давно ждет тут. Почти наверняка она незаметно следила за ним. Если бы Джейн хотела ликвидировать Мэллоя, тридцатилетняя блондинка и это бы сделала без малейших угрызений совести. Это следовало иметь в виду.

У дальней стены безмятежно восседал на стуле смотритель. Вероятно, он был не из людей Джейн. Когда по залу пробежали двое мальчишек, их крики привлекли внимание охранника, и он, исполняя свои обязанности, направился следом за ними. Ребята запросто могли работать на Джейн. Длинноволосая девица перешла в соседний, маленький зал, и Мэллой последовал за ней с таким видом, словно именно там у него была назначена встреча.

Джейн Гаррисон разглядывала византийский арбалет-фибулу — оружие, которое помещалось в одной руке, как пистолет, но при этом человека из него можно было убить с расстояния в два-три метра. Естественно, этот арбалет был не только опасным, но и весьма изящным оружием. Мэллой никогда не питал теплых чувств к византийской эстетике. На его вкус, она была слишком формализована, а вот оружие этой эпохи, напротив, демонстрировало истинную игру воображения. Оно и было подлинным искусством этой золоченой культуры, движимой религией.

Джейн оделась соответственно. Она не хотела привлекать внимание, поэтому выглядела несколько старомодно: большие квадратные очки с захватанными стеклами, никакой косметики. Даже походка как у пожилой дамы. Волосы немного растрепаны. В итоге она смотрелась странноватой шизофреничкой, на которой было как будто написано: «Только тронь меня!»

Маскарад Джейн завершила туфлями, потрескавшимися и с расшатанными каблуками. Профессионалы всегда обращают внимание на обувь. Джейн полагала, что неряшливых пожилых дам в неряшливой одежде люди не замечают, они остаются невидимками, а потому это идеальный камуфляж. Она говорила об этом еще много лет назад и утверждала, что лично провела несколько экспериментов такого рода. Поместите в комнату пятнадцать человек, а потом попросите опытных агентов подробно описать каждого из них. Агенты не только не могли вспомнить цвет волос неряшливой старушки, ее рост и комплекцию — в шестидесяти двух процентах случаев она вообще исчезала из их поля зрения. По крайней мере, так говорила Джейн. Но Мэллой не верил ей. Она лгала настолько убежденно и непрерывно, что понять, когда она говорит правду, было невозможно. И то, что в том или ином случае она сообщала истинную важную информацию, значения не имело. Ложь являлась искусством, которым следовало пользоваться всегда, потому что в определенных обстоятельствах это могло спасти тебя от смерти. Непросто научиться намеренно искажать истину, но еще важнее уметь распознать это.

В данном случае если это и не было правдой, то весьма походило на нее. Впрочем, Джейн не осталась для Мэллоя невидимкой. Но она его восхищала. Такого удостоились не многие: мать, отец, Гвен и Джейн Гаррисон. Чуть больше было людей, которым он доверял, но вот что интересно: ни отец, ни Джейн в этом списке не значились.

Глядя на Джейн в маскарадном костюме, трудно представить, что она занимает пост исполнительного директора отдела оперативной работы в Лэнгли, и уж тем более невозможно вообразить, что она начала свою карьеру с внедрения в итальянские террористические ячейки, где выслеживала марксистов и занималась любовью с кем попало.

— Тысяча мадонн, — пробормотал Мэллой. — Как вижу, твой восторг вызвало единственное оружие, выставленное в этом зале.

— Здесь нет тысячи мадонн, Ти-Кей.

Мэллой обвел взглядом застывших мадонн, держащих на руках миниатюрных младенцев, украшенных нимбами. Двуперстное благословение разительно напоминало хипповский знак «V».

— Похоже на то, — сказал он.

— Не нравится византийское искусство?

— Оружие они делали неплохое.

Джейн наконец улыбнулась.

— Ты тоже так считаешь?

Джейн отвернулась и подошла к особенно примитивному распятию. Мэллой миновал мадонну с младенцем и направился к чуть более интересному изображению казни на кресте. Когда он проходил мимо Джейн, та проговорила:

— Во что ты меня втянул, Ти-Кей?

Мэллой стал разглядывать второе распятие. На картине был изображен момент, когда центурион Лонгин протыкает копьем бок Иисуса Христа. Кровь хлестала фонтаном. У подножия креста стоял мужчина в шелковых одеждах и собирал кровь в золотую чашу. С точки зрения науки все выглядело неестественно — у Христа, который к тому моменту, когда римский воин проткнул его копьем, уже был мертв, не могло возникнуть столь обильное кровотечение, да и с точки зрения искусства картина оказалась написана так себе, но Мэллой задумался о самом понятии крови. Человек эпохи Средневековья безмерно возвышал могущество крови как таковой. Кровь окрашивала копье, чашу, терновый венец и крест, и именно она делала эти реликвии столь ценными для верующих. Но эта кровь не означала то же самое, что «кровь» причастия. Для средневекового человека это были разные вещи. Потому что даже за намек на пятнышко крови Спасителя, как известно, эти люди были готовы отдать целые царства.

— Ты говоришь о Джеке Фаррелле? — спросил Мэллой с хорошо отрепетированным удивлением.

Джейн остановилась чуть позади, немного в стороне. Казалось, она тоже внимательно рассматривает струю крови, льющуюся в чашу.

— Планировалась тихая операция, Ти-Кей.

— Что я могу сказать? Я не думал, что он сбежит.

— Внимание средств массовой информации привлек не его побег, а то, что перед этим он похитил полмиллиарда долларов.

— И то, что он свою секретаршу прихватил, делу не помогло.

— Секретарша — это очень мило, с точки зрения масс-медиа.

Голос Джейн звучал устало, отстраненно. Можно было не сомневаться, что она ужасно зла, на что имела полное право. Конечно, проблема возникла из-за Джека Фаррелла, но Джейн во всем винила Мэллоя.

Она перешла к другой картине, а Мэллой остался у распятия. Стоял и смотрел на Лонгина и его копье. Если задуматься, Святое копье тоже представляло собой интересный многозначный символ. Хотя в принципе оно являлось жестоким оружием, его применение относительно живого человека, распятого на кресте, можно было рассматривать как акт милосердия. Вполне понятно, что оно стало самой популярной реликвией в средневековой Европе — оружие, знакомое и понятное каждому. В более позднее время сложилось убеждение: кто владеет Истинным копьем Лонгина, тот держит в руках судьбу мира. По всей видимости, эта идея завладела Гитлером, и он вывез Истинное копье из Австрии, как только захватил эту страну в тысяча девятьсот тридцать восьмом году. Реликвия была помещена в кафедральный собор Нюрнберга, где хранилась до конца войны и, согласно ряду источников, являлась самым большим сокровищем Третьего рейха.

— Ты говорил мне, что мог завербовать Фаррелла.

Мэллою не хотелось признаваться в том, что он ошибся. Признания, даже самые искренние, вызывали у Джейн протест. Ей с самого начала не нравилась идея вербовки Джека Фаррелла. На ее взгляд, он был слишком значительной фигурой, слишком публичной. Кроме того, если он действительно связан с европейскими криминальными сообществами, ей следовало доверить это дело кому-то другому — Мэллой являлся ценным агентом, к тому же незасвеченным. Но дело в том, что Джек Фаррелл был нужен Мэллою по собственным причинам, поэтому он, не предъявляя никаких доказательств, объявил, что он единственный, кто способен обработать этого человека.

Джейн дожила до таких лет только потому, что никому не доверяла, а особенно — своим лучшим оперативникам.

— Ты о чем-то умалчиваешь, — сказала она тогда.

Естественно, он многое недоговаривал, как обычно, а ответил он Джейн вот что: «Если мы выйдем на Джека Фаррелла, думаю, это поможет нам получить доступ в крупнейшие криминальные сообщества Европы». Джейн этим заинтересовалась. Неужели Фаррелл действительно настолько увяз в этом? Мэллой весьма убедительно солгал и заявил, что у него нет никаких сомнений.

У Джейн были резиденты в большинстве крупных европейских городов. Она знала о главных криминальных группировках и политиках, обеспечивающих им протекцию, более или менее ясно представляла себе природу деятельности этих мафиозных структур и то, какими деньгами они ворочают. Что сверх этого мог ей дать Джек Фаррелл?

«Используя Джека Фаррелла, — сказал ей Мэллой, — я смогу раздобыть номера банковских счетов больших боссов». Сразу возник ряд вопросов. Как он изначально вышел на Джека Фаррелла? Интересный тип. Да, тогда Джейн посмеялась над ним. Он не смог ей ответить. Что ему нравилось в Фаррелле? Его старые друзья — те, с кем он теперь избегал общаться. Не знает ли она кого-то из них? Мэллой произнес несколько имен. Более важный вопрос — как много на самом деле знает Джек Фаррелл? Догадывается ли Мэллой о том, какова роль этого человека внутри различных синдикатов? Чем он занимается? Каковы его познания? С помощью какой информации может быть обеспечено проникновение внутрь преступных группировок? Каким способом Мэллой собирается завербовать Фаррелла? Что Мэллою известно такое, о чем не знают и чем не могут воспользоваться другие? Зачем Мэллою Фаррелл в качестве осведомителя? И вопрос, который заботил Джейн больше всего: что, если за Фарреллом, кроме отмывания денег, больше ничего не числится? «Мы затратим столько усилий, а можем не получить ничего, кроме того, что нам и так уже известно… а я уже расставила сети… стоит ли?»

«Джек Фаррелл знает то, чего не знаем мы», — сказал ей Мэллой.

Должна ли она была принять его слова на веру? А почему? Во-первых, за Фарреллом официально ничего криминального не числилось, и никаких подтвержденных связей с мафией…

Мэллой убеждал Джейн, что на самом деле это не совсем так и у Фаррелла есть деловые контакты с рядом компаний, которые так или иначе привязаны к Джанкарло Бартоли. На это Джейн ответила, что тут нет ничего сверхъестественного: большинство международных компаний ведут дела с Бартоли. К тому же его бизнес, что называется, серый, а не черный. И носит интернациональный характер: если кто-то имеет дело с Италией — и вообще с Европой, — столкновение с Бартоли неизбежно. Мэллой возразил, что деятельность Бартоли считается по большому счету законной именно из-за недостатка надежных оперативных данных. Стоит ему завербовать Джека Фаррелла, Джанкарло, его сын Лука и весь их синдикат рухнет, как карточный домик.

Джейн обещала подумать, но Мэллой ответил ей, что этого мало. Поверхностный обзор и даже длительное постоянное наблюдение могут и не сработать. В конце концов окажется, что собранных доказательств недостаточно, и Фаррелл избежит суда. Мэллой предложил Джейн другую программу действий: ей следовало дать команду SEC,[19] чтобы они отслеживали любые нарушения, допускаемые компанией Фаррелла, какими бы незначительными они ни казались. Мэллой сказал, что выйдет на Фаррелла, как только федеральный прокурор выдвинет против того обвинения. «Если он согласится сотрудничать, мы сможем избавить его от суда. Если упрется, пусть на личном опыте проверит, так ли страшны наши тюрьмы, как о них говорят».

«Если он чист, а я натравлю на него такую серьезную организацию, как SEC, мне не поздоровится».

«Поверь мне, — ответил тогда Мэллой, — у Джека Фаррелла рыльце в пушку, и он будет говорить».

«Если ты ошибаешься, Ти-Кей, — сказала Джейн, — поверь мне, я тебе ноги оторву».

Как и прогнозировал Мэллой, наблюдатели из комиссии по ценным бумагам нашли очень мало нарушений в деятельности компании Джека Фаррелла. Впрочем, было отмечено вполне достаточное количество сомнительных моментов, и этого хватило для того, чтобы убедить необычайно наивное жюри присяжных, которое семью голосами признало действия Фаррелла незаконными. Кроме того, двумя голосами он был обвинен в лжесвидетельстве и тремя — в противодействии следствию, а все из-за того, что сам он клялся, что невиновен. Непосредственно перед арестом Фаррелл понял, к чему идет дело, и сбежал. Это не вызвало общественного резонанса: Фаррелл оказался хорошо известен лишь в узких кругах. Порой он заводил романы со знаменитостями из списка «В», время от времени его фотографии появлялись на страницах таблоидов, но все же он был не из тех людей, о которых говорят повсюду. Ситуация изменилась, когда стало известно, что Фаррелл бежал с одной из своих приближенных по бизнесу, прихватив львиную долю капитала корпорации — около полумиллиарда долларов. Это уже серьезно.

Через два дня ФБР установило, что Фаррелла нужно искать в Монреале, но там его уже не было — улетел не то в Ирландию, не то еще куда-то. К тому времени, как секретаршу обнаружили в одном из барселонских отелей, имя Джека Фаррелла еще привлекало внимание американских средств массовой информации, но скандал явно пошел на убыль. Беглец из преступника превратился в человека, которого, вероятно, обвинили напрасно. Группа поднаторевших на финансовых скандалах журналистов поставила под вопрос решение SEC относительно Фаррелла. Мягко говоря, обвинения против Фаррелла начали дурно пахнуть. Никто не шептал печально известные буквы: «Ц-Р-У», но сотрудники SEC сильно занервничали, и не без причины.

Предыдущим вечером — в Гамбурге была полночь — местная полиция получила анонимный телефонный звонок о местонахождении Фаррелла. Полицейские немедленно выехали к пятизвездочному отелю в центре города. Они опоздали на пять минут. Последние выпуски новостей на восточном побережье США взорвались бурей возмущения по поводу этого рейда. А выходившие до этого утренние ток-шоу уже успели превратить Джека Фаррелла в народного героя Америки. Его окрестили беглым миллиардером.

— Парня поймают, — пробормотала Джейн. — Ему придется вернуться и предстать перед судом. Когда это случится, журналисты выйдут на наше агентство. Директор без труда выяснит, кто виноват. Я тоже.

— Скажи, что я должен сделать.

— Нужно, чтобы Джек Фаррелл исчез.

Мэллой чуть заметно запрокинул голову и протяжно вздохнул.

— Исчез? — наконец проговорил он.

— Умер, уехал, оказался в немецкой тюрьме до скончания дней. Делай что хочешь. Только не дай ему возвратиться в Нью-Йорк или в любое место, откуда его могут экстрадировать в США.

— Пожалуй, это в моих силах.

— В комнате отеля Фаррелл оставил два паспорта. Одним из них он пользовался. Второй, по всей видимости, был запасным. Он не станет пытаться покинуть Германию без нового удостоверения личности, а мой источник в Гамбурге сообщил, что для получения поддельных документов нужно потратить минимум три дня, а скорее — неделю. Конечно, мы не знаем, в городе ли Фаррелл до сих пор. Он мог уехать в Берлин, но обнаруживать себя сейчас отнюдь не в его интересах, а пока он совершал только очень умные шаги. В Гамбурге ему затаиться проще. Он отсидится там неделю, получит новый паспорт и где-нибудь без труда пересечет границу.

— Я завтра же вылечу на место и со всем разберусь.

— Твой самолет вылетает сегодня, поздно вечером. Нам нужно торопиться, Ти-Кей. Если немцы доберутся до Фаррелла быстрее, они просто по злобе могут передать его США. Если это случится, нам с тобой не избежать последствий.

Мэллой посмотрел на часы.

— И еще одно, — сказала ему Джейн. — Пока об этом не объявлено, но в вечерних новостях скажут. Новую спутницу Джека Фаррелла зовут Елена Чернова.

Мэллой часто заморгал. Он знал это имя, но никак не связывал его с Джеком Фарреллом.

— Номер седьмой в интерполовском списке самых разыскиваемых персон?

— Частенько заглядываешь туда? — спросила Джейн.

— Некоторые следят за тем, где самые дешевые распродажи, а я изучаю списки тех, кого разыскивают Интерпол и ФБР.

— Ты готов поспорить, что Чернова поднимется на пару пунктов рейтинга на следующей неделе?

— Что связывает Фаррелла и наемную убийцу?

— Судя по сведениям немцев, она с ним спит.

Мэллой не нашелся что сказать на это. Джейн резко пожала плечами. Она была слишком опытна, чтобы удивляться странностям человеческой природы.

— Она работает за деньги, Ти-Кей, а у Джека Фаррелла их полным-полно. Кроме того, у нее связи в Гамбурге.

— Значит, Фаррелл сможет там отсиживаться, сколько пожелает?

— Интерпол безуспешно ищет Чернову уже почти двадцать лет. Думаю, она свое дело знает.

— А теперь она попадет и в поле зрения Федерального бюро.

— Они ею давно интересуются, но это уже совсем другая история, Ти-Кей. У нас в Гамбурге двое агентов ФБР. Они побывали в Барселоне, допросили подружку Фаррелла. А потом вылетели в Гамбург, узнав о том, как прокололись немцы. Догадываюсь, что нервы у ребят на пределе, тем более что ни тот ни другой не говорят по-немецки. Я обратилась к приятелю в Госдепартаменте и договорилась о том, чтобы им прислали подкрепление.

Мэллой смотрел на обнаженную грудь мадонны, которую средневековый художник изобразил слишком высоко и близко к плечам — такова была в те времена эротическая традиция.

— Лучше всего было бы, если бы немцы взяли Фаррелла. Мы поднимем шумиху, начнем лягаться и вопить, и Фаррелл лет десять, а то и пятнадцать не увидит зала американского суда. К этому времени я уйду на пенсию, а тебя застрелит чей-нибудь ревнивый муж. Беда в том, что как только немцы поймут, насколько хрупко нынешнее обвинение, они станут сотрудничать только потому, что им захочется увидеть шоу.

В зал вошла миловидная девушка. Джейн сказала:

— У нас мало времени. В Гамбурге свяжись с Дейлом Перри.

— Я знаю Дейла.

— Я в курсе. Я вас и познакомила, помнишь?

Мэллой шутливо хлопнул себя по лбу. На самом деле Джейн послала Дейла в Цюрих на шесть месяцев, а в то время Мэллой там работал, но, видимо, для Джейн это было равносильно тому, что она их представила друг другу.

— Если Чернова и Фаррелл до сих пор в Гамбурге, у Дейла наилучшие шансы найти их. Только не дай ему засветиться. Я не могу это позволить — даже ради такого важного дела. Кстати, ты отправишься в Германию, имея удостоверение сотрудника Государственного департамента. С финансистами немцы обходятся спокойно.

— А по части финансов ничем поинтересоваться не нужно?

— Nada.[20]

Проходя мимо, девушка вручила Мэллою визитную карточку.

Мэллой взглянул на нее и увидел только номер.

— Остатки твоего счета в Цюрихе. Я его только что реактивировала, — сообщила Джейн. — Для непредвиденных расходов.

— Каков мой лимит?

— Неограниченный.

Сказав это, Джейн удалилась.

Мэллой вернулся в главный зал. Там к нему подошла замеченная им ранее блондинка лет тридцати с планом музея.

— Простите, — проговорила она и расправила карту, — не подскажете, как пройти к залу импрессионистов?

Мэллой незаметно взял у нее авиабилет, провел пальцем по схеме и покачал головой.

— Извините, — сказал он. — Я сам заблудился.

Мэллой вернулся в квартиру на Девятой авеню час спустя. Гвен не было дома, и на звонки по мобильному телефону она не отвечала. Мэллой написал ей записку, уложил вещи в чемодан и занялся переносом файлов в один из своих дорожных ноутбуков. Ближе к концу этой работы он позвонил Джилу Файну. Джил работал в агентстве аналитиком в то время, когда Мэллой отправлялся за границу. После реорганизации в две тысячи втором Файн получил повышение и стал старшим аналитиком. В последние несколько лет он снабжал Мэллоя непроверенными сведениями, а тот их потом обрабатывал, резюмировал и передавал в различные разведывательные службы. Эта работа помогала ему держаться в курсе событий, да и прибавку к общему доходу обеспечивала, но, конечно, была невероятно скучной.

Когда аналитик взял трубку, Мэллой сказал:

— Знаешь, кто спит с Джеком Фарреллом?

— А я должен знать?

— Гамбургская полиция сообщает, что вчерашнюю ночь он провел в объятиях Елены Черновой.

— Пресса этого малого разорвет на куски, Ти-Кей.

— Что у тебя есть на ту дамочку, Джил?

Мэллой услышал пощелкивание клавиатуры.

— Около шести гигабайт. Фото, полицейские отчеты, резюме разведки, биометрические данные, видео…

— Она есть у тебя на видео?

Мэллой снова услышал щелчки клавиш.

— Несколько записей. Будешь убивать людей в гостиницах, и тебя тоже будут снимать. Перестрелка в многоэтажном паркинге… пленка с видеокамеры — Чернова стреляет в кого-то в ту пору, когда она работала на Джулиана Корбо… В общем, хватает.

— Она работала на Корбо?

— Насколько мне известно, только одна она и уцелела.

— Мне понадобится все, что у тебя есть на эту женщину, Джил, а не только резюме.

— Извини. Не смогу. Допуск к большей части этих сведений имеется у считаных людей.

Мэллой посмотрел на часы.

— А в чем проблема?

— В юрисдикции. Есть вероятность деятельности внутри границ США, поэтому мы не можем выслать информацию тебе без официального запроса и одобрения на высшем уровне.

— Хорошо, тогда давай хотя бы что-то в общих чертах.

— Ты на непрослушиваемой линии?

— Тут только ты, я и Большой Брат.

— Главный момент — сенатор Брукс. Выборы две тысячи четвертого года помнишь?

Мэллой не сразу освежил в памяти эту фамилию.

— Что с ним стряслось?

— Авиакатастрофа.

— Точно, вспомнил. Выборы он тем не менее выиграл.

— Но губернатору пришлось сделать назначение.

— Верно. Он кого-то подкупил в другой партии. Демократия в чистом виде. А Чернова тут при чем?

— В новостях все объясняли ошибкой пилота, но эти сведения могли быть подтасованы, и фэбээровцы нашли кое-какие записи с видеокамеры безопасности. Не исключено, что там запечатлена наша девочка.

— Я считал, что Чернова в основном орудует в странах бывшего Восточного блока.

— Начала она действительно оттуда, но последние лет десять работает на Западе, причем очень тихо — заказы берет по большей части у политиков и бизнесменов в законе.

— Я должен получить эту информацию, Джил. Пусть твой начальник позвонит Джейн Гаррисон, если нужно.

— Ты снова в команде с Железной Девой?

— Главное — изловить Джека Фаррелла. А Чернова сейчас — единственная ниточка к нему.

— Если учесть, насколько успешны поиски Черновой, Ти-Кей, это никакая не ниточка.

Мэллой ухмыльнулся. Он не первый день занимался своим делом, поэтому неприглядные факты его не смущали.

— Давай договоримся так: я отправлю данные Дейлу Перри анонимно. Почти наверняка большая часть сведений у него уже имеется. Насколько я понимаю, тебе предстоит встреча с ним?

— Да, завтра вечером. И не мог бы ты заодно прислать отчеты ФБР по бегству Фаррелла? Досье на него у меня есть, но с тех пор, как он сбежал, я знаю только то, что говорят в новостях.

— Краткий обзор могу тебе выслать прямо сейчас. Остальное упакую в сжатые файлы и вышлю Перри.

— Отлично, но только скорее. Мне через пять минут выбегать.

— Нет проблем. Слушай, Ти-Кей, мне только что кое-что пришло в голову.

— Что?

— Тебе известно, что Чернова спала кое с кем из русских мафиози, перед тем как убирать их?

— К чему ты клонишь?

— К тому, что Джеку Фарреллу стоило бы десять раз подумать, прежде чем ложиться в одну постель с этой дамочкой.

Мэллой отправил пару закодированных электронных писем своим агентам в Европе, после чего заглянул на страничку фонда Джейн, предназначенного для субсидирования тайных операций. Он перевел десять тысяч швейцарских франков на счет в швейцарском Почтовом банке. Этот счет был открыт на одно из его подложных имен. Деньги с него Мэллой мог снять в евро в любом банкомате в Германии. Затем Томас проверил почту и получил данные ФБР по Фарреллу. Покончив с этим, он взял чемодан и направился к лифту.

В этот момент кабина опустилась вниз. Перестройка дома еще не закончилась, но Мэллой знал, что две квартиры на втором и третьем этажах проданы и каждая из этих квартир занимает целый этаж. Хозяева жили в Нью-Йорке только по три месяца в году, а остальное время нежились где-нибудь на солнышке. В данный момент они отсутствовали. Значит, это Гвен. Старенький грузовой подъемник со стоном доехал до верхнего этажа и остановился. Дверцы кабины открылись.

Вышла Гвен — темноволосая, с короткой стрижкой, смуглая, стройная. Ее большие карие глаза были так красивы, что Мэллой никогда не мог перед ними устоять. Они познакомились вскоре после того, как Мэллой ушел со службы. Несколько лет они встречались, а потом поженились — около года назад. Словом, медовый месяц миновал давным-давно, но они по-прежнему флиртовали друг с другом, словно подростки. Мэллой не жаловался. Это была единственная невинная забава, доступная ему, и он надеялся, что это никогда не прекратится.

Увидев чемодан, женщина спросила:

— Ты уходишь от меня к другой женщине?

— Я слишком стар, чтобы начинать новую жизнь, Гвен. Просто мне нужно уехать на несколько дней.

Гвен вышла из кабины лифта и кокетливо улыбнулась.

— С тобой всегда все так романтично, Томас.

— Предложили небольшую работу за границей. Я оставил тебе записку. Извини, что так спешно, но…

— А за границей — это где?

— Начну с Гамбурга, а дальше пока не знаю.

— Беглый миллиардер?

Гвен по телевизору смотрела только те новости, в которых сообщалось о событиях в мире искусства, а в журналах и газетах просматривала странички с кулинарными рецептами и путевыми заметками. Утверждала, что только так можно остаться в здравом рассудке.

— Ты знаешь про этого типа? — спросил Мэллой.

— Проснись, милый. Джек Фаррелл — известная личность.

Мэллой удержался, чтобы не застонать, и попытался перефразировать смысл своего служебного задания:

— Государственный департамент одолжил меня ФБР на пару-тройку дней. Хотят, чтобы я проверил кредитные карточки — надеются, что это поможет им выследить Фаррелла.

— Да наверняка они все это о нем знают!

Пойманный на лжи, Мэллой отпираться не стал, но продолжал гнуть свою линию.

— Вот и хорошо. Значит, много времени это у меня не отнимет. Как только выясню, где он припрятал полмиллиарда, сразу вернусь. Денежки-то пока не нашли?

Он укоризненно кивнул в сторону выключенного телевизора.

— Никаких следов. Ни Джека, ни денег. Но у фэбээровцев есть его ДНК и ДНК той женщины, которая его сопровождает — правда, не говорят, кто она. Это не секретарша: та все еще в Барселоне. Слушай, он обыкновенный бабник, этот Фаррелл. И ты действительно хочешь во все это влезть?

Гвен разволновалась. Мэллой сделал вид, что ему скучно.

— Постараюсь из всего этого влезть только в деньги.

Гвен широко раскрыла глаза — словно вдруг что-то поняла.

— Тебе ведь не грозит никакая опасность?

Мэллой рассмеялся и покачал головой.

— Этот малый — растратчик, Гвен. Сомневаюсь, что в гневе он хватается за пистолет. К тому же мне придется только сидеть за письменным столом и вести переговоры с банкирами. Старая песня, — добавил он усталым голосом.

— А все равно интересно. О нем же то и дело говорят!

— Нужно вылететь в Гамбург ближайшим рейсом, Гвен. Мне пора.

— Моему бравому аудитору даже некогда как следует попрощаться с женой?

Мэллой посмотрел на часы.

— Знаешь, если я не явлюсь на регистрацию за два часа до рейса, там начнут сильно нервничать.

— Боишься обидеть администрацию аэропорта? Предпочитаешь, чтобы на тебя обиделась твоя жена?

Глава 4

Каркассон, Франция

Лето 1931 года

— Я пригласил одного молодого человека выпить с нами в баре. Надеюсь, ты не возражаешь.

Дитер Бахман говорил со своей женой из ванной, дверь которой была приоткрыта. Однако небрежный тон мужа возбудил интерес Эльзы.

— Что за молодой человек?

— Его зовут Отто Ран.[21]

— Немец?

Женщина явно немного разочаровалась. Она приехала во Францию за новыми впечатлениями. А Бахман, казалось, даже в Монголии способен разыскать немца.

— То ли немец, то ли австриец, точно не скажу. По-французски он говорит настолько хорошо, что я даже не понял, какой у него акцент. Нас познакомил Магре.

Морис Магре был романистом средней руки, с которым Бахманы познакомились днем раньше. Их представил друг другу немец, общий знакомый. Магре разыгрывал из себя знаменитость, чтобы туристы угощали его выпивкой.

— А Магре его откуда знает? — осведомилась Эльза.

— Я не спрашивал. Знаю только то, что Магре сказал мне, когда Ран ушел. Он сказал, что Отто — охотник за сокровищами.

Это сообщение большого впечатления на Эльзу не произвело. Авантюристов в Лангедоке было так же много, как в Париже — жаждущих славы писателей, и все они искали золото катаров и бесплатную выпивку.

Эльза взяла с кровати платье абрикосового цвета и, прижав его к подбородку, повернулась к тусклому гостиничному зеркалу. Она не была уверена, стоит ли надевать это платье. Его цвет слишком сильно подчеркивает ее загар. Вообще-то ей казалось, что загар очень недурно сочетается с ее черными волосами и карими глазами, но Бахман уже начал ворчать: дескать, скоро ее начнут принимать за африканку. На его вкус, ей следовало иметь белоснежную кожу, светлые волосы и ярко-голубые глаза. Как-то раз она спросила мужа, почему он женился на ней, если ему так не нравится цвет ее волос и глаз. Он сказал, что с внешностью у нее все в порядке, но если уж она так хочет знать, то предложение он ей сделал потому, что влюбился! Супруга на это ничего не ответила. Их брак на самом деле сложился из-за денег и семейных связей. Если и была между ними любовь, она уже давным-давно превратилась в комфортную дружбу.

Эльза бросила платье на кровать. «Уж слишком много складочек», — решила она.

— И почему месье Магре решил, что мы хотим познакомиться с этим молодым человеком? Надеюсь, не из-за того, что он наш соотечественник? Вернемся в Берлин — будем там общаться с немцами, сколько угодно.

— А я подумал, что с ним очень даже неплохо познакомиться.

Эльза бросила пытливый взгляд на мужа. Он все еще стоял перед зеркалом в ванной с бритвой в руке. Бахман был высокого роста, немного сутулый, с небольшим брюшком. Лицо круглое, простое; толстые щеки, темные глаза. С тех пор как они с Эльзой познакомились, он носил усы, но недавно решил сбрить их, вообразив, что они его старят. Волосы у него немного поредели и начали седеть, но с усами он решил расстаться раз и навсегда! Супруга сжалилась над ним и сказала, что без усов он и вправду выглядит моложе. Побриться Бахмана заставило замечание одной швейцарки. Несколько дней назад они с Эльзой побывали в Сете,[22] и та женщина приняла их за отца и дочь. Все весело посмеялись. Бахман спросил, действительно ли его жена выглядит так молодо, но на самом деле швейцарку обманул не возраст Эльзы. Бахману было тридцать восемь — на десять лет больше, чем его жене, — а выглядел он на все пятьдесят. И что еще хуже, вел себя соответственно этому.

— Скажи, — проговорила Эльза, — ты не забыл выяснить политические симпатии герра Рана?

Бахман вышел из ванной и натянуто улыбнулся. Он понимал, что супруга подшучивает над ним, а он этого терпеть не мог, но постарался скрыть свое недовольство.

— Судя по тому, что мне говорил Магре, герр Ран вообще не имеет никакого отношения к политике. Полагаю, он слишком молод, чтобы что-то знать о войне. Разговор с ним самим у нас был недолгий, и я так понял, что последние пару лет он работает в Швейцарии.

— Ну что же… Выпить с юным авантюристом, у которого ни о чем нет собственного мнения? Похоже, ты спланировал для нас чудесный вечер, дорогой!

Отто Ран отчасти походил на охотника за сокровищами — так решила Эльза, когда увидела его, войдя в бар. Он был такого же роста, как ее супруг, то есть чуть выше шести футов, но в отличие от Бахмана оказался стройным, мускулистым и загорелым. Именно так и должен выглядеть человек, который провел лето под открытым небом в Пиренеях. Лицо у Рана было удлиненное, с крупными чертами, русые волосы зачесаны назад и набриолинены. Многие мужчины пользовались бриолином, но герру Рану такая прическа очень шла: за счет ее сильнее выделялись его густые брови и высокие скулы. Эльза попробовала представить его кинозвездой, приехавшей во Францию, чтобы сыграть роль в приключенческом фильме, и решила, что образ великолепен.

Заметив Бахмана, герр Ран отошел от барной стойки и направился навстречу супругам. В его походке чувствовалось изящество дикого зверя. У Эльзы в груди шевельнулось чувство, которое она считала давно забытым. Этот молодой красавец не просто играл какую-то роль. Он карабкался по скалам и проникал в пещеры, причем занимался этим постоянно! Его улыбка, его уверенность, не имевшие ничего общего с желанием подольститься к Бахману и подобраться к его деньгам, начисто сразили Эльзу. Она решила, что Отто Ран — невероятно красивый молодой человек!

Бахман порой знакомил с ней мужчин определенного типа. Все они были художественными натурами, все не имели ни гроша за душой и мечтали обзавестись богатым покровителем. Эльзе всегда казалось, что таким образом муж пытается продемонстрировать ей свои победы — по крайней мере, которых он собирался добиться, но, конечно, она не могла быть в этом уверена. Вопросы такого сорта не обсуждаются учтивыми супругами, а в их браке учтивость всегда присутствовала. Если в данном случае у Дитера были такие планы — если он решил отправить ее в Сет, а сам собирался пробыть еще несколько дней в Каркассоне и соблазнить молодого искателя сокровищ, — то он жестоко просчитался. Герру Рану нравились женщины. Эльза поняла это в то самое мгновение, как только он посмотрел на нее. А через несколько минут она уже была в этом уверена. Он сразу включил ее в разговор, взглядом оценил красоту ее рук и плеч, а чуть позже и волос. Через некоторое время, когда она встала из-за столика, то увидела в зеркале его отражение и поняла, что он изучает ее походку! Конечно, его взгляды не были чересчур откровенными. Невоспитанным герр Ран явно не выглядел: он вел себя сдержанно, по-джентльменски. Никакого заигрывания. В конце концов, с ними за столиком сидел ее муж, но все же это очень походило на флирт.

— Надеюсь, вы задержитесь на несколько дней в Каркассоне? — спросил Ран.

Эльза подумала, что он задал этот вопрос ей, но за них обоих ответил Бахман.

— На самом деле мы завтра уезжаем. У нас домик в Сете. Сняли на все лето, так что, думаю, нам стоит вернуться туда, чтобы деньги не пропадали.

Неужели в глазах Рана промелькнуло разочарование? Женщине хотелось так думать, но она напомнила себе, что герр Отто может всего-навсего поддерживать беседу. Возможно, она ничем не отличалась от Бахмана и принимала желаемое за действительное.

— Конечно, мы будем рады, если вы сможете нас там навестить, — добавил Бахман. — Места у нас достаточно, а Средиземное море там особенно красиво.

— Это очень любезно с вашей стороны…

Взгляд на Эльзу. Нет, он не просто поддерживал беседу. Еще раз оценив ее красоту, он размышлял о том, какие у него шансы, если он явится с визитом в Сет. Существовали мужчины, которым нравились исключительно замужние женщины. У Эльзы были подруги, которые рассказывали ей о таких знакомствах. Они признавались, что их пытались соблазнить, и, возможно, это удавалось, но они об этом умалчивали. Вероятно, некоторые мужья закрывали на это глаза. Не решил ли герр Ран, что тут дело обстоит именно так?

Эльза посмотрела на Бахмана. Порой он, замечая, что мужчина проявляет к ней явный интерес, принимался ее оберегать, но сейчас такого не происходило. Герр Ран увлек его настолько, что какие-то мелочи вроде ревности нисколько не ослабляли его энтузиазма.

О политике разговор не заходил до второй порции спиртного. Бахман упомянул о том, что они живут в Берлине, но у них вошло в привычку проводить лето за границей «из-за беспорядков».

— Все действительно так плохо? — осведомился Ран с искренним участием.

— Вы в последние годы посещали Берлин, герр Ран? — спросил Бахман.

— Боюсь, уже несколько лет не бывал, хотя я там учился в университете. Мне всегда нравился этот город. Ужасно было бы видеть, как его рвут на части!

— Не только вам. Любому добропорядочному немцу! А все из-за красных! Они решили разрушить все!

Коммунистов Бахман ненавидел всего лишь немного сильнее нынешнего правительства. Аристократ, лишенный дворянского титула декретом тысяча девятьсот девятнадцатого года, он хотел бы делать вид, что для него это ничего не значит, но на самом деле рана была глубока, и когда он обнаружил, что люди его круга водят знакомство с нацистами, он присоединился к ним. Благодаря солидному состоянию его благосклонно приняли во внутренних кругах партии, и этого оказалось достаточно, чтобы стать страстным поборником дела нацистов. Эльза помнила не один приятный вечер типа сегодняшнего, когда милая светская беседа переходила в жаркий спор из-за язвительного замечания по адресу то коммунистов, то нацистов. Бахман был готов встретиться с нерешительностью и даже с нежеланием говорить на эти темы — людей, в конце концов, нужно убеждать. Но если он сталкивался с сопротивлением, то бросался в бой. Не исключено, что он завел этот разговор только ради того, чтобы прощупать герра Рана. Эльза затаила дыхание.

Собеседник явно почувствовал себя неловко. Может быть, он коммунист? Стоптанные каблуки его туфель, бахрома на воротничке говорили о том, что он человек небогатый, а значит, вполне мог оказаться коммунистом. Почему бы и нет? В эти дни у всех имелись какие-то политические убеждения, и чем радикальнее, тем лучше. Умеренная позиция ничего не решала.

— Да, конечно, — проговорил герр Ран, — что-то должно измениться. В это верят все, кроме жуликов в правительстве, но пока перемены не наступят, мне бы не хотелось во что-то вмешиваться.

— Германия сейчас на распутье, — ответил Бахман. — Те, кто сейчас остается в стороне, наверняка сильно отстанут, когда страна пойдет в новом направлении! Для молодого человека, такого как вы, определенно есть над чем задуматься.

Прежде чем муж успел удариться во все тяжкие, Эльза прикоснулась к его руке.

— Дорогой, политики нам и в Берлине хватает, — сказала она. — А мне так хотелось бы послушать о золоте катаров, которое нашел герр Ран.

— Я и не знал, что я его ищу, — с удивленной улыбкой ответил Ран.

Ему явно интересно было узнать, откуда у четы Бахманов такое мнение.

Взглянув на мужа, Эльза сказала Рану:

— Простите. У меня сложилось такое впечатление, что вы…

Тут Отто догадался.

— Вам так Магре сказал? — спросил он Бахмана. — Что я — искатель сокровищ?

Бахман смутился и почесал макушку. Да, он так понял. Ран удивился. Это его даже немного рассердило, но в следующее мгновение Отто рассмеялся. Судя по его легкому характеру, он действительно много общался с французами.

— А чем же вы тогда здесь занимаетесь? — поинтересовалась Эльза.

— Собираю материал для книги об альбигойском Крестовом походе тринадцатого века.

— Правда? — воскликнула Эльза.

Все постепенно становилось ясным. Ран писал книгу. Это вполне объясняло и природное красноречие, и его уверенность в себе, которую он носил, будто корону. Ран был образованным человеком — она могла бы сразу догадаться об этом! И все же он выглядел слишком молодо для чего-то настолько… скажем, настолько серьезного и скучного.

— Еще один энтузиаст по части катаров! — хмыкнул Бахман, пригубив вино.

Похоже, он собирался повторить какое-то высокопарное изречение, почерпнутое от Магре днем раньше.

— Я должна сообщить вам нечто ужасное, — сказала Эльза, пока ее супруг вновь не монополизировал беседу.

Оба собеседника с улыбкой ждали признания в «чем-то ужасном» из уст красивой женщины.

— Вчера вечером, за ужином, я слушала, как месье Магре рассказывал нам о катарах, но все же я так и не поняла, что у них была за вера и, если на то пошло, кто они такие!

— Хотите знать, почему Магре не сумел вам ничего растолковать? — спросил Ран негромко, как если бы собрался поделиться секретом с близкими друзьями.

— Очень!

— Потому что он сам об этом понятия не имеет! Если хотите знать ужасную правду, — добавил Ран с притворно-зловещей усмешкой, — на самом деле никто не имеет никакого понятия! Ни о том, кто они, ни о том, во что они веровали! — Он откинулся на спинку стула небрежно, словно урожденный аристократ, и залпом допил вино. — К счастью для всех, — возвестил он спокойно и убежденно, — я намерен изменить такое положение дел.

Эльзе и Бахману не терпелось узнать о сути теории герра Рана относительно еретиков-катаров — народа, который был в буквальном смысле слова истреблен в первой половине тринадцатого века. Но на взгляд Бахмана, это стоило подробнее обсудить за обедом, поэтому все переместились в гостиничный ресторан, где герр Ран смог бы усладить трапезу, так сказать, пением.

— Первое, что вы должны понять, — сказал Бахманам Ран, — это то, что атака Ватикана явилась экономически обоснованной. Катарская «ересь» стала удобным поводом для войны. Не было ни движения, направленного на изоляцию, на очищение веры, ни спора относительно догматов. Катары попросту ориентировались на все духовное, как святой Франциск, живший в ту же эпоху. Они следовали учению Христа, если хотите, но при этом открыто не отвергали власть Папы. Ватиканские священники, впервые оказавшиеся в регионе, где обитали катары, встретили там людей настолько глубоко верующих, что некоторые из них стали переходить к местным религиозным обычаям. После этого, естественно, вспыхнула война и жребий был брошен.

— Судя по тому, что я читал, — вмешался Бахман, — катары были гностиками-дуалистами, манихейцами[23] — называйте как хотите. — Это он, конечно, почерпнул от Магре. — Они считали Бога и дьявола равными. Что-то в этом роде.

— Мир, поделенный между Богом и Сатаной? — отозвался Ран, благодушно кивнув золотоволосой головой. — Два могучих божества, сражающиеся за души мужчин и женщин?

— Вот-вот! — ответил Бахман.

Именно так все и описывал Магре.

— Такова была в тринадцатом веке позиция церкви, а не катаров.

Заметив удивление Бахмана, Ран решил рассказать обо всем подробнее.

Святой Августин увел церковь от манихейской ереси еще в пятом веке, но к одиннадцатому-двенадцатому векам дьявол вернулся. Достаточно исследовать любой средневековый текст, чтобы увидеть, как все страшились Сатаны. Если не вдумываться, то можно почти представить себе, что Христу была отведена второстепенная роль за спиной Князя тьмы. Люди так часто говорили о Христе, ангелах и святых, что они трансформировались в добрых духов, которые могли помочь страждущим, лишь только пока светит солнце. Но когда сгущалась ночная тьма, землей овладевала более могущественная сила, и никто не был настолько глуп, чтобы хотя бы прошептать страшное имя Сатаны — если только не решался намеренно призвать его.

Катары, напротив, дьяволом совершенно не интересовались, более того, не испытывали даже здорового страха перед ним. Они воспринимали зло так, как его обрисовал святой Августин, — как уход от света Божьего. Для них такой уход наступал, если человек начинал слишком сильно любить мирские радости — иначе говоря, радости плоти. Борьба за душу равнялась сражению между желаниями плоти и устремлениями духа. Они, конечно, понимали, что своим существованием мы обязаны физическому миру, но точно так же хорошо они осознавали, что даже наши физические потребности — все, что нам нужно для жизни, — уменьшают нашу тягу к духовному. Такая точка зрения вполне естественна в наше время. Даже церковь теперь использует верования катаров, и мы, естественно, не страшимся того, что неосторожным высказыванием можем призвать легион бесов, но абсолютно точно то, что в малопросвещенном мире тринадцатого столетия катары являлись исключением. Тем не менее никому не приходило в голову назвать это ересью до тех пор, пока богатства региона, населяемого ими, не стали вызывать зависть у французского короля.

— Поправьте меня, если я ошибаюсь, — вмешался Бахман, — но катары выступали против брака, и в особенности против секса. Это так?

— Это самое первое, что вам расскажут о катарах, — ответил Ран. — И в большинстве случаев последнее.

— Магре нам так и сказал, — проговорил Бахман, крайне довольный тем, что ему удалось вставить хоть что-то, не противоречащее истине.

— Все это — абсолютная ерунда, — сообщил Ран. — А правда в том, что катары изобрели романтическую любовь. Теперь мы называем это ухаживанием, чтобы не путать с романтическими страданиями влюбленных, но дело вовсе не в «укрощенных» отношениях приличного общества, как теперь пытаются это выставить. Для катаров любовное увлечение состояло не в обожании, не в чистоте, не в хороших манерах. Чувство не было платоническим. Напротив, оно горело желанием. Цель влюбленных состояла в том, чтобы плотское вожделение раскалилось добела. Но вот в чем дело: катары отказывались покориться этой страсти. Как только рыцарь предлагал любовь, а дама принимала ее, между ними появлялась сердечная связь — сердечная в буквальном смысле, до скончания их жизни. Это было нелегко. Многие кавалеры жаждали внимания какой-нибудь особо прекрасной дамы, но как только она отдавала кому-то свое сердце, их роман становился священным. Он не мог осуществиться на физическом уровне — порой у влюбленных даже не было возможности остаться наедине, но в конце концов они обнаруживали, что между ними, вследствие их чувств друг к другу, возникает глубочайшая духовная близость. Впрочем, такие отношения не переходили в дружбу, даже такую, что имеет место между счастливыми супругами. Это была самая настоящая, похожая на землетрясение страсть влюбленных в мгновение перед соитием, но все происходило без прикосновений и, уж конечно, без поцелуев, и это желание пылало на протяжении всей жизни — вечно. По крайней мере, катары верили, что это так и есть.

— Вы говорите, что фактически, — пробормотал Бахман, — они культивировали любовь, обреченную на крах и разочарование.

Ран весело улыбнулся.

— Согласно современным представлениям, это, пожалуй, справедливо. Но катаров такие отношения вдохновляли. Достаточно вспомнить любовь Данте к Беатриче, чтобы понять, на что способна подобная страсть. Он не просто возвысил Беатриче, поставил ее на невероятный уровень красоты и добродетели. Он шел за этим образом до тех пор, пока чистота его любви не нашла ответа в ее сердце. До катаров страсть считалась грехом. Она разрушала браки, а это, в свою очередь, имело экономические и политические последствия. Их новая идея закрепляла социально приемлемую романтическую интимность между мужчиной и женщиной — связь, которая не угрожала практическим моментам института брака. Женщина могла вынашивать детей своего супруга, находиться рядом с ним в качестве политической соратницы, даже быть его доверенным лицом и другом, но при этом всю жизнь вести переписку со своим единственным, пожизненным возлюбленным.

— А о чем же думали мужья, когда жены крутили такие романы прямо у них под носом? — спросил Бахман с неподдельным возмущением. — Как-то не верится, что все радовались такому положению дел без… хотя бы без доли ревности! — Он бросил взгляд на супругу. — Лично я не стал бы терпеть, если бы Эльза любила другого мужчину!

— То, чего вы не стерпели бы, если мне позволено будет заметить, это мысль о том, что ваши отношения могут измениться или оборваться из-за такой сердечной привязанности. В мире катаров такого страха не знали. Никто не ждал, что романтическая любовь может привести к чему-либо, кроме желания. Это чувство жило в вечном царстве духа и в конце концов приближало влюбленных к Богу, определенно делая их ближе к идеальным добродетелям веры. За счет тяжелой практики самоотречения такая любовь делала людей менее зависимыми от чувственного мира.

Бахман улыбнулся и покачал головой. Ран его явно не убедил, как, впрочем, и Эльзу. Она спросила:

— А вам когда-либо случалось пережить подобную любовь?

Тут Адонис утратил свою самоуверенность. Ран опустил глаза. Его улыбка стала печальной.

— Мы больше не живем в таком мире. По-прежнему восхваляя дары духа, мы не собираемся отказываться от вина и пищи. — Он поднял бокал с красным вином и покачал его — как бы в подтверждение своего высказывания. — Мы желаем, чтобы наши любимые были рядом с нами, а деньги — еще ближе. Мы бредем, по колено погрузившись в чувственность, и, насколько я вижу, хотим увязнуть еще глубже.

— Значит, так любить уже невозможно? — спросила Эльза.

Ран взглянул на Бахмана и ответил:

— Если бы я позволил себе написать вам письмо, подобное тому, какое катары посылали своим возлюбленным, не сомневаюсь: ваш супруг застрелил бы меня — и его за это судили бы!

— Даже если бы он знал, что мы ни разу не прикоснулись друг к другу? — чуть дрогнувшим голосом проговорила Эльза и тоже посмотрела на Бахмана.

В ее взгляде были любопытство, вызов и, может быть, даже надежда. Способен ли Бахман стерпеть, если она полюбит другого мужчину — этого мужчину — при условии, что между ними не возникнет физической близости?

— Не думаю, что это возможно, — наконец произнес Бахман таким тоном, словно отвечал на прямо поставленный вопрос. — Я считаю, что… если есть чувство, мужчина будет действовать, а женщина — отвечать на его действия.

— Вы говорите о людях нашего времени, — сказал Ран Эльзе и Бахману спокойно, будто вел научный спор. — Мы испорчены. Не нашими желаниями как таковыми, а тем, что мы так часто уступаем им. Нам нужно слишком много стабильности, слишком много комфорта. Мы не можем поверить, что кто-то способен полюбить нас без физической составляющей — она словно бы является для нас залогом данного обещания.

— И вы действительно верите, что все так и происходило? — спросил Бахман. — Что люди могли быть безумно влюблены, совсем не имея телесной близости? Вам не кажется, что все это было хорошо замаскированным притворством, а когда никто не видел… ну, вы меня понимаете?

— Некоторые оступались. Я в этом не сомневаюсь. Такова уж человеческая натура. Между тем я убежден, что многие переживали радость и глубину любви, которую мы, при всей нашей образованности и утонченности, теперь не в состоянии постичь. Представьте себе первое ощущение сильнейшего желания, растянутое на всю жизнь. Представьте себе безумие, отчаяние и счастье влюбленности, когда вы держите на ладони весь мир, а потом добавьте к этому ощущение человека, который навсегда остается за вратами этого благословенного чертога. Думаю, такие эмоции должны привести нас к иным высотам — к смирению, терпению, а может быть, даже к молитве — как знать? Для меня это всего лишь научные упражнения. Испытать такую любовь — все равно что предпринять путешествие, в которое я еще ни разу не отправлялся.

— Что скажешь о герре Ране? — спросил Бахман сразу же, как только они с Эльзой вошли в номер.

Несмотря на поздний час, Бахман был бодр и взволнован. Вопрос он задал, глядя на Эльзу с лукавой усмешкой. Ей показалось, что он всерьез размышляет над практическими аспектами любовной теории герра Рана.

При упоминании имени молодого человека Эльза виновато покраснела, но ответила честно и откровенно:

— Думаю, что я таких людей прежде ни разу не встречала.

— Ты могла бы в него влюбиться?

Так соблазнительно представить, как плотское желание преображается в нечто недостижимое. Эльзе хотелось страсти, но ровно настолько, чтобы она, замужняя женщина, не предстала в неблаговидном свете. В ее жизни было мало событий, и ей казалось, что безумно влюбиться в кого-то — это прекрасно. Хватит с нее этой вежливости, этих почтительных отношений! Ей хотелось пылать! Но без скандала и чувства вины. Берлинское общество, в конце концов, по-прежнему представляло собой очень узкий круг. Там не спускали глаз и с безупречных жен, и с записных кокеток. Так забавно наблюдать за тем, как они кружат возле пламени, но наступало время, когда они подлетали к нему опасно близко. А потом, чему не раз становилась свидетельницей Эльза, таких женщин тихо, но верно отправляли за пределы круга избранных. Как однажды ей откровенно призналась одна из подруг: если слишком сильно жаждешь уличных радостей, окажешься на улице!

— Скажи, — проговорила Эльза, устремив на Бахмана такой взгляд, что у него не осталось сомнений в том, что она отвечает на его вопрос, — нам действительно нужно завтра вернуться в Сет?

Нью-Йорк — Гамбург

Четверг — пятница, 6–7 марта 2008 года

Мэллой добрался в аэропорт имени Дж. Ф. Кеннеди за час до вылета. Поскольку он летел первым классом, особых вопросов не возникло. Настоящей проблемой стало то, что он решил лететь в последнюю минуту. Чтобы объяснить это, он представил удостоверение сотрудника Государственного департамента и повел себя в официозной манере правительственного бюрократа, извергающего пламя: ни слова объяснения.

— Джек Фаррелл? — спросила сотрудница аэропорта, сверкая глазами.

Мэллой с отработанной небрежностью переспросил:

— Кто-кто?

— Извините. Я просто… Приятного вам полета, сэр.

В тот момент, когда Мэллой вышел в зону вылета, по каналу Си-эн-эн передавали специальный выпуск новостей. Они кое-что знали о Черновой. Мэллой посмотрел на часы. Канал Си-эн-эн обогнал остальные программы новостей на час — без всяких сомнений, благодаря Джилу Файну. На экране демонстрировалась старая фотография двадцатидвухлетней Елены Черновой в западногерманской военной форме. Она выглядела хорошо, даже очень, если вам нравятся красивые девушки в военной форме, — а кому они не нравятся? «Очень похожа на Гвен», — подумал Мэллой. Красивые карие глаза, короткие темные волосы, взгляд, подкупающий своей невинностью. Безусловно, в случае Елены Черновой невинность была чисто артистической.

— Так держать, Дже-е-е-ек! — прокричал кто-то из зала ожидания.

Некоторые улыбнулись. Затем на экране появилось зернистое изображение Черновой, выходящей с Джеком Фарреллом из гамбургского отеля «Ройял меридиен». Лица обоих были в тени; Чернова, одетая в пальто, тесно прижималась к Фарреллу. Судя по сообщению репортера, анализ ДНК в образцах, собранных в гостиничном номере, показал, что эти двое — любовники, а не просто работодатель и его сотрудница.

Группа молодых парней, по виду похожих на продавцов, начала скандировать:

— Джек! Джек! Джек!

Старушки заулыбались.

Выпуск продолжался. Сообщалось, что Чернова разыскивается для дачи показаний в… Мэллой прослушал, в скольких странах, потому что отвлекся, удивившись всеобщей поддержке беглого миллиардера. Затем он услышал: «…русских и восточноевропейских бизнесменов, связанных с организованной преступностью». Насчет деятельности Черновой на Западе не сказали ни слова.

Мэллой отвернулся от экрана и несколько секунд размышлял над тем, как журналисты успели возвысить фигуру Фаррелла. Джейн оказалась права. Учитывая то, что в деле замешана Чернова, история становилась весьма заметной. Она не могла сойти на нет после ареста. Журналисты продолжат искать что-то новое, что-нибудь противоречивое. Заговор в ЦРУ с целью схватить американского идола? Это будет серьезно.

А когда это случится, Джейн конец — а также всем, кто несет шлейф ее платья.

В самолете по пути в Гамбург (как выяснилось, с посадкой в Лондоне) Мэллой просмотрел все фэбээровские файлы, которые ему переслал Джил.

Фаррелл исчез из своего таун-хауса на Манхэттене за тридцать шесть часов до того, как нью-йоркский департамент полиции связался с ФБР. Ничего особенного в доме не обнаружили: лишь неприбранную кровать и разбросанную по полу одежду. Мэллой изучил цифровые фотографии квартиры. Джек Фаррелл жил по высшему разряду. Мэллой пробежался беглым взглядом по файлам и остановился там, где речь зашла об Ирине Тернер — той самой секретарше, которая провела с пустившимся в бега Фарреллом первые несколько дней. Он нашел ее фотоснимок и данные биометрии. В качестве помощницы Фаррелла она проработала чуть больше двух месяцев. Тернер оказалась красивой блондинкой. Возраст — тридцать два года, образование — прочерк. По национальности — литовка, живет в США с двухтысячного года. Гражданство получила в результате брака с Гарри Тернером, американским бизнесменом, часто выезжавшим в страны Балтии. Четыре года спустя они развелись. По Гарри Тернеру больше ничего…

Мэллой вернулся к отчету о передвижениях Фаррелла. С момента побега никакой информации с его мобильного телефона. Ни одного случая использования любой из кредитных карточек. Через двенадцать часов после начала розыска фэбээровская спецгруппа обнаружила, что Фаррелл похитил наличные резервы трех страховых компаний, которыми владел. Что любопытно, это случилось за шесть недель до того, как он исчез. Мэллой задумался. Семь недель назад SEC грозила Фарреллу финансовой проверкой. Он почувствовал давление, но паниковать ему было не из-за чего. Речь шла о сумме в шестьдесят миллионов — деньгах серьезных, но оказалось, что это только начало.

Не прошло и недели с того дня, когда он опустошил резервные кассы страховых компаний, как одна из торговых фирм Фаррелла в Европе приобрела платины на пятьдесят миллионов долларов с небольшим и сразу же перепродала ее германскому автопроизводителю. Операция самая обычная, но фигурирующая в этой купле-продаже цифра подозрительно совпадала с похищенной суммой страховой наличности. Затем деньги распределились по различным счетам и словно бы испарились. Подобные шаги имели место в целом ряде торговых компаний, где Фаррелл владел контрольным пакетом акций. Тут десять миллионов, там — тридцать. Ничего сверхъестественного — обычная коммерция. Просочились куда-то несколько миллионов. Подобные кражи в мире бизнеса мог проделать кто угодно. Правда, на злоумышленника было достаточно легко выйти — если, конечно, он не предпочел исчезнуть.

Мэллой не знал, что Фаррелл несколько недель планировал свое исчезновение. Полмиллиона долларов не кладут в чемодан, десять тонн золота не переплавляют, чтобы потом положить в багажник машины. Такие вещи не делаются нажатием кнопки. Над этим надо потрудиться. Ты планируешь финансовые шаги. Ты как можно дальше стараешься держаться в тени. Ты берешь ссуду, которую не собираешься возвращать, пропускаешь выплату, теряешь какие-то важные бумаги. Ты отправляешь людей по ложному следу. Ты создаешь сложности с отгрузкой товара, придерживаешь оплату до тех пор, пока не решишь свою проблему, и затем переводишь капитал на холдинговый счет. А потом — на Каймановы острова, в Панама-Сити, в Никозию, Бейрут, в Лихтенштейн. Куда угодно, где банкирам можно отказывать западным правоохранительным органам в доступе к расследованию их деятельности. Либо это разрешено официально, либо просто поощряется. В общем — немножко туда, немножко сюда. А все это время часики тикают. Весь мир Фаррелла готов был обрушиться на него в то мгновение, когда люди, трудившиеся на его многочисленных предприятиях, начали обсуждать внезапно возникшие проблемы.

В Монреале Фаррелл выправил себе и Ирине Тернер новые документы. Затем он вылетел частным самолетом в Барселону, хотя изначально рейс планировался до Ирландии. Не прошло и недели после исчезновения Фаррелла, как Ирина Тернер обнаружила себя. Испанская полиция арестовала ее за использование фальшивых документов. Фэбээровцев пригласили в Испанию, чтобы они допросили Тернер. Полных протоколов в распоряжении Мэллоя не было, но Джил снабдил его кратким изложением их текста. Тернер согласилась сотрудничать со следствием и сообщила достаточное количество подробностей, что позволило фэбээровцам проследить за маршрутом Фаррелла от Нью-Йорка до Барселоны. В общем, они выяснили, где он побывал, но не узнали, где именно он обзавелся фальшивыми документами, и, что было гораздо важнее, не установили, куда он отправился потом.

Вскоре после обнаружения Ирины Тернер гамбургская полиция получила анонимный звонок с телефона-автомата. Неизвестный сообщил, что Джек Фаррелл находится в отеле «Ройял меридиен» — пятизвездочной гостинице в центре Гамбурга. После звонка полиция устроила полночное вторжение в номер Фаррелла. Были обнаружены запотевшие зеркала, влажные полотенца, смятые и, по всей видимости, испачканные простыни, на бюро — бумажник, паспорта и кредитные карточки — все, что угодно, кроме самого Джека Фаррелла. Через несколько часов полиции удалось установить личность новой подружки Фаррелла. Это оказалась Елена Чернова.

Специальные агенты ФБР Джош Саттер и Джим Рэндел вылетели первым рейсом из Барселоны и к полудню приземлились в Гамбурге.

Мэллой выключил ноутбук и попытался немного поспать. Не получилось: слишком многое в побеге Джека Фаррелла ему не нравилось. По идее, Фаррелл мог не знать о закрытом обвинительном акте и ордере на арест, но тем не менее пустился в бега через несколько часов после того, как против него были выдвинуты обвинения. Еще хуже выглядело второе его решение: перевести деньги надежным фирмам и на секретные счета в то самое время, когда SEC приступила к расследованию деятельности его собственной компании. Если бы исполнительные директора всякий раз так поступали перед финансовыми проверками, то все они пускались бы в бега!

Это выглядело бессмысленно. Кроме того, если бы Джек Фаррелл действительно опасался того, что может обнаружить SEC, и знал, что угодил в черный список, то направился бы в какое-нибудь такое место, где ему не грозила бы экстрадиция. У него имелся доступ как минимум к сорока — пятидесяти миллионам законного и относительно ликвидного капитала. При том, как хорошо Фаррелл владел иностранными языками, при его опыте в бизнесе этого вполне хватило бы на то, чтобы заработать больше, стоило ему только где-то обосноваться. Такое происходило то и дело. В ряде государств власти закрывали глаза на мелкие нарушения, а богачей с их капиталами встречали с распростертыми объятиями. Но когда речь заходила о краденых деньгах, те же самые страны уже не жаждали прятать у себя миллиардеров и оберегать их от экстрадиции.

В этом смысле возможности Фаррелла были ограниченны и предельно непривлекательны. Он мог бы прибегнуть к услугам какой-нибудь отверженной страны, попытать счастья в переговорах с диктатором или скрыться под чужим именем в каком-нибудь государстве второго, а то и третьего мира. «Почему, — гадал Мэллой, — разумный человек поставил себя почти в безвыходное положение?»

Лангедок

Лето 1931 года

На следующее утро после совместного ужина, довольно рано, Дитер Бахман разыскал Отто в пансионе, где тот остановился. Бахман выглядел так, словно готовился сделать непристойное предложение, но он всего-навсего спросил Рана, не желает ли тот несколько дней поработать проводником. Не совсем уверенный в том, чего от него ждут, Ран растерялся.

— Здесь можно столько всего увидеть, — добавил Бахман с неловкой улыбкой, — и, честно говоря, мы не планировали туристических вылазок, но вы разожгли наш интерес — в вопросе о катарах, я имею в виду!

К этому он добавил заверения в том, что возьмет на себя все расходы Рана и заплатит за беспокойство. Названная сумма значительно отличалась в положительную сторону от того, что предлагали местным жителям, и Отто даже не решился ответить сразу. В конце концов, ему не хотелось проявлять излишнее рвение.

— Тут полным-полно проводников, — сказал Ран. — Вы спрашивали, сколько они берут?

— Если кого-то радуют поверхностные познания, не сомневаюсь, можно договориться о скидке. Это мне понятно, герр Ран. Но нам это неинтересно. У меня на уме неделя, а то и две — насколько позволит ваше время. Мы хотели бы посетить несколько замков, а также некоторые из самых красивых пещер, и чтобы при этом вы нам рассказывали хоть немного об их истории, а за ужином добавляли порцию научных познаний к практическим.

— Пожалуй, это я смог бы сделать. Конечно. Надеюсь, получится замечательно.

После этих слов они обменялись рукопожатием.

Оставшись один, Отто задумался. В словах герра Бахмана вроде бы не крылось никакого подвоха. Впрочем, вел он себя как-то смущенно, словно предлагал нечто большее, нежели турпоход по Пиренеям. Но, несмотря на врожденную инстинктивную осторожность, Ран отбросил сомнения. Бахман явно не из тех, кого бы привела в восторг неверность супруги: он за ней очень внимательно следил. Возможно, он просто жаждал острых ощущений. Хотел поиграть с катастрофой, так сказать. На взгляд Рана, флирт с новой знакомой особого труда не стоил. Никакого труда. Фрау Бахман — Эльза — была необычной женщиной. Темноволосая красавица, выше среднего роста, стройная, спортивная, с кокетливой улыбкой дамы, которой не чужды земные радости. Нет, особых усилий явно не предвиделось! Вдобавок ко всему ей, похоже, было интересно все, о чем бы он ни рассказывал, — она хороша собой, но далеко не глупа. Ран решил, что Эльза, скорее всего, его ровесница. Значит, родилась в начале века, и единственные яркие детские воспоминания — Великая война. Она на несколько лет, если не на пару десятков, младше мужа, и он малый неплохой, только чуточку претенциозный.

По ряду оброненных слов Ран заключил, что они уже несколько лет женаты. Не новобрачные. Скорее всего, мечтали об искре, от которой возгорелся бы пожар медового месяца. Подумав об этом, Ран стал гадать, что побудило Эльзу выйти замуж — чувство или поиск безопасности и комфорта? Он понимал, что брак между ними заключен не по любви. Дитер Бахман происходил из родовитой состоятельной семьи, и он этого не скрывал. Богачи вообще любители объявлять об этом чуть ли не сразу. Может быть, Эльза была бедной девушкой, на которую Дитер положил глаз? Или она тоже родом из зажиточного семейства? Деньги к деньгам?

Для того чтобы заработать себе на лето в Пиренеях, Рану пришлось изрядно потрудиться. Он жил очень скромно, стараясь растянуть двухнедельный бюджет на месяц, а то и на два. С Бахманами Магре ему здорово удружил. После приятного, ни к чему не обязывающего разговора Рану удалось превратить общение с супругами в подобие банкета. С теми деньгами, которые ему предложил герр Бахман, можно было за неделю купить себе еще один месяц, посвященный научным изысканиям, не говоря уже о бесплатных поездках ко всем развалинам средневековых крепостей региона.

А если попутно случится небольшая интрижка с фрау Бахман, что в этом дурного? Лишь бы только никто к этому не относился серьезно.

— Надеюсь, мы все поместимся.

Дитер Бахман указал на «мерседес-бенц ССК» выпуска тысяча девятьсот тридцатого года — длинный, изящный кабриолет с низкой посадкой. Плавно изогнутые передние крылья походили на гигантские салазки по обе стороны от двигателя, занимавшего почти две трети автомобиля. Все вещи путешественников не поместились в крошечный багажник, но Ран ухитрился привязать свою поклажу к заднему бамперу, а потом они с фрау Бахман втиснулись на заднее сиденье. Там оказалось так тесно, что Эльза сидела почти на коленях у Рана. Бахман отпустил шуточку по поводу того, что считает герра Рана истинным катаром. Все трое весело, словно подростки, расхохотались.

Бахман любил водить машину быстро. Они мчались по холмистой равнине. Эльза, фрау Бахман, так тесно прижималась к Рану, что настал момент, когда он уже не мог думать ни о чем, кроме нее, легкого запаха ее роскошных черных волос, сладкого аромата смуглой кожи. Ее тонкая нежная шея, ее темные чарующие глаза были так близко от его губ. В какое-то мгновение, без малейшего намека на то, что знает, какое впечатление производит на него, Эльза спросила Рана, не создает ли она ему неудобств. Ран храбро ответил:

— Ну что вы!

Через некоторое время они остановились, чтобы немного размяться, и Бахман серьезно спросил у Рана:

— Вам там с моей женой не слишком жарко?

Похоже, он был в полном восторге.

Ран предложил направиться к деревне под названием Усса-ле-Бен, где он хотел показать Бахманам одну из самых больших пещер в Европе. Он предложил перед походом в пещеру пообедать в отеле «Des Marroniers».[24] Вскоре все трое сидели в тени под раскидистыми каштанами, в честь которых гостиница и получила свое название. С огромным удовольствием они отведали жареной утки, которую запивали лангедокским мерло. За обедом Ран рассказал о нескольких выдающихся дворянских фамилиях, обитавших здесь до ватиканского Крестового похода на эти края. Как на большей части территории Европы тех времен, браки пересекали границы, а также языковые и культурные барьеры. Говорить о катарах как о народе неправильно. Скорее, они были представителями определенной, особой культуры. Ран рассказал Брахманам о том, что это сейчас данная местность — довольно бедная аграрная провинция, а в Средневековье юг Франции во многом опережал остальную Европу. Эти земли отличались политической и экономической стабильностью, и люди здесь большей частью жили в мире со своими соседями. А это, заверил супругов Ран, было редкостью для феодальной Европы.

— Учитывая высокий уровень политического и экономического развития, — сказал он, — естественно, что местные жители обращали свое внимание к тому, что мы ассоциируем с цивилизацией: к музыке, поэзии, живописи, хорошим манерам. И то, что возникло здесь, в особенности понятие романтической любви, стало распространяться по аристократическим кругам Европы вместе с преданиями о Граале.

За кофе Эльза спросила Рана, как он впервые заинтересовался историей катаров.

— Для меня, — сказал Ран, — все началось с рассказа Вольфрама Эшенбаха[25] о Парсифале.

— Рыцаре, разыскивавшем Грааль? — уточнила Эльза.

— Парсифаль был первым и единственным, кто своими глазами видел Грааль.

— Давненько я не перечитывал Эшенбаха, — признался герр Бахман.

— Суть истории в том, что Парсифаль нашел дорогу к замку Короля-рыбака. На пиру Парсифаль увидел процессию рыцарей и дам, несущих по большому залу копье из слоновой кости и золотую чашу. С конца копья непрерывно капала кровь, но все капли падали в чашу. Парсифаль, естественно, зачарованно наблюдал за происходящим, но его предупредили, чтобы он не говорил ни слова, поскольку еще слишком молод, именно поэтому он побоялся спросить, свидетелем чего стал. В этом была его ошибка. Стоило ему только заговорить — и Грааль принадлежал бы ему, Король-рыбак излечился бы от своей хромоты, а погибающее королевство снова начало процветать. Но он промолчал и уснул за столом, а очнулся через какое-то время совершенно один, посреди пустоши. Как только я понял, что история Эшенбаха — не сказка из далекой страны, а аллегория судьбы катаров, которые в пору, когда он писал свой рассказ, еще не исчезли окончательно, но оказались на грани полного истребления, я начал читать все, что можно было прочесть о здешних знатных семействах. Я понял, что замок, о котором пишет Эшенбах в своей повести о Граале, — это Монсегюр, последняя крепость катаров, способная противостоять атаке ватиканского войска. И тогда я приехал сюда, чтобы лично посмотреть на все это.

После обеда Ран отвел Бахманов в Grotto de Lombrives.[26] Эта пещера с колоннами цвета жасмина и сверкающими кристаллическими сталактитами, свисающими с потолка и похожими на акульи зубы, являлась одним из величайших сокровищ Южной Франции. Пройдя в глубь пещеры, Ран и Бахманы увидели так называемый собор — подземный зал, размерами превосходивший самые величественные церкви Европы.

— Здесь иберийцы поклонялись своему богу солнца задолго до того, как в эти края прибыли греки, — рассказал Ран. — После начала Крестового похода, в тысяча двести девятом году, катары, обитавшие в долине Арьеж,[27] спускались сюда для участия в богослужениях, поскольку церковь отобрала у них храмы и заменила сочувствующих еретикам священников доминиканцами — монахами из того самого ордена, который стоял во главе инквизиции.

Чуть позже в одном из соседних залов Ран показал Бахманам потускневшее изображение копья, с кончика которого в чашу капала кровь.

— Вот то самое Кровавое копье, которое Парсифаль увидел в замке Короля-рыбака, — объяснил Ран. — Этот образ был у катаров популярнее распятия, и не без причин. Он символизировал рыцарство и не имел аналогов среди изображений, принятых официальной церковью. И копье стало для них знаком веры.

— Если копье все время кровоточит, — заметила Эльза, — а чаша никогда не переполняется, это фактически обозначает вечную и неудовлетворенную страсть влюбленных.

Ран с интересом взглянул на нее.

— Я об этом не думал, — признался он, — но, пожалуй, стоит поразмыслить.

— Но могли ли катары видеть нечто символизирующее мужчину и женщину в образах копья и чаши? — спросил Бахман. — В смысле… Это ведь современное понятие?

— Полагаю, что для катаров сила изображения прежде всего сосредоточивалась в крови, а не в копье или чаше. Думаю, они воспринимали этот образ как выражение непрерывного обновления и могущества.

— Совсем как их страсть, — прошептала Эльза.

Французские Пиренеи

Лето 1931 года

Между ними не было полного взаимопонимания и уж тем более никакого договора. Никто не пытался установить границы или хотя бы смысл того, чего они хотят, чего ищут. Меньше всех об этом говорил герр Бахман. Однако день шел за днем, и все трое чувствовали себя все более комфортно в рамках зарождающейся дружбы. Бахманы оказались настоящими путешественниками: у них многое вызывало любопытство — окрестности, местные обычаи и даже особенности местного диалекта. Герр Бахман задавал множество недилетантских вопросов насчет крепостей. Он сражался на войне и незадолго до выхода в отставку получил звание майора. Эльзу больше интересовали любовные истории, следующие за ними браки, родословные, а также рассказы о романтических увлечениях. При этом она проявляла энтузиазм женщины, обожающей французские романы девятнадцатого века. Вместо того чтобы ревновать жену, которая явно все сильнее увлекалась молодым проводником, Бахман время от времени оставлял их наедине — правда, ненадолго и не так, что Ран и Эльза оказывались совсем одни, но все же он словно бы на несколько минут давал им право на приватную беседу. Шли дни, и у Рана часто возникало искушение: что-нибудь сказать Эльзе в эти моменты уединения, к примеру спросить, нельзя ли навестить ее в Сете или, быть может, в Берлине зимой. Ему отчаянно хотелось узнать, является ли ее интерес к нему чем-то большим, нежели просто флирт, который теперь, судя по всему, начал поощрять даже ее супруг. Что греха таить, Отто мало-помалу влюблялся, и хотя он прекрасно понимал, что не сможет уговорить Эльзу уйти от богатого мужа, он согласился бы на многое ради романа с ней.

Однако пока все можно было разрушить любым неосторожно оброненным словом. Ран понятия не имел о том, догадывается ли Эльза, какие чувства она в нем пробуждает, он не знал, насколько серьезно она воспринимает их игру. Его общество ей определенно нравилось, но это совсем не то же самое, как если бы она встречалась с ним, убедившись, что супруг крепко спит! Если и суждено чему-то случиться, то сначала Эльза должна подать ему какой-то знак, думал Ран, но этого не происходило. Она с радостью болтала с ним как наедине, так и в обществе мужа. Эльза спокойно, с удобством садилась близко к нему, когда они мчались по дорогам в автомобиле. Порой она прижималась к нему спиной, и ее волосы касались его лица. Ран решил для себя, что представляет для Эльзы загадку, фантазию. Но насколько серьезно она воспринимала эту фантазию — он не мог понять. Иногда казалось, что стоит ему взять ее за руки, и она упадет в его объятия. А порой он был уверен, что она влепит ему пощечину, если он хотя бы спросит, можно ли ее поцеловать.

Один из дней они посвятили осмотру прекрасных руин храма Минервы на севере региона. А вечером, за ужином, герр Бахман предложил перейти на «ты». Им предстояло путешествовать вместе еще несколько дней, и было глупо хоть немного не расслабиться. Они стали друзьями, и сейчас не девятнадцатый век, в конце концов! Он предложил Рану называть его Дитером, жену — Эльзой. Ран ответил, что ему нравится, когда к нему обращаются по имени — Отто.

Затем последовал, как полагается, брудершафт, а также приятная замена местоимения Sie, больше годящегося для общения с незнакомцами, на du,[28] подходящего для близких друзей. Вечер получился замечательный. Бахман отбросил свою привычную чопорность и чуть ли не патологическую боязнь сказать и сделать что-то неподобающее. Эльза тоже вела себя менее сдержанно, чаще смеялась. С переходом на «ты», с тем, что они стали называть друг друга по именам, стало очевидно, что для всех троих конец путешествия будет началом новой дружбы. Они должны сохранить взаимоотношения! Приезжать друг к другу в гости, когда получится, переписываться! Это ведь так естественно для друзей!

Очень поздно вечером, когда официанты всем своим видом дали понять, что гостям пора заканчивать вечеринку, Бахман объявил:

— Если ты влюбился в мою жену, Отто, я ничего не имею против. — Заметив неподдельное изумление во взгляде Рана, он добавил: — Я серьезно! Но дурачить себя я не позволю!

— Никто в этом не сомневается, — учтиво ответил Ран и перевел взгляд на Эльзу. — Весь вопрос только в том, интересно ли это Эльзе.

— Ну, тут я тебе не помощник. Женщин разве поймешь? Тебя интересует это почтительное чувство, дорогая?

Сраженная наповал непристойным поведением супруга, Эльза смотрела в свой бокал с вином.

— Ты сильно пьян, Дитер. Думаю, нам лучше вернуться в номер.

Но Бахману совсем не хотелось спать. Он еще некоторое время высказывался насчет катарского обычая писать возлюбленным письма, в которых они излагали свою вечную страсть. На взгляд Бахмана, это было не так уж плохо, лишь бы только браки сохранялись. Он абсолютно не возражал против того, чтобы Отто и Эльза любили друг друга, но чтобы их чувство оставалось непорочным!

— А глазки строить — это уже совсем другое дело, — проворчал он гораздо менее весело. — А вы с самого начала этим занимаетесь, кокетничаете и прочее!

Чуть позже, когда они поднимались по лестнице, Бахман чуть не упал, и Рану пришлось помочь Эльзе провести мужа по последним ступенькам. Когда они вошли в темный номер, Ран спросил, нужна ли Эльзе его помощь, чтобы уложить супруга в постель.

— Если ты не возражаешь! Кажется, он уже готов.

Она была ужасно зла на Бахмана. Обычно он вел себя лучше. К тому же ее раздражало то, что Ран не стал протестовать, когда Бахман предложил ему ее любовь, словно рыночный торговец, и неважно, что это сделано из самых чистых побуждений! После того как они уложили Бахмана на кровать, Ран встал на колени и принялся развязывать шнурки на туфлях Дитера. Эльза решила, что это очень благородно с его стороны, но все же выглядит как-то по-рабски. В конце концов, он их проводник, а не слуга!

— Я позабочусь о нем, — сказала Эльза.

Ран посмотрел на нее.

— Нет проблем. Со мной такое тоже пару раз случалось. Все-таки обувь лучше бы снять.

Эльза тяжело дышала. Тащить Бахмана было нелегко. Но вдруг она осознала, что они с Отто наконец остались совсем одни.

— Позволь мне, — сказала она и, задев грудью плечо гостя, наклонилась и занялась второй туфлей мужа.

У нее ничего не было на уме, но в первый момент она не отстранилась.

Забыв о Бахмане, Ран протянул руку и, прикоснувшись к волосам Эльзы, отодвинул в сторону прядь, закрывавшую ее лицо. Хотел ли он просто увидеть ее близко или собирался поцеловать — она не понимала!

Эльза отпустила ногу Бахмана и встала так порывисто, словно пальцы Рана ее обожгли.

— Ступайте в свой номер, герр Ран.

Отто поднялся, но не ушел. Он пристально смотрел на нее, и его улыбка была вовсе не пьяной.

— А ты пойдешь со мной.

— Уходите! Иначе я расскажу Дитеру, как вы себя вели!

— Не думаю, что он узнает. — Ран взял ее за руку, и, хотя Эльза покачала головой, она не смогла заставить себя отстраниться. — По-моему, ты хочешь пойти со мной, — сказал Ран и шагнул ближе. Он был готов поцеловать Эльзу, если бы только она позволила ему сделать это.

— Может быть, — проговорила она, склонив голову набок и не дав ему притронуться к ее подбородку. — Может быть, я хочу вас сильнее, чем вы можете себе представить, но мое желание и то, как я поступлю, — совершенно разные вещи. А теперь, очень прошу вас, уходите.

Ран улыбнулся. Он наконец убедился в том, о чем давно думал, и повернулся к двери.

— Наверное, очень многие завидуют богатству твоего мужа. — Он остановился у двери и изящно прислонился к косяку. — Уверен, почти любой мужчина завидует ему из-за того, что у него такая красивая жена. Но знаешь, почему ему завидую я?

— Понятия не имею и не желаю слушать всякую чепуху.

— Из-за того, как ты ему верна. Будь ты моей, я бы не стал рисковать…

— Но я не ваша.

— Сегодня — не моя.

— Никогда, герр Ран.

— Меня зовут Отто, или ты уже забыла?

— Уходите! — прошептала Эльза. — И закройте за собой дверь.

Оставшись одна, Эльза не смогла заснуть. Она думала о молодом человеке, находящемся в соседнем номере. Она слышала, как он вошел в комнату, разделся. Услышала, как скрипнули пружины его кровати, и подумала: «Я могла бы сейчас быть там, а не здесь. Я могла бы получить все, что хочу, стоило бы мне только постучаться в его дверь. И никто бы ничего не узнал…»

Она сама не понимала, почему не решилась.

Гамбург, Германия

Пятница, 7 марта 2008 года

Самолет Мэллоя приземлился в Лондоне. Три часа спустя он уже летел в Гамбург. Около десяти, пройдя таможенный досмотр, он вышел в зал и увидел американца крепкого телосложения, с волосами песочного цвета. Человек держал в руке табличку, на которой было написано: «Мистер Томас». Мужчине было под сорок; открытое, дружелюбное лицо, широкие плечи, тонкая талия. Обручальное кольцо словно бы приплавилось к его безымянному пальцу.

— Похоже, вы встречаете меня, — сказал ему Мэллой.

— Меня зовут Джош Саттер, мистер Томас.

Саттер протянул Мэллою визитку. Мэллой взял ее, но свою карточку Саттеру не дал.

— Зовите меня Ти-Кей. Рад знакомству.

Они обменялись рукопожатием.

— Мой напарник ждет нас в машине.

Машина оказалась ярко-красным внедорожником, взятым напрокат днем раньше. Коллегой Саттера был специальный агент Джим Рэндел. Он вел себя вежливо, но более подозрительно, чем его напарник: пожелал увидеть документы Мэллоя и внимательно изучил — два беджа и чуть потертое удостоверение сотрудника Государственного департамента с указанием должности — лицензированный общественный аудитор.

Рэндел, по всей видимости ровесник Саттера, выглядел старше и потрепаннее: слегка располневший, лысеющий. После того как они обменялись парой-тройкой фраз о погоде и о том, как долетел Мэллой, он был почти готов побиться об заклад, что Рэндел родился и вырос в Нью-Йорке. В речи Саттера также чувствовались нью-йоркские нотки, но в нем Мэллой признал уроженца Среднего Запада, выходца откуда-то к северу от Чикаго. Возможно, из Висконсина. Судя по манерам, Саттер походил на честного работящего фермера, в юности перебравшегося в большой город. Но, несмотря на все различия, Мэллой понял, что эти двое — давние напарники и хорошие друзья.

— «Ройял меридиен» подойдет? — спросил Джош Саттер.

— Вы там остановились? — удивился Мэллой.

— Немецкий детектив, работающий с нами, устроил нам скидку.

Мэллой довольно улыбнулся. Кто бы отказался от номера в пятизвездочном отеле по госцене?

— Номера приличные?

— Роскошные!

— Я не против.

Установив «жучок» во взятом напрокат агентами ФБР автомобиле за несколько часов до того, как они приземлились в Гамбурге, Дэвид Карлайл узнал о том, что мистер Томас из Государственного департамента прибыл из Нью-Йорка. Решив, что «мистер Томас» — псевдоним Томаса Мэллоя, Карлайл отправился в аэропорт, чтобы убедиться в этом лично. Он проследовал на почтительном расстоянии за Мэллоем и Саттером и увидел, как они сели в машину к агенту Рэнделу. Как только их автомобиль тронулся с места, к тротуару подъехало такси, и Карлайл сел на переднее сиденье рядом с Еленой Черновой.

— Это точно Мэллой? — спросил он у нее.

— Собственной персоной, — ответила Елена.

Карлайл ухмыльнулся.

В поездке по городу подсказки агенту Рэнделу давал синтезированный женский голос с безупречным британским произношением.

— В Барселоне, — сказал Рэндел, — мы не могли купить GPS и половину времени мучились с идиотской картой. А здесь получили GPS с девичьим голосом, и я порой нарочно поворачиваю не там, где надо, чтобы послушать, как она меня отчитывает!

Немного смущенный болтовней напарника, Джош Саттер сказал, что, блуждая по Барселоне, они имели возможность осмотреть достопримечательности.

— Вы немного говорите по-немецки, Ти-Кей? — поинтересовался Джим Рэндел.

Родители Мэллоя переехали в Цюрих, когда ему было семь лет. К четырнадцати он бегло изъяснялся на швейцарском диалекте и начал понимать нюансы классического немецкого, на котором в Швейцарии писали. Два десятка лет работы в Европе превратили его в почти что местного жителя, но, конечно, фэбээровцам об этом знать необязательно.

— Могу заказать пива или чашечку кофе, — ответил он.

Саттер задумался.

— Это же почти как в английском? Кофе и пиво?

Мэллой на это ответил улыбкой, которая, как он надеялся, выглядела обезоруживающе.

— Это мы вчера уяснили, в смысле насчет главного, — сказал Джим Рэндел. — Туалет — как по-английски, так и по-немецки. Пиво. Кофе. Осталось выяснить, как заказать бифштекс, — и можно тут жить!

— Я вам вот что скажу, — заметил Джош Саттер. — Я думал, что немножко знаю испанский. Но когда мы попали в Барселону, так я там даже их английского понять не мог!

— А полицейские вас как принимают?

— Отличные ребята!

— Профессионалы до мозга костей, — кивнул Рэндел, — особенно немцы.

— Правду сказать, меня это немного удивляет. Видите ли, как поглядишь все эти старые документальные кадры времен Второй мировой — все поднимают руки и кричат «Хайль Гитлер!». Мы приезжаем сюда, готовые повсюду видеть свастику и марширующих нацистов, а они все улыбающиеся, дружелюбные…

— И деловые! — добавил Рэндел, кивнув. — Первое, что бросается в глаза, — это чистота у них в кабинетах. Бумаги и папки не валяются где попало, а на столах нет грязных кофейных чашек… Прямо как в операционной! Зайдете в полицейский участок в Нью-Йорке — знаете, что вы там увидите?

— Мы только вчера прилетели, — вставил Саттер, не дав Рэнделу сказать о том, что же можно увидеть в полицейском участке в Нью-Йорке, — а они нам выдают отчеты, которые уже переведены на английский. К тому же к нам приставили этого парня…

— Ханса! — подсказал Рэндел.

Ханс ему явно понравился.

— Точно, его Ханс зовут, — кивнул Саттер. — А фамилия такая, что без пистолета у виска не выговоришь! Но он, кажется, учился в Северной Каролине, и английский у него лучше моего.

— И уж точно лучше моего, — добавил Рэндел.

— Они в замешательстве, — проговорил Мэллой спокойно, по-деловому.

Как он и ожидал, оба агента притихли. Наконец Саттер решил уточнить:

— Из-за того, что не поймали Джека Фаррелла?

— Немцы смотрят на нас, делают то же самое, что мы, но думают, что у них получится лучше.

— Да, но и мы его упустили!

Мэллой едва заметно пожал плечами.

— Мы же не такие профессионалы.

Рэндел встретился взглядом с напарником, смотревшим в зеркало заднего вида. Они оценивали Мэллоя, а не то, о чем он с ними говорил. Это нормально. Первый шаг к тому, чтобы привлечь их на свою сторону.

— Они вас закопают в бумагах, чтобы показать, какие они деловые.

— Мне все равно, почему они это делают, — со смешком отозвался Саттер. — Как бы то ни было, здесь намного лучше, чем в Барселоне.

— Там, — добавил Рэндел, — об английском словно никогда не слышали! Привели переводчицу — мы ни слова понять не могли. А отчеты! Все по-испански. Приходилось факсами отправлять их в Нью-Йорк для перевода.

— И мы до сих пор ждем результатов анализа ДНК с простыней, — поддакнул Джош Саттер. — У немцев эти анализы были готовы к моменту, когда приземлился наш самолет. То есть через двенадцать часов после сбора улик!

— Насколько я понимаю, в Барселоне вы говорили с Ириной Тернер.

Саттер кивнул и неприязненно поморщился.

— Там ничего. Она из тех секретарш, которых принято называть…

— Секс-ретаршами.

Мэллой посмотрел на Рэндела, перевел взгляд на Саттера. Джош Саттер добродушно пожал плечами.

— Подружка и по совместительству ассистентка. Думаю, ее работа в офисе была фиктивной. Там еще три-четыре такие же «помощницы» сидели — перекладывали бумаги и договаривались о встречах.

— Русская? — спросил Мэллой.

— Литовка.

— Ясно…

— Влипла, — проворчал Рэндел.

— Ее все еще держат в Барселоне?

— Не думаю, что она им так уж сильно нужна, — ответил Саттер. — Она путешествовала с поддельным паспортом, вот и все, в чем ее обвиняют.

— Некоторым странам это не нравится, — заметил Мэллой.

— Тернер ничего не подписывала, ее ни о чем не спрашивали в миграционной службе. Документы были у Фаррелла. У нее хороший юрист, и она вполне может заявить, что думала, будто у Фаррелла ее настоящий паспорт.

— Тернер просто-напросто ведет себя так, как ей велел Фаррелл, — вставил Рэндел.

— Она сказала, что они прилетели в Барселону, а на английском там только один канал работает — Си-эн-эн. В гостинице они все время смотрели Си-эн-эн. Когда выходили на улицу, Фаррелл говорил по-испански. Она чувствовала себя… одиноко и пыталась уговорить его отправиться куда-нибудь, где бы она могла понять, о чем люди разговаривают. В Россию, например, но проблема в том, что Фаррелл не владеет русским.

— А потом, — перехватив у напарника нить повествования, продолжил Рэндел, — как-то вечером Фаррелл ее отправляет поужинать в гостиничный ресторан и говорит, что спустится следом за ней…

— И удирает! — воскликнул Мэллой.

— Надоели упреки, — пояснил Рэндел.

— Тернер ждет его всю ночь, — продолжал Саттер, — а на следующее утро идет сдаваться. У нее ничего нет — ни документов, ни денег, только жуткий гостиничный счет, оплатить который она не в состоянии.

— И масса вопросов по-испански, на которые она не может ответить.

— Серьезно, — кивнул Мэллой.

— Я у нее спросил, — сказал Саттер, — как она себе представляла ситуацию, когда не будет знать языка. Она мне ответила: «Не так».

— Но она красавица, — возразил Мэллой.

— Смыть с нее косметику и одеть в тюремный комбинезон — ничего особенного, — сказал Саттер.

«Видимо, Джош Саттер любит, чтобы женщины красились как куклы, — решил Мэллой. — Наверное, свою жену без макияжа не видел целый год после медового месяца».

— Дело в том, что она такая… покорная, — объяснил Мэллой. — Похоже, она была готова сделать все, что бы ни велел Фаррелл.

— Вот бы моей женушке такой характер, — вздохнул Джош Саттер. — Нет, жена у меня отличная! Но иногда…

— А я тебе все время твержу: есть у тебя наручники, так пусти их в ход!

— И это мне говорит парень, который два раза развелся, а бывших подружек у него — не сосчитать.

Джим Рэндел улыбнулся и пожал плечами. Его женщины, судя по всему, либо исполняли приказы, либо получали отставку.

Саттер заметил с заднего сиденья:

— Ханс рассказывал нам очень много о девчонках из бывшего Советского Союза. Из кожи вон лезут, чтобы оказаться на Западе, а потом выходят замуж за первого попавшегося мужика с деньгами — ну, вы понимаете. Предпочтительно за старика, которому не очень много надо в плане секса. Эти девушки в общем и целом делают то, что им велено, и остаются жить на Западе.

— Очень многие немцы ненавидят русских, — отозвался Мэллой. — Трудно поверить, но это тянется со времен Второй мировой. И с той и с другой стороны были перегибы, но знаете, как это бывает: что-то случилось с вашими родственниками и вы не способны посмотреть на это объективно и никак не можете простить и забыть, хотя прошло уже пятьдесят — шестьдесят лет. У нас с русскими расхождения были идеологические; у немцев это засело глубоко в крови. А потом еще холодная война сделала свое дело. Сложите все это вместе, и вы увидите, что в Германии полным-полно внешне добропорядочных людей, кто судит примерно так: все русские мужики — пьяницы, все русские бабы — шлюхи. В таком духе. Подобные высказывания следует делить на десять. Ирина Тернер может оказаться кем угодно.

— Кем угодно, но только не умницей, — подхватил Рэндел с выразительным акцентом коренного обитателя Квинса.

Саттер покачал головой.

— Я вам расскажу, как мы с ней беседовали. Мы у нее спрашиваем, куда планировал направиться Фаррелл. Она отвечает: «Кажется, в Италию». Мы спрашиваем, не упоминал ли он о каком-то конкретном городе в Италии. Она говорит: «Женева?»

— С бывшим мужем она познакомилась в Санкт-Петербурге, — добавил Рэндел. — Он какой-то американский бизнесмен. Он был не против пожить с красивой девушкой, но при этом смастерил такой брачный контракт, что после развода она не получила ничего, в буквальном смысле ничего. Надоел ему русский акцент — и она оказывается на улице без гроша в кармане.

Джош Саттер закончил рассказ об Ирине Тернер:

— Ну вот, а потом она читает в газете объявление насчет того, что требуется хозяйка для проведения вечеринок, и оказывается на одной из гулянок Джека Фаррелла на Лонг-Айленде. На этой оргии она выглядит королевой, и на следующей неделе Фаррелл берет ее на работу ассистенткой.

Мэллой рассмеялся.

— Понятно. Похоже, Ханс все-таки прав насчет этой русской.

— А вы, как я понял, из финансовой разведки? — спросил Джим Рэндел, глянув в зеркальце заднего вида.

Они с напарником явно размышляли, так ли это на самом деле.

Мэллой кивнул.

— Есть мнение, что если мы разыщем деньги Фаррелла, то можем сесть в засаду и дождаться, когда он за ними явится.

— Мысль понятная, — чуть насмешливо отозвался Рэндел. — Парни вроде вас эту линию копают с самого начала. Я вам так скажу: денег вы не найдете. Он оставил в гостинице кредитные карточки. Это всего-навсего мелкие банковские счета, а самих банков вроде как и нет вовсе. Они нигде.

— Но откуда-то деньги взялись.

— Ясное дело. Из Монреаля. Первым делом Фаррелл открыл там счет. То же самое он сделал в барселонском банке и на оба счета положил по пятьдесят тысяч. В Барселоне из кожи вон лезли, все проверили. А вот настоящие деньги, те самые, что он до побега перевел в разные компании, растеклись по банкам, которые нам никаких сведений давать не желают. Мы имеем в виду такие страны, как…

— Я понял.

— И вы сможете их найти? — спросил Джош Саттер.

Ему очень хотелось поверить в то, что Мэллой способен проходить сквозь стены, потому что ему необходимо заполучить Джека Фаррелла. Арест и экстрадиция этого человека в США означали для Саттера очередное повышение.

— Я здесь для того, чтобы понять, возможно ли это, — ответил Мэллой.

Фэбээровцы промолчали. Но оба явно подумали: «Шпик».

Чернова и Карлайл слышали весь разговор агентов с Мэллоем, пока те ехали по городу, но как только троица вышла из машины, звук пропал. Тем не менее Карлайл мог следить за двумя фэбээровцами на дисплее компьютера Черновой, который улавливал сигналы их сотовых телефонов. Агенты вошли в гостиницу. Мэллой, по всей видимости, находился вместе с ними.

— Что скажешь? — спросила Чернова, миниатюрная женщина с темными глазами и кремово-белой кожей.

Несколько лет назад они состояли в любовной связи, но это был такой роман, когда, целуясь, не закрывают глаза, и в конце концов между ними установились деловые отношения. Через некоторое время они вообще отбросили всякие условности. Чернова убивала людей. За это она брала очень большие деньги. Как только Карлайлу стало окончательно ясно, что ей абсолютно наплевать, что он о ней думает, поддерживать светский разговор с ней стало совершенно бессмысленно. У Дэвида был большой опыт общения с киллерами всех мастей, но Елена Чернова оказалась самым бесстрастным из всех, которых он знал.

Казалось, она никогда не уставала играть в свои игры, она словно бы никогда не раздумывала над выбором, который сделала для себя в юности. Она планировала свои действия на много шагов вперед и отбрасывала прошлое так же легко и безжалостно, как выкидывают старую одежду. Истинное удовольствие как женщина она получала только в те мгновения, когда отрезала гениталии какому-нибудь несчастному. Еда для нее не имела значения. Если поставить перед ней вино, она могла его выпить. Она могла прожить день без пищи и воды, а потом съесть совсем немного, не обращая никакого внимания на вкус, не радуясь тому, что наконец удалось покушать. Она постоянно жила в тени, она научилась заниматься любовью, как высоко оплачиваемая куртизанка. В этом деле она была опытной и деловой.

Дэвид Карлайл, с другой стороны, считал себя человеком, в тени жить не способным. Он умел переносить боль; при необходимости мог довольствоваться самым необходимым. Карлайл был воином, обученным переносить трудности, но, когда у него появлялась возможность, становился сибаритом. Он с удовольствием сорил деньгами. Ему нравились женщины, самые разные, и даже такие крепкие орешки, как Елена Чернова. Он прекрасно разбирался в винах и мог целый вечер напролет рассуждать о нюансах букета и послевкусия. Он обожал путешествия, был большим гурманом, словом, старался взять от жизни все лучшее. А проводить дни с Еленой Черновой — все равно что сидеть рядом с привидением. В ответ на ее вопрос (а это были первые слова, произнесенные Еленой с тех пор, как она вышла на цель) Карлайл сухо рассмеялся.

— Думаю, мы переоценили нашего мистера Мэллоя. Уверен, он не такой ловкач, чтобы разыскать тебя.

Чернова не спускала глаз с дороги. Они проехали между гостиницей и озером.

— Он нашел Джека Фаррелла, — возразила Чернова.

— Ему помогли.

— Это не проблема, — сказала Чернова. — Если он не сможет найти меня, я ему помогу.

— Если бы мне хотелось, чтобы он умер, об этом я мог бы позаботиться в Нью-Йорке.

— Знаю, — ответила Чернова. — Но иногда людей убивают.

— Не таких, как Мэллой. Если с ним что-то случится, для этого должна быть причина. А если мы такую причину не изобретем или она не будет выглядеть достаточно убедительно, его друзья начнут копать очень глубоко, пока не поймут, чем именно он занимался, и тогда у меня станет гораздо больше проблем, чем раньше.

— Все очень просто. Он явился сюда, чтобы найти меня, а нашла его я.

На это Карлайл ничего не сказал. Она была права: все могло получиться, но изначальный план ему нравился больше, потому что Карлайл не сомневался: Мэллой попросит Кейт и Итана Бранд помочь ему. Это означало единое место ликвидации для всех троих и никаких неприятных вопросов.

— Как там Бранды? — спросил Карлайл.

— Пока их нет на радаре.

И не было со времени вечеринки по случаю создания фонда. Они как будто знали, что он ищет их.

— Значит, возможно, они в Гамбурге?

— Может, ты их увидишь в зеркале заднего вида — откуда мне знать?

Карлайл инстинктивно взглянул в зеркало и перевел взгляд на Чернову. Она улыбнулась или ему показалось?

— Ты уверен, что Мэллой их привлечет? — спросила Чернова.

— Он делает это для Кейт, а если он собирается устроить охоту на тебя, двух клоунов из ФБР маловато. Будь я на его месте, я бы позвал их.

— Хочешь, поставим кого-нибудь в аэропорту?

— Давай сосредоточимся на Мэллое. Если он начнет передвигаться по городу, я хочу знать, где он находится. Как только решишь, что это безопасно, пошли кого-нибудь в его номер, посмотри, не станут ли его новые дружки-фэбээровцы звонить ему на мобильный. Если мы получим номер его сотового, мы сможем контролировать все разговоры и, может быть, вычислим местонахождение Брандов.

Нойштадт, Гамбург

В отеле «Ройял меридиен» Мэллой снял номер со скидкой и сказал Саттеру и Рэнделу, что встретится с ними в баре гостиницы около восьми и они смогут вместе поужинать.

— А сейчас, — заявил он, — мне бы хотелось принять душ и немного поспать.

Агенты переглянулись.

Рэндел сказал:

— А мы думали, что вы захотите вечером увидеться с Хансом.

Саттер посмотрел на часы и добавил:

— Как насчет того, чтобы вы вздремнули пару часов, а потом мы бы съездили к Хансу?

— Не могли бы вы договориться о встрече на завтрашнее утро? — спросил Мэллой. — Я ведь всю ночь не спал. Совсем нет сил.

Меньше всего ему хотелось лицом к лицу столкнуться с Хансом.

— Хорошо, — ответил Рэндел без всякого энтузиазма.

Прозрачные двери кабины лифта закрылись. Мэллой заметил, что агенты оживленно переговариваются. Они явно гадали, что же это за финансового разведчика им прислали, который собрался спать пять часов. Мэллой вышел на верхнем этаже, спустился по лестнице к противоположному входу и попросил помощника консьержа вызвать ему такси. Десять минут спустя машина везла его по запруженным улицам Гамбурга.

Он проехал несколько кварталов к северу от порта по району, называемому Нойштадт (Новый город), и снял номер в маленькой семейной гостинице. В целях безопасности он назвал администратору фамилию Имфельд — один из своих швейцарских псевдонимов — и заплатил за неделю вперед.

В номере Мэллой распаковал чемодан, закрыл шторы и крепко проспал три часа. Потом спустился в метро, доехал до железнодорожного вокзала, снял деньги в банкомате, купил чемодан и дешевую одежду. Затем он приобрел билет на городской транспорт на три дня и сделал пару звонков с телефона-автомата. После этого он взял такси до отеля «Ройял меридиен». Без четверти восемь он вошел в гостиницу и направился в свой номер. Там он открыл новенький чемодан, разложил по местам кое-какие вещи и туалетные принадлежности, что-то разбросал — словом, создал обычный для путешественника беспорядок. Потом позвонил администратору с просьбой фиксировать все телефонные звонки, которые будут поступать ему во время пребывания в отеле, и спустился в бар, где заказал пиво и попросил внести его стоимость в счет. Одетый в джинсы, толстовку с капюшоном и кожаную куртку, Мэллой совсем не походил на того аудитора, которого утром встретили в аэропорту фэбээровцы.

Он сидел в полутемном уголке бара и читал «Геральд трибьюн». В начале девятого появились Рэндел и Саттер; они не узнали Мэллоя.

— Похоже, он проспал, — расстроенным голосом произнес Рэндел.

Мэллой встал и подошел к ним сзади.

— Я заказал нам столик в китайском ресторанчике неподалеку от порта…

— Господи! — Рэндел вздрогнул от неожиданности. — А я вас не заметил!

Он покраснел, гадая, слышал ли Мэллой его предыдущие слова. Оба агента с удивлением смотрели на облачение Мэллоя. Он выглядел совсем не так, как постоялец отеля «Ройял меридиен».

— Говорят, это хороший ресторан, — продолжал Мэллой. — Я угощаю.

— Послушайте, Ти-Кей, — проговорил Джош Саттер в вальяжной манере уроженца Среднего Запада, — у нас тут, как говорится, «все включено». И вам нет никакой нужды платить за ужин только потому, что вы новенький.

— В Госдепартаменте хорошие командировочные. Мне будет приятно вас угостить. Это самое меньшее, чем я могу отплатить вам за то, что вы меня встретили и подвезли.

Фэбээровцы изумленно вздернули брови, но согласились. Почему бы и нет?

Рэндел хотел включить GPS, чтобы женский голос подсказал им, как проехать, но Мэллой сказал, что знает дорогу. Для фэбээровцев это оказалось неожиданностью.

— Я основательно изучил карту города в самолете, — объяснил Мэллой. — И все запомнил.

Агенты снова удивились, но промолчали.

Когда они ехали вдоль берега Ауссенальстера — большего из двух искусственных озер Гамбурга, — Саттер спросил Мэллоя, как ему понравился номер.

— Потрясающе, — ответил Мэллой.

Агент кивнул и улыбнулся с мальчишеским восторгом.

— Вот вернетесь, а у вас на подушке шоколадка будет лежать.

Когда они ехали по мосту Кеннеди между двух озер, перед ними предстала панорама вечернего Гамбурга.

— Я вам так скажу. Никак не ожидал, что этот город такой красивый, — признался Джош Саттер.

— А что вы ожидали? — осведомился Мэллой.

— Ну, знаете, о Барселоне много чего известно, а о Гамбурге что?

— Промышленный город, — буркнул Джим Рэндел.

— Да-да. Я и думал, что увижу что-то вроде Ньюарка. А такого… — он указал на прекрасные здания конца девятнадцатого века, изысканно чередующиеся с чистыми, прямыми линиями построек конца века двадцатого, — такого никак не ожидал.

— В Гамбурге процент богатых людей выше, чем в любом городе Европы, — заметил Мэллой. — А мостов больше, чем в Венеции.

— Да, воды здесь много, — согласился Рэндел.

— А откуда столько толстосумов? — поинтересовался Саттер.

— Порт. Он в шестидесяти милях от океана, почти в самом сердце Центральной Европы. До Берлина — меньше трех часов, до Польши — чуть больше. Деньги текут сюда рекой уже три, если не четыре столетия, а немцы, особенно гамбургские немцы, умеют их копить.

— Я читал, что во время войны восемьдесят процентов города было разрушено, — вставил Рэндел. — А вы поглядите на это! — Он указал на величественное здание восемнадцатого века в центре города. — Такие дома здесь буквально повсюду!

— После войны жители города все по камешку отстроили заново, в точности как было.

— На американские денежки! — съязвил Рэндел.

Мэллой кивнул и усмехнулся.

— Чуть ли не единственный пример, когда американская помощь пошла по назначению.

Оба фэбээровца расхохотались.

Неподалеку от порта они нашли паркинг, полюбовались кораблями, стоявшими на приколе вдоль многочисленных каналов Альстера, ярко освещенными портальными кранами. Затем они немного прогулялись пешком — на север, в самый центр гамбургского квартала красных фонарей, где было полным-полно туристов, ярких местных личностей, а также огромное количество проституток всех мастей.

Рэндел нервно хихикнул.

— Куда вы нас ведете, Ти-Кей?

Мэллой указал на табличку с названием улицы.

— Слышали про Репербан?

Рэндел покачал головой.

— Это что-то вроде европейской Бурбон-стрит[29] — четверть мили чистого морального падения.

Словно бы в ответ на эти слова, Мэллою подмигнул трансвестит и спросил по-английски, какие у него планы. К Джошу Саттеру подошла женщина и тоже по-английски проговорила:

— Рада, что ты оставил женушку дома, сладкий. Мы с тобой можем чудесно провести время, а она ничего не узнает.

Саттер остановился, но Мэллой подтолкнул его вперед.

— Он ничем таким не интересуется, — сказал он женщине по-немецки.

Она ответила на том же языке:

— А на меня он посмотрел с интересом!

Они пошли дальше. Свет неоновых вывесок ресторанов и клубов, толпы людей — все это возбуждало.

— Чем больше будешь с ними болтать, — сказал Саттеру Мэллой, — тем труднее отвязаться. Забудешься, еще и денег дашь, потому что без скандала не отпустят.

Другие женщины зазывали их по-английски и по-немецки. Одна даже попробовала заговорить с Рэнделом по-французски, но он уже успокоился и расслабился. Через некоторое время они поравнялись с полицейским, спокойно стоявшим на своем посту в окружении проституток. Мимо прошла компания молодых людей. Они пили пиво из пластиковых стаканов и разглядывали девушек в витринах борделей.

К Саттеру подскочил трансвестит.

— Они знают, чего ты хочешь, сладкий мой. А у меня есть то, что тебе нужно!

Саттер прошел мимо, но вид у него был такой, словно ему к виску приставили пистолет. Две девицы, одетые как американские чирлидеры,[30] поприветствовали Рэндела свистом и воздушными поцелуями, выкрикнули цену в долларах и сообщили, что работают вместе.

— Всегда мечтал поиметь чирлидершу, — признался Рэндел Мэллою, когда они миновали проституток. — Лучше одной могут быть только две чирлидерши!

— Вот вам и «все включено», — усмехнулся Мэллой.

— Ну и улочка! — воскликнул Джош Саттер, ухмылявшийся так, словно выпил несколько кружек пива.

— Насколько я понимаю, Ханс вас сюда не водил? — спросил Мэллой.

— Нет, Ханс нас вчера водил в одно приличное место. А про это — ни словечка! Как называется эта улица?

— Групповая скидка, мальчики! — сообщила им высокая брюнетка… или брюнет, а может, и то и другое сразу.

Джош Саттер обернулся и улыбнулся ей.

— Извини, я женат!

— Ее тоже можно взять!

— Похоже, полицейские на это вообще не смотрят, — пробормотал Рэндел.

— Тут все легально.

Рэндел удивленно глянул на Мэллоя.

— Шутите! Я думал, такое возможно только в Амстердаме.

— Здесь это продолжается несколько сотен лет. Вторая из популярных достопримечательностей Гамбурга.

— А первая? — спросил Саттер.

— Порт… так говорят, по крайней мере.

Рэндел покачал головой. Легальная проституция противоречила его понятиям об упорядоченном мире.

Примерно в середине Репербана они перешли на другую сторону улицы, спустились по ступеням и вошли в ресторанчик под названием «Йен Тюнь». Мэллой сказал официанту, что у них заказан столик; их проводили в дальний уголок зала, где, как он надеялся, можно спокойно поговорить с агентами.

Потягивая спиртное в ожидании еды, они поделились впечатлениями об улице, которую только что покинули. Саттер стал подбивать коллегу поддаться свободе нравов — поскольку Рэндел был единственным холостяком из них троих, и вдобавок тут все дозволено. Но напарник оказался законченным пуританином. Секс — это здорово, но секс за деньги — грех.

Когда принесли еду, Мэллой заговорил о деле.

— Какие вести от Ханса? — спросил он.

— Договорились на завтра, на девять утра, — радостно сообщил Джош Саттер. — Говорит, готов помочь всем, чем только сможет.

— У него есть что-нибудь полезное для меня?

Фэбээровцы переглянулись.

— Насколько я знаю, — проговорил Джош Саттер, — они собрали в номере определенные вещдоки, включая кредитки и документы Фаррелла и Черновой. Но мы вчера все это изучили. Все деньги и карточки — из Барселоны и Монреаля. Паспорта, удостоверения — возможно, подделки, изготовленные в Европе, но точнее не скажешь.

— Анонима, который звонил, нашли?

— Сняли отпечатки пальцев в телефонной будке, и запись разговора у них есть. Звонила женщина. Так что если ее найдут, смогут подтвердить, что говорила именно она.

— Вы слышали запись?

— Просмотрели в письменном виде. Но разговор шел на немецком, так что для нас никакой пользы.

— Вам не показали перевод?

Фэбээровцы переглянулись и дружно покачали головой. Да и о чем там можно было прочесть? Женщина просто сказала, что видела, как Джек Фаррелл вошел в отель «Ройял меридиен».

— Если хотите знать мое мнение, — сказал Мэллой, — то этот телефонный звонок дурно пахнет.

Агенты явно удивились, но промолчали, и он продолжил:

— По Си-эн-эн что-то говорили насчет пара на зеркалах и влажных полотенец.

Саттер кивнул:

— Впечатление такое, что они исчезли из номера прямо перед тем, как туда нагрянула полиция.

— А женщина видит, как они входят в отель, и бежит звонить? — Мэллой дал фэбээровцам подумать. — Как же они успели побывать в ванной, а потом одеться и выбежать из гостиницы? Насколько я понимаю, немцы окружили здание через пятнадцать минут после звонка.

— Может быть, та женщина не сразу позвонила, — предположил Джош Саттер.

Джим Рэндел подцепил палочками большой кусок курятины и положил его в рот.

— Что вы хотите нам сказать? — спросил он у Мэллоя.

— Вы просматривали записи с камер наблюдения в отеле?

— Нам показали кадр. Сказали, что на остальной записи лица не видны.

— Я видел по Си-эн-эн. Да, съемка неважная.

Рэндел кивнул.

— Та женщина… Это могла быть кто угодно, хоть моя первая жена.

— Но это было снято не в тот вечер, когда поступил анонимный звонок? — спросил Мэллой.

— Запись, фрагмент из которой нам показали, была сделана в тот день, когда они поселились в отеле, — ответил Саттер. — Ханс сказал, что она самая лучшая.

— Я что-то не пойму, Ти-Кей, — признался Рэндел. — Вы к чему клоните?

— Камеры видеонаблюдения стоят на всех входах и выходах. Им до секунды известно, когда Фаррелл и Чернова вошли в отель, а когда вышли. Я просто спрашиваю, предоставили ли вам эти сведения наряду со всем прочим.

Оба агента задумались.

— Ханс по какой-то причине скрывает от вас информацию, — наконец заявил Мэллой.

Фэбээровцы откинулись на спинки стульев. Саттер выронил вилку. Рэндел судорожно сжал палочки. Им нравился Ханс, а Мэллой пока не очень, хоть он и устроил им экскурсию по Репербану. Но пожалуй, немец действительно уж слишком любезен. В конце концов, Рэндел и Саттер служили в ФБР. А полиции никто не говорит правду, даже другие полицейские.

— Но зачем? Чего они добиваются тем, что лгут нам? — спросил Рэндел.

— Если им поступил звонок и у них зафиксирован момент выхода Фаррелла с Черновой из гостиницы, у вас есть вещдоки в красивой упаковке. Но всю информацию вам не предоставили, значит, в свидетельствах что-то не так. Похоже, в них кроется то, чего немцы не могут объяснить, и они боятся, что вы это поймете и выставите их в неприглядном свете.

— То есть им не хочется выглядеть плохо? — задумчиво произнес Рэндел, снова принявшись за еду. — Но кому хочется?

— У вас есть номер, с которого звонила та женщина? Вам сообщили, где конкретно находится эта телефонная будка?

Рэндел покачал головой.

— Нам показалось, что это не самое главное.

— Если вы о чем-то спросите, вам не откажут. Вряд ли это заговор, но вам придется задать этот вопрос.

— Значит, спросим, — сказал Рэндел, отправив в рот немного риса. — Проблема решена.

— Давайте попробуем кое-что узнать сегодня же. Я хочу, чтобы вы позвонили Хансу и выяснили номер того таксофона, с которого в полицию позвонила женщина. Посмотрим, будет ли он сотрудничать.

— Но что это нам даст? — пожал плечами Саттер. — Это же общественный таксофон.

— И «пальчики» они там уже сняли, — добавил Рэндел.

— Добудьте номер. Дайте ему пинка — легонько. Пусть он поймет, что мы в курсе их игр.

Агенты переглянулись. Им не нравилось, что чужак отдает распоряжения. С другой стороны, им приказали встретить «некую важную персону из Госдепартамента», и ссориться с Мэллоем им не хотелось — пока.

Саттер вытащил мобильный — фэбээровскую модель с трехканальным шифрованием. Разговоры по нему нельзя было подслушать, но все же это был лишь сотовый телефон. Если кто-то знал номер и имел доступ к программному обеспечению местного провайдера, это становилось равносильным тому, чтобы носить при себе метку GPS. Что того хуже — оба агента указали номера своих телефонов на визитных карточках.

— Алло, Ханс! Это Джош. Послушай, я тут подумал…

Разговор занял минуту.

— Ханс дома, — сказал Саттер. — С утра он нам даст все сведения.

— Перезвоните ему, — ответил Мэллой. — Скажите, что информация нужна вам сегодня.

— При всем уважении, — проворчал Рэндел без особого уважения в голосе, — мы вашим приказам не подчиняемся.

— У меня было такое впечатление, что меня сюда послали в помощь вам.

— Не вижу помощи, — буркнул Рэндел.

— Один звонок от вас, один от Ханса. В чем проблема?

— Человек отработал день, отдыхает.

— Ладно… Если вы хотите дать Джеку Фарреллу еще двадцать четыре часа…

Агенты в который раз переглянулись. Наконец Саттер снова взялся за трубку. На этот раз Ханс ответил, что перезвонит.

Джош Саттер посмотрел на напарника. Лицо славного фермера покраснело от праведного гнева.

— Он разозлился, — сообщил он.

— Еще бы, — усмехнулся Мэллой. — Но номер телефона узнает.

— Я не понимаю, — сказал Рэндел, — что вам даст номер общественного таксофона?

— Кое-что, над чем можно поработать, пока не появится более интересная ниточка.

Рэндел уперся взглядом в тарелку. Он расстроился. До сих пор у них с Хансом все шло так хорошо.

Мобильник фэбээровца зазвенел. Этот звук нарушил тягостное молчание.

— Да, Саттер!

Затем он слушал и кивал. Он записал номер телефона и адрес будки — нацарапал название улицы по-немецки, как ему продиктовал Ханс. Саттер горячо поблагодарил немецкого коллегу за неоценимую помощь. Не отрывая мобильник от уха, он вопросительно посмотрел на Мэллоя. Тот покачал головой.

— Я вам скажу завтра утром! — ответил Саттер в трубку.

Мэллой взял бумажку с координатами телефона и положил на стол две купюры по сто евро. Этого вполне хватало, чтобы расплатиться за еду и напитки для всех троих.

— Большое спасибо, джентльмены. Желаю приятно провести время.

— Что? А вы куда?

Мэллой посмотрел на часы.

— Я тут подумал и решил: попробую разыскать этих двух чирлидерш. Погляжу, так ли они хороши. Так что не ждите меня, парни!

Глава 5

Монсегюр, Франция

Лето 1931 года

Издалека Монсегюр был похож на пирамиду, врезающуюся в синее небо. Когда-то здешняя крепость стояла на самой вершине горы. На развалинах, часть которых относилась к более позднему периоду, Ран рассказал Бахманам о том, что Монсегюр во время войны держался тридцать лет и пал лишь в мае тысяча двести сорок четвертого года.

— Жители только попросили дать им четверо суток, чтобы они смогли приготовиться к ожидающей их судьбе, — сказал Ран. — И ватиканское, и французское войско удовлетворили просьбу монсегюрцев о перемирии. Это доказанный факт. Все прочее, боюсь, спекуляция чистой воды, но это не помешало всем подряд говорить об этом с такой степенью уверенности, что ученому остается только изумляться. В самом знаменитом рассказе речь идет о том, что четыре священника перелезли через крепостную стену, спустились по скале и унесли с собой легендарные сокровища катаров. В зависимости от того, кто рассказывает эту историю, под богатствами может подразумеваться золото, Туринская плащаница, оригинал Евангелия от Иоанна… или самая излюбленная реликвия всех времен и народов — Святой Грааль. Куда эти люди унесли сокровища — никому не известно, но большинство предпочитают верить, что они передали их своим друзьям — рыцарям-тамплиерам. Полвека спустя начались гонения и на них, но, когда они были схвачены, никто ничего не нашел. Впрочем, исчезновение реликвий и в этом случае предпочитают объяснять бегством в последнюю минуту.

— А каково ваше мнение? — спросил Бахман.

— У меня никаких предположений нет, но я слышал чудесный рассказ одного старика, который говорил только на одном языке — лангедокском диалекте французского. Это случилось, когда я в самый первый раз поднялся в горы. Когда тот человек понял, что я владею его наречием почти так же хорошо, как он сам, мы разговорились, и он посетовал, что молодежь теперь не интересуется старинными преданиями. Но когда он был мальчишкой, старожилы в его деревне из уст в уста передавали легенду о Монсегюре и клялись, что это чистая правда. Я заинтересовался, а ему только это и нужно было. Он поведал мне, что священники, которые в Монсегюре охраняли Святой Грааль, отдали его своей королеве Эсклармонде в ночь перед сдачей города. Королева Эсклармонда была столь чиста и невинна, что тут же превратилась в голубку, полетела к вершине Табора и ударила по ней клювом. Гора раскололась, и Эсклармонда бросила Грааль в недра расселины.

— Но это невозможно! — разочарованно воскликнул Бахман. — История о четверых священниках нравится мне гораздо больше! Вполне можно представить себе, как они спускаются по веревкам, в страхе, что их поймают! В это… в это можно поверить! А превращение в голубку…

— Согласен, несмотря на то что и это абсолютная фантазия от начала до конца, легенда о четырех священниках чудесна. Но я хотел бы рассказать вам о том, что случилось на самом деле. Утром шестнадцатого марта тысяча двести сорок четвертого года двести одиннадцать катаров вышли маршем из своей крепости. Они пересекли вот этот луг и взошли на костер, который великий инквизитор приготовил для тех, кто не пожелал отречься от своей веры. Никто из катаров не остановился, чтобы помолиться и подумать о мире, который они покидали. Никто из них не устрашился пламени, не отрекся от веры. Никто не испугался, не дрогнул — ни один человек. По словам очевидцев, катары даже не кричали, объятые огнем. Вот как они погибли, и позволю себе напомнить вам, что эта история — свидетельство их врагов.

Неожиданно налетел ветер. Эльза поежилась.

— Неужели действительно кто-то способен умереть так отважно, Отто?

— Думаю, для того, чтобы встретить смерть столь храбро, нужно любить что-то сильнее своей собственной плоти.

— Я бы все отдала, чтобы иметь такое мужество.

— Лучше молись о том, чтобы оно тебе никогда не понадобилось, — посоветовал ей Бахман.

Потом, когда Эльза присела на траву отдохнуть, Ран расположился рядом с ней, а Бахман отправился осматривать скалы, служившие естественной опорой для крепостных стен.

— Я хочу попросить Дитера, чтобы он завтра отвез нас обратно в Сет, Отто, — сказала Эльза. — Конечно, он пригласит тебя поехать с нами.

— Это очень любезно: мне бы очень этого хотелось.

— Не думаю, что тебе следует принимать это приглашение.

Ран повернул голову к Эльзе, но она не стала встречаться с ним взглядом.

— Когда я вернусь в Берлин, — сказала она, — я хочу вспоминать, как ты сидишь вот здесь, в это мгновение. Нельзя, чтобы твой идеальный образ разрушился. Мне важно, чтобы хоть что-то единственное в моей жизни осталось чистым и прекрасным, потому что все остальное… — Она потянулась к Отто и прикоснулась губами к его щеке. — А я буду здесь, рядом с тобой, среди других прекрасных призраков, пока жива.

Район Санкт-Паули, Гамбург

Пятница — суббота, 7–8 марта 2008 года

Мэллой покинул Репербан, перешел на Давидштрассе, потом повернул на Гербертштрассе, где полицейский не пропускал к Репербану приличных женщин и мальчишек младше шестнадцати. Эта улица по ночам предназначалась только для мужчин и дамочек. Группа проституток собралась около полицейского. Под длинными пальто на них были надеты весьма легкомысленные наряды, и женщины охотно демонстрировали их интересующимся прохожим и зазывали любого, кто обращал на них внимание. Путаны не платили за место на улице и, несомненно, снимали комнаты где-то поблизости. Как и те, что стояли в витринах на Гербертштрассе за стальным барьером, украшенным граффити; это были проститутки всех мастей и размеров — от ослепительных красоток до потрепанных шлюх, на любой вкус и кошелек. Мэллой двигался по Гербертштрассе вместе с уличной толпой и был вознагражден чисто ностальгическим зрелищем, старомодным шоу, которым наслаждались моряки в гамбургском порту на протяжении многих веков. Некоторые женщины были почти обнаженными, не считая подвязок или бус, но большинство выглядели ярко, чтобы привлечь внимание потенциальных клиентов, толпящихся на улице и глазеющих на бесплатное порношоу. За стеклами можно было увидеть, как мужчины торгуются с проститутками, но, когда переговоры заканчивались, клиенты уходили в глубь комнат и занавески задергивались.

Наконец квартал подвязок и кружев закончился, и Мэллой оказался в лабиринте улочек, где обычно шла более своеобразная торговля. Здесь располагались стриптиз-клубы, в каждом из которых выступала только одна танцовщица. Естественно, поощрялись чаевые, но тот, кто действительно хотел угодить стриптизерше, поднимался на сцену вместе с ней. Порой сцена пустовала пятнадцать — двадцать минут, но даже это доставляло зрителям удовольствие.

Были тут и секс-клубы, где мужчины и женщины могли наблюдать секс-шоу с участием моделей. Если во время шоу у зрителей разгоралось желание, они могли и сами стать участниками представления — но без оплаты. В таких заведениях проституция была запрещена. Яркие огни Репербана здесь не горели: люди предпочитали полумрак. На углу стояла девушка и курила. К кирпичной стене прислонился юноша. Словом, что захочешь — то и получишь.

Мэллой заглянул в стриптиз-бар. Медленно потягивая пиво из бутылки, он полюбовался танцовщицей. Затем перешел улицу и вошел в другое заведение, под названием «Звездный свет». У барной стойки стоял Дейл Перри, на маленькой унылой сцене танцевала тощая крашеная блондиночка. Без особого интереса за ней наблюдали пятеро мужчин. На Мэллоя никто, кроме танцовщицы, внимания не обратил. Дейл Перри был чернокожим мужчиной лет сорока с длинными дредлоками[31] и несколькими почетными шрамами. При желании он довольно симпатично улыбался. Телосложением Дейл напоминал человека, который в студенческие годы занимался тяжелой атлетикой, а потом бросил и немного растолстел.

Дейл обратился к одному из мужчин по-немецки:

— Пригляди тут немного.

Затем он направился к двери, которая, похоже, вела в кладовую. На Мэллоя он при этом даже не посмотрел. Мэллой взял у бармена бутылку пива, но отпил совсем немного. Он смотрел на девушку, и ему было жаль ее. После того как она закончила танец, он положил на сцену купюру в двадцать евро — этого должно хватить ей на дозу героина. Когда Мэллой отвернулся, стриптизерша спросила у него:

— Куда же ты, сладкий? А поцеловаться?

Мэллой показал на свое обручальное кольцо, как это делал Джош Саттер, и дружелюбно пожал плечами.

— Я никому не скажу!

Ее голос был похож на звон разбитого стекла.

Затем Мэллой заглянул в заведение, где шло секс-шоу. Он немного задержался там, делая вид, что ему интересно, и вскоре ушел. Чуть-чуть пошатываясь (на всякий случай, если кто-то за ним следит), Мэллой двинулся по переулку и оказался во внутреннем дворе квартала. Приглушенный свет из окон озарял полтора десятка автомобилей и несколько мусорных контейнеров. Но и тут, возле книжного магазинчика «для взрослых» шла какая-то торговля. Мэллой направился к задней двери «Звездного света» и стал ждать. Ровно в полночь Дейл Перри отпер дверь и проговорил по-английски:

— Ти-Кей, дружище! Входи!

Мэллой проскользнул внутрь, они обменялись рукопожатием.

— Сколько лет, сколько зим!

— Давненько. Рад снова видеть тебя, Дейл.

— Знаешь, когда Джейн мне позвонила и сказала, что ты скоро прибудешь, я ей ляпнул: «А я-то думал, что этот старый пес уже издох!»

Мэллой улыбнулся и пожал плечами.

— Не сказал бы, что некоторые не пытались этого добиться.

— Слышал, слышал!

Дейл приехал в Цюрих лет двадцать назад. Тогда это был молодой покоритель мира, которого Джейн завербовала и сделала одним из своих АБП — агентом без официального прикрытия, оперативником, работавшим по той же системе, что и Мэллой. Потом Дейл прошел обучение на Ферме,[32] но немецким нормально не овладел, да и доверенных людей в Европе у него не было. Ничего не поделаешь, репутацию надо заработать. Мэллой устроил Дейла барменом в стриптиз-клуб, которым владел один из его осведомителей, а шесть месяцев спустя отправил в Гамбург.

Срок командировки Дейла должен был продлиться три года, но Джейн Гаррисон уговорила его остаться еще на два. Она рассчитала верно: после пяти лет в Европе люди там так приживались, что сами не хотели возвращаться домой. Здесь таилась такая власть, здесь гуляли такие деньги, здесь было так много свободы, что кто бы захотел снова учиться конформизму? Перри женился на эмигрантке из России; она работала в юридической фирме в центре города. Тогда у Дейла шел второй срок командировки. Они поселились недалеко от Санкт-Паули, в нескольких улицах к северу от порта, туристов и проституток. Это был добропорядочный рабочий район, где жили крепкие семьи, а дети учились в хороших школах. Пять лет превратились в десять. Десять — в двадцать, и вот теперь больше всего Дейл боялся, что его отзовут в Лэнгли, как некогда и Мэллой в последние дни своей работы в Цюрихе.

Не было в Гамбурге ничего, о чем бы Дейл не знал или что он не мог выяснить. Преимущество заключалось в том, что никто, ни одна живая душа не догадывалась о его связи с агентством, включая и его жену. При этом немцы его пару раз арестовывали и один раз даже приговорили к двум годам исправительных работ. Главным источником дохода Дейла была бойкая торговля крадеными мобильными телефонами, а еще он умел неплохо подделывать паспорта и кредитные карточки. И конечно, все, с кем он вел дела, хотя бы раз наведывались в его бар. А это означало, что Дейл получал фотографии этих людей, отпечатки пальцев, образцы голоса. Мало того: продаваемые им телефоны сразу же превращались в устройства слежки. Конечно, мобильники служили недолго, но зато давали точнейшую информацию о передвижении людей и их контактах.

— Ну а ты как? Как тебе живется в Гамбурге?

Дейл пожал плечами и криво усмехнулся.

— Старею, Ти-Кей. Вот подумываю завязать с работой, как только Джейн уйдет в отставку.

— Джейн никогда не уйдет в отставку сама.

— Ну, значит, когда ее уволят.

Мэллой кивнул и устало улыбнулся.

— Боюсь, именно сейчас такое очень даже не исключено.

— Она мне говорила. Хочу предупредить, дружище, ты сейчас не самая любимая лошадка в ее конюшне.

— Что тут скажешь, — смущенно проговорил Мэллой. — Джек Фаррелл меня сильно удивил.

— В нашем деле такое не должно случаться, Ти-Кей.

— Все делают ошибки, Дейл. Просто у нас в этом никто не признается.

— В нашем деле ни в чем не признаются! Ну, пошли, — сказал Дейл. — Покажу тебе, что я накопал.

Деревянные ступени вели наверх, в кладовую, за стеной которой находился бар. Другая лестница вела в подвал. Дейл отпер его. Они вошли в чистенькую котельную со стальной дверью в дальней стене, за которой оказалась на изумление уютная подвальная квартирка.

— Если понадобится — она твоя, — сообщил Дейл и указал на обшитые панелями стены. — Полная звукоизоляция, запас еды, лекарств, одежды, снаряжения, оружия, даже наличность кое-какая имеется. Словом, все, что надо.

В кабинете он взял из угла рюкзак, приготовленный для Мэллоя.

— Я раздобыл тебе «Глок-двадцать три» — такими пользуются федералы. Дополнительная обойма, коробка патронов, глушитель, наплечная кобура. — Убрав пистолет в рюкзак, он вытащил мобильный телефон с зарядным устройством. — Код доступа — ДЖЕЙН. В меню два номера — оба безопасные. Первый номер — я, второй — Джейн. Шифрование стандартное. Но все же я бы этому мобильнику не слишком доверял. — Он указал на компьютер. — А вот это безопасно. Все, что пожелаешь послать или получить, не увидит никто, кроме агентства и Господа Бога. Пароль — ДЖЕЙН, так что напрягать мозги не придется.

Он взял со стола связку ключей.

— Это от входных дверей и «тойоты», которая стоит позади бара. Если будешь пользоваться автомобилем, запирай замок на парковке, иначе кто-нибудь займет твое место. Машина принадлежит одному бедняге, угодившему на пару месяцев в тюрьму. Там все в его «пальчиках», так что надевай перчатки, а если что пойдет не так, бросай машину и не морочь себе голову. Полиция будет искать обычных подозреваемых.

Мэллой взял ключи и спросил:

— Ты сумел загрузить материалы, которые тебе выслал Джил?

— Как раз собираюсь. — Дейл вытащил из рюкзака диски. — Два DVD. Тонна компромата на Елену Чернову.

— Ты просмотрел?

— Пробежал глазами — проверил, чего у меня нет. Есть кое-что новенькое, и я перекатал себе копии файлов. Если мы ее и на этот раз не поймаем, я попробую поработать с информацией на месте, но, как я понимаю, парни не глупее меня уже пытались это сделать. Ты знаешь, наши думают, что она ведет охоту на западных политиков?

— Джил сказал мне про аварию самолета сенатора США в две тысячи четвертом.

— Точно. А еще — кандидат в президенты в двухтысячном. Тоже авиакатастрофа. А в две тысячи шестом у одного сенатора случился инсульт, и это могло сильно изменить баланс власти в верхах. Но дело не только в наших политиках, Ти-Кей. Не исключено, что она связана с гибелью трех членов палаты лордов — там произошло два несчастных случая и одно самоубийство. Кроме того, некий ученый в Лондоне слишком громко говорил о том, что во время второй иракской кампании там не обнаружено никакого оружия массового поражения. Официальной причиной его смерти названо самоубийство, по причине дискредитации его точки зрения, но Чернова в это время была в Англии, так что некоторые у нас считают — все возможно…

— Откуда им известно, что она в это время находилась в Великобритании?

— Все просто. За пару лет до этого она обзавелась фальшивыми документами. Оказалось, что по ним зарегистрировано три различных въезда на территорию страны, и всякий раз в это время там были зафиксированы подозрительные случаи смерти.

— Кто ей платит, Дейл?

Собеседник покачал головой.

— Судя по всему, тот, кого интересует изменение политической картины на Западе. Или кто-то, кого наняли те, кого это интересует.

— То есть ты считаешь, что она простой исполнитель?

— Не стала бы она выходить из тени и искать такие контракты. Кто-то все это устраивает, кто-то этим руководит — вероятно, даже обеспечивает ее талантливыми помощниками, необходимыми для такой работы. Механики, врачи, громилы. Есть какая-то сеть. Мы просто не можем ее найти.

— Она начала с того, что произвела отстрел ключевых игроков русской мафии, — сказал Мэллой. — Может быть, она до сих пор на них работает.

— Не думаю, что это русские. У них слишком много внутренних проблем, чтобы они могли заниматься внешними вопросами. Я материалы по верхам проглядел, Ти-Кей, но впечатление у меня такое, что она убирает людей с определенными политическими взглядами.

— Может быть, в конце концов у нее появилась совесть.

Дейл рассмеялся.

— Ну да, как же!

— А есть какие-нибудь соображения насчет того, каким образом нью-йоркский финансист оказался в Гамбурге и нанял Елену Чернову в течение суток после посадки самолета?

Дейл выразительно потер друг о друга пальцы.

Мэллой покачал головой.

— Ему ведь нужно было кому-то позвонить. С кем-то связаться.

— Да, быстро они нашли друг друга, Ти-Кей. Возможно, они и раньше были знакомы.

— Все равно он должен был кому-то позвонить, чтобы выйти на нее, Дейл.

— Могу посадить кого-нибудь из наших аналитиков, чтобы он проверил все звонки из Барселоны и Монреаля в Германию за последнюю неделю.

— У меня, пожалуй, есть другая идея. Если я не ошибаюсь, несколько лет назад ты тут вел одного бизнесмена…

— Я за такими типами все время слежу, Ти-Кей!

— Этот встречался с неонацистами. Некий Ксено. Его фамилию так и не удалось узнать.

Дейл кивнул.

— Да. Похоже, ты после выхода в отставку много читал, если помнишь про этого малого!

— Примерно восемнадцать месяцев назад у меня была встреча с Ксено.

— Так это был ты? История с Джулианом Корбо? Вот не знал, что ты к этому причастен!

— Я добрый христианин, Дейл. Никогда не позволяю правой руке знать, что делает левая.

— В смысле, ты не давал Джейн полной информации?

— Почему же. Отчеты полные. Только не всегда правдивые.

— Я помню этого типа. Я за Ксено следил почти два года с помощью пары бродяг. Ничего особого я не делал, только приглядывал за его сетью. Сначала на него работали несколько человек — приторговывали наркотой. Несколько краж со взломом за ними числилось — все тихонько, без особого шума. Это было сразу после падения стены. Потом он нанял несколько бандитов, потом обзавелся ребятами, готовыми ради него на все, и тут дела пошли совсем другие. Он стал серьезным игроком, но подобраться к нему никак у меня не получалось. Я думаю, он прошел выучку в Штази.[33] Наверное, парень из тех, кого объявили в розыск после объединения Германии. Как бы то ни было, я отслеживал один мобильник, который продал некоему уличному торговцу, и скоро понял, что эта трубка в кармане у Ксено.

— Чистое везение.

— Дружище, нам так часто не везет, что должно же хотя бы время от времени происходить что-то хорошее. В общем, с этим мобильником он ходил до самой смерти, то есть до две тысячи шестого года, поэтому мне известны все номера телефонов, по которым он звонил, и все его передвижения. Месяца через три я совместил маршруты его перемещений с картой города, и обнаружилась одна встреча, которая происходила каждый четвертый понедельник в Штадтпарке — все время на одном и том же месте. Я устроил слежку за этим местечком, когда настал очередной четвертый понедельник. И как ты думаешь, кто оказался на скамеечке рядом с Ксено? Не кто иной, как Хуго Олендорф!

— Вот это да!

— Это политический тяжеловес Гамбурга. Бывший главный прокурор, а сейчас — партнер одной из крупных юридических фирм. Очень чистенький, весь из себя, антикриминальный и сказочно богатый. Олендорф с собакой. Пес бегает рядом, а Ксено — вроде как бездомный на скамейке в парке. Олендорф что-то говорит, потом они пару минут беседуют. Что-то про собаку, про погоду. В таком духе. Потом Ксено уходит. Проходит месяц — то же самое. Как будто они совершенно незнакомые люди, болтающие о том о сем.

— Есть какие-нибудь мысли, насчет чего они говорили на самом деле?

— Насколько я могу догадываться, они обменивались шифровками. Может быть, координатами каких-то мест встречи — что-то в этом роде. Зачем — понятия не имею, но знаю, что Хуго Олендорф запачкался. Чтобы Ксено ему платил — это как-то в голове не укладывается, но вполне вероятно, что он нанимал Ксено. Возможно, это его курьер или главный оперативник. Примерно так.

— А этим может объясняться то, что Ксено вдруг всплыл из небытия.

— И я так подумал. Потом я следил за Олендорфом несколько месяцев, раздобыл номер его мобильника, фиксировал его звонки и передвижения, проверил его финансы, его партнеров, друзей. И это ни к чему не привело. Если бы я пошел дальше и попросил бы Джейн выйти на немцев, Олендорф бы выкрутился, или его бы кто-то откупил. Он связан с полицией с тех времен, когда был прокурором, — у него множество знакомств и внизу и наверху, от постовых до тех, кто всем командует. И я решил не соваться.

— Мне нужно поговорить с этим человеком завтра вечером, Дейл. С глазу на глаз.

Дейл посмотрел на Мэллоя так, словно хотел понять: сознает ли тот, о чем просит.

— Я могу заново начать слежку за его мобильником, если это тебе поможет.

Мэллой улыбнулся.

— Отлично. Тогда так: если ты сможешь завтра вечером мне позвонить, когда решишь, что он дома, с остальным я сам разберусь.

— Сделаю, Ти-Кей. Кстати, если хочешь взглянуть на его особняк, то прямо за ним проходит маршрут экскурсии по каналам Гамбурга. Я несколько раз прокатился, чтобы увидеть все, что можно.

— Что у тебя есть насчет его личных контактов? Кто еще живет с ним — и так далее?

— Жена и дочка. Есть еще сын, он учится в Берлине. Сейчас, возможно, уже начинает работать.

— Кроме родственников кто-то еще живет в доме?

— Я к нему так близко не подбирался.

— По городу он передвигается с охраной?

— У него есть лицензия на ношение оружия, но телохранителя я с ним рядом никогда не видел.

— Еще кое-что. Это, конечно, выстрел наудачу, но стоит поинтересоваться. У тебя, как я понимаю, кто-то есть в телефонной компании?

Дейл Перри хмыкнул.

— Я владею телефонной компанией, Ти-Кей. Что тебе нужно?

— Я раздобыл номер таксофона. Хочу узнать обо всех звонках с него на мобильные за последние семь дней.

— Что это тебе даст?

— С этого телефона в полицию поступил сигнал насчет Джека Фаррелла. Думаю, звонившая женщина должна была назвать свое имя, чтобы получить вознаграждение. Поскольку она этого не сделала, могу лишь предположить, что она работала на Чернову.

— Двойная игра?

— Возможно. А может, что-то еще.

— Например?

— Не знаю. Может быть, Чернова велела кому-то позвонить.

— Она хотела, чтобы в отель нагрянула полиция?

— Кто знает? Может, у нее возникли какие-то сложности с клиентом. Или захотелось больше денег. Впечатление такое, что ее люди звонят с уличных таксофонов. Не исключено, что один из них дал маху и набрал номер ее мобильника с этого же самого автомата в тот момент, когда она еще находилась в отеле.

— А если мы раздобудем номер Черновой…

— Мы узнаем, где она сейчас находится.

Дейл улыбнулся.

— Если только она после рейда не выбросила телефон.

— Даже если этого мобильника у нее уже нет, стоит нам выяснить, что он ей принадлежал, — и мы вычислим, где она бывала, кому звонила. При самом худшем сценарии мы узнаем ее новый псевдоним, а может быть, даже разыщем каких-то людей, которые пожелают рассказать нам то, что им известно. — Мэллой поднял руки вверх и пожал плечами. — Я же сказал: выстрел наудачу, но если получится, мне, может быть, не придется брать интервью у герра Олендорфа.

— Ты всерьез собрался похитить этого типа, Ти-Кей?

— Мой доктор посоветовал мне больше двигаться.

Дейл рассмеялся.

— Хорошо бы, чтобы тебя не убили или не арестовали, когда ты вознамеришься выкрасть его. А как ты собираешься заставить его говорить? Если он что-то знает про Фаррелла или Чернову, он не станет болтать только потому, что ты у него спросишь!

Мэллой расхохотался.

— Станет, если я хорошо попрошу.

Нойштадт, Гамбург

Суббота, 8 марта 2008 года

Мэллой доехал на трамвае до Репербана, а оттуда — до железнодорожного вокзала. Было больше полуночи, но в районе вокзала оказалось немало народа. Большинство составляла невинно развлекающаяся молодежь, но в полумраке встречались группы другого плана. Пили, курили травку, кололись, покупали и продавали наркотики, высматривали, кого бы ограбить. Подойдя к таксофону, стоявшему недалеко от одной из подобных компаний, Мэллой почувствовал к себе именно такой интерес, однако инстинктивное чутье, по всей видимости, отпугнуло наркоманов. Внешний вид Мэллоя говорил о том, что он может иметь при себе оружие, но узнаешь об этом лишь впоследствии, когда будешь валяться на тротуаре, истекая кровью.

Мэллой опустил в щель таксофона несколько монет и набрал номер мобильного. Услышав голос Кейт Бранд, он сказал:

— Я тут подумал: завтра можно поглядеть, как кое-кто наложит в штаны. Что ты думаешь по этому поводу?

В гостинице Мэллой заварил себе чай и начал просматривать файлы, которыми его снабдил Дейл Перри. Первые два часа он изучал список известных сообщников и доверенных лиц Елены Черновой. Когда он добрался до кратких отчетов Дейла Перри о Ксено, Чернова упоминалась в них, но не было отмечено никакой прямой связи ни с Джеком Фарреллом, ни с Хуго Олендорфом. Тогда Мэллой занялся давним прошлым Елены, чтобы хоть отчасти понять, с кем имеет дело. Ранняя деятельность Черновой отличалась дерзостью и изобретательностью. Она подбиралась к людям, окружавшим себя телохранителями. Первых трех жертв она убила в постели, действуя бритвой. Следующих двоих застрелила из снайперской винтовки с большого расстояния. Затем последовал новый тесный контакт — в секс-клубе в Амстердаме. Ликвидация произошла в переулке за клубом.

Около года спустя убийство в Санкт-Петербурге попало в поле обзора камеры наблюдения в подземном паркинге. Мэллой сначала прочитал отчет, а потом посмотрел видео. Жертвой Черновой стал американский бизнесмен, пытавшийся построить отель в этом городе. За свою охрану он заплатил одному из русских мафиози и, по идее, должен был передвигаться по городу в сопровождении одного водителя. Но когда Чернова вышла на цель, подъехала бригада телохранителей. Камеры зафиксировали только фрагмент инцидента; большая часть в кадр не попала. Все продолжалось приблизительно полторы минуты — невероятно долгое время для применения оружия в городе. Качество записи оказалось отвратительным: очень трудно было понять, что происходит, но очевидно, что к самому концу уцелела только Чернова. Именно после этого происшествия правоохранительным органам наконец удалось получить надежные результаты анализов крови и ДНК этой женщины.

Из записей, снятых камерами наблюдения в поместье Джулиана Корбо, Интерполу удалось составить монтаж из фрагментов, на которых была запечатлена Елена Чернова. Кое-где удалось получить прекрасные образцы голоса и самые лучшие снимки этой женщины из имеющихся в наличии. Мэллою, конечно, было немного не по себе смотреть запись перестрелки, в которой он участвовал лично, но еще более неприятные ощущения у него возникли при просмотре смонтированной пленки, где Чернова трижды упоминала о нем, общаясь с Корбо. То, о чем она говорила, не выдавало особой информированности убийцы, но, судя по смыслу фраз, получалось, что Чернова его знает, а Мэллой об этом и не подозревал. Если учесть возможности Корбо и способ, которым он пытался избавиться от Мэллоя, можно заподозрить, что у Черновой есть его фотографии и, следовательно, она способна узнать его в лицо.

До тех пор, пока Джил Файн не упомянул о видеозаписи, на которой Чернова заснята в поместье Джулиана Корбо, Мэллой не догадывался о ее причастности. Он не мог поверить в то, что ее появление с Джеком Фарреллом — совпадение, но не собирался делать поспешные выводы. Напрашивалась мысль, что Фаррелл стал искать помощи Черновой именно потому, что она уже сталкивалась с Мэллоем и знала его в лицо. Впрочем, он склонялся к тому, что Фарреллу неизвестно, какую роль он, Мэллой, играл в расследовании SEC. А это означало, что кто-то третий сообщил Фарреллу о причастности Мэллоя к этому делу, а потом помог беглецу выйти на Чернову. Но о какой помощи тут могла идти речь? Чернова была убийцей, а не телохранителем и контрабандой людей не занималась. Мэллою недоставало информации, чтобы он мог хотя бы догадываться об истинных причинах происходящего, но одно он понимал четко: прикрытие провалено. Его узнали.

Некоторое время Мэллой потратил на изучение снимков Черновой, собранных различными агентами за несколько лет. Черты лица у нее были определенно славянские, однако она умела радикально изменять свою внешность. Она то полнела, то худела, перекрашивала волосы и даже возраст словно бы меняла. Настоящий хамелеон.

Закончив просмотр, Мэллой встал и подошел к окну гостиничного номера. Ночь шла на убыль. Что бы он ни говорил Джейн Гаррисон, он почти не сомневался: криминальная деятельность Джека Фаррелла ограничивалась кое-какими финансовыми махинациями за пределами США. Обычно это было партнерство в ряде компаний Джанкарло Бартоли, и чаще всего речь шла о разорении фирм. Самым заметным примером такого сотрудничества стало приобретение высокотехнологичной компании в Милане, которую Джек Фаррелл и Джанкарло Бартоли купили, а потом, образно выражаясь, высосали из нее всю кровь. Схема подобных операций заключалась в том, чтобы захватить гораздо больше, чем инвестировано, а потом объявить о банкротстве, и тогда остальным приходилось восполнять финансовые потери. В данном случае они выпотрошили компанию, а потом продали ее своему хорошему другу Роберту Кеньону.

Что Джек Фаррелл рассказал лорду Кеньону об этом предприятии, Мэллой не знал; на бумаге при тщательном анализе все выглядело финансовым самоубийством. Но почему-то Кеньону пришлась по вкусу идея покупки этой фирмы, а в результате он погряз в долгах, пытаясь финансировать свое приобретение. Через месяц после заключения сделки Кеньон погиб где-то на склоне Айгера, и дело компании передали в суд по иску о банкротстве. Вдова Кеньона, Кейт, вложившая в предприятие десять миллионов собственных денег, потеряла все. По иску было взыскано семьдесят пять миллионов фунтов, недвижимость Кеньона пошла с молотка.

На момент приобретения фирма, видимо, все же имела какой-то потенциал, либо Роберт Кеньон не разобрался в структуре долгов и вендорных контрактов. Мэллою эти факты представлялись красными флажками — в особенности потому, что большая часть вендорных и сервисных контрактов так или иначе оказалась связана с теми компаниями, в которых контрольным пакетом акций владел Джанкарло Бартоли. Вдобавок в предприятии, которое по глупости купил Кеньон, работало немало людей, получавших невероятно высокие зарплаты. Все сотрудники были надежно трудоустроены по договорам, и каждый являлся человеком Бартоли.

Кейт Бранд так до конца и не поняла механизма разорения компании. В то время у нее не было никакого опыта в бизнесе, да и потом не прибавилось. Положение дел значительно осложнилось тем, что для нее ужасным горем стала гибель мужа и она еще долго не могла оправиться от последствий трагедии, случившейся в горах. За объяснением причин финансовой катастрофы она, по своей наивности, обратилась к крестному отцу, Джанкарло Бартоли, который, видимо, убедил ее в том, что определенные контракты сорвались из-за смерти Роберта и поэтому компания не смогла выжить. Эти объяснения не выдерживали никакой критики.

Примерно год назад, когда Кейт и Итан жили в Нью-Йорке, она обратилась к Мэллою с просьбой о расследовании обстоятельств гибели Кеньона. Мэллой познакомился с Кейт и Итаном в Швейцарии, когда все трое столкнулись с опасностью в лице Джулиана Корбо. На тот момент Мэллой очень нуждался в том, чтобы сколотить в Европе сбережения, которые позволили бы ему обрести независимость от Джейн, и с радостью согласился. Кейт предоставила ему все документы, предшествовавшие банкротству, список друзей и деловых партнеров Кеньона, перечень главных сделок и даже сведения обо всех его передвижениях в течение последнего года жизни. Большая часть информации была собрана частными сыщиками, которые не сумели найти ключ к разгадке. Кое-что предоставил Джанкарло Бартоли лично — подробные и очень профессионально написанные отчеты, подготовленные сотрудниками его юридической компании. Некоторые данные поступили от поверенного в делах Роберта Кеньона из Лондона — того самого джентльмена, который руководил продажей поместья лорда.

Мэллой довольно быстро установил мотивы убийства. «Друзья» Кеньона лишили его капитала, а потом ликвидировали, чтобы он не успел понять, в какую угодил передрягу. Насколько понимал Мэллой, подозреваемых было всего трое: Джанкарло Бартоли, его сын Лука и Джек Фаррелл. Они явно выиграли от инвестиций, сделанных Робертом Кеньоном, и им всем грозила серьезная опасность в том случае, если бы Кеньон прожил достаточно долго и успел разобраться в том, что они ему продали.

Когда Мэллой предоставил Кейт плоды своего предварительного расследования, он был потрясен ее реакцией: она не поверила. Не то чтобы она отнеслась к его доводам абсолютно беспечно: ей было известно, чем занимаются Джанкарло и Лука Бартоли, и Кейт спокойно призналась Мэллою в том, что свой путь к финансовой независимости после банкротства обрела за счет связей с Лукой, а состояние нажила кражей картин. Но при этом она упрямо настаивала на том, что к Роберту Кеньону Джанкарло Бартоли относился почти как к родному сыну. Что же до Джека Фаррелла, то он был не просто товарищем — они с Кеньоном приходились друг другу двоюродными братьями, единственными детьми двух сестер, которые чуть ли не каждое лето проводили вместе, пока мальчики подрастали. Одно лето они жили в Берлине, другое — в Фолсбери-Холле на западе Англии. Два года подряд они отдыхали в поместье Фарреллов на Золотом берегу Лонг-Айленда. Как-то раз отправились в Париж, где в нежном тринадцатилетнем возрасте кузены каждое утро занимались французским, а во второй половине дня бродили по Лувру. Они встречались и после того, как окончили университет. Самым примечательным стало лето в Италии — на сей раз без матерей. Во время этого путешествия они некоторое время гостили у Луки Бартоли, в одной из его резиденций. Для Джека Фаррелла, чей отец был близким другом Джанкарло, это положило начало дружбе, которая переросла в длительное партнерство с семейством Бартоли. Для Кеньона это явилось первым, но перспективным знакомством с тайным миром.

Дружба Джека Фаррелла, Роберта Кеньона и Луки Бартоли, начавшаяся тем летом, продолжалась до смерти лорда. Как выяснилось, все трое молодых людей унаследовали места в совете директоров гуманитарной организации, называвшей себя орденом рыцарей Священного копья. Вплоть до последних месяцев Роберт, самый бедный в троице, держал свои деньги отдельно от партнеров. Почему Кеньон вдруг решил пожертвовать надежными скромными вложениями, поддерживавшими его семью на протяжении многих лет, для покупки ненадежной компании на рискованном игровом поле? Кейт на этот вопрос ответить не могла. Она лишь знала, что Кеньон очень радовался и волновался, намеревался все «перевернуть и переустроить», и его не особенно занимали размышления о том, способен ли он на это. Безусловно, он проявлял себя в другие моменты жизни как человек, склонный к авантюрам. Возможно, он подошел к такой точке в своей судьбе, когда ему захотелось еще больше риска, и он вообразил, что, заставив заработать плохо стоящую на ногах фирму, он заслужит уважение в высших кругах. В итоге его состояние мог назвать значительным только тот, кто сам владел не очень многим. В тех сферах, где вращался лорд Кеньон, его считали бедным родственником — человеком, у которого благородных кровей больше, нежели денег. А он начинал новую жизнь с красавицей невестой. Капитал тестя вдвое превышал состояние Кеньона, и деньги эти были заработаны опаснейшим путем. Возможно, Роберту Кеньону надоело жить на подачки, даже на самые щедрые, и у него появились амбиции. Если так, то его старые приятели использовали ситуацию против него.

Кейт в теорию верить не желала, по крайней мере без доказательств. Она настаивала на том, что и Джек Фаррелл, и Джанкарло Бартоли и так уже имели достаточно денег, заработанных законными путями, и в то время получали весьма и весьма солидный доход. Просто рекордную прибыль, если на то пошло. И та сумма, которую они извлекли из обманной сделки с Кеньоном, — то есть семьдесят пять миллионов фунтов — для них не являлась сногсшибательной. А для Кеньона она равнялась всему его состоянию. Роберт был английским лордом, героем войны, отмеченным наградами. У него имелись связи в верхах; его контакты могли быть полезны его друзьям, а это — так думала Кейт — стоит куда дороже семидесяти пяти миллионов фунтов.

Мэллой никогда не встречал людей, которым хватало денег; впрочем, в аргументах Кейт присутствовала некая логика. Кроме того, он не мог понять, зачем Бартоли понадобилось убивать не только Роберта Кеньона, но и саму Кейт. Она была крестницей старика и, судя по всему, его любимицей. Ее отец и Джанкарло были не просто партнерами по бизнесу, а старыми друзьями. Если Бартоли и решил по какой-то причине ликвидировать Роберта Кеньона, почему не подстроить все так, чтобы Кейт рядом не оказалось? Этот вопрос заставил Мэллоя пересмотреть свою теорию.

Возможно, Джанкарло Бартоли ни в чем не виноват. Возможно, Лука и Джек Фаррелл сами организовали обман и убийство Роберта Кеньона. Лука к роману друга со своей бывшей подружкой и к их последующему браку отнесся благосклонно — пожалуй, даже слишком. Вероятно, имели место какие-то эмоции, которые он счел за лучшее не выказывать. В это Кейт тоже предпочла не верить. Она сказала, что после гибели Роберта у нее с Лукой возобновилась связь, но большей частью отношения были деловые. Мэллою слова «большей частью» показались странными, но он не стал уточнять. У него самого в молодости подобные романы случались несколько раз, так он и развелся. Когда все это происходило, Лука был женат, и Кейт сказала, что он из тех итальянцев, которые женятся на всю жизнь. Она была для Луки временным увлечением, не больше. И когда возник Роберт Кеньон, Лука попросту с радостью отошел в сторону ради друга. Потом Кейт несколько месяцев жила в поместье Бартоли на Майорке и разбиралась в делах. Там, как она выразилась, «было несколько ночей», но ничего слишком серьезного. Мэллой с трудом мог представить это. Кейт была кем угодно, но только не такой женщиной, какими наслаждаются время от времени. Конечно, тогда она была младше и сильнее походила на любительницу вечеринок, у которой денег больше, чем здравого смысла. Почти как капризный ребенок. Той женщиной, которую знал Мэллой, Кейт сделал Айгер — Айгер и десять лет рискованной жизни.

Прошло больше года с того дня, как Мэллой согласился оказать Кейт «услугу», а он до сих пор не мог предоставить ей ничего, кроме отсутствующих деталей головоломки, а их было множество. Он ходил кругами, и эти круги уводили его обратно, к финансовой версии; только она казалась ему достойной внимания. Он полагал, что о недостающих звеньях цепи рассказал бы Джек Фаррелл — если бы только удалось спокойно поговорить с ним, — но, увы, эта ниточка оборвалась слишком резко, как и все прочие, а Мэллой вдруг оказался в Гамбурге, столкнувшись с необходимостью решить проблему, ставшую для него полной неожиданностью. А тут еще Чернова…

Инстинктивное чутье нашептывало… да что там, оно просто кричало: «Надо уходить!» Мэллой нисколько не сомневался в том, что ему подстроили ловушку, но отступать сейчас было поздно. Кроме того, в деле возникла Чернова, так что, пожалуй, не оставалось другого выхода, как только стиснуть зубы и упрямо идти до конца.

Мэллой подумал, не просмотреть ли еще несколько файлов, но решил немного отдохнуть. Он проспал несколько часов и успел к завтраку, типично немецкому: кофе, сок, хлеб, джем, каша, несколько кусочков фруктов, мясная нарезка и сыр. Мэллой вдруг поймал себя на том, что соскучился по Гвен — завтракали они всегда вместе. Ему хотелось позвонить ей, но в Нью-Йорке сейчас была глубокая ночь.

Потом Мэллой доехал до вокзала, набрал с таксофона «Ройял меридиен» и оставил сообщение для Джоша Саттера. Он сказал, что увидеться с Хансом утром не сможет — дескать, проспал, — но в восемь вечера готов встретиться с обоими агентами в баре. «Очень важно», — добавил он.

После этого он направился к пристани на Ауссенальстер. Экскурсионный пароходик отплывал в полдень.

Альтштадт, Гамбург

Елена Чернова позвонила Дэвиду Карлайлу в субботу утром. Она сообщила, что Мэллой и двое фэбээровцев, как и собирались, отправились ужинать. Пока они ехали в машине, Мэллой играл роль экскурсовода. Прошлись по набережной, осмотрели достопримечательности, после чего пошли на Репербан и посетили ресторан. Во время ужина агент Саттер дважды звонил полицейскому, с которым у него был налажен контакт, а немец ему перезванивал.

— Что ему нужно? — спросил Карлайл.

— Сразу мы не поняли, но по дороге до отеля Саттер и Рэндел говорили между собой, и выяснилось, что Мэллой захотел получить координаты того таксофона, с которого я звонила в полицию.

Мужчина улыбнулся.

— Значит, он заглотнул наживку.

— По крайней мере, смотрит в правильную сторону. Будем надеяться на его последовательность.

Карлайл подошел к окну и обвел взглядом тихий район, куда он вернулся после того, как они с Черновой опознали Мэллоя в аэропорту.

— После третьего звонка, — продолжала Чернова, — Мэллой ушел из ресторана и несколько минут спустя исчез в толпе. Одно я знаю точно: в гостиницу он не вернулся.

— Возможно, у него была встреча с кем-то из его осведомителей в Гамбурге.

— Или с Брандами, — ответила Чернова.

Карлайл посмотрел на часы.

— Его до сих пор нет в отеле?

— Никаких признаков.

— А что агенты Саттер и Рэндел говорят насчет нашего парня? — спросил Карлайл.

— Они вне себя. По идее, они с утра должны были встретиться с Мэллоем, а он их подвел.

— Ладно, позвони мне, когда он снова появится.

— Ты узнаешь об этом, как только узнаю я. Ты в порядке? Тебе что-нибудь нужно?

— Просто немножко схожу с ума.

— Хочешь — могу прислать тебе женщину.

Карлайл задумался.

— А почему бы тебе самой не заглянуть ко мне?

Чернова ответила не сразу. Наконец она спросила:

— Думаешь, это хорошая мысль?

— Если честно, лучше даже представить не могу.

Ауссенальстер, Гамбург

День выдался пасмурный и ветреный, для прогулки по каналам самый неподходящий, но Мэллоя это устраивало. Несмотря на то что была суббота — день, когда прогулочные теплоходы обычно битком набиты, погода все же отпугнула туристов. Мэллой подошел к кораблю одним из первых, купил чашку кофе и круассан и поднялся на верхнюю палубу, где народа оказалось совсем немного. В момент, когда матросы уже собирались убрать трап, по площадке перед причалом пробежала молодая пара. Тяжело дыша, они промчались по трапу. Мэллой смотрел на них, пока они его не заметили.

Парочка появилась на палубе несколько минут спустя. Они были одеты для прогулки — вязаные шапочки, солнечные очки, толстые вязаные шарфы, теплые куртки. Мужчина и женщина сели у прохода между сиденьями напротив Мэллоя, сделав вид, что не знают его. Корабль отошел от пристани. Молодые люди устремили взгляд в сторону берега.

Немногочисленных пассажиров промозглый ветер вскоре прогнал с палубы. Когда наверху не осталось никого, кроме молодой пары, Мэллой спросил по-английски:

— Где-нибудь зарегистрирован ваш въезд в страну?

— Все хорошо, — ответила Кейт.

— Прошу прощения, что все так спешно, но нам нужно разыскать Джека Фаррелла до того, как его схватит немецкая полиция.

— Мы готовы на все, лишь бы вам помочь, — сказал Итан.

— Я подумал — не начать ли с похищения Хуго Олендорфа.

Итан прищурился. Насчет контактов Олендорфа с Ксено Мэллой его не просветил, но сам Хуго Олендорф стал находкой Итана. Бывший прокурор представлял интересы четверых стариков, заседавших в совете директоров гуманитарной организации, называвшей себя орденом рыцарей Священного копья. На момент убийства Роберта Кеньона совет директоров, именовавший себя не иначе как Советом паладинов, включал Олендорфа, Джека Фаррелла, отца Фаррелла, Луку Бартоли, Джанкарло Бартоли и Роберта Кеньона. После смерти Кеньона его и отца Джека Фаррелла сменили Дэвид Карлайл и Кристина Фоулькес. Располагая четырьмя голосами, Хуго Олендорф явно представлял собой значительную силу — хотя при жизни Кеньона оставался в меньшинстве.

Орден рыцарей Священного копья появился сразу же после воздвижения Берлинской стены — летом тысяча девятьсот шестьдесят первого года. В это время единственной целью деятельности ордена было внушить общественности на Западе, насколько отчаянно положение населения Западного Берлина. После того как ситуация несколько смягчилась, рыцари Священного копья первым делом попытались снять ряд ограничений на путешествия в Восточную Германию. Их конечной целью стало объединение страны. Попутно (если не с самого начала) паладины также скрытно сотрудничали с западными разведывательными службами с целью расшатывания различных режимов за железным занавесом.

После того как стена рухнула, орден направил усилия на оказание гуманитарной помощи странам, раздираемым войнами, начиная с разнообразных конфликтов на Балканах в начале и середине девяностых. Итан и Мэллой считали, что эта гуманитарная деятельность паладинов вполне могла служить великолепным прикрытием для обширной теневой активности. Можно было не сомневаться в том, что у паладинов сохранились свои сети в странах Восточного блока, но чем они занимались и на кого могли работать, оставалось неясным.

Поскольку все причастные к банкротству лорда Кеньона также были паладинами, Итан уже давно считал, что убийство Роберта имело политические мотивы и явилось чем-то вроде заговора с целью переворота. При поверхностном анализе в таком предположении был резон. Если допустить, что существовало некое соглашение, то фракция Фаррелла — Бартоли могла выступить против Кеньона. Но тогда очень странно выглядело то, что сам лорд ничего не замечал. Если у него возникли напряженные отношения с бывшими союзниками, зачем ему понадобилось рисковать всем своим состоянием ради сомнительной сделки с их участием?

На небрежную фразу Мэллоя относительно Хуго Олендорфа Кейт, весело улыбнувшись, ответила:

— Собираетесь выкрасть местного прокурора?

— Бывшего местного прокурора, — подчеркнул Мэллой.

— Думаете, он сможет нам что-нибудь рассказать о Фаррелле?

— Именно это мне и нужно выяснить. Он работает с гамбургским теневым миром и вполне может оказаться связным между Фарреллом и Еленой Черновой, но никаких доказательств этого предположения у меня нет. Это чистой воды теория.

— Если мы побеседуем с Олендорфом, может быть, мы сумеем вообще забыть про Фаррелла, — предположил Итан. — Я имею в виду: главное — узнать, что случилось с Кеньоном.

— Спросить можно, — кивнул Мэллой, — но кое в чем ситуация изменилась. Мне придется разыскать Фаррелла раньше, чем его возьмут немцы. Поэтому первый пункт повестки дня таков: выяснить, расскажет ли нам Олендорф, как Фаррелл вышел на Чернову.

— Как вы хотите это сделать? — спросила Кейт.

— Когда мы убедимся, что Олендорф вечером дома и никуда не собирается уходить, мы проберемся внутрь и возьмем его. Как это лучше сделать — в этом я полагаюсь на вас, ребята. В районе Санкт-Паули у меня есть подготовленное местечко, где мы сможем допросить Олендорфа. Держать его там можно столько, сколько нам захочется, но самое трудное — доставить его туда.

Итан достал из кармана портативный прибор GPS и попросил Мэллоя назвать ему адреса дома Олендорфа и конспиративной квартиры. Мэллой сообщил координаты и рассказал об отеле в Нойштадте. Затем он отдал Кейт ключ от своего номера.

— А как быть с женой и детьми? — спросил Итан, не отрывая глаз от дисплея.

«Похоже, ему не по себе от мыслей о том, что придется похищать не кого-нибудь, а самого Олендорфа, — подумал Мэллой. — Но он старается этого не показывать».

— Это вы мне скажите, — ответил Мэллой. — Вот что я знаю: в доме вместе с ним живут жена и дочь. Если нам очень сильно не повезет, может приехать на выходные взрослый сын из Берлина. Кроме того, не исключено присутствие прислуги.

— Ничего хорошего, — проговорил Итан, искоса глянув на Кейт — ему было интересно, как она смотрит на все это. — Слишком много неучтенных факторов. Мы даже не знаем его режима.

— Придется разбираться со всем, с чем бы нам ни пришлось столкнуться, — сказала Кейт.

Итан невесело кивнул.

После пары остановок небольшой теплоход покинул озеро и дальше двинулся по каналу, ведущему в самые фешенебельные районы Гамбурга. Здесь вдоль набережных стояли особняки всевозможных размеров и стилей. У большинства из них к воде выходило нечто вроде собственной маленькой пристани. Возле некоторых причалов можно было увидеть лодки, подходящие для относительно мелкого Ауссенальстера, но большинство судов составляли быстроходные глиссеры, на которых можно было прокатиться по более глубокой Эльбе. Довольно скоро после того, как прогулочный катер поплыл по каналу, Мэллой кивком указал на белый особняк, окруженный садом в испанском стиле. Дом и сад обрамляла высокая кованая железная решетка. У причала стояла на приколе тридцатифутовая яхта «Бейлайнер».

— Вилла Олендорфа, — сказал Мэллой.

Кейт и Итан промолчали. Теплоход медленно двигался мимо. Они внимательно смотрели на особняк. Потом Мэллой спросил у них, каково их мнение.

— У него есть собака, а то и две, — ответила Кейт. — Камера на причале. У ворот, скорее всего, еще одна. Короче говоря, базовая схема безопасности. Если хорошо подготовиться, самый лучший способ — плюнуть на сигнализацию, просто ворваться внутрь и исчезнуть до приезда полиции.

— Когда дом таких размеров, — добавил Итан, — вполне возможно, что в нем постоянно живет прислуга. Если речь о супружеской паре, то мужчина, скорее всего, исполняет обязанности телохранителя.

— Единственное, чего мы не сможем себе позволить, — сказала Кейт, — так это задерживаться внутри. У нас будут серьезные проблемы, если сын Олендорфа действительно явился погостить или, возможно, в доме есть кто-то, обученный тому, как себя вести при вторжении посторонних.

— Как насчет комнаты-убежища? — спросил Мэллой.

— Когда мы пересечем границу участка, сработает предупредительная сигнализация. Если через несколько минут мы не введем код доступа, система заработает по полной программе, — сказала Кейт. — Допустим, мы лицом к лицу столкнемся с героем прокурором и телохранителем, который рядом со своим работодателем постесняется выглядеть трусом. Думаю, если у них есть комната-убежище, то жена и девочка уйдут туда, а мужчины возьмутся за оружие.

— Возможно, все будет точно так же, если Олендорф в доме один, — добавил Итан. — Судя по тому, что мне о нем известно, он отличный стрелок и просто помешан на оружии. Кроме того, он ведь вроде как сам отчасти полицейская шишка, поэтому вряд ли позволит, чтобы коллеги вытаскивали его из комнаты-убежища. Между тем, — продолжал он, глядя на дисплей прибора GPS, — район далекий, власти быстро не среагируют. По самой грубой оценке, у нас будет от восьми до пятнадцати минут от того момента, как сработает сигнализация, до того, как подъедет полиция.

— Не так уж много времени на то, чтобы нейтрализовать вооруженного человека в его собственном доме, — заметил Мэллой.

— Это как раз не проблема, — возразила Кейт. — Дело в том, как уйти.

Итан кивнул.

— Дороги не такие уж хорошие, — сообщил он, продолжая разглядывать виртуальную карту. — Можно пойти окружным путем, но потом запутаешься во всех этих мостах и каналах. В некоторых местах можно прорваться, но про них полиции наверняка известно. Понимаете, речь идет о людях, которые им платят, чтобы они их защищали.

— А по воде его увезти не получится? — спросил Мэллой.

— С озера тут же примчатся полицейские катера, — сказала Кейт. — Если нас заметят — а кроме нас, на озере, наверное, не окажется никого, — это будет еще хуже, чем уходить по дорогам.

— От особняка до ближайшего причала — минимум шесть минут, — сказал Итан, не отрывая глаз от дисплея. — Ну, скажем, внутри дома — минуты четыре… Мы можем проскочить через озеро еще до того, как поднимется тревога.

— Если мы попытаемся уйти по воде, — заявила Кейт, — то меня первая пристань не устраивает. Я хочу подобраться ближе к центру города, где бы нас ждал транспорт, и тогда мы сможем затеряться в потоке автомобилей. Нужно, чтобы машина находилась на западном берегу озера, а по пути не было никаких мостов. Район Санкт-Паули?

Мэллой кивнул.

Итан постучал кончиком пальца по дисплею.

— Вот. Пристань на Альте-Рабенштрассе.

Кейт посмотрела на дисплей.

— Ночью было бы просто блеск, — заключила она, — но все равно за нами может погнаться быстроходный катер. Если это случится, то о нашем местонахождении узнает вся полиция Гамбурга.

Они умолкли, задумавшись. Наконец Итан сказал:

— Думаю, я знаю, как увести полицейский катер в другую сторону.

— Как? — заинтересовался Мэллой.

Итан улыбнулся.

— Я об этом позабочусь, но нам понадобится чистая машина, которая заберет нас на пристани и увезет в центр.

— У меня есть кое-что, чем мы сможем воспользоваться.

— Значит, во второй половине дня, ближе к вечеру, поставьте автомобиль у пристани, — сказал ему Итан, — а уж я позабочусь насчет полицейских на озере.

— Как у нас со снаряжением? — спросил Мэллой.

— Все будет хорошо, — ответила Кейт.

— А лодка? — осведомился Мэллой.

— Если вы подготовите машину, на которой мы уйдем, — сказала Кейт, — все остальное мы берем на себя. Лодка — не проблема.

— Встретимся у гостиницы в Нойштадте около десяти? — спросил Мэллой.

— Если не возражаете, мы доберемся туда к четырем, — ответила Кейт. — Хотелось бы поесть и пару часов поспать перед выходом. Как знать — вдруг ночь получится долгой.

Берлин, Германия

Осень 1931 года

Ран писал Эльзе почти каждый день. Рассказывал о Лангедоке, о небе, о горах. Описывал жизнь людей, повествования о которых раскапывал в какой-нибудь пыльной библиотеке. Он называл руины, которые некогда были городами, — а их оставалось намного больше, чем он успел показать ей. Порой он рассказывал о влюбленных, чьи имена сохранились в истории. Эти мужчины и женщины всегда были замужем или женаты на других, всегда страстно желали невозможного, но оставались верны своему чувству до конца жизни. Он говорил, что до тех пор, пока не встретил Эльзу, боль, испытываемая такими парами, казалась ему чем-то вроде поэтического изыска, напыщенной пустоты, пытающейся выдать себя за истинное чувство. Теперь он знал: то, что писали о любви катаров, было чистой правдой. Ран спрашивал, есть ли что-то прекраснее надежды, которая посещала его во всякий день, когда он получал от нее письмо? Было ли что-то чище ее поцелуя на холме у Монсегюра? Он говорил, что этот поцелуй навсегда останется запечатленным в его душе. Но все же к этим мыслям примешивался мучительный голод неутоленного желания, ощущение, будто тебя оттолкнули, избили и бросили умирать. Не могли ли они все же когда-нибудь увидеться? Смеет ли он надеяться хотя бы на это?

Рану казалось, что жить без нее невозможно, но дни все же как-то проходят. Когда он осматривал какую-нибудь пещеру, он представлял себе, что Эльза улыбается, видя его находки, и это утешало его. Когда Отто читал описания сражений или слушал из уст какого-то старика еще одно старинное предание, которое ему поведал другой старик лет пятьдесят назад, то уже не размышлял о том, какое место этот рассказ сможет занять в его книге. Теперь Ран задавал себе другой вопрос: понравилась ли бы эта легенда Эльзе?

Она поступила благородно, отказав ему в ту ночь, писал он, правда, не уточнял, в какую именно. Он был не прав, прося ее нарушить клятву верности, но если бы она знала, как сильно он желал ее, то, быть может, нашла бы в своем сердце силы простить его. На такие письма Эльза отвечала, что прощать Рана не за что. Напротив, она каждый день с тех пор сожалела о том, что сказала ему тогда. Ей всегда хотелось одного: доставить ему радость, и она понимала, что огорчила его, когда все могло быть так просто и легко — в тот раз — и они оба обрели бы то, чего так жаждали их сердца. И хотя Эльза сознавала, что сгорит в аду за подобные мысли, она жалела о том, что не пошла в номер Отто, когда тот просил ее об этом.

На это Ран отвечал восхвалениями добродетелей Эльзы. Она поднялась выше чувств. Ему бы тоже хотелось достичь этого, но окружающий мир и его собственная плоть терзали его. Так хотелось обрести нечто большее, нежели фантазии на вершине горы. Если бы они с Эльзой поддались соблазну, сам мир воспротивился бы этому — Ран это понимал. Мир всегда так поступал! Да, она права, отказав ему, но он бы отдал все на свете за ее прикосновение, за ее поцелуй, за ее согласие. Его чувства не ослабевали со временем. Все происходило в точности так, как сказала Эльза: кровь с копья капала непрестанно, а чаша никогда не переполнялась!

Как-то раз Отто вспомнил о влюбленных Данте — тех двоих, что поддались искушению, а потом были обречены кружиться в вихре вечности, не имея возможности друг к другу прикоснуться. А вот те, кто выстоял против искушения, истинно влюбленные, писал Ран, обрели свою награду в раю! За час с Эльзой он готов отдать и эту жизнь, и будущую, зная, что она избежит Божьего гнева…

Переписка обернулась долгим разговором о жгучей страсти и странностях богословия. Одно письмо могло быть печальным, второе — отчаянным, третье — полным обожания. «Я не катар! — писал однажды Ран. — Я мужчина из двадцатого века!». А в следующем послании он именовал Эльзу Эсклармондой, светом мира, носительницей Грааля, Королевой Чистейших. Он клялся, что если когда-нибудь ему будет суждено разыскать Грааль, он, не колеблясь, принесет его ей и положит к ее ногам…

Всякий раз, когда Эльза видела письма Отто, ее сердце начинало биться чаще. Когда она дочитывала очередное послание, она ощущала что поддается желанию. Ей казалось, что это чувство сродни тому, которое она испытала бы, если бы поцеловала Отто, прощаясь с ним на ночь после целого дня флирта. Это было похоже на радостное волнение юной девушки: «Он меня любит!» При любой возможности Эльза сразу же отвечала. Она описывала свой городской сад, рассказывала о том, какие сны видела прошедшей ночью — а порой ей снилось, как они сидят на траве на горном склоне неподалеку от руин Монсегюра, — спрашивала о монографии, которую готовил к публикации Ран. Она говорила, что мир просто сойдет с ума, когда эта книга выйдет.

В другом письме она говорила о том, что в Берлине стало дождливо, что она тоскует, что обстановка в городе просто невозможная — все эти бунты, перестрелки, анархия… Она не могла представить себе другой город в мире, где могло выходить так много газет и каждая служила для выражения убеждений какой-то крошечной фракции, причем везде говорилось о том, что в Германии что-то не так и проблемы очень серьезны. С какой радостью, писала Эльза, она бы сейчас взбиралась на гору на солнечном юге и занималась поисками утраченного Грааля катаров. Она рассказывала, что в таком настроении, лишенная возможности находиться рядом с ним, она находит утешение только в том, чтобы достать его письма и перечитывать их.

Ни разу за все время переписки ни он, ни она не упомянули Бахмана. А между тем письма от Отто Эльзе порой приносил именно он. Он никогда не спрашивал, о чем пишет Отто, а Эльза хранила их в шкатулке, которую запирала на ключ. Конечно, Бахман мог без труда взломать ее, но ведь супруга узнала бы об этом, и Бахман, повинуясь каким-то немыслимым законам дисциплины, удерживался от такого шага. Но за женой наблюдал. Следил за ее настроением. Как-то раз, поздно вечером, выпив слишком много вина, Бахман спросил у жены, не собирается ли она уйти от него к Рану. Эльза ответила:

— Ты мой муж, Дитер. Я никогда не покину тебя.

Случалось, Бахман интересовался, о чем Эльза говорила с Отто наедине.

— Он когда-нибудь просил тебя переспать с ним?

— Никогда, — ответила Эльза и покраснела.

— А если бы предложил, ты бы испытала искушение?

— Мои чувства принадлежат только мне, Дитер.

— Но вы влюблены? — не отступался Бахман.

— Тут нельзя сделать выбор, — ответила ему Эльза. — Это не то же самое, что выйти замуж. Мы с тобой вступили в брак и произнесли священную клятву перед Богом.

Единственный раз она солгала Бахману, но и это омрачало непорочность чувств, питаемых ею к возлюбленному, поэтому Эльза ненавидела мужа за то, что он непрестанно задавал ей вопросы и пытался выведать у нее каждое слово, сказанное ей Раном. Создавалось такое впечатление, что на юге он следил за ними и, возможно, даже вел записи! Эльза честно отвечала, что многих разговоров попросту не помнит. Да и какая разница? Ведь ничего же не произошло!

— Ты разочарована тем, что он даже не попытался?

Как она могла признаться в чем-то подобном своему мужу? Как могла черпать радость в своих воспоминаниях, когда все они стали предметом для допроса? Пока Эльзе было далеко до духовного экстаза — если таковым являлась конечная цель подобных любовных историй, а вот отчаяние становилось для нее все более близким другом.

Порой Бахман с величайшим восторгом говорил о красоте и добродетелях Эльзы. Ему повезло, что ему досталась такая супруга. У него есть знакомые холостяки. Вот состарятся — и у них совсем ничего не будет! А он не хотел, чтобы с ним вышло так! Как-то раз после припадка обожания он пришел к ней в постель. Они уже несколько лет не занимались любовью. Эльза даже не могла вспомнить когда. Вместо поцелуев и ласк Бахман сказал жене, что она может думать о «нем». О ком именно — не уточнил. Это было просто ужасно.

— А Отто известно, что…

Так начинались многие из разговоров этой зимой. И Эльза отвечала мужу, что она не уверена или не знает. Бахман настаивал на том, что она должна спросить — особенно если речь шла о каком-то политическом происшествии. А Эльза прекрасно понимала, что Отто в политике не разбирается и то, о чем говорит Бахман, ему будет неинтересно.

В другой раз Дитер сообщал о том, что наткнулся на какую-то новую теорию насчет катаров, какие-то сведения, которые порадовали бы Рана. Бахман стал много и увлеченно читать на эту тему.

Однажды ночью к Эльзе снизошло утешение. Она осознала, что только Ран мог понять ее страдания, потому что сам точно так же страдает. Когда она обращалась к своему возлюбленному, когда читала его письма, она не жила в мире Бахмана. Она не была ни замужней, ни богатой, ни одинокой, ни добродетельной. С бумажных страничек на Эльзу всегда смотрело красивое загорелое лицо Отто, она видела его обезоруживающую улыбку, и ей казалось, он так близко, что их губы вот-вот сольются в поцелуе. Около часа Эльза пребывала в таком состоянии и чувствовала себя абсолютно бесстрашной и свободной. Она могла во всех подробностях представить себе интимную близость с Отто. А потом она вышла из своей комнаты, зардевшись, словно новобрачная.

Ран вернулся в Германию весной и послал Эльзе записку — сообщил, что он несколько недель пробудет в городе. Он хотел увидеться с ней. Эльза написала ему в гостиницу ответное письмо и отказалась встречаться с ним. Она умоляла его не тревожить ее, но он все равно пришел. Эльза послала горничную, чтобы та сказала, что госпожа никого не принимает. Отто предпринял еще две попытки, он требовал, чтобы она лично ответила, что не желает его видеть. Наедине с собой, в ожидании рассказа служанки о том, как Отто принял ее отказ, Эльза плакала. Ни один мужчина не стерпел бы такого оскорбления. Все было кончено.

Переписка оборвалась. Это оказалось подобно смерти — жизнь без его слов, без возможности ответить, выразить в письмах свою страсть и страдания. До того как в ее судьбе появился Отто Ран, Эльза была в целом довольна жизнью и, не имея лучшего определения, называла ее счастливой. Она занимала себя разными делами, а желание крепко спало внутри ее. После встречи с Отто она ощутила глубокое одиночество, а мир стал казаться ей невыносимо жестоким. Лишь сидя рядом с ним на склоне воображаемой горы, она испытывала нечто сродни покою. Но как только письма перестали приходить, Эльзе все труднее стало представлять Отто таким, каким она видела его в тот волшебный день неподалеку от Монсегюра.

Довольно скоро воспоминания о лете, проведенном во Франции, начали меркнуть.

Как-то вечером, после ужина, Бахман сказал Эльзе:

— Отто написал мне. Он тебе сообщил об этом?

— О чем он пишет? — спросила Эльза.

Сердце часто забилось. Но на этот раз ее волнение было вызвано не страстью, а страхом, хотя она и не догадывалась, с какой стати письмо Отто, адресованное Бахману, должно так ее напугать. «Может быть, дело не в письме, — решила Эльза, — а в той наглой ухмылке, с какой Дитер сообщил мне о нем».

— Я нашел для него возможность заработать, и он меня поблагодарил.

— Что за возможность?

— Я уговорил нескольких соратников взять «Каштаны» в аренду на десять лет. Помнишь эту гостиницу?

Конечно, Эльза помнила. Там они завтракали перед спуском в пещеру Ломбриве.

— Я все устроил так, что на бумаге хозяином будет Отто, а он пишет, что просто в восторге и рад возможности управлять отелем.

— Но он писатель, а не владелец гостиницы!

— Он просто в восторге, повторяю, Эльза. Думаю, ты тоже должна быть рада.

— С какой стати я должна радоваться тому, что ты разрушаешь жизнь человека какой-то полузаконной сделкой!

— Потому что мы с тобой проведем лето в новой гостинице Отто!

— Ты шутишь.

— Я думал, ты обрадуешься!

Отель «Ройял меридиен», Гамбург

Суббота, 8 марта 2008 года

Мэллой сошел с экскурсионного теплохода на пристани «Альте Рабенштрассе» и с помощью карты города нашел станцию метро, в четверти мили от причала. Оттуда он отправился в «Ройял меридиен» и пару часов поспал. Ближе к вечеру он побывал возле бара «Звездный свет» и забрал «тойоту», предоставленную ему Дейлом. Солнце садилось, но все же сейчас можно было лучше рассмотреть окрестности. Как и само заведение Дейла, где выступала тощая танцовщица, двор выглядел уныло. Его окружали задние стены гостиниц с сомнительной репутацией, секс-клубов, крошечных кабачков, стриптиз-баров и книжных магазинов для взрослых. Но при этом дома были крепкими и чистыми. К примеру, прямо напротив черного хода «Звездного света» стояло здание, верхние этажи которого были выстроены из каменных блоков, достойных украсить стены дворца. Так что квартиры и офисы, располагавшиеся ближе к крышам, выглядели не хуже, чем в любой другой части города.

Во двор вели два въезда. Один рядом с баром — узкая пешеходная дорожка, но небольшой автомобиль по ней все же проехал бы. Другой — широкий, по нему спокойно могли передвигаться грузовые фургоны. Посередине автостоянки оказалось несколько свободных мест, но большая часть машин была припаркована около домов.

Мэллой повел «тойоту» переулками на север. Он миновал рабочие кварталы района Санкт-Паули и направился к Ауссенальстеру. Машину он припарковал на узкой улочке неподалеку от пристани «Альте Рабенштрассе» и через десять минут спустился в метро. К восьми часам вечера он вернулся в «Ройял меридиен».

Джим Рэндел и Джош Саттер сидели в баре и потягивали бесплатное пиво. Мэллоя они встретили холодно. Аудитор из Госдепартамента их явно злил.

— Утром мы без вас скучали, — буркнул Джош Саттер, не глядя на Мэллоя.

— Поздно лег.

— Ну и что?

— В чем проблема, парни?

— Мы не можем понять, чем вы занимаетесь, — процедил сквозь зубы Рэндел с ярко выраженным акцентом коренного обитателя Квинса. — Со следователями вы общаться не желаете. Нам не говорите, что у вас на уме. Из-под земли достань вам номер телефонной будки, а когда вы его получаете, то исчезаете, чтобы провести ночь «на троих»!

Рэндел явно репетировал свою тираду. Он сыграл роль плохого полицейского.

Саттер, напротив, взял на себя роль хорошего. Упершись локтями в колени, он потер ладони и примирительно сказал:

— Слушайте, Ти-Кей, дело в том, что нам задают массу вопросов, на которые мы не можем ответить.

— Немцы?

— Наш куратор в Нью-Йорке. Получается как-то… Вы действительно здесь, чтобы работать по этому делу? То есть — что происходит вообще?

— Джек Фаррелл в руках у Елены Черновой.

— Расскажите-ка нам что-нибудь, чего мы не знаем, — проворчал Рэндел.

— Как только я выясню, каким образом он установил с ней контакт, я получу и Фаррелла, и Чернову, но я вам гарантирую одно: Ханс мне в этом помочь не сумеет.

Рэндела такой ответ не удовлетворил.

— А как насчет денег? Я думал, что вы в этом специалист. Финансовая разведка?

— Что, если я скажу вам, что у меня есть шанс сегодня ночью разыскать, а может быть, и взять Фаррелла?

Джош Саттер немного расслабился. Джим Рэндел Мэллою явно не поверил.

— Не надо нам голову морочить. Объясните, чем вы занимаетесь. Вы что-то раскопали или это очередной китайский ужин?

Мэллой покачал головой.

— Это не для протокола, джентльмены.

Агенты переглянулись, а потом посмотрели на Мэллоя с таким видом, будто он только что совершил нечто святотатственное. В их мире все было для протокола, все ложилось на бумагу.

— Думаете, что сегодня ночью вам удастся выследить Фаррелла? — спросил Саттер.

У него на шее запульсировала вена. «Шпик» что-то нарыл, и фэбээровцу это понравилось.

Мэллой кивнул, но ничего не добавил.

— В чем проблема? — осведомился Рэндел.

— В том, что я не хочу, чтобы в этом участвовали немцы.

Саттер расхохотался.

— Учитывая то, что мы находимся в Германии, это непросто себе представить!

— Вы планируете увезти этого типа домой или хотите улететь без него? — спросил Мэллой.

Рэндел выругался и обвел бар взглядом.

— На кого вы работаете, Ти-Кей? Только не надо мне мозги полоскать этой чушью насчет аудиторской проверки!

— Послушайте. Немцы не выдадут Джека Фаррелла. Если они его арестуют, то не отпустят.

Это была откровенная ложь, но Саттер и Рэндел этого не знали. Для них отдать Джека Фаррелла немцам равнялось катастрофе.

— Эй, — озадаченно выговорил Рэндел. Наконец кто-то разозлил его сильнее, чем Мэллой. — Фаррелл наш!

— Если местные вмешаются, он будет принадлежать им.

Джош Саттер покачал головой.

— Ханс нам сказал…

— В ту самую минуту, как только немцы арестуют Фаррелла, Ханс исчезнет. Испарится! Вы столкнетесь с парнями, которые ни бум-бум по-английски. Все закончится очень печально. Вы улетите домой без Джека Фаррелла, а генеральному прокурору США позвонят и все уши прожужжат насчет того, какую массу законов Германии Фаррелл нарушил, явившись в страну по подложным документам.

— Но зачем немцам его удерживать? — удивился Джош Саттер.

Мэллой улыбнулся.

— Я могу привести вам полмиллиарда причин, но короткий ответ таков: потому что они могут это сделать. Такое случалось раньше, и вы оба это отлично знаете.

— Но Ханс сказал…

— Ханс говорит вам то, что ему велит начальство.

Оба агента рассвирепели, но Мэллою поверили. Пусть и нехотя, но поверили, и, кроме того, они понимали, что ничего не смогут поделать, если немцы захотят обвинить и судить Джека Фаррелла в Германии.

— С другой стороны, — сказал им Мэллой, — вы можете присоединиться к захвату Фаррелла, и, если все получится, я доставлю этого парня на американскую землю еще до того, как немцы узнают, что мы его взяли.

Джош Саттер прищурился.

— Но как? Как вы собираетесь это сделать, Ти-Кей? В чемоданчик его положите?

— У нас больше дюжины военных баз США в нескольких часах к югу отсюда. Это американская земля, джентльмены. Довезем Джека Фаррелла туда — и он наш.

— Сегодня ночью? — уточнил Саттер.

— Может быть, ночью. Может быть, на рассвете. А может быть, завтра. Прямо сейчас мне недостает одного-единственного шага. Нет уверенности. Но если что-то случится, это произойдет после полуночи, и мне нужно знать, могу ли я на вас рассчитывать.

— Это вы о чем? — нахмурился Рэндел. — В смысле — что именно вы хотите от нас?

— У меня есть два человека, которые будут производить захват, и еще один, который будет нас прикрывать, но я не уверен, что этого хватит. Меня тревожит вот что: как бы Чернова не выставила вторую линию обороны. Нужно, чтобы вы находились в зоне операции и были в курсе ситуации. С тем, что они противопоставят нам, мы справимся сами, огневая поддержка не нужна, но мне надо заранее знать об их приближении. Вот это и будет ваша работа.

Фэбээровцы переглянулись.

— А след крепкий? — спросил Джим Рэндел.

— Многообещающий. В худшем случае мы ничего не теряем, но все пойдет хорошо — я думаю, что должно так получиться. У меня просто нет времени все растолковывать. Вы мне понадобитесь — либо мне придется все делать самому и надеяться, что я не угожу в ловушку. Если иного выбора у меня нет — пусть так, но тогда за арест Фаррелла вам награды не видать. С другой стороны, если вы присоединитесь, я потом тихо исчезну, а вся слава достанется вам.

Джим Рэндел снова посмотрел на напарника и перевел взгляд на Мэллоя.

— Что ж, я вам благодарен, что вы готовы с нами, так сказать, поделиться.

— Рад этому, потому что я вас фактически запихнул в самую середину криминального заговора.

Вид у агентов стал такой, словно им обоим хорошенько дали по челюсти.

— Если хотите отказаться, лучше позвоните Хансу и расскажите ему все, что только что услышали. В противном случае вы являетесь соучастниками, независимо от того, будете вы сегодня ночью что-то делать или нет.

— Никто Хансу звонить не станет, — ответил Саттер.

— Если мы возьмем Фаррелла, — сказал ему Мэллой, — а немцы поймут, что случилось — ведь они сообразят, когда у них будет на это время, — они потребуют, чтобы вас обоих экстрадировали и доставили сюда для следствия и суда. Но в Нью-Йорке вы, ребята, конечно, будете национальными героями, и никто не захочет отдавать вас каким-то там немцам.

Фэбээровцы переглянулись. Они явно пытались сравнить риск с возможным вознаграждением. Работа наверняка опасная, а Мэллой не удосужился их просветить даже наполовину. Однако даже теперь было понятно, что им предстоят незаконные действия.

— А если немцы нас схватят, что они будут делать? — спросил Джош Саттер.

— Они будут сильно давить на вас — вы же знаете полицию, — но если вы дадите им то, что им нужно, вас отпустят домой. Правда, конечно, ни за что не позволят вернуться сюда…

— Это я переживу, — прервал его Рэндел. — А чего они захотят?

— Меня. Но это нормально. Если все-таки в дело вмешается местная полиция, во всем буду виноват я. Можете выболтать немцам все, что вам известно, без угрызений совести.

— Но что они с вами сделают?

— За меня не переживайте. Я этим зарабатываю на хлеб.

Агенты снова посмотрели друг на друга. Ясное дело, они не собирались отступать — ведь им предоставлялась возможность отвезти Джека Фаррелла в Нью-Йорк в наручниках.

— Мы согласны, — объявил Рэндел.

— Нужно, чтобы сегодня ночью вы были наготове и ждали звонка. Где-то между полуночью и рассветом. Будьте одеты и готовы действовать, как только услышите мой голос. Он протянул Рэнделу клочок бумаги с адресом и номером мобильного телефона. — Приходите по этому адресу. Там бар. Один из вас может войти, сесть и заказать выпивку. Второй должен остаться в машине и держать ее «под парами». Вы оба вооружены?

— Лицензия у нас есть, — ответил ему Рэндел, — но Ханс сказал, что будет большой проблемой, если нам придется вытащить оружие — разве что это понадобится в целях самозащиты.

— Если мы угодим во что-то подобное, то не станем ничего объяснять немцам. Мы сделаем свое дело, а потом уйдем в подполье и затаимся на время. А если что-то случится со мной… — Мэллой постучал кончиком пальца по листку бумаги, который он отдал Рэнделу. — Позвоните по этому номеру. Тот, кто вам ответит, вытащит вас из страны.

— Имя у него есть? — спросил Рэндел.

— Конечно, но вам его знать ни к чему. Просто позвоните, если останетесь одни, а потом все делайте в точности так, как вам скажут. А пока поешьте и постарайтесь хоть немного поспать до полуночи… и будьте готовы, если придется оставить в отеле все.

— Вы имеете в виду наш багаж? — озабоченно осведомился Джош Саттер.

— Убытки я возмещу или сделаю так, что вещи вам доставят, но если у вас есть что-то, чего вы не хотите лишиться, возьмите это с собой в машину. И… пожалуй, вам неплохо бы с кем-нибудь обменяться номерами в гараже.

— Это противозаконно, — сказал ему Джим Рэндел.

Он не шутил. Но Мэллой улыбнулся и встал.

— Думаете, вас за это экстрадируют?

Нойштадт, Гамбург

Мэллой съел две порции спагетти в семейном итальянском ресторанчике и выпил пару бокалов красного вина. От кофе он отказался. Когда он шел к гостинице в Нойштадте, ему позвонил Дейл Перри.

— Юрист во второй половине дня был в городе — на несколько часов заезжал в офис, — сообщил Дейл. — Весь вечер дома.

— Отлично. Через пару часов я его навещу. Ты не нашел чего-нибудь по тем телефонным номерам, о которых я просил?

— Жду сведений от контакта.

На двери номера Мэллоя висела табличка: «Просьба не беспокоить». Ее повесил он сам, когда уходил, но один краешек был немного перекошен, и Мэллой постучал. В следующее мгновение дверь открыл Итан. Кейт сидела на кровати. По всей видимости, она спала и теперь пыталась проснуться. Итан, судя по всему, не ложился уже дня два подряд.

Они были в черных джинсах и темных свитерах. Мэллой заглянул в одну из двух черных полотняных сумок, лежавших на полу. Он увидел три АКС-74 — классическую модель автомата Калашникова со складным рамочным металлическим прикладом, три ручные гранаты, рукоятку армейского кольта, набор патронов и обойм, бронежилеты, инфракрасные очки и разные инструменты.

— Где вы все это раздобыли? — спросил Мэллой у Кейт.

Она зевнула.

— У меня есть приятель в Цюрихе.

— Наверное, я с ним знаком.

Мэллой был близким другом цюрихского криминального босса, человека по имени Хасан Барзани. Однажды он помог Барзани выбраться из крупных неприятностей. Хасан был единственным знакомым Мэллоя в Цюрихе, кто держал наготове для продажи подобное оружие.

Кейт улыбнулась.

— С моим другом — вряд ли.

— Готов об заклад побиться, я знаю, у кого он все это приобрел.

— Может быть, но моего приятеля вы не знаете. Он… особенный.

— Настолько особенный, что ни Джанкарло, ни Луке Бартоли про это ничего не известно?

— Я давно не имею с ними никаких дел, — сказала Кейт и наклонилась, чтобы обуться. — А уж в этот раз тем более не обращалась.

Итан, пока они говорили, прошелся по номеру, стирая с разных предметов отпечатки пальцев. Покончив с этим, он раскрыл одну из холщовых сумок и начал выкладывать оборудование. Начал с перчаток и инфракрасных очков. За этим последовали лыжные маски, бронежилеты «кобра» и просторные ветровки. Потом Итан дал Кейт и Мэллою шокеры «тазер», наручники, несколько мотков веревки и гарнитуры с микрофонами. Эти устройства позволяли им троим общаться на расстоянии от трех до четырехсот метров. Будучи очень высокого качества, они улавливали и шепот, и дыхание. Включались и выключались кнопкой на одном из наушников.

— Вы машину для нас раздобыли? — спросил Мэллой.

— За углом автостоянка, — сказал ему Итан, подняв обе сумки. — Не проблема.

Они миновали темный вестибюль и покинули отель. Было начало одиннадцатого, на улице царила тишина. В нескольких кварталах от гостиницы на автостоянке Итан нашел автомобиль, припаркованный в безлюдном месте, и сунул длинное плоское лезвие между боковым стеклом и краем дверцы. Лезвие изогнулось, Итан подцепил им ручку изнутри и потянул. Замок щелкнул и открылся. Кейт и Мэллой проворно сели в машину. Итан вытянул из-под приборной доски какие-то проводки, зачистил их и соединил. Мотор чихнул и завелся. На все ушло не больше тридцати секунд.

Устроившись на заднем сиденье, Мэллой сказал:

— Догадываюсь, что ты делаешь это не впервые в жизни.

— Терпеть не могу красть тачки, — признался Итан. — Слишком многое может сорваться.

В это мгновение мимо входа на парковку проехала полицейская машина.

— Намек понял, — прошептал Мэллой.

Они поехали на север. Неподалеку от моста Кругкоппель, у северного края Ауссенальстера, Итан въехал на небольшую автостоянку. У пристани на воде Мэллой разглядел несколько лодок.

— Надеваем маски, — распорядилась Кейт. — Начиная отсюда где угодно могут торчать камеры.

— Какая лодка? — спросил Мэллой, когда они зашагали по пирсу.

Кейт указала на ту, которая стояла на якоре метрах в тридцати от берега.

— Красивая.

Глава 6

Ауссенальстер, Гамбург

Суббота — воскресенье, 8–9 марта 2008 года

Это оказался двадцатифутовый глиссер «крискрафт», судя по всему — тридцатых годов. Удлиненный корпус, низкая осадка. Фонари подсветки легко отключались, и без них катер мог стать на поверхности озера практически невидимым.

Итан вытащил из сумки кусачки и перерезал цепь маленькой лодки, стоявшей ближе к берегу. Тихо работая веслами, он подплыл к глиссеру, перекусил трос, запустил двигатель и подвел судно к берегу. Мэллой и Кейт забросили внутрь снаряжение и забрались сами.

Глиссер был изготовлен из красного дерева и обшит хромированной сталью. Как только они отплыли от пристани, Кейт отключила подсветку. Итан вытащил прибор GPS и стал подсказывать жене путь вверх по реке и каналам.

Когда они добрались до дома Хуго Олендорфа, было уже почти одиннадцать часов вечера. Горел только один-единственный дежурный фонарь на пристани, а в доме было темно. Кейт остановила глиссер в тени напротив особняка.

— Похоже, тихо, — прошептала она.

Итан убрал прибор GPS в карман, встал с сиденья и открыл одну из холщовых сумок. Один «Калашников» он протянул Мэллою, второй взял сам, после чего вытащил еще и шокер.

— Как только мы преодолеем границу владений, — сказал он, забросив автомат за спину, — я возьму на себя собаку. Ти-Кей, вы держите центр двора, пока я вас не вызову. Как только мы вскроем заднюю дверь, нужно будет ворваться в дом с шумом.

— Вдвоем вы произведете отвлекающий маневр, — пояснила Кейт и взяла второй шокер. — А я тем временем начну захват.

Итан достал кувалду и несколько разных кусачек.

— С этого момента, — сказал он, — никаких имен.

Кейт завела мотор и повернула штурвал круто влево. Глиссер описал плавную дугу в сто восемьдесят градусов и подошел к левому борту «бейлайнера», стоящего на приколе у пристани Олендорфа.

В тот момент, когда глиссер ударился о борт яхты, у ворот сработала сигнализация.

— Вперед! — скомандовала Кейт.

Мэллой проворно выскочил из катера и перебрался на яхту Олендорфа. Кейт последовала за ним. Итан перебросил ей кувалду и набор кусачек и принялся связывать глиссер и яхту канатами на корме и носу.

Он завязывал второй узел, когда в доме зажегся свет и взвыла сигнализация. Десять секунд. На миг Мэллою стало страшно. Они все еще находились на канале, метрах в сорока от дома жертвы, от которого их отделяла кованая ограда. Защитная система сработала. Олендорф, вне всякого сомнения, собрался что-то предпринять. Но, несмотря ни на что, Итан спокойно заканчивал свою работу, а Кейт терпеливо ждала.

Наконец Итан перебрался с глиссера на яхту, взял кувалду и спрыгнул на причал. Мэллой прыгать не стал — пожалел коленные суставы — и спустился по трапу. Кейт оставила набор кусачек рядом с якорным канатом «бейлайнера». Ее муж подошел к воротам и замахнулся кувалдой.

Замок сломался с первого же удара, и все трое побежали к дому.

Из темноты бесшумно выскочила немецкая овчарка Олендорфа. Это был вышколенный охранный пес, а не домашняя зверушка. Итан выстрелил в собаку дротиком со снотворным с десяти метров и тут же выхватил боевой нож. Раненый пес пошатнулся, но продолжил бежать, оскалив клыки. Итан, защищаясь, выставил перед собой левую руку. Когда зверь бросился на него, он обхватил его морду согнутой в локте правой рукой, как тисками. Собака взвизгнула и рухнула наземь, словно уличный хулиган, получивший сокрушительный удар в живот. Овчарка дернулась в попытке подняться, но вскоре словно бы утратила всякий интерес к происходящему и сонно растянулась на траве.

Итан поспешил к особняку, остановился недалеко от стены, обернулся и посмотрел на жену. Она побежала за ним трусцой, будто прыгунья в высоту — к планке. Правой ступней она уперлась в согнутую в бедре ногу Итана, левой — в его плечо, оттолкнулась и легко подпрыгнула к окнам второго этажа. Кейт уже двигалась по крыше, и Итан позвал Мэллоя.

Он оказался у дома в тот самый момент, когда Итан взломал дверь.

Хуго Олендорф и его жена лежали в постели и читали, когда услышали сирену и увидели проблески сигнальных фонарей. Жена Олендорфа негромко выругалась и спросила, что происходит.

— Оставайся здесь, — сказал ей муж. — Пойду посмотрю.

Он вложил в книгу закладку, положил ее на прикроватную тумбочку и сел. Из верхнего ящика он вытащил заряженную «Беретту-92FS» с корпусом из нержавеющей стали. Дослав патрон в магазин, Олендорф сунул ноги в шлепанцы и встал.

— Не стоит ли вызвать полицию? — спросила его жена.

— Они уже едут, — ответил бывший прокурор.

Роман Олендорфа с огнестрельным оружием продолжался всю жизнь. Раз или два в месяц он выступал на соревнованиях. Конечно, в свои пятьдесят три года за высшие баллы он бороться уже не мог, но все же считал себя неплохим стрелком. Действительно, предыдущим вечером он посетил свой любимый клуб и стал шестым среди тридцати шести соревновавшихся. Учитывая уровень соперников, результат совсем не плохой, но для Олендорфа не лучший.

Тем не менее держать пистолет ему было как-то неловко. От испуга к горлу подкатил комок. «Ребятишки балуются», — уговаривал он себя и пытался представить компанию подростков, которые, проезжая мимо, что-то швырнули во двор через ворота. Но, увы, чутье подсказывало ему, что это не так.

О таких моментах он, бывало, говорил с полицейскими. Они утверждали, что самое первое чувство, которое возникает в подобных случаях, — животный страх. За ним следует нежелание верить. «Пока, — подумал Олендорф, — все по программе». Он приоткрыл дверь спальни и увидел, что в холле стоит его семнадцатилетняя дочь и вид у нее обескураженный.

— Иди к себе, Мишель, — распорядился Олендорф.

Дочь уставилась на пистолет в его руке.

— Ступай в свою комнату!

Девушка часто заморгала.

— Что происходит?

— Похоже, детишки развлекаются. Пойду проверю.

— Я слышала звон стекла, — сообщила Мишель.

Олендорф не стал спрашивать, из какой части дома шел этот шум. Он повторил еще раз:

— Иди к себе!

Как только дверь за дочерью закрылась, бывший прокурор двинулся вперед по полутемному коридору. Зазвонил телефон. Охранное агентство. Если он сразу не ответит, они вызовут полицию. «Вот и пусть вызывают», — решил мужчина. Руки у него взмокли от страха, сердце сжалось. Разбитое стекло. Это означало, что злоумышленники проникли на территорию его владений. Олендорф почувствовал медный привкус адреналина. Полутемный дом — его крепость, его личное убежище — превратился в жуткое, пугающее место. Олендорфу так хотелось, чтобы здесь поскорее оказалась полиция. Больше всего на свете он желал, чтобы рядом с ним возник спокойный профессионал и сказал, что все хорошо. Но еще десять — пятнадцать минут ему предстояло быть предоставленным самому себе.

Он снова попытался убедить себя в том, что бояться нечего, и прошептал:

— Ребятишки.

Правда, в его воображении на этот раз «ребятишки» стали постарше, крупнее и гораздо опаснее. Олендорф вспомнил, что ему рассказывали друзья, работавшие в полиции. После первого приступа страха, после желания отрицать худшее приходили мысли о том, что будет, если ты пристрелишь безоружного. Или ты начинал гадать: вдруг твои мышцы окоченеют и не станут тебя слушаться. Друзья говорили Хуго, что порой испуганный человек с трудом делает шаг, с еще большим трудом поднимает руку с пистолетом.

Бывший прокурор никогда не испытывал подобного страха и не имел понятия, способен ли его преодолеть. Он остановился в нескольких шагах от двери, ведущей в спальню дочери, и вдруг обнаружил, что не в состоянии дойти до лестницы. Сердце защемило, он весь покрылся испариной. Внезапно Олендорф услышал, как с треском сломалась задняя дверь, и произошло нечто странное. Он ощутил следующую по списку эмоцию: гнев. Да-да, ему так и говорили: порой человека парализует, но иногда он, наоборот, лишается страха и идет вперед только потому, что ему не нравится мысль о том, что кто-то чужой забрался в его дом!

Олендорф встал на одно колено на лестничной площадке, вовсе не помня того, как спустился по ступеням. Он прислонился к стене и посмотрел вниз в щель между двумя балясинами. Бывший прокурор услышал, как в столовой зазвенел бьющийся хрусталь, как с грохотом проскользил по полу отброшенный стул. Он ждал, когда злоумышленники явятся за ним, и думал о практике стрельбы по мишеням. И тут новый страх пронзил его прочную эмоциональную броню, и, надо сказать, учитывая все обстоятельства, это было очень странное чувство. «Мне, — подумал Олендорф, — наверное, придется в кого-то стрелять». Забавно — как на эту мысль отреагировало его тело. Это оказалось совсем не похоже на организацию чьего-то убийства. Когда он занимался таким, он испытывал эротически заряженное чувство собственного могущества. Сказать слово, переправить деньги на счет — и у кого-то отнята жизнь. Порой — у очень важного человека! Но сейчас — другое дело, все должно произойти у него на глазах. Вот-вот он мог потянуть спусковой крючок и увидеть пролитую кровь. А потом придется объясняться с властями и смотреть, как с полицейскими говорят жена и дочь! Никакой анонимности. Что бы ни случилось в ближайшие секунды, ему придется за это ответить.

Снизу снова донесся шум. Судя по звукам — двое по меньшей мере. Один из них показался. С головы до ног в черном, в маске, с «Калашниковым». Увидев оружие, Олендорф растерялся. Из «Калашникова» можно палить со скоростью десять выстрелов в секунду. «Если второй налетчик вооружен таким же автоматом, они сразу поймут, где я нахожусь, стоит мне только один раз выстрелить из моей „беретты“. Десять пуль в секунду на протяжении четырех секунд — этого хватит, чтобы прострелить стену и меня вместе с ней». Оставался единственный шанс — дождаться, пока оба бандита покажутся в поле зрения. Олендорф ждал и надеялся, что ему удастся попасть в обоих, не дав им опомниться. Но вдруг он почувствовал укол в спину. Бывший прокурор попытался обернуться, чтобы понять, что случилось, но у него сразу же закружилась голова. Олендорф завел руку за спину, чтобы прихлопнуть то, что его укусило, но не удержался на ногах и покатился по лестнице.

О первую ступеньку он ударился, пребывая в полусне. О вторую — окончательно лишившись сознания.

Итан увидел, как Олендорф катится вниз по лестнице, и быстро побежал вверх, чтобы перехватить его. Проверив у жертвы пульс, Итан поднял мужчину и взвалил себе на плечи.

— Вперед, герой, — прошептала Кейт, догнав его.

Мэллой вышел тем же путем, каким они проникли в дом. По команде Кейт он остановился посередине двора, чтобы прикрыть их отход. Никто не бросился за ними вслед. Больше ни в одной комнате в доме свет не зажегся. Кейт, добежав до пристани, крикнула в микрофон:

— На борт! Живо!

Мэллой на спринтерской скорости помчался к причалу. Кейт прикрыла его отступление, но в этом не было необходимости: да, свет в доме еще горел, сигнализация все еще звенела, но никто не подумал броситься в погоню за убегающими. Кейт перерезала кусачками якорный трос «бейлайнера» и запрыгнула на палубу. Итан ждал у левого борта яхты, держа на плечах Олендорфа.

— Помогите мне, — проговорил он.

Кейт спрыгнула внутрь глиссера. Мэллой — следом за ней. Они вместе с Кейт уложили Олендорфа на дно катера. Кейт села за штурвал.

— Все в порядке? — спросила она.

— В норме, — ответил ее супруг через наушники с борта «бейлайнера».

Взревели два мотора яхты, и она, сверкая огнями, отплыла от причала, унося с собой глиссер.

Как только они вышли из канала в озеро, Итан положил штурвал «бейлайнера» курсом на юго-восток. В результате через некоторое время яхта должна была врезаться носом в берег. После этого Итан спрыгнул в глиссер и перерезал канаты, которыми катер принайтовили к яхте Олендорфа. Глиссер качнулся влево на волне, оставленной «бейлайнером», но тут же повернул вправо и пересек пенный след, словно темная тень на воде. Через семь минут после того, как сработала сигнализация, Мэллой, Итан и Кейт услышали первые сирены полицейских машин, мчащихся на север по шоссе. Примерно минуту спустя они увидели катер, пересекающий Ауссенальстер вдогонку за «бейлайнером». Еще через три минуты полицейские настигли яхту, а глиссер тем временем тихо подошел к пристани «Альте Рабенштрассе». Кейт и Итан вытащили Олендорфа на причал, после чего Итан отнес пленника к автостоянке. Мэллой пробежал вперед, сел в машину и завел мотор.

Через тринадцать минут после того, как в доме Олендорфа сработала сигнализация, они выехали на шоссе.

Район Санкт-Паули, Гамбург.

Суббота — воскресенье, 8–9 марта 2008 года

Они свернули на тихую улочку и увидели мчащуюся навстречу патрульную машину. Несмотря на бешеную скорость, полицейские не включили ни сирену, ни проблесковый маячок. Мэллой принял вправо, к тротуару. Но когда стало ясно, что патрульные ими не интересуются, он вернулся ближе к середине улицы и посмотрел в зеркало заднего вида.

— Они перекрывают дороги, — сказал Итан.

Подъехав к светофору, все увидели, как на пересечении притормозила еще одна полицейская машина и тут же на большой скорости поехала дальше. И эта тоже без мигалки и сирены. Мэллой выехал на одну из главных трасс, где машин было по-субботнему много. Ближе к Репербану образовались пробки, и Мэллой предпочел свернуть в переулок. После лавирования по лабиринту узких улиц он наконец въехал во двор, на стоянку за баром Дейла Перри.

Кейт схватила обе холщовые сумки, Итан поднял с заднего сиденья Олендорфа и уложил себе на плечи. Мэллой провел их черным ходом в подвал.

Итан усадил Олендорфа на деревянный стул с прямой спинкой, стоящий посередине комнаты, и привязал к нему руки и ноги пленника. Кейт обнаружила в кухне кофеварку и приготовила кофе, а Мэллой включил мобильный телефон и увидел сообщение от Дейла Перри.

— Взяли юриста? — спросил агент, когда Мэллой позвонил ему.

— Только что вернулись. А ты что-нибудь нашел?

— Думаю, да, — ответил Дейл. — Вы где?

— У тебя, внизу.

— Через пару минут буду у задней двери.

Мэллой сказал Кейт и Итану, что у него встреча, и вышел. Прошло почти пять минут, прежде чем к стоянке подъехал «лендровер». Дейл припарковался позади «тойоты», но выходить из машины не стал.

— Мой осведомитель вернулся вечером, — сообщил Дейл Мэллою. — Последние четыре с лишним часа я отслеживаю мобильники.

— Нашел Елену Чернову?

— На самом деле по тому номеру, который дал мне ты, я ничего не нашел, но когда просмотрел звонки с других телефонов в этом микрорайоне, то обнаружил кое-что интересное. Оказывается, за два дня до полицейского рейда в отель «Ройял меридиен» был звонок на сотовый внутри гостиницы. До рейда этот мобильник несколько раз вносили в гостиницу и выносили из нее, а вот после он обосновался в квартирке в Альтштадте, — Дейл протянул Мэллою клочок бумаги. — Вот адрес.

— И что мы знаем про этот телефон? — спросил Мэллой, убрав листок в карман.

— Вот тут начинаются хорошие новости, Ти-Кей. На этот номер поступает один звонок в день — обычно в одно и то же время и всегда с городских таксофонов, но всякий раз с разных. Сотовый постоянно остается в квартире, то есть его владелец из дома не выходит.

— Думаешь, Чернова с Фарреллом засели в норке, а кто-то выполняет их поручения, пока они не выправили себе новые паспорта?

— Похоже на то.

— Что у тебя по счету этого мобильника?

— Активирован локально в то время, когда Фаррелл еще был в Барселоне. Зарегистрирован на Г. Лангера, поддерживается цюрихским банком. Джейн поручила кому-то разобраться с псевдонимом и банком на тот случай, если мы сегодня не возьмем Чернову.

— Квартиру проверил?

— Только проехал мимо дома. Шестиэтажное здание. Судя по всему, по две квартиры на этаже. Вход в дом с южной стороны. В противном случае — только через окна или балкон.

— А мы можем вычислить, в какой она квартире?

— Без программы, отслеживающей местоположение мобильников, — нет. У меня точность в пределах тридцати метров, а по вертикали совсем приблизительно получается. Телефон может находиться и на первом, и на шестом этаже, а я разницы не увижу. Но я покручусь возле этого дома и прихвачу термосканер. Так что пойдем не вслепую.

— Ты понадобишься мне. Будешь руководить людьми, выставленными по периметру дома, чтобы за нами туда никто не прорвался. Ты как?

— Сделаю все, что возможно, — ответил Дейл.

— Агенты ФБР вызвались помочь. Будут следить за окрестностями. Так что, по идее, никаких сюрпризов быть не должно. Сколько времени тебе нужно, чтобы хорошенько осмотреться?

— Почему бы не встретиться на месте через тридцать минут? — предложил Дейл.

— Годится. Я тебе позвоню, как только мы тронемся отсюда.

Мэллой позвонил администратору гостиницы «Ройял меридиен» и попросил соединить с номером Джима Рэндела. Когда тот взял трубку, Мэллой сказал:

— Вам пора выезжать.

Дэвид Карлайл спал, когда зазвонил сотовый.

— Да? — пробормотал он, сев на кровати и пытаясь проснуться.

— Кто-то только что похитил Хуго Олендорфа.

Мужчина запрокинул голову и выругался.

— Когда?

— Незадолго до полуночи.

— Мэллой?

— Полицейские пока выясняют. Подробностей у меня нет. Знаю только, что Олендорф исчез, а куда — неизвестно. А Мэллой только что звонил Рэнделу. Что говорил, не знаю, но Рэндел тут же связался с Саттером и сказал, что пора трогаться.

Карлайл улыбнулся.

— Значит, ждем гостей?

— Буду знать точнее — сообщу.

Мэллой дал знак Кейт и Итану пройти в спальню. Закрыв дверь, он сказал им:

— Возможно, мы обнаружили Чернову и Джека Фаррелла.

Он вытащил из кармана листок с адресом. Итан с помощью навигатора проложил курс.

— Альтштадт, — сообщил он и показал Кейт и Мэллою электронную карту.

Все трое некоторое время разглядывали схему улиц. В зависимости от интенсивности уличного движения, которая в данный момент еще довольно высока, но вскоре должна пойти на убыль, до указанного дома можно добраться меньше чем за десять минут.

— А что мы будем делать с Хуго? — спросила Кейт.

— У нас есть минут пятнадцать — двадцать. Давайте попробуем выяснить, много ли народа здесь работает на Чернову.

— Мало времени, — покачал головой Итан.

— Нам ведь не нужно, чтобы он выложил абсолютно все. Только основное. Теперь слушай, Итан. Если мне будет нужно привлечь его внимание, слегка хлопай его по затылку ладонью или по лбу тыльной стороной руки. Не больно. Надо просто добиться, чтобы он сосредоточился на ситуации. Пусть у него возникнет впечатление, что ты хотел бы ему врезать как следует, но я не разрешаю, — Мэллой указал на Кейт. — Ты у нас темная лошадка. Когда тебе что-то не будет нравиться, начинай ходить по комнате. Проявляй нетерпение. Делай вид, что тебе не терпится ударить Олендорфа, потому что ты знаешь, как выколачивать из людей сведения.

Кейт кивнула.

— Покажись. Потом зайди ему за спину. Оставайся в этой одежде, маску не снимай. Ему необязательно знать, что ты женщина, поэтому не разговаривай без необходимости. Пусть гадает, кто ты, пытается понять, какова твоя роль во всем этом. Когда я тебе велю что-то сделать, не теряйся. Все должно выглядеть так, будто ты сама только того и хотела, о чем я тебя попросил.

Они вышли из спальни. Мэллой сел на стул с жесткой спинкой — точно такой же, как тот, к которому был привязан Олендорф. Почти касаясь коленями коленей Олендорфа, он вытер его лицо полотенцем, смоченным в холодной воде.

— Что вам нужно? — спросил Олендорф по-немецки.

Его кожу покрывал сильный загар. Темные волосы на макушке поредели, на висках поблескивала седина. Для человека, которому немного за пятьдесят, он был в очень хорошей форме. Мэллой не сомневался: в другой обстановке бывший прокурор выглядел бы умным, обаятельным мужчиной. Но в пижаме, в шлепанцах, с выпученными глазами и растрепанными волосами он походил на достойного кандидата для психиатрической лечебницы.

— Кофе хотите? — осведомился Мэллой, употребив берлинский диалект, сдобренный элементами русской интонации. Ему хотелось хорошенько припугнуть Олендорфа.

— Я хочу знать, что происходит!

— Говорите тише, — спокойно посоветовал Мэллой, хотя уровень шума его нисколько не волновал.

Пленник громко выругался. Мэллой бросил взгляд на Итана. Тот шлепнул Олендорфа по затылку и сжал пальцы в кулак, всем своим видом показав, что способен и на менее нежное обращение. Мэллой отрицательно махнул рукой. Бывший прокурор дерзко взглянул на Итана, лицо которого скрывала маска, но промолчал. Его поведение говорило о многом. Он не привык, чтобы ему приказывали, его не так просто было запугать. Всю свою профессиональную жизнь он провел в уголовных судах, общаясь с людьми типа Ксено и Елены Черновой, и, видимо, полагал, что с преступниками разговаривать умеет. Сейчас он явно решил, что первое правило — не выказывать страха.

— Кофе хотите? — снова спросил его Мэллой.

Олендорф на миг задумался и ответил:

— Да.

Мэллой кивнул Итану. Тот пошел в кухню за кофе. В ожидании Олендорф обвел комнату взглядом. Горела только одна лампа, и большая часть помещения скрывалась в полумраке, но достаточно легко было понять, что это не чей-то обычный дом. Уж очень все просто — никаких лишних деталей. В одном углу — узкий диван и кресло, между ними журнальный столик. В другом — письменный стол, на нем компьютер. Рядом стеллаж с книгами и журналами на разных языках.

— Я хочу, чтобы вы уяснили, — сказал Мэллой. — Мы здесь не для того, чтобы пытать вас. Но нам нужна информация, и ради нее мы сделаем все необходимое.

Глаза пленника удивленно сверкнули, но он не спросил, каких сведений от него хотят. Удержался он и от того, чтобы с ходу объявить, что ничего не знает. На время опыт судебного юриста дал ему кое-какую уверенность. Вернулся Итан с чашкой кофе и поднес ее Олендорфу. Тот сделал глоток.

— Еще? — спросил Мэллой.

Бывший прокурор кивнул и отпил еще немного. Итан отошел и поставил чашку на столик. Олендорф посмотрел на Кейт. Впервые в его глазах промелькнуло любопытство.

— Мы хотим узнать о Елене Черновой, — сказал Мэллой.

На краткий миг взгляд пленника стал особенно острым.

— О чем вы? — спросил он.

— Не валяйте дурака, — посоветовал ему Мэллой. — Никто не хочет делать вам больно. Наша цель — Чернова, а не вы.

— Кто вас послал?

— Старый друг одной из жертв Черновой.

Разыгрываемая Мэллоем версия русской мафии возымела действие. Тембр голоса Олендорфа изменился, речь стала более быстрой.

— Я не знаю ее! Понятия не имею, о ком вы говорите!

— Дай ему еще кофе, — распорядился Мэллой.

Пленник ждал приближения Итана с таким видом, словно боялся, что его ошпарят. Когда тот протянул ему чашку, бывший прокурор спросил:

— Что в этом кофе? Почему вы заставляете меня это пить?

Мэллой знаком приказал Итану поставить чашку.

— Нам нужно говорить в другом ключе, герр Олендорф. У меня очень мало времени. Потом… — он выразительно глянул на Кейт, — мы испробуем другой метод. А теперь скажите мне, что вам известно о Елене Черновой.

— Я знаю только одно: вы обратились не по адресу!

— Расскажите мне о Джеке Фаррелле.

— Об американце?

Похоже, упоминание о Фаррелле смутило Олендорфа.

— Помогите мне, — сказал Мэллой. — Я знаю, что имя это вам известно. Мне нужно лишь выяснить, как он нанял Елену Чернову. Полагаю, с этим проблем быть не должно? Не самый трудный вопрос?

— Откуда мне что-то знать об этом человеке?

— Послушайте… никому не хочется читать о том, как пытали и убили известного гамбургского юриста. Это всем очень осложнит жизнь.

— Я не знаю ни Фаррелла, ни эту женщину, про которую вы говорите. Как ее зовут?

Мэллой не стал отвечать. Бывший прокурор со всей искренностью добавил:

— Уверяю вас: вы меня с кем-то путаете.

Кейт, все это время стоявшая у стены рядом с входом в кухню, скрестив руки на груди, вдруг начала ходить по комнате. Олендорф перевел взгляд на нее. Она пугала его тем, что была в маске, с капюшоном. При этом она не произносила ни слова.

— Не получается, — объявил Итан на таком хорошем немецком, что его никак нельзя было принять за американца. — Он нам лжет!

Мэллой поднял правую руку, как бы прося Итана потерпеть.

— Дадим ему еще один шанс.

Кейт снова скрестила руки на груди.

— Я не знаю, чего вы от меня хотите! — вскричал Олендорф. — Повторяю: вы что-то перепутали!

— Расскажите мне, как часто вы встречались с Ксено.

Пленник не на шутку удивился. Несколько секунд он молчал. Похоже, упоминание об этом человеке заставило его задуматься. Наконец он негромко произнес:

— Я не знаю никого по имени Ксено.

— Я спросил, как часто вы с ним встречались.

Олендорф быстро посмотрел на Кейт. Он пытался понять, какова ее роль. Кто тут был главный — она или Мэллой?

— Мы знаем о встречах в Штадтпарке, — сообщил Мэллой.

Эта новость потрясла пленника. Он побледнел.

— Понятия не имею, о чем вы говорите!

— Нам известно, что вы несколько лет являетесь соратником Джека Фаррелла.

— Я не знаком с Фарреллом!

— Вы в одном совете директоров!

— Нет. Я его не знаю.

— Расскажите мне о Елене Черновой.

— Я не знаю ее!

Мэллой встал с показной решимостью и посмотрел на Кейт.

— Хорошо, — согласился он. — Давай. Отрежь ему нос.

Это было произнесено тихо и спокойно — так сказал бы человек, который старался как мог.

— Подождите!

Мэллой поднял руку, словно бы для того, чтобы остановить женщину.

— Как это делается? Как мне связаться с Черновой, если я хочу нанять ее?

Бывший прокурор ответил не сразу. Он тянул время, подсчитывая свои шансы.

— Она не узнает, что вы нам сказали. Поверьте мне. Если вы нам поможете, она исчезнет с лица земли. А вы снова станете свободным человеком.

Этому Олендорф не поверил.

Кейт зашла пленнику за спину и по пути вытащила из ножен боевой нож, утрируя все звуки, чтобы посильнее припугнуть Олендорфа. Как только она исчезла из его поля зрения, Мэллой поднял руку, как бы пытаясь остановить женщину.

— Дай ему еще один шанс. Он хочет что-то рассказать нам.

Олендорф попытался обернуться, но не получилось — связан он был крепко. Пленник с трудом дышал. Куда исчезла его самоуверенность?

— Как мне связаться с ней? — спросил Мэллой.

Кейт поднесла нож с алмазной заточкой к носу Олендорфа и прижала к коже. Тут же появилась кровь, стекла по лезвию, закапала на подбородок.

— Она сама со мной связывается!

— Лжете. Вы договариваетесь о работе для нее!

Олендорф приподнял подбородок, стараясь отодвинуться от ножа.

— Нет! Она говорит мне, чтобы я организовал встречу, и я этим занимаюсь.

Он скосил глаза, пытаясь увидеть, как человек с ножом отреагирует на эти сведения.

— Как она вас находит?

— Через гамбургскую «Цайтунг». Раздел личных объявлений. Если она хочет связаться со мной, то сообщает номер телефона, по которому мне следует позвонить. Номера меняются, но их всегда можно найти в колонке «мужчина ищет женщину». Она публикует три похожих объявления и обязательно использует ключевые слова: «полная, энергичная, ласковая». Последние две цифры номера переставлены между собой во избежание нежелательных звонков.

Мэллой встал и посмотрел на часы. Времени оставалось совсем мало.

— Значит, вы звоните по этому номеру, и что происходит потом? — спросил он.

— Она говорит, что ей нужно.

— Отрежь ему нос!

— Это правда!

Мэллой поднял руку, тем самым дав Кейт знак подождать. Пленник дышал часто и неглубоко. Он вытаращил глаза и стал мотать головой. Перед его лицом застыл нож Кейт. Она встала вплотную к Олендорфу, и он никуда не мог от нее деться.

— Последний шанс, — предупредил Мэллой. — Если хотите, чтобы ваша дочь увидела вас после того, как мы отрежем вам нос, только солгите мне еще раз.

— Я не лгу!

— Джек Фаррелл попросил вас связаться с Черновой?

— Нет! Я понятия не имею, чем он занимается!

— Значит, вы с ним все-таки знакомы.

— Я с ним несколько раз встречался. Но не сказал бы, что я его знаю.

— Когда в последний раз Черновой были нужны ваши услуги?

— В конце прошлого года. Не помню точно… Конец декабря. Кажется, так.

— Расскажите.

— Мне нужно попить. Воды!

Бывший прокурор часто моргал, лихорадочно соображая.

— У вас есть знакомый пластический хирург?

Олендорф зажмурился. Мэллой дал знак Кейт отступить назад, сам зашел за спину Олендорфа, с силой ударил ладонью по затылку, прижал его голову к своей груди и приставил нож к кончику носа.

— Я сделаю это сам, если вы ничего не скажете!

— Она задумала серию убийств. Ей нужны были серьезные помощники! Я связался с некоторыми подходящими кандидатурами.

— Серию? И кого она наметила в жертвы?

— Она не сказала. Я только договариваюсь с людьми, которые ей требуются для конкретного дела. В остальном я не участвую.

Мэллой отпустил голову Олендорфа, обошел его и встал напротив.

— Я вам не верю.

— Что я могу сделать? Это правда!

— Вам известен псевдоним Лангер?

Этот вопрос явно застал врасплох бывшего прокурора. Немного помедлив, он ответил:

— Иногда она пересылает мне деньги от этого имени.

— То есть вы ей не платите? Она платит вам?

— Я оказываю ей помощь. Она платит мне за это!

— Каким банком она пользуется?

— «Сарди и Турго». В Цюрихе.

— Какие у Ксено были отношения с Черновой?

— Он работал на меня. Поставлял ей людей при необходимости, держал для нее несколько конспиративных квартир, снабжал снаряжением, оружием, телефонами.

— Они были любовниками?

Олендорф расхохотался.

— Для нее это слишком низкий уровень! Она вращается в других кругах!

— А в ваших, Хуго?

Олендорф не ответил. Мэллой прижал кончик ножа к внутренней стороне его бедра, близко к паху.

— Иногда! Очень редко!

Мэллой легонько шлепнул его по щеке, чтобы он не отвлекался.

— Сколько человек понадобилось Черновой в декабре?

— Не знаю. Зависит от работы…

— Сколько человек ей понадобилось для работы в декабре, Хуго?

— Восемь. Девять! Восемь в городе. Плюс… еще один.

— Один?

— Один специалист, а остальные… уровня уличных бандитов.

Мэллой зашел за спину бывшего прокурора и отдал Кейт нож.

— Вы организуете ей новые паспорта?

Вопрос удивил Олендорфа.

— Нет. Это… Этим я не занимаюсь.

— Кто занимается?

— Не знаю.

Мэллой снова встал напротив пленника.

— Лжете!

— У нее есть контакты в Испании. Я не имею отношения к удостоверениям и паспортам! Я занимаюсь… Я связываюсь с людьми, которые добывают все, что ей нужно.

— Сколько вам заплатили за убийства в декабре?

— Мне не заплатили.

— Почему же?

— Контракт… открытый. Послушайте, я сделал все, что вы хотели. Вы обещали, что отпустите меня, если я скажу вам то, что мне известно о Черновой.

— Это не все! Вы что-то скрываете от меня, Хуго! Лжи куда больше, чем правды!

— Нет! Я вам все рассказал!

Мэллой вышел из комнаты, чтобы взять из сумки дротиковое ружье Кейт и запасную ампулу. Когда он вернулся, глаза Олендорфа стали огромными от ужаса.

— Что вы делаете? — пролепетал он. — Я же вам все ска… нет, подождите, прошу вас! Подождите!

Дротик попал в цель. Пленник дернулся, попытался заговорить, задрожал, его веки затрепетали. Через несколько секунд он уронил голову на грудь.

— Наденьте на него что-нибудь с капюшоном, — распорядился Мэллой, — и перенесите снаряжение в «тойоту». Когда будете готовы, я жду на улице у входа в бар.

— Что удалось раздобыть, Ти-Кей? — спросил Джош Саттер, когда Мэллой появился в баре.

— Возможное местонахождение Джека Фаррелла.

— Шутите!

— Серьезно. Идем, нам пора.

Рэндела они нашли в машине неподалеку. У дверцы стояла проститутка и пыталась соблазнить фэбээровца. Мэллой сунул ей пятьдесят евро и велел «потеряться». Пятьдесят евро — неплохие деньги. Путана быстро исчезла в толпе.

— Я думал, вам нравятся только девицы-чирлидеры, — пошутил Мэллой.

Рэндел улыбнулся и пожал плечами.

— Ну что тут скажешь? Я здесь минуту не успел просидеть, как мне уже предлагают спецобслуживание.

— Мы считаем, что Чернова прячет Фаррелла в квартире неподалеку отсюда.

В переулок выехала «тойота» и остановилась около Мэллоя.

— Наш выход — через десять минут. Постарайтесь не отстать!

Мэллой забрался на заднее сиденье «тойоты» и позвонил Дейлу. Кейт быстро набрала скорость. Дейл ответил после второго гудка.

— Да.

— Мы едем.

— В трех кварталах к северу от цели, — сообщил Дейл, — есть бензозаправка «Бритиш петролеум», она на ночь закрыта.

Мэллой сообщил Итану координаты, обернулся и посмотрел назад, чтобы убедиться, что Саттер и Рэндел едут за ними. На улице оказалось людно, движение тоже было оживленным, но как только они приблизились к границам квартала красных фонарей, автомобилей и людей стало значительно меньше.

— Что скажете об Олендорфе? — спросила Кейт.

— Думаю, пока он еще выбирает, что нам сказать, а что нет.

— Как вы считаете, на нее действительно работают девять человек?

— Ей нужны люди для мелких поручений — мальчики на побегушках, кто-то, чтобы стоять на стреме, возможно — пара-тройка телохранителей. Когда надо быть начеку двадцать четыре часа в сутки… девять — вполне нормальная цифра. Меня беспокоит специалист. Какая у него работа?

— Я, кстати, об этом тоже подумал, — подхватил Итан, не отрывая глаз от дисплея прибора GPS, и велел Кейт сделать поворот.

— Что общего с киллерами может иметь человек уровня Олендорфа? — спросила Кейт.

— У меня такое впечатление, что он руководит криминальным агентством.

— Думаете, он на кого-то работает? — спросил Итан.

— Может быть… или мы имеем дело с «лигой взаимопомощи». Олендорф за деньги обеспечивает Чернову вольнонаемными гангстерами. Если им нужны фальшивые документы, они обращаются к своему дружку в Испании…

— Лука? — предположил Итан.

— Мы знаем, что Лука приторговывает фальшивыми паспортами. Также известно, что Джанкарло и Джек Фаррелл отмывают деньги. Если Олендорф командует преступниками…

— И все эти люди — паладины, Ти-Кей, — прервал его Итан. — Вот это действительно важно.

— Думаю, ты прав, но все равно у меня множество вопросов к Фарреллу и Олендорфу.

— Берусь предположить, что Роберту Кеньону не понравилось то, какое направление приняла деятельность его коллег, а они решили, что его нельзя просто так отпустить, когда речь идет о таких деньгах.

— В голове у меня не укладывается, — задумчиво проговорил Мэллой, — афера ценой семьдесят пять миллионов. Если у них были сложности, почему Кеньон вложил все, что имел, в сомнительное предприятие?

На этот вопрос Итан не смог ответить.

— Мне самому любопытно.

— Расскажите нам о людях, с которыми придется работать, — попросила Кейт.

Ехать оставалось совсем немного.

— В смысле… они свое дело знают?

— Тот, кто нашел для нас Чернову, — надежный человек. Он в Гамбурге уже почти двадцать лет. С его стороны никаких проблем не будет. Главное, если он начнет задавать какие-то вопросы насчет того, кто вы такие, правду не говорите.

— А те парни, что едут за нами?

— Это двое фэбээровцев из агентства по розыску. Они выслеживают Джека Фаррелла. С большим самомнением, но при этом опытные, тренированные сотрудники, так что, думаю, знают, как организовать прикрытие.

— А они в курсе, сколько законов мы уже нарушили? — осведомился Итан.

— Я не успел сообщить им, что мы похитили и держим в плену местного политика, если ты это имеешь в виду.

Усса-ле-Бен, Франция

Лето 1932 года

Этим летом в гостинице было намного больше постояльцев, чем обычно. Приехало много туристов из Германии. Все они останавливались в «Каштанах» со скидкой и бродили по окрестностям в поисках Святого Грааля и золота катаров. Бахман, как один из главных совладельцев отеля, занимал самый лучший номер и ничего за него не платил. Он проводил много времени с другими немцами. Иногда Ран отправлялся с ними, чтобы показать какие-нибудь пещеры и развалины неподалеку от отеля, но чаще оставался в гостинице и следил за работой персонала.

Эльза часто виделась с ним, но сердечности в их отношениях не было. Они вели себя, словно школьники, весной объяснившиеся друг дружке в любви, а летом обнаружившие, что стали чужими людьми. Они снова перешли на «вы».

— Как продвигается ваша книга? — спросила Эльза как-то раз, когда не заговорить было невозможно.

— Неплохо. Есть некоторые сложности, конечно, но ничего непреодолимого.

Как правило, замечая друг друга, они предпочитали делать вид, что смотрят в другую сторону — лишь бы не здороваться. Эльза не находила писем у себя под дверью даже в те дни, когда Бахман путешествовал. Не было ни совместных прогулок, хотя Ран часто видел, как Эльза куда-то уходит одна, ни долгих ночных разговоров, которые могли бы залечить раны, тревожившие их обоих. Только случайные встречи, да и те почти всегда неловкие.

Бахман спрашивал жену о Ране всякий раз, стоило ей где-то с ним столкнуться, и она поняла, что муж всюду расставил шпионов, следящих за ней. Она боялась видеться с Отто, потому что понимала, что чуть позже Дитер ее обязательно об этом спросит. Как-то вечером Эльза спустилась в бар и увидела там Рана. Он разговаривал с барменом-африканцем о его путешествии в Испанию несколько лет назад. Бахмана в отеле не было: он уехал на одну из многодневных экскурсий. Эльза устроилась у другого края стойки и, как только бармен поспешил к ней, чтобы узнать, что ей угодно, заказала бренди. Потом Эльза сидела, потягивая спиртное, а Ран залпом допил виски с содовой и вышел из бара, даже не кивнув ей в знак приветствия.

Больше никого в баре не было, но об этом вечере Бахман ее тоже спросил.

— В Берлине все не очень хорошо, — проворчат Бахман как-то утром, вернувшись с прогулки с новоприбывшими немецкими постояльцами.

— Опять бунты?

Он покачал головой.

— Гитлера обошли. Он не будет новым канцлером. Его не сочли даже достойным этого!

На Эльзу эта новость никак не подействовала. Какая разница, кто станет канцлером? Ей до смерти наскучила политика.

— Мне нужно слетать в Берхтесгаден, — сообщил Бахман вечером два дня спустя. — Я поговорил с Отто, и он заверил меня, что позаботится о тебе.

— Я сама могу о себе позаботиться!

— Ты понимаешь, что я имею в виду! Увидит кто-нибудь женщину вроде тебя одну и…

— Женщину вроде меня? Скажи мне, Дитер, что я за женщина?

— Я лишь хотел сказать, что одинокая женщина привлекает к себе внимание!

— И ты воображаешь, что я не способна устоять против проявлений внимания?

— Вовсе нет. Послушай, меня не будет всего несколько недель.

— Недель?

— Гинденбург… ну, в общем, очередная неудача. Некоторые из нас встречаются в Берхтесгадене, чтобы кое-что обсудить.

— Я хочу вернуться в Берлин. Я устала от Франции, Дитер! Возьми меня с собой.

— Как только все утрясется и я пойму, как дальше пойдут дела, сразу же отвезу тебя домой. Обещаю. А до тех пор это небезопасно.

— Собираетесь устроить новый путч?

— Не знаю, что мы будем делать. Не знаю.

На протяжении почти целой недели после отъезда Бахмана ничего не происходило. После завтрака Эльза гуляла. Во время послеполуденной жары уходила в номер и читала. Перед ужином выпивала с кем-нибудь из туристов. Всегда садилась ужинать с одной или двумя супружескими парами и была вынуждена слушать рассказы о Гитлере и его окружении. После ужина она возвращалась в номер, ненадолго включала радиоприемник, потом читала книгу. После того как Бахман уехал, чтобы со своими соратниками планировать бог знает какое будущее для Германии, Эльзе стало не по себе. Однажды вечером она вышла подышать свежим воздухом перед очередной бессонной ночью и увидела, что к гостинице идет Отто. Он нес какое-то снаряжение, в том числе альпинистские веревки, ледорубы, фонарь и рюкзак.

— Поднимались в горы? — спросила у него Эльза.

Ран покачал головой и оглянулся назад, на вершины, окутанные тьмой.

— В Ломбриве есть одно ущелье. Мне всегда хотелось в него спуститься. И я наконец набрался храбрости.

— Что-нибудь нашли? — поинтересовалась Эльза.

— Очень много костей, — ответил Ран с улыбкой, немного подумал и спросил: — Все в порядке?

— А что не так?

— Я имею в виду — в Германии. Я слышал, что Гинденбург отказывается предоставить Гитлеру хоть какой-то пост в правительстве.

— Плевать мне на Гитлера! — вспылила Эльза и мысленно добавила: «И на муженька моего».

Ран растерялся. Похоже, он хотел что-то ответить, но беспечная уверенность, так украшавшая его улыбку в прошлом году, теперь угасла безвозвратно.

— Я всего лишь хотел сказать, что, когда Дитер уезжал, он, похоже, был расстроен.

— Какое вам дело до его настроения?

— Я думал о Германии. Там все так… Есть из-за чего волноваться!

— Если хотите знать, что сейчас самое противное, я вам скажу. Самое противное — смотреть, как вы управляете гостиницей!

С этими словами Эльза развернулась, вошла в отель и поднялась в свой номер.

Гораздо позже в ее дверь постучали. Он постучал. Эльза сразу поняла, что это он, и проговорила через дверь:

— Уходите! Повсюду шпионы Бахмана.

Видимо, Ран знал об этом не хуже Эльзы, но не ушел. Он неподвижно стоял перед запертой дверью. Через некоторое время Отто вновь постучал. Эльза подошла и открыла. Вместо того чтобы заговорить с ней, Ран устремил взгляд на нее. Она была в тонкой ночной сорочке и не сразу догадалась, что одежда, подсвеченная сзади, выглядит прозрачной. Эльза прикрыла руками грудь. Взгляд Рана переместился на ее живот. Она отвернулась и поспешила надеть пеньюар, вдруг ощутив себя обнаженной. Ран вошел в номер и закрыл дверь. Запахнув халатик, Эльза спросила:

— Что вам нужно?

И сама удивилась нотке страха, прозвучавшей в ее голосе.

Взгляд Рана смягчился, он понурил плечи.

— Я хотел сказать вам… тебе, что я перестал писать книгу.

— Вы… ты перестал? Когда?

— В прошлом году. На самом деле… с тех пор, как познакомился с тобой. — Он печально покачал головой. — Не имело большого смысла продолжать. Все, что ложилось на бумагу, выглядело так, словно это написано кем-то другим. Я работал ради того, чтобы получить одобрение профессоров — косных и чопорных стариков!

— У тебя прекрасный стиль, Отто.

— Книгу не напишешь так, как пишут письма.

— Почему же?

— Просто она не закончена!

— Ведь ты можешь поступить по-своему. Почему бы не написать длинное, красивое письмо о твоих катарах? А они твои, и ты знаешь это! Не пиши для своих профессоров, потому что их учителя — точно такие же дряхлые старики, которые смеялись над Троей Шлимана, пока не увидели то золото, которое он привез с раскопок! Сделай это для людей, которые еще способны влюбляться! Расскажи о своих рыцарях-трубадурах, о дамах, которых они боготворили. Пусть они дышат, пусть живут, пусть будут полны жизни, как был полон ты, когда говорил мне о них!

— Я больше не могу писать, — пробормотал Ран. — Это… — Он взмахом руки обвел комнату. Эльза поняла, что он имеет в виду гостиницу. — Это убивает меня. Я не бизнесмен, Эльза.

— Скажи Дитеру, что хочешь выйти из дела!

— Не могу! Он считает… Он считает, что это большой успех… На самом деле это вовсе не так… Мое имя вписано в десятилетний контракт… — Эльза поняла, что эти мысли мучают его уже давно. — Я ненавижу это больше всего на свете! А ведь кем я только не работал…

— Но зимой гостиница закроется, а ты сможешь остаться здесь. У тебя появится время для книги. Ты будешь один, никто не станет тебя отвлекать!

Ран опустил голову. Он выглядел как человек, которому сказали, что жить ему осталось несколько месяцев.

— Наверное, ты знаешь: Морис Магре опубликовал новую книгу.

— Дитер что-то говорил. И что же?

— Ты читала ее?

Эльза покачала головой.

— О влиянии буддизма на катаров. Полная дребедень, конечно, как все прочее, что выходит из-под его пера…

— Ты должен закончить свою работу!

Ран пожал плечами.

— Это ничего не изменит. Они были буддистами. Француз высказался! Разве кому-то будет интересно то, что напишу я?

— Не пиши! Ты — трубадур! Ты должен пропеть свой рассказ! А если ты запоешь, все остальные на несколько часов забудут о своих заботах и станут мечтать о тех, иных временах, о восхитительных романах, о любви столь высокой, что для нее не нужны были ни прикосновения, ни поцелуи!

— Но я хочу, чтобы люди узнали, что произошло на самом деле! Крестовый поход Ватикана — преступление, Эльза!

— Он был преступлением семьсот лет назад, Отто. А сейчас это достояние истории. Расскажи о людях… и об этом крае. Это то, что ты любишь. Я вспоминаю первое письмо, которое ты мне прислал, когда я вернулась в Берлин…

Он улыбнулся.

— Ты его помнишь?

— А ты?

— Я пытался описать тебе, как выглядит небо, потому что знаю, какие унылые в Берлине бывают зимы, как тяжело дышится в большом городе. Мне хотелось, чтобы ты думала о солнце и красоте здешних пейзажей.

— Ничего более прекрасного я никогда не читала. С таких слов ты мог бы начать книгу. Давай будем честны друг с другом, Отто. Я для тебя — что-то вроде фантазии.

— Нет!

— Да! Ты любишь эти края. Ты должен любить их, когда будешь продолжать свою работу, иначе твой язык и действительно станет безликим. Пиши точно так же, как мне прошлой зимой. Только ты, ты один останешься на вершине Монсегюра!

— Ты не фантазия, Эльза. Ты та женщина, которую мне суждено было полюбить. Я не могу не мечтать о тебе даже тогда, когда не желаю иметь с тобой ничего общего! А когда я смотрю на тебя… мне хочется только одного: заключить тебя в объятия. Ты словно наложила на меня какое-то заклятие!

— Думаю, тебе лучше уйти.

Губы Рана тронула улыбка. На миг к нему вернулась былая уверенность.

— Прежде я хотел бы увидеть тебя.

— Ты меня увидел. Уходи!. Завтра можешь показать мне, где убили какого-нибудь катарского священника или некий рыцарь не поцеловал свою возлюбленную.

— Сбрось пеньюар. Сними сорочку. Позволь мне взглянуть на тебя, даже если ты никогда не позволишь мне прикоснуться к тебе. Я уже год люблю тебя. Я заслуживаю хотя бы этого!

— Ты знаешь, что я не могу! Я…

Ран протянул к Эльзе руки, чтобы снять с нее пеньюар. Эльза умолкла. Ран словно бы отключил ее. Развязав тесемки на поясе, он сбросил пеньюар с плеч Эльзы. Затем Ран прикоснулся к тонкой бретельке ночной сорочки и нежно спустил ее с плеча.

— Ведь легче этого ничего нет на свете, — тихо проговорил он. — Почему же ты не можешь это сделать?

Эльзе хотелось ответить: «Потому что я так решила», но она не в силах была произнести ни слова.

Ран снял бретельку с другого плеча. Эльза прижала сорочку к груди.

— Нет, — прошептал Ран голосом, полным желания. — Не делай этого. Покажи мне то, чем я никогда не буду обладать. Всего один раз, и я навсегда покину тебя.

Эльза заплакала.

Ран обнял ее и стал просить у нее прощения.

— Я веду себя ужасно, — говорил он. — Я чудовище, настоящее чудовище!

Но Эльза сказала, что плачет не поэтому.

— Я плачу, — пробормотала она сквозь слезы, — потому что это мгновение изменит все, потому что мы оба — настоящие чудовища!

Альтштадт, Гамбург

Суббота — воскресенье, 8–9 марта 2008 года

— Едут.

Голос Черновой был холоден, но Карлайл понимал, что она взволнована.

— Мэллой ведет машину, с ним двое, одна из них — женщина. Агенты следуют за ними.

Карлайл подошел к окну и посмотрел на темные улицы.

— А что с Олендорфом?

— Если он все еще у них, потом мы, скорее всего, сумеем его разыскать.

Кейт подвела машину вплотную к стене автозаправочной станции «Бритиш петролеум». Рэндел остановил свой внедорожник рядом с «тойотой». Дейл Перри припарковал «лендровер» на противоположной стороне улицы и направился к Мэллою, вышедшему из автомобиля. На Дейле было длинное пальто поверх бронежилета. Под мышкой он прятал пистолет-пулемет, а на поясе висела кобура с «глоком» — моделью, выпущенной по заказу правительства.

— Тут все американцы? — осведомился Джим Рэндел.

Наверное, это была шутка, но получилось как-то грубовато.

— В достаточной степени, чтобы поработать на правительство, — заверил его Мэллой и искоса взглянул на Кейт.

Затем он быстро познакомил собравшихся. Мэллой назвал только имена фэбээровцев и Перри, а Кейт и Итана представил Мальчиком и Девочкой. После обмена рукопожатиями Мэллой спросил у Дейла:

— Ты выяснил, в какой они квартире?

— В доме всего пять человек. Судя по всему, они уже легли спать.

Мэллой посмотрел на часы. Без двух минут час.

— А где остальные жильцы?

— Чаще всего в таких домах снимают квартиры с понедельника до четверга, Ти-Кей, а на самом деле люди живут в других районах. Как бы то ни было, из тех пятерых, что сейчас находятся в доме, только двое — в одной и той же квартире. Мужчина и женщина.

— Фаррелл и Чернова?

— Похоже на то. Они на восточной стороне дома, на втором этаже. Вторая квартира на этой лестничной клетке пустая. Еще два человека на четвертом этаже, в разных квартирах, и один человек на верхнем. В большинстве таких домов лифтов нет. Так что если мы сумеем занять лестницу, то изолируем нашу парочку.

— Как насчет наблюдения? — спросил Мэллой.

Он думал о том, что слежка может насторожить Чернову и она вызовет на помощь из-за периметра еще человек пять стрелков.

— С этим хуже всего. Фасадами к главному входу стоят несколько домов, и там очень неплохо все освещено. Так что, входя и выходя, рискуешь попасть под перекрестный огонь.

— А с обратной стороны к дому никак не подобраться? — спросил Итан.

— Это было бы самое лучшее, если есть возможность вскарабкаться на второй этаж. Нижний этаж глухой — ни окон, ни дверей, но потом начинаются балконы, а с них довольно просто проникнуть в квартиру. Улица близко, но в это время ночи там тихо и темно.

Мэллой посмотрел на Кейт.

— Твое слово.

— Мы заберемся в дом через какой-нибудь балкон. Если найдем Фаррелла, можно потом выйти через парадную дверь, но у подъезда нас должен ждать транспорт. Если придется бежать — уходим тем же путем, каким вошли, и уезжаем на другой машине.

— Кто-то должен следить за веревкой, по которой мы заберемся на балкон, — добавил Итан. Это наш путь к отступлению.

— Это я беру на себя, — сказал ему Дейл и указал на агентов ФБР. — А вы, парни, решите между собой, кто в какую машину сядет.

— Я хочу быть первым, кто пожмет руку Джеку Фарреллу, — процедил сквозь зубы Джим Рэндел. — Так что я у подъезда.

Джошу Саттеру, похоже, тоже хотелось встать у парадного входа, но он спорить не стал. Он был членом команды.

Необходимое снаряжение достали из сумок, лежавших на заднем сиденье «тойоты», а все, что осталось, убрали в багажник и заперли его. Саттер и Рэндел, вооруженные пистолетами-пулеметами, которые им одолжил Дейл, внимательно изучили карту маршрута на приборе GPS Итана, после чего разошлись по машинам и разъехались по своим постам. Договорились, что если кто-либо из них что-то заметит, то позвонит Перри на мобильный. А Дейл свяжется с Мэллоем.

Дейл и Мэллой пошли по одной улице. Кейт и Итан — по другой.

— Кто эта англичанка, Ти-Кей? — спросил Дейл.

— Неважно.

— Одна из твоих или сама по себе?

— Мальчик и Девочка принадлежат Джейн. По крайней мере, у меня сложилось такое впечатление, но я не спрашивал. Знаю лишь, что они свеженькие, только что с Фермы. Пару лет крутятся то здесь, то там.

— Если они действительно хороши, я бы про них слышал.

— Возможно, ты прав. Если только они не хороши по-настоящему.

Дейл рассмеялся.

— Джейн только таких и берет.

— И я такого мнения.

Они встретились под балконом пустующей квартиры. Кейт, Итан и Мэллой надели инфракрасные очки и забросили за плечо АКС-74, уже заряженные. Включили наушники, после чего Итан подбросил вверх веревку, снабженную обтянутым резиной крюком. Он надежно зацепился за поручень ограждения балкона.

Первой по веревке полезла Кейт. Быстро перебирая руками, за пару секунд она поднялась метров на десять. Итан последовал за ней, показывая такую же ловкость. Глядя на них, казалось, что это проще простого.

— Пока я в восторге, — прошептал Дейл.

Мэллой покрепче уперся ступнями в асфальт и несколько раз потянул на себя трос. «Сорвусь — разобьюсь насмерть», — думал он, подтягиваясь все выше. Итан и Кейт подхватили его под плечи и подтащили к поручню, но перебраться через него позволили самостоятельно. После этого Кейт смотала веревку и спрятала ее.

За балконом находилась кухня. Здесь были только мусор, мешок с землей для цветов и какие-то инструменты. Дверь со вставным стеклом закрывалась на замок. Итан поддел его монтировкой и без труда открыл.

Не включая фонарики, пользуясь только очками ночного видения, Мэллой и его спутники быстро изучили план квартиры, чтобы понять, как устроена соседняя. Ничего особенного: две комнаты, ванная и кухня. Из прихожей хорошо видны гостиная и спальня. Проход в ванную и на кухню — напротив спальни, рядом с входной дверью.

Осмотревшись, Кейт направила Итана и Мэллоя к кухне.

— Ты пойдешь первым. Быстро и резко. Я войду за тобой и возьму на себя дверь в спальню. Ти-Кей сможет прикрыть лестницу.

— Я беру дверь в спальню, — объявил Мэллой.

— Это «горячая точка», Ти-Кей.

— Ты хоть раз фотографию Елены Черновой видела?

— Не сказала бы.

— А я их прошлой ночью просмотрел несколько сотен. Я возьму спальню. А ты — лестницу.

Входную дверь той квартиры, в которую они проникли, отпереть можно было только с помощью плоского «финского» ключа, но такого как раз не нашлось. Не став тратить время на его поиски, Итан опустился на колени у двери и стал орудовать набором отмычек. Замок был не самый сложный, и через несколько секунд Итан с ним совладал. Как и при взломе балконной двери, шум в тихом полутемном доме прозвучал пистолетным выстрелом. Такие звуки редко заставляют жителей крупных городов просыпаться — они к ним привычны, впрочем, всегда бывают исключения. Елена Чернова, на протяжении двадцати лет скрывающаяся от правосудия, наверняка принадлежала к таковым. Поэтому все трое не стали медлить.

Кейт заняла пост рядом с дверью у подножия лестничного пролета. Итан пробежал по лестничной площадке и ногой открыл наружную дверь. Мэллой поспешил за ним, зорко глядя по сторонам. Слева он увидел открытую дверь кухни и закрытую — ванной комнаты. Прямо перед входом — гостиная, напротив кухни — закрытая дверь спальни. Мэллой, не сбиваясь с шага, постучался в эту дверь пятью очередями из «Калашникова».

Дейл услышал постукивание дамских шпилек в переулке, перпендикулярном улице, на которой стоял дом, еще тогда, когда Мэллой лез к балкону по веревке. Проститутку он разглядел в тот момент, когда она остановилась на тротуаре и закурила сигарету. Огонек зажигалки выхватил из ночной темноты бледное лицо и соломенно-желтые волосы. Она немного постояла, подумала, переходить ли на другую сторону, а потом заметила Дейла, стоящего в тени.

Для обычной женщины этого было бы достаточно, чтобы остаться на той стороне улицы, но проститутке нужно зарабатывать, и она направилась прямо к мужчине. Дейл давным-давно утратил интерес к женщинам, торговавшим собой. Он был близок к мысли о том, что в древнейшей профессии нет ни романтики, ни тайн, а есть в основном лень и низкая самооценка. Иногда — ненависть под маской уступчивости. Иногда — рабство, наркомания. Дело случая. Как ни посмотри на проституток обоих полов — все равно это выглядело паршиво. А эта была уже на середине улицы, когда Дейл разглядел, что под шубой на ней нет ничего, кроме пояса с резинками и чулок.

Несмотря на то, что у Дейла Перри выработался иммунитет против проституток, он все же оставался мужчиной. Он попытался сосредоточить взгляд на лице женщины. Черты лица были видны смутно. Как правило, гамбургские уличные проститутки выглядели так же, как во всем мире: слишком молодыми, не успевшими толком сделать выбор, или слишком старыми, побитыми жизнью и не имеющими возможности позволить себе другой антураж. Но иногда на улицах попадались и очень красивые женщины. Эта оказалась немолода, но явно не дешевка.

Она так покачивала руками при ходьбе, словно шла по канату, а как только ступила на тротуар метрах в десяти от того места, где стоял Дейл, он сразу почувствовал запах перегара.

— Хочешь хорошо провести время, сладкий?

С этими словами проститутка распахнула шубу — на всякий случай, вдруг он плохо рассмотрел ее при свете фонаря. Тело у нее было роскошное, крепкое, и она это знала.

— Тридцать евро ровно. Двадцать, если быстро, один раз. — Она говорила с чуть заметным сельским акцентом, словно была родом из какой-то деревушки под Гамбургом. — Если хочешь — можно прямо здесь. Я не гордая.

— Исчезни, — сказал ей Дейл.

— А ты что тут делаешь-то? — спросила проститутка, приближаясь к Дейлу. Ее тонкие шпильки увязли в сырой земле, и она чуть не упала. — Ты тут с кем? — Стараясь сохранять равновесие, она огляделась по сторонам. — С другом? — Женщина пьяно хихикнула. Вытащила из земли один каблук — второй увяз. — Обоих обслужу за сорок.

Она встала ровнее, но выглядела так, словно ее вот-вот стошнит.

Дейл выругался и шагнул к проститутке. Он твердо решил убрать ее отсюда, но не был уверен, легко ли это получится.

— Ровно тридцать евро, — пробормотала женщина.

Дейл взял ее за руку. Она не стала сопротивляться, но ее рука и тело были словно не связаны между собой. От нее пахло сигаретным дымом. Перегар в смеси с духами дурманил голову.

— Двадцать за… за все, чего пожелаешь.

Она казалась какой-то вялой, едва держалась на ногах. У Дейла было такое ощущение, что это не женщина, а пластиковый мешок с водой. Как она могла позволить себе так напиться?

Услышав внутри дома автоматную очередь, Дейл инстинктивно обернулся. Он держал проститутку за руку, но при этом совсем забыл о ней. В следующую секунду он услышал два выстрела из ружья, затем новые очереди из «Калашникова».

Агент не почувствовал, как напряглись ее мышцы. Свободная рука женщины вдруг метнулась змеей к его шее — и это при том, что у Дейла было полное впечатление, что она вот-вот потеряет равновесие и рухнет на землю. Лихорадочно размышляя о стрельбе внутри дома, Дейл почувствовал, как что-то кольнуло его шею.

Нет. Не кольнуло. Она его порезала!

Первой реакцией был испуг, и Дейл оттолкнул от себя женщину. Но вместо того чтобы упасть на землю, проститутка напрягла мышцы и осталась рядом с Дейлом. Свободной рукой она вдруг с силой сжала его запястье. Только в этот момент он понял, что она совсем не та, за кого себя выдает. Мужчина попытался вырваться, чтобы выстрелить в женщину из «узи», но она держала его железной хваткой и смотрела ему в глаза. Она с радостью наблюдала, как из него вытекает жизнь. Кровь заливала рубашку и бронежилет Перри.

Он силился вспомнить ее имя… этой женщины, которая только что убила его… но в его панические мысли проникало лишь одно слово: «Штази». Спецслужба ГДР уже двадцать лет не действовала в объединенной Германии, но само это слово ассоциировалось с полночными рейдами, пытками, ужасами и убийствами. Падчерица гестапо и КГБ, «Штази» оказалась такой же бессмертной, как последняя организация, такой же эффективной и беспощадной, как первая. Эта женщина явно была одним из последних агентов «Штази». У Дейла подкосились колени. Он никак не мог вспомнить ее имя, в голове шумело. Если бы он хотя бы еще мгновение мог мыслить ясно, он бы подумал о том, как примут известие о его смерти жена и дети… Всю жизнь он провел в подполье, и вот теперь его настиг бесславный конец, а они так и не узнали, что все это служило лишь прикрытием, а на самом деле он был куда более достойным и тонким человеком.

Но у него не хватило времени ни подумать о семье, ни пожалеть о своей жизни, ни вспомнить родину. В его слабеющем разуме вертелось только одно холодное, жесткое и смертельное слово: «Штази».

Из кухни кто-то выстрелил, и пуля ударилась в спину Мэллоя в тот самый момент, когда он обстрелял дверь спальни. Итан развернулся к кухне и выпустил очередь из АКС-74. Он увидел того, кто стрелял в Мэллоя. Противник торопливо перезаряжал оружие. Итан был в бронежилете, но вряд ли бы это помогло…

Прежде чем Мальчик успел потянуть спусковой крючок, он получил выстрел в спину. Рухнув ничком на пол, он понял, что случилось. Пуля пробила его бронежилет и незащищенное правое предплечье.

Тот, в кого он собирался выстрелить, перешагнул через него. Итан резко перевернулся на спину и попытался выхватить нож. Он надеялся увернуться от выстрела. В первый момент он не понял, что автоматные очереди, перекрывающие одиночные выстрелы, — это работа Кейт. Итан увидел куски штукатурки и щепки на полу в кухне. В следующее мгновение за спиной у человека, который был готов его убить, разлетелись на куски кухонные шкафчики, а затем лицо противника превратилось в кровавое месиво.

Итан вскочил на ноги и увидел, что Мэллой не поднялся. Ранен? Мертв? Он не мог понять. Кейт убила женщину, прятавшуюся в гостиной, — ту самую, которая выстрелила Итану в спину. Еще пара секунд — и Девочка ногой открыла дверь. Мэллой поднялся на четвереньки. Кейт вышла из спальни.

— Чисто! — сказала она мужчинам. — Ти-Кей?

Мэллой попытался поднять голову, но это у него получалось плохо.

— Вы ранены? — спросила Кейт.

Мэллой двигался медленно. Куртка у него на спине была разорвана.

— Кажется, я в порядке, — сказал он.

Кейт посмотрела на мужа. Он держался на ногах, поэтому она не сразу поняла, что он ранен, а теперь, заметив это, поспешила к нему.

— Ты ранен!

Итан взглянул на свою руку, но в инфракрасных очках мало что увидел.

— Рукой двигать можешь? — спросила Кейт, наклонившись к мужу.

Итан поднял руку. Она не была сломана, но болела. Мэллой наконец поднялся с пола, но стоять мог с большим трудом. Он получил сильнейший удар картечью по почкам.

— Я в порядке, — ответил Итан, — но мне тоже досталось картечью в плечо.

— Надо убираться отсюда! — сказала Кейт. — Ти-Кей! По веревке спуститься сможете?

Мэллой покачнулся и посмотрел по очереди на Кейт, Итана, мертвого мужчину, мертвую женщину.

— Фаррелл… — пробормотал он.

— Забудьте о нем. Уходим… быстро! Еще раз спрашиваю — по веревке спуститься сможете?

Мэллой по-стариковски, с трудом наклонился, чтобы подобрать с пола оружие, и, распрямившись, сказал:

— Я в норме.

Правда, прозвучало это не очень убедительно.

— Мальчик?

Итан кивнул:

— Порядок.

Они вышли в прихожую, осмотрели лестницу и перебежали в квартиру напротив.

Услышав перестрелку, Джим Рэндел позвонил Саттеру.

— Слышишь? — спросил он.

— Слышу.

— Плохо дело.

— Сиди на месте.

— Я на месте, просто говорю, что дело плохо.

Он прервал связь и огляделся по сторонам. Его пост находился в половине квартала от дома, куда проникли Мэллой и его спутники, но в случае чего Рэндел мог через несколько секунд оказаться у подъезда. На улице пока никого не было, но из-за звуков стрельбы зажегся свет в окне дома напротив. А потом Рэндел, глядя в зеркало заднего вида, заметил какое-то движение позади машины. По середине проезжей части бежала женщина в длинной шубе, в туфлях на высоких каблуках. Вид у нее был испуганный. Рэндел снова осмотрелся. Полы шубы разлетались в стороны, и Рэндел с изумлением обнаружил, что она обнажена. Туфли, пояс с резинками и чулки! Он негромко выругался по адресу германской морали и нравственности, но не удержался и стал наблюдать за женщиной. Через несколько секунд она поравнялась с его автомобилем. Его самого она, похоже, не замечала. Но вот Рэндел услышал, как она окликнула его по-немецки. Он не ответил. Незнакомка, пошатываясь, подошла к машине и, указав в ту сторону, откуда доносились выстрелы, что-то прокричала по-немецки — что-то вроде «шици» или «шицти». Ее шуба по-прежнему оставалась распахнутой, словно это было абсолютно нормально.

Рэндел не совсем понимал, как ему следует поступить, и сделал первое, что пришло в голову. Он опустил стекло на дверце и спросил:

— По-английски говоришь?

Если женщина понимает по-английски, он велит ей убираться, а если нет, он достанет пистолет и прикажет ей исчезнуть. Но пока он решал, как поступить, его шею обожгло что-то горячее. А потом закружилась голова.

Итан первым спустился с балкона. Веревку он перебирал ногами, поскольку не мог нагружать раненую правую руку. Когда его ступни коснулись земли, он увидел лежащего на земле человека и понял, что это Дейл.

— У нас труп! — прошептал Итан, взяв автомат на изготовку.

— Что там? Что случилось? — спросил Мэллой.

Итан быстро подошел к лежащему на земле человеку и перевернул его лицом вверх.

— Это Дейл. У него горло перерезано.

Итан быстро обернулся и осмотрел окрестности через инфракрасные очки. Он разглядел следы женщины, которая подошла к Дейлу, а затем исчезла. Приближалась она явно странной, неровной походкой, а уходила по прямой линии. Итан отступил назад и поднял ствол автомата, контролируя стену дома, вдоль которой по веревке медленно спускался Мэллой. Он был ранен — возможно, серьезно. Кейт, стоя на балконе второго этажа, смотрела вверх. С такой позиции она мало что могла сделать. Как только Мэллой закончил спуск, Кейт перемахнула через поручень и проворно съехала вниз. В тот самый момент, когда ее ноги коснулись земли, что-то мелькнуло на одном из верхних балконов. Итан сфокусировал инфракрасные очки, увидел вооруженного человека и дал очередь по нему. В следующее мгновение послышался шум мотора — это подъехал на внедорожнике Джош. Кейт пробежала мимо мужа, обернулась и несколько раз выстрелила в сторону здания из автомата.

Итан увидел, что Мэллой пытается подтащить к машине тело Дейла.

— Я заберу его, Ти-Кей, — прошептал Итан. — Займись домом.

Он шагнул к Мэллою, поднял мертвого Дейла и взвалил себе на плечи. Труп оказался так тяжел, что Итан с трудом удержался на ногах. К тому же он ощутил жгучую боль в плече. Кейт и Мэллой продолжали вести огонь по зданию; Кейт при этом отступала к проезжей части. Джош ждал их. По внедорожнику стреляли с балкона.

Кейт опустошила обойму и, нырнув в автомобиль, села на заднее сиденье. По машине еще несколько раз выстрелили. Итан затолкал тело Дейла назад и забрался туда же. Мэллой, выпустив последние патроны, головой вперед влетел в открытое окошко и приземлился на сиденье рядом с Саттером. Итан прокричал:

— Вперед!

Но Джош уже нажал педаль газа.

В конце квартала Джош резко повернул вправо, затем сделал еще один поворот, выехал к подъезду дома и в растерянности замедлил ход, не увидев «лендровера» Дейла. Тишину нарушила автоматная очередь, обрушившаяся на лобовое стекло. Джош развернулся на сто восемьдесят градусов, задев при этом задним бампером стоявшую у тротуара машину, но все же успел уйти от обстрела. Кейт указывала дорогу. Машина с ревом промчалась по улице и вскоре подъехала к заправке «Бритиш петролеум». Пока никто не гнался за ними, и все быстро пересели в «тойоту». Мэллой и Итан уложили тело Перри в багажник. За руль сел Мэллой. Он медленно отъехал от бензозаправочной станции — так, словно его ничто на свете не волновало, и в этот момент из переулка, визжа тормозами, выскочила первая полицейская машина и с воем сирены промчалась мимо.

— Звони Джиму, — сказал Саттеру Мэллой, нажав кнопку быстрого вызова на своем мобильнике.

В Штатах наступал вечер. После нескольких гудков Джейн взяла трубку.

— Да.

Она знала, что это Мэллой, а он по ее тону понял, что она ждет хороших новостей.

— Дейл убит, — сказал ей Мэллой.

— Как? — холодно и спокойно спросила Джейн.

Мэллой мог бы подумать, что с ней рядом кто-то есть и она не может говорить свободно, но Джейн всегда была такой. Чем серьезнее игра, тем невозмутимее она становилась.

— Кто-то подошел к нему вплотную и поработал ножом, — Мэллой искоса глянул на Саттера. Рэндел явно не отвечал. — И один человек пропал без вести. Сотрудник ФБР, работающий по этому делу, исчез.

— Кто конкретно? — спросила Джейн.

— Специальный агент Джеймс Рэндел.

— Я дам знать его коллегам. Можешь сказать мне, где его в последний раз видели?

Мэллой назвал адрес дома, возле которого был наблюдательный пост Рэндела, и сообщил, что Рэндел сидел за рулем «лендровера» Дейла. Итан подсказал регистрационный номер «лендровера», и Мэллой повторил его для Джейн, поразившись тому, как Итан в таких обстоятельствах сумел запомнить подобную информацию.

— Разберусь, — сказала Джейн.

— Я увез тело Дейла с места происшествия. Оставлю на конспиративной квартире, в подвале под баром «Звездный свет».

— Где второй агент, Ти-Кей?

Мэллой глянул на Джоша Саттера. Тот выглядел потрясенным и подавленным.

— Со мной.

— Его нужно вывезти из страны сегодня же ночью.

— У меня есть более важная проблема.

— Скажешь мне какая?

— Пожалуй, нет.

— Я могу выслать две команды. Одна подчистит все хвосты по операции Дейла, вторая перевезет агента Саттера в Рамштайн.[34] А с тобой как? Все в порядке?

— Я в норме.

«Похоже, я ранен, — подумал Мэллой, — но Джейн знать об этом необязательно. По крайней мере, сейчас».

— Я хочу, чтобы ты нашел Чернову, Ти-Кей. Она сейчас — «номер один». Учитывая то, что во время розысков погибли двое федеральных агентов, мистер Фаррелл утратил симпатию со стороны средств массовой информации. С этим все ясно?

— Мы ликвидировали какую-то женщину. Это могла быть Чернова, но если нет, поверь мне: она моя.

Как только Мэллой убрал мобильник в карман, Джош Саттер спросил у него:

— Какие шансы, что Джим еще жив?

Он то и дело снова набирал номер напарника и смотрел в окошко, словно ждал, что где-нибудь увидит Рэндела. Мэллой не ответил.

— Думаете, он погиб? — снова спросил Джош.

На этот вопрос ответа не было. Мэллой еще немного помолчал и сказал:

— Думаю, стоит приготовиться к худшему.

Джош Саттер начал набирать другой номер.

— Мне нужно позвонить куратору.

— Все уже в курсе, — заверил его Мэллой, но фэбээровец продолжал нажимать кнопки. — Джош, сейчас ничего делать не нужно. Все под контролем. Этим занимаются.

— Но что же будет с Джимом? Он ведь пропал, Ти-Кей! Мы не можем просто решить, что он погиб!

— Этим займется гамбургская полиция. Перед ними — место происшествия, и номера «лендровера» у них имеются.

— Я должен позвонить Хансу!

— Давай позвони, — кивнул Мэллой. — И получишь от двадцатки до пожизненного как соучастник убийства.

Слово «убийство» отрезвило Джоша Саттера.

— О чем это вы? Какое убийство?

Итан проговорил:

— Если в Штатах вы кого-то убиваете в процессе расследования, разве вас не обвиняют в убийстве первой степени?

Агент ФБР ничего не ответил. Итан добавил:

— Здесь то же самое. Разве что тут нет смертной казни.

— Ханс тебе не друг, Джош, — сказал Саттеру Мэллой. — Больше не друг.

— Нет, Ти-Кей. Это вы мне не друг.

— Сейчас, — ответил Саттеру Итан, — у вас в этой стране трое друзей — те люди, которые сидят в этой машине. Все остальные готовы посадить вас за решетку.

Альтштадт, Гамбург

— Ну и насколько все плохо? — спросил Карлайл.

Джим Рэндел лежал в соседней комнате — связанный, с кляпом во рту, в сознании, но пока не окончательно пришедший в себя. Елена Чернова уже переоделась и застегивала бронежилет.

— В доме никто не отвечает, — сказала она. — Остальные трое ушли до приезда полиции.

— Значит, мы сможем забрать Олендорфа?

Чернова внимательно посмотрела на Рэндела.

— С этим проблем не будет. Нам нужно только уговорить агента Рэндела кое-кому позвонить.

Район Санкт-Паули, Гамбург

— Лучше бы рассказать Джошу насчет Олендорфа, — сказала Кейт, когда Итан вышел из машины и отпер замок на цепи, перекрывающей место на стоянке за баром «Звездный свет».

— Как раз собирался, — отозвался Мэллой и посмотрел на фэбээровца, который совсем притих, осознав, что у него не осталось друзей. — Тот, кто дал нам информацию, в подвале.

— И вы ему еще верите? — хмыкнул Саттер.

Наверное, это была шутка, но никто не рассмеялся.

— И не думали, — ответил Мэллой и въехал на парковочное место. — Когда войдем, сразу проходи в дальнюю комнату, Джош. Он не должен услышать твой голос. Через некоторое время нам придется его отпустить, и я не хочу, чтобы он смог выболтать информацию, которая поможет полиции найти нас.

Мэллой зашел первым, чтобы посмотреть, не спустился ли кто-нибудь в подвал через бар и кладовку. Итан и Саттер вытащили труп Дейла из багажника и внесли внутрь. Кейт захватила холщовые сумки с оружием и снаряжением.

Мэллой провел всех в спальню. Когда они уложили тело Перри у дальней стены, Джош сказал:

— Не можем же мы его вот так бросить.

— До рассвета сюда прибудет команда. Они обо всем позаботятся.

Говоря так, Мэллой имел в виду, что эти люди где-то оставят труп Дейла, чтобы затем его нашли другие. Саттер обвел взглядом спальню. Она выглядела стерильно.

— Он здесь жил?

— Нет. Это одна из его конспиративных квартир. У него была жена и дети, дом… Настоящая жизнь.

Тоска охватила Мэллоя, но он прогнал ее.

Кейт сняла бронежилет, отстегнула пояс с пистолетом.

— Что-нибудь вроде аптечки тут есть?

— В ванной.

— Тогда пойдемте. Хочу взглянуть на вашу спину.

— Займись Итаном, — посоветовал ей Мэллой. — Прежде всего мне нужно хорошенько почистить компьютер.

Супруги вышли из комнаты, и Мэллой обратился к Саттеру:

— Располагайся, Джош. Скоро тебя вывезут отсюда. — Он посмотрел на часы. — Есть и хорошая новость. Часов через восемь ты уже будешь на борту самолета, летящего в Нью-Йорк.

— Я никуда не поеду, пока не узнаю, что случилось с моим напарником.

— Джош, у тебя нет выбора. Если тебя возьмет полиция, тебе предъявят обвинение в убийстве и по