/ Language: Русский / Genre:love_contemporary / Series: Страсть

Красотки из Бель-Эйр

Кэтрин Стоун

Они – девушки из Бель-Эйр. Девушки из мира роскоши, богатства и престижа. Золотые девочки с золотого побережья Америки. Но счастливы ли они? Счастлива ли та, что привыкла бояться смерти, но сумела перебороть свой ужас во имя страсти? Счастлива ли та, что делает все возможное и невозможное ради имиджа суперзвезды, но однажды встает перед выбором, решающим ее судьбу? Счастлива ли та, что способна любить лишь мужчин магически притягательных, но приносящих ей только боль и воспоминания о прошлом? Они – девушки из Бель-Эйр. И каждая надеется – и ошибается. И каждая хочет стать счастливой!..

1990 ruen ЕленаВладимировнаДод4c917149-2a81-102a-9ae1-2dfe723fe7c7 love_contemporary Katherine Stone Bel Air en Roland FB Editor v2.0 20 November 2009 OCR Roland 05e2f1fa-2739-102d-8ff6-f64c971398c3 1.0 Красотки из Бель-ЭЙр АСТ Москва 2000 5-17-002584-X

Кэтрин Стоун

Красотки из Бель-Эйр

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Лос-Анджелес, штат Калифорния

Июнь 1984 года

– Эллисон! Как хорошо, что ты еще дома!

– Здравствуй, Мэг.

Эллисон улыбнулась, услышав знакомые драматические нотки в голосе подруги. В жизни Мэг Монтгомери, в сущности, все являлось событием, и так было всегда. Но разумеется, сегодня для этого имелись все основания. Сегодня Мэг выходила замуж. Эллисон хладнокровно поинтересовалась:

– Что-то случилось?

– Да! Только что позвонил Джером Коул. По всей видимости, он смертельно болен… нет, не смертельно… он просто не в состоянии ничего делать. Пищевое отравление или что-то в этом роде.

Эллисон слегка нахмурилась, с сожалением признавая, что это, во всяком случае, похоже на событие. Именно Джером Коул освещал свадьбы самых богатых невест Лос-Анджелеса… таких невест, как Мэг и Эллисон. Ибо для наследниц из Бель-Эйр и Беверли-Хиллз альбом с золотым обрезом, заполненный фотографиями Джерома Коула, был таким же непременным свадебным атрибутом, как марш Мендельсона, усыпанное жемчугами атласное платье, пятиэтажный торт и море шампанского.

Без сомнения, в Лос-Анджелесе существуют и другие вполне достойные фотографы, размышляла Эллисон. Но в этот день, в третью субботу июня, все стоящие фотографы разобраны. Не то чтобы эти снимки были так уж важны, не до такой степени, думала Эллисон. Но Мэг так волновалась, так была влюблена, так надеялась, что каждая мелочь ее сказочной свадьбы будет совершенна. Фотографии значения не имеют, но все равно ситуация неважная…

– У Джерома есть помощница, – продолжала Мэг, пока Эллисон подыскивала слова, чтобы убедить подругу, что это все же еще не конец света. – И она свободна.

– Вот как? Отлично!

– Эллисон, ты сможешь привезти ее? У нее нет машины! А я не хочу переживать, что такси где-нибудь заблудится.

– Ну разумеется, я привезу ее, Мэг.

– Прекрасно. Спасибо. По-моему, она живет рядом с тобой. У нее квартира в цокольном этаже дома на пересечении улиц Монтаны и Двадцатой в Санта-Монике. – Мэг продиктовала Эллисон точный адрес и спросила: – Это близко?

– Очень. Всего в пяти кварталах.

– Хорошо. Ее зовут Эмили. Что-то французское. Хотя акцента у нее нет. Я только что с ней говорила. Она будет готова в три двадцать. Успеешь?

– Конечно, Мэг, все будет хорошо. Сегодня чудесный день для свадьбы. – Изобразив воодушевление, Эллисон добавила: – Жду не дождусь.

«Вовсе я и не жду», – подумала Эллисон, кладя трубку.

Всего месяц назад она планировала свою собственную свадьбу. Всего месяц назад она в очередной раз подтвердила дату – суббота в сентябре – Джерому, который должен был фотографировать, Франсуа, который должен был прислать срезанные цветы для букетов, бутоньерок и корсажей, Вольфгангу, который отвечал за ужин в «Спаго», и Мартину, который пообещал, что, как и в день свадьбы Мэг, Охотничий клуб Бель-Эйр весь день будет в полном распоряжении Эллисон… да хоть всю ночь, если она пожелает.

Две недели назад Эллисон позвонила всем этим людям и с извинениями отменила заказы. Отменила, а не перенесла. Свадьбы Эллисон Фитцджеральд и Дэниела Форестера не будет – ни в сентябре, ни вообще когда-либо.

«Ты сама так решила», – напомнила себе Эллисон. Сама. Чувства и мысли, которые с такой внешней легкостью привели ее к принятому в один миг решению, отошли сейчас на задний план, унеся с собой бодрую уверенность, в которой нуждалась Эллисон, чтобы противостоять внезапному и тяжкому грузу сомнений.

Эллисон взглянула на часы. Еще только три часа. Даже если она выедет в три пятнадцать, то все равно будет у дома Эмили до трех двадцати. Можно провести четверть часа, думая, точнее, взвинчивая себя из-за Дэна, а можно позвонить Уинтер, своей лучшей подруге.

Выбор труда не составил.

– Мэг, должно быть, не в себе от волнения! – воскликнула Уинтер, когда Эллисон рассказала ей о Джероме.

– Она была на удивление спокойна. Возможно, это осложнение отвлекло ее от обычных забот свадебного дня.

– До венчания еще целый час. Больше чем достаточно для нескольких других мини-драм.

– Это уж точно. Я лишь надеюсь, что все пройдет хорошо.

– Я тоже. И так и будет. Прием обещает быть роскошным, не говоря уж о том, что интересным. – И Уинтер разразилась шутливой тирадой: – Самая голубая кровь Коннектикута и самые выдающиеся умы с Уолл-стрит среди роз и самых ослепительных и шикарных голливудских…

– Уинтер! Боюсь, что голубая кровь Восточного побережья и финансисты будут представлены только семьей Кэмерона.

– Дара-агая, – протянула с притворным ужасом и жеманным акцентом Уинтер, – они что, не одобряют Мэг Монтгомери из Бель-Эйр?

– Разумеется, одобряют, судя по количеству званых вечеров, праздников и приемов, которые начнутся в ту же секунду, как только молодожены прибудут в Нью-Йорк.

– Вот как? Значит, нас ждет обычный набор гостей? – театрально вздохнула Уинтер.

– Боюсь, что так, – весело посочувствовала Эллисон.

Всего лишь обычный набор гостей. Всего лишь обычные четыре сотни богатейших и известнейших мужчин и женщин Южной Калифорнии.

– Мне нужно собираться, – сказала Уинтер, внезапно осознав, сколько времени. – Я еще не совсем готова, а Марк будет здесь через пять минут.

– Марк?

– Марк. Он студент-медик третьего курса Калифорнийского университета. Я встретила его в четверг вечером в Саду скульптур во время сентиментальной прогулки по кампусу.

– И ты берешь его на свадьбу Мэг? В клуб?

– Почему нет? Во время церемонии ты будешь сидеть с нами, хорошо?

– Да. Конечно.

Марк взглянул на адрес, который в спешке записал на полях тетради с лекциями по нейроанатомии, запомнил его и вышел из своей квартиры на Мэннинг-авеню за пять минут до того, как должен был забрать Уинтер. Холман-авеню была совсем рядом и хорошо ему знакома. На первом курсе он встречался со студенткой юридического факультета, которая жила на этой улице.

Марк знал, что Холман-авеню существует и что это подходящий адрес для студентки. Но Уинтер Карлайл? Неужели эта удивительная женщина с необыкновенным именем действительно существует? Телефон Уинтер Карлайл в телефонной книге не значился, и телефонистка тоже не хотела или не могла дать ее номер.

Уинтер Карлайл была миражем, чистым и простым видением, в течение последних двух дней вызывавшим в памяти фиалки, бархат и слоновую кость, – с того момента как исчезла, так же таинственно, как и появилась.

– Вы нейрохирург? – спросила она, испугав его вопросом, внезапным вторжением и собой.

– Прошу прощения?

– Вы нейрохирург? – Она изящным движением указала на «Учебник по нейрохирургии», лежавший рядом с ним на траве.

Марк занимался. Он выбрал лужайку в Саду скульптур кампуса Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, предпочитая тепло и свет раннего вечера сумеречной духоте своей маленькой квартиры или искусственной прохладе медицинской библиотеки. Кампус был, в сущности, пустынен во время каникул перед летним семестром. До этого момента Марк был один среди молчаливых бронзовых статуй.

– Нет, я не нейрохирург.

– Можно посмотреть вашу книгу?

– Пожалуйста.

– Спасибо.

Не успел Марк подняться, как Уинтер грациозно опустилась на траву. Она взяла протянутую ей тяжелую книгу, положила на колени и открыла на указателе. Наморщив лоб, Уинтер читала медицинские термины, а потом чуть улыбнулась, найдя то, что искала. Она с жадностью впилась в текст, внимательно вчитываясь в каждое слово, затем снова нахмурилась, не удовлетворившись прочитанным, вернулась к указателю, и все повторилось сначала.

Марк молча следил за ней, завороженный серьезным, целенаправленным поиском, но больше всего – ею.

Она была потрясающе красива. Шелковистые локоны блестящих угольно-черных волос в художественном беспорядке рассыпались по обнаженным плечам цвета густых сливок. Удивительные гипнотические глаза, опушенные черными ресницами, были фиалкового цвета, а пухлые розовые губы соблазняли даже во время такого занятия, как просмотр учебника.

Каждое движение красивых рук, тонких пальцев, задумчивый наклон головы – все было исполнено балетной грации, элегантности, естественности. Если она и заметила восторженный взгляд Марка, то это нисколько ее не смутило. Возможно, она не видела в этом ничего необычного.

Скорее всего эта девушка привыкла к всеобщему восхищению, решил Марк. Поэтому он просто восторженно смотрел на нее и ждал. Наконец она закрыла учебник по нейрохирургии и, бросив на книгу недовольный с оттенком разочарования взгляд, вздохнула.

– Могу я вам чем-нибудь помочь? – тихо спросил Марк.

– Вы врач?

– Я студент-медик, третий курс. Заканчиваю через год. – Марк гадал, будет ли его заявление встречено благосклонно.

– Вы специализируетесь по нейрохирургии?

– Я на практике в хирургии. В этом месяце в травматологии. У нас достаточно много случаев срочной нейрохирургии, поэтому…

– Значит, вы знаете о субдуральных гематомах?

– Да, разумеется. – Субдуральные гематомы были обычным делом для студента-медика третьего курса. Но она-то откуда о них знает? И почему они так важны для этих необыкновенных фиалковых глаз? Кто она? – Что вы хотите знать?

Уинтер поразмыслила над вопросом Марка и наконец сказала:

– Думаю, все. У меня есть подруга…

– Она лежит в больнице при университете? – перебил Марк. Если она хочет получить сведения о подруге, ей лучше поговорить с ее лечащим врачом. Марк мог бы это устроить.

– Она лежала в университетской больнице три года назад. Как раз в травматологии. – Уинтер помолчала. Ей нужно было задать очень специфические вопросы, но вырванные из контекста они звучали бессмыслицей. – Можно я расскажу о ее случае? У вас есть время?

– Конечно.

– Спасибо. Значит, так. Ее зовут Эллисон. До того происшествия три года назад она все свое свободное время отдавала лошадям – ездила верхом и прыгала через препятствия. Она участвовала в конкуре, ну, вы знаете, кирпичные стены в шесть футов высотой, бело-зеленые заборчики из жердей, уставленные геранью, и тому подобное. Эллисон была чемпионкой, настоящей чемпионкой. Она была самым молодым членом американской команды по конному спорту на Олимпийских играх восьмидесятого года, но, естественно, не поехала в Москву из-за бойкота. А в тот год она должна была в первый раз принять участие в Олимпийских играх. – Уинтер остановилась, чуть слышно вздохнула и тихо продолжала: – Три года назад с Эллисон произошел жуткий несчастный случай. Это случилось на последнем препятствии. Что-то – шум, мышь, ветер – напугало ее лошадь, когда та уже была в прыжке, и Эллисон сильно ударилась о препятствие.

Уинтер содрогнулась при этом воспоминании. Эллисон должна была победить, всего несколько секунд отделяли ее от Гран-при Лос-Анджелеса. Вместо этого сладкие грезы оборвались и начался кошмар. Уинтер находилась на трибуне Охотничьего клуба Бель-Эйр, с гордостью следя, как взлетает в прыжках ее подруга. Верхом на Смокинге, своем элегантном коне-чемпионе, Эллисон выглядела маленькой и хрупкой, но ее изящные руки и ноги были очень сильными. Она со знанием дела незаметно управляла мощным Смокингом, точно рассчитывая время и направляя коня к препятствиям легко, безупречно, радостно.

Эллисон выглядела такой счастливой, когда скакала верхом! Даже когда она участвовала в соревнованиях и была полностью сосредоточена, ее глаза сияли, а по губам пробегала быстрая улыбка.

Эллисон улыбалась, Эллисон выигрывала. Она любила конкур и была в нем лучшей.

– Лошадь не пострадала, а вот Эллисон… Она была похожа на тряпичную куклу – неподвижная, безжизненная, как будто сломанная. Ее быстро отвезли в университетскую больницу, в травматологию, и срочно сделали нейрохирургическую операцию по удалению субдуральной гематомы. Врачи сказали нам, родителям Эллисон и мне, что субдуральная гематома – это сгусток крови, давящий на мозг.

– Именно так.

– Вы можете мне показать?

Полистав учебник, Марк нашел страницы, которые она прочла, но не поняла, и другие, которые могли бы ей помочь. Начав с цветного рисунка головного мозга, Марк коротко пояснил его, затем перешел к рисунку, который до этого рассматривала Уинтер. На нем были изображены субдуральная гематома и различные нейрохирургические способы ее удаления.

– Можно еще раз посмотреть строение мозга?

Когда Марк открыл нужную страницу, Уинтер принялась молча, вдумчиво изучать ее. Она старательно читала напечатанные мелким шрифтом термины и осторожно водила изящными пальцами, прослеживая пути нервов, вен и артерий.

– Разные участки мозга отвечают за разные вещи, например, за память, зрение, движение. Я правильно поняла? – спросила она, найдя путь, связывающий затылочную часть мозга с глазами.

– Да. – На Марка произвело впечатление, как быстро она во всем разобралась. Он проследил найденную ею связь и заговорил: – Например, затылочная доля контролирует…

На протяжении следующего получаса Уинтер задавала вопросы, а Марк отвечал на них все более и более подробно, не переставая изумляться, как легко она все схватывала и как каждый новый вопрос оказывался все более продуманным и сложным. Он следил за ее глазами, то серьезными, то задумчивыми, они то расширялись, то сощуривались, отражая непонимание, прозрение, замешательство.

– Последствия субдуральной гематомы зависят от того, какая часть мозга подверглась давлению, – пробормотала Уинтер.

Марк кивнул со всей серьезностью.

– И от того, насколько быстро ее удалили, – добавил он и замолчал, не решаясь задать вопрос. За прошедшие полчаса печаль девушки улетучилась, уступив место удивлению и любопытству. Но теперь она заговорила о последствиях, и они вернулись к началу – к трагической истории ее подруги. – Как сейчас чувствует себя Эллисон?

– Эллисон чувствует себя прекрасно, – подчеркнуто резко ответила Уинтер. Потом ее голос, немного смягчившись, сочувственно дрогнул, когда она вспомнила о разбившихся вдребезги мечтах подруги. – Естественно, она никогда больше не будет прыгать через препятствия, никогда не станет олимпийской чемпионкой. Это было бы слишком опасно. У Эллисон нарушилась способность точно определять расстояние, а из-за других травм – сломанные тазовые кости, поврежденные нервы – она теперь не такая сильная, как раньше.

Марк понимающе кивнул. Эллисон очень повезло, что она вообще осталась жива, не говоря уж о том, что она прекрасно себя чувствует.

– Ее выздоровление было чудом. Первые несколько недель врачи даже не были уверены, что она выживет. – Уинтер подумала, что неизвестно, какова в этом чуде доля медицины, а какова – невероятной воли ее подруги, живой и борющейся внутри неподвижного тела. – Но она таки выкарабкалась, а затем потянулись месяцы восстановления. Эллисон пропустила год в университете. Ей пришлось заново учиться читать, писать, ходить и говорить.

– Но сейчас она все это делает?

– О да. Она чуть прихрамывает из-за перелома тазовых костей. Иногда я спрашиваю себя, не мучают ли ее боли, – тихо заметила Уинтер. Эллисон никогда об этом не говорила. – Какое-то время мы о чем-нибудь говорили с Эллисон, а через пять минут она уже не могла это вспомнить.

– Она не могла формировать новые воспоминания, – сказал Марк.

– Не могла формировать новые воспоминания, – задумчиво повторила Уинтер. – Это медицинское определение?

– Да.

«О чем она думает? – терялся в догадках Марк, следя за тем, как фиалковые глаза посерьезнели еще больше. – О том, как ужасно забыть любое мгновение своей жизни, едва оно пройдет, и никогда не создать новых воспоминаний? Или она думает совсем о другом – о том, что лучше забывать, чем помнить?»

– Но теперь она может? – помолчав, спросил Марк. Он надеялся снова вызвать искру, заговорив о чудесном выздоровлении Эллисон. – Сейчас Эллисон снова способна формировать новые воспоминания?

– Да. Сейчас она чувствует себя прекрасно. – Уинтер хотела было о чем-то спросить, но вместо этого, прихватив нижнюю губу зубами и покусывая ее, стала взвешивать «за» и «против».

– Спрашивайте, – мягко поощрил Марк.

Он догадался, что, сделав полный круг, они вернулись к началу, к тому, чем были вызваны эти поиски. К вопросу, все еще остававшемуся без ответа.

По всей видимости, она беспокоилась не о прогнозе – всегда ли ее подруга будет чувствовать себя хорошо? И не являлась адвокатом, добывающим сведения о качестве медицинской помощи, – сможет ли мой клиент подать в суд? Ответы на эти вопросы она знала. Эллисон чувствует себя прекрасно.

Здесь что-то другое.

– Вам это покажется глупостью…

– Не страшно.

– До несчастного случая Эллисон не обладала ни чувством цвета, ни чувством стиля или композиции. Совершенно. – Уинтер помолчала, потом предложила Марку: – Представьте себе Ирландию. Первое, что придет в голову.

– Готово.

– Ну и что вы видите?

– Зеленое…

– Отлично. Зеленые глаза, светлая кожа, веснушки, длинная грива золотисто-рыжих волос. Это Эллисон. Родилась в США, но корни ее чисто ирландские. Так вот, до несчастного случая она носила одежду цвета фуксии, ярко-красную, пунцовую или пурпурную, даже не представляя, насколько она убийственна для ее внешности.

Уинтер употребила слово «убийственна», но за ним стояли не раздражение или злость, а лишь обожание и теплота.

– До несчастного случая, – продолжала Уинтер, – у Эллисон был округлый и четкий почерк. А ее рисунки – Эллисон все время что-нибудь рисовала, зачастую машинально – были примитивны и казались детскими. Вы знали, что это лошади – что еще могла рисовать Эллисон? – но это была только догадка. А если бы вы не знали Эллисон, то ни за что бы не поняли.

– А теперь?

– Теперь? Теперь у нее элегантный и красивый почерк. Ее рисунки вполне можно было бы продавать. И у нее удивительное чувство цвета, стиля и композиции. Между прочим, две недели назад она окончила этот университет, ее специализацией стал дизайн, и она собирается работать дизайнером в «Элегансе», том самом, который занимается интерьерами и находится в Беверли-Хиллз. – Уинтер потянула широкую травинку и тихо спросила: – И что вы думаете? Это может иметь отношение к травме головы? Или…

– Или?

– …Или это чудо? Может быть, новый невероятный талант – это божественный дар взамен того, что был у нее отнят?

Марк посмотрел в фиалковые глаза, смягченные надеждой. Ей хотелось верить в чудо. Ей хотелось верить в божественную волшебную палочку, которая с легкостью могла превратить трагедию в радость, прогнать прочь печаль, создать новые чудесные воспоминания.

Марк желал бы знать, каких чудес она ждет для себя самой, какие боль и печаль надо превратить в радость.

– Это кажется чудом, – спокойно ответил он. – Волшебная, чудесная целительная способность мозга, которую пока не в состоянии объяснить современная наука.

Уинтер хотела что-то сказать, но ее прервал удар колокола на соседней колокольне. Девушка слушала, молча считая про себя удары, отмечающие наступивший час. Осознав, она расширила глаза.

– Восемь часов! Мне надо идти.

Уинтер быстро поднялась, Марк тоже. Наверное, она опоздала на свидание, но Марку пришли на ум более чарующие образы: кареты, превращающиеся в тыквы, и белые кони, становящиеся мышами.

– Не хотите как-нибудь погулять? – спросил Марк, повинуясь импульсу и торопясь сказать, прежде чем она исчезнет навсегда.

– О!

Вопрос застал Уинтер врасплох. Он настолько не вязался с их разговором! Обычно так свидания не назначают, она не сделала ничего, чтобы это случилось. Она не флиртовала, не дразнила, не играла. Ее глаза не соблазняли, она не надувала губки, в ее голосе не звучали провоцирующие модуляции.

– Хорошо, – наконец неуверенно проронила она. – Не знаю, не знаю…

– В субботу? Пообедаем? Сходим в кино? – мягко наступал Марк, чувствуя ее нерешительность, боясь, как бы она не передумала.

– Неплохая программа.

Мозг Уинтер лихорадочно работал, пока она пыталась переключиться на знакомую ей роль искусительницы. Она отшлифовала эту роль, с каждым новым выступлением делая ее все более безупречной, а та давалась ей все легче и легче… до этого момента. Она пыталась мягко промурлыкать в ответ, но слова пришли быстрее, чем нужный тон. Уинтер услышала свой голос, прозвучавший серьезно, как будто она спрашивает юношу о нейрохирургии:

– В субботу я иду на свадьбу. Хотите пойти со мной?

– Да. В котором часу за вами заехать?

– Церемония назначена на четыре. Значит, в три пятнадцать. – Уинтер дала ему адрес на Холман-авеню, и Марк записал его на полях тетради. – Да, еще, это свадьба в саду.

– Понятно. Кстати, меня зовут Марк. Марк Стивенс.

– А меня Уинтер. Уинтер Карлайл.

Потом она ушла, а Марк остался во власти образов. Грациозная газель исчезает в просторах саванны… зыбкий, неясный мираж в жаркой пустыне… серьезные фиалковые глаза и ожидание чуда… Золушка в полночь…

Образы преследовали Марка на протяжении двух дней. И вот теперь он пришел по адресу, который она ему дала.

Адрес – хрустальная туфелька, оставленная Золушкой перед тем, как скрыться. Адрес мог принадлежать, а мог и не принадлежать Уинтер Карлайл, кем бы она ни была, если вообще существовала.

Марк поставил свой автомобиль позади серо-голубого «мерседеса-спортс-купе». Направляясь ко входу в здание, Марк испытывал смесь радостного ожидания и дурных предчувствий. Он надеялся, что эта девушка – не призрак, но даже если и так, ему не хотелось, чтобы этот сон кончался.

Марк изучил список фамилий, висевший рядом с интеркомом, и обнаружил У. Карлайл рядом с номером 317. Нажав кнопку, он почувствовал, что радостные ожидания вытесняют дурные предчувствия и набирают силу, беспрепятственно захватывая все его существо.

– Марк?

– Привет.

– Спускаюсь.

Уинтер бросила в зеркало последний критический взгляд, недоумевая, почему она так нервничает. Потому что…

Потому что последние два дня она без конца мысленно проигрывала ту сцену. Она едва решилась заговорить с ним. Он был слишком погружен в свои занятия, слишком сосредоточен, и только иногда на губах его появлялась слабая улыбка. Он и не подозревал, что она находится рядом, наблюдает за ним, завидуя той очевидной радости, какую он испытывал от своих занятий. Он был счастлив, как была счастлива Эллисон, когда ездила верхом, он делал то, что ему нравилось, отдавался этому полностью, занимался любимым делом.

Что бы это ни было, от этого у нее быстрее билось сердце. Уинтер только потом в полной мере ощутила воздействие на себя этого человека. Потом она вспомнила темные кудрявые волосы, приятное лицо и сильные красивые руки. Вспомнила низкий чарующий голос, чувственную улыбку и заинтересованные голубые глаза, которые заставили ее задать вопрос о чуде. У него действительно такие светло-голубые глаза? Того же оттенка, что и самые лучшие сапфиры в серьгах, которые на ней сейчас?

Или просто ее память сыграла с ней шутку?

Уинтер вздохнула. Он мужчина, сказала она своему неистово бьющемуся сердцу, спускаясь в лифте на первый этаж. Как любой другой. Полностью в ее власти.

– Здравствуй, Марк.

Нет, память не подвела ее. Его глаза действительно были голубыми. Она все точно запомнила. Забыла только интенсивность цвета.

– Здравствуй, Уинтер.

Она даже еще красивее, чем он запомнил: еще больше фиалок, слоновой кости, бархата.

Марк и Уинтер молча подошли к машине.

– Где этот сад? – спросил Марк, открывая для нее дверцу машины.

– В Охотничьем клубе Бель-Эйр.

– Ясно, – спокойно ответил Марк, однако голова у него закружилась.

Охотничий клуб Бель-Эйр! За этим садом – самым дорогим, предназначенным для избранных, – ухаживали, как ни за каким другим садом в Южной Калифорнии. Каким образом Уинтер связана с Охотничьим клубом Бель-Эйр? Может, и никаким. Может быть, невеста или жених были ее школьными друзьями, а сейчас состоят в клубе.

А если Уинтер и сама – член клуба? Что, если серо-голубой «мерседес-спортс-купе» принадлежит ей? Что, если потрясающие камни у нее в ушах – настоящие сапфиры? Что, если ее облегающее платье цвета лаванды сшито из натурального шелка?

Очень скоро Марк это выяснит. Охотничий клуб Бель-Эйр находится всего в двух милях отсюда, в центре престижного района Бель-Эйр.

Эллисон приехала по адресу на Монтана-авеню ровно в три двадцать. Она решила подождать в машине. Эмили знала, что она здесь, и, без сомнения, лихорадочно одевалась и собирала свое оборудование для этого неожиданного и столь важного приглашения.

Эллисон заметила, как из-за пальм, обрамлявших вход в оштукатуренный дом, появилась молодая женщина, но лишь когда та неуверенно приблизилась к открытому окошку со стороны пассажирского сиденья, Эллисон поняла, что наблюдает за Эмили.

– Вы Эллисон?

– Да. Эмили? Забирайтесь.

– Привет. – Эмили скользнула на сиденье и пристроила свою камеру в ногах на полу. – Я Эмили Руссо.

– А я Эллисон Фитцджеральд. Привет. – Эллисон тепло улыбнулась, успешно спрятав свое удивление под идущей от хорошего воспитания вежливостью и природной добротой.

На Эмили были мешковатые расклешенные джинсы и еще более мешковатая рубашка из грубой хлопчатобумажной ткани. Рубашка и джинсы были чистые, аккуратно выглаженные, но чтобы ехать в них на социально значимое событие сезона? На самую расточительную свадьбу Бель-Эйр?

Эллисон заметила Эмили, едва та появилась, потому что ее глаз художника привлекло несоответствие увиденного. Одежда Эмили была бесформенной и немодной, словно задуманной для того, чтобы скрывать, но длинные золотистые волосы девушки переливались под лучами солнца, как сияющий маяк, требующий к себе внимания.

Наполовину золото, наполовину грубый хлопок. Наполовину ослепительная, наполовину невзрачная.

И очень встревоженная! Эллисон осознала это, увидев, как Эмили отбросила золотистую прядь с лица. Рука девушки дрожала, светло-серые глаза нерешительно посматривали в сторону Эллисон.

Тот же самый инстинкт, что заставлял Эллисон спасать и выхаживать раненых животных, повелел ей помочь Эмили Руссо. Если бы Эмили не хватало только приличной одежды, затруднений не возникло бы. В пяти кварталах отсюда у Эллисон были платья, дюжины платьев, модных, красивых. Они оказались бы велики Эмили… длинны, но…

Дело не в одежде, решила Эллисон. Не на элегантное шифоновое платье Эллисон неловко переводила взгляд одетая в затрапезный хлопок Эмили. Что-то другое заставляло ее безжалостно кусать нижнюю губу.

– Нам посчастливилось, что вы сегодня свободны, – бодро заметила Эллисон, поворачивая с Двадцатой улицы на бульвар Сан-Висент.

– Надеюсь, что так.

– Вы много фотографировали на свадьбах? – с надеждой спросила Эллисон, гадая, какой последует ответ, и прикидывая, о ком тревожиться – о явно взволнованной Эмили или о всегда взволнованной Мэг.

– Ни разу.

– О! Но вы работаете на Джерома Коула?

– Да, – быстро ответила Эмили, словно это повышало ее квалификацию, словно огромный опыт Джерома в съемке пышных свадеб передавался, как инфекция. – Я работаю на него в течение трех лет – два года на последних курсах Калифорнийского университета и год, прошедший после выпуска.

«Мы одного возраста, – подумала Эллисон. – Ты, я, Уинтер». Как и Эмили, Эллисон и Уинтер закончили бы учебу год, а не две недели назад, если бы только нечто не заставило Смокинга испугаться и свернуть с пути.

– Значит, вы фотограф.

Эллисон просто констатировала факт – твердо, уверенно, безоговорочно. Два часа назад Джером Коул весьма напористым тоном произнес эти слова в форме вопроса: «Ты ведь фотограф, не так ли, Эмили? Или ты купила мои подержанные камеры, оборудование для проявки и реактивы для кого-то другого?»

Университетские преподаватели фотографии говорили Эмили, что она фотограф, талантливый фотограф, и Эмили самой нравились снимки, которые она печатала в темной комнате в своей лишенной окон квартире в цокольном этаже, но…

– Я фотограф, но вообще-то я не людей фотографирую. – Объектами съемок Эмили были цветы и волны, солнце и луна. Она выбрала эти объекты, потому что они не возражали, что она их фотографирует, не раздражались, если ей требовался час или даже два, чтобы получить то, что она хотела: утренняя роса на бутоне розы, шевелящиеся под ветром лепестки ноготков, огненное солнце, плещущееся в море, только что народившийся летний месяц. – Я в основном снимаю цветы.

– Что вы делаете для Джерома?

Джером Коул был фотографом для торжеств. На таких фотографиях цветы играли незначительную роль: букет невесты, номер в отеле «Беверли-Хиллз», утопающий в розах в день вручения «Оскара», душистый разноцветный поток на параде в честь Нового года, венок из гвоздик для чистокровной лошади, победившей в Санта-Аните.

– Проявляю и печатаю. Последние два года я печатала все свадебные фотографии. Просто не я их снимала.

– Тогда вы знаете, что нужно.

– Да, я знаю, какими, как считается, они должны быть. – Эмили нахмурилась. – Мне они всегда казались натянутыми. Бесчисленные групповые снимки, на которых люди расставлены в определенных позах.

Эллисон не смогла определить, нахмурилась Эмили как художник – художник, которому не нравятся отрежиссированные снимки, или просто как взволнованный человек – застенчивая молодая женщина, озабоченная тем, как собрать группу, попросить следовать ее указаниям, заставить всех смотреть в объектив и по команде улыбнуться. Особенно такую группу – самое блестящее общество Голливуда, самых богатых и могущественных людей Бель-Эйр, финансистов с Уолл-стрит и аристократов из Гринвича, которые в конце концов все же приехали на свадьбу.

– Думаю, главное – сделать нечто вроде списка всех присутствующих. Вероятно, групповые фотографии не так уж важны.

Эллисон тоже находила групповые фотографии неинтересными, но они были традиционны для Бель-Эйр и, разумеется, для Гринвича. Эллисон представила ужас Мэг и свое собственное признание: «Да, Мэг, я действительно сказала Эмили, что групповые фотографии не так уж важны. Но не думала, что она не сделает ни одного снимка твоей свекрови. Да, Мэг, я знаю, это печальный недосмотр».

– Я действительно очень благодарна, что вы меня подвезли, – внезапно сказала Эмили, как будто вспомнила заранее отрепетированную вежливую фразу, о которой забыла.

– Пустяки. Я и назад вас отвезу. Прием продлится несколько часов, но я не собираюсь оставаться до конца. Мы сможем уехать, как только вы закончите.

– А мне хватит времени, чтобы заснять всех?

– Хм… Думаю, хватит.

Было видно, что, несмотря на озабоченность, Эмили хотела хорошо выполнить свою работу. Большинство фотографов, включая Джерома Коула, делали обязательные снимки – веселое свадебное торжество, скромно приподнятое атласное платье, чтобы явить взорам подвязку, жених и невеста режут торт, свадебный поцелуй, светское общество во всем блеске, последний танец невесты со своим отцом и первый танец с мужем – и отбывали.

Эмили была готова остаться столько, сколько нужно. Она хотела подарить Мэг самые лучшие свадебные фотографии, какие могла сделать.

Эллисон раздумывала, окажутся ли фотографии Эмили хорошими. И надеялась, как ради Эмили, так и ради Мэг, что они получатся отменными.

Глава 2

– Возлюбленные чада! Мы собрались здесь…

Здесь. Ванесса Гоулд одобрительно улыбалась, вслушиваясь в знакомые слова свадебного обряда, и думала о том, какие определения она использует в своей колонке в понедельник.

Все обычные клише и превосходные степени, не колеблясь решила она. Клише и превосходные степени были ее старыми друзьями – надежными, удобными, проверенными временем. Взгляд Ванессы устремился в небо, поверх возвышавшихся сосен, и она мысленно отметила: безупречно лазурное небо. К этому она добавила: ласковый океанский бриз, аромат тысячи дивных роз, торжественные обеты, данные под отдаленное воркование голубей и мягкий плеск золотистого шампанского, льющегося из серебряного фонтана.

Сидя в четвертом ряду на стороне невесты, в этом прелестном месте, напоенном ароматом роз, Ванесса решила посвятить этой свадьбе свою понедельничную колонку «Все, что блестит». Решения принимала Ванесса. «Все, что блестит» принадлежала ей вот уже последние сорок лет.

– Согласна ли ты, Мэг…

Мэг. С любовью глядя на невесту, Ванесса улыбнулась гордой и нежной улыбкой матери. Не матери, напомнила себе Ванесса. Скорее бабушки!

К моменту рождения Мэг Монтгомери Ванесса уже прочно утвердилась в Голливуде как первоклассный автор колонки, посвященной знаменитостям. Ванесса и сама была знаменитостью, ее побаивались и почитали как хроникера бурных и сказочных жизней и любовных историй богатых и известных людей. Война сделала ее вдовой, детей у нее не было, и Ванесса уже давно оставила надежду обзавестись собственной семьей. Весной 1960 года она переехала в Бель-Эйр и поселилась в бунгало на Сент-Клод. Акр пышных садов отделял новый дом Ванессы от поместья Монтгомери, а по ту сторону извилистой дороги располагалась усадьба Фитцджеральдов.

Ванесса была с радостью принята своими новыми соседками – Джейн Монтгомери и Патрицией Фитцджеральд. Лучшие и необыкновенно богатые подруги, Джейн и Патриция были на пятнадцать лет моложе Ванессы. Обе они прекрасно знали, какую ответственность накладывает богатство, и были относительно невосприимчивы к опасностям, которые подстерегают недавно разбогатевших и внезапно ставших известными. И Джейн, и Патриция были заинтригованы провокационной колонкой Ванессы и нисколько не боялись выставлять свою жизнь напоказ.

Через год после приезда Ванессы в Бель-Эйр у обеих молодых женщин родились дочери. Мэг Монтгомери появилась на свет без осложнений, третий ребенок из пяти, а вот за Эллисон Фитцджеральд пришлось побороться. Врачи сказали, что Шон и Патриция никогда больше не смогут иметь детей. Эллисон стала их драгоценным единственным ребенком.

Благодаря своей дружбе с Джейн и Патрицией Ванесса Гоулд обрела огромное удовольствие и бесконечную радость наблюдать, как две очень живые девочки – Мэг и Эллисон – превратились в красивых молодых женщин.

Невеста, Маргерит Монтгомери, была удивительно хороша в платье цвета слоновой кости от… Ванесса слегка прищурилась, вспомнив, как вчера днем подтрунивала над ней Джейн Монтгомери. «Рассмотри хорошенько платье, Ванесса. Уверена, ты узнаешь модельеров!» Разумеется, она узнала. Платье Мэг было, без сомнения, создано Дэвидом и Элизабет Эммануэль, британской парой, авторами сказочного платья, которое было на леди Диане Спенсер в день ее бракосочетания с принцем Уэльским. Свадебные платья для принцесс… для Дианы, для Мэг.

Мэг училась в привилегированной Уэстлейкской школе для девочек, а год назад окончила Колледж Барнарда. Находясь в Нью-Йорке, она встретила своего жениха, Кэмерона Эллиотта из Гринвича, штат Коннектикут. Кэмерон являлся вице-президентом инвестиционной фирмы «Эллиотт и Лоув» на Уолл-стрит.

– В счастье и несчастье…

В несчастье. Мэг и Кэм будут процветать в счастье и выживут в несчастье, решила Ванесса. Мэг и Кэм были великолепной парой. Молодец Мэг, она нашла счастье и любовь.

Взгляд Ванессы переместился на другую девочку, за чьей жизнью она наблюдала с таким интересом и участием. Почему Эллисон разорвала помолвку с Дэниелом Форестером? Они тоже были идеальной парой – Бель-Эйр и Хиллзборо, наследница торговца недвижимостью и наследник газетного магната, с той и с другой стороны старые деньги, очень милая молодая женщина и очень милый молодой человек…

Ванесса была уверена, что у Эллисон имелись на то причины. Гибкая, тоненькая, игривая девочка превратилась в поразительную красавицу, но, вероятно, так и не переросла и никогда не перерастет сильную волю и решимость, которые сделали ее чемпионкой. Возможно, Эллисон искала то, что сможет заменить ей разбитые мечты. И может быть, как раз вовремя обнаружила, что Дэниел Форестер не мог стать той самой заменой.

– В богатстве и бедности…

В бедности. Для участников данного бракосочетания этот вопрос даже не стоял. Да и для всех собравшихся, коль на то пошло. Ванесса мысленно прошлась по гостям и прикинула, кто же из них самый богатый. Ответа она, разумеется, найти не могла, но занятие это тем не менее оказалось увлекательным. И Ванессе все время приходило на ум одно и то же удивительное имя… Уинтер Карлайл.

Когда пять лет назад умерла Жаклин Уинтер, все унаследовала ее восемнадцатилетняя дочь. Все, включая украшения от Тиффани, Уинстона и Картье – тысячи каратов бриллиантов, изумрудов, рубинов и сапфиров, подарки восхищенных любовников, и бесценные произведения искусства, тоже подарки, и прекрасное поместье на Белладжо, и миллионы долларов, заработанные Жаклин, но так и не потраченные, потому что ее мужчины, всегда богатые и влиятельные, обеспечивали ее, и то, что оставил Лоренс Карлайл. Никто толком и не знал, какое состояние приобрела за свою блистательную и трагическую жизнь Жаклин, но оно было огромным и теперь принадлежало Уинтер.

Ванесса тихо вздохнула, гадая о той боли, которая прилагалась к несметным богатствам Уинтер. Ванесса с большой долей уверенности могла предсказать, что жизни Мэг Монтгомери и Эллисон Фитцджеральд сложатся счастливо. На них может обрушиться трагедия, как это было с Эллисон, но фундамент любви, созданный их родителями, поможет им снова встать на ноги. И с той же долей уверенности Ванесса предвидела только несчастья в жизни Уинтер Карлайл. Да и могло ли быть по-другому? Насколько могла судить Ванесса, фундамент жизни Уинтер был столь же прочен и надежен, как зыбучие пески.

– Оставив всех других…

Других. И неспособность и невозможность оставить их. Неизбежная трудность этого города. Мэг и Кэм избегнут этого круга злобы, предательства и печали, решила Ванесса. Они дали свои обеты и сдержат их. Ванесса также надеялась, что Мэг и Кэм сдержат свое обещание и пропустят обряд принятия поздравлений от вереницы гостей. Традиция – это, конечно, одно, но теплый июньский день, четыре сотни гостей и ее семидесятидвухлетние ноги – это другое.

– Можете поцеловать невесту…

Ванесса подмигнула Мэг, которая, сияя, шла вместе с мужем по отмеченному атласными лентами проходу.

– Мэг, церемония прошла чудесно. – Эллисон приобняла подругу. – Ты была небесно хороша. Какое платье!

– Спасибо! Все прошло хорошо, правда? Я ужасно боялась, вдруг что-нибудь будет не так.

– Ничего такого не случилось.

– Да.

Мэг улыбнулась счастливой улыбкой, глядя на блестящее золотое обручальное кольцо, уютно устроившееся на безымянном пальце над бриллиантом в три карата. Ее улыбка чуть померкла – слабое, слабое облачко набежало на горизонт, когда ее взгляд поймал отблеск золота в сочетании с грубым хлопком.

– Я что-то не уверена в этом фотографе, Эллисон.

Эллисон ободряюще улыбнулась, хотя она тоже не была уверена. Эмили, несомненно, старалась. Она храбро перемещалась между богатыми и знаменитыми, затрачивая на каждую фотографию немало времени, терпеливо дожидаясь, пока глаз увидит то, что ей хотелось. Эмили не разговаривала с гостями, не улыбалась им. Она просто тщательно фотографировала, а взгляд серых глаз оставался серьезным и сосредоточенным. Время от времени внешний вид Эмили привлекал внимание, и кто-нибудь поднимал бровь или хмурился – кто это? как она посмела? – но тут же благополучно забывал о ней в сиянии и блеске приема.

– По-моему, она хорошо делает свое дело, – с надеждой проговорила Эллисон, следя за взглядом Мэг, направленным на Эмили. – Кого это она сейчас фотографирует?

– Роба Адамсона. Удивительно, что ты его не знаешь, Эллисон. Он владелец журнала «Портрет», переехал сюда из Нью-Йорка два года назад. Рядом с ним Элейн Кингсли, она адвокат звезд.

Эллисон узнала Элейн. Элейн была знакомым лицом, незаменимым атрибутом жизни знаменитостей Лос-Анджелеса. Акула, хорошо замаскировавшаяся под пескаря, как точно заметила однажды Уинтер. Сочетая облик невинной красавицы южанки с мягким, протяжным выговором Ривер-Оукс, Элейн создала образ, который вводил в заблуждение и поражал собеседника, пока она успешно вела переговоры по самым сложным в Голливуде контрактам в кино и на телевидении.

В Робе тоже было что-то явно знакомое.

– Интересно, могла ли я знать Роба раньше? Он из Нью-Йорка?

– Из Гринвича. Они с Кэмом знакомы сто лет. В Экзетере и в Гарварде они жили в одной комнате.

Если Роб и Кэм друзья детства, значит, Робу тридцать и он на семь лет старше Эллисон. Разница в семь лет – это уже другое поколение. Казалось почти невозможным, чтобы их пути могли пересечься.

Разумеется, Эллисон жила в Гринвиче, но в течение всего лишь года, когда ей было пятнадцать. В тот год она посещала Гринвичскую академию для девочек – привилегированное закрытое учебное заведение, известное своим высоким уровнем преподавания, и особенно по верховой езде. Тренер по конкуру был в академии очень хорошим, но сам год – ужасным. Эллисон тосковала по дому, а родители – по дочери. Даже Смокингу надоело его стойло, решила Эллисон. Ее стройный, черный с белым чемпион скучал по удобствам своего великолепного денника в Охотничьем клубе Бель-Эйр.

Формально Эллисон жила в Гринвиче, но на самом деле не видела ничего, кроме поросшего дубами и соснами кампуса академии. Когда не было лекций и не нужно было сидеть в дортуаре после отбоя или во время самостоятельной подготовки к занятиям, Эллисон пропадала на конюшне. Мальчиков, вообще мужчин, даже гостей, в Гринвичской академии не было.

Так что где бы Эллисон ни встретила Роба Адамсона, это было не в его родном городе. Но ведь где-то это было… Она была уверена. Эллисон на время отвела глаза, чтобы Роб не почувствовал, что на него смотрят, и чтобы подготовить мозг к свежему взгляду. Затем она снова вернулась к глазам цвета океанской синевы, темно-каштановым волосам и высоким аристократическим скулам, и лицо ее прояснилось, словно из-за непроницаемой тучи появилось солнце. Она вспомнила.

Роб был высоким, крепким и красивым, а она была маленькой, хрупкой и милой, но сходство было несомненным.

– Я знала его сестру Сару. Она была в двенадцатом классе, когда я была в десятом в Гринвичской академии. Интересно, как она…

– Она умерла, Эллисон, – перебила Мэг.

– Умерла? Да ты что?

Память, воссоздав образ, возродила и воспоминания о Саре, а с ними пришли чувства, теплота…

Слова Мэг пронзили теплоту ледяной струей.

– Ее убили.

Из голоса Мэг исчезла характерная драматичность, он стал плоским, зловещим, мертвым.

– Убили? – тихим эхом откликнулась Эллисон.

– Она вышла замуж за охотника за наследством. Адамсоны уверены, что он ее убил. Не знаю всех подробностей, я даже не уверена, знает ли их Кэм, но это было убийство, которое не выглядело как убийство, – умное, совершенное преступление. Не было ни доказательств, ни свидетелей.

– Значит, он не в тюрьме?

– Нет. Даже суда не было. И никакого публичного скандала. Он богат и свободен и, вероятно, не совершит подобного снова, потому что стал еще богаче на Бродвее.

– Он актер?

– Нет. А может, и да. Может, именно так он и заставил Сару стать его женой – сыграл роль, очаровал и соблазнил ее. В любом случае сейчас он, судя по всему, пишет и ставит пьесы.

– Как его зовут?

– Не знаю. Если Кэм и знает, мне он не говорил.

– Но Адамсоны считают, что он убил Сару?

– Да, – мрачно ответила Мэг. – Но они ничего не смогли доказать.

– Это ужасно! – Эллисон больше не смотрела на Роба, но запомнила его лицо и подумала о том, какие муки скрываются за этим внешним спокойствием.

– Кэм уверен, что Роб именно поэтому перенес «Портрет» из Нью-Йорка в Лос-Анджелес. Он просто не может находиться поблизости от этого человека.

– Мрачная тема для счастливого дня, – виновато прошептала Эллисон.

– Пожалуй, к лучшему, что ты спросила про Сару меня, а не Роба.

– Думаю, да.

Эллисон и Мэг замолчали, прислушиваясь к звукам дня – смеху друзей, нежному перезвону хрусталя, плеску шампанского, мелодиям песен о любви – и желая, чтобы счастье смыло печаль. У Мэг это получилось быстрее, чем у Эллисон.

– Пойду поищу своего мужа. Мы все пытаемся побыть вместе, но нас постоянно разлучают! – Мэг встала на цыпочки и окинула взглядом море богатых и знаменитых. – Не вижу его. Но если говорить о роскошном мужчине, с каким я не захотела бы расстаться, не будь я гордой обладательницей обручального кольца… С кем это Уинтер? Или, точнее, в настоящий момент без?

На этот раз Уинтер увели от него две «старые подруги по Уэстлейку», которым необходимо было «сказать ей что-то важное». Уинтер бросила прелестную извиняющуюся улыбку, и Марк в ответ легко рассмеялся.

Конечно же, ему хотелось побыть с ней наедине, но это случится позже, после приема. А пока он все больше узнавал ее, наблюдая в естественной среде обитания – среди богатых, известных и эффектных.

Серьезная девушка, которая задумчиво хмурилась над учебником по нейрохирургии, задавала умные, проницательные вопросы и застенчиво спрашивала о чудесах, исчезла. И на ее месте возникла пленительная и уверенная в себе деловая женщина. Уинтер очаровала их всех, даже самых известных и важных. Мужчины летели к ней, как мотыльки на яркое пламя, и женщины тоже хотели искупаться в исходивших от Уинтер золотых лучах, но довольствовались лишь ее тенью. Если мужчины и обращали внимание на Марка, то считали, что он, как и они, просто один из бесконечной череды покоренных этой чувственной женщиной, которая манила, как шелковые простыни на постели под балдахином, но не давала никаких обещаний.

Марк тоже привлекал восторженные взгляды. Даже сегодня он слышал знакомый театральный шепот: «впечатляющий», «кольца нет», «какие глаза». Марк тоже был способен играть, пленять и очаровывать. Он играл в эту игру с таким же блеском, что и Уинтер, и, как и она, завоевывал, завязывал отношения и заканчивал их, в одиночку решая, когда начать и когда ставить точку.

Оба они были специалистами в игре, которая обеспечивает близость без чувств, секс без любви, товарищество без обязательств; эта игра велась на очень безопасном расстоянии от сердца, и на то были причины.

О своих причинах Марк знал, ему были интересны ее. Марк гадал, кто она, почему здесь и будут ли они играть или уже переступили через эту грань.

Кто бы она ни была, сейчас Уинтер смотрела на него, посылая сияющими фиалками призыв о помощи. Марк взял с серебряного подноса два бокала шампанского и сквозь толпу направился к ней.

– Спасибо, – прошептала Уинтер, когда Марк до нее добрался. Она повернулась к своим «старым подругам по Уэстлейку» и сказала: – Я обещала показать Марку клуб.

Уинтер бросила им прелестную извиняющуюся улыбку и повела Марка вниз по короткой кирпичной лестнице, прочь от толпы.

– Я захватил шампанское на тот случай, если во время обхода мы натолкнемся на какие-нибудь умирающие от жажды розы, – сказал Марк, когда они остались одни.

– Значит, ты заметил?

Конечно, он заметил. Заметил и удивился. Уинтер отпивала или притворялась, что отпивала, из всех четырех бокалов шампанского, которые побывали у нее в руках за это время. Но большую часть дорогого игристого напитка она непринужденно выливала под розовые кусты, когда наклонялась, чтобы полюбоваться изумительными цветами.

– Заметил… И заметил, что тебя это смущает. – И быстро пришел ей на помощь: – Итак, где мы сейчас находимся?

– Мы на якобы уединенной террасе в поливаемом шампанским розовом саду.

– А… И где же гончие?

– Никаких гончих, никаких лис и звуков охотничьих рогов, никаких наездников в красных куртках, скачущих по туманным охотничьим угодьям.

– Что же это тогда за охотничий клуб?

– Самый лучший – все прекрасные традиции, но без охоты. Клуб был основан несколькими британскими продюсерами и режиссерами, которые снискали славу и составили состояние в Голливуде, но все равно тосковали по милой Англии – лошади, прогулки верхом по сельской местности, королевская власть, поздние завтраки с шампанским, официальные балы, йоркширский пудинг… – Уинтер остановилась, чтобы перевести дух.

– Это очень мило. – Марк понимающе улыбнулся.

– Мне нравится британский аромат. Разумеется, здесь не забыли и о калифорнийском шике. Комнаты для гостей в главном здании по-прежнему выдержаны в стиле замка в Балморале – тяжелые шторы цвета лесной зелени, резные шкафы, кровати под балдахином, но новые бунгало у пруда и теннисные корты точно такие же, как в Малибу. – Уинтер криво усмехнулась и с шутливым ужасом добавила: – И теперь в одном и том же меню значатся как бифштекс «Веллингтон», так и пророщенные зерна, йогурт и фрукты!

– Не может быть, – засмеялся Марк.

– Еще как может! – Глаза Уинтер засияли, встретившись с его глазами, и держали взгляд, пока напряжение не стало слишком сильным, пока она не начала думать, что хочет, чтобы он до нее дотронулся, обнял, поцеловал и занялся с ней любовью. Задохнувшись и покраснев, едва способная сосредоточиться, она продолжила: – Я всегда думала, как хорошо было бы поменять название на что-нибудь еще более традиционное, например, Королевский старинный клуб Бель-Эйр…

– Хочешь потанцевать?

Голос Марка прозвучал мягко, искушающе, давая понять, что он хочет того же, что и она, – всего и сразу. И начать можно здесь, танцуя в напоенном ароматом роз саду.

Марк поставил бокалы с шампанским на белый кованый столик и протянул руку навстречу девушке. Здравствуй, Уинтер!..

Но они уже оставили далеко позади это «здравствуй». Они перескочили через несколько глав, начав с середины, с чарующего раздела, где царит волшебство и где они забыли о игре и о том, как важно держаться на безопасном расстоянии от сердца.

Они танцевали в дивной, чувственной тишине, говоря друг другу «здравствуй», а оркестр в отдалении играл из незабвенных «Битлз» – «Здесь, там и везде».

Здесь, в этом розовом раю, там, на кровати под балдахином, везде…

Марку хотелось увести ее отсюда прямо сейчас, но его логический, научный ум призывал к порядку. Он заставил себя вернуться к главе первой и заполнить некое подобие анкеты.

Имя? Уинтер Карлайл. Это настоящее имя или псевдоним? Прочерк.

Возраст? Прочерк. Но от Эллисон Марк узнал, что они с Уинтер окончили Калифорнийский университет две недели назад. Значит, немного за двадцать.

Семья? Прочерк. Уинтер подчеркнуто настойчиво представила его Эллисон и родителям Эллисон, представила с такой гордостью и радостью, словно Фитцджеральды были ее родителями, а Эллисон – сестрой. Да, между ними была эмоциональная связь, но никак не генетическая. Фитцджеральды – рыжие, веснушчатые и веселые ирландцы. Родители Уинтер, которые подарили ей черный бархат волос, фиалковые глаза, кожу цвета слоновой кости и элегантную чувственность, отсутствовали.

Род занятий? Прочерк. Уинтер богата. Все присутствующие здесь богаты. Марк немного понимал в богатстве и знал, что для некоторых оно было самоцелью, а для большинства – сопутствующим элементом, тем, что они имели, но не тем, кем они являлись. Кем была Уинтер? Чем была Уинтер? Сегодня она играла среди самых известных актеров и актрис Голливуда, и ее спектакль был сногсшибательным. Марк уже несколько лет не был в кино. И насколько он мог судить…

– Ты знаменитая актриса, да? – Его губы ласково скользнули по шелковистым волосам.

Марк обнял ее крепче, уже ощутив ее притягательную податливость и инстинктивно синхронное движение их тел. При этих словах Уинтер сжалась, всего на мгновение, но Марку показалось, что это не она, а он вздрогнул от вопроса.

Марк отстранился, чтобы увидеть ее лицо, и заметил быстрый, но безошибочно узнанный им отблеск боли, прежде чем девушка успела подавить ее.

– Нет.

– Не такая известная актриса? – осторожно произнес Марк. Может быть, Уинтер попытала счастья и провалилась? Если бы он ходил в кино в последние годы, то, возможно, удержался бы от вопроса.

– Я вообще не актриса, – тихо прошептала Уинтер. «Только актриса… всегда актриса… никогда не буду актрисой».

Марк пожалел, что вторично расстроил ее, и поискал тему, которая оказалась бы приятной, оживила бы девушку.

– Мне понравилась твоя подруга Эллисон.

– Ты хочешь быть с Эллисон?

– Нет. – «Ты же знаешь, что не хочу». – Я хочу быть с тобой.

– Тогда чего мы ждем? Поедем куда-нибудь, где мы будем вместе.

– Хочешь сначала пообедать?

Не отводя взгляда от глаз Марка, Уинтер слегка покачала головой.

– Ладно. Нам надо дожидаться, пока уедут жених и невеста?

– Нет. Мы можем уехать сейчас.

Глава 3

Слишком много печали для свадебного дня, подумала Эллисон. Она сидела на кованой скамейке для двоих в неприметной нише, образованной белой, похожей на кружево сиренью. Сидела, потому что ее пострадавшее бедро посылало сигналы бедствия, а в приятном убежище – потому что на глаза наворачивались слезы.

Эллисон ожидала, что сегодня ей будет немного грустно из-за воспоминаний о Дэне. Но сейчас эта грусть казалась ей пустой и мелкой по сравнению с настоящей печалью, с которой она столкнулась в этот день: с демонами, терзавшими Эмили Руссо, и невыразимой трагедией Сары Адамсон. Демоны не терзали Дэниела Форестера и Эллисон Фитцджеральд, и их разорванная помолвка не обернулась трагедией. Случившееся, конечно, очень неприятно, и, возможно, Эллисон будет сожалеть об этом всю жизнь, но это был и ее выбор, ее решение. Это не было тайной болью, бессмысленным ударом судьбы.

Эллисон наблюдала за Эмили и тщетно пыталась убедить себя, что та – прекрасный фотограф, просто предпочитает джинсы и, что вполне понятно, немного волнуется из-за столь ответственного задания, которое на нее свалилось. До несчастного случая Эллисон и сама предпочитала джинсы, она просто жила в джинсах и брюках для верховой езды, в цветных свитерах, водолазках или блузках – что случалось выхватить из шкафа, перед тем как бежать на конюшню. И тоже волновалась, готовясь к выполнению важных обязанностей, ждавших ее в «Элегансе».

«Может быть, Эмили такая же, как я», – с надеждой сказала себе Эллисон. Но даже несмотря на способность Эллисон во всем находить хорошую сторону, она не могла найти ни капли сходства между ними.

Джинсы явно не были стилем Эмили, это маскировка, неудачная попытка спрятаться. И озабоченность Эмили не объяснялась просто страхом начинающего, корни ее уходили глубоко и были сплетены из боли и опасений.

Что-то беспокоило Эмили, и это наверняка было нечто более серьезное, чем несостоявшаяся свадьба богатой и избалованной Эллисон Фитцджеральд. Но даже демоны Эмили бледнели перед огромной трагедией Сары Адамсон.

Сара. Убита. Нет!..

Эллисон могла прожить в Гринвиче девять месяцев и ни разу не встретиться с Сарой Адамсон. Сара была на три года старше, ученицей старшей средней школы, а Эллисон – десятиклассницей. Сара не жила в пансионе при академии, потому что дом ее родителей находился в Гринвиче, и она не ездила верхом.

Но Эллисон все же познакомилась с Сарой, и их связали особые, теплые и спокойные, отношения.

Сара сидела на деревянной скамье на трибуне скаковой площадки, когда в полдень на второй день своего пребывания в академии Эллисон выехала на круг. Эллисон уже изучила расписание классных и самостоятельных занятий, выяснила, когда нужно появляться на обязательных «благородных часах», где они учились быть истинными леди, и решила, что время с полудня до часа будет проводить на конюшне, ездить верхом вместо ленча. Бледная тихая девушка, сидевшая на деревянной скамье, очевидно, приняла такое же решение, за исключением того, что она не ездила верхом, а ела свой ленч, неторопливо, изящно поглощая пищу, которую доставала из бледно-розовой картонной коробки.

Сара и Эллисон обменялись понимающими улыбками в первый день, и во второй, и в третий. На четвертый Сара представилась и застенчиво спросила, не возражает ли Эллисон против зрителей. Эллисон тоже представилась и весело ответила: «Конечно, нет!»

После этого бывали дни, когда Сара и Эллисон только тепло улыбались друг другу, дружески махали рукой и коротко здоровались. Но бывали и другие дни, когда большую часть полуденного часа Эллисон проводила в разговорах с Сарой, а не в седле. Эллисон рассказывала Саре о конкуре – о совершенной дуге прыжка, изгородях и стенках, о выверенных по времени шагах, о контроле над огромной мощью лошади, – и Сара слушала как завороженная.

Девушки говорили о верховой езде, прыжках и мечте Эллисон о золотой медали, но когда Эллисон задавала Саре вопросы о ее жизни и мечтах, хрупкая девушка пожимала плечами, мягко улыбалась и мало что говорила. Правда, как-то раз Сара извинилась, что не угощает Эллисон, и объяснила, что ест особенную еду, но в подробности вдаваться не стала. Она предложила, чтобы их домашний повар готовил что-нибудь и для Эллисон, но та отказалась от великодушного предложения, согласившись, правда, что морковка и яблоки для Смокинга будут в самый раз.

– Кажется, что ты летишь, Эллисон, – сказала однажды Сара, понаблюдав, как Эллисон совершает прыжок за прыжком.

– Так и есть. Словно летишь, паришь…

– Чувствуешь себя свободной.

– Да, пожалуй. Свободной… Сара, если хочешь, я могу научить тебя ездить верхом, прыгать.

– О! – Синие глаза Сары на мгновение засияли, а бледные щеки порозовели. Но она тихо произнесла: – Нет. Спасибо, Эллисон, но я не могу.

Сара и Эллисон виделись только на поле для верховой езды. Их занятия проходили на разных этажах красного кирпичного здания. Каждое утро, за несколько минут до начала занятий, Сару привозил лимузин и поджидал ее днем, когда учеба заканчивалась.

Каждый день в полдень Эллисон приходила на конюшню. С сентября до конца марта Сара пропустила не так уже много дней. Она отсутствовала неделю в ноябре и еще два раза по нескольку дней. Каждый раз, вернувшись, Сара выглядела более бледной и хрупкой. Эллисон подозревала, что девушка серьезно больна.

– Я больше не буду так часто сюда приходить, – сказала Сара в первый день весеннего семестра. – Как правило, на этот час я буду уезжать из кампуса.

Эллисон улыбнулась в ответ на вежливое предупреждение Сары. С ее стороны было мило сообщить ей об этом, но совершенно не обязательно. Эллисон чуть не спросила, где будет Сара, но не из любопытства, а потому, что темно-синие глаза Сары светились счастьем. Эллисон не спросила, но великолепным теплым майским днем узнала о причине счастья Сары.

Сара Адамсон полюбила! Эллисон не видела лица мужчины, только его силуэт в отдалении. Но видела лицо Сары – ее бледные щеки вспыхнули и глаза засияли, когда она направилась к нему, неся свой особый ленч, и села вместе с ним в потрепанный темно-зеленый «фольксваген».

В последний раз Эллисон увидела Сару в начале июня, в день окончания учебного года. В полдень Сара была на конюшне, поджидая Эллисон.

– Привет, Сара!

– Привет. Я только хотела попрощаться. Мне очень нравилось смотреть на тебя. Спасибо, что позволила.

Как она благородна, подумала пораженная Эллисон.

– Мне было очень приятно, что ты на меня смотрела, – наконец со всей искренностью ответила она. – Я слышала, что ты уезжаешь в Колледж Вассара.

– Да. – Сара улыбнулась. – А ты возвращаешься в Лос-Анджелес?

– Там мой дом, – пробормотала Эллисон, не желая обидеть Сару. В конце концов, Гринвич, с его суровыми зимами и строгими правилами, был домом Сары.

– Удачи на Олимпийских играх, Эллисон.

– Спасибо! Удачи в Вассаре, Сара.

– Прощай.

– Прощай. – Будь счастлива, подумала Эллисон, глядя вслед уходившей Саре. Будь счастлива…

Но Сара нашла не счастье, а нечто совсем другое, печально думала Эллисон, сидя в уединенной нише из белой, похожей на кружево сирени. Сара попала в руки убийцы. Эллисон прищурилась, пытаясь вспомнить лицо человека в «фольксвагене», человека, к которому с такой радостью спешила Сара. Был ли это тот самый мужчина или та любовь закончилась, уступив место смертельной?

– О, простите!

Вздрогнув, Эллисон подняла взгляд и встретилась с темно-синими глазами, поразительно похожими на глаза сестры этого человека.

– Привет…

– Здравствуйте. Я не хотел нарушить ваше уединение.

Роб сбежал от общества, тоже ища уединения. Из четырехсот гостей, приглашенных на свадьбу, уже понял он, добрая половина стремилась к еще большим славе, богатству и известности, и эти две сотни, похоже, верили, что появление в «Портрете» поможет им в этом.

Статья в журнале Роба поможет – всегда помогала. Но Роб, и только он один, решал, о ком написать. Он спокойно, но твердо противостоял похвалам и мольбам агентов, анонимным звонкам, авторы которых называли себя друзьями многообещающего журнала, и уж конечно, попыткам произвести на него впечатление. Даже Элейн, со всеми своими безграничными чарами и сладкой близостью их отношений, не могла влиять на его выбор.

Явные намеки стольких знаменитостей немного льстили Робу – это было большой похвалой журналу, – но в целом он чувствовал, как его постепенно охватывает раздражение. Он оставил Элейн отбиваться от атак поклонников, многие из которых были ее клиентами, а сам поспешил укрыться среди кустов сирени.

В сиреневых зарослях Роб оказался не один, но, увидев серьезные зеленые глаза, кажется, блестевшие от недавних слез, и теплую улыбку, решил, что, пожалуй, эта молодая женщина не станет упрашивать его поместить в «Портрете» статью о ней. Здесь Робу ничего не грозило, но, внимательно глядя в блестящие глаза, он понял, что помешал ей.

– Я просто проходил мимо, по направлению к другим сиреневым зарослям, – сказал Роб.

– Нет, пожалуйста, останьтесь. Вы мне не помешали. – «Я думала о вашей сестре». Эллисон хотелось сказать Робу, что знала Сару, что она ей очень нравилась и как ей жаль, что все так получилось. Но поняла: если заговорит, то расплачется. Когда-нибудь она скажет об этом Робу – когда-нибудь в будущем, другим летним днем в других сиреневых зарослях, или на легендарном Осеннем балу в клубе, или в пятую годовщину свадьбы Мэг и Кэма, – когда-нибудь в другой раз. – Меня зовут Эллисон Фитцджеральд.

– А меня Роб Адамсон. Эллисон Фитцджеральд… Дайте подумать. Это не вы выдающийся дизайнер по интерьерам?

– Вы разговаривали с моей матерью!

– Нет, хотя я действительно познакомился с вашей матерью и с отцом. Об этом сказала Клер Роланд.

Клер Роланд была владелицей «Элеганса», того самого ателье по дизайну интерьеров Южной Калифорнии. Клер было пятьдесят семь лет, и она уже давно могла отправиться на покой в свой расположенный по «самому лучшему адресу» дом на Монтана-драйв в Беверли-Хиллз, но одна только мысль о замедлении ритма жизни приводила ее в беспокойство. Клер не завершила свою миссию, в Платиновом треугольнике – Беверли-Хиллз, Хоумби-Хиллз и Бель-Эйр – до сих пор были дома, которым не хватало вкуса, элегантности и стиля. Это она оставит в наследство Лос-Анджелесу, надеялась Клер, и воспитанному ею поколению дизайнеров.

Клер стала первым дизайнером в Лос-Анджелесе, предложившим вести курс для специализировавшихся по этой дисциплине студентов Калифорнийского университета. На бумаге это означало занятия в течение одного квартала, которые завершались зачетом, но для особо одаренных студентов Клер делала редкие исключения.

Когда полтора года назад Клер впервые увидела имя Эллисон Фитцджеральд в списке группы, она встревожилась. Это было более чем неудобно. Клер должна была ставить оценки, и всем была известна ее строгость, но Шон и Патриция были ее друзьями, и все знали о трагическом несчастном случае с Эллисон.

Клер беспокоилась, но уже через три недели она разговаривала с Эллисон как с коллегой, ведя откровенный разговор, не предназначенный для ушей клиентов, но столь приятный для дизайнера.

– Клиенты могут ошибаться, Эллисон, запомни это, – с хитрой улыбкой доверительно говорила Клер. – Они могут хотеть зеркал над кроватью, трапеций и бог знает чего еще, а это ошибка, и тогда мы должны вежливо предложить им поискать другого дизайнера. – У Клер Роланд была завидная репутация, но заработала она ее тяжким трудом – она могла сама выбирать себе клиентов, равно как и дизайнеров. У нее работали лучшие дизайнеры, и она хотела, чтобы Эллисон стала одним из них. – Вкус и элегантность, Эллисон. У тебя это есть. Не представляю откуда – ты так молода, ты родилась и воспитывалась в Калифорнии, должно быть, это дано свыше.

Эллисон понимала, что похвалы Клер были искренними, но благодаря занятиям верховой ездой она знала, что талант, одаренность и природные способности нужно развивать. Клер предсказывала Эллисон стремительный взлет. Через год, а может, и меньше, по секрету объявила Клер, Эллисон Фитцджеральд станет известным дизайнером по интерьерам для знаменитых домов Южной Калифорнии.

Три года назад все предсказывали, что Эллисон станет золотой медалисткой в конном спорте – и даже сможет взять три золота на Олимпийских играх 1984 года. Теперь Эллисон боялась предсказаний. Она узнала, что хрустальные шары очень и очень хрупкие.

– Клер немного забегает вперед, – неохотно пробормотала Эллисон в ответ на слова Роба. Ее неловкость возросла при мысли о том, что еще могли рассказать о ней Робу. Он знает, что она чуть не умерла? За тем лишь исключением, что ее смерть могла стать результатом несчастного случая, а не убийства. – Я приступлю к работе в «Элегансе» только с середины августа, после Игр.

Эллисон следила за реакцией Роба на свое упоминание об Олимпийских играх. Знает ли он о ее разбитых олимпийских надеждах? Смягчатся ли сочувствием синие глаза? Мелькнет ли в них озабоченность старшего брата: ты действительно хочешь посмотреть соревнования олимпийской команды конников, Эллисон? Не будет ли это слишком больно для тебя?

Выражение лица Роба не изменилось. Его приятная, безмятежная аристократическая улыбка не дрогнула. Если Роб что и знал, то вежливо скрыл это, точно так же, как Эллисон скрыла, что знает о Саре.

– Мне не показалось, что Клер забегает вперед, – мягко заметил Роб.

В уголке сознания Роба зародилась мысль. Эти зеленые глаза никогда даже не попытаются пробиться в «Портрет», но если предсказание Клер о будущем Эллисон близко к истине, Роб сам предложит ей. Рассказы о людях, подобных Эллисон, – вот что отличало изысканный «Портрет» от других известных журналов. Роб выбирал сильных, интересных, интригующих людей, людей, которые преуспели в делах вопреки всему, таких, как Эллисон, которая становилась чемпионкой во всем, чем занималась.

– Ну что ж… – Эллисон не терпелось увести разговор от ее будущего. Или ее прошлого. Или его прошлого. Оставалось настоящее. Она спряталась среди сирени, а не в своей квартире, единственно из-за Эмили, а та наверняка скоро закончит. – Вы не знаете, Мэг с Кэмом еще не собираются уезжать?

– Думаю, уже скоро. Хотите поймать букет?

– Нет! – Эллисон улыбкой смягчила свое восклицание. – Я хочу держаться от букета как можно дальше. Мне просто хотелось попрощаться, бросить горсть риса… – «И уехать домой».

– Итак, – прошептала Уинтер, когда они с Марком вошли в гостиную ее квартиры на Холман-авеню. С того момента как они покинули розовую террасу клуба, никто из них не произнес ни слова.

– Итак?

Все внимание Марка было обращено на Уинтер, однако он не мог не заметить скромного убранства ее милой, но не роскошной квартиры с одной спальней, квартиры университетской, а не в духе Охотничьего клуба, шик в духе Брюна, но не элегантность Балморала.

– Итак, включить музыку?

– Нет. Иди сюда.

Уинтер подчинилась. Ей пришлось. Ее сердце учащенно забилось при мысли о прикосновении Марка, по телу прокатилась волна повелительных ощущений, мысли разбежались, унося с собой клятву, которую она себе дала – держать себя под контролем… всегда.

Но сейчас она находилась под контролем своих желаний.

И под контролем другого человека – Марка.

Уинтер встала перед ним, затаив дыхание. Но Марк протянул руку не к ней, а к гардении в ее волосах. Он осторожно отцепил цветок, затем вытащил шпильки из гладкого, тугого узла волос, и черный шелк заструился по спине. Потом он бережно вынул из ушей Уинтер безупречные сапфиры.

– Что ты делаешь?

– Раздеваю тебя. – Марк зажал чудесные камни в ладони. – Куда их положить?

«Куда хочешь. Только продолжай прикасаться ко мне». Пальцы Марка нежной лаской касались ее волос, шеи, плеч, вызывая в теле жаркие волны, опасный трепет желания, настойчивого, отчаянного…

– Отнеси в спальню.

– Проводи меня.

Уинтер повела его в спальню. Марк положил серьги на комод, подошел к стоящей у кровати девушке. Потянул молнию шелкового платья цвета лаванды.

– Быстрее, – тихо поторопила она, когда его сильные пальцы коснулись ее обнаженной спины.

– Нет, – ответил он с нежностью, которая пообещала ей, что все случится – все, чего она захочет, – и это будет прекрасно.

И произошло это скоро, потому что он тоже безумно хотел ее. Неизъяснимое наслаждение, которое он испытывал, раздевая ее, зажгло в нем мощный огонь желания. Ее кожа была такой прохладной, такой шелковистой, фиалковые глаза манили, а мягкий чувственный изгиб ее бедер…

Марк думал, что их первый поцелуй станет нежным знакомством, тихим шепотом приветствия, нежным обещанием. Но их влекли друг к другу слишком сильная страсть, слишком сильный голод, слишком сильное желание.

– О Уинтер! – выдохнул он, когда их губы соприкоснулись.

– Марк.

Они быстро раздели друг друга, целуясь, дотрагиваясь друг до друга, шепча какие-то слова, сгорая от желания.

Когда с одеждой было покончено, Марк отстранился от Уинтер. Это стоило ему нечеловеческого усилия, чудесная магнетическая сила, которая влекла их тела друг к другу, потерпела поражение. Марк на мгновение оказал сопротивление этой могучей силе, зная, что скоро он с готовностью подчинится ей, позволив ей победить, преклоняясь перед ее могуществом. Но сейчас, в мягких летних сумерках спальни, он просто хотел посмотреть на Уинтер.

«Как ты красива, Уинтер».

Она дрожала, пока нежные голубые глаза ласкали ее, награждая восхищенным, предвкушающим, полным желания взглядом.

«Поторопись, Марк».

Марк не торопился, даже когда они легли на прохладные простыни. Он медленно проложил дорожку поцелуев от ее шеи к мягкой груди и медленно сказал ей здесь: «Здравствуй». Потом были другие нежные приветствия, по мере того как его теплые, мягкие губы и сильные, нежные ладони изучали ее тело, исследовали, узнавали, высвобождая скрытые стремления.

Волны желания сменяли одна другую, нарастали, становясь все жарче, сильнее, ненасытнее.

И казалось, этому нет предела.

Еще. Она уносится куда-то ввысь! Нет, Марк обнял ее и наконец увлек туда, куда хотел, именно туда, где и она хотела находиться. Ее душа словно отделилась от тела, когда она приняла его, приняла наконец целиком.

И вот они двигаются в едином ритме страсти и желания. Здравствуй, здравствуй, здравствуй…

А потом это было снова. Потому что, когда все закончилось, Марк не выпустил ее из своих объятий – крепких и нежных, тесных и жарких. Таких тесных и таких жарких, что для чувства одиночества, обычного спутника Уинтер после занятий любовью, совсем не осталось места.

– О чем ты думаешь? – наконец заговорил Марк, нежно гладя ее по волосам.

Уинтер слегка двинула головой, чуть пожала плечами.

– Ни о чем?

Уинтер приподнялась и посмотрела на него сквозь пелену черного шелка.

– Нет, я…

Марк с удивительной осторожностью раздвинул пряди волос, ища взгляд ее милых фиалковых глаз.

– Ты восхитительна, – сказал он.

– Нет. – «Я ничего не сделала. Это сделал ты». – Ты.

Марк ласково провел пальцами вокруг ее глаз, по щекам, по губам. Его глаза были задумчивы, пока он рассматривал ее. Наконец он спокойно спросил:

– Опасности нет?

Опасность? Голова у Уинтер пошла кругом. Нет же, опасно, очень, очень опасно. И опасность снова наступала, потому что ее кожа отвечала на его прикосновения, потому что она снова хотела его и ее желания повелевали ей идти за ним, куда бы он ни пошел.

– Опасность? – слабо прошептала она.

– Ты принимаешь таблетки?

А, это… Да, конечно. Но в том, как Марк об этом спросил, не было ничего безопасного! Его голос был нежен и заботлив, он признавал свою ответственность, деля с ней и это, как разделял все остальное. С Марком было совсем не безопасно, потому что он был так не похож на всех остальных.

– У меня стоит спираль, – тихо ответила Уинтер, удивляясь, насколько интимно может звучать такой разговор, насколько нежно, но Марк нахмурился. – Марк?

– Спирали далеко не безобидны, Уинтер.

«Мне все равно! Я не собираюсь иметь детей». Эта мысль быстро пришла к Уинтер, она уже давно была частью ее, но злость, которая ее обычно сопровождала, растаяла под нежным, встревоженным взглядом Марка.

– Да ладно… Тебя учили этому в медицинской школе?

– Чему?

– Как задавать интимные вопросы в момент близости?

Марк тихо рассмеялся.

– Нас учат, как собирать сведения для истории болезни и осматривать больного.

– И у тебя отличные оценки и по тому, и по другому.

– Ты так думаешь? – Найдя ее губы, Марк снова начал свой осмотр.

– Я это знаю.

Марк с трудом прервал поцелуй и прошептал:

– Ты хочешь иногда куда-нибудь ходить со мной?

– Нет. – «Я хочу все время проводить с тобой здесь».

– Как насчет ужина в понедельник? – Марк не обратил внимания на ее ответ, все прочитав по глазам.

– Идет.

– Я позвоню тебе, когда приду из больницы, если ты дашь мне свой номер, который нигде не значится.

– Дам. – Уинтер сделала движение, собираясь встать.

– Куда это ты?

– Написать номер.

– Нет никакой срочности.

– Ты не собираешься уходить?

– Нет. Я просто хотел уладить этот вопрос до…

– До?

– …до того, как снова займусь с тобой любовью. – «И снова. И снова».

Глава 4

Эмили раздвинула тяжелые черные шторы, делившие ее жилье на спальню и темную комнату для занятий фотографией, и посмотрела на часы у кровати. Они мерцали из темноты ее квартиры, где не было окон и где было едва ли светлее, чем в полной темноте ее лаборатории: четверть седьмого.

Четверть седьмого. Утра воскресенья, спустя десять часов, как Эллисон привезла домой ее с приема? Или утра понедельника и уже пора идти на работу?

Эмили не имела ни малейшего представления. Время, проведенное в темной комнате, утрачивало свои свойства. Чарующие минуты творчества, несущие покой и радость и никак не связанные с остальной частью ее жизни. Обычно Эмили заводила звонок будильника, когда уходила в темную комнату, боясь опоздать на работу и всегда с неохотой прерываясь, когда будильник подавал сигнал.

Эмили открыла входную дверь и прищурилась на угасавшие лучи летнего солнца. Вечер воскресенья. Хорошо. Это значит, что она может поработать в темной комнате еще несколько часов и останется время поспать перед завтрашней работой.

Джерому, пожалуй, понравятся свадебные фотографии.

Эмили сомневалась – не хватало уверенности, – но ей самой фотографии понравились. Жених и невеста – их взгляды полны удивления тем, что они сделали, и радости от того, что они это сделали; Эллисон, которая была так мила, так предупредительна, несмотря на то что этот день, казалось, принес ей какую-то особую печаль; потрясающая черноволосая пара, фиалковые глаза и глаза цвета сапфира, танцующая среди роз, на грани любви; уверенная в себе темноволосая женщина с мягким южным акцентом и проницательно прищуренными глазами, будто бы она и не настороже каждую минуту; тот мужчина… тот красивый мужчина, который с улыбкой наблюдал за ней и чьи синие глаза были полны любопытства; и все остальные знаменитости, которых Джером узнает и о которых расскажет во всех подробностях.

Поначалу Джером просто не мог отвести глаз от фотографий; потрясенный, он благоговейно молчал. Наконец пробормотал:

– Да, Эмили, они хороши. И правда, очень хороши.

А на самом деле – потрясающи, подумал Джером, разглядывая Эмили так, будто видел ее впервые. Джером знал, что Эмили творит чудеса в темной комнате, придавая фотографиям, которые он делал, интригующую фактуру и богатство образов, но он и понятия не имел…

– Я рада, что они тебе понравились, Джером.

– Монтгомери будут очень довольны.

Джером еще несколько минут молча изучал фотографии, и по мере того как он осознавал замечательный талант Эмили, в голове его закрутились разные мысли. Наконец он отвлекся от мыслей об одаренном фотографе и переключил свое внимание на объекты ее работы, на знаменитостей, чья жизнь завораживала его точно так же, как она завораживала Ванессу Гоулд.

– Боже мой, Эмили! Ты поймала этих двоих вместе? А я думал, что они больше друг с другом не разговаривают. Ты помнишь, о чем они говорили?

– Нет, я…

– Напрягись!

– Понятия не имею. Я не слушала.

– Ну ладно. – Джером перешел дальше. – А это прекрасный Луи. Он владелец «Выбора», ну, ты знаешь. Вы только посмотрите на Джоан! Очень лестный снимок. Три или четыре года назад она получила «Оскара», любимица сентиментальной публики.

– А это кто? – Эмили указала на фотографию мужчины с улыбающимися синими глазами.

– О! Это Роб Адамсон. Ему принадлежит журнал «Портрет». На самом деле отличный снимок. Мастерский портрет хозяина «Портрета».

– А это его жена?

– Элейн Кингсли? Пока еще не жена, но станет ею. Уверен, довольно скоро мы будем фотографировать на еще одной великосветской свадьбе в Охотничьем клубе Бель-Эйр.

– Вот как?..

Эмили заперла свою квартирку и отправилась пешком за двадцать кварталов, к дому Мика. День прошел хорошо. Джером остался доволен. Только бы вечер удался, только бы Мик больше не злился, что она согласилась фотографировать на свадьбе Монтгомери и Эллиотта, вместо того чтобы поехать с ним и его группой на двухдневный «джазовый вечер» на остров Санта-Каталина.

Мик все еще будет злиться, подумала Эмили, но она знала и то, что к тому моменту, когда она доберется до квартиры Мика на океанском побережье, его ярость уже можно будет побороть. Таблетка, которую она приняла, сотворит чудо, оглушит ее, не будет ничего невозможного.

Наркотик, синтетическая смесь мескалина и амфетамина, уже заставил небеса плясать, ветер – напевать, а пастельные краски летнего вечера – пульсировать, сиять и вибрировать. Похожие на сладкую вату облака плыли низко над землей, а уличные фонари казались бриллиантами тонкой огранки, отражающими свет, как тысячи призм. Дома вытягивались и таяли, кусты оживали, танцевали, кружились и покачивались в душистом воздухе.

Эмили легко отдавалась галлюцинациям. Ее мозг с готовностью принимал создаваемые наркотиками образы. Изменяющиеся очертания, вихри цвета и фантастические искажения не пугали ее. Это были старые друзья, мягкие, туманные видения в немом мире, спасительное бегство от того мира, который она знала.

Мескалин дарил ей галлюцинации, а амфетамин придавал смелости. Она могла справиться со злобой Мика. Могла обольстить его и снова вызвать его любовь. Эмили знала множество способов доставить мужчине удовольствие.

В кармане лежала еще одна таблетка, а Мик, если понадобится, даст ей кокаина.

Она справится.

– Эллисон, нет! – Уинтер решительно нахмурилась с трубкой в руке, будто выражение ее лица могло передаться лучшей подруге по телефонному кабелю.

– Я сообщаю тебе об этом только потому, что обещала, а не потому, что хочу, чтобы ты меня отговорила.

– Я просто не понимаю зачем.

– Потому что когда наездники падают с лошадей, они снова садятся в седло.

– Вообще-то ты не упала.

– Упала!

– А врачи действительно дали добро?

Уинтер уже знала ответ. Она помнила тот день, полтора месяца назад, когда врачи сказали Эллисон, что она может ездить верхом – ездить, но ни в коем случае не прыгать, – если захочет и если будет очень осторожна.

Уинтер помнила тот день со всей ясностью, потому что с того дня Эллисон начала меняться. Изменения были малозаметны – в ней просто появилась спокойная решимость. Эллисон начала строить планы, но взгляд ее серьезных зеленых глаз искусно скрывал важность принимаемых решений.

Эллисон не спрашивала у Уинтер совета и не обсуждала с ней свои мысли до принятия решений. А потом просто объявила их, все три удивительных решения, одно за другим:

«Я сказала Дэну, что не могу выйти за него».

«Я дала согласие Клер. После Олимпийских игр я начну работать в “Элегансе”».

«Я собираюсь снова ездить верхом».

– Ты не можешь прыгать через препятствия, – теперь уже мягко напомнила Уинтер, как напомнила об этом и полтора месяца назад. Что, если это было четвертым удивительным решением Эллисон?

– Я знаю, – с тихим вздохом ответила Эллисон.

– Тогда почему?

– Потому что я хочу. Мне это необходимо.

– А я хочу… мне необходимо быть с тобой в тот момент, когда ты сядешь в седло.

– Я всего лишь собираюсь сесть на Рыжую и проехать один круг. Предельно безопасно. Невероятно скучно. И невероятно рано.

– Отлично.

– Нам и правда нужно быть там во вторник к семи. – В этот утренний час, как заверили Эллисон, открытый манеж в клубе будет полностью в ее распоряжении.

– Я заеду за тобой в половине седьмого.

– Ты точно решила?

– Совершенно точно. Мне это совсем не трудно. До встречи.

«Совсем не трудно, – подумала Уинтер, положив телефонную трубку. – Я буду бодрствовать, потому что Марк только что уйдет».

Утром в воскресенье Марк уехал в шесть, спеша домой принять душ и переодеться, чтобы к семи успеть на обход в больницу. Марк и Уинтер не спали в шесть утра, потому что вообще не спали.

Сегодня они поспят. Марку придется поспать. В его голосе, когда он звонил за несколько минут до звонка Эллисон, Уинтер услышала нотки усталости. Он сказал, что будет поздно, слишком поздно, чтобы пойти куда-нибудь ужинать, но если она еще не будет спать…

Уинтер не будет спать, измученная собственной бессонницей, но неспособная уснуть. С той минуты как вчера – только вчера? – Марк покинул ее постель, сердце Уинтер беспокойно билось, скучая по нему, желая его, нуждаясь в нем.

Роб бежал легкой трусцой вниз по обсаженной пальмами дорожке в парке на гребне горы Санта-Моника. Пробежка принесла пользу – бодрящая интерлюдия между требованиями дня, отданного «Портрету», и удовольствиями предстоящей ночи с Элейн. Внизу искрился Тихий океан, темно-синий в летних сумерках, мягко бьющийся о белоснежный песок. Роб вдохнул душистый ветерок и в сотый, а может, и в тысячный раз подумал, как он был прав, уехав из Нью-Йорка и перебравшись в Лос-Анджелес.

Здесь присутствовали какая-то мягкость, тепло, обещание нового начала. Возможно, благодаря золотистому солнцу. Возможно, из-за удаленности от болезненных воспоминаний. А возможно, как пишут поэты, время залечило раны.

А может быть, его сердце наконец сказало ему, что невозможно жить одной только ненавистью, сердцу нужно и другое питание – немного любви, немного смеха, немного надежды.

Впереди на дорожке Роб увидел золотое сияние, сверкающий факел, зажженный солнцем, приводящее в смятение сочетание длинных золотистых волос и мешковатого грубого хлопка, противоречащих друг другу посланий…

Это была фотограф со свадьбы. Разумеется, Роб заметил ее тогда и удивился. Сначала он подумал, что ее одежда была явным вызовом, недвусмысленным обвинением в адрес богатых, которые потягивают дорогое шампанское, угощаются превосходной икрой и скользят по жизни в платьях от знаменитых кутюрье, шелковых смокингах и сверкающих драгоценностях.

Но по мере наблюдения за девушкой Роб решил, что в ее поведении не было ничего вызывающего, как раз наоборот. Она казалась кроткой, застенчивой, неуверенной и очень серьезно выполняющей свою работу.

Мешковатый деним был надет вовсе не из вызова, заключил Роб. Он призван скрывать, как длинные золотистые волосы скрывали ее лицо. Неужели у нее были шрамы, слишком безобразные, чтобы показать их окружающим? – задумался он с печалью и сочувствием.

Но когда она откинула назад голову, чтобы сделать одну из фотографий, золотистый занавес разошелся, открыв тонкие, фарфоровые черты бледного, как алебастр, лица. Ее глаза, такие серьезные, оказались светло-серыми, каким бывает ранний утренний туман.

Роба заинтриговала эта хрупкая, легкая и красивая молодая женщина, которая так ясно подавала сигнал держаться от нее подальше.

И вот теперь она стояла на обрыве рядом с его пентхаусом с видом на океан, по-прежнему наполовину из золота, наполовину из грубого хлопка.

Но теперь она была не одна. И в конце концов оказалась не такой уж хрупкой и застенчивой.

Она была с мужчиной, и они, пожалуй, сошли бы за молодых любовников, захваченных экстазом своей любви и с восторгом созерцавших солнечный закат, такие спокойные, романтические, нежные. Но он казался неприятным – отрицательная энергия, заключенная в черную кожу одежды, а она – жесткой и распутной. Он прислонился к пальме, страстный, сексуальный, а она прислонилась к нему. Его грубые руки шарили по ее телу, чтобы все видели, что эта территория принадлежит ему.

Она принимала эти интимные исследования без возражений, и ее золотистая голова была откинута назад, лицо обращено к небу, к розовым облакам.

Роб ускорил шаг, обойдя их так далеко, насколько позволяла узкая дорожка. Проходя, он увидел ее глаза. Бледный утренний туман сменился темным дымом, а серьезная ясность исчезла под остекленевшей поверхностью. Когда он шел мимо, ее взгляд скользнул по нему, не узнав. На него посмотрели пустые, безжизненные глаза, но что они увидели? Показался ли он ей чудовищем, искаженным и гротескным? Или оказался вихрем света и цвета? Или вообще ничем, не увиденный невидящими глазами тусклый образ в туманной мгле?

Роб быстро прошел мимо, желая, чтобы ему так же быстро удалось выбросить ее из головы. Воспоминание о хрупкой, легкой женщине, увиденной на свадьбе, до сего мгновения не оставляло его ни на минуту. И теперь это колдовское воспоминание было поколеблено, хрупкость безжалостно разрушена тем, что он увидел.

Новое гнетущее воспоминание преследовало его, как раньше приятное, но теперь к нему присоединилось другое чувство – злость. Роб был зол на них обоих, на мужчину – за его явное неуважение к ней, на женщину – за то, что позволяет так с собой обращаться, и на них обоих – за то, что они своим видом отравили приятный летний вечер.

– Извини, – сказал Марк, когда наконец добрался до квартиры Уинтер в одиннадцать вечера.

– Так вот что значит быть врачом? – с мягким упреком и ослепительной улыбкой спросила Уинтер. Она была так счастлива видеть его!

– Нет, – решительно отозвался Марк. – Если бы я был врачом, я бы вообще не пришел. – «Когда я буду врачом, вечерние дежурства станут еще длиннее».

– О! – Удивившая Уинтер резкость в голосе Марка застала ее врасплох, стерев с лица улыбку и заронив сомнение в искрящиеся фиалковые глаза.

Тон Марка отразил усталость и непрерывную тревогу, терзавшую его с того момента, как он покинул постель Уинтер. Эта тревога была напоминанием о тех тщательно продуманных планах, которые он выстроил для своей жизни. «Не привязывайся. Подожди хотя бы до тех пор, пока не закончится твоя послеуниверситетская практика. Для любви там времени не останется. И это будет непорядочно. Ты слишком хорошо знаешь, что может случиться».

Марк уже заранее посвятил четыре ближайших года своей карьере, как сделал это с тремя предыдущими. Это не было жертвой, это было осознанным выбором. Марк любил занятия в медицинской школе и с радостью ждал более сложных задач и более высокой ответственности, связанных с работой в больнице после университета. Он очень много занимался, получал самые высокие оценки, и его мечта – работа с проживанием в Массачусетской центральной больнице в Бостоне – была близка к осуществлению.

Разумеется, у него были женщины, серия идеальных взаимоотношений – секс без чувств, страсть без обязательств, смех без слез, отмененные свидания без сожаления.

Марк сделал свой выбор, выстроил свои планы, и до сих пор это было легко. Конечно, это включало и бессонные ночи, и усталость. И всегда – целеустремленность и решимость.

Но этого Марк и ожидал, планировал это.

Марк не запланировал лишь Уинтер Карлайл. Он даже не представлял, что его могут охватить такие чувства. Тревоги обрушивались на его разум, но все эти ракеты перехватывались и уничтожались в воздухе воспоминаниями о Уинтер. Она уже стала частью его, быстро и уверенно нашла себе дом в его сердце и в его разуме.

А как же его планы?

Марк взглянул в фиалковые глаза, испуганные, обиженные и смущенные его резкостью. Он дотронулся до щеки девушки и тихо прошептал:

– Я соскучился по тебе.

– Я тоже по тебе соскучилась, – негромко пробормотала Уинтер, но смущение и неуверенность не отпускали ее. Она немного отступила. – Есть хочешь?

– Я хочу тебя, – улыбнулся Марк, пытаясь ее подбодрить.

– После твоего звонка я прошлась по магазинам.

Это оказалось так увлекательно – купить для Марка продукты в торгующих деликатесами магазинах Брентвуда и Санта-Моники, а потом накрыть маленький кухонный стол, поставив на него розовато-лиловые фарфоровые тарелки, хрустальные бокалы для шампанского и вазу с маргаритками, и приготовить блюдо копченой лососины, нарезанные ломтиками груши и яблоки, и сыр, и икру. Так увлекательно, но сейчас…

– Ты сказал, что не успел поесть.

– Уинтер… – Губы Марка нашли ее губы, доказывая, как он изголодался по ней, извиняясь. Она не виновата, что перевернула его мир вверх дном. Он повторил: – Я соскучился по тебе.

Уинтер нежно дотронулась до темных кругов у него под глазами. Ее уверенность несколько восстановилась после его поцелуя, и она тихо прошептала:

– Но ведь ты все равно хочешь есть.

– Может быть. – Да, он умирал с голоду, но если бы мог утолить только один голод, он выбрал бы ее.

– У нас с тобой розовая еда, – пошутила она, держа бутылку охлажденного шампанского. – Сыр, крекеры, лососина, груши, копченые устрицы…

– Думаешь, нам понадобятся устрицы? – Марк протянул к ней руки. Она уходила за шампанским, и он уже успел по ней соскучиться.

– Нет, устрицы нам не понадобятся. – Уинтер прижалась к нему и поцеловала в край подбородка. Она могла простоять так вечность, плененная его силой, но…

Мысль о его словах, таящих предостережение, не оставляла девушку. Уинтер хотела, чтобы Марк знал, что она уже поняла, насколько он предан медицине. Она поняла это в тот самый миг, когда увидела его в кампусе, погруженного в занятия, с тихой улыбкой на красивом лице. Она уважала его преданность, восхищалась ею и завидовала его явной радости.

– Ты всегда знал, что будешь врачом? – отстранясь, спросила она и села за стол, делая Марку знак присоединиться.

– Нет. – Марк помолчал и серьезно добавил: – На самом деле большую часть своей жизни я провел в твердой уверенности, что врачом я не буду.

– Правда? Мне показалось, что ты старше, чем обычно бывают студенты-третьекурсники.

– Так и есть. Мне двадцать девять. А тебе? Немного старше обычных выпускников колледжа?

– На год. В январе мне будет двадцать четыре.

Марк ждал, что Уинтер расскажет ему о пропущенном годе, но она промолчала. Поймав серьезный взгляд ее глаз, он вдруг понял, что она уже говорила ему.

– Ты пропустила год из-за несчастья с Эллисон, да? – спросил Марк.

– С ней это случилось в сентябре, как раз перед началом осеннего семестра. Эллисон вышла из комы в середине октября. Наверное, я тоже была в коме, потому что вдруг обнаружила, что последние полтора месяца провела не в колледже, а в больнице.

Марк удивился тому, что Уинтер не сказала просто: «Я отстала, потому что Эллисон – моя лучшая подруга и ей была нужна моя помощь, чтобы снова научиться читать, писать, ходить, говорить и создавать новые воспоминания».

– Ты пропустила год, чтобы помочь Эллисон, – тихо сказал Марк.

– Наверное. – Уинтер задумчиво подняла голову. – Мы говорили о том, почему ты настолько старше.

Марк прикидывал, до какой степени подробно стоит рассказывать. Обычная версия его нестандартного пути в медицинскую школу была короткой и лишенной эмоций, хронологическая схема, сдобренная юмором, касающимся его очевидной нерешительности, и свободная от сомнений. Марк решил рассказать Уинтер правду. Когда-нибудь – в тот день, когда он попрощается с ней? – ей это будет необходимо, чтобы понять.

– Мой отец преуспевающий – да что говорить, известный кардиохирург. Я родился, когда он проходил практику в Сан-Франциско, живя там при больнице. Когда мне исполнилось шесть лет, у меня были две младшие сестренки, очень несчастная мать и отсутствующий отец.

– О… – тихо прошептала Уинтер. «Очень несчастная мать. Отсутствующий отец. Как и у меня, Марк».

«Что я сказал, что так тебя расстроило?» – подумал Марк и подождал. Но Уинтер молчала, и он продолжил:

– Мой отец заработал славу и богатство, чиня сердца, но только не дома, где он их разбивал. К тому времени как он утвердился и мог уделять время и нам, его брак распался, а дети оказались злыми и растерянными маленькими чужаками. – Марк позволил давним чувствам соединиться со словами. – Дома была настоящая война, сражение между матерью, которая была добром, и отцом и медициной, которые были злом.

Марк вздохнул, вспоминая, как все это виделось бесхитростным, обиженным юным глазам.

– Я окончил Беркли со степенью по коммерческому делу и стал работать брокером на компанию «Меррилл Линч» на бирже в Сан-Франциско. Это было прибыльно, легко, приятно и…

– Ты не был собой.

Марк кивнул, поразившись, что она поняла. Обычно, когда он рассказывал историю своего путешествия от акций и облигаций до владений Гиппократа, реакцией было непонимание, смешанное с ужасом. «Но… но… мне казалось, что со всеми этими группами одного диагноза и организациями медицинского обеспечения и страховками на случай небрежности врача медицина перестала быть такой… э… привлекательной. Разве вы не могли… разве по-настоящему удачливые брокеры не зарабатывают миллионы долларов?»

– Я не был собой, – мягко согласился Марк. – Я вернулся в Беркли, прошел заранее выбранные курсы и теперь получаю «Нью-Инглэнд джорнал» вместо «Уолл-стрит джорнал».

– И врачом ты чувствуешь себя на своем месте? – Уинтер уже знала ответ.

– Да. – Марк взял девушку за руку и, переплетя свои пальцы с ее, негромко продолжал: – Мне только нужно очень постараться, чтобы не… – Он остановился, подыскивая слова.

– Чтобы не повторить ошибку своего отца?

– Чтобы не поставить себя в положение, когда я могу причинить боль человеку, который мне дорог. Мой отец действительно совершил ошибку, подвергнув испытаниям молодую семью и ранив чувства своих детей, но не в его власти было повлиять на продолжительность своего отсутствия. У врача, особенно во время практики, когда ты и работаешь, и живешь при больнице, вся жизнь подчинена прихотям болезней. Как сегодня, когда я уже собирался уходить, чтобы повести тебя в Вествуд на ужин при свечах, в отделение первой помощи доставили трех человек, попавших в автомобильную катастрофу на шоссе Сан-Диего. Другая бригада травматологов оперировала человека с огнестрельным ранением, поэтому…

– Тебе пришлось остаться. Ты был нужен.

– Да. – «Я хотел остаться. Я хотел помочь».

Но было кое-что еще, от чего голос Марка сделался таким резким, когда он увидел Уинтер. Впервые Марк почувствовал, что разрывается надвое. Он хотел остаться и хотел уехать, чтобы быть с ней.

Эти четыре часа он провел с двенадцатилетним мальчиком, самым юным из пострадавших. У него был серьезный перелом бедра. Марк находился рядом с ним в отделении первой помощи, в радиологическом отделении, где ему срочно делали артериограмму, не оставлял мальчика до тех пор, пока им не занялся хирург-ортопед. Он не просто присматривал за ребенком – потеря крови уже была значительной, и из-за сломанной кости бедра возникла угроза жировой эмболии легких. Марк внимательно наблюдал за мальчиком, постоянно проверяя пульс, кровяное давление, частоту дыхания, уровень сознания. Но было еще кое-что, не поддающееся измерению и тем не менее нуждавшееся в постоянном контроле, – страх раненого ребенка. «Я буду жить? А что с моей мамой? Почему мне к ней нельзя? Почему так больно?»

– Я всегда должен быть готов к долгим, непредсказуемым часам, – тихо добавил Марк, – а еще больше – к эмоциональным нагрузкам.

Уинтер серьезно кивнула.

– Я потратил много лет, обвиняя отца в том, что он избегал нас намеренно.

– А сейчас?

– Мы нечасто видимся. Он вернулся в Хьюстон, женился на ком-то своего возраста. – Марк криво усмехнулся. – Мы никогда не будем близки, но моя злость… моя злость… ушла.

– А твоя мать? – нерешительно спросила Уинтер, думая о своей очень несчастной матери.

– Тут конец счастливый. После развода, как только сестры и я вышли из подросткового возраста, мама вернулась в школу. Последние десять лет она с удовольствием преподает в средней школе английский. Итак…

– Итак?

– …теперь ты знаешь обо мне все. А ты? Расскажи, кем ты хочешь быть, и о своей семье.

Уинтер в задумчивости посмотрела на их руки, на сильные пальцы Марка, переплетавшиеся с ее пальцами. Теперь она чувствовала себя в безопасности, почти настолько в безопасности, что готова была поведать ему свои тайны и мечты… но он только что сказал, мягко дал понять, что она не должна на него рассчитывать, он не может, не будет рядом с ней всегда. Уже завтра его может здесь не быть.

Уинтер высвободила свою ладонь, встала и начала убирать со стола.

– Уже поздно.

Марк стал ей помогать.

– Ладно. В следующий раз.

– В следующий раз?

– В эти выходные, если ты свободна. Начиная с вечера пятницы я свободен до пятого июля.

– Тебе дали отпуск?

– Нам дали символический перерыв между младшими и старшими курсами. Хотя это больше чем символ. Они хотят, чтобы у нас было время на подачу заявок на практику. Моя уже почти готова, потому следующую неделю я хочу провести в Сан-Франциско. Мы уже несколько лет не собирались с мамой и сестрами под одной крышей. – Марк встал позади Уинтер, обнял ее за талию и поцеловал в шею. – Но я еду только в понедельник утром, поэтому подумал, что, если ты свободна, мы могли бы провести время с вечера пятницы до понедельника вместе.

– Я свободна.

– Можно куда-нибудь пойти.

– Да. – Уинтер повернулась к нему лицом. – Или можем остаться здесь.

– Или можем остаться здесь.

* * *

Эллисон была странно молчалива, осознала Уинтер, сворачивая с Белладжо направо и минуя кирпичные колонны, отмечавшие въезд в клуб.

Когда Уинтер приехала ровно в половине седьмого, Эллисон была бодра и оживленна – готовая сесть в седло и уверенная в правильности своего решения, но пока они ехали от Санта-Моники до Бель-Эйр, энергичные высказывания иссякли.

Молчание Эллисон позволило Уинтер уплыть, унестись вслед за своими мыслями к чудесным воспоминаниям прошедшей ночи и этого утра. Прибрав на кухне, они с Марком отправились в постель – спать. Они не занимались любовью. Они лишь нежно поцеловались и в объятиях друг друга погрузились в сон и теплые прекрасные мечты. А утром, за полчаса до будильника, они проснулись и занимались любовью, пожелав друг другу нежного доброго утра и хорошего дня и пообещав новую встречу…

Уинтер поставила свой «мерседес» на почти пустой стоянке только для членов клуба. Она услышала отдаленный стук теннисных мячей, отлетающих от ракеток, и решила, что два других «мерседеса», «джэг» и «силвер клауд» принадлежат четырем из многих клубных фанатиков тенниса. Уинтер уже собиралась пройтись насчет физического совершенства этих фанатиков, когда увидела лицо Эллисон.

Розовый румянец возбуждения пропал. Кожа Эллисон натянулась и посерела вокруг изумленных зеленых глаз. Она сидела, застывшая и напряженная, лежавшие на коленях руки сжались в кулаки так, что побелели костяшки пальцев.

– Эллисон?

– Не могу поверить, – слабо прошептала Эллисон.

Ее сердце трепетало, как воробей, стараясь вырваться из груди, голова кружилась, в легких не хватало драгоценного воздуха. Ей было страшно.

Нет, поняла Эллисон. Это больше чем страх, это паника! Она вспомнила, что учила о панике, о приступах паники в вводном курсе по психологии, который прослушала, чтобы выполнить требуемый в Калифорнийском университете минимум по социальным наукам. Симптомы совпадали: паника явилась из ниоткуда, без предупреждения, быстрая, властная; сердце колотилось; мир плыл от тошнотворного страха; дыхания не хватало; и ее поглотило чувство обреченности.

«Нет, – сказала себе Эллисон. – Это страх, может быть, паника, но не приступ паники. И что бы это ни было, я могу с этим справиться».

– Ты же знаешь, что тебе не обязательно это делать, – сказала Уинтер. – По мне, так это вообще глупая затея.

– Нет, Уинтер, я должна, – медленно возразила Эллисон. Как трудно говорить! Ее мозг был уже полностью поглощен внезапно ставшими удивительно трудными задачами – попытаться дышать и попытаться унять сердцебиение. Дополнительная задача по подыскиванию слов и их произнесению была почти невыполнимой. – Я должна.

«Я должна. Я не могу всю жизнь прожить с этим страхом. Из-за этого я никогда не смогу снова ездить верхом! Возьми себя в руки», – резко сказала себе Эллисон. Но как?

– Тебе не обязательно ехать сегодня, Эллисон.

– Нет, обязательно, – выдохнула она. Разговор был сражением с пустыми легкими, борьба за драгоценный воздух. – Уинтер, мне нужно, чтобы ты была на моей стороне.

– Я всегда на твоей стороне, Эллисон, ты же знаешь.

– Да.

Да. Слова Уинтер напомнили Эллисон о других битвах, которые она вела и выиграла. И Уинтер была рядом, помогая ей, когда Эллисон заново училась говорить, читать, писать и ходить.

Эта… эта глупая паника… просто ничто по сравнению с тем, что было. Ничто. Эллисон силой втолкнула это слово в смятенный разум, повторяя его снова и снова, как мантру: «Ничто. Ничто». Чудесным образом она почувствовала некоторое успокоение.

– Я чувствую себя нормально.

– Точно?

– Да. – «Во всяком случае, лучше». – Идем.

Чудо продолжалось. Ноги, неуверенно, дрожа, но двигались, сердечный ритм удалось перевести со стремительной скачки на легкий галоп.

Уинтер и Эллисон шли на конюшню по дорожке, посыпанной белой мраморной крошкой, по обеим ее сторонам росли бледно-розовые розы. По мере приближения к конюшне аромат роз стал вытесняться запахами влажного сена, начищенной кожи и лошадей. Знакомые, некогда любимые запахи оживили в памяти Эллисон ее мечты.

Эти мечты умерли в тот день, когда произошел несчастный случай, но Эллисон этого не знала, не чувствовала пустоты, осознание пришло позже. Долгие месяцы выздоровления были заполнены другими задачами. Сердце и разум Эллисон, ее силы и воля были направлены на то, чтобы снова стать здоровой.

Только после того как должным образом срослись кости, а поврежденные нервы лишь иногда посылали сигналы боли и золотисто-рыжие волосы закрыли рубцы на голове и снова превратились в густую гриву, только тогда пришло осознание. Чувство появилось раньше, чем оформилась мысль, болезненная пустота заполнила то место в ее сердце, где всегда жили мечты.

Мечты ушли.

И тогда появился Дэн. Добрый, нежный молодой человек, который полюбил ее. Дэн сказал ей, что она красива – да, красива, – и Эллисон рассмеялась, удивленно глядя на него. Болезненная пустота отступила. «Да, я выйду за тебя, Дэн. Конечно, ведь в Хиллзборо, кажется, есть ателье дизайнеров? Да я и не уверена, что хочу сделать карьеру дизайнера…»

Как это было чудесно. Дэн заполнил пустоту. Дэн стал ее мечтой. Эллисон забылась, окунувшись в любовь Дэна. Забылась. Вот в чем было дело. Из-за боли, которая осталась в сердце, даже когда зажили ужасные раны, Эллисон знала, кем она больше не является. Но еще не поняла, кто она – новая Эллисон.

Ей предстояло выяснить, что умеет делать, чего хочет. Дэн поможет ей, оказывая бережную поддержку, но именно его чудесная, щедрая любовь дала Эллисон уверенность, что она может остаться одна и начать путешествие, в конце которого узнает, кто она такая.

«Я не могу выйти за тебя Дэн. Я всегда буду тебя любить. Ты так много мне дал».

Эллисон распрощалась с Дэном. Через месяц она начнет работать в «Элегансе», воспитывая и испытывая невероятный новый талант, который, как Феникс, поднялся из пепла ее погибших мечтаний.

А сегодня она поедет верхом. Иллюзий Эллисон не строила. Она никогда не сможет брать препятствия, принимать участие в соревнованиях, никогда не выиграет золотую олимпийскую медаль, не посвятит свою жизнь верховой езде, никогда не будет тренировать и обучать других.

Когда они пришли на конюшню, Эллисон направилась в кладовую, где хранилось снаряжение. Вчера она позвонила, чтобы узнать, по-прежнему ли ее ключ подходит к замку кладовой и не будет ли возражений, если она прокатится на одной из клубных лошадей. Ну разумеется, ответил ей удивленный голос. С чего им было менять замок? И почему должны были измениться правила и привилегии клуба?

Изменений не было, за исключением того, что все изменилось для самой Эллисон.

– Здравствуй, Рыжая, – спустя десять минут прошептала Эллисон, уже взяв седло и уздечку в кладовой, расписавшись в журнале членов клуба и пройдя вдоль ряда денников к одному, когда-то знакомому. – Помнишь меня?

Лошадь тихонько заржала, и Эллисон улыбнулась. Полное имя Рыжей было Рыжая Леди Бель-Эйр. Многие годы Рыжая и Эллисон – лошадь с пламенеющей гривой и всадница с пламенеющими волосами – были двумя Рыжими Леди Бель-Эйр. Даже когда она получила Смокинга и часами тренировалась, беря на нем препятствия и выступала на соревнованиях, на Рыжей Эллисон по-прежнему ездила на прогулки. Если Смокинг едва волочил свои породистые чемпионские ноги, почувствовав, что предстоит обычная прогулка, то Рыжая сразу же прядала ушами, встряхивала золотисто-рыжей гривой и дрожала от возбуждения.

Может быть, сегодня, подумала Эллисон, они с Рыжей смогут отправиться на прогулку, после того как она проедет в манеже.

После.

Паника возвращалась, насылая небольшие волны головокружения, и каждая из этих маленьких волн, если не взять их под контроль, угрожала превратиться в чудовищную волну, все сметающую, поглощающую и разрушающую. Эллисон стояла на страже, борясь с этими волнами.

Эллисон сражалась с паникой и мыслью, что лошадь может неожиданно дернуться от страха и это снова ввергнет ее в немыслимый кошмар.

Но Рыжая не дернулась. Она перешла на легкий галоп, с готовностью подчиняясь безмолвным командам опытного седока.

Уинтер наблюдала за ними из дальнего угла открытого манежа, скрестив пальцы и затаив дыхание. Прошло пятнадцать минут, и она немного расслабилась, покоренная грацией, элегантностью и слаженными движениями лошади и всадницы. Глаза Уинтер увлажнились, сначала от грусти, когда она вспомнила о разбитых мечтах Эллисон, потом, несмотря на сильное напряжение, от счастья, когда она увидела улыбку и сияющие глаза своей лучшей подруги. Физические раны Эллисон зажили давным-давно. Но до этого момента Уинтер не понимала, что Эллисон так окончательно и не выздоровела.

Через полчаса Эллисон остановила Рыжую перед Уинтер.

– Чудесно! – Уинтер улыбнулась разрумянившейся, счастливой подруге.

– Спасибо. Я чувствую себя замечательно. Думаю, мы с Рыжей проедемся по Кенсингтонской тропе.

Прогулочные дорожки в клубе носили очаровательные британские названия: Кенсингтон, Виндзор, Найтсбридж, Ковент-Гарден. Кенсингтонская тропа была рассветной, она шла по восточному участку – через рощу карликовых пальм и заросли папоротника к обрыву, с которого открывался вид на Лос-Анджелес, горы Сан-Бернардино, на только что взошедшее солнце. Виндзорская тропа вела на закат, извиваясь к западу, к виду на Тихий океан, от которого захватывало дух. Другие дорожки пересекались, как нитки на вышивании, теряясь среди роскошных роз, сирени, азалий и рододендронов.

Уинтер хотела было возразить, но передумала. Эллисон чувствовала себя хорошо, лучше, чем раньше.

– Тогда я выпью кофе в клубе и вернусь через час или два.

– Нет. Когда я закончу, я позвоню маме.

Эллисон не стала заранее беспокоить родителей, но теперь ей не терпелось обрадовать их. Шон Фитцджеральд был страстным наездником; любящий отец, он крепко обнимет ее, понимание пересилит в нем страх. Материнское объятие тоже будет крепким; Патриция не питала страсти к верховой езде, но разделяла желание своего мужа видеть Эллисон прежде всего счастливой.

– Хорошо. Тогда как насчет праздничного ужина в Чарт-Хаусе в Малибу сегодня вечером?

– С удовольствием, Уинтер. Спасибо, что была рядом со мной.

* * *

Уинтер стиснула кожаную обмотку руля своего «мерседеса». Она сидела так уже двадцать минут в машине на парковке для членов клуба. Подъезжали посетители – встречи за изысканным завтраком, уроки тенниса, бассейн, верховая езда, – и она уже начала привлекать озабоченные взгляды.

Эллисон обрела мир. Эллисон одолела своих демонов. Эллисон отыщет новую мечту.

«А ты, Уинтер? – Я не такая сильная, как Эллисон. – Вспомни, что сказал Марк. В следующий раз! Что ты ему расскажешь? Ты не можешь ему лгать. Его глаза не дадут этого сделать. – Я знаю!»

Усадьба на Белладжо – усадьба Уинтер – находилась всего в полумиле отсюда. Сколько раз за последние пять лет она проезжала мимо, заставляя взгляд скользнуть, хотя бы бегло, по проему в десятифутовой стене бугенвиллей и по извилистой подъездной дорожке, которая вела к ее дому?

Там жили демоны Уинтер. Там умерли мечты Уинтер.

Прошло пять лет. Зачем возвращаться сейчас?

«Потому что у тебя нет другого выхода. Ты должна примириться с одинокой, нелюбимой, напуганной девочкой, которая живет внутри тебя».

Уинтер тихо вздохнула и повернула ключ зажигания.

Всего в полумиле отсюда…

Глава 5

Лос-Анджелес, штат Калифорния

Январь 1961 года

Рождение Уинтер Карлайл было новостью, и Ванесса Гоулд напечатала об этом во «Всем, что блестит» раньше всех в мире, обскакав известных ведущих колонок в Лос-Анджелесе и, к огромному удовольствию Ванессы, даже журналистов с Флит-стрит. Сообщения об этом младенце, плоде любви американской актрисы, голливудской любимицы Жаклин Уинтер и известного и необыкновенно удачливого английского режиссера Лоренса Карлайла, украсили первые страницы газет от Голливуда до Лондона. Это дитя любви должно было появиться на свет точно в День святого Валентина.

Но в Новый год, сразу после полуночи, через несколько минут после рождения ребенка, Ванессе позвонил один из ее самых надежных информаторов. Еще звучала фоном «Застольная» и сыпались на пол конфетти, а поцелуи разгоряченных шампанским знаменитостей уже становились крепче и продолжительнее.

Едва поговорив по телефону, Ванесса покинула новогоднее гала-представление у Сирано. Сначала она поспешила в больницу, и это того стоило, потому что она смогла поговорить с сияющим Лоренсом Карлайлом, потом в контору и наконец в типографию, где она настояла на своем, и явно недовольный наборщик заменил набранный за несколько часов до этого текст на новый.

Потом Ванесса поехала в свое бунгало на Сент-Клод и налила себе бокал шампанского. Прежде чем сделать глоток, она подняла хрустальный бокал в сторону юга, туда, где в роддоме лежала новорожденная девочка, а затем на восток, в сторону Англии, где ведущие колонок с Флит-стрит скоро станут ее завистливыми соперниками.

«ЗНАМЕНИТОЕ ДИТЯ ЛЮБВИ

ЯВИЛОСЬ С ПРИХОДОМ НОВОГО ГОДА!

Не успел еще смолкнуть бой часов, возвестивший полночь и последний выход на поклон старого года, как Жаклин Уинтер подарила жизнь младенцу – девочке. Появление на свет Уинтер Элизабет Карлайл произошло ровно через пять месяцев после широко освещавшегося бракосочетания потрясающей американской актрисы Жаклин Уинтер и знаменитого британского продюсера и режиссера Лоренса Карлайла. Хотя рождение уже ставшего известным ребенка не ожидалось раньше Дня святого Валентина, новоиспеченный отец с гордостью заявил: «Она маленькая и изящная и чувствует себя хорошо».

Актриса и режиссер познакомились два года назад во время съемок «Марракеша». Страстный, но бурный роман на съемочной площадке – в Касабланке, не меньше! – закончился ничем. Жаклин и Лоренс воссоединились благодаря наградам Американской академии киноискусств, которая каждому из них припасла по «Оскару» за «Марракеш». К августу страсть разогнала грозовые тучи, и никогда не бывшая замужем, но всегда готовая к любви актриса и ни разу не женатый и всегда скрытный будущий отец-режиссер поженились.

Карлайл сохранит Лорелхерст – раскинувшееся на полутора тысячах акров поместье в своей родной Англии, но супружеская чета поселится в Бель-Эйр, в усадьбе, принадлежавшей легендарному киномагнату Бену Сэмюэлсу и купленной Карлайлом три месяца назад. Дважды получавший «Оскара» Карлайл только что закончил свое последнее, обреченное на успех творение – эпическую «Судьбу». Мать-актриса планирует возобновить свою актерскую карьеру в апреле, сыграв главную роль в фильме “Слава и богатство”».

Прошло чуть больше года, и Ванесса сообщила о разводе. Испытание супружеской верности на прочность закончилось разрывом еще для одной знаменитой пары. По крайней мере просочившиеся слухи, а утечка была солидной, льющейся широким потоком, извещали всех заинтересованных, что Лоренс Карлайл изменил и Жаклин Уинтер вышвырнула его вон. Ванесса подозревала дезинформацию, но так никогда и не смогла обнаружить ничего другого и была вынуждена признать, вместе со всем Голливудом, что причиной развода стала неверность Лоренса. Лоренс Карлайл вернулся в Англию и девять месяцев спустя женился на английской писательнице Маргарет Рейли, авторе пользующихся большим успехом детективных романов.

Брак Лоренса Карлайла и Жаклин Уинтер стал еще одним фактом голливудской статистики, еще одним провалом, который на первый взгляд казался менее скандальным, чем большинство других. Но Ванесса недоумевала. Все знали, что после развода Лоренс ни разу не видел своего ребенка, и это было в самом деле удивительно. Это шло вразрез с тем, что Ванесса знала о Лоренсе Карлайле. Кроме того, это означало, что единственным родителем маленькой девочки была Жаклин Уинтер… а следовательно, у ребенка вообще не было родителей.

Только в четыре года Уинтер осознала, что рядом с ней нет никого, кого она могла бы называть папой. Конечно, была мама. У мамы были струящиеся платиновые волосы и сапфировые глаза, и она двигалась, как принцесса из сказки, недосягаемая для Уинтер. Девочка слышала нежный голос матери, но эта нежность никогда не предназначалась ей, то же было и с колдовской улыбкой Жаклин, и с ее деликатными прикосновениями. Улыбка и нежность Жаклин предназначались ее друзьям, бесконечному, все время меняющемуся потоку красивых и влиятельных мужчин, которые появлялись в доме в те редкие часы, когда мама вообще была дома.

Мама была красивой, хрупкой, изящной, милой… но недосягаемой для Уинтер.

А папы не было. Папы были в телевизоре и в книгах, и хотя у Уинтер не было друзей, ее каким-то таинственным образом приглашали на дни рождения в Бель-Эйр и Беверли-Хиллз – туда ее водили няни, – и там иногда тоже попадались папы.

В четыре года Уинтер сделала открытие, что папа у нее отсутствует, но у нее не хватало смелости спросить об этом мать или кого-то другого, пока ей не исполнилось шесть лет.

Жаклин платила прислуге – няням, гувернанткам, экономкам – огромные деньги, чтобы те занимались ее дочерью, которую сама она видела или хотела видеть крайне редко. Платная прислуга должным образом, но без любви заботилась об Уинтер. Было очень трудно – невозможно! – испытывать теплые чувства к тихой, серьезной девочке с полными скорби, осуждающими фиалковыми глазами. Этот ребенок сопротивляется теплу, решили они, отвергает его, предпочитая свой собственный, воображаемый мир.

Уинтер жила в мире фантазий, полном удивительных приключений и любящих друзей, это с ними она делилась чувствами, о которых в силу застенчивости не говорила вслух. «Почему я никому не нравлюсь? Почему никто ко мне не прикасается? Почему мама никогда со мной не играет?» Ее маленькое застенчивое сердечко кричало от боли, но у воображаемых друзей не было ответов. А еще были страхи, жуткие страхи, которые гнездились в сердце рядом с болью. «А вдруг я умру? Что случится, когда я умру? А вдруг умрет мама? Смерть – это холод и темнота?»

Уинтер знала, что ее никто не любит – пожалуйста, полюбите меня! – но не понимала почему. А еще она знала, что у нее нет папы, и этого она тоже не понимала.

Наконец Уинтер собрала скопленное за полгода мужество и задала своей красивой матери вопрос, который мысленно репетировала уже сотни раз:

– Мама, а где мой папа? У всех остальных…

Жаклин оторвалась от своего первого за день коктейля и с изумлением воззрилась на дочь. Несмотря на неслыханно удачную карьеру и нескончаемый поток известных и влиятельных мужчин, которые желали ее заполучить, Жаклин Уинтер была несчастна. Но самым неприятным из всего, что вызывало ее неудовольствие, была дочь.

Дочь Жаклин Уинтер должна быть по крайней мере красивой и обожаемой, вполне возможно, очаровательной и занимательной. Но Уинтер была бледной и неуклюжей, а ее слишком большие глаза весьма критически смотрели на мир. Жаклин окончательно и бесповоротно решила, что Уинтер уродлива.

Уродливая, мрачная и серьезная девочка, а теперь еще задает вопросы об отце!

– Твой папочка… – вздохнула Жаклин, вспомнив, как налетело на нее замужество – словно огромная непрошеная волна на песочный замок. Как же она ненавидела Лоренса Карлайла за то, что он ее бросил! Надо было отдать ему Уинтер, несмотря на то что… Но Лоренс хотел забрать Уинтер, а Жаклин была полна решимости наказать его всеми доступными способами.

– Где он?

– В Англии.

– А как его зовут? Чем он занимается? – Уинтер требовала ответа с нехарактерной для нее смелостью. У нее есть папа!

– Его зовут Лоренс Карлайл, – ответила Жаклин, удивляясь собственному терпению. Ей было немного одиноко. Она только что закончила сниматься в фильме «Все розы – красные» и, насколько могла судить, завершила и роман со своим возлюбленным по экрану. Жаклин ощущала знакомое неприятное чувство возвращения в реальный мир. Возможно, разговор с дочерью несколько отвлечет ее. Не помешает и еще один коктейль. – Он занят в кино.

– Как ты?

– Нет, он режиссер и продюсер.

Уинтер наморщила лоб, услышав незнакомые и значительные на слух слова. У Жаклин не было настроения объяснять, но и оставаться одной тоже не хотелось.

– Я тебе покажу.

Жаклин и Уинтер находились в укромном уголке – на кухне, выдержанной в деревенском стиле и отделанной в темно-красных, кремовых и сероватых тонах. Жаклин встала и, секунду поколебавшись, решительно направилась к дальнему буфету и достала оттуда ключ. Долила в стакан джина и апельсинового сока и сделала Уинтер знак следовать за собой. Они прошли через гостиную в задний коридор, ведущий в комнату, где, как, знала Уинтер, для нее не было ничего интересного. Это была комната, изобилующая нишами, со стенами персикового цвета. Мягкие, как подушка, стулья и диваны были повернуты к украшенной фреской стене. Как-то Уинтер полдня разглядывала выцветшую итальянскую фреску, но не смогла понять, что на ней изображено.

Жаклин щелкнула переключателем на ближайшей стене, и фреска раздвинулась, явив огромный экран. Затем Жаклин открыла встроенную в стену серую панель, вставила ключ и повернула его, отключив особую систему безопасности, установленную Лоренсом, чтобы защитить невосполнимое собрание фильмов, хранящееся в шкафах, расставленных вдоль стен персикового цвета.

В своем роде образец подлинного искусства, система безопасности охватывала весь дом, но в просмотровой комнате была установлена дополнительная защита. Некоторые из пленок были оригиналами, редкими студийными копиями – часть из них была куплена, часть выменяна, часть украдена. Лоренс купил фильмотеку Бена Сэмюэлса одновременно с поместьем, покупка была оформлена отдельно и обошлась ему очень дорого.

Жаклин влюбилась в дом, из окон которого открывался великолепный вид на Лос-Анджелес и океан, в просторные комнаты, хрустальные люстры и мраморные полы. Лоренс влюбился в уютные внутренние садики, сонные пруды, в которых плавали золотые рыбки, и редкостные сокровища, сокрытые в фильмотеке.

Коллекция фильмов Бена Сэмюэлса уже была лучшей в мире, но Лоренс сделал ее еще лучше. Он пополнил ее копиями всех своих фильмов и всех фильмов Жаклин, покупал современных классиков, в знак уважения перед золотой эрой. При разводе Лоренс предложил Жаклин огромные деньги за фильмотеку, но она отклонила все его предложения, потому что знала, что значат для него его драгоценные пленки. Все козыри были у Жаклин, а Лоренсу отчаянно хотелось освободиться от нее. Бешенство Жаклин и отчаяние Лоренса означали, что он отдаст ей все, что она хочет… все, кроме себя.

С уходом Лоренса Жаклин ни разу не зашла в просмотровую комнату. Теперь она прошла вдоль когда-то знакомых стен, открыла шкаф и достала бобины с «Марракешем» – удостоенным «Оскара» совместным произведением Жаклин Уинтер и Лоренса Карлайла. Уинтер последовала за матерью в проекционную, где смотрела, как после нескольких неудачных попыток Жаклин вставила бобину и запустила проектор. Затем села рядом с матерью на мягкий стул перед большим экраном.

Когда первая часть закончилась, Жаклин коротко объяснила Уинтер, как вставить следующую, и исчезла, чтобы сделать себе новый коктейль. Маленькие руки Уинтер быстро справились с проектором, и она бросилась назад на свой стул и стала с нетерпением ждать возвращения Жаклин, чтобы можно было продолжить волшебство.

– Какая ты чудесная, мамочка, – прошептала Уинтер, когда закончилась последняя часть «Марракеша». – И этот фильм сделал мой папа?

Жаклин кивнула.

– Почему он в Англии? – «Где это – Англия? Мы можем туда поехать?» – А когда он вернется домой?

– Он никогда не вернется домой.

– Почему? Он нас не любит? – «Он меня не любит? Меня никто не любит, так почему он должен?»

– Да, Уинтер, он нас не любит, – мрачно произнесла Жаклин, сердито глядя в пустой стакан, словно он содержал пустые воспоминания. Наконец она поднялась. – Идем.

– Нет! Давай посмотрим еще раз.

– Нет.

– Ну пожалуйста!

– Я сказала – нет.

– А есть другие фильмы, мамочка?

Она была такой храброй, но такой отчаявшейся. Впервые в жизни Уинтер почувствовала себя в безопасности. В этом зачарованном месте, где можно было увидеть ожившие миры ее фантазий, она чувствовала себя в безопасности. И счастливой.

– Что ж, – заколебалась Жаклин, – можно посмотреть что-нибудь еще.

Все утро и весь день они провели, смотря фильмы, которые Жаклин нравились в детстве, – «Волшебник из страны Оз», «Унесенные ветром». К концу дня Уинтер поняла, что будет актрисой.

Раньше Уинтер жила в мире фантазий. Ее воображение было живым и творческим, но это было гораздо лучше.

Теперь Уинтер узнала про страну Оз и могла быть Дороти, узнала про Тару и могла стать Скарлетт.

Уинтер была Дороти. Она пела японским золотым рыбкам, которые лениво плавали в пруду в тихом садике позади нежилого крыла дома. Уинтер весело пела рыбкам о землях за радугой и о желтой кирпичной дороге. Разноцветные невозмутимые рыбки были ее зрителями. Уинтер играла для них, разговаривала с ними, и они ели из ее маленьких рук. Она дала им имена. Черный стал Тотошкой, серебристый – Железным Дровосеком, белый – Белиндой, желтый – Трусливым Львом, а пестрый – пугалом Страшилой.

Уинтер была и Дороти, и Скарлетт, и сотней других чудесных персонажей, с которыми познакомилась во время долгих счастливых часов, проведенных в просмотровой комнате после того, как убедила Жаклин показать ей, как обращаться с системой безопасности, и пообещала быть очень осторожной с сокровищами фильмотеки.

Уинтер довела все роли до совершенства. Об этом никто не знал. Никто ее не видел. А если бы кто-нибудь и увидел, если бы ее зрителем стал кто-нибудь, помимо золотых рыбок, он бы понял то, что уже поняла Уинтер: она была одаренной актрисой. Уинтер знала, но никому не сказала, потому что по-прежнему была застенчивой и молчаливой. Застенчивость увлекала ее все дальше в мечты, она была одержима ими.

Она собиралась стать актрисой – она была актрисой, – но было и кое-что еще! Она собиралась сниматься в фильмах отца, чтобы он мог гордиться ею!

«Мой папа полюбит меня, даже если никто больше не полюбит».

Никто не любил Уинтер. В дорогих частных школах Швейцарии, в Женеве и Цюрихе, где она провела большую часть своей жизни начиная с восьми лет, Уинтер наконец поняла почему. Другие девочки разглядывали ее, посмеивались и показывали на нее пальцем. В их юных глазах читались неприязнь и презрение, вдогонку слышался жестокий шепот: «тихоня», «странная», «кожа да кости», «уродина», «драная кошка», «чокнутая».

Злобные выпады причиняли Уинтер нестерпимую боль. Она сквозь слезы смотрела на девочек и жалела, что у нее не хватает смелости сказать: «Но ведь я – Дороти, я – Скарлетт! Они же нравятся вам. Я могу в них превратиться! Я могу быть, какой вы захотите!»

Уинтер могла, но никто не давал ей такой возможности из-за ее внешности – девочка была бледной, неуклюжей и серьезной. Никто не слушал ее, но это не имело значения, потому что у нее не хватало смелости заговорить.

А потом все изменилось.

Где-то между перелетом из Лос-Анджелеса в Цюрих, вскоре после своего четырнадцатого дня рождения в январе, и возвращением из привилегированного швейцарского пансиона в мае Уинтер Элизабет Карлайл превратилась в красавицу. Уинтер об этом не знала. Она никогда не смотрела на себя в зеркало. А если девочки в школе и заметили, то были потрясены до немоты.

Уинтер узнала об этом по дороге домой, от незнакомца. Незнакомец был молодым человеком, хотя Уинтер он показался очень взрослым. Он остановился рядом, когда она копалась в книгах в магазинчике в лондонском аэропорту Хитроу. И наконец просто сказал:

– Я никогда не видел такого красивого создания.

Симпатичный обладатель искренних карих глаз и английского акцента, он ничего не хотел от Уинтер, кроме как сообщить, что находит ее красивой. Уинтер слабо улыбнулась его словам. Он улыбнулся в ответ и ушел. А Уинтер пошла в дамскую комнату и обнаружила, что он прав.

Гадкий утенок стал лебедем, неуклюжесть сменилась грацией, худоба – мягкой чувственностью, бледная, просвечивающая кожа сделалась кремовой, тонкие секущиеся волосы превратились в черный бархат, потрескавшиеся губы сделались пухлыми и красными, а слишком большие глаза стали гипнотическими, чарующими, манящими.

Она была красива, как Скарлетт О’Хара.

Во время полета домой Уинтер не много думала о своей красоте и очень много – о мужчине в лондонском аэропорту. А вдруг это был папа? Уинтер знала, что это не так. Она изучила Лоренса Карлайла, тщательно заполняя альбомы для наклеивания вырезок статьями о нем и его фотографиями. Уинтер снова и снова смотрела все его фильмы. Читала детективы, написанные его женой – ее мачехой! – и часами изучала редкую драгоценную фотографию, найденную в журнале, – фотография Лоренса с двумя маленькими сыновьями, ее сводными братьями. Уинтер пыталась найти сходство, но ее отец был так красив, а розовощекие сводные братья казались уверенными и счастливыми.

Молодой человек в Хитроу не был Лоренсом Карлайлом, но, как и отец, он был англичанином. И сказал ей, что она красавица. Может, это было чудесное знамение.

Все вдруг полюбили ее. Ей улыбались незнакомые люди и прежде всегда враждебно настроенная их экономка, и ее мать. Жаклин была довольна, но к радости примешивалась горечь. Она завидовала юной красоте Уинтер, но была счастлива, что наконец-то ее дочь выглядит как надо. Жаклин приняла Уинтер в свои объятия – духовно, не физически, – беря ее в набеги на магазины, расположенные на Родео-драйв, и на ленчи в Охотничий клуб Бель-Эйр, в «Поло-Лондж», «Бенито» и «Эрмитаж».

Казалось, больше уже никого не волновало, что Уинтер была тихой и застенчивой. Теперь она была красивой и очаровательной, и этого достаточно. Но Уинтер это волновало. Ей хотелось выговориться! Ее так долго никто не слышал. Застенчивость не исчезла, но красота придавала ей уверенности.

Поначалу ее слова были серьезными. Она хотела, пыталась разделить с кем-нибудь боль и страх, которые так долго сидели внутри нее. Она словно вышла из многолетней комы. «Что случилось? Где я? Меня мучили жуткие кошмары…»

Уинтер хотела спросить – почему, почему, почему? Но когда спрашивала, и Жаклин, и экономка, и подростки, плескавшиеся в бассейне в клубе, отстранялись от нее, внезапно испытывая неловкость и снова проникаясь к ней неприязнью.

«Пожалуйста, полюбите меня!»

Уинтер погрузилась в размышления. Когда она снова заговорила, ее голос зазвучал мягко и ласково, слова оказались чарующими и озорными, манеры сделались дразнящими и живыми. Все полюбили Уинтер, и она чувствовала себя чудесно. Она говорила яркие, умные слова, которые были частью ее, так же как и тайные, скрытые слова, которые она не произносила вслух. Но для пущего эффекта Уинтер свободно заимствовала у своих героинь, которых она так хорошо знала, – кокетство у Скарлетт, мечтательность у Дороти, страсть у Лары, самоуверенность у Фанни, волю у Элизы, мягкую пленительность – у них всех.

Уинтер была актрисой. Она создала удивительную, обольстительную и чарующую личность, соответствующую ее потрясающей, вызывающей красоте. Она соткала живой ковер чувств и настроений, но всегда была уверенной, эффектной и всегда держала себя под контролем.

Приятнее быть любимой – много, много приятнее, – но Уинтер жила в страхе, что одинокая, напуганная девочка, которая по-прежнему обитала в ее сердце, будет обнаружена и ее снова подвергнут остракизму. Уинтер не питала к той девочке ненависти… это была она сама, но иногда ей до боли хотелось кому-нибудь рассказать о ней, о том, какая она одинокая и напуганная, какие у нее чудесные мечты, как сильно она хочет увидеть своего отца.

Когда Уинтер исполнилось пятнадцать лет, она оставила далеко позади свою мать по части самостоятельности и зрелости. Она уже давно перестала надеяться, что Жаклин когда-нибудь полюбит ее, но, осознав всю глубину отчаяния матери, Уинтер сменила гнев на сочувствие. Казалось чудом, что карьера Жаклин не пострадала. Она каждый год снималась в больших фильмах и, кроме награды за «Марракеш», четыре раза выдвигалась на «Оскара» в номинации «Лучшая женская роль», получив в итоге одну из статуэток. Жаклин Уинтер имела удивительный успех. Ее работа принесла ей огромное богатство, но оно бледнело по сравнению с состоянием, заключенным в драгоценностях и подарках, которыми осыпали Жаклин домогавшиеся ее богатые и могущественные мужчины.

Жаклин слишком много и слишком часто пила, принимала много лекарств. Ее жизнь между съемками была пустой и никчемной. Она больше не вышла замуж, несмотря на постоянные предложения. Уинтер не могла припомнить, чтобы ее мать хоть раз искренне рассмеялась, это всегда был смех талантливой актрисы. Жаклин добавляла вечеринкам Голливуда ослепительного сияния, но, вернувшись домой, часто испытывала беспокойство, чувство неприкаянности и нежелание оставаться в одиночестве.

И именно тогда, когда солнце нового дня выглядывало из-за гор Сан-Бернардино и бросало золотистые лучи на залив Лос-Анджелеса, Жаклин и Уинтер становились подругами. Они тогда не были матерью и дочерью, они больше походили на двух девочек, которые единственные не заснули в сонном царстве и решительно сопротивляются сну, разговаривая начистоту, потому что слишком устали, чтобы притворяться.

Материнские советы Жаклин проистекали из ее собственных ошибок. Она ни разу не призналась Уинтер, что совершила ошибку, не обращая внимания на свою маленькую дочь, но Уинтер убедила себя, что увидела сожаление в затуманенных алкоголем глазах матери. Жаклин сосредоточилась на своих ошибках с мужчинами и своей глупой вере, что ее потрясающая красота неувядаема и не требует заботы.

– Держись подальше от солнца, Уинтер. О, я вижу, ты уже об этом знаешь, – добавила Жаклин с улыбкой, словно только что сделала важное открытие. Стояла середина августа, а кожа Уинтер по-прежнему была цвета свежих сливок.

Первые четырнадцать лет своей жизни Уинтер прожила в затемненном мире просмотровой комнаты у себя дома и кинотеатров Цюриха и Женевы. Она покидала эти заколдованные пещеры, чтобы воссоздать свои фантазии в тенистом саду у пруда или в спартанской спальне в Швейцарии. До переменившего всю ее жизнь четырнадцатого лета она никогда не уходила на несколько миль от дома, гуляя по белым песчаным пляжам, не проводила целые дни, беззаботно веселясь и плескаясь в бассейне.

В то памятное лето, когда она стала красивой и придумала себе подходящий характер, Уинтер большую часть времени провела в бассейне клуба. Но к этому моменту она стала Скарлетт. Она носила элегантные широкополые соломенные шляпы, потягивала лимонад в тени розового зонта, хлопала длинными темными ресницами и мурлыкала с мягким южным выговором, что ей необходимо защищать свою нежную кожу от летнего солнца. Уинтер держала свой двор в тени у бассейна – Скарлетт, принимающая армию конфедератов на веранде в Таре. Молодые люди были сражены, а девушки вовсю пытались ей подражать, но неудачно. Прекрасная белая кожа Уинтер была соблазнительна и естественна, другие же девушки без загара выглядели просто бледными, анемичными и нездоровыми.

– Я держусь подальше от солнца, мама.

– И не кури.

– Я не курю.

– И, – Жаклин неловко улыбнулась, отсалютовав полупустым стаканом джина, – тебе, вероятно, не следует пить.

«Не пью. И не буду. И не стану принимать наркотики». Эти обещания Уинтер дала себе несколько лет назад, видя жизнь матери, разрушенную лекарствами и алкоголем. Она тихо добавила:

– И тебе тоже.

– Но я уже пью. – Жаклин криво усмехнулась и неуклюже пожала плечами, что означало: «Уже поздно». И тихо продолжала, говоря сердцем: – Будь осторожна с мужчинами, Уинтер. Они тебя захотят. Еще как захотят! Бери их, наслаждайся ими на своих условиях, но все время будь начеку. И никогда не подпускай их слишком близко.

Уинтер серьезно кивнула. Она уже поняла это, но данное правило было приложимо ко всем, не только к мужчинам. От нее все чего-то хотели. Мужчины хотели ее, а девушки хотели сближения, чтобы купаться в лучах ее сияния, и надеялись, что она может как-то их одарить – осыпать сказочной пыльцой, поделиться частицей волшебства. Все хотели получать. И никто не хотел давать. И хотели ее, только если она была очаровательна и красива. Никто не желал слышать о ее страхах или секретах.

Уинтер хотела бы рассказать Жаклин, что мечтает стать актрисой – «Как ты, мама!» – и воссоединиться со своим отцом. Уинтер не знала, почему Лоренс их покинул и почему ни разу не попытался повидаться с ней за все эти годы, но она слышала горечь в голосе Жаклин, когда та говорила о нем, и догадалась – и молилась об этом, – что все дело в отношениях между ее матерью и отцом, а к ней это не имеет никакого отношения. Он нас не любит, сказала ей Жаклин. Но Уинтер была такой маленькой! Наверняка Лоренс уехал не из-за нее. Нет, сказала себе она. Лоренс уехал из-за Жаклин. Теперь Уинтер может поехать к нему, но это значит покинуть Жаклин. Об этом Уинтер и не помышляла.

Когда-нибудь она его найдет… они найдут друг друга… и ее папа полюбит ее… даже если она расскажет ему о застенчивой, напуганной девочке, которая до сих пор живет внутри нее.

Предложение покончить с обучением в Швейцарии поступило от матери, и Уинтер с благодарностью согласилась. Последние два года она проучилась в средней школе Бель-Эйр, живя дома и посещая Уэстлейкскую школу для девочек в Норт-Фаринге.

Появление Уинтер в первый день учебного года исторгло вздох изумления и восхищения у ее одноклассниц. Они знали ее по клубному бассейну, летним танцам под звездным небом и хождению под парусом на остров Санта-Каталина. Она была их кумиром, их идеалом, о зависти не было и речи, потому что Уинтер была недосягаема.

Все девочки чего-нибудь хотели от нее, лучика ее сияния, все, кроме Эллисон Фитцджеральд. Уинтер и Эллисон жили в Бель-Эйр с рождения, но до появления Уинтер в Уэстлейке ни разу не встречались. До этого дня в жизни Эллисон Фитцджеральд и Уинтер Карлайл не было ничего общего.

Уинтер жила в темном коконе, пока не превратилась в бабочку. Потом, пока Уинтер все лето днем нежилась в тени возле клубного бассейна, Эллисон ездила верхом. По вечерам, когда в свете луны Уинтер разыгрывала из себя озорную соблазнительницу, Эллисон уже спала, потому что тренировки начинались на рассвете. И к тому моменту, когда Уинтер решила расстаться с невинностью, – ей было шестнадцать, а ему двадцать два, – Эллисон все так же краснела от смущения, когда к ней обращались мальчики, и чувствовала себя на вершине счастья, когда скакала по зеленым холмам и ее рыжевато-золотистые волосы развевались на ветру.

Эллисон тепло и по-дружески относилась к новой однокласснице. У нее не было желания греться в ее сияющих лучах, не было потребности в отраженной славе. У Эллисон были своя аура, нимб любви и счастья, возникший благодаря любящим родителям и золотым мечтам, и сердце, которое уверенно билось с надеждой и радостью. Эллисон ничего не нужно было от Уинтер, но она с готовностью впустила ее в свою жизнь, разделив с ней своих ласковых, любящих родителей и свои мечты и ничего не ожидая взамен.

Эллисон стала подругой Уинтер, ее лучшей подругой, ее единственной подругой. Уинтер не рассказала Эллисон о своих секретах, но верила, что может это сделать и Эллисон все равно останется ее подругой.

В канун восемнадцатилетия Уинтер – перед Новым годом – Жаклин подарила дочери серебристо-голубой «мерседес-спортс-купе» и роскошные серьги с сапфирами.

– Автомобиль тебе нужен, и я хочу, чтобы ты носила эти серьги. Лоренс подарил их мне, когда у меня начались схватки, ровно восемнадцать лет назад в эти же минуты. Он сказал, что они точно такого же цвета, как мои глаза. – Голос Жаклин, ушедшей в приятные воспоминания, звучал мягко и негромко.

– Точно такого.

– Я подумала, что тебе будет приятно получить их. – Жаклин неуверенно пожала плечами. – Я никогда их не носила. В сейфе лежит еще и ожерелье.

– Спасибо. Мама, спасибо тебе!

– С Новым годом и с днем рождения.

Жаклин быстро дотронулась до Уинтер – редкое, нежное, почти любящее прикосновение – и отбыла на новогодний вечер. Уинтер была слишком потрясена, чтобы как-то отреагировать, и когда бросилась к двери, чтобы обнять мать, поблагодарить ее, поплакать, Жаклин уже уехала.

И больше Уинтер ее не видела. Перед рассветом автомобиль Жаклин сорвался со скалы на Малхолланд-драйв. Уровень алкоголя в крови Жаклин зашкаливал. Ее смерть была признана несчастным случаем, но Уинтер задавала себе вопрос, не продумала ли ее мать все это заранее, не потому ли она подарила ей эти серьги, без слов восстановив связь с Лоренсом после многих лет горького молчания. Уинтер не могла не думать о том, что ее мать сознательно прощалась с ней.

«Это Жаклин. Меня или нет дома, или нельзя беспокоить для ответа. Если вы звоните, чтобы предложить роль, которой обеспечен «Оскар» – статуэтка, а не еще одна номинация, – оставьте сообщение. В противном случае…»

Уинтер снова и снова прослушивала запись на автоответчике матери. У нее были фильмы Жаклин, но то были роли. А вот посылающая к черту запись на автоответчике была настоящей Жаклин. Уинтер боялась стереть ее, но в конце концов перестала прослушивать и, тщательно завернув, положила в сейф рядом со шкатулками, полными драгоценностей.

Эллисон, Патриция и Шон Фитцджеральды хотели, чтобы Уинтер поселилась у них, вошла в их любящую семью, но Уинтер отказалась. Она рассчитала всю проживавшую в доме прислугу и осталась одна, скорбя и поджидая отца.

Уинтер думала, что Лоренс Карлайл приедет на похороны Жаклин. Там собрался весь Голливуд, все возлюбленные Жаклин, все, за исключением Лоренса. Это очень опечалило Уинтер, но и подарило надежду. Это доказывало, что все эти годы Лоренс не давал о себе знать из-за чего-то, связанного с Жаклин.

Три месяца спустя после смерти матери Уинтер сидела у себя в гостиной вместе с Лео Стайлсом, старшим партнером юридической фирмы, занимающейся ее имуществом, и вникала в ошеломляющие подробности своего огромного наследства. Сам дом, без обстановки, был скромно оценен в восемь миллионов. Затем следовали пять оригиналов импрессионистов, включая две работы Моне; большой сейф в спальне, заполненный бархатными футлярами, в которых лежали украшения из драгоценных камней – от Тиффани, Уинстона и Картье; бесценная фильмотека; два «Оскара» Жаклин; доход с мудро вложенных в ценные бумаги заработанных миллионов, так и не потраченный, потому что всегда находились любовники, готовые обеспечить Жаклин; дорогая мебель; и трастовый фонд для Уинтер, учрежденный Лоренсом Карлайлом.

– Трастовый фонд? – «От папы?»

– Да. С момента развода он ежегодно вносил значительные суммы, – объяснил Лео Стайлс. – Ну а поскольку ваша мать всегда была способна вас обеспечить, мы просто создали из этих денег специальный фонд. На данный момент он составляет около десяти миллионов.

– Он все еще…

– Пока вам не исполнится двадцать один год.

Уинтер в задумчивости прикусила нижнюю губу. Прошло три месяца, и каждый день она ждала, что Лоренс спасет ее, свою давно потерянную, всегда любимую дочь. А что, если он не знает о смерти Жаклин? Теперь появился способ в этом удостовериться.

– Вы знаете, как с ним связаться? – спросила Уинтер. Она-то знала как. Она знала адрес Лорелхерста и адрес киностудии Лоренса в Лондоне, и даже знала номер его телефона.

– Разумеется.

– Вы не могли бы позвонить ему, поговорить с ним лично и сказать, что мама умерла и… – Уинтер замолчала. Передать отцу послание – это очень важно. – Поблагодарите его за деньги, которые он для меня присылал, скажите, как много это для меня значит, но передайте, что деньги мне больше не нужны. – «Мне нужен он».

Через две недели Уинтер позвонила Лео Стайлсу, чтобы убедиться, что ее послание было передано.

– Да, я разговаривал с ним лично.

– Что он сказал?

– Он сказал, что все хорошо, и поблагодарил меня за звонок.

– И все? – «И ничего обо мне?»

– Да, это все.

Уинтер ждала Лоренса Карлайла, скорбя по матери, и ее душа была полна боли от одиночества и страха. Но Лоренс Карлайл не появился, и вся любовь и надежда, которые жили в сердце Уинтер, превратились в ненависть.

Ненависть погубила ее мечты. Она больше не хотела быть актрисой. Да и как бы она смогла? Как она могла найти радость в том, что стоило ее матери жизни, полной отчаяния, и способно было привести ее к двери человека, которого она ненавидела всем своим сердцем?

Уинтер оставила свои мечты, как была оставлена отцом, о котором мечтала. Лоренс Карлайл больше не являлся частью ее жизни. Ей просто придется забыть о нем. Уинтер выбросила все альбомы с наклеенными вырезками и дала себе торжественную клятву никогда не читать о нем и не смотреть его блестящие фильмы.

За девять месяцев, что прошли со дня смерти Жаклин до первого дня Уинтер в Калифорнийском университете, девушка тщательно проштудировала все уроки, которые преподала ей жизнь.

Лучше, когда тебя любят, чем когда не любят. Даже если это означает, что нужно скрывать свои самые сокровенные чувства, все равно лучше.

Привязываться к людям опасно. Она была привязана к Жаклин, и когда они наконец обрели что-то – хрупкое и нежное, и может быть, близкое к любви, – ее мать ушла навсегда. Она лелеяла мечту об отце, а когда узнала, что она ему безразлична, что-то внутри нее умерло.

«Люди тебя бросают. Отец, Жаклин – все, если только ты не даришь свет, очарование и красоту». Те, кто знал ее лучше всех, бросили ее, и нет ли в ней самой чего-то такого, отчего ее невозможно любить и легко бросить?

За три недели до начала занятий Уинтер договорилась о встрече с Лео Стайлсом. Нужно поговорить о поместье, сказала она исполнительному секретарю.

Уинтер думала о жизни в этом доме во время учебы в колледже. Эллисон, которая все еще оставалась ее лучшей подругой, потому что не сделала рокового открытия, собиралась жить дома. Эллисон была счастлива в кругу семьи, ее дом в Бель-Эйр располагался довольно близко от университетского кампуса и очень близко от другого очень важного места – конюшни Охотничьего клуба Бель-Эйр. И снова Эллисон стала уговаривать подругу переехать к ним, но Уинтер отказалась. Она не могла жить у Фитцджеральдов, это был не ее дом, но и оставаться в поместье не могла, великолепное жилье тоже никогда, в сущности, не было ее домом.

Уинтер боялась оставаться в поместье. Она с такой легкостью сможет погрузиться в дни своего детства, полные фантазий, замуровать себя в темноте просмотровой комнаты, изолироваться от мира, притворяясь, что мечты не умерли.

Но мечты умерли. Уинтер боролась с саморазрушающим побуждением остаться в доме и умереть вместе с ним. Нужно выбраться из него и найти новые мечты. Может быть, она захочет заниматься чем-то еще, кроме актерской профессии. Среди сотен курсов, предлагаемых университетом, она наверняка что-нибудь себе подыщет!

– Вы решили продать поместье? – спросил Лео Стайлс.

– Нет. Пока нет. Я полагаю, оно еще возрастет в цене. – Когда-нибудь Уинтер продаст его, когда найдет новый дом для бесценных бобин с фильмами – целлулоидными грезами, – «Оскаров», драгоценностей и картин, которые остались единственными символическими напоминаниями о сверкающей и трагической жизни Жаклин. А до этого… – Я не хочу там жить, но хочу, чтобы за поместьем следили и охраняли его. Там есть садовники и уборщицы, но…

– Я не помню точно, какая у вас прислуга, но, вероятно, все они были рекомендованы нами. Если так, вам не нужно беспокоиться о безопасности. В любом случае, если вы хотите, я проверю. Мы можем организовать так, что счета будут проходить через нашу контору, подобную услугу мы оказываем для ряда домов в Бель-Эйр, в которых почти не живут, и ежеквартально присылать вам отчет.

– Да. Хорошо. Спасибо. – Уинтер помолчала. – В садовом пруду живут рыбки… японские золотые рыбки. На прошлой неделе ко мне приходил человек из зоомагазина в Брентвуде. Он сказал, что в пруду достаточно природного корма, но на всякий случай можно установить кормушки. Мне бы хотелось, чтобы его наняли для ежемесячной проверки рыбок и для установки кормушек. Вот его имя и номер телефона.

– Вы будете учиться в Калифорнийском университете?

– Да. Через две недели я переезжаю в квартиру на Холман-авеню. Я обязательно сообщу вам адрес и номер телефона.

Когда Уинтер закрывала входную дверь дома, руки у нее дрожали. Там внутри осталось ее детство, вместе с ее мечтами, и она оставляла их позади. В квартиру на Холман-авеню, которая находилась в двух милях от ее поместья на Белладжо, Уинтер взяла совсем немногое: только подарки Жаклин – автомобиль и серьги – и уроки, которые преподала ей жизнь.

На протяжении четырех из пяти последовавших затем лет Уинтер тщательно следовала урокам своей жизни, чуть открываясь, ослепляя, очаровывая, держа под контролем и играя в игры, которые проходили на очень безопасном расстоянии от сердца. Уинтер была признанной красавицей кампуса, известного своими красавицами и звездочками, и затмевала их всех.

Она играла и притворялась со всеми, кроме Эллисон. А один год Уинтер совсем не играла. Она помогала Эллисон в ее мужественной борьбе, молча переживая за подругу и истязая себя.

Привязываться к людям опасно. Люди тебя бросают. Эти слова терзали Уинтер, когда та наблюдала, как Эллисон пытается вернуться к прежней жизни. Она перенесла на лучшую подругу свои несчастья! Но нет, Эллисон была защищена ореолом любви. Она выжила, а затем расцвела, полюбив Дэна и открыв в себе чудесные новые таланты, заменившие разлетевшиеся вдребезги мечты.

Пропустив год, Уинтер вернулась в университет, надеясь, что ее собственный разочаровывающий поиск новой мечты окажется более плодотворным, чем в первые два года. Она внимательно изучила список курсов для старших студентов, решительно отметая курсы по драматическому искусству, театру и изящным искусствам и тщательно вникая во все остальные.

Ее ничто не заинтересовало, ничто не привлекло, ничто не заглушило непрестанный шепот в сердце, который говорил ей, что она актриса, что она должна играть, несмотря ни на что. К черту Лоренса Карлайла!

Уинтер все еще во что бы то ни стало хотела стать актрисой. В тот вечер, совершая последнюю сентиментальную прогулку по кампусу, она ждала знака от священных аудиторий, знака, которого не дождалась за пять лет.

Прогулка привела Уинтер в Сад скульптур, к ярким, сапфировой синевы глазам, которые заставили ее забыть об игре, к глазам, которые заставили ее заговорить о чудесах. Эти сапфировые глаза сказали ей: «В следующий раз».

Уинтер сидела в машине в конце круговой подъездной дорожки и смотрела на дом. Войти внутрь она не может. Ключи от входной двери в столе, в ее квартире… но в следующий раз она их захватит.

В следующий раз.

Ей придется все рассказать Марку – о маленькой нелюбимой девочке, которая до сих пор существует, о ее печальной матери, об отце, которого она ненавидит, о ее мечтах. Ей придется рассказать Марку все, потому что на меньшее он не согласится. Выбора у нее нет.

А если этого окажется слишком много, если Марк не захочет слушать ее секреты, если они и его заставят отвернуться от нее…

Уинтер содрогнулась. «Люди тебя бросают».

Глава 6

Марк приехал в восемь вечера в пятницу. Поцеловал вместо приветствия, и с этого момента до полудня воскресенья они с Уинтер обитали в мире любви и страсти, их личном мире без границ, их чувственном мире, где нет времени.

В воскресный полдень Уинтер, поцеловав Марка, обольстительно прошептала:

– Заявления.

– Ах да, – так же шепотом ответил Марк. – И ты можешь мне помочь?

– Конечно. Я умею печатать.

Пока Марк раскладывал на кухонном столе нуждающиеся в доработке заявления, Уинтер изучала брошюры. В каждой из них расхваливалась соответствующая программа стажировки, обещавшая великолепные образовательные возможности, прекрасный профессорско-преподавательский состав, широкую исследовательскую базу, оборудованные по последнему слову техники клиники.

– Очень похоже на рекламные проспекты «Клаб мед», правда? – после нескольких минут пристального изучения спросила Уинтер.

– Да.

Марк улыбнулся. Цветные брошюры изобиловали фотографиями врачей в белоснежных одеяниях и сложного оборудования интенсивной терапии, а не фотографиями парусников, рассекающих волны в белых барашках пены, ослепительных прибрежных отелей и отдыхающих, с улыбкой попивающих коктейли.

– Как ты будешь выбирать билет в свое путешествие на всю жизнь? – спросила Уинтер, придерживаясь терминологии отдыха, такой далекой от реальности, но забавной для Марка. – Все заявляют, что они лучшие.

– Они и есть лучшие, – спокойно согласился Марк. Он подавал заявления на стажировку только в самые перспективные больницы страны.

– О! – Уинтер одобрительно улыбнулась. – А есть лучшая из лучших?

– Это зависит от того, с кем ты говоришь и какой меркой меришь. Уже много лет Массачусетская центральная больница, похоже, возглавляет большинство беспристрастных списков.

– Значит, вот куда ты собираешься? В Бостон?

– Хотелось бы. Если возьмут.

– Возьмут.

Уинтер еще раз просмотрела десять брошюр, подтвердила для себя то, что поняла, и сказала:

– Ты подаешь заявления только по программам Восточного побережья.

– Да.

Марк принял это решение уже несколько месяцев назад, потому что никогда не жил на Восточном побережье, потому что Массачусетская больница была лучшей и потому что до появления Уинтер планировать было очень легко.

За последние несколько дней Марк не раз задумывался о подаче заявления в Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе, в отделение этого университета в Сан-Франциско, в Стэнфордский университет, в Вашингтонский, подошла бы любая из лучших стажировок. Если принимать во внимание только время, чувства и ответственность, то все едино – путешествие одиночки, которое невозможно ни с кем разделить и которое чревато опасностью, если попытаться.

– Думаю, Бостон – это чудесно. Чарующий исторический город, воздух туманный и соленый, витает запах съедобных моллюсков и омаров, – сказала Уинтер.

– Ты никогда там не была?

– Нет.

– Декабрь и январь я проведу в Бостоне, – слегка нахмурясь, тихо произнес Марк.

– Вот как?

Завтрашний отъезд Марка на десять дней и то представлялся ей ужасным. Но не видеть его два месяца! «Ты слишком самонадеянна, Уинтер, – предостерегала она себя. – Еще и июль не наступил. А к декабрю…»

– В декабре я буду в отделении интенсивной терапии в Массачусетской больнице, а в январе – в кардиологическом центре Израиля.

– Насыщенно.

– Очень. Дежурства через сутки. – Марк тихо добавил: – Если ты приедешь меня навестить, тебе придется гулять по Бостону одной.

– Это ничего, – прошептала Уинтер, глядя в голубые глаза, которые так ясно говорили ей: «Я хочу, чтобы ты приехала, Уинтер». – Я могу приехать на Рождество.

– Это было бы чудесно. Но разве ты не будешь праздновать со своей семьей?

Уинтер покачала головой и тихо вздохнула. За весь уик-энд Марк не задал ни одного вопроса о ней, но Уинтер знала, что он ждет. А она тянула, смаковала каждое бесценное мгновение, которое они проводили вместе, боясь, что когда она извиняющимся тоном расскажет ему, что не всегда была красивой и уверенной, а глубоко внутри до сих пор остается застенчивой и боязливой, его глаза перестанут наполняться желанием и он не захочет прикасаться к ней, обнимать и любить ее… потому что часть его будет прикасаться к неуклюжей, некрасивой девочке.

– Уинтер?

Взглянув на него, Уинтер почувствовала, что к глазам ее подступают слезы. Нет! Она не плакала, не плакала на людях, не плакала с тех пор, как ее огромные глаза наполнялись слезами от жестоких уколов одноклассниц, что еще больше подстегивало их желание мучить ее. С тех пор ее слезы, которые она берегла для Жаклин, для отца, для своих мечтаний и для Эллисон, были частными, тайными слезами.

– Милая…

Марк встал рядом с ней на колени и взял ее лицо в свои сильные, нежные ладони. Марк почувствовал боль и тайну, надеясь, что Уинтер станет легче, если она расскажет, но не желая огорчать ее еще больше. Он попытался обнять ее, но она отодвинулась.

– Когда ты закончишь с заявлениями, мне нужно будет кое-куда тебя свозить, – сказала она.

– Вези сейчас, Уинтер.

Марк подумал, что они поедут на кладбище, к мраморному склепу, в котором покоятся ее любимые родители, но еще до того как они покинули квартиру, он изменил свое мнение, увидев, что Уинтер вынула из дальнего угла ящика комода кольцо с ключами. Они поедут в какое-то другое место. И поехали они на серо-голубом «мерседесе» Уинтер, потому что патруль Бель-Эйр его знает.

Уинтер ехала по тому же самому маршруту, что и неделю назад, когда они направлялись по Белладжо в Охотничий клуб. За полмили до въезда в клуб Уинтер свернула в проем в стене из фуксий и бугенвиллей на белую гравийную дорожку, которая вела к величественному каменному дому.

Уинтер остановилась, вышла из машины и приблизилась к входной двери. Дрожащими руками вставила ключ. Она знала, что таилось с той стороны. Призраки. Призраки несчастного детства и разбитых надежд.

Уинтер открыла дверь и быстро, скорее рефлекторно, чем сознательно, подошла к серой стальной панели в прихожей. Вставила маленький ключ и повернула его, наблюдая, как красный огонек лампочки сменился зеленым, показав, что сигнализация отключена. Уинтер минутку постояла, глядя на зеленый свет, прежде чем повернуться лицом к темным и угрожающим теням дома.

В те месяцы после смерти Жаклин, когда бесконечными днями и ночами она ждала Лоренса, дом был таким темным, казался тесной, душной пещерой. Огромное темное чудовище, готовое сожрать ее.

Уинтер повернулась и осознала, что темное чудовище таилось лишь в ее сердце.

Прихожая сверкала блестящим мрамором, неяркие шелка гостиной были светлыми и радостными, и солнечный свет струился сквозь застекленные створчатые двери, за которыми в саду весело цвели сотни роз.

– Где мы? – тихо спросил Марк, нарушив тишину, которая длилась с той минуты, как Уинтер достала из ящика у себя в квартире ключи.

Марк уже задавал ей такой вопрос, тогда они находились в чудесном, политом шампанским розовом саду клуба. А теперь они были здесь, и это было еще прекраснее. Но на лице Уинтер лежала печать напряжения и тревоги, а ее кожа цвета слоновой кости покрылась мурашками, несмотря на летнюю жару.

– Дома.

И пока Марк переходил из комнаты в комнату, Уинтер рассказывала ему свою историю. Ее голос звучал негромко, она говорила как в трансе. Иногда Марку казалось, что она не осознает, что он здесь. Он пытался взять ее за руку, но Уинтер не позволила.

– Я была уродиной. Видишь?

Уинтер показала ему редкую фотографию, из числа снятых добросовестной няней – как доказательство того, что она выполняла свою работу, – которая поставила девочку перед тортом в день ее семилетия.

– Нет, не вижу.

Марк улыбнулся девочке на фотографии, и ее серьезные фиалковые глаза пристально посмотрели в ответ. Ему захотелось обнять ту маленькую девочку и ободрить ее… но Уинтер не позволила.

– Я никому не нравилась. Я была очень одинока и очень боялась, – пробормотала Уинтер, когда они, ступая по роскошному ковру, шли из ее девичьей спальни в спальню Жаклин.

– Чего боялась?

– Чего? О, всего! Того, что была одна, что никому не нравилась, смерти, что мама умрет, – ответила Уинтер, когда они входили в спальню Жаклин. Стеклянный потолок сейчас был ярко-голубым, но по ночам сквозь него бывали видны луна и вечный звездный узор. Кровать под балдахином была застелена кружевом, а на стенах цвели тысячи вручную нарисованных цветов. – Это была ее комната.

Уинтер остановилась у серой стальной панели рядом с дверью, такой же, как в прихожей. Она вставила другой маленький ключик и отключила сигнализацию. Затем подошла к картине Моне, весеннему пейзажу, выполненному пастелью, и осторожно потянула ее за правую сторону. Бесценная работа сдвинулась, открывая вделанный в стену сейф. Уинтер набрала шифр, проверяя смутные воспоминания, и со второй попытки открыла сейф.

Вынула футляр – один из множества бархатных футляров, цвета бургундского вина, темно-синих и пурпурных, заполнявших сейф, – и проверила его содержимое. Великолепное бриллиантовое ожерелье было на месте. Она прочла вложенную в коробочку памятку, написанную размашистым почерком Жаклин, в которой та указывала, кто и когда подарил ей это ожерелье, затем осторожно закрыла бархатный футляр и вернула его в сейф. Уинтер наугад проверила еще два футляра – рубиновый и бриллиантовый браслеты и изумрудные серьги – и, закрыв сейф, сбила шифр.

– Ключи от сигнализации и от просмотровой комнаты есть только у меня, – объяснила Уинтер. – Я просто хотела проверить.

Марк кивнул. Уинтер проверяла свое сногсшибательное наследство. Ее богатство было огромным, но не имело ценности: коллекция драгоценных камней, недвижимость и деньги – и никаких чувств. Нет, это не так. Чувства к этому наследству прилагались. Уинтер досталось сногсшибательное наследство боли и несчастья.

Девушка встала перед мраморной каминной полкой, мягко дотронулась до двух сверкающих статуэток «Оскара» – их блестящая, как зеркало, поверхность свидетельствовала, что уборщица исправно выполняла свою работу, – и нахмурилась.

– Она была прекрасной актрисой, но…

И пока они выходили из спальни и спускались по винтовой лестнице, Уинтер тихим и монотонным голосом принялась рассказывать историю Жаклин. В залитой солнцем кухне Уинтер поведала Марку о Лоренсе, о том, как узнала о своем отце, как это взволновало ее. Медленно и неохотно она повела его в просмотровую комнату и, тщательно проверив систему сигнализации, открыла шкафы, где лежали бесценные бобины.

Во время рассказа о волшебных часах, которые она провела, смотря фильмы, на лице Уинтер появилась мягкая, мечтательная улыбка.

– Теперь, – сказала она, продолжая обход, – я выйду из дома и воссоздам то, что видела. Можно пройти здесь, этот путь короче. Этой частью дома никогда не пользовались, никогда заново не отделывали.

Когда молодые люди вошли в необитаемое левое крыло, внешний вид помещений резко изменился. Комнаты были светлые и просторные, но с оштукатуренных стен клочьями свисали обои, а ковры были протерты до дыр. Из окон открывался вид на укромный парк, затененный плакучими ивами.

– Я всегда больше любила это крыло дома, – негромко проговорила Уинтер. Она любила его из-за близости к ее личному театру и пруду с золотыми рыбками. – Особенно эту комнату.

Это была ее комната, застекленные створчатые двери в другой стене выходили в сад и к пруду. Уинтер открыла двери, и у нее перехватило дыхание от нахлынувших воспоминаний, воспоминаний о маленькой девочке, дававшей представления для своих рыбок. И теперь ее глаза наполнились слезами, когда она, затаив дыхание, подошла к пруду.

– Тотошка, – прошептала она, и его черный нос разорвал поверхность воды, любопытный, всегда охочий до еды. – Тотошка!

Уинтер взяла пригоршню корма из кормушки, которую установили и не забывали наполнять, как она хотела, и села на берегу пруда. Она покормила внезапно появившиеся оранжевый, золотой, белый и черный вихри, с облегчением узнав их всех, пока они брали пищу из ее пальцев цвета слоновой кости.

– И Белинда! И Лев, такой же толстый поросенок. Здравствуй, Страшила, сюда, теперь твоя очередь. Привет, Дровосек.

– Ты хорошо с ними знакома, – прошептал Марк, борясь с нахлынувшими на него чувствами при мысли об одинокой, напуганной, нелюбимой девочке, чьими лучшими друзьями были эти рыбки. О Уинтер!

Она повернулась к нему со счастливой улыбкой:

– Я знаю их всю жизнь. Эти рыбки живут пятьдесят лет, а иногда и до ста. – Ее улыбка слегка поблекла. – Дольше, чем прожила моя мать.

– Человек стал жить дольше золотых рыбок только в этом веке. Нам сообщили об этом в первый день в медшколе.

Уинтер серьезно кивнула и вернулась к кормлению рыбок, разговаривая с ними и заканчивая свою историю. О том, как гадкий утенок превратился в лебедя, как она всем нравилась и все тянулись к ней, когда она вела себя соответствующим образом, о том, что Жаклин умерла как раз тогда, когда они с матерью только-только начали сближаться, как она ждала отца и как рассталась со своими мечтами.

Рассказ закончился, и Марк узнал все – о ее страхах и тайнах, и кто она на самом деле. Уинтер замолчала, глядя на рыбок. Они выжидающе смотрели на нее, требуя еды, а она ждала, когда заговорит Марк. Может, он и не заговорит. Может быть, когда она наконец заставит себя посмотреть на него, его уже здесь и не будет.

Но пока еще он не ушел. Уинтер ощущала его магнетическое присутствие и жар чувственных голубых глаз, устремленных на нее. Марк двинулся позади Уинтер, и она задрожала, когда он нежно дотронулся до ее обнаженных плеч.

– Я не та, за кого ты меня принимал, да?

– Ты именно та, за кого я тебя принимал. – Одинокая и чувствительная, ранимая, добрая и любящая. Марк наклонился и поцеловал мягкую кожу у корней душистых шелковых прядей. И прошептал: – Именно та…

Уинтер с надеждой и мольбой ощутила его губы на своей коже, но окаменела, когда реальность обрушилась на нее и она услышала непроизнесенное слово «кроме».

– Кроме того, – быстро продолжал Марк между ободряющими поцелуями, – что хочу видеть тебя счастливой.

– Я счастлива. – «Сейчас. С тобой. Как никогда».

– И хочу, чтобы я оказался прав.

– Прав?

– Насчет того, что ты знаменитая актриса. Когда я наблюдал за тобой на свадьбе, я был в этом уверен.

– Марк…

– Милая! – «Как мы похожи». – На нас очень сильно и очень отрицательно повлияли наши отсутствующие отцы. Я слишком много времени потратил, занимаясь из-за него не тем, чем хотел, и ты делаешь то же самое. Ты стала актрисой задолго до того, как вообще узнала о Лоренсе Карлайле. Ты создала чудесные фантазии, и в какой-то момент не актерство, а он стал твоей целью. Когда твои фантазии рассыпались, ты отбросила и все остальное.

– Может быть, – чуть слышно проговорила она. Может быть.

– Тебе ведь не обязательно сниматься в кино. Займись театром. И тогда ты можешь никогда его не встретить.

– Я хочу сниматься в кино, – быстро произнесла Уинтер, и ее сердце стремительно забилось. «Я киноактриса. Я хочу сниматься в кино».

– Тогда снимайся в кино. – Марк тихо засмеялся. – Но мне казалось, что самое почтенное дело – театр, а телевидение и кино занимают второстепенное место.

– Это как с твоей стажировкой, Марк. Зависит от того, с кем разговариваешь.

– Ну и почему же кино – лучшее?

– Потому что кино – движущиеся картины – это как живопись, когда художник создает именно то, что хочет. Ты не побежишь в Лувр, чтобы посмотреть, не стала ли улыбка «Джоконды» более открытой, более сдержанной или более лукавой с тех пор, как ты видел ее в последний раз. Ты знаешь ее улыбку. Я плохо объясняю…

– Да нет, хорошо. Ретту всегда точно так же наплевать, а Скарлетт каждый раз с тем же всем известным решительным видом думает о завтрашнем дне.

– Да.

– Итак…

– Итак?

– Итак, это кино.

– Ты правда думаешь?..

– Думаю, это кино. – Марк обнял ее. – У меня есть еще кое-какие мысли, если хочешь их услышать.

– Давай.

Марк сел рядом с ней и посмотрел в серьезные нежные глаза.

– Мне кажется, что больше всех потерял он. Лоренс Карлайл так и не узнал радости знакомства с тобой.

– Марк. – Глаза Уинтер снова наполнились слезами, но она не пыталась их скрыть. – Спасибо тебе.

– Всегда пожалуйста. – Марк улыбнулся. – И еще мне кажется, я знаю, что не могу представить, как проведу эти десять дней без тебя.

– Но твои мама и сестры… Тебе надо поехать.

– А разве я непременно должен ехать один?

– Нет.

Длинная прядь черных волос прилипла к мокрой щеке, когда Уинтер помотала головой. Девушка подняла руку, чтобы убрать волосы, но Марк остановил ее и осторожно убрал их сам.

– Разве ты ничего не знаешь об инфекционных заболеваниях? – шутливо спросил он, многозначительно взглянув на нежные пальцы, которые до этого плескались в пруду и соприкасались со ртами голодных рыбок.

– О Марк. У Тотошки нет микробов!

– Уверен, у Тотошки нет, но все равно надо вымыть руки, не так ли, чтобы закончить заявления на стажировку, доесть копченые устрицы и…

Марку так и не удалось закончить список своих мыслей. Может, и к лучшему. Самой важной мыслью Марка была та, для которой он не мог предсказать будущего, по крайней мере будущего, сопровождаемого радостью и любовью, уже испытанными им.

«Уинтер Карлайл, я тебя люблю. Потому что пока мы будем вместе…

Пока мои мечты не уведут меня в Бостон, а твои не удержат тебя здесь».

Глава 7

– Неужели я собираюсь это сделать? – тихо спросила Уинтер, когда на следующее утро они с Марком ехали в Сан-Франциско.

Они ехали на север, прочь от перегруженных в час пик магистралей Лос-Анджелеса, и Марк заговорил о ее игре, побуждая продумать свои дальнейшие действия.

– Да. Если хочешь.

– Хочу.

– И?

– И думаю, что мне следует вернуться в университет и прослушать все курсы по драматическому искусству, от которых я отказалась. Не знаю, можно ли…

Марк подъехал к очередной бензоколонке.

– Ну так узнай. Позвони в университет.

– Прямо сейчас?

– А почему нет?

Через десять минут Уинтер вернулась в машину, сияя улыбкой.

– Я сказала, что только что окончила университет. А они сказали, что я могу зарегистрироваться на осенний семестр как особый студент!

– Звучит обнадеживающе. – Марк улыбнулся. – А как насчет проб на роли?

– Я больше не спешу, Марк. – Отчаянный поиск новой мечты закончился, и она чувствовала себя спокойной и счастливой со старой. Через минуту она, дразня, сказала: – Как ты думаешь, когда я наконец-то окажусь перед камерой, на объектив не наденут лыжный носок?

– Лыжный носок?

– Чтобы скрыть морщины, на объектив накидывают газ или что-нибудь более блестящее, например, шелковый чулок. Это помогает, а если нет, то всегда можно сделать крупный план немного не в фокусе, как бы с романтическим налетом. – Уинтер улыбнулась, а затем задумчиво добавила: – Думаю, я могу просмотреть объявления о пробах.

– Разве неизвестные актеры могут принимать участие в пробах?

– Да, случается, но, думаю, это редкость. – «Это случилось с Вивьен Ли, не так ли? Другой Скарлетт».

– Просмотр объявлений не повредит.

– Не повредит.

Итак, это было решено. Осенью Уинтер приступит к занятиям в университете по классу драматического искусства. Летом она станет просматривать объявления в газетах и, может быть, на какое-нибудь ответит. И поживет в поместье. Теплыми летними днями, пока Марк будет проходить практику в ортопедической хирургии в больнице Харбора и в отделении гастроэнтерологии в Уодсворте, Уинтер будет читать сценарии Жаклин, с золотым обрезом, переплетенные в кожу, смотреть фильмы и практиковаться у пруда.

После того как планы Уинтер были утверждены, счастливая пара погрузилась в умиротворенное молчание, держась за руки и обмениваясь нежными и полными любви улыбками.

– Ты когда-нибудь пользовалась противозачаточными таблетками? – спросил Марк, нарушив умиротворенное молчание в ответ на пришедшую тревожную мысль.

– Да. Меня от них тошнит.

Уинтер не знала, сколько в этом от гормонов, а сколько просто от ее отвращения к любым таблеткам. Жаклин пила столько стимулирующего – таблеток и алкоголя, которые ей никогда не помогали. Только медленно, неуклонно убивали ее.

Уинтер не смогла бы или не стала принимать противозачаточные таблетки. Она хотела перевязать трубы, но врач, к которому она обратилась, отказался делать операцию и сказал, что, по его мнению, любой честный врач откажется. Она молода, здорова и может передумать.

Уинтер знала, что она никогда не передумает. Ее собственное детство было таким печальным. Уинтер не хотела рисковать, обрекая на такую же печаль еще одну жизнь. Даже если она будет рядом, защищая своего ребенка от всех горестей, в один прекрасный день она может умереть, как Жаклин, и ее ребенок останется один, напуганный, потерянный… как Уинтер.

– Спирали действительно небезопасны, Уинтер, – серьезно сказал Марк.

– Проблемы с зачатием. Я знаю, Марк. – Уинтер нетерпеливо слушала, пока врач разъяснял ей, чем она рискует. Не важно, она не хочет зачатия! – Спираль у меня стоит только год. По-моему, опасность возникает при длительных сроках?

– Да, чем дольше стоит спираль, тем риск выше, но…

– Давай не будем об этом говорить!

– Есть другие вещи, которые мы можем сделать, Уинтер.

– Вещи, доктор?

Марк начал было объяснять, но Уинтер прервала его:

– Я знаю. Дай мне об этом подумать, хорошо? Прошу тебя.

– Хорошо.

На протяжении следующих пяти миль царила тишина, но уже не такая умиротворенная, как раньше. На этот раз ее нарушила Уинтер, отвечая своим тревогам.

– Расскажи мне о своей семье, Марк. Что мне нужно знать, прежде чем мы доберемся до места?

– Тебе нужно знать, что ты будешь им очень интересна.

– Почему? Разве ты не привозил домой девушек?

– Нет. – Марк улыбнулся ей. – Никогда.

– Ты скажешь им, кто я?

– Если не хочешь, я не стану говорить им о твоих родителях. Но они узнают, кто ты, Уинтер, какая ты чудесная, и ты им очень понравишься.

Уинтер действительно понравилась родным Марка, а они – ей. Мать Марка Роберта, его сестра Гейл, которая училась в балете Сан-Франциско, и другая сестра Джин, студентка первого курса, изучающая юриспруденцию в Дартмутском колледже, приняли Уинтер с распростертыми объятиями и непринужденными улыбками. Роберта, Гейл и Джин очень заинтересовались милой молодой женщиной, которая, вне всякого сомнения, сделала их Марка счастливым, но их любопытство было мягким и ненавязчивым, а смех частым и веселым.

Они приняли Уинтер, подробно объяснив ей все семейные шутки и ассоциации, которые были частью истории их семьи – истории четырех людей, которые вместе противостояли жизненным невзгодам и выжили, окрепшие, сблизившиеся и любящие друг друга.

– У Джоан близнецы, девочки, – как-то вечером, за черничным пирогом, объявила Роберта. Повернувшись к Уинтер, она добавила: – Джоан – моя племянница.

– Мама обожает внуков, Уинтер, – пояснила Джин.

– Обожает внуков, – весело согласилась Гейл. – Это может сойти за абсолютно невинное замечание, нам просто сообщили о новости в жизни двоюродной сестры, но она наполнена подтекстом.

– Вовсе нет!

Роберта рассмеялась, но ее лучистые голубые глаза на мгновение задумчиво остановились на Марке, ее старшем ребенке, который с детства был самым трудным. Каким чудесным отцом станет Марк!

Марк и Уинтер провели в Сан-Франциско пять дней. Остановились они в мотеле, потому что Марк настоял на их уединении, но большую часть дня проводили с его семьей. Глаза Уинтер наполнились слезами, когда она прощалась с Робертой, Гейл и Джин. Ей очень хотелось побыть с Марком наедине, но визит в его семью оказался чудесным.

Поездка к северу от Лос-Анджелеса заняла пять часов. Возвращение домой заняло пять дней. Марк и Уинтер бесцельно ехали по шоссе вдоль тихоокеанского побережья, ночуя в привлекательных своей стариной гостиницах в Кармеле, Сан-Луис-Обиспо и Санта-Барбаре, гуляя на восходе и на закате по белым песчаным пляжам, разговаривая, смеясь, касаясь друг друга, занимаясь любовью…

– Ты нарочно взяла эту блузку, да?

– Шелковую блузку с тысячью пуговиц? – невинно переспросила Уинтер. Ей нравилось, как раздевает ее Марк, так медленно, целуя каждый оголяющийся кусочек ее тела, его умелые губы заставляли ее трепетать от желания, которое, она знала, будет удовлетворено. – Да.

На третий вечер Марк и Уинтер наблюдали солнечный закат, сидя на веранде в Непенте и попивая шампанское. Теперь Уинтер пила шампанское, чтобы оттенить его вкусом поцелуи, потому что с Марком она чувствовала себя в безопасности. Безопасно, тепло и радостно.

Но не шампанское, поняла Уинтер, было причиной чудесного, светлого и радостного чувства. Эта радость присутствовала все время, пока рядом с ней был Марк… благодаря Марку.

– Пенни за твои мысли, – прошептала Уинтер, переведя взгляд с красно-оранжевого заката на его серьезные голубые глаза.

– Нет. Это неразумная мысль.

– Ладно. Даю десять миллионов долларов.

– Это нестоящая мысль, Уинтер.

– Тогда она пойдет по высшим ставкам. Нестоящая, но я хочу заплатить за нее десять миллионов. Думаю, ты должен поймать меня на слове.

– Как это у тебя ловко получается – про ставки. – Подобные понятия были из предыдущей деятельности Марка.

– В колледже я занималась всем чем угодно, кроме драматического искусства, – ответила Уинтер. – И даже неплохо успевала.

– Не сомневаюсь.

– Значит, сомневаешься. Десять миллионов. По-моему, это хорошая цена, может, даже низковата для такого раритета. Не думала, что у тебя бывают неразумные мысли.

– Вообще-то не бывают. – «До тебя не было». Марк улыбнулся. Потом негромко сказал: – Я думал о том, как ты будешь играть любовные сцены.

Это было больше чем мысль, это был живой образ. Марк видел ее красивые груди чудесной формы, но обнаженные, ее гибкое, изящное тело, ее мягкие, сулящие любовь бедра, желание в фиалковых глазах, и он представил всех тех мужчин, которые будут смотреть на нее, возможно, разговаривать о ней и наверняка хотеть ее.

– Это всего лишь актерская игра.

– Я не думал о тебе и об актере. Я думал о людях, которые тебя увидят. Я же сказал: совершенно неразумная мысль. – «Неразумная мысль сильно любящего мужчины».

Уинтер улыбнулась. Она была так счастлива, что Марк хочет их любви, интимности, уединения.

– Почему ты улыбаешься?

– Потому что мысль определенно стоила десяти миллионов. – Улыбка Уинтер слегка померкла. – Марк, что ты думаешь о моих деньгах?

– То, что я думаю о деньгах вообще. Счастья на них не купишь, но они могут купить свободу.

– Свободу?

– Свободу делать что хочешь, быть кем хочешь, быть там, где хочешь находиться. – Марк нежно поцеловал ее. – Если бы у меня были все деньги мира, я бы все равно хотел оказаться здесь, сейчас и с тобой.

– Но через три дня ты захочешь оказаться именно в ортопедической хирургии в Харборе и нигде больше, занимаясь… этими, как их там… ну, тот несчастный случай с роллером… переломами Коллиса.

«И этого я тоже хочу, – подумал Марк. – Я хочу тебя и хочу медицину. Интересно, а можно ли заполучить их обеих?»

Как только прозвучало первое объявление на посадку на специальный рейс до Финикса, Мик подобрался, не скрывая своего нетерпения поскорее двинуться в путь; он не мог устоять на месте и не выказывал никакого сожаления, что ближайшие два месяца проведет вдали от нее. Группа Мика отправлялась в турне, планируя играть на многочисленных летних рок-концертах по всей стране.

Мик сильной ладонью обхватил хрупкую шею Эмили и притянул девушку к себе для прощального поцелуя – грубого, властного, без всякой нежности. Отпустил ее, неприятно улыбнулся и вытащил из кармана тесных джинсов коричневый пузырек с таблетками.

– Небольшой прощальный подарок.

Мик сунул ей в руку пузырек с запрещенными галлюциногенами и амфетамином.

– Спасибо.

Эмили опустила пузырек в карман своих свободных джинсов, надеясь, что этим летом таблетки ей не понадобятся. Может, и не понадобятся, если Мик уедет.

– До встречи в сентябре.

Эмили кивнула, а про себя подумала: «Надеюсь, нет». Ей было необходимо найти мужество сказать Мику окончательное «нет». «Прощай, Мик. Я хочу быть самой собой. Когда я одна, я чувствую себя лучше, спокойнее».

Эмили будет репетировать эти слова все лето, но если повезет, ей никогда не придется произнести их. Если ей очень повезет, Мик найдет себе другую и больше ее не захочет.

Повезет, думала Эмили, прокладывая себе дорогу сквозь толпы, наводнившие международный аэропорт Лос-Анджелеса по случаю Четвертого июля. Повезет ли ей когда-нибудь? Если в ее жизни и были когда-нибудь удача, радость или счастье, Эмили этого не помнила.

– Я тебя не разбудила? – спросила Уинтер, когда пятого июля в половине восьмого утра Эллисон ответила на ее звонок.

– Конечно, нет! С возвращением. Хорошо провела время?

– Чудесно. – Голос Уинтер смягчился при воспоминаниях. – Правда, чудесно.

– Тебе понравилась семья Марка?

– Да, очень.

– Это хорошо.

– Да. О Эллисон!

– Да?

– Я приняла решение насчет своей карьеры.

– В самом деле? – Эллисон с сочувствием и заботой следила за поисками подруги в области профессиональной деятельности. Каждый семестр Уинтер с энтузиазмом объявляла о новой теме, но ни ее безграничная энергия, ни лихорадочное желание не могли раздуть из искр пламя. Ее ничто не вдохновляло, ничто не вызывало интереса. Эллисон раз сто слышала: «Я приняла решение насчет своей карьеры». Но сейчас голос Уинтер звучал необычайно мягко. – И что же ты решила?

– Я собираюсь стать актрисой.

– Хорошо, – быстро ответила Эллисон. «Наконец-то».

– Хорошо?

– Ну, я… – Эллисон слегка заколебалась. В старших классах школы это было так очевидно! Уинтер любила играть в школьных спектаклях, постоянно болтала о кино, а в последнем классе уже строила планы, как следующей осенью пойдет на курс драматического искусства в университете. Но после смерти Жаклин… – Ты всегда отлично играла в школьных спектаклях.

– Правда. Я и забыла об этом. В любом случае осенью я возвращаюсь в университет и начинаю курс «Драма 101». – Уинтер озорно улыбнулась. – Правда, Марк считает, что мне стоит уже сейчас ходить на пробы.

– Почему бы и нет?

– То же самое сказал и он.

– Я могу поговорить с Ванессой, если хочешь, – предложила Эллисон. – Она, похоже, всегда знает, где проходят пробы.

– Спасибо, не надо. Я найду в газетах. И если там что-нибудь будет, кто знает? Ну ладно, хватит обо мне! Как ты? Все еще сходишь с ума?

– Это твой чрезвычайно деликатный способ узнать, продолжаю ли я ездить верхом?

– Возможно.

– Я езжу верхом. А также запоем читаю романы и просматриваю кипы «Архитектурного дайджеста», «Дизайна», «Искусства и антиквариата», «Интерьера», ну, ты улавливаешь. – С каждым днем Эллисон чувствовала себя все лучше и увереннее, все с большим нетерпением ждала предстоящей сложной работы. – Кстати, вчера звонила Мэг. Они с Кэмом вернулись из свадебного путешествия. В субботу они улетают в Нью-Йорк, и Мэг хочет, чтобы мы пришли посмотреть свадебные фотографии.

– Шутишь? – Вздох Уинтер перешел в смех. – Посмотреть свадебные фотографии? Да зачем нам их смотреть?

– Мэг подумала, что мы захотим сделать копии для себя, – серьезно ответила Эллисон, с трудом сдерживая смех.

– Нет! Может, сразу уж во всю стену? Мэг и Кэм произносят свои клятвы!.. Уверена, только для своей квартиры я закажу три или четыре, не говоря уж о том, какие это будут чудесные подарки!

– Стоп! – Эллисон рассмеялась. Продолжила она уже спокойно, вспоминая Эмили и радуясь за нее: – Фотографии на самом деле чудесные. Не только Мэг и Кэма, но и всех нас. Кроме того, у нас будет возможность повидать молодоженов до их отъезда на Восток. Марк, разумеется, тоже приглашен.

– Он на дежурстве, – тихо вздохнула Уинтер.

Дивные праздные дни уже превратились в воспоминания. Час назад Марк уехал в больницу. Если будет возможность, он позвонит ей сегодня и, как он надеется, увидит ее завтра вечером.

– Так ты хочешь поехать? Мэг сказала, часов в семь.

– Конечно, я хочу поехать! Кто знает, может, у них там показ слайдов медового месяца!

Еще до того как они добрались до усадьбы Монтгомери на Сент-Клод, Эллисон и Уинтер решили, что серебристый «ягуар», за которым они ехали с тех пор, как свернули с бульвара Сансет через Восточные ворота Бель-Эйр, тоже направляется полюбоваться свадебными фотографиями.

– Роб Адамсон и Элейн Кингсли, – пробормотала Уинтер, пока Эллисон припарковывалась позади них.

– О!

Эллисон надеялась найти возможность поговорить с Мэг или даже с Кэмом о Саре Адамсон. Со дня свадьбы мысли о Саре не покидали Эллисон, тревожные мысли, иногда вплетавшиеся в ее сны. С рассветом сны обычно исчезали, слегка волнующие, бестелесные воспоминания, но один возвращающийся сон жил и при свете дня.

В этом сне Сара скакала верхом на Смокинге, ее темно-синие глаза сияли счастьем. Затем Сара прыгала через бело-зеленый барьер из поперечных жердей и разбивалась насмерть. Но это не был трагический несчастный случай. Это было убийство! Мужчина – театральной внешности, одетый как Арлекин, но злой Арлекин – подрезал кожаную подпругу острым окровавленным ножом. Этот зловещий Арлекин страшно улыбался, когда Сара падала, и разражался взрывом хохота, когда она умирала.

И по мере того как Эллисон чувствовала себя все спокойнее, все больше радовалась жизни, своему второму шансу, ее мысли все чаще возвращались к Саре… У Сары не оказалось второго шанса.

– Похоже, Роб и Элейн ждут нас, – сказала Эллисон, приветливо помахав Робу в ответ.

– Отлично. Всегда рада поболтать с Элейн, – прошептала Уинтер сквозь сладкую улыбку.

Неприязнь Уинтер к Элейн основывалась на инстинкте и чувствах, а не на опыте. Это не соответствовало истине, но Уинтер не могла отделаться от видения, в котором маленькая Элейн Кингсли издевалась над испуганной Уинтер, бросала оскорбления и смеялась, когда Уинтер плакала. Это было несправедливо по отношению к Элейн и особенно несправедливо по отношению к Робу, который Уинтер нравился и которого она уважала, но…

– Уинтер, – предостерегла ее Эллисон, когда они выбрались из машины.

– Я буду вести себя хорошо, – пообещала Уинтер.

Почему бы и нет? Она влюблена, и как-то так получилось, что злые девчонки, шипевшие ей вслед, вместе со всей этой ужасной печалью и страхами ее детства привели ее туда, где она сейчас, – влюбленная… счастливая… с Марком.

– Привет, Эллисон. – Роб улыбнулся, когда Эллисон и Уинтер подошли ближе. – Здравствуй, Уинтер. Вы обе знакомы с Элейн?

– Конечно. Рада тебя видеть, Элейн.

Эллисон встретилась взглядом с добрыми, смеющимися глазами Роба и подумала: «Сегодня я ничего о Саре не узнаю».

Да и почему она должна? Почему ей вообще нужно что-то узнавать о Саре? Почему Эллисон Фитцджеральд надо это знать? И что она будет делать с этим знанием? Ничего, но если она будет знать факты, какими бы ужасными они ни были, то сможет справиться с действительностью и положить конец своим пугающим воображаемым образам.

Эллисон посмотрела на Роба и поняла, что есть еще одна причина, не эгоистичная, а просто несусветная. Где-то в своем воображении, возможно, в предрассветных снах, Эллисон вынуждала зловещего Арлекина сознаться.

– Да тут, похоже, целая толпа, – произнесла Уинтер, когда они направились к дому. – Эллисон, по крайней мере твои родители и Ванесса могут просто прийти сюда пешком.

– Мои родители в Аргентине.

– Да, точно! Время поло.

– Поло? – спросил Роб.

– Там собирается весьма внушительная компания. Короли, принцы, герцоги… полный монархический набор, – весело объяснила Уинтер. Как-то летом, уже оканчивая среднюю школу, Уинтер и Эллисон поехали с Шоном и Патрицией в ежегодный вояж в Аргентину, включающий в себя покупку пони и игру в поло. – И их супруги, разумеется.

– Потрясающе! – выдохнула Элейн.

– Да.

– Кстати, о потрясениях. Мэг говорит, что свадебные фотографии потрясающи, – сказала Эллисон. Затем, припомнив точное слово Мэг, слово, которое Эллисон никогда не слышала от своей склонной к преувеличениям подруги, добавила: – На самом деле Мэг назвала их выдающимися.

– Мне она тоже так сказала, – произнес Роб, скривившись, как от приступа зубной боли.

Наблюдая за хрупкой, застенчивой и серьезной Эмили Руссо, которая фотографировала на свадьбе, Роб надеялся, что фотографии получатся хорошими, он чувствовал, как это важно для нее. Но сейчас образ Эмили был запятнан в глазах Роба, и на что он надеялся? Ни на что. У Роба не было желания причинять ей вред. Тем не менее ему было до странности неловко слышать, что фотографии оказались выдающимися.

Фотографии оказались именно такими. Мэг с матерью аккуратно расставили их на столах и стульях, на подоконниках и каминных полках по всему первому этажу дома Монтгомери. Фотографии не теснились – по нескольку штук в каждом месте, потому что любая из них заслуживала внимания. Гости переходили из комнаты в комнату в благоговейной тишине, как посетители музея, пришедшие на открытие небывалой художественной выставки.

– Мэг, – прошептала Уинтер, – они изумительны.

– Да, – серьезно ответила Мэг. Ее очень тронули фотографии – тщательно, с любовью выполненное художественное воплощение ее свадьбы. – Насколько мы можем судить, Эмили сделала по меньшей мере по одному снимку каждого гостя.

– По одному невероятному снимку каждого гостя.

– Есть несколько захватывающих твоих фотографий, Уинтер, и Марка. Его, кажется, так зовут?

– Да, Марк, – ответила Уинтер.

Она увидела фотографию их вдвоем на якобы уединенной террасе. Эмили нарушила их уединение, но Уинтер ничего не имела против. Для всех остальных это будет фотография, на которой танцуют Марк и Уинтер, красивый, изящный, мелодичный миг среди роз, но Уинтер видела совсем другое. Эмили выхватила бесценный момент близости, когда Уинтер прошептала: «Мы можем уехать сейчас».

– Здесь все фотографии захватывающие, Мэг. Я бы хотела копии, где вы с Кэмом, и вот этой, где Шон и Патриция у ледяной скульптуры, и вот этой с Эллисон…

Эллисон несколько минут в восхищении стояла перед фотографией, прежде чем поняла, что восхищается собственным изображением. Летнее солнце блестело на длинных рыжевато-золотистых волосах, глаза получились темно-зелеными, вид у нее был задумчивый, а в целом она выглядела почти красавицей. Эмили удалось запечатлеть выражение безмятежной красоты, хотя Эллисон знала, что этот мечтательный вид скрывал далеко не безоблачные мысли. В тот момент, когда Эмили сделала эту фотографию, Эллисон думала о Саре.

– Я знаю, что твои родители захотят получить такую, – тихо произнесла Ванесса Гоулд, подойдя к Эллисон. – Ты здесь очень мила.

– Спасибо, Ванесса. – Эллисон слегка пожала плечами. – Эмили мастер комбинированной съемки.

– Совсем нет. – Роб услышал последнее замечание Эллисон и подошел к женщинам. Он сам довольно долго стоял, восхищаясь фотографией Эллисон. И твердо повторил: – Совсем нет.

Она просто мастер портретной фотографии, в сотый раз за этот вечер подумал Роб. Эмили Руссо давно овладела этим мастерством, ее чудесные, талантливые, творческие фотографии были лучшими из всех, когда-либо виденных Робом, а уж он-то их повидал.

В штате «Портрета» работала группа талантливых авторов, на которых можно было положиться в деле создания великолепных словесных портретов, глубоких, честных, интригующих образов людей, которых они интервьюировали. Каждая прекрасно написанная статья сопровождалась фотографией, портретом, который должен был быть столь же выразительным, как и слова, но часто не был. Роб пользовался услугами внештатных фотографов, потому что не мог найти талантливого фотографа, которого захотел бы взять в штат.

Эмили Руссо сделала именно такие портреты – ненадуманные, проникающие в суть, честные, многозначительные, – какие хотел иметь Роб для своего журнала.

Даже то, как Эмили проявила свои фотографии, говорило о творчестве: текстура и чистота были отражением ее видения настроения, личности и сущности каждого персонажа. Некоторые портреты были резкими, ясными и блестящими, как бы отражая нескрываемые амбиции и могущество. Роб улыбнулся, заметив, что для фотографии Элейн Эмили выбрала именно этот способ. Другие портреты – Мэг и Кэм, Уинтер, танцующая с Марком, и даже один из его снимков, сделанных, когда он наблюдал за ней, – были мягкими, приглушенными, романтическими, как нежные, неяркие акварели. В то же время другие снимки, включая прекрасный серьезный портрет Эллисон, обладали насыщенностью и богатой текстурой, как будто написанные маслом.

Роб искал фотографа для «Портрета» – и вот он. Эмили Руссо. Наркоманка, или что там еще заставляет ее выглядеть и вести себя так, как она себя ведет. Роб вообразил, что посылает Эмили по всему миру – в дома, офисы, студии богатых, известных и влиятельных людей…

Ему позарез нужен для «Портрета» невероятный талант Эмили, ее замечательный дар.

– Это лучшие из виденных мной фотографий столь часто фотографируемых людей, – сказала Ванесса. – Я предсказываю, что Эмили Руссо скоро откроет собственную студию. Едва слух распространится, как на нее будет постоянный спрос.

Эллисон решила, что надо бы поскорее позвонить Эмили и договориться насчет еще одного портрета. Ей не хотелось посылать родителям этот. Даже если никто не видел в нем печали, Эллисон видела. Если Эмили сможет сделать другой, счастливый, он станет прекрасным подарком к предстоящей в октябре годовщине свадьбы Шона и Патриции.

Уинтер тоже решила договориться о встрече с Эмили. Ей понадобятся портреты для будущих проб.

Глава 8

Каждый день Ванесса тратила несколько минут, чтобы прочесть свою газетную колонку «Все, что блестит». Она не выискивала опечатки, это она делала, вычитывая гранки, и, разумеется, знала, о чем говорится в материале. Ванессе нравилось видеть и читать свои слова так, как их увидят ее читатели. Пачкающая руки типографская краска, крупный шрифт, пухлые восклицательные знаки и курсив вдыхали жизнь в ее слова и сообщали им характер. Они были гораздо интереснее, чем те же самые слова, напечатанные аккуратными строчками через два интервала на белоснежной бумаге.

Весь выпуск «Всего, что блестит» от 16 июля Ванесса посвятила «Любви», самой горячей собственности в Голливуде. Просматривая напечатанную колонку за своим рабочим столом у окна, выходившего на бульвар Сансет, Ванесса попутно думала о замечательном сценарии и о том, как умно поступил Стив Гэннон, дав ей почитать сценарий в июне, за целый месяц до того, как сотни копий разойдутся по Голливуду, венчая собой шаткие стопки на столах всех агентов и оседая у бассейнов и в будуарах лучших молодых актрис Голливуда.

Но Стив Гэннон был ее старым другом и знал, что сценарий этот – чистое золото. Сценарий вызвал у Ванессы энтузиазм, но еще ей понравилось, как действовал Стив. Ей понравилось, что ее как бы включили в круг посвященных, что ей позволили прийти к собственному заключению. Как только Стив назвал точную дату публикаций о пробах, Ванесса дала в колонку материал, написанный месяц назад, едва она закончила читать сценарий.

«УДИВИТЕЛЬНАЯ «ЛЮБОВЬ»

ПИТЕРА ДЭЛТОНА

Фильм «Любовь», сценарий для которого написал Питер Дэлтон, драматург и режиссер, награжденный Пулитцеровской премией и трижды получавший премию «Тони», – это потрясающее исследование несметных сокровищ сердца и необыкновенных даров любви. Такое название, данное сценарию менее известным или менее талантливым автором, неизбежно вызвало бы предубеждение. Но в данном случае название соответствует. Дэлтон создал безупречное произведение.

В «Любви» Дэлтон во всю мощь демонстрирует свой талант. Его предыдущая работа доказала его способность измерить глубину человеческого отчаяния, проникнуть в темные закоулки души, разорвать непрочные нити, соединяющие тонкую ткань между разумом и безумием. В «Любви» гений Дэлтона воспаряет от мрака к сверкающей ясности и незапятнанному восторгу любви. Это захватывающее и небезопасное путешествие, но Дэлтон преодолевает неблагоприятное влияние звезд и достигает счастливого конца.

В свои тридцать два года Дэлтон, вне всякого сомнения, самая яркая звезда во впечатляющей галактике талантливых молодых драматургов и сценаристов.

Его первая полномасштабная работа «Карусель» была поставлена вне Бродвея в 1979 году и получила премию нью-йоркской критики в области драматического искусства за лучшую новую пьесу. На следующий год он завоевал две премии «Тони» за «Стража бури» – как лучший режиссер и за лучшую оригинальную пьесу. В 1981 году он получил третьего «Тони» за «Эхо» – лучшая оригинальная пьеса. В 1982 году Питер Дэлтон вошел в утонченный мир литературы со своей книгой «Скажи “прощай”», рассказом о безнадежности и отчаянии, от которого мороз бежит по коже и за который он был удостоен Пулитцеровской премии. Антология всех работ Дэлтона, включая «Скажи “прощай”», была выпущена в этом году издательством «Рэндом-хаус».

И вот теперь «Любовь». Логически можно предположить, что писатель преподнес миру этот подарок во искупление «Скажи “прощай”», но на самом деле «Любовь» была написана до «Скажи “прощай”».

Хотя сценарий уже ходит среди талантливых молодых актрис Голливуда, Стив Гэннон, президент «Брентвуд продакшнз» и исполнительный продюсер фильма, говорит: «Мы готовы взять на главную роль неизвестную актрису. Джулия – это редкое сочетание невинности, мужества, любви и чуда. Увидев ее, мы ее узнаем». Главная мужская роль достанется одному из пяти ведущих актеров – они уже выбраны и ждут проб, чтобы выяснить, кто из них составит лучшую пару с актрисой, которой повезет получить роль Джулии. Итак, дерзающие актрисы, если вы верите в любовь и чудеса, в сокровища сердца, Гэннон и Дэлтон хотят видеть вас в первые две недели августа. Вы заинтересовались? Связаться с «Брентвуд продакшнз» можно…»

Сердце Уинтер учащенно забилось, когда она во второй раз прочла колонку «Все, что блестит».

«Я верю в любовь и чудеса, и в сокровища сердца. Я знаю, что такое любовь. Я живу ею. Интересно, получится ли из меня Джулия?» Уинтер решила это выяснить. Она отпечатает резюме, это не займет много времени, и приложит один из чудесных портретов, сделанных Эмили на прошлой неделе. Затем она явится на прослушивание, чтобы узнать, не ее ли ищут Стив Гэннон и Питер Дэлтон.

У Уинтер было очень сильное подозрение, что именно ее.

Эмили увидела газету с колонкой «Все, что блестит» в автобусе, когда ехала по бульвару Уилшир в находившийся в Беверли-Хиллз офис журнала «Портрет», но слишком далеко, чтобы различить текст. У Эмили была назначена встреча с Робом Адамсоном… Эмили подумала, что это насчет портрета. Секретарь Роба Фрэн Каммингс выражалась туманно, сказав только, что это касается работы и что он хочет встретиться с ней лично. Фрэн предложила ей на выбор ленч в каком-нибудь ресторане, встречу в студии Джерома Коула, ужин в ресторане, но Эмили остановилась на встрече в полдень в конторе Роба.

Теперь Эмили знала, кто такой Роб Адамсон – Джером был в диком восторге от его фотографии, которую она сделала на свадьбе, – и никак не могла пригласить его в студию, не могла она и поужинать с ним. При мысли о новой встрече с Робом Эмили становилось не по себе. Она помнила внимательные синие глаза, которые неотрывно следили за ней на свадьбе, но сейчас ей предстояла работа, его портрет, фотография по случаю его помолвки с Элейн Кингсли…

Эмили заметила часы в автомобиле, занимающемся доставкой товаров, когда автобус тащился мимо. Она успевает вовремя. Хорошо. Ей повезло, что она вскочила в этот автобус. Она опаздывала, но автобус тоже достаточно долго задержался из-за неисправности в светофоре.

Хорошо… повезло, размышляла Эмили. Снова эти непривычные слова, но теперь они почти применимы к ее жизни. Прошедшие две недели она провела в насыщенном творческом водовороте – делая фотографии, проявляя их, как ей того хотелось, и снова снимая. Если бы она могла вот так провести всю жизнь – делая красивые фотографии, слишком занятая, чтобы думать, и погруженная в чарующий мир цвета, фактуры и образов, в котором нет времени. И тогда она даже смогла бы стать… еще одно непривычное слово… счастливой.

Эмили добралась до офиса «Портрета» в Беверли-Хиллз за три минуты до назначенной встречи – в четверть первого.

– Меня зовут Эмили Руссо, – сказала она в приемной. – У меня встреча с мистером Адамсоном.

– Да. – Дежурный секретарь едва скрывала свой скепсис. Почему мистер Адамсон назначил ей встречу? Мужчины и женщины, которые обычно приходили к Робу Адамсону, были определенного типа, они излучали уверенность, власть и успех. Эта женщина не излучала ничего. Нет, неверно. Она излучала твердую уверенность, что ничего собой не представляет. – Секретарь мистера Адамсона обедает, но сам он ждет вас. Его кабинет в конце этого коридора. Я сообщу ему, что вы здесь.

Роб появился в дверях и улыбнулся приближавшейся Эмили.

– Здравствуйте, я Роб Адамсон. – «Я наблюдал за вами на свадьбе… вы помните, потому что в конце концов направили свою камеру на меня. И я видел вас еще раз… как хорошо я это помню… но сомневаюсь, что вы меня видели».

– Здравствуйте. Я Эмили Руссо.

– Пожалуйста, проходите.

Роб сделал жест в сторону уголка для переговоров – синий кожаный диван и такие же кресла, расставленные вокруг кофейного столика со стеклянной столешницей. Роб никогда ни с кем не разговаривал за своим безликим резным дубовым столом.

– Спасибо.

Роб подумал о ее голосе. Он был на удивление мягким и мелодичным. Роб ожидал и подготовился к резкому, хриплому голосу, от которого веяло бы улицей и умудренностью жизнью. Но сегодня в Эмили не было ничего резкого. Ее сияющие золотистые волосы струились волнами, пока она шла, серые глаза были ясными, а мешковатый грубый деним дополняла просторная белая хлопчатобумажная блузка с длинным рукавом.

Длинные рукава, несмотря на летнюю жару. Возможно, длинные рукава нужны, чтобы скрыть исколотые багровые вены. Героин? Кокаин?

Роб посмотрел в серые глаза под прядями золотого шелка и отогнал этот образ. Сегодня Эмили нисколько не напоминала женщину с остекленевшим взглядом, которую он видел в парке Санта-Моники. Сегодня перед ним была молодая женщина со свадьбы – хрупкая, застенчивая, серьезная, легкая.

Эмили явно не помнила, что видела его в тот благоуханный вечер, и Роб подумал: уж не привиделось ли ему это?

«У тебя есть сестра-двойник, воплощающая зло, Эмили? Доктор Джекилл, вы, случайно, не знакомы с некоей мисс Хайд?»

– Ваш секретарь сказала, вы хотите, чтобы я сделала для вас несколько фотографий.

– Больше чем несколько. Я хочу, чтобы вы стали штатным фотографом журнала «Портрет».

– О!

Удивление Эмили быстро сменилось смущением. На самом деле она ничего не знала о фотографиях, которые появлялись в «Портрете». Она, конечно, видела журнал в киосках и знала, что его владельцем является Роб, но ни разу не держала в руках ни одного номера.

Роб правильно понял смущение Эмили. Как она могла быть знакомой с «Портретом»? Роб предположил, что у нее очень мало денег. А какие есть, вероятно, уходят на наркотики, с болью подумал он, а не на одежду, еду и, уж конечно, не на такие дорогие журналы, как «Портрет». И даже будь Эмили ищущим фотографом, специализирующимся на портретах, она не стала бы листать его журнал в поисках вдохновения, ее работы уже превосходили самые лучшие фотографии, которые он мог предложить.

Роб взял июльский номер «Портрета», лежащий на кофейном столике.

– Каждый месяц мы рассказываем о десяти—пятнадцати людях, мужчинах и женщинах, добившихся успеха в разных областях, – знаменитостях, лидерах, новаторах, талантливых людях с широким кругозором и наделенных воображением. Мы выясняем, кто они и что они, что ими движет, какие тому причины.

Роб объяснял ей назначение «Портрета», не стремясь продать его. Он не употреблял слов, которыми пользовались критики с того дня два года назад, когда первый номер журнала появился в газетных киосках: «уникальный», «потрясающий», «исключительный», «настойчиво придерживающийся качественной журналистики», «один из лучших».

Роб протянул ей июльский выпуск. Когда Эмили разжала лежавшие на коленях кулаки, стиснутые так, что побелели костяшки пальцев, Роб увидел обкусанные ногти и тонкие бледные пальцы. Он слегка вздрогнул – вздрогнул сердцем, Эмили ничего не заметила.

Она просмотрела журнал, внимательно изучая цветные фотографии на целую страницу, которые сопровождали каждую статью.

– Портреты не соответствуют качеству журналистики. Вот почему мне нужны вы, – наконец произнес Роб.

«Потому что ты обладаешь уникальной способностью убирать наносное и выявлять суть», – подумал он, вспомнив, как она поймала изящную чувственность Эллисон Фитцджеральд, мягкую уязвимость Уинтер Карлайл, удивительную жесткость Элейн Кингсли и даже его собственное неопасное любопытство.

– Вы думаете, что я могу сделать фотографии лучше этих? – слабым голосом спросила Эмили. Ей показалось, что портреты великолепны. Он думает, что она сделает лучше?

– Они отнюдь не ужасны, я знаю. На меня внештатно работают лучшие фотографы мира. Но да, я уверен, что сможете. – Роб ждал, надеялся на улыбку, если Эмили Руссо вообще когда-нибудь улыбается, но увидел только смущение и сомнение. Сомнение? – Я понимаю, что вы, вероятно, собираетесь открыть собственную студию…

– Собственную студию?

– Насколько мне известно, после свадьбы на вашу работу появился огромный спрос.

– Ну да, но…

По всей видимости, Эмили и в голову не приходило оставить Джерома Коула. Но почему? – удивился Роб. Она наверняка понимала, что ей обеспечено место фотографа звезд. Или ей просто не хватает тщеславия? Нет, решил Роб, вспомнив, с каким терпением и тщанием она фотографировала на приеме, задержавшись дольше и сделав намного больше, чем ожидалось. Недостаток уверенности? Да, вероятно. Почему?

– Возможно, вы предпочтете открыть собственную студию, – сказал Роб, решительно поселяя эту мысль в ее голове. Он решил, что, если Эмили откажется работать на него, он обратится к Элейн, чтобы та помогла девушке начать собственное дело. У Элейн уверенности хоть отбавляй. – Но все же позвольте мне рассказать о своем предложении.

– Хорошо.

– Отличная зарплата. Детали можно обсудить прямо сейчас, если хотите. – Роб был готов платить ей очень много, вероятно, больше, чем она могла себе представить.

Эмили покачала головой.

– Ладно. Продолжим. У вас будет достаточно творческой свободы. Естественно, окончательно одобряю все, что появляется в журнале, я, но я видел фотографии, которые вы сделали на свадьбе Монтгомери и Эллиотта, и мне, как вы понимаете, понравились ваши снимки, иначе я бы не предложил вам работу. – Его слова только усугубили ее неуверенность. Улыбнувшись, Роб переменил тактику: – Полагаю, мне следует точнее описать круг ваших обязанностей. В идеале я бы хотел, чтобы вы делали все портреты для каждого выпуска, но я понимаю, что это невозможно. Мы выбираем людей по всему миру, занятых людей, со своим расписанием. По правде говоря, я не знаю, сколько портретов каждый месяц может сделать фотограф. Это мы увидим. Сказав, что вы будете безумно заняты, добавлю, что будут и периоды затишья. Думаю, пять-шесть портретов в месяц, пусть даже пятнадцать, будет для вас недостаточно. Поэтому я не буду возражать против вашей работы на стороне до тех пор, пока приоритет останется за журналом.

– Я не стану работать на стороне.

– Иногда затишье длится довольно долго, – повторил Роб, заметив мелькнувший в ее глазах интерес, но не поняв, что такого он сказал, чтобы вызвать его.

– И поездки будут? – тихо спросила Эмили.

– Конечно. Первым классом, по всему миру, пятизвездочные отели. – Обещание роскоши скорее встревожило ее, чем польстило, а вот возможность путешествовать заинтересовала. – Как видите, для июльского выпуска мы побывали в Риме, Лондоне, Нью-Йорке, Буэнос-Айресе, Токио и Париже.

– Париж, – почти шепотом произнесла она.

– Вы француженка? – спросил Роб. Фамилия Руссо наверняка была французской, но акцента в ее мягком голосе не было.

– Мой отец француз. Я родилась в Квебеке.

– И Париж – любимый город?

– Я никогда не была в Париже, – негромко сказала Эмили. – Но всегда думала, что когда-нибудь буду там жить.

Только когда Эмили заговорила о Париже, Роб увидел, что она умеет улыбаться. Ее губы мягко изогнулись, предвещая улыбку, а затем она пришла, наполнив серые глаза девушки глубоким светом. Какая красивая!

– Я обещаю вам поездку в Париж. И если вы полюбите это место, можно будет поселить вас там.

Эмили не дала официального согласия, но мягкий свет, озаривший серые глаза, когда Роб заговорил о Париже, подсказал ему ответ.

– Когда бы вы хотели начать, Эмили?

– В студии так много работы, по крайней мере до середины сентября…

«Только благодаря тебе», – подумал Роб. Он знал, что Джером Коул сделал хорошие деньги на работе Эмили, но, как предполагал Роб, она по-прежнему получала лишь свою крохотную зарплату.

– Что вы скажете о начале октября? Вы сможете устроить себе небольшой отпуск.

Робу хотелось, чтобы она начала сегодня же. Он сомневался, что Джером Коул ведет себя лояльно по отношению к Эмили, но украсть ее у него было бы некрасиво.

– Подойдет середина сентября.

Роб подошел к своему столу и заглянул в календарь.

– Семнадцатое сентября? Это понедельник.

Эмили кивнула.

– Что касается вашей зарплаты…

– На ваше усмотрение…

– Хорошо. – «Я хочу платить тебе много, но, пожалуйста, не трать эти деньги на наркотики. Прошу тебя, потрать их на что-нибудь, что заставит тебя улыбаться».

Эмили поднялась и протянула узкую ладонь.

– До встречи в сентябре. Спасибо, мистер…

– Просто Роб, – перебил он. – Спасибо вам, Эмили.

Возвращаясь на автобусе в студию, Эмили думала о том, на что она только что согласилась. В целом это ее пугало. А вдруг она не сможет сделать фотографии, как хочет Роб? Надо попытаться, вот и все, потому что это даст ей возможность убежать в Париж.

Эмили не знала, почему Париж так много для нее значит. Это было что-то туманное и далекое – в прошлом или в будущем. Эмили не помнила времени в прошлом, когда она была счастлива, когда ее сердце было полно радости, доверия и надежды. Она не помнила этого времени, но оно существовало в первые десять лет ее жизни, когда она жила в Квебеке. Тогда она была счастлива… счастливая девочка-француженка с золотистыми волосами.

Когда Эмили ушла, Роб, поджидая Элейн, которая должна была подъехать на ленч, назначенный на половину второго, просмотрел газету. Его взгляд привлек заголовок колонки Ванессы Гоулд «Все, что блестит» – «Удивительная «Любовь» Питера Дэлтона». Спустя несколько секунд Роб заставил себя прочесть статью.

По мере прочтения его кулаки сжимались все сильнее, так, что кровь отхлынула от ладоней, а все его сильное тело содрогнулось от мощной волны гнева. Ужасная, дурная шутка, злостное мошенничество. Питер Дэлтон ничего не знал о любви.

Кроме предательства.

Питер Дэлтон. Как же Роб ненавидел этого человека, ответственного за смерть его любимой маленькой сестренки…

Глава 9

Гринвич, штат Коннектикут

Ноябрь 1954 года

Джеффри и Шейла Адамсоны приветствовали рождение своего сына Роберта Джеффри с облегчением, радостью и гордостью. Прекрасный сын-первенец! Наследник!

Жизнь Роберта как наследника империи Адамсонов еще до его рождения была обречена следовать по неизбежному пути. Это был путь, вымощенный золотом и окаймленный привилегиями, роскошью и успехом. Золотая дорога вела от детства в Гринвиче к начальной школе в Нью-Хэмпшире, к колледжу и Гарвардской школе бизнеса, а затем назад в Гринвич и на Уолл-стрит. Дорога имела строгие очертания: это был круг, начинавшийся и заканчивавшийся в одном и том же месте. И цель была: сделать из Роба наследника империи Адамсонов. Имелись и ожидания: Роб должен был быть совершенством.

Первые двадцать два года своей жизни Роб следовал по этому пути без малейших отклонений и без труда добиваясь вершин во всем, чем занимался. Шейла и Джеффри самодовольно и с одобрением следили за своим блестящим, очаровательным и красивым сыном. Им никогда не приходилось волноваться из-за Роба. Свои тревоги, потребность баловать и стремление к опеке они могли обратить на Сару.

Сара Джейн Адамсон родилась через четыре года после Роба. В возрасте шести лет на глазах ужаснувшейся семьи она за несколько минут сначала вдруг потеряла координацию движений, а затем впала в кому и была срочно доставлена в больницу Гринвича. Диагноз гласил: диабетический кетоацидоз.

От первого приступа диабетического кетоацидоза и комы Сара оправилась быстро, но врачи сказали Шейле и Джеффри, что приступы будут повторяться. Диабет Сары, начавшийся в раннем возрасте, оказался инсулинозависимым, очень острой и очень тяжелой формы.

После возвращения домой из больницы Гринвича Сара утратила и тот небольшой контроль над своей жизнью, который у нее был. Сара всегда была тихой, хрупкой и пассивной. Она не стала противиться строгому распорядку и надзору, встретившим ее по прибытии домой, и с удивленной улыбкой подчинилась внезапно появившейся армии сиделок, спешивших на звонок и не спускавших с нее глаз, спала днем, как ей велели, и съедала всю предписанную еду – не больше и не меньше.

Врачи предупреждали Адамсонов, что Сара может восстать против размеренности своей жизни. В конце концов, она была ребенком, и для маленьких диабетиков вполне нормально, если не сказать типично, нарушать правила, выбрасывая еду и выпивая содержащие сахар напитки. Это было логической защитой против ограничений, наложенных на них такой болезнью. Им хотелось играть, есть и резвиться наравне со сверстниками.

Но Сара не восстала. Сара была ангелом. Она жила, как редкая слабая птичка в позолоченной клетке, и ни разу не пожаловалась. Ей нельзя было иметь домашних животных, потому что животные являются переносчиками болезней и инфекций, опасных для диабетиков. Ей нельзя было ездить верхом, кататься на коньках или лазать по деревьям, потому что ранения, даже самые незначительные, тоже были опасны.

У Сары не было друзей – детей ее возраста, поэтому она и не знала, чего лишена. Когда Сара играла, она играла с армией добрых, заботливых сиделок, улыбавшихся сочувственно и озабоченно, или с родителями, или с Робом.

Еще до того как Саре поставили диагноз – диабет, Роб оберегал свою младшую сестру. Он инстинктивно чувствовал ее уязвимость и добродушно направлял свою бьющую через край здоровую энергию на тихие игры, в которые было позволено играть Саре. Роб и Сара складывали головоломки, играли в слова и настольные игры, строили из кубиков волшебные замки и придумывали про эти королевства истории. Роб активно развлекался со своими друзьями, Кэмом Эллиоттом и другими юными представителями «золотой молодежи», но, пожалуй, тихие часы, проведенные в обществе смышленой, обладавшей богатым воображением Сары, доставляли ему большее удовольствие.

Когда ему исполнилось тринадцать лет, а Саре девять, Роба отправили в Академию Филипса Экзетера в Нью-Хэмпшире. Роб должен был идти в Экзетер, золотая дорога вела туда. До Экзетера Роб посещал школу «Гринвич кантри», а Сара занималась дома. Каждый вечер Роб и Сара оживленно пересказывали друг другу, что они узнали за день.

Но теперь Роб был далеко, и Сара ужасно по нему скучала. Роб тоже скучал по Саре, но его увлекли занятия Экзетера и волнующие ощущения мальчика, превращавшегося в юношу. Когда Роб увидел свою хрупкую и одинокую сестренку в День благодарения, его глаза наполнились слезами любви и вины. Его жизнь была волнующей, возбуждающей, полной удивительных приключений. Жизнь Сары была пустой и одинокой, и девочка с надеждой смотрела на Роба.

– Почему Сара не ходит в школу? – днем, пока сестра отдыхала, поинтересовался у родителей Роб. – Она могла бы пойти в Гринвиче в школу, сразу в шестой класс, а потом в академию. По-моему, ей понравится.

– Это слишком опасно, Роб.

– Не понимаю.

– Из-за ее диабета.

«Мы не знаем, сколько проживет Сара». Джеффри Адамсон хотел было сказать это своему прекрасному тринадцатилетнему сыну, но передумал. Возможно, для тринадцатилетнего мальчика это слишком горькая правда. Кроме того, это была правда, с которой не все было ясно.

Все врачи с этим соглашались. Жизнь Сары была непредсказуемой. Она зависела от того, когда разовьются осложнения и как быстро они станут прогрессировать. Врачи говорили о «когда», а не о «если». Хотя многие специалисты расходились во мнении по нескольким важным аспектам диабета Сары, включая даже то, насколько строго следует контролировать девочку, все они соглашались с тем, что у нее тяжелая форма заболевания. Они мягко предупреждали Адамсонов, готовя их к неизбежному.

– Что-то случилось?

– Нет. – Джеффри задумчиво улыбнулся. – Сара чувствует себя хорошо.

«Нет, не хорошо! Разве ты не видишь, как она одинока? Она чахнет здесь, одна в своей клетке. А может, умирает». Роб поежился при мысли об этом. Это было его личной, тайной тревогой. А вдруг Сары уже не будет в живых, когда он приедет домой на Рождество? Повинуясь импульсу, Роб решил, что не вернется в академию. Но понял, что это именно то, что все делают с Сарой, – затаив дыхание следят за ней и ждут, когда она умрет.

– У Сары даже нет специального браслета, – печально пробормотал Роб.

– Он ей не нужен. Рядом с ней всегда находится человек, который знает о ее диабете, – сказала Шейла в ответ на возникшее, казалось бы, ни с того ни с сего замечание Роба.

– Но так нельзя, неужели ты не понимаешь?

– Прошу прощения? – резко бросила Шейла.

Роб вздохнул. Пускаться в философскую дискуссию было бесполезно. Бесполезно и опасно. Речь шла о свободе Сары, но Роб мог заговорить и о своей собственной свободе, об опасном внутреннем чувстве, которое заставляло его задумываться над тем, действительно ли он хочет провести свою жизнь на Уолл-стрит.

– Руководство и учителя в школе и, уверен, в академии в высшей степени ответственные люди. Они будут внимательно следить за Сарой. А еду ей можно готовить здесь. Спросите ее сами! Может, я ошибаюсь. Может, она и не захочет этого.

Когда Шейла и Джеффри спросили Сару, хочет ли она пойти в школу, она расплакалась: это были слезы радости. Слезы Сары потрясли всех. Сара никогда не плакала, даже когда в ее нежную кожу втыкали иголки.

– Я буду ждать от тебя писем, – сказал Саре Роб накануне возвращения в академию.

– О чем? – с воодушевлением спросила она.

– О людях, с которыми ты познакомишься. Я хочу знать все об этих людях, как они выглядят, о чем думают.

– Ты хочешь от меня их портретов, – тихо проговорила девочка. – Ты хочешь, чтобы я писала их портреты словами.

– Да. – У Роба в который уже раз перехватило дыхание от удивления, вызванного его необыкновенной сестренкой. – Портреты.

– Ты тоже будешь писать мне, Роб?

– Конечно, Сара. Обещаю.

Роб сдержал свое обещание, а Сара свое. Робу нравились портреты, присылаемые сестрой. Он узнал о ее учителях и одноклассницах, о почтальоне и врачах. Сара давала изумительные описания, проницательные, полные юмора и внимания. Она определяла суть людей, которых встречала. Робу казалось, что он знает их, хотя Сара никогда не называла их имен. «Я согласна с Джульеттой, – писала она. – Что значит имя?»

Сара ни разу не упомянула имени Эллисон Фитцджеральд, но Роб очень многое узнал о чудесной пятнадцатилетней наезднице с волосами огненного цвета, решимостью чемпиона и золотым сердцем. Читая эти описания в своей комнате в Гарварде, он думал: «Спасибо тебе, кто бы ты ни была, за то, что так хорошо относишься к моей любимой сестре».

Начиная с конца марта – в последний Сарин год в Гринвичской академии и последний год Роба в Гарварде – частые описания девочки, которая прыгает через препятствия, сменились описаниями нового розового сада в поместье Адамсонов.

«Мама наконец-то завела розовый сад, о котором так мечтала, во внутреннем дворике под окнами библиотеки, – писала Сара. – И я помогаю садовнику отбирать цветы! Ты понимаешь в розах, Роб? У каждой из них свой цвет и запах, свое имя, и они такие милые. Да, да, «что значит имя?» и «хоть розой назови ее, хоть нет», но Джульетта могла ошибаться! Моя любимая роза – «Чистая». Она кремовая, а края лепестков нежно-розовые, и такая душистая. Мы сажаем сорт, который называется «Портрет» (густо-розовые), и другие – «Дымчатый», «Серебряный», «Кристиан Диор», «Летнее вино», «Голубая луна»… Они расцветут калейдоскопом цвета и аромата, каждый день являя что-то новое, каждый день нас ждет новое чудо! Увидишь сам, Роб, когда приедешь домой в июне…»

Сара написала о саде и розах – самое счастливое письмо из всех, присланных ею, – но умолчала о садовнике, который позволил ей помогать в создании разноцветного и душистого сада.

Роб узнал, что садовником был Джозеф Дэлтон, и удивился, что эмигрант из Восточной Европы, который уже многие годы создавал сады в усадьбах Гринвича, не заинтересовал Сару. Роб ожидал прочувствованного, вдумчивого и проницательного портрета старого седовласого садовника, человека, чьи серо-голубые глаза видели уродство и ужасы войны и который создавал изысканные, восхитительные цветочные ковры. Но Сара рассказывала Робу о саде, а не о художнике, который его породил.

В апреле Сара написала: «Я решила поступить в Вассар вместо Рэдклиффа. Я знаю, что мы оба собирались на будущий год оказаться в Бостоне, Роб, но давай проживем еще один год портретов. Покипси очень близко от Нью-Йорка, так что через год, когда ты будешь на Уолл-стрит, я смогу навещать тебя часто-часто!»

Сара украсила письмо хмурящимися и улыбающимися лицами, но, осознал Роб, так и не объяснила, почему в последнюю минуту отказалась от плана, который они вынашивали в течение нескольких лет.

Но планы изменились. Роб понял это, и решение Сары помогло ему принять собственное решение, которое давно не давало ему покоя, месяцами лишая сна. Роб решил не идти в Гарвардскую школу бизнеса… во всяком случае, этой осенью, а может, никогда.

Собственно, ему не нужно становиться президентом «Адамсона и Уитта». Или президентом Нью-йоркской фондовой биржи. Ему нет нужды тратить свою жизнь на переезды из Гринвича на Уолл-стрит и обратно. Ведь так?

И Роб согласился с собой. Он мог стать кем хочет. Мог следовать своим интересам в литературе и журналистике. Он мог путешествовать, встречаться с новыми людьми, узнавать мир, который существует за золотыми стенами.

Задолго до того как Роб получил от Сары письмо, в котором она писала о своем намерении поступить в Вассар, он подал заявление на Хатауэйскую стипендию. Престижная стипендия, которой было трудно добиться, давала возможность пройти трехлетний курс гуманитарных наук в Англии, в Оксфордском университете.

За неделю до выпуска из Гарварда Роб получил письмо из Лондона. Попечители Хатауэйского совета были рады сообщить… Им особенно понравились умные, проницательные эссе, которые Роб написал о своем путешествии в Лондон предыдущим летом, и их привлекло его предложение опубликовать ряд эссе – свой взгляд на Англию – за время обучения. На самом деле члены совета уже переговорили с главным редактором лондонской «Таймс». Если уровень будущих статей Роба не уступит уровню тех, что они прочли, «Таймс» напечатает их в виде серии материалов под названием «Янки из Коннектикута».

Роб немедленно телеграфировал Хатауэйскому совету в Лондон о своем согласии, сообщил в Гарвардскую школу бизнеса, что решил не поступать к ним, отменил плавание под парусом по Карибскому морю, которое они вместе с Кэмом Эллиоттом запланировали на июль – август, и не мог дождаться того момента, когда сообщит родителям и Саре волнующую новость.

Миновав две внушительные каменные колонны, отмечавшие въезд на территорию поместья Адамсонов, Роб забеспокоился, что Шейла и Джеффри могут встретить его новость без особой радости. И он решил сначала сказать Саре.

– Я так горжусь тобой, Роб! Жду от тебя частых портретов!

– Ты их получишь. А я? Из Вассара?

– Конечно. Роб, а они правда опубликуют то, что ты написал, в лондонской «Таймс»?

– Так они говорят… если сочтут подходящим.

– Сочтут. У тебя всегда так хорошо получается. И мне очень понравилось название «Янки из Коннектикута».

– Оно явилось ко мне среди ночи, и я побыстрей, пока не передумал, вписал его в заявление.

– Оно просто чудесное!

– Если говорить о чудесах, Сара, то мне понравился твой сад.

Роб и Сара сидели на теплой траве внутреннего дворика среди ароматных разноцветных роз.

– Спасибо. На самом деле это сад Питера.

– Питера?

– Питера Дэлтона. Сына Джозефа Дэлтона.

– А…

– Как часто ты будешь приезжать домой, Роб? – Сара продолжила обсуждение планов брата, не смея перейти к своим.

– Не знаю.

– Думаю, я приеду к тебе в гости.

Нет, подумал Роб, инстинктивно защищая ее.

– Я всю жизнь мечтала увидеть Рим, – горячо продолжала Сара. – Мы могли бы встретиться там.

Постепенно Роб стал осознавать присутствие еще одного человека в обнесенном стеной внутреннем дворике. Присутствие… тень… длинная, темная, сумеречная тень, отбрасываемая высоким темноволосым незнакомцем. Роб поднялся, его удивленный, даже озабоченный взгляд встретился со взглядом темно-карих глаз незваного гостя. Мужчина ответил столь же удивленным взглядом, затем, почувствовав неодобрение Роба, темно-карие глаза послали ледяной сигнал защиты. Гордый, вызывающий взгляд, предназначенный Робу, сменился нежной улыбкой, когда мужчина повернулся к Саре.

– Извини, Сара. Я не хотел помешать.

– Ничего страшного, Питер. Познакомься с моим братом. Роб, это Питер Дэлтон. Питер, это Роб.

Питер переложил тетрадь в синей обложке из правой руки в левую и протянул Робу крепкую мускулистую руку. Мужчины молча обменялись твердым рукопожатием, без улыбки оценивая друг друга взглядом.

– Я могу прийти позже, – сказал Саре Питер.

– Нет. – Роб обращался к Саре, а не к Питеру. – Мне пора сообщить матери и отцу о своих планах.

– Потом расскажешь, Роб?

– Обязательно. Все будет хорошо.

Роб уверенно улыбнулся Саре и покинул великолепный розовый сад, больше не взглянув на Питера Дэлтона.

Все оказалось не так просто. Шейла и Джеффри сидели в большой элегантной комнате и с нескрываемым ужасом смотрели на Роба.

Неужели их дорогой мальчик не знает, что на вымощенной золотыми плитами дороге нет поворотов, перекрестков и стоп-сигналов? Очевидно, не знает! Тогда они должны это прояснить.

– Тебе придется пойти в Гарвардскую школу бизнеса, Роб.

– Я могу, мама, и, вероятно, пойду, но не в этом году.

– В этом году. – Никаких уступок.

– В этом году я буду в Оксфорде. – И в этом, и два следующих.

– Нет.

– Да. Вы не понимаете, – прошептал Роб. Нужно объяснить им поподробнее. Нужно рассказать о том, что его беспокоит, о том, как он несчастен, когда думает о жизни, которую они для него спланировали. Наверняка…

– Мы понимаем, сын, – мрачно возразил Джеффри.

Роб с надеждой посмотрел на отца, но надежда растаяла, едва тот продолжил:

– Возможно, ты беспокоишься, что не справишься с учебой в Гарвардской школе бизнеса?

– Я совсем об этом не беспокоюсь!

– Тебе нет необходимости быть лучшим в группе в школе бизнеса, – явно разочарованная, пробормотала Шейла. Может, Роб, безупречный, уверенный в себе Роб, просто испытывает некоторые сомнения? Шейле не понравился этот признак слабости… любой признак слабости в ее сильном, красивом сыне, но это лучше, чем бунт. Она не очень убедительно добавила: – Этого мы от тебя и не ждем.

– Но вы ждете, что я поступлю в Гарвардскую школу бизнеса, приду в фирму, а со временем возглавлю ее…

– Да, – в унисон ответили Шейла и Джеффри.

Роб смотрел на их решительные лица, и его захлестывали убийственные волны прозрения, одна больнее другой. Они не понимают и даже не хотят попробовать понять! Им дела нет до того, что он несчастен, что ему не сидится на месте. Их волнует только, чтобы он отвечал их ожиданиям. Их ожиданиям, не его собственным! Неужели они не знают, что никто не ожидает от Роба больше, чем он сам? Неужели они не знают, что, какой бы путь ни выбрал их сын, он будет лучшим на этом пути?

Стипендия Хатауэйского совета была очень престижной. Всех, вместе взятых, обладателей Хатауэйской стипендии меньше, чем студентов в его группе в Гарвардской школе бизнеса. Неужели они не гордятся таким достижением? Нет. Осознание этого факта потрясло Роба.

– Я принял стипендию, и я поеду, – наконец с огромным усилием выговорил Роб. – Я уезжаю завтра.

– Ты не посмеешь, – прошептала Шейла.

– А что случится? – потребовал ответа Роб, направляясь в сторону двери. Нужно было побыстрее выбраться отсюда, пока он не оказался узником богатства, роскоши и отчаяния.

– Мы порвем с тобой, – просто ответил Джеффри.

– Отречетесь от меня? И вы это сделаете?

И, глядя на родителей, Роб осознал еще один факт, самый горький из всех. Они были его родителями, но он не знал их, а они не знали его. Все эти годы, полные гордых улыбок и нежных похвал, были годами улыбок и похвал самим себе за то, что они создали, а не ему.

– Мы можем.

– Тогда сделайте это! Делайте то, что должны, как и я сделаю то, что должен.

Роб быстро вышел из комнаты. Нужно поскорее уехать отсюда! Он кинулся в свою спальню за паспортом. Это единственная вещь, которая ему действительно нужна. Одежду можно купить завтра в Нью-Йорке, перед отлетом, или в Лондоне.

Но сначала надо попрощаться с Сарой.

Сара все еще была в розовом саду, как и Питер, сидевший рядом с ней и читавший по тетради в синей обложке.

– Роб! Что случилось?

– По-моему, они собираются от меня отречься, – не веря самому себе, прошептал Роб.

– Они этого не сделают! Это только угрозы. Они боятся.

– А я нет?

Сара встала и бледными тонкими руками обняла своего большого, сильного брата.

– С ними все будет хорошо и с тобой тоже, Роб. Так ты едешь? – Голос Сары звучал настойчиво, словно было очень важно, чтобы Роб сделал то, что хочет.

– Да.

– Вот и славно. – Сара улыбнулась. – Отречение – это, конечно, серьезная угроза. Особенно если ты уже каким-то образом промотал свои двенадцать миллионов!

Роб и Сара унаследовали по двенадцать миллионов долларов по достижении восемнадцатилетия. Обычно такие фонды, которые для своих внуков учреждали богатые дедушки и бабушки, переходили к ним после совершеннолетия, в двадцать один год или даже в двадцать пять лет. Но из-за болезни Сары возраст наследования и для Роба, и для Сары был установлен в восемнадцать лет. Роб получил свои миллионы четыре года назад, а Сара свои – в феврале этого года.

– Нет. Я к ним не прикасался.

– Что ж, если тебе понадобится больше, дай мне знать.

– Спасибо. – Роб быстро поцеловал ее в щеку и обнял напоследок. – Я пришлю тебе свой адрес, как только узнаю его.

– Хорошо. Роб?

– Что, милая?

– Я жду портретов!

– Я тоже.

На следующее утро Роб вылетел в Лондон. Пока самолет плавно нес его к месту назначения, Роб старался изгнать из памяти безобразную сцену с родителями, мужественно вытесняя ее волнующими образами предстоящей жизни. Но по мере того как это воспоминание меркло, перед ним со всей ясностью и живостью возникала еще одна тревожащая сцена предыдущего дня – Сара и Питер в уединенном розовом саду.

Какого черта там делал Питер Дэлтон?

Глава 10

Оксфордский университет, Англия

Декабрь 1976 года

Роб писал Саре в Колледж Вассара длинные восторженные письма. Он полюбил Оксфорд, ему нравилось изучать поэзию и литературу, нравилось познавать Англию, нравилось писать для «Таймс» статьи «Янки из Коннектикута». Он принял верное решение. Сара тоже слала в ответ восторженные письма, больше рассказывая о пьесах и поэзии, чем о людях. Ко Дню благодарения письма, которые часто спешили через Атлантику, наполнились затейливыми интерпретациями «Поминок по Финнегану», ссылками на дары Уильяма Шекспира, радостью от простоты Роберта Фроста и критическими замечаниями в адрес пьес, которые они смотрели в Лондоне и Нью-Йорке.

Нью-Йорк. Сара явно проводила в Нью-Йорке очень много времени. Роб тревожился, представляя сестру на Манхэттене, но ее письма были такими счастливыми и полными радости, что он подавил свой страх.

К Рождеству гнев, который выгнал Роба из поместья в Гринвиче, превратился в отдаленное облачко на ясном небе его новой жизни. Он чувствовал себя в безопасности, следуя по чарующему пути, который приведет его в журналистику, любя его. Сара знала, как он счастлив, и что-то заставляло Роба желать, чтобы и его родители узнали об этом.

Возможно, это было предрождественское оживление Лондона, певцы, распевающие рождественские гимны в универмаге «Хэрродс», очаровательные розовощекие детишки, завороженные сказочными витринами, и запахи сосны и лавра. А возможно, это были ностальгические воспоминания о рождественских хождениях по магазинам в Бостоне и Нью-Йорке в поисках подходящего подарка для Сары. Роб не знал, что именно, но что-то заставляло его позвонить.

Даже если родители не захотят с ним говорить, Роб горел желанием пообщаться с Сарой, подразнить ее письмами, которые, как он догадался, пали жертвой зачетной недели и экзаменов в колледже Вассара. На последнем письме Сары, посланном из Нью-Йорка, стоял штемпель от десятого декабря.

– Мама?

– Роб! Джеффри, это Роб. Ты возвращаешься домой?

В ее голосе звучали отчаяние и неуверенность, что было так не похоже на Шейлу Адамсон.

– Нет, мама. Пока нет.

Джеффри взял отводную трубку в библиотеке и задал тот же вопрос.

Помолчав несколько секунд, Роб дал Джеффри тот же ответ, что и Шейле. Наконец Роб сказал:

– Я хотел пожелать вам веселого Рождества. Сара с вами?

– Сары нет, – прошептала Шейла.

У Роба замерло сердце, и всем своим существом он закричал: «Нет!» У Сары был его адрес в Оксфорде, но у родителей его не было. И если с сестрой что-то случилось?..

– Нет!

Только не это! Тем летним днем в розовом саду Сара выглядела так хорошо, была такой красивой и сияющей, она уже два года не ложилась в больницу.

– Сара здесь больше не живет.

Больше ничего сказано не было, но через Атлантику отправился тяжелый, печальный вздох.

Роб почувствовал облегчение. Облегчение, бурную радость и, наконец, любопытство.

– А где она живет?

– Разве ты не знаешь? – с сарказмом спросил Джеффри.

Джеффри и Шейла догадывались, что их мятежные дети поддерживают связь, возможно, подбадривая друг друга, укрепляя решимость, которая увела их из дома.

– Нет.

– Она живет в Нью-Йорке… в Гринич-Виллидж… со своим мужем.

– Мужем?

– Питером Дэлтоном, сыном садовника. Они убежали две недели назад.

– И вы не могли этому помешать? – спросил Роб, внезапно ощутив свою связь с родителями, разделяя их желание защитить Сару и забыв, что звонит из Лондона и что он сын, от которого они отреклись и которого тоже не смогли удержать.

В эту ужасную, тяжелую минуту Роб подумал: а смог бы он предотвратить замужество Сары? Если бы он провел лето в Гринвиче! Если бы не был ослеплен собственным эгоизмом!

Он должен был понять это в тот день в розовом саду – «сад Питера»! Сара так сияла, ее голос звучал так нежно, когда она произнесла имя Питера, а синие глаза излучали такой яркий свет, встретившись со взглядом тех чувственных темных глаз.

В тот летний день он был поглощен собственным отчаянным бегством, но подсознание вызвало образ Питера, и он явился ему теперь злым и угрожающим. В Питере Дэлтоне была какая-то необузданность, в его сильном, гибком, как у пантеры, теле, вызывающем взгляде, страстном темпераменте.

Если бы Роб провел это лето дома, где и должен был его провести! Он смог бы объяснить своей драгоценной сестренке, осторожно, нежно, любя, что Питер любит не ее, он любит только ее деньги, ее состояние, двенадцать миллионов долларов, о которых они с Сарой так небрежно говорили в его присутствии!

Роб подвел Сару. Ему следовало понять… ему следовало остаться дома, несмотря на бушевавшую внутри него бурю… Он должен был защитить ее!

– Мы не смогли ее остановить, – печально ответил Джеффри.

– У вас есть номер ее телефона? – «Может, еще не слишком поздно».

– Да.

Шейла продиктовала совершенно незнакомый Робу номер, затем неловко начала:

– Роб…

– Да?

Шейла тихо вздохнула. Есть вещи, которые брату о сестре не рассказывают… нечто очень личное… но сейчас это могло стать вопросом жизни и смерти.

– Саре не следует иметь детей, Роб. Беременность для нее слишком опасна.

– А она знает об этом?

– Да.

Врачи с самого начала намекали об этом Джеффри и Шейле, а когда Саре исполнилось четырнадцать, сказали и ей. Большинство женщин, страдающих диабетом, вполне способны иметь детей, если осторожно ведут себя во время беременности, но у Сары была очень тяжелая форма диабета, и уже наблюдались симптомы осложнений. Физиологический стресс, вызванный беременностью, мог оказаться для Сары смертельным. Шейла присутствовала при том, как врачи очень деликатно разъясняли ее четырнадцатилетней дочери опасность беременности. Сара вежливо кивала, но ее синие глаза расширились от удивления. У нее не было друга! И она не могла представить, что когда-нибудь будет. И вот теперь Сара вышла замуж за человека, о котором Адамсоны буквально ничего не знали; кроме того, их отношения держались в секрете до тех пор, пока не стало слишком поздно, пока Питер не украл у них их драгоценное дитя.

– Сара знает, но знает ли он?..

– Я поговорю с ней об этом, мама, – неуверенно пообещал Роб.

– Спасибо.

– Мне очень жаль, – сказал Роб родителям, перед тем как повесить трубку. На мгновение Роб пожалел, что не может броситься в Хитроу, сесть в первый самолет до международного аэропорта Кеннеди и благополучно оказаться в Гарвардской школе бизнеса. Если бы он знал, что после его возвращения вернется и Сара, тогда, может быть… – Мне очень жаль.

Роб минут пять мерил шагами свою квартиру, прежде чем позвонить в Нью-Йорк. Он пытался придумать, как убедить Сару оставить Питера.

Наконец, так и не решив, что будет говорить, Роб сделал глубокий вдох и набрал номер.

Питер-садовник, Питер – охотник за приданым, Питер – мужчина с темными дерзкими глазами, Питер, которого Роб ненавидел с такой силой, что это пугало его самого, снял трубку. Роб назвался и спросил Сару.

– Роб! Веселого Рождества!

Роб скрепя сердце приготовился услышать в ее голосе печаль, сожаление, отчаяние, но он услышал только радость… Радость, счастье и любовь переполняли душу его хрупкой сестры.

– Веселого Рождества, Сара. Какого черта ты наделала?

– Переплюнула тебя! – рассмеялась Сара.

– Пожалуй, да. – Роб тоже коротко рассмеялся, потому что этого требовал смех Сары. – Хотя отреклись от меня первого.

– Я уверена, что они от тебя не отреклись! Думаю, от кого они отреклись, так это от меня.

– Сара… – мягко, серьезно начал Роб.

– Роб… – точно таким же тоном ответила Сара, а затем легко предостерегла: – Никаких нотаций, Роб. Извини, что не сказала тебе. Не успела в тот день, когда ты уехал.

– Значит, ты знала?

– Да. Я хотела сказать тебе тогда. Я хотела, чтобы ты понял и одобрил, но…

– Но что? – «Ты знала, что я попытаюсь тебя остановить».

– …ты так сердито смотрел в тот день на Питера.

– Нет.

– Да! В любом случае теперь мы женаты. – Голос Сары смягчился. – Мы любим друг друга, Роб. Мы очень счастливы.

– Я рад, – неуверенно отозвался Роб. – Что вы делаете в Нью-Йорке?

– Питер – драматург и режиссер, он великолепен и в том, и в другом.

– Прошлой весной Питер был садовником, – как можно спокойнее пробормотал Роб, пытаясь отогнать от себя образ любовника леди Чаттерлей.

– А что, садовником быть предосудительно?

– Разумеется. Если, конечно, это не уловка, чтобы познакомиться с восемнадцатилетней наследницей, только что получившей двенадцать миллионов долларов. Разве двенадцать миллионов не помогут начать карьеру на Бродвее?

– Почему тебе, маме и папе так трудно поверить, что Питер любит меня? – Гнев исчез, и в голосе Сары остались только печаль и удивление. – Разве меня нельзя любить ради меня самой?

– О, Сара, нет, – быстро ответил Роб, сердце его сжалось от чувства вины. Он действительно считал, что Питер женился на Саре из-за денег, но, сказав ей об этом, даже просто предположив это, он признал бы, что ее нельзя полюбить ради нее самой. И разумеется, это было неправдой! – В это вовсе не трудно поверить. Думаю, мы просто привыкли оберегать тебя.

– Вам больше не нужно оберегать меня, особенно от Питера. Он прекрасный человек. Я знаю, он вам очень понравится. И он женился на мне не из-за денег. Мы к ним даже не прикасаемся, возьмем лишь в том случае, если надо будет оплатить счета за мое лечение. Мы живем в уютном городском особняке. В Вассар я не вернусь. Большую часть книг, стихов и пьес, о которых я тебе писала, мы читали и смотрели вместе с Питером. Это ответы на обычные вопросы. Есть другие?

Множество, подумал Роб, но решил сосредоточиться на самом важном.

– Он знает, что у тебя диабет?

– Конечно, знает! Прежде чем пожениться, мы сходили к доктору Вильямсу, специалисту, у которого я наблюдаюсь в Нью-Йорке. Питер все знает.

Роб колебался, все еще не решаясь во имя заботы причинить ей неизбежную боль, колебался, потому что это был очень личный, очень интимный вопрос… но и очень важный.

– Сара, Питер знает, что тебе не следует иметь детей?

– Да, – тихо и печально, но без гнева ответила она. – Питер знает, что мне не следует иметь детей. Полагаю, тебе об этом сказала мама?

– Да. Она сказала, что переживает из-за тебя. Им очень тебя не хватает, Сара.

– Вспомни, как ты обманулся насчет их радости по поводу твоей стипендии… Мы с Питером точно так же вообразили, что они будут рады за нас, может, даже будут свидетелями на нашей свадьбе. Чистое безумие! На эту новость они отреагировали, сначала попытавшись откупиться от Питера, а затем потребовать добрачного свидетельства.

– Как сказала мне однажды мудрая сестра: «Они боялись».

– Ты очень великодушен, Роб.

– Это Рождество, Сара. И я могу себе это позволить, потому что я свободен.

– Я тоже, но прошло еще слишком мало времени.

– Я подумывал послать матери и отцу забавную открытку.

– Отлично! Возможно, с лондонским Тауэром?

– Очень смешно. Кстати, ты должна мне письмо, Сара.

– Знаю. Можно я пошлю тебе портрет Питера? Я жду этого с прошедшей весны.

– Сделай одолжение.

Питер Дэлтон родился холодной ноябрьской ночью. Скромное рождение Питера в маленьком коттедже в Данбери, штат Коннектикут, состоялось ровно за два года до блестящего появления на свет Роберта Джеффри Адамсона в великолепном поместье в соседнем Гринвиче.

Суровыми и снежными коннектикутскими зимами в доме Питера было холодно, но он этого даже не замечал. Его детство было согрето теплом его любящих родителей. Мать Питера Энн познакомила его с величием слов. Нежным голосом с чудесным британским акцентом Энн читала Питеру свои любимые стихи и пьесы. Шекспир, Брехт, Теннисон, О’Нил, Уильямс, Лонгфелло, Шоу. Энн радостно делилась со своим очень способным маленьким сыном огромной любовью к языку и литературе.

Благодаря своей хорошо образованной матери Питер научился любить сокровища языка. От отца Джозефа Питер узнал непостижимые секреты цветов. Мальчиком Питер сопровождал отца во все великолепные сады гринвичских усадеб, где работал Джозеф. Питер помогал Джозефу сажать луковицы в теплую, плодородную почву и с расширенными от удивления глазами слушал предсказания отца о судьбе маленьких, невзрачных луковиц. Джозеф был человеком немногословным, поэтому каждое его слово было очень важно для Питера. Джозеф говорил на ломаном английском, и голос у него был очень низкий. Сильный акцент и богатый тембр придавали предсказаниям Джозефа налет волшебства.

– Вот эта, – говорил Джозеф, держа неказистую луковицу, которая, на взгляд Питера, ничем не отличалась от остальных, – будет ярко-синей, как летнее небо.

Цветы всегда оказывались именно такими, как обещал Джозеф. Откуда отцу были известны тайны цветов? – удивлялся Питер. Может, Джозеф был чародеем, как Мерлин? Или цыганом, обладающим магическими способностями?

На протяжении шести лет Питер жил в мире прекрасных слов и прекрасных цветов, в мире тепла, смеха и любви. Джозеф разбивал сады в огромных усадьбах Гринвича, создавая разноцветные и душистые произведения искусства, но денег зарабатывал мало. За год Джозеф приводил в порядок лишь несколько садов, он был художником, и его искусство требовало времени, терпения и заботы. Энн планировала работать учительницей, как только Питер пойдет в школу, а пока было крайне важно оставаться дома и заниматься с ее смышленым мальчиком. Дэлтоны были бедны, и зимой в их коттедже иногда бывало холодно, но они были богаты любовью и счастьем.

Когда Питеру было шесть лет, все изменилось. Энн заболела, а потом внезапно, темной ночью, умерла. Джозеф погрузился в тревожащее, мучительное молчание, и их маленький коттедж, всегда полный смеха и радости, превратился в темный, душный гроб.

Питер наблюдал за горем отца в ошеломляющей тишине и скорбел о потере горячо любимой матери в уединении своей маленькой спальни. Именно тогда, в возрасте шести лет, Питер Дэлтон начал писать. Проникновенные, исполненные чувства слова текли, как слезы, из его смятенного, одинокого сердца.

Через два месяца после смерти Энн Питер проснулся от шума – крика в темноте – и нашел Джозефа, съежившегося, плачущего. Рыдания Джозефа нарушили тягостную тишину, которая поселилась в коттедже со дня смерти Энн. Для Джозефа эти рыдания были последней отчаянной попыткой спастись от молчаливого безумия, грозившего его уничтожить.

Питер обнял отца маленькими руками и в леденящем мраке выслушал жестокую историю его жизни.

Джозеф был вынужден оставить свой дом, свою родину, все, что любил, из-за самой ужасной из всех войн. Джозеф бежал вместе со своей юной невестой, и они почти спаслись! Но женщина, которую он любил, была убита у него на глазах, он видел это, крича и плача, но ничем не смог помочь.

Джозеф снова бежал, на этот раз в Англию. Здесь он нашел работу в сельских садах Кента, новое имя и новую любовь. В Англии Джозеф встретил Энн, и после войны они уплыли в Америку.

Шестилетний Питер выслушал рассказ об испытаниях, ужасах и любви, выпавших на долю отца. После этого горячая привязанность между отцом и сыном стала еще крепче. Они оба были художниками, которых преследовали молчаливые страсти и образы. Джозеф вкладывал свою душу и чувства в душистую пастель садов, которые он с такой любовью создавал. Питер облекал смущающие, необъяснимые жизненные трагедии в слова, выразительные и проникновенные.

Питер получил стипендию для учебы в Йельском университете. Окончив его, он переехал в Нью-Йорк, но часто приезжал в маленький коттедж в Данбери навестить Джозефа.

Через полтора года после переезда в Нью-Йорк и через полгода после того, как газета «Виллидж войс» восторженно отозвалась о первой одноактной пьесе Питера, его отца госпитализировали с пневмонией. Джозеф так до конца и не оправился от болезни, потому что пневмония перешла в рак. Питер вернулся в Данбери, чтобы помочь отцу закончить сады, которые он пообещал сделать той весной. Шейле Адамсон понадобился розовый сад во внутреннем дворике под окнами библиотеки. Питер и Сара подарили ей сад, красивый сад, который очень понравился бы Джозефу.

Джозеф так и не увидел розового сада, который создали Питер и Сара. Он был слишком болен, чтобы выходить из коттеджа. Питер и Сара рассказывали ему о саде, часами просиживая у постели умирающего. Они были с Джозефом, когда он умер, и умер он с тихой улыбкой на грубом, морщинистом лице, улыбкой для Питера, улыбкой для Сары.

Сара знала историю жизни и Питера, и Джозефа. В портрете, который она прислала Робу, не было подробностей, только суть об отце и сыне, таких похожих, гордых и талантливых художниках, чье видение мира было ограничено, иногда жестоко, непредвиденными поворотами судьбы.

Сара предварила портрет Питера словами, которыми Вильям Шекспир начал «Ромео и Джульетту»: «Две равно уважаемых семьи…»

Читая письмо сестры в своей квартире рядом с университетом, Роб между строк находил то, что скорее тревожило его, чем успокаивало.

Семьи – Адамсонов и Дэлтонов – были схожи достоинством, гордостью и силой, но разве не пребывали они в состоянии такой же войны? И разве звезды не сулили неприятностей? Неужели скрытный, талантливый, чувствительный сын гордого, искалеченного жизнью отца не таил злобу против богатых и привилегированных Адамсонов?

Роб тревожился, даже несмотря на то что письмо Сары излучало любовь, радость и счастье. Письмо сестры на десяти страницах заканчивалось так: «А на тот случай, если ты не знаешь, Роб Адамсон, на случай, если ты не заметил, пока сердито пялился на него, скажу, что Питер Дэлтон самый красивый мужчина в мире (о родственниках по вполне понятным причинам мы не говорим!!!)».

На следующий день после письма Сары Роб получил короткое письмо от Питера:

«Роб!

Если бы Сара была моей сестрой, я, без сомнения, испытывал бы те же чувства, что и ты. Пожалуйста, поверь, что я знаю, какая она особенная, как дорога вам, и что я люблю ее. Обещаю, что позабочусь о Саре. Я буду любить ее со всей силой, на какую способен, и дам ей все, что должен дать.

Питер».

Роб встретился с Питером следующим летом. Он вернулся «в колонии» на длинный уик-энд, совпавший с празднованием Четвертого июля. Роб приехал неспроста: он надеялся восстановить отношения с родителями и хотел по-настоящему познакомиться с Питером. Робу необходимо было убедиться, что безграничная радость Сары, доходящая до него через Атлантику в письмах и телефонных звонках, была неподдельной.

Счастье Сары было неподдельным. Она, вне всякого сомнения, очень любила Питера. И хотя огромная радость Сары была тихой, как и она сама, и не предназначалась для посторонних глаз, Роб увидел ее, потому что хорошо знал сестру. О Питере судить было труднее, потому что его Роб не знал и потому что зять держался отчужденно и настороженно. Однако темные глаза Питера всегда смягчались, когда он смотрел на Сару, как в тот день в розовом саду. И Роб решил – потому что его сестра верила в это и потому что он сам хотел в это поверить, – что Питер тоже любит Сару.

Роб и Сара сходили на две одноактные пьесы Питера в «Ла-Маме», и Роб воочию убедился в замечательном таланте своего зятя. Роб послужил связующим звеном между Сарой и их родителями, спокойно заверив Шейлу и Джеффри, что их дочь чувствует себя хорошо, что она счастлива и ей ничто не угрожает.

Но действительно ли ей ничто не угрожало? Этот вопрос терзал Роба, когда восьмого июля он летел обратно в Лондон. Действительно ли хрупкая Сара была в безопасности рядом с этим темным молчаливым незнакомцем, который брал ее на верховые прогулки в Центральный парк, на каток в Рокфеллеровский центр и на скоростные поездки по Стейтен-Айленд?

Роб на это надеялся. Молился об этом.

– Сара, что там за шум? – спросил Роб, когда позвонил, чтобы поздравить ее с двадцать первым днем рождения. Звук очень походил на собачий лай.

– Это Оладья. Наверное, ее напугал телефон.

– Оладья?

– Возможно, такая кличка больше смахивает на школьное прозвище, но она действительно похожа на оладью. – Сара засмеялась. – Иди сюда, маленькая, поздоровайся с дядей Робом.

– Сара?

– Она щенок светлого коккер-спаниеля… засмущалась. Свернулась клубочком на коленях у Питера.

– Сара…

– Роб, у меня нет никаких причин не заводить собаку. У мамы и папы была параноидальная болезнь неведомых опасностей.

– Они только хотят, чтобы ты была здорова.

– Знаю, – неожиданно мягко ответила Сара.

– Ты говорила с ними? – с надеждой спросил Роб.

– Да. Я использовала твой замысел и послала им забавную открытку. По-моему, статуя Свободы помогла. Не слишком туманный символ, но это подействовало. На прошлой неделе я обедала с родителями. Кажется, мы достигли прекращения огня, если не перемирия.

– Будет и перемирие. Я уже заключил его с ними. – Немного помолчав, Роб тихо добавил: – По-моему, мы движемся к миру.

– Это было бы чудесно, – задумчиво проговорила Сара, знавшая, что для этого ей предстоит долгий путь. Шейла и Джеффри все еще лелеяли нескрываемую надежду, что Питер Дэлтон исчезнет из их жизни и Сара вернется в Гринвич. Когда она заговорила снова, в ее голосе зазвучала гордость: – Я только что послала тебе отклики на пьесу Питера «Карусель». Критике она понравилась!

На свой двадцать первый день рождения Сара получила Оладью. На двадцатидвухлетие она отправилась в Рим.

Сара прислала Робу телеграмму в его кабинет в «Таймсе», где он работал полный день с тех пор, как восемь месяцев назад закончился срок его учебы на Хатауэйскую стипендию.

«Рим. Мой день рождения. Жду. Сара».

Роб улыбнулся, прочтя телеграмму сестры. Затем легкая морщинка прорезала его лоб, когда он с изумлением осознал, что не виделся с Сарой два с половиной года. Благодаря частым письмам и телефонным разговорам Роб ощущал тесную связь с ней, но теперь не мог дождаться встречи с сестрой. Робу было что рассказать ей, что обсудить с Сарой и Питером, когда он встретится с ними через две недели.

Но когда Роб приехал в гостиницу, Питера в холле не оказалось. Там была только Сара.

Питер позволил Саре приехать одной! Да как он мог? Первой реакцией Роба был гнев. Если Питер любил Сару, как он мог позволить ей путешествовать одной? А если ей станет плохо? А если вылет задержится и она пропустит прием пищи? А если самолет угонят?

Но гнев Роба быстро угас благодаря словам Сары и ее виду. Его сестра никогда не выглядела более здоровой, более счастливой, сияющей и красивой.

– Не знаю, кто из двух моих сильных и красивых мужчин большая наседка – ты или Питер! – пошутила Сара, увидев ужас в синих глазах Роба. – Как видишь, я чувствую себя хорошо!

– Должен отметить, ты выглядишь хорошо – нет, ты выглядишь чудесно!

– Питер, конечно, тоже хотел приехать, но у него в самом разгаре репетиции «Как вам это понравится». А еще я ждала, чтобы сказать тебе лично – осенью «Стража бури» поставят на Бродвее! Это удивительная пьеса, Роб, и Питер отлично справится с режиссурой.

– Жду не дождусь увидеть.

– Ты приедешь?

– На премьеру. – Роб улыбнулся. – К тому времени я буду жить в Нью-Йорке. У меня есть план, который я хочу с тобой обсудить.

– Мне тоже нужно с тобой поговорить, – тихо сказала Сара.

Роб и Сара провели в Риме неделю, посетив все знаменитые достопримечательности – искрящиеся фонтаны, где загадывают желания, которые потом сбываются, Испанскую лестницу, Сикстинскую капеллу, виллу Боргезе – и прогулявшись по виа Кондотти и по Ватикану. Сара выглядела прекрасно, но быстро уставала. «Слишком много свежего воздуха», – отговаривалась она. Сара ложилась отдыхать между их утренними и дневными экскурсиями, и ужинали они рано, чтобы она была в постели до девяти часов.

Они изучали Рим и разговаривали, и Роб поделился с ней мыслью, которая последние два года не давала ему покоя.

– Это журнал. Я хочу назвать его «Портрет». Портреты будут писаться с помощью слов, как это всегда делали мы с тобой, хотя в нем будут и фотографии.

– Роб, как интересно!

– Я рад, что ты так думаешь.

Роб был взволнован мыслями о будущем журнале. Придется много работать, предприятие будет рискованным, но если он сделает упор на качество – качество журналистики, качество фотографий – и правильно выберет людей для портретов…

– Тебе нужны мои двенадцать миллионов?

– Нет! Это для тебя и Питера.

– Они нам не нужны, Роб. Мы счастливы.

– Что ж, твои деньги мне не нужны, но спасибо. А вот ты мне нужна.

– Я?

– Надеюсь, что ты будешь одним из авторов.

– Правда? – Глаза Сары засияли.

– Ну конечно. Думаю, в Нью-Йорке будет достаточно работы. Я не планирую посылать тебя в путешествия по свету. Уверен, что Питер тоже этого не захочет.

– Нет, не захочет.

– Я подумал, что портрет Питера, написанный тобой, станет отличным материалом для первого номера.

Сара с любовью улыбнулась брату:

– Я уверена, когда ты по-настоящему узнаешь Питера, он тебе понравится, Роб. Я знаю, что ты все еще относишься к нему немного скептически…

– Нет.

– Да! – Она продолжила очень тихо, и выражение ее глаз стало ускользать: – Я хочу знать, что вы с Питером всегда будете друзьями, что бы ни случилось.

– Сара… – Робу захотелось оборвать этот зловещий тон. Он так не соответствовал виду Сары – здоровая, цветущая, с разрумянившимися щеками и горящими глазами, как будто она никогда в жизни не болела и будет жить вечно.

– Обещай мне, Роб.

– Обещаю, Сара.

Роб дал обещание, потому что хотел поскорее покончить с этим внезапным мрачным настроением. Ради Сары он полюбит Питера. Они трое станут добрыми друзьями. Вместе они возьмут Нью-Йорк штурмом.

Роб дал обещание быстро и легко, веря в лучшее. Но сдержать его не смог.

Через два месяца Сара умерла. Это случилось так быстро, что рядом с ней не оказалось никого из семьи, кроме Питера. С момента начала кровотечения и до смерти Сары в Колумбийском пресвитерианском медицинском центре прошло меньше часа.

Доктор Вильямс, специалист, у которого Сара наблюдалась в Нью-Йорке, позвонил в поместье Адамсонов в Гринвиче и на квартиру Роба в Лондоне.

– Кровотечение, шок, сепсис, уремия, отказ почек, – объяснил он Шейле и Джеффри, а затем Робу.

– Почему? Почему? Почему? – спрашивали они, не веря ему.

Разве они не знали? Разве их не подготовили? Разве Сара им не сказала?

Как видно, нет. Как видно, они не знали, что Сара была на пятом месяце беременности.

– Да как ты посмел сюда прийти?! – сквозь зубы выговорил Роб, когда, открыв дверь родительского дома, увидел исхудалое, страдающее лицо Питера Дэлтона.

– Я хочу объяснить, – прошептал Питер.

– Объяснить? Я знаю, как беременеют женщины, и знаю, что мужчина, который любил бы Сару, никогда бы не позволил этому случиться.

– Роб, я люблю Сару!

– Любишь? Сара умерла, ты не забыл? Ты никогда ее не любил. Ты любил только ее деньги.

– Нет! Как ты можешь так говорить? Прошу тебя, Роб, позволь мне объяснить!

– Убирайся к черту!

Злобно глядя Питеру в глаза, Роб вдруг испытал непривычное чувство. Неодолимое, пугающее желание убить этого человека.

Наконец, испугавшись того, что он может сделать, того, что он хочет сделать, Роб захлопнул дверь.

Через две недели после смерти Сары Роб, Шейла и Джеффри встретились с доктором Вильямсом. Это была отчаянная попытка найти смысл в бессмыслице.

– Сара мне сказала, что они с Питером приходили к вам до женитьбы и что Питер все знал, включая и опасность беременности.

– Верно. Я со всей откровенностью предупредил их о риске.

– Так что Питер не мог не понять вас.

– Совершенно верно. Он все понял. Должен сказать, он решил сделать вазэктомию. Я сказал ему… им… что они должны подумать, но Питер был непреклонен. Перед тем как они от меня ушли, я договорился о его встрече с моим коллегой.

– И операция оказалась неудачной? – Так вот что хотел объяснить Питер Дэлтон? Что это была ужасная, трагическая случайность?

– Нет. Я проверил на прошлой неделе. Я думал, что Питер сделал то, что задумал… Он казался так решительно настроен… но оказалось, нет. Мой коллега сохраняет свои записи за пять лет, поэтому я попросил его проверить. Встреча была отменена через три дня после того, как была назначена.

– И вы никогда больше не спрашивали Питера об этом?

– Я не видел его до того дня, как умерла Сара. Она всегда приходила ко мне одна.

– Питер с ней не приходил? – прошептала Шейла. Она всегда сопровождала Сару, свою бесценную дочь, на каждый визит к врачу, до того ужасного заявления о замужестве. Если бы Питер заботился о Саре, то ходил бы с ней!

– Нет. Я просил Сару привести его. – Доктор Вильямс слегка нахмурился. – За последний год ее состояние стало резко ухудшаться. Нужно было принять решение о гемодиализе и…

– Но она же прекрасно выглядела! – перебила Шейла. – Два месяца назад она приезжала к нам на уик-энд, как раз когда вернулась из Рима, и выглядела такой здоровой.

«Такой счастливой, такой любящей, тогда как на самом деле прощалась. Вот почему Сара устроила встречу со мной в Риме, – понял Роб. – Она знала, что беременна и насколько велик риск».

– Сара действительно чудесно выглядела, – согласился доктор Вильямс. – Но это было только внешнее впечатление. – И добавил, потому что это было правдой, потому что это могло помочь: – Сара умирала. Даже с переливаниями крови она не прожила бы дольше.

– Но ведь от этого беременность была еще более опасной!

– Да, – мрачно подтвердил доктор Вильямс.

– Сара знала?

– Конечно, знала. Мы пытались убедить ее прервать беременность.

– Мы?

– Акушер Сары и я.

– А Питер? Где был Питер?

– Не знаю.

– Почему вы ему не позвонили? Или нам?

– Я не мог без разрешения Сары. Вы знаете.

Но кто же тогда заботился о Саре? Кто оберегал ее? Не Питер Дэлтон. Не тот мужчина, который говорил, что любит ее.

После ухода доктора Вильямса Роб, Шейла и Джеффри остались в большой комнате. Сгущались сумерки, в комнате темнело, что заставляло присутствующих все глубже погружаться в темные невысказанные мысли.

Наконец зыбкую тишину нарушил голос Шейлы:

– Он ее убил. Питер ее убил.

– Мама… – Но Роб и сам думал о том же самом.

– Шейла, – слабо прошептал Джеффри.

– Он притворился, что сделал операцию, а когда она забеременела, вероятно, сказал, что операция не удалась. Питер знал, что Сара ни за что не станет делать аборт. – Голос Шейлы дрогнул. Через мгновение она прошептала: – И он знал, что будет, если она его не сделает.

– Шейла, доктор Вильямс сказал нам, что Сара умирала. Она должна была умереть, дорогая, даже если бы не забеременела.

– Но может быть, Питер не знал? Сара так хорошо выглядела. Она выглядела так, словно проживет вечность… – Слова Шейлы потонули в рыданиях.

А может, Питер знал, мрачно подумал Роб. Может, он не хотел попусту тратить свое будущее наследство на дорогостоящее лечение. В любом случае…

– Питер убил Сару, – прошептала Шейла, закончив мысль Роба. Питер убил ее наверняка, как если бы пустил ей пулю в сердце.

Шейла Адамсон верила, что смерть Сары была хладнокровным, преднамеренным убийством. Видные адвокаты Адамсонов, выслушав слова Шейлы, возможно, разделили ее ужасающую веру, но они понимали, что законным путем ничего сделать нельзя. Это были чистой воды предположения, не существовало ни малейшей улики, ничего, что можно было доказать.

Адвокаты настоятельно советовали семье никому не рассказывать об этой теории. Обвинения звучали клеветнически, и если Питер Дэлтон был тем человеком, каким считали его Адамсоны, и если бы до него дошли эти обвинения, дело приняло бы очень опасный оборот.

Роб и Джеффри вняли предостережениям адвокатов, как, очевидно, и Шейла, но только после того, как поведала обо всем Виктории Эллиотт, своей ближайшей подруге.

Адамсоны носили траур в достойном молчании. В их сердцах гнездилась ненависть, проникая все глубже, медленно убивая их.

Роб переехал в Нью-Йорк и основал поразительно удачный журнал «Портрет». Но триумф был безрадостным. «Портрет» рассказывал о замечательных, талантливых, творческих мужчинах и женщинах, таких как Питер Дэлтон, чья карьера оказалась головокружительной и необычной, как с гордостью и предсказывала Сара. По всему Манхэттену за Питера поднимали тосты, хотя сам он редко слышал их лично, предпочитая держаться в тени, а не блистать в ресторанах – «У Сарди», в «Лютеции», «Цирке» и «Брук-клабе».

Роб следил за успехами Питера, слышал тосты и бесился от беспомощной ярости. На частый вопрос: «Когда Питер Дэлтон появится в «Портрете»?» – он отвечал гробовым молчанием и личной клятвой: «Никогда». Не то чтобы это как-то повредило Питеру. Роб ничем не мог ему навредить. Да и как, чем он мог ранить его настолько, чтобы это сравнилось с тем, что Питер сделал с Сарой?

В конце концов из-за того, что Нью-Йорк не приносил ему ни радости, ни покоя, а только бесконечные страдания, Роб переехал в Лос-Анджелес.

Время шло, и по мере того как чувства уступали место разуму, Роб стал рассматривать преступление Питера как беспечность поглощенного собой человека, а не как хладнокровное убийство. Роб не мог поверить, что в сердце человека может жить такое зло. А если такое зло и существовало, он не хотел верить, что милая, нежная Сара стала его жертвой.

Преступление Питера Дэлтона состояло в беспечном предательстве доверия, а не в расчетливо продуманном убийстве… но результат был один и тот же.

Питер должен был защитить Сару. Он обещал, что защитит. Питер нарушил обещание, и Сара умерла. И вот за это Роб всем сердцем ненавидел Питера Дэлтона.

Глава 11

Лос-Анджелес, штат Калифорния

Август 1984 года

«Я здесь чужая», – наконец поняла Эллисон.

Здесь – это в паддоке, в первый день соревнований по конному спорту на летних Олимпийских играх 1984 года.

Пространство паддока представляло собой возбужденный, излучающий энергию водоворот лошадей и всадников. Эллисон получила специальный пропуск от команды Соединенных Штатов по конкуру. Они были ее друзьями, эти мужчины и женщины, которые могли бы быть ее товарищами по команде.

Особый пропуск в паддок был знаком внимания, и ее друзья-наездники очень тепло встретили ее: «Эллисон, ты прекрасно выглядишь!» Но они были одеты для верховой езды, а на ней – легкое хлопчатобумажное платье. Их тела были гибкими, ладными и сильными. Она тоже была стройной, но уже недостаточно сильной, и тело ее было не таким, как раньше. Они приближались к осуществлению своей мечты, и их сердца учащенно бились от нетерпения, от переполнявшей их кипучей энергии, а ее сердце сжимала боль, потому что она понимала, что является всего лишь зрителем в этом мире, который так долго был ее домом.

И не жалость ли видела в их глазах Эллисон? Жалость и удивление, что она все же пришла?

Эти десять августовских дней должны были стать заключительной главой в истории Эллисон Фитцджеральд, чемпионки по конному спорту. Эллисон провела все лето, пытаясь примириться со своей мечтой. И она действительно примирилась… примирилась с тем, что потеряла, и с тем, что ожидало ее впереди.

Эллисон верила, что, если она проведет эти дни, болея за своих друзей – и за Смокинга, – сражающихся за золотые, серебряные и бронзовые медали, и став напоследок частичкой этой энергии и возбуждения, она достойно завершит свою историю. Но она ошиблась. История – ее история – закончилась три года назад.

Торопливо покидая паддок, Эллисон ждала, что из глаз у нее хлынут слезы. Но слез не было! Вместо пустоты Эллисон почувствовала облегчение. А потом пришло когда-то знакомое, почти забытое ощущение решимости и радости. Решимость и радость были ее старыми друзьями. Они всегда сопровождали Эллисон на конюшню, а теперь были рядом, когда она ее покидала.

По мере того как Эллисон двигалась по запруженным автострадам из Лос-Анджелеса в Беверли-Хиллз, решимость и радость крепли и нарастали. Когда же она поставила свой автомобиль на стоянку позади «Элеганса», ее глаза сияли, а сама она улыбалась.

– Эллисон!

– Здравствуй, Клер. Готова приступить к работе.

– Сегодня? Но ведь Игры только начались.

– Сегодня.

– Потрясающе. Вот только я не успела подготовить для тебя рабочее место. Перегородки заказаны, но еще не привезены. Я планирую поставить их вот здесь.

Клер двигалась среди разноцветных образцов покрытий для пола, обоев и тканей, которые ковром устилали полы в «Элегансе». «Элеганс» был рабочей мастерской, без всяких претензий на шик. Кабинетом Эллисон должен был стать отделенный перегородками закуток.

– Смотри! – Из маленькой коробки на полу Клер достала визитную карточку цвета слоновой кости. Над названием, адресом и телефоном «Элеганса» было написано золотыми буквами: «Эллисон Фитцджеральд». – Неопровержимое доказательство, что это место твоей работы.

– Выглядит чудесно! – Уже серьезно Эллисон добавила: – Рабочее место не так уж важно, Клер, а вот поработать мне хочется.

– Твое желание исполнится. – Клер глянула на часы. – Через пятнадцать минут.

– Правда?

– Да. От начала и до конца это будет твой проект. Я как раз заполняла бланк, когда ты приехала.

– И что это?

Клер хитро и значительно улыбнулась:

– Белмид.

– О!

Белмид был известной достопримечательностью Бель-Эйр, изысканный сельский коттедж во французском стиле, построенный в конце 30-х годов кинопродюсером Франсуа Ревелем для своей возлюбленной, знаменитой Селесты. По меркам Бель-Эйр, Белмид был небольшим домом, романтическим, очаровательным любовным гнездышком, откуда открывался ничем не нарушаемый вид на ослепительные солнечные закаты над синим, как сапфир, Тихим океаном.

– Белмид был недавно куплен Стивом Гэнноном. Он президент «Брентвуд продакшнз», а также мой очень хороший друг. Стив купил Белмид для вложения капитала – он всегда будет в цене – и сможет списать часть налогов, используя дом для приема импортируемых студией талантов.

– Импортируемых талантов?

– Актеров, актрис, режиссеров, которым надо где-то жить, пока они снимают фильмы, пишут сценарии или получают своих «Оскаров». Для важных импортируемых талантов, разумеется. Элегантный дом в Бель-Эйр – это гигантский шаг по сравнению даже с лучшим номером в отеле «Беверли-Хиллз».

– Мистер Гэннон хочет, чтобы мы отделали Белмид?

– Он захочет, чтобы ты называла его Стивом, и да – хочет, чтобы отделали. На самом деле предстоит возрождение красоты. Сам по себе дом крепкий, но интерьер никуда не годится. В последний раз им занимались в середине пятидесятых, так что можешь себе представить, но стоит немного подтянуть морщины и со вкусом наложить грим, как он превратится в образцовый домик Бель-Эйр. – Клер улыбнулась. – И все это в твоих руках, моя дорогая.

– В моих?

– Стив предоставил в твое распоряжение очень миленькую, почти семизначную смету – об этом мы поговорим позже – и полную свободу, если только у этого Питера Дэлтона не окажется своих идей.

– У Питера Дэлтона?

– Он первый импортированный талант, который будет здесь жить. Это он написал «Любовь» и переезжает сюда на зиму, чтобы поставить по ней фильм. Уверена, если ты в последнее время разговаривала с Ванессой, она о нем упоминала.

Эллисон кивнула. Она виделась с Ванессой на ужине в честь возвращения родителей из Аргентины, и Ванесса соловьем разливалась об удивительном сценарии и невероятно одаренном авторе.

– Дэлтон должен приехать первого декабря, а это означает, что ты будешь очень занята.

– Отлично. Что будем делать сегодня?

– Дэлтон в городе, потому что они подбирают актеров для «Любви». Стив собирается привезти его сюда, после того как он посмотрит Белмид, чтобы он познакомился с нами… с тобой… на тот случай, если у него есть какие-то стилевые предпочтения. – Клер подмигнула. – Стив знает, что есть вещи, которых мы делать не станем, но считает, что у Питера Дэлтона вполне традиционный вкус. О, вот и они.

Ступая по ворохам образцов, Клер пошла назад в приемную «Элеганса».

Стив Гэннон выглядел, как и полагается кинопродюсеру, богатым, властным, энергичным. Эллисон инстинктивно чувствовала себя уютно с такими мужчинами, потому что они напоминали ей ее богатого, властного, энергичного и любящего отца. Она тепло улыбнулась Стиву, когда Клер представила их друг другу.

Теперь настал черед знакомиться с Питером Дэлтоном.

– Я Эллисон, – сказала она, обращаясь к темно-карим глазам с длинными ресницами.

– Я Питер.

– Привет.

Эллисон улыбнулась, и Питер тоже улыбнулся, но ей показалось, что в темных глазах она увидела отблеск печали. Нет, этого не может быть. Этот красивый мужчина был писателем, который подарил миру прекрасную книгу о любви со счастливым концом. Он не может быть печальным.

– Привет.

– Эллисон будет дизайнером Белмида, – объяснила Клер. – Вы уже видели дом?

– Мы только что оттуда, – ответил Стив. – Я показал Питеру Бель-Эйр, клуб и Калифорнийский университет.

– У вас есть какие-нибудь пожелания относительно отделки, Питер? – спросила Эллисон.

– Нет, – ответил Питер. Помедлив, он тихо добавил: – Я… я уверен: что бы вы ни сделали, все будет очень мило.

– Надеюсь.

Разговор быстро сошел на нет. Клер пробормотала что-то о таланте Эллисон, а Стив сказал нечто подобное о Питере, и «отмеченные студенты» обменялись неловкими улыбками. Через несколько минут Стив объявил, что им с Питером надо спешить на встречу с директором по подбору актеров для «Любви».

* * *

– Питер мог бы проявить чуть больше энтузиазма в отношении Белмида, тебе не кажется? – спросила явно разочарованная Клер, когда Стив и Питер уехали. – Сейчас, по общему признанию, дом производит несколько однообразное и гнетущее впечатление, а вид оттуда просто захватывающий.

– Наверное, Питер просто поглощен фильмом, – сказала Эллисон.

– Стив тоже, но это не мешает ему быть вежливым, не так ли? Нет, я думаю, что Питер Дэлтон недоумевает, зачем он бросил свой пентхаус на Пятой авеню и свою усадьбу в Хэмптоне, чтобы провести четыре месяца в морально разложившемся Бель-Эйр морально разложившейся Калифорнии. Если бы нашим клиентом был не Стив, а Питер, я бы предложила этому высокомерному писателю поискать себе другого дизайнера!

– Питер не показался мне высокомерным, – мягко возразила Эллисон. – Он просто выглядит печальным и одиноким.

– Нет? Тогда по крайней мере отчужденным. В любом случае Белмид – это проект, какой бывает раз в жизни, Эллисон. Какая жалость, что приходится так спешить, особенно теперь, когда, я уверена, Питер Дэлтон не сможет оценить работу, как бы восхитительна она ни была. Может, сказать Стиву, что первое декабря – это нереально, и пусть селит своего Дэлтона в «Беверли-Хиллз», как всех остальных?

– Первое декабря нормальный срок, Клер.

– Да тут еще собака.

– Собака?

– Дэлтон привозит с собой собаку. Поэтому ему и нужен дом, а не гостиница. Собака, вероятно, пожиратель дизайнеров – доберман!

– Клер… – начала Эллисон, потом умолкла. Она хотела сказать, что, по ее мнению, очень мило, что Питер не хочет расставаться со своей собакой. «Я уверена, что он очень приятный человек». – «Уверена? Просто тебе его темные глаза показались печальными и полными одиночества, а не отчужденными и высокомерными. Отчужденность и высокомерие были бы объяснимы – невероятно одаренный Питер Дэлтон имел все основания быть отчужденным и высокомерным, – но не печаль и одиночество». – У тебя есть ключи от Белмида? Мне хотелось бы взглянуть на него прямо сейчас.

– У меня есть и ключи, и код сигнализации, но, боюсь, тебе не хватит времени до твоей следующей встречи.

– Следующей встречи? Клер, я же на Олимпийских играх!

– Знаю, разве не хорошо сработано?

– Клер, будет чудом, если я закончу Белмид к первому декабря… Предполагается, что все мое время будет отдано ему!

– Знаю. Не волнуйся. Твой следующий клиент не хочет, чтобы ты начинала раньше второго декабря.

– Кто мой следующий клиент?

– Его зовут Роджер Таун. Он владелец сети отелей «Шато». Ты слышала о них… такие маленькие роскошные гостиницы, очень элегантные, очень современные, разбросанные по всему миру. Самая известная среди них – «Шато Санкт-Мориц», но, возможно, «Шато Бель-Эйр» затмит ее, ради чего мы, надеюсь, и займемся этим интерьером.

– Надеешься?

– Это зависит от того, какое мнение о твоей работе составит Роджер Таун. Он живет в Сан-Франциско, но прилетел сюда на церемонию открытия Игр. Мы договорились, что я покажу ему фотографии того, что ты сделала, – усадьбу Доэни, библиотеку Марча, Ферчайлд-Хаус, – а он, если заинтересуется, сможет встретиться с тобой во время следующей поездки.

– А почему я?

– Тебя ему специально порекомендовали.

– Кто порекомендовал? – Должно быть, Дэн. Дэн жил в Хиллзборо, в южном районе Сан-Франциско.

– Роб Адамсон. – Клер говорила, ведя Эллисон в свой кабинет. – Встреча через десять минут. Почему бы тебе не воспользоваться моим кабинетом? Папка с фотографиями лежит на моем столе.

Ожидая Роджера Тауна, Эллисон думала о Робе. До свадьбы Мэг она даже никогда не видела Роба, а теперь постоянно с ним встречается!

Эллисон припомнила, как маленькой девочкой она узнавала незнакомые новые слова – «убежище», «индиго», «Сербия», – и вдруг все вокруг начинали их употреблять. Эллисон всегда задумывалась, не находилось ли новое слово все время рядом и она просто не замечала его, или это было удивительным совпадением. Теперь то же самое произошло и с Робом Адамсоном: едва познакомившись, она сталкивалась с ним повсюду.

Раньше Роба не было, а теперь он был постоянно, благодаря удивительным совпадениям. Как-то в воскресенье Эллисон и Уинтер завтракали в клубе, и на дорожке, которая вела из сада на теннисные корты, вдруг появились Роб и Элейн. «Опять эта Элейн», – прошептала Уинтер, ободряюще улыбнувшись Эллисон. Или, рассеянно рассматривая товар у Джорджо, Шанель или Гуччи на Родео-драйв, Эллисон поднимала глаза и натыкалась взглядом на Роба, который тоже рассеянно рассматривал товар. Как-то вечером в понедельник они столкнулись в проходе магазина Ральфа в Санта-Монике, где оба купили по упаковке газированной воды без сахара. И наконец, в субботу Эллисон увидела, как он трусцой бежит по Сан-Висенту.

При этих случайных встречах Эллисон и Роб приветствовали друг друга, но чаще не словами, а искорками в глазах, теплыми улыбками, дружеским взмахом руки…

Так было и с Сарой. Совсем немного слов, только теплота, особая связь.

И вот теперь Роб направляет к ней важных клиентов, приглядывает за ней, как старший брат. Как это мило с его стороны!

– Здравствуйте! – вторгся в ее мысли приятный низкий голос.

Эллисон увидела светло-голубые глаза, светлые волосы, непринужденную улыбку и уверенность, которую ни с чем не спутаешь, уверенность человека, создавшего свою империю тяжелым трудом и дальновидностью. Та же уверенность была и у Роба, и у Стива Гэннона, и у отца Эллисон, и Дэн выглядел бы точно так же. Пока Эллисон улыбалась светло-голубым глазам, ее мысли быстро обратились к человеку, который должен был находиться в этом списке, но не находился. У Питера Дэлтона не было спокойной уверенности человека, достигшего грандиозного успеха. Питер искал чувств сердца и души и проникновенно писал об этих поисках, но его темные глаза не сияли уверенностью. Напротив, в них проглядывала печаль от того, что они увидели. Так ли это?

– Здравствуйте.

– Я Роджер Таун.

– А я Эллисон Фитцджеральд.

– Мне вас очень рекомендовали. – Роджер уселся в кресло напротив нее.

– Роб не имеет ни малейшего представления о моей работе! – с мягким смешком воскликнула Эллисон.

– А он и не утверждал этого. Это вас он очень рекомендовал.

– О!

– Роб говорит, что даже если вы вложите в работу лишь десятую часть своих способностей, я останусь доволен результатом. – Комплимент дался Роджеру без всякого усилия.

– Вот как? – Эллисон почувствовала, как загорелись у нее щеки, но осталась невозмутимой под пристальным взглядом светло-голубых глаз, она чувствовала себя до странности спокойной и смелой. Она наклонила голову и спросила: – Роджер, вы давно знаете Роба?

– Около двух лет. Мы познакомились в моем отеле в Новом Орлеане. А что?

Глаза Эллисон расширились и засверкали.

– Роб просто сумасшедший, знаете ли!..

– «Шато Бель-Эйр» наш, – спустя полчаса известила Эллисон.

– Ты его очаровала. Я слышала твой кокетливый смех.

– Мы просто импровизировали. Он очень приятный, очень веселый. – Очень приятный. Питера Дэлтона Эллисон определила этими же словами. Какие разные люди – Роджер Таун и Питер Дэлтон. И оба очень приятные? – И потом, не думаю, что я могу кого-нибудь очаровать с такой гривой.

Молчание Клер подтвердило то, что Эллисон и так знала. Это внезапно бросилось ей в глаза сегодня, когда она увидела свое отражение в зеркале в кабинете Клер. Длинные рыжевато-золотистые волосы были уместны в паддоке, или на верховой прогулке по полям, или в конкуре – там, где ей больше не было места, – но не здесь и не на голове молодого дизайнера из Беверли-Хиллз!

– Сегодня я была у Ринальди. Обычно там все забито с утра до вечера, но страх перед неудобствами, связанными с Играми, выгнал всех завсегдатаев из города, так что там пусто. Думаю, ты можешь позвонить прямо сейчас и договориться.

– И ты отпустишь меня пораньше?

– Мне кажется, ты сегодня отлично поработала!

Эллисон хотела подумать об этом день-другой, но… почему и нет?

– Тогда, пожалуй, я так и сделаю.

– Я только дам тебе ключи от Белмида и инструкцию по сигнализации, чтобы ты могла заехать туда завтра утром по дороге сюда. Осмотри Белмид не спеша, как следует, и может быть, к твоему приезду будет готов твой кабинет.

Эллисон совсем забыла о кудрях! Они же были, когда она обрастала после нейрохирургической операции, но ей так не терпелось снова почувствовать тяжесть своей гривы, что она едва обратила на них внимание.

Эллисон улыбнулась, наблюдая, как на месте длинной гладкой стены волос появляются мягкие кудри, внезапно получившие свободу и каким-то образом сулящие надежду.

«Ты больше не девочка, – подумала Эллисон. – Прощай, Рыжая Леди Бель-Эйр».

– Вам нравится? – промурлыкал мастер, заметив улыбку Эллисон.

– О! – Эллисон была заинтригована, заворожена тем, что происходило с ее короткими кудрями. Она вовсе и не думала о новой стрижке, о том, как выглядит.

– Я знаю женщин, которые убились бы за такие кудри, за такой вид! – продолжал мастер. – Очень нежно, очень женственно и вместе с тем шикарно. И разумеется, с вашими глазами…

Эллисон посмотрела на свои столь же внезапно увеличившиеся зеленые глаза, мягкую рыжевато-золотистую раму вокруг своего лица и почувствовала, что с ней это уже было – недавнее воспоминание о том, как она смотрела на прекрасный образ, залюбовавшись им еще до того, как поняла, что смотрит на себя. Когда это было?

Ах да – красивая, но печальная фотография, сделанная Эмили на свадьбе Мэг. И тут же она вспомнила кое-что еще, о чем начисто забыла. Сегодня вечером, в половине восьмого, к ней на квартиру приедет Эмили, чтобы сделать фотографию для юбилея родителей – счастливая, жизнерадостная Эллисон после первого дня, проведенного на Играх.

Эллисон забыла, и это напугало ее, потому что были те жуткие месяцы после падения, когда она ничего не могла запомнить. Но Эллисон с улыбкой отмела мимолетный страх, вытесняя тревоги прошлого планами на будущее. Самое главное сейчас Белмид. Затем придет черед «Шато Бель-Эйр», а работать с Роджером Тауном будет легко и весело.

А Белмид? Легко и весело? Возможно, нет… но тем не менее Белмид был страшно важен для нее.

Внутренние помещения Белмида Эллисон, конечно же, отделает во французском стиле, что-нибудь светлое и бодрое, с цветочным орнаментом, ткань для стен и штор от Чарльза Бэрона, стулья, обтянутые шелком пастельных тонов, светлого дерева мебель с неброской резьбой и хрусталь от Лалика. Может, у Эмили найдутся подходящие фотографии роз, сирени и полевых цветов.

«Я хочу сделать Белмид очень красивым и очень счастливым, – думала Эллисон. И эта фраза без конца прокручивалась у нее в голове. – Я хочу сделать Белмид очень красивым и очень счастливым для Питера… для печального, одинокого, приятного Питера Дэлтона».

Глава 12

– Кормят в «Династи-рум» хорошо, – сказал Питеру Стив, остановив свой автомобиль на Хилгард-авеню перед «Вествуд маркизом». – Еду можешь заказать прямо в номер. Тебе точно не нужна компания?

– Нет, спасибо, Стив.

– Ну ладно. Завтра я заеду за тобой в семь утра.

– Отлично. Доброй ночи.

Направляясь от «Вествуд маркиза» к своему дому на Маунтин-драйв в Беверли-Хиллз, Стив снова и снова размышлял, не допустил ли он ошибку, решив стать продюсером «Любви».

В этом проекте все было не так, начиная со значительных уступок, которые он уже сделал очень серьезному, очень спокойному Питеру Дэлтону.

Ох уж этот очень серьезный, очень спокойный, очень решительный Питер Дэлтон! Питер точно знал, чего хочет, требовал этого, и Стив соглашался. Питер хотел сам отобрать актеров на главные роли, особенно на роль Джулии, Питер хотел письменного договора о том, что не станет давать интервью или устраивать предварительные рекламные выступления, Питер хотел, чтобы право оценки конечной продукции принадлежало только ему, причем подкрепленное правом отмены выпуска фильма, если он ему не понравится.

Стив пошел на эти небывалые уступки Питеру Дэлтону, потому что «Любовь» была лучшим из когда-либо читанных им сценариев. Перед тем как согласиться на эти уступки, Стив устроил Питеру небольшую проверку, заглянув за впечатляющий фасад из трех наград «Тони», Пулитцеровской премии и постоянного успеха на Бродвее. Стив побеседовал с актерами и актрисами, с которыми Питер работал, – известными и не очень, – и с продюсерами. И остался более чем удовлетворен.

Питер Дэлтон был лучшим. Актеры и продюсеры называли его так не задумываясь и с большим уважением. Питер энергичен и не знает усталости, говорили они Стиву. Разумеется, во всем хочет совершенства, но есть у него одна замечательная черта – выявить в каждом самое лучшее, что в нем есть. Он всегда спокоен, говорили они, всегда серьезен, никогда не срывается.

Мужчины и женщины, с которыми Питер работал на Бродвее, улыбались, говоря о нем, – теплыми, задумчивыми улыбками, но не так, как улыбаются, когда говорят о близком друге. Казалось, о личной жизни Питера никто ничего не знал, за исключением того, что когда он не находился в театре, то должен был обретаться где-то, занимаясь писательством, потому что замечательные пьесы продолжали появляться, несмотря на его режиссерские обязанности, которые занимали все его время.

Скрытный человек, скрытный гений, который точно знает, чего хочет. Даже для этой поездки, чтобы подобрать актеров, Питер потребовал гостиницу рядом с университетским кампусом, а не номер в отеле «Беверли-Хиллз», как обычно.

«Все не так с этой «Любовью», – думал Стив, сворачивая на дорожку к своему дому в Беверли-Хиллз. – Надеюсь, это того стоит».

Питер налил себе бурбона из полного графина, стоявшего в его номере в «Вествуд маркизе», и сделал глоток. Очень скоро он почувствовал действие алкоголя на свой измученный мозг, отдаваясь мыслям и выпуская на волю воспоминания.

Питер был измучен. Прошлой ночью он не спал, как всегда доведенный до бессонницы кошмарами. Обычно в эти темные часы бодрствования Питер писал, но минувшей ночью он читал слова, которые четыре года назад написал для Сары и больше не перечитывал. А потом, когда рассвет высветлил летнее небо, Питер бродил по университетскому кампусу, не находя покоя и удивляясь, какого черта он здесь делает.

«Держишь обещание, данное Саре», – напомнил он себе.

Питер вздохнул, сделал еще глоток бурбона и без удовольствия подумал об изматывающем дне, который последовал за бессонной ночью.

Стив был так вежлив, так обходителен, но Питеру были ни к чему все эти королевские почести! Он не нуждался в привилегиях гостя Охотничьего клуба Бель-Эйр. И уж конечно, ему не требовался такой роскошный дом, как Белмид.

Питер упрекал себя в том, что не сделал вид, будто находится под большим впечатлением и ценит внимание, не вел себя полюбезнее. Его усталый мозг был поглощен своими воспоминаниями.

Если Стив и нашел недостаток энтузиазма в Питере невежливым, то, вероятно, списал это на артистический темперамент, а может, просто на разницу во времени. У Стива была только одна забота – чтобы Питер сделал фильм десятилетия. Это была генеральная линия. Все остальное – удобства создателя, изысканные любезности – лишь подкрепляло ее.

Стиву было все равно, понравился ли Питеру клуб, Лос-Анджелес или Белмид, но кое-кому это было не все равно. Питер прищурил темные глаза, нахмурившись при воспоминании и думая о том, что это было единственное событие за день, с которым он примирился бы, если б смог.

Это было посещение «Элеганса». Дизайнер Эллисон показалась такой милой, такой воодушевленной, страстно желающей сделать Белмид таким, чтобы он ему понравился. Эллисон, чья внешность напомнила Питеру о богатых красках осени, – лучистый зеленый, залитый солнцем красный, сияющий золотой – и чьи ласковые глаза и полные губы сулили чудесный, обильный урожай. Питер остудил этот восхитительный пыл, вызвав искорки неуверенности в необыкновенных глазах.

Ему следовало отнестись к Белмиду с большей заинтересованностью, одобрением, вежливостью, но он не нашел слов.

Питер сожалел, но все это было не важно. Ничто не важно: ни то, где он живет, ни то, заставил ли он на минуту разочароваться милые зеленые глаза, ни то, что они могли счесть его высокомерным и грубым.

Питер находился в Лос-Анджелесе по одной причине… чтобы сдержать обещание, данное Саре. Питер дал Саре три обещания. Одно – это – он выполнил. Второе он снова попытается выполнить. А третье он никогда не выполнит.

«…Обещаниям верна душа». Это была строчка из любимого Сариного стихотворения Роберта Фроста. «Лес дивен: мрак и глубина. Но обещаниям верна душа. И много миль до сна».

Любимое стихотворение Сары и то, чем стала после ее смерти жизнь Питера. Отчаянным желанием уснуть – найти дивные мрачные и глубокие леса и уснуть навсегда.

Сара, Сара…

В жизни Питера всегда были девушки. С того самого момента, как его молодое, здоровое тело захотело женщину, они были рядом. В школе, в Данбери, это были девушки такие же, как он. У них было мало денег, и их родители работали на богатых обитателей Гринвича. Секс был бесплатным удовольствием, чудесным удовольствием, отчаянным, неистовым удовольствием в жизни, в которой было мало радостей. В Йеле тоже были девушки, умные девушки, которые собирались стать врачами и юристами, судьями и президентами.

Питер переехал в Нью-Йорк, и здесь тоже были девушки, невероятно уверенные, посылавшие взглядом куда подальше. Они никогда не встречали таких, как Питер. Им полюбилась его дикость, темная, беспокойная сторона его натуры, которую нельзя было укротить. Им нравилась страсть – страсть терзаемого муками поэта, – которую они читали в его выразительных темных глазах.

В жизни Питера всегда были девушки, но никогда не было любви.

Потом заболел Джозеф, и Питер вернулся в Коннектикут, потому что отец пообещал Шейле Адамсон розовый сад. Питер встретил Сару и, сам изумившись, глубоко полюбил ее. Ни Питер, ни Сара не ожидали в своей жизни любви, но они полюбили друг друга спокойно, уверенно, с радостью.

– У меня диабет, – сказала Питеру Сара спустя месяц после их встречи и через две недели после того, как они в первый раз прошептали друг другу: «Я тебя люблю».

– Какое это имеет значение? – мягко спросил Питер. Его глаза сказали Саре, что на самом деле он спросил: «Это имеет какое-то значение?»

Сара объяснила Питеру, что это значит, что это значило для нее: жизнь в стеклянной клетке, под пристальным наблюдением, жизнь редкого экспоната в ожидании смерти. И что это означало для них: она может прожить недолго, она не может иметь детей.

Питер слушал, борясь со слезами и давая про себя клятвы, что никогда не позволит Саре почувствовать себя в ловушке, испытать презрение или гнев по отношению к семье, которая сделала ее узницей, семье, которую он уже невзлюбил из-за ее богатства и привилегий.

Но еще до женитьбы Питер понял, как трудно ему будет сдержать эти клятвы. Он хотел оберегать Сару – Питер даже чувствовал невольную близость к семье, которая только этого и хотела, но он пообещал сделать ее свободной.

– Я не хочу, чтобы ты делал вазэктомию, Питер.

– Сара, этого хочу я.

– Но, Питер, что будет, если изобретут лекарство? – Синие глаза Сары светились надеждой и любовью.

– Хорошо, – нежно прошептал он, обняв ее. Питер сморгнул слезы и подумал, имеют ли эти слова отношение к ней самой или Сара просто хочет, чтобы он мог когда-нибудь иметь детей, после…

Сара отстранилась и серьезно посмотрела на него.

– Питер, я никогда не отвечала за свою жизнь. Позволь мне нести ответственность за это, пожалуйста.

– За планирование рождаемости в нашей семье?

– Да.

– Идет. Но я хочу вместе с тобой ходить к доктору Вильямсу.

– Нет, Питер. Диабет – моя болезнь. Это часть меня – дружественный противник, – но я не хочу, чтобы она становилась частью нас. Я хорошо о себе позабочусь, Питер, обещаю. Но…

– Но?

– Иногда, наверное, нужно будет принимать решения. Тебе придется доверить это мне, Питер.

– А тебе придется доверить мне помощь тебе.

– Доверю. Если помощь будет мне нужна.

Питер с любовью дотронулся до бледных щек, и Сара, взяв его сильные руки в свои маленькие ладони, прошептала:

– Займись со мной любовью, Питер. Я не такая уж хрупкая.

Питер и Сара жили в личном мире любви. Питер стал яркой звездой в сверкающей галактике звезд, которые жили на Манхэттене. Одни звезды стремились быть на виду, жаждали ослепительных приемов, моря шампанского, внимания обожающей, заинтересованной прессы и поклонников, другие, как Питер, предпочитали тихое одиночество. На Манхэттене допускались оба образа жизни, к обоим относились с уважением.

– Ты счастлив? – спросила у Питера Сара, когда они отмечали вторую годовщину свадьбы в своей квартире в Гринич-Виллидж.

– Бог мой, Сара, неужели ты не знаешь, как я счастлив?

– Знаю. – Сара действительно знала, и знала, что жизнь Питера до их встречи не была счастливой и что именно поэтому он писал то, что писал. – Просто твои пьесы такие…

– Мрачные? Трагические? Настоящие?

– …Мучительные, темные, сжимающие сердце, – с ласковой улыбкой закончила Сара.

– Ван Гог писал цветы, а он не был счастливым человеком.

– Ван Гог писал измученные цветы.

– А…

– Возьми Шекспира. Трагедии, комедии…

– Ты сравниваешь меня с Шекспиром? Ты так добра ко мне! – Питер засмеялся и с любовью заглянул в ее глаза. – Ладно, Сара Дэлтон, когда-нибудь я напишу счастливую пьесу специально для тебя, про сердца, которые не разбиваются, и про цветы, которые никто не мучает. Но пока еще не могу. Это разрушит мой имидж певца мрака. Договорились?

– Договорились. Я люблю тебя, Питер.

– Ах, Сара, я тоже тебя люблю!

Питер слишком сильно любил Сару и вел молчаливую внутреннюю войну с самим собой. Он отчаянно хотел защитить ее, но он обещал, что сделает ее свободной. Сара хотела кататься на коньках, и Питер брал ее в Рокфеллеровский центр, и там, рука об руку, они катались по кругу. Потом Сара рассказала ему о девушке, с которой была знакома в Гринвичской академии, всаднице-чемпионке, о том, как та прыгала через препятствия, такая счастливая, такая свободная. И Питер, затаив дыхание и молясь, чтобы с Сарой ничего не случилось, катался вместе с ней верхом в Центральном парке. С Сарой ничего не случилось, ее бледные щеки горели румянцем, а в глазах светилось счастье.

Они собирались жить и любить друг друга вечно. Питер начал верить, что придумают лекарство… а может, их любовь и была этим лекарством…

А потом Сара заболела. Питер сразу же заметил перемену – слабость, утомляемость, напряжение в любимых глазах.

– Дорогая, как ты себя чувствуешь?

– Хорошо. – Сара выдавила бодрую улыбку, но ее синие глаза на мгновение затуманились.

Питер понял, что Сара умирает и боится прибегнуть к процедурам, которые могут продлить ей жизнь, но причинят ужасную боль.

– Я люблю тебя, Сара.

– Я люблю тебя, Питер. Мне нужно…

– Что тебе нужно? – мягко спросил он. «Все, что угодно, милая. Моя жизнь, если бы я мог ее тебе отдать».

– …Мне нужно знать, что ты доверяешь мне принятие правильного решения.

– Я доверяю тебе, но разве я не могу тебе помочь?

– Ты помогаешь мне, Питер.

Сара снова чувствовала себя хорошо, но это продолжалось всего несколько недель. В их жизни появилось нечто новое – хорошие времена и плохие времена, слабые изменения, и Питер делал вид, что не замечает их, потому что знал, с каким трудом Сара борется за жизнь. Но они оба об этом знали и поэтому крепче обнимали друг друга, чаще друг к другу прикасались – почти все время.

Потом, за четыре месяца до смерти Сары, все опять изменилось. Сара выглядела чудесно. Ее энергия била через край, а глаза сияли радостью и надеждой. Она заговорила о поездке в Рим в одиночестве, и у Питера перехватило дыхание. Но Сара собиралась встретиться там с братом, и хотя Питер чувствовал, что Роб относится к нему настороженно, он ощущал родственную связь с этим человеком, который любил Сару и тоже испытывал противоречивые желания – защитить ее и дать ей свободу.

Сара вернулась из Рима невредимой и счастливой, затем провела уик-энд в Гринвиче, чтобы помириться с родителями, а потом вернулась домой, чтобы остаток своей жизни провести с ним.

– У нас будет ребенок, Питер.

– Сара?

– Уже три месяца.

– Милая… – Нет. Надо было сделать вазэктомию! Но Сара хотела отвечать за эту интимную сторону их жизни, и Питер позволил ей, но что-то пошло не так. Питер посмотрел в сияющие синие глаза Сары, увидел ее гордую улыбку и понял, что это не было ошибкой. – Ты сделала это нарочно?

– Да.

– Но, Сара. – Три года назад врач сказал им, что это огромный риск, и вот теперь… Нет.

– Я хочу, чтобы у нас был ребенок, Питер. – «Я хочу, чтобы у тебя остался наш ребенок».

– Мне нужна только ты, Сара. Это слишком большой риск.

– Питер! – Глаза Сары наполнились слезами. «Я уже недолго останусь с тобой, милый».

– Сара… – Питер крепко обнял жену и стал целовать ее волосы, чтобы скрыть бежавшие из глаз слезы.

Через несколько мгновений Сара высвободилась и нежными поцелуями вытерла эти слезы.

– Питер! Со мной все будет хорошо, и с ребенком тоже. Единственная проблема – нам вчетвером тут не поместиться! – Сара бросила ласковый взгляд на Оладью, которая следила за ними печальным понимающим взглядом, а теперь замахала хвостом, услышав знакомые веселые нотки в голосе Сары.

«Питер, притворись вместе со мной, пожалуйста».

– Не желаешь ли перебраться в пентхаус на Парк-авеню? – «Я притворюсь, дорогая. Это будут самые счастливые дни нашей жизни, нашей любви».

– Пожалуй, можно. – Сара улыбнулась и прижалась к нему, свернувшись в клубочек.

На следующий день Питер приехал из театра с новостью:

– Я решил взять несколько месяцев отпуска.

– Премьера «Как вам это понравится» через две недели, – спокойно возразила Сара, но протест был слабым и сказал Питеру о том, чего он так боялся.

– Это не так важно по сравнению с тем, что я собираюсь сделать. – «Я собираюсь все время быть рядом с тобой, моя любимая». – Я решил, по требованию публики, написать роман о любви.

– Питер! Счастливый конец и все такое?

– И все такое.

Свои последние два месяца Питер и Сара провели вместе в особнячке в Гринич-Виллидж, любя друг друга ласково и нежно. Оба они знали, что прощаются, и оба притворялись, что с Сарой и с ребенком все будет хорошо, и оба верили в это, потому что их любовь была так сильна, так волшебна, так радостна.

Питер закончил «Любовь» за полтора месяца. Он дал прочесть пьесу Саре, но она вернула ее и попросила почитать ей вслух. «Любовь» стала песней любви Питера, посвященной Саре.

– Я не Джулия, – тихо произнесла Сара.

– Ты – Джулия, моя милая.

– Нет, но спасибо тебе.

– Нет, ты Джулия, и не за что. – Питер нежно поцеловал ее.

– Что ты собираешься делать с этой пьесой, Питер? – спустя несколько секунд, наполненных нежностью и любовью, спросила Сара.

– Буду снова и снова читать ее тебе и нашему ребенку… нашим детям… и нашим внукам. К тому времени мы сможем читать ее по ролям наизусть.

– По-моему, эти слова должен услышать весь мир.

– Ты так считаешь?

Питер знал, что Сара захочет, чтобы он поставил «Любовь». История ничем не напоминала их собственную, но Джулия была Сарой, она была наделена очарованием, невинностью и мужеством Сары, однако только те, кто любил Сару – Питер и Адамсоны, – могли узнать ее в Джулии.

– Да. Питер, ты заставляешь людей мерзнуть на улице в надежде в последний момент ухватить билет на твои пьесы об истерзанных душах. Разве не чудесно будет поделиться с ними этим?

– Может быть…

Через два дня, ночью, Сара разбудила Питера.

– Питер, придется ехать в больницу.

– Сара? – Ее голос был так спокоен, что это ужаснуло его. Сара примирилась с тем, что должно случиться. Питер не смог. Только не это. – Что случилось?

– По-моему, у меня схватки. И кровотечение. Я уже вызвала «скорую помощь».

Питер взял Сару за руку и уже не отпускал ее до самой смерти жены. Вокруг суетились врачи и сестры, стремясь во что бы то ни стало спасти Сару и ее ребенка. Питер и Сара находились посреди бушующего урагана, с любовью глядя друг на друга, шепча друг другу нежности, не обращая внимания на хаос, в последний раз погрузившись в свой личный мир.

– Питер, пообещай, что вы с Робом будете друзьями. Поезжай к нему, подружись с ним, пожалуйста.

– Хорошо, любимая. Мы все трое будем лучшими друзьями. Роб тоже будет жить в Нью-Йорке, ты не забыла?

– Вы с Робом, прошу…

– Обещаю.

– Питер?

– Милая?

– Обещай снять по «Любви» фильм.

– Фильм? Ты хочешь поехать в Голливуд?

– Фильм, такой, как ты написал. Со счастливым концом, хорошо?

– Хорошо, – сквозь слезы улыбнулся Питер в ответ на слабую искорку в ее синих глазах.

– И еще, Питер…

– Да?

– Найди другую, которую полюбишь. Найди другую, милую, с которой сможешь разделить свою жизнь.

– Сара…

– Спасибо за то, что дал мне свободу. – «Спасибо, что позволил мне сделать этот выбор. Это то, чего я хотела».

– Сара…

– Питер, спасибо за твою любовь.

– Сара, я так тебя люблю! – «Не покидай меня, прошу тебя. Я не могу без тебя жить».

* * *

И Питер почти не жил без Сары. Он чувствовал, что соскальзывает в молчаливое безумие, как его отец после смерти матери.

Молчаливое безумие.

Давящая тишина была нарушена телефонным звонком через две недели после смерти Сары. Адвокаты Сары хотели поговорить с Питером по поводу его огромного наследства. Питер даже слышать об этом не хотел. Он попросил адвокатов передать все деньги в Фонд для несовершеннолетних больных диабетом. Питеру не нужны были деньги Сары, ему нужна была Сара. И хотя Питер ненавидел болезнь, которая отняла у него жену, он знал, что Сара не испытывала этого чувства. Сара спокойно, а не с горечью относилась к своей судьбе – своему длиной в жизнь сражению с дружественным противником. Горечь и гнев стали уделом Питера.

Спасла Питера, вероятно, Оладья. В привычном молчании он заботился о ней, кормил ее, гулял с ней, но ничего сверх этого. Питер заботился о собаке так же рассеянно и молчаливо, как Джозеф Дэлтон заботился о своем шестилетнем сыне после смерти Энн.

Но в один прекрасный день Питер посмотрел на Оладью. На Оладью, которую любила Сара. На Оладью, которая была ребенком, которого никогда уже не будет у Питера и Сары. На Оладью, которая не виляла хвостом и жила в мрачной тишине, забившись в угол и тихо недоумевая по поводу произошедших в ее мире перемен.

Печальные глаза Питера встретились с недоумевающими глазами собаки. Неожиданное внимание – взгляд Питера – заставило Оладью с надеждой, неуверенно поднять светлую голову.

– Оладья, – прошептал Питер.

Маленький светлый хвостик Оладьи чуть двинулся, застенчиво вильнул.

– Иди сюда, Оладья.

Она с радостью и благодарностью бросилась через всю комнату на колени к Питеру.

– Ох, Оладья, ты тоже по ней скучаешь? – Голос Питера дрогнул, и он разрыдался, уткнувшись лицом в мягкую шерсть Оладьи.

С того вечера, когда Оладья устроилась у него на коленях, Питер снова начал писать, извлекая из своей души слова тоски и муки. Первой пьесой, которую он написал после смерти Сары, стала «Скажи “прощай”», принесшая ему Пулитцеровскую премию. Средоточием всей жизни Питера стала работа – писать, ставить и снова писать. Днем Питер находился в театре, а долгими одинокими ночами, когда кошмары, его постоянные спутники, не давали ему спать, он писал.

Через два года после смерти Сары Питер с Оладьей перебрался из светлой, радостной квартиры в Гринич-Виллидж, где было так много любви, в маленькую квартирку в Челси. Квартира была темная и голая, но Питер ничего не сделал, чтобы как-то оживить ее.

Питер писал, Питер ставил, и Питер выжил.

Он дал обещания, которые надо было выполнять.

«Я сниму фильм, Сара.

Я найду Роба и постараюсь с ним подружиться – снова».

Питер уже пытался два года назад, когда его шурин еще жил в Нью-Йорке, но Роб отказался отвечать на его звонки.

«Но третье обещание – найти другую любовь – невыполнимо».

Глава 13

– Как мне нравится твоя прическа!

Уинтер уже в третий раз делала это заявление за время короткой поездки от Холман-авеню до Бель-Эйр. Уинтер боялась, что ей не понравятся короткие волосы Эллисон. Она помнила золотисто-рыжие кудряшки, которые наконец-то появились после перенесенной Эллисон операции, и огромные испуганные зеленые глаза, смотревшие из-под кудрей. Эллисон была тогда такой несчастной. Уинтер боялась, что короткие волосы напомнят о том жутком времени. Но глаза Эллисон не были испуганными, и в целом у нее был вид уверенной и полной надежд красавицы.

– Спасибо, – засмеялась Эллисон. – Мне тоже.

– Значит, мы едем в Бель-Эйр. Зачем?

– Надо взглянуть на мой первый настоящий проект.

– Ты оформляешь дом в Бель-Эйр? Впечатляет!

– Не просто дом, Уинтер, Белмид.

– Шутишь. Как здорово!

– Как страшно…

Эллисон свернула с Перуджи на мощенную камнем дорожку, которая вела к сельскому коттеджу во французском стиле.

– Мне всегда нравилось это место. – Уинтер улыбнулась. – Романтичное и очаровательное.

– Ты когда-нибудь была внутри?

– Нет. Сгораю от нетерпения.

Пока они бродили по комнатам Белмида, энтузиазм Уинтер угасал, а Эллисон – набирал силу.

– Как тут темно, сыро и мрачно, – прошептала Уинтер.

– Но сами помещения чудесны! Стеклянные потолки, винтовые лестницы, паркетные полы. Ты только посмотри в окно, Уинтер! Если все сделать правильно, Белмид может стать очень милым. – Эллисон нахмурилась. – Сделать правильно и в рекордные сроки. Все должно быть готово к тридцатому ноября.

Когда Эллисон закончила объяснять причину спешки – из-за переезда Питера Дэлтона, – Уинтер сделала признание:

– Я не собиралась говорить тебе, пока все не кончится, Эллисон. Я думала сказать тебе потом, когда меня поместят на… сотое или на тысячное место… но… я подала заявку на пробы… в «Любви».

– Да? И?

– И все еще не знаю. Меня вызывали три раза, а в прошлую пятницу я сделала экранные пробы.

– Ну так это же хорошо!

– Наверное. По-моему, я единственная из неизвестных актрис сделала экранные пробы. Известные актрисы тоже их сделали. По всему видно, в кино Питер Дэлтон не ходит. Он даже не знает знаменитых звезд.

– Но это же дает вам равные шансы.

– Может быть. – Уинтер улыбнулась. – Мне кажется, что у меня есть незаконное преимущество. Когда я читала отрывок из сценария, то представляла, что разговариваю с Марком.

– Это действительно любовная история десятилетия? – спросила Эллисон.

– Наша с Марком?

– Про тебя с Марком я знаю. Я имею в виду «Любовь».

– Вероятно. Я читала только ту часть, которую мне дали, а не весь сценарий. Но сцены, которые я прочла, потрясающие, даже дух захватывает.

– Когда ты прочтешь весь сценарий?

– Я могу прочесть его хоть сейчас. Копий сколько угодно, но мне это кажется преждевременным. Если я их заинтересую, они пришлют мне экземпляр. Питер Дэлтон пробудет в городе еще неделю, просматривая пробы, так что увидим.

Эллисон не сказала Уинтер, что познакомилась с Питером. Уинтер захочет узнать, что собой представляет Питер, а Эллисон просто не знала, что сказать.

Питер и Стив одновременно подались вперед на своих стульях, словно притянутые мощным магнитом. Магнит был на экране: обворожительная, чарующая женщина с фиалковыми глазами и кожей цвета слоновой кости, с неизъяснимой нежностью говорившая о любви.

– Боже мой, – прошептал Стив.

Питер лишь кивнул. Наконец-то они нашли Джулию.

Была середина пятницы. Последние четыре дня Питер и Стив провели за просмотром проб. Поиск закончился.

– Кто она? – спросил Питер. Он решил, что это известная звезда, неизвестная, как и все они, только ему.

– Представления не имею.

Стив включил свет, нажав кнопку на пульте в центре комнаты, просмотрел стопку досье на столе и вытащил одно, номер которого соответствовал номеру пробы. Собравшись уже открыть его, Стив вспомнил, что право полного контроля за подбором актеров принадлежит Питеру, и, подавив любопытство, передал досье ему.

– Похоже, у нее нет опыта работы, – произнес Питер, пролистав стандартный набор страничек, подготовленных персоналом. В графе о предыдущих выступлениях стоял прочерк.

Боже, взмолился про себя Стив. Похоже, это будет любительский фильм. Самый лучший, черт побери, сценарий, возможно, лучший бродвейский режиссер, но театр есть театр, а кино есть кино. Режиссер-новичок в кино – уже достаточно волнений, но еще и неизвестная актриса без опыта работы?

– Ты хочешь сказать, нет опыта работы в кино?

– Нет. Вообще нет опыта работы. Хотя погоди, – сказал Питер, перевернув короткое резюме Уинтер, прикрепленное к листку с биографией. Питер улыбнулся. – Здесь она написала: «несколько школьных спектаклей» и добавила два восклицательных знака и улыбающуюся рожицу.

– Улыбающуюся рожицу? Отлично. Как ее зовут?

– Уинтер Карлайл.

Лоб Стива разгладился. Уинтер Карлайл. Может, у нее и нет опыта работы, но актерские гены у нее есть – это точно.

Уинтер Карлайл. Стив быстро порыскал в памяти и нашел печальное воспоминание о черных волосах, черном платье, черной вуали. На похоронах Жаклин Стив стоял не так близко, чтобы разглядеть лицо под вуалью. Было еще одно давнее воспоминание. Сколько же лет прошло? Десять… нет, двенадцать, это было еще до того, как он познакомился со своей женой. Они с Жаклин вместе делали «В последний раз», она актриса, он режиссер, и они сделали больше чем фильм. Три дивных месяца они испытывали… страсть по меньшей мере. Стив видел дочь Жаклин только один раз, издалека, но запомнил огромные застенчивые глаза цвета фиалки.

В какую же красивую женщину превратилась та маленькая девочка! Красивую, как ее мать, и с таким же удивительным, как у нее, талантом. Интересно, подумал Стив, что еще унаследовала от своей матери Уинтер?

– Она дочь Жаклин Уинтер и Лоренса Карлайла, – сказал Питеру Стив. Затем повернулся к директору, отвечавшей за подбор актеров, которая молча сидела двумя рядами дальше. Четыре дня назад она сказала Стиву, что есть многообещающая неизвестная актриса, но он настоял, что было совершенно логично, чтобы экранные тесты начали с Мишель, Мейдолин, Паулы и Рэчел и всех остальных талантливых, признанных актрис, которые хотели быть Джулией. – Ты об этом знала? Ты знала, кто она?

– Нет, – ответила директор. – Она и словом не обмолвилась. Вела себя тихо, спокойно, не лезла вперед. Я думаю, что у нее даже нет экземпляра сценария.

– Что ж, тогда надо его для нее раздобыть, – сказал Стив. – И свяжись с ее агентом. Вероятно, мы сможем посвятить им уик-энд.

Стив взглянул на Питера. Он знал, что тому не терпится вернуться в Нью-Йорк. Ради подбора актеров для «Любви» он прервал репетиции своей пьесы «Тени разума».

– Если хочешь, Питер, думаю, можно будет договориться о встрече с Уинтер и ее агентом за кофе на Садовой террасе в «Маркизе» в понедельник утром, а не за мартини в «Поло-Лондже» в понедельник днем. – В этом проекте все не так, подумал Стив, почему тогда не заключить сделку за черным кофе, а не за мартини? – В таком случае, если мы получаем Уинтер и ты доверишь мне решить, кто из пяти актеров, которых мы уже наметили, подойдет ей лучше, вечером в понедельник ты уже вернешься в Нью-Йорк.

– Это было бы неплохо. – Питер снова просмотрел резюме Уинтер. – Я не вижу здесь фамилии агента.

– В самом деле? Тогда мы пошлем все прямо Уинтер Карлайл.

Марк вошел в квартиру Уинтер в половине шестого вечера в воскресенье. Субботнюю ночь он провел на дежурстве в госпитале для ветеранов. Уинтер ждала его, но не слышала, как он вошел. Марк нашел ее сидящей в постели и плачущей над сценарием.

– Дорогая! – Марк поцеловал родные влажные глаза. За прошедшие два месяца слезы бывали – печальные и радостные, они лились без смущения, выражая чувства, которые она всю жизнь таила в себе. – Вот это я называю – во власти эмоций.

– Привет! – Уинтер улыбнулась сквозь слезы. – Я, наверное, уже в пятнадцатый раз его перечитываю и все равно опять плачу.

– Грустная история? А мне казалось, она должна быть счастливой.

– Она счастливая. – Она напоминает мне о нас. – Не знаю, смогу ли я произнести эти чудесные слова, не расплакавшись, не говоря уж о том, чтобы произнести их так, как они того заслуживают.

– Настолько хорошо?

– Да.

– Но ты хочешь попробовать?

– Да, я хочу попробовать. Я хочу нарисовать совершенную Джулию, если смогу. – И Уинтер тихо добавила: – И если мне не придется играть любовные сцены.

– О, Уинтер, мне не следовало тогда говорить с тобой об этом.

– Следовало. – Уинтер свернулась в клубочек рядом с Марком и прошептала: – Я собираюсь сказать им за кофе в «Маркизе» – никаких сцен с раздеванием.

Уинтер приехала на Садовую террасу рано, заказала черный кофе и стала ждать. Она надеялась, что у Питера Дэлтона не будет яркой набивной рубашки с открытым воротом, самодовольной неприятной сексуальной улыбки и темных очков. Уинтер хотелось, чтобы Питер Дэлтон был темноволосым красивым серьезным мужчиной, который приблизится к ее столику с мягкой улыбкой и приветливым взглядом выразительных карих глаз. Кем-то, кто, как и она, знает, что такое любовь.

– Уинтер? Я Питер Дэлтон.

– Привет.

С Питером был Стив Гэннон. Стив представился, и они оба сели. Заказав кофе, Стив перешел прямо к делу:

– Уинтер, вы прочитали сценарий?

– Да. – Уинтер улыбнулась Питеру и тихо произнесла: – Он просто чудесный. И роль мне очень понравилась.

– Тогда все в порядке, – сказал Стив. – Мы планируем начать съемки в начале января, закончить к концу марта и выпустить фильм в августе. Расписание очень напряженное, работать придется много, может быть, даже по многу часов семь дней в неделю.

– «Любовь» будет полностью сниматься в Лос-Анджелесе? – спросила Уинтер.

Она вычитала это в колонке Ванессы, но хотела знать наверняка. Ей не хотелось соглашаться на роль, если она не сможет видеться с Марком. Они будут разлучены из-за его работы в Бостоне, но она навестит его на Рождество, как только в университете закончится первый семестр. Потом, в январе, она будет занята на съемках, и второй месяц Марка в Бостоне пролетит незаметно.

– Да, полностью в Лос-Анджелесе. – Стив помолчал. – Мы ждем вашего агента?

– Нет.

– Вы просмотрели контракт? Он вполне стандартный, конечно, но я хочу быть уверен, что вы все поняли.

– Я просмотрела его.

В субботу вечером Уинтер три часа провела в своем доме в поместье, тщательно сравнивая контракт, который в пятницу днем доставил ей курьер, с теми, которые, в алфавитном порядке фильмов, хранились в дубовом секретере в библиотеке.

– И?

– Есть две проблемы. – «Три, – подумала Уинтер, – если принять во внимание тот факт, что мое сердце готово выпрыгнуть из груди. Ну же, Уинтер, давай устроим небольшое представление».

– Да?

Прежде чем заговорить, Уинтер сладко улыбнулась, словно проблемы были очень незначительными.

– Никаких сцен с раздеванием.

– Что?

– И никаких любовных сцен, которые… намекают на что-то непристойное. Поцелуи – да, но ничего другого.

– Уинтер, мы не хотим никакой порнографии, но в фильме должны быть любовные сцены. Обнаженная грудь и…

– Тогда я не могу это играть.

– Да все актрисы Голливуда… – Стив начал перечислять имена.

– Тогда вам следует пригласить на роль Джулии одну из них.

Уинтер храбро посмотрела на Стива, но повернулась, услышав тихий смех Питера.

– Ничего страшного, Стив, – сказал Питер.

– Что – ничего страшного?

– Сцены с раздеванием не обязательны.

– Боже! – только и выдохнул Стив, сдержавшись, потому что приходилось и потому что художественный контроль был в руках Питера. – Я не представляю, как наш фильм сможет выйти в категорию «для любого возраста».

– У меня нет трудностей с тем, чтобы показать любовь для любого возраста, – спокойно сказал Питер.

– О’кей. – Стив тяжело вздохнул для порядка. – А вторая проблема, Уинтер?

– Я бы хотела процент с прибыли.

Стив, не веря своим ушам, уставился на Уинтер, а потом рассмеялся.

– А я еще засомневался, что вы дочь Жаклин.

У Жаклин Уинтер никогда не было проблем с любовными сценами, которые могли бы вызывать непристойные мысли, но она всегда требовала процент с прибыли. Разумеется, Жаклин могла выставлять такое требование. Но неизвестная актриса!

– Вы знали мою мать?

– Конечно. – Стив увидел внезапную печаль в глазах Уинтер и искренне добавил: – Мне очень жаль, что она умерла.

– А моего отца вы знали?

– Да. Но не очень хорошо. Я почти каждый год встречался с ним в Каннах.

Вопрос о Лоренсе Карлайле – если такой вопрос существовал – волновал Стива с того момента, как он узнал, что Уинтер получит роль в «Любви». Стив не знал никаких подробностей о стремительном разводе Жаклин Уинтер и Лоренса Карлайла, да и никто не знал, но даже несколько лет спустя, когда у Стива и Жаклин был роман, она все еще говорила о Лоренсе с большой горечью. Если Уинтер разделяла такое отношение матери, то журналисты из кожи вон вылезут, чтобы разыскать скелеты в шкафу и выяснить причину отчуждения между знаменитым режиссером и его дочерью, которой уготовано стать известной актрисой.

– А вы его знали? – спросил у Уинтер Стив.

– Нет, он оставил нас, когда мне был год. Я его не помню.

– И вы его так и не видели?

– Нет.

– А хотите?

– Нет.

Плохо, очень, очень плохо. Журналисты откроют охоту. Если «Любовь» и Уинтер Карлайл станут сенсацией, чего Стив, собственно, и ждал, вопрос о Лоренсе и Уинтер Карлайл придется решать задолго до того, как станут известны номинанты на призы Академии.

– Мы дадим вам процент с прибыли, – наконец вздохнул Стив. Почему бы и нет? – Сколько вы думаете запросить?

Эллисон смотрела на фотографии, разложенные на столе в ее недавно сооруженной кабинке в «Элегансе», и думала, улыбаясь: «Эмили Руссо, как ты талантлива!»

Эмили удалось создать еще более удивительную фотографию – портрет, сделанный вечером того дня, когда Эллисон обрезала волосы, был чудесен, он излучал сияние счастья. А неделю спустя, по просьбе Эллисон, Эмили привезла ей на выбор изумительные фотографии цветов, солнечных закатов, луны и моря.

В конце концов Эллисон отобрала шесть из потрясающих снимков Эмили, подписанных ею, и вставила их в рамки, чтобы развесить на стенах в Белмиде. Не важно, как все получится, но Питер Дэлтон сможет любоваться шестью красивыми, умиротворяющими фотографиями.

Эллисон немного помедлила, положив руку на телефонную трубку, прежде чем набрать номер. За последние три недели она весьма преуспела – набила руку – в пользовании телефоном. Эллисон позвонила Робу Адамсону, чтобы поблагодарить за рекомендацию Роджеру, и разговор получился непринужденным и приятным, потом она весело, со смехом сказала Роджеру, который позвонил по междугородней связи, чтобы высказать свои мысли по поводу «Шато Бель-Эйр», что из-за Белмида пока не может думать о его гостинице, и еще твердо и решительно разместила срочные заказы у Лалика, Чарльза Бэрона, Макгира и Штиффеля, настаивая на гарантиях более срочной доставки, чем это было у них принято.

Эллисон превращалась в эксперта по пользованию телефоном.

«Так что набирай», – сказала она себе.

– «Брентвуд продакшнз», – после третьего звонка ответил на том конце голос.

– Эллисон Фитцджеральд вызывает Стива Гэннона.

– Минуту, пожалуйста.

Стив ответил немедленно, игривым тоном:

– Эллисон? Вы хотите больше денег всего после трех недель работы?

– Здравствуйте, Стив. Нет, у меня один глупый вопрос.

– Давайте.

– Вы знаете, что за собака у Питера? Какого размера?

– Вы и для собаки строите соответствующий Белмид?

– Не совсем.

Только подушки, уютные уголки, где можно поспать, свернувшись калачиком, которые обычно делают в тон покрывалу в спальне хозяина, вишневым занавескам на кухне и дорогому дивану, стоящему в гостиной рядом с отделанным мрамором камином.

– Это коккер-спаниель. Я знаю, потому что моя дочь хочет такого же.

– Спасибо. – Не доберман, Клер, с улыбкой подумала Эллисон. А милый, преданный коккер-спаниель.

– Что-нибудь еще, Эллисон? Еще денег?

– Нет, спасибо, Стив. Пока нет.

Глава 14

Дональд Александр Фуллертон умер от лейкемии седьмого сентября. Марк наблюдал, как он умирает. Смерть Дональда стала концом мужественной битвы, которую вели с помощью всего, что могла предложить медицинская наука, и доблестного духа умирающего молодого человека.

Дональду было двадцать девять, столько же, сколько и Марку. Жене Дональда, Мэри Энн, было двадцать семь, и она ждала ребенка. Марк семь дней находился в стационаре гематолого-онкологического отделения больницы Калифорнийского университета. И очень близко познакомился с Дональдом и Мэри Энн.

И вот теперь все было кончено. Жизнь, оборвавшаяся в двадцать девять лет. Почему?

Марк позаботился о документах – бюрократические формальности, связанные со смертью, обошел других своих пациентов, сдал дежурство и вышел из больницы под ослепительно сиявшее осеннее солнце. Был конец дня, почти вечер, но солнце все еще светило слишком ярко, слишком пригревало, было слишком радостным для такого полного печали дня.

Марк пешком дошел до своей квартиры на Мэннинг-авеню и быстро переоделся в спортивный костюм.

Надо было пойти на пляж и бегать там до тех пор, пока физическая боль не вытеснит душевную, пока не высохнут соленые слезы, пока не иссякнет мощный порыв закричать от бессильной ярости.

Тогда Марк сможет пойти к Уинтер.

Это был одинокий путь медицины, который невозможно объяснить, невозможно разделить.

С июля Марк и Уинтер фактически жили вместе в ее квартире, но он оставил за собой это жилье, чтобы при необходимости было где отоспаться и уединиться.

Перед уходом из больницы Марк, бывало, звонил Уинтер.

– Я иду к себе, постою подольше под горячим душем и рухну в кровать, – говорил он.

– Хорошо.

– Позвоню завтра.

– Хорошо.

Уинтер никогда не настаивала, не капризничала, не дулась. Марк мог на этом попрощаться, но ему не хотелось, потому что он думал о ней, скучая по обещанию нежности в ее голосе и ощущению тепла, которые приходили к нему, когда он вспоминал о ней.

– Как прошел день, Уинтер? – говорил он, оттягивая момент прощания.

И они разговаривали. Через полчаса, все еще находясь в больнице, Марк нерешительно шептал, что ему пора идти. И Уинтер мягко предлагала: «Ты можешь принять душ у меня, Марк, а потом лечь спать».

При необходимости отоспаться Марк никогда не пользовался своей квартирой. Он всегда спал у Уинтер.

За последние два с половиной месяца не случилось ни одной трагедии, похожей на случай Дональда и Мэри Энн. До сегодняшнего дня Марк не испытывал потребности в уединении, пока не улягутся эмоции.

И теперь… Было бы нечестно нести в ее дом печаль или напряженное молчание. Нечестно?

Марк ехал к Уинтер по бульвару Вествуд. Ему следовало бы свернуть направо, на бульвар Уилшир, к океану. Но Марк продолжал ехать по Вествуду и через несколько кварталов повернул налево, на Холман-авеню.

Марк своим ключом открыл наружную дверь с кодовым замком, но, поднявшись на третий этаж, постучал в дверь квартиры Уинтер. У него, естественно, был ключ, но она его не ждала.

– Привет. Не надо было стучать. – Уинтер улыбнулась и пытливо взглянула в тревожные голубые глаза.

– Пойдем побегаем со мной, Уинтер.

– Побегать? Я?

Уинтер никогда не занималась спортом, но ее тело было стройным и гибким, обладающим, казалось, беспредельной энергией. Она поднималась по лестницам не задыхаясь, а ее движения были грациозными, как у газели, и бодрыми. Представляя мышцы Уинтер под ее великолепной кожей, Марк сравнивал их с тугими мышцами пантеры, от природы сильными и здоровыми.

«Однажды я паду жертвой изъянов конструкции, как все остальные женщины на земле», – говорила на это Уинтер. «Изъянов конструкции?» – «Груди, которые не смогут бесконечно сопротивляться законам земного притяжения. Целлюлит – последний символ заложенного старения! – появляется из ниоткуда».

– Чему ты улыбаешься? – Уинтер обрадовалась, что голубые глаза чуть-чуть улыбнулись, но они все еще были такими тревожными.

– Тебе.

– Мне не кажется, что бег трусцой чему-то помогает, а я основываю свои выводы, глядя на тех, кто трусит по беговой дорожке на Сан-Висенте. Тем не менее я побегаю, чтобы побыть с тобой.

Марк сидел на кровати, дожидаясь исчезнувшую в стенном шкафу Уинтер. Когда она появилась, на ней были облегающий золотистый топ, нейлоновые шорты переливчато-синего цвета – и то и другое с эмблемой университета – и теннисные туфли.

Уинтер повернулась на манер манекенщицы и спросила:

– Как я выгляжу?

– Не вижу никаких изъянов.

– Наверное, мне лучше заплести косу.

Уинтер встала перед зеркалом спиной к Марку. Заплетая в косу свои длинные черные волосы, она видела в зеркале задумчивое лицо Марка.

Марк смотрел на безупречное тело Уинтер и мысленно уплывал в отдаленное будущее… Уинтер с седыми прядями в угольно-черных волосах, Уинтер с морщинками вокруг глаз после многих лет смеха, Уинтер с бело-розовыми полосками на животе, оставшимися после рождения детей, Уинтер с грудью, опавшей от жизни и кормления детей.

Эти образы были прекрасны, потому что там рядом был он, Марк, сидящий на их кровати и наблюдающий, как она заплетает волосы. Марк был там, в отдаленном будущем, и это значило, что они выживут. Они будут вместе, и у их волшебной любви будут история, возраст и чудесные уютные морщинки.

Марк улыбнулся, но улыбка вышла неуверенной. Его счастливые мечты были омрачены воспоминанием о Дональде и Мэри Энн, чья любовь закончилась.

– Могу я назначить цену за эту мысль? – повернувшись, негромко спросила Уинтер.

– Нет. Она не для продажи. Вложение слишком ненадежное. – Марк увидел искорку боли в глазах Уинтер и мягко добавил: – Ладно, скажу тебе бесплатно, что думал о том, как мило ты будешь выглядеть с целлюлитом.

– Хорошо, принимается. Я буду неторопливо ходить по песку, возможно, по воде, а ты можешь бегать вокруг меня кругами или до горизонта и обратно, если захочешь. – Уинтер достала из шкафа широкополую соломенную шляпу. – Идем?

Она пошла к двери, но прежде чем открыть ее, повернулась к Марку.

– Сегодня в больнице случилось что-то очень грустное, да, Марк?

– Да.

– Расскажешь?

Марк обнял ее, прижал к себе и тихо прошептал:

– Да, милая, расскажу.

Эллисон говорила по телефону, когда незадолго до полудня двенадцатого сентября в «Элегансе» появилась Уинтер. Эллисон улыбнулась и сделала подруге знак войти в ее тесную кабинку.

– Вы гарантируете доставку к пятнадцатому ноября? Будьте добры подтвердить это письменно. Да, я серьезно. Хорошо. Прекрасно. Спасибо.

– Ты делаешься похожей на юриста, – сделала вывод Уинтер, когда разговор закончился.

– Приходится. Не знаю, может, и не стоит так суетиться? Мебель, люстры, шторы и ковры прибудут, когда прибудут.

– Как поживает Белмид?

– Пока я иду по расписанию. Надеюсь, и все остальные тоже. А как ты? Я вижу, ездила за покупками.

– Просто захотела взглянуть, что предлагает на осень «Родео коллекшн».

– Кое-что у них есть. – Эллисон улыбнулась при виде набитых до отказа фирменных пакетов, которые Уинтер пристроила на стопку каталогов образцов.

– Ты сможешь поехать сегодня на ленч?

– Лучше бы не надо.

– Ну и хорошо. По правде говоря, я заехала сказать, что мы с Марком приглашаем тебя на ужин в пятницу.

– В этом нет необходимости, Уинтер!

– Мы думаем в пятницу пойти в «Спаго», а с тобой вдвоем мы сможем поужинать в клубе в субботу – Марк будет на дежурстве.

– Уинтер! – Эллисон улыбнулась. – Мои родители тоже предложили мне поужинать вместе в эти же дни, хотя и не ради репетиции ужина и свадьбы.

– По-моему, то был неплохой вариант, – ответила Уинтер.

– Уинтер, я сама решила не выходить за Дэна, и это было правильное решение. И не хочу провести эти выходные, сожалея, что это не я выхожу замуж.

– Все это понятно, но тем не менее мы с Марком хотели бы поужинать с тобой в пятницу.

– А может, вам с Марком поужинать вместе со мной и моими родителями?

– С удовольствием.

– А я на этой неделе выбираю фарфор, серебро, хрусталь и белье, – помолчав, сказала Эллисон.

– Для чего?

– Для Белмида. С фарфором просто – это минтоновский «Белмид», а насчет остального я еще не решила. Субботнее утро придется провести в «Прейтези», у Гира и Неймана-Маркуса. Хочешь помочь?

– Конечно. Ну а как насчет торжественного ужина в клубе в субботу вечером?

– Я ужинаю с Эмили.

Уинтер подождала, пытаясь понять сомнения Эллисон. Наконец, засмеявшись, спросила:

– И что? Я могу присоединиться?

– Конечно, Уинтер. – Эллисон слегка нахмурилась.

– Но?

– Но мы с Эмили собирались поесть в Вествуде – в «Алисе», «Старом Свете», может, в «Акапулько». Мне кажется, что у Эмили нет подходящей одежды для ужина в клубе. Она может почувствовать себя неудобно.

– Пусть будут Вествуд и джинсы, – легко согласилась Уинтер, но ее слова не рассеяли тревогу в глазах Эллисон. – А теперь что?

– С понедельника Эмили начинает работать в «Портрете». А во вторник она улетает в свою первую командировку – в Гонконг.

– И вы с Эмили хотите посмотреть «Гонконг», последний шедевр Лоренса Карлайла.

– На самом деле, мне кажется, Эмили все равно.

– Нет, Эллисон, я бы хотела посмотреть «Гонконг». Вероятно, мне все равно потребуется посмотреть какое-то количество фильмов великого Лоренса Карлайла из-за семинара по современному кино. Так что все нормально.

– Точно? – Эллисон не знала, почему Уинтер возненавидела своего отца, которого даже не знала.

– Точно. – Уинтер поднялась, собираясь уходить. – Джинсы в субботу вечером, Эллисон, но на ужине в пятницу я собираюсь быть ослепительной.

После ухода Уинтер Эллисон задумалась о своей лучшей подруге. Она ругала себя за колебание, пусть даже минутное, прежде чем сказать Уинтер, что ее заботит возможная неловкость Эмили за ужином в Охотничьем клубе Бель-Эйр. Как будто Эллисон не знала, что единственной реакцией Уинтер будет только сочувствие и сострадание! Эллисон нежно улыбнулась, думая, какой подругой была Уинтер, когда она нуждалась в ней больше всего…

Уинтер разговаривала с Эллисон – целыми днями, каждый день, – пока ее подруга лежала в коме. Эллисон не могла отвечать, но слышала слова Уинтер, и ее мозг и дух отвечали ей, борясь все упорнее.

Иногда Уинтер ругала ее, и тогда Эллисон узнавала о невыносимых страхах Уинтер: «Эллисон Фитцджеральд, только попробуй умереть! Только попробуй, я тебе никогда этого не прощу».

А иногда Уинтер тихо, ласково шептала, и Эллисон слышала слезы в ее голосе: «Я люблю тебя, Эллисон. Ты моя лучшая подруга, моя сестра. Пожалуйста, не оставляй меня».

Когда Эллисон наконец вышла из комы, это оказалось началом нового кошмара. Теперь Эллисон могла видеть страх в глазах своих любимых родителей. Глаза Шона и Патриции наполнялись слезами, когда они терпеливо называли своей драгоценной дочери слова, которые она должна была запомнить, а она не могла. Сначала Эллисон не понимала этой игры и бесконечного горя родителей, когда у нее не получалось в нее играть. Но по мере улучшения, когда Эллисон поняла, что не может запоминать, ее сердце тоже наполнилось недоумением и ужасом.

Когда Шон и Патриция вынуждены были уходить из палаты, потому что не могли сдержать слез, Уинтер оставалась, любящая и сердитая.

– Эллисон, Рождество на носу. Ты знаешь, какой самый лучший подарок ты можешь сделать своим родителям? Подарить им свою память. А теперь будь внимательна. – Уинтер погрозила подруге изящным пальцем цвета слоновой кости, как много лет назад грозила маленьким пальчиком прожорливым золотым рыбкам. – Будь внимательна и запомни эти три вещи, хорошо? Конфеты… мишура… индейка.

В сочельник, три дня спустя, Эллисон прошептала:

– Уинтер?

– Да?

– Я правильно запомнила? Конфеты… мишура… индейка…

Уинтер постоянно была рядом, сначала помогая Эллисон выйти из комы, затем помогая восстановить память. Уинтер была рядом и на протяжении долгих болезненных месяцев выздоровления. Уинтер помогала Эллисон заново учиться читать, писать, говорить и ходить.

– Не ходи, если больно, Эллисон.

«Мне все время больно, Уинтер. И всегда будет больно. Если я сделаю боль препятствием, я никогда не смогу ходить. Я хочу преодолеть боль».

Именно тогда Эллисон рассказала Уинтер, как наездники подгоняют своих лошадей, заставляя их прыгать через препятствия, которые кажутся слишком высокими, или слишком широкими, или слишком опасными.

– Если ты сосредоточишь внимание на препятствии, которое прямо перед тобой, Уинтер, ты никогда его не преодолеешь. Поэтому ты думаешь о том, что за препятствием, на той стороне, и делаешь это место своей целью. И когда ты прыгаешь, то летишь оттуда, где ты находишься, туда, где хочешь оказаться.

С помощью слов, которые использовали между собой Эллисон и ее друзья по верховой езде, когда говорили на эту тему, Эллисон объяснила Уинтер, как победители берут, казалось бы, непреодолимо высокие препятствия. Но Эллисон не назвала Уинтер свою личную формулу: «Сначала посылаешь через препятствие свои мечты, а затем просто следуешь за ними».

Эллисон не знала – и никогда не узнает, – почему в тот роковой сентябрьский день, когда она, ликуя, отправила свои мечты через бело-зеленый барьер, она так и не смогла последовать за ними.

Теперь Эллисон невольно поставила внушительное препятствие – «Гонконг» – перед своей любимой подругой. Сможет ли Уинтер найти способ совершить этот опасный прыжок? Существует ли место за препятствием, место, где Уинтер хочет оказаться? Эллисон не знала, и это ее беспокоило.

– Ты точно решила, Уинтер? – спросила ее Эллисон, когда в субботу днем они все втроем подходили к кинотеатру «Одеон» на Линдбрук-авеню в Вествуде.

– Все нормально, – пробормотала Уинтер.

Она храбро улыбнулась сначала Эллисон, затем Эмили. Но Эмили выглядела смущенной. Судя по всему, Эллисон не сказала ей о связи Уинтер с «Гонконгом».

Чтобы объяснить, Уинтер молча подвела их к одному из застекленных рекламных плакатов. Это был яркий коллаж, составленный из кадров фильма: панорама Гонконга, причудливые джонки в гавани, мерцающие статуэтки из нефрита, известные актер и актриса в страстном объятии. Имена звезд были напечатаны крупными синими буквами, но одно имя было напечатано еще крупнее: Лоренс Карлайл.

Уинтер постучала пальцем по стеклу над этим именем и тихо прошептала: «Папа». Тут же повернулась к Эмили и пояснила, хотя в этом не было необходимости:

– Мы не очень близки.

– Можно не ходить на «Гонконг», – быстро произнесла Эмили. – Давайте посмотрим, что идет в «Брюне», в «Нэшнл» или в «Вествуд-виллидж».

– Да нет же, Эмили, я хочу посмотреть «Гонконг». Просто ты должна быть готова, если я отколю какой-нибудь номер.

– Например? – спросила Эллисон.

– Не знаю. – Уинтер через силу улыбнулась. – Швырну коробкой шоколадных конфет в экран или еще что-нибудь столь же шокирующее. Эллисон, не волнуйся! В кинотеатре же не будет великого Лоренса Карлайла.

Зрительный зал «Одеона» почти целиком оказался в распоряжении Эллисон, Эмили и Уинтер. Они выбрали дневной сеанс, чтобы наверняка попасть в кино, но это была суббота перед началом первого семестра в университете. Студенты приезжали, занимали комнаты, знакомились, делились рассказами о жизни, флиртовали. И даже самый лучший фильм 1984 года не в силах был отвлечь их от столь волнующего времяпрепровождения.

Когда они выбрали места, Эмили, не говоря ни слова, исчезла. Через пять минут она вернулась, неся три очень больших, очень дорогих коробки шоколадных конфет.

Вручая Уинтер одну из коробок, Эмили вопросительно улыбнулась девушке.

– Я только хочу, чтобы ты знала, Уинтер: если захочешь швыряться конфетами, я буду на твоей стороне.

– Я тоже, – сказала Эллисон. – Где мои боеприпасы?

– Спасибо тебе, Эмили, – тихо прошептала Уинтер, глубоко тронутая застенчивой поддержкой Эмили. – Спасибо.

Через десять минут после начала фильма Уинтер негромко объявила:

– Можете спокойно есть свои конфеты, дамы. Со мной все в порядке.

С Уинтер не все было в порядке. Она так крепко сжала нераспечатанную коробку, что раздавила конфеты.

Уинтер ошиблась, когда сказала, что в зале не будет великого Лоренса Карлайла! Лоренс Карлайл был здесь, удивительный, талантливый художник, создавший волшебные кинокартины.

Уинтер, захваченная эмоциями и воспоминаниями, скорее чувствовала фильм, чем смотрела его, усмиряя наконец бурю с помощью фантазии.

Однажды – спустя много-много времени – она повстречается с Лоренсом Карлайлом. Это может произойти в Каннах, на белоснежном песке пляжа, утыканном розовыми зонтами, или в павильоне Дороти Чэндлер во время вручения призов Академии киноискусства, или позже, на торжественном вечере в «Спаго» в честь победителей.

Там будут Марк, и Эллисон, и даже Эмили. Уинтер улыбнулась, представив себе роль Эмили в своей фантазии. В руках у Эмили, разумеется, будет фотокамера, с помощью которой она запечатлит сладостно-горькое выражение лица Лоренса, выражение, отражающее любовь к дочери, которую он бросил, и глубокое сожаление о потерянных годах. В руках у Эмили будет камера, но в задний карман ее просторных джинсов на всякий случай будет засунута коробка шоколадных конфет.

Во время сеанса Эллисон украдкой бросала взгляды на Уинтер. Несмотря на храброе заявление, что с ней все в порядке, Эллисон чувствовала напряжение подруги, отражающееся и на ее красивом лице. Эллисон уж было хотела предложить – настоять – уйти, но когда взглянула на Уинтер снова, увидела, что напряжение исчезло. Губы Уинтер сложились в мягкую улыбку, а фиалковые глаза мечтательно вглядывались в какой-то приятный образ.

И Эллисон с облегчением поняла, что Уинтер удалось найти способ преодолеть это препятствие.

После кино девушки прошлись за угол, в ресторан «Акапулько».

– Какие вам коктейли? – спросила официантка.

– Мне, пожалуйста, диет-пепси, – сказала Уинтер. Шампанское она теперь пила, но понемногу и только с Марком.

– И мне тоже, – поддержала Эллисон. Сложные тесты, пройденные в университете, показали, что способность Эллисон оценивать расстояние все еще была измененной вследствие несчастного случая. Врачи сказали, что ей слишком опасно снова заниматься конкуром, и поэтому Эллисон никогда не пила, когда была за рулем.

– И для меня тоже диет-пепси, – сказала Эмили. Она не выпила ни капли алкоголя и не принимала никаких наркотиков с четвертого июля, дня отъезда Мика, и чувствовала себя лучше. Мик вернулся, и это тоже было хорошо, потому что он нашел себе кого-то другого и Эмили ему больше не нужна.

Когда принесли диет-пепси, Уинтер подняла свой стакан и улыбнулась:

– Каждая из нас находится на пороге новой карьеры, это и возбуждает, и пугает, верно? – Фиалковые глаза Уинтер сверкнули. Скорее возбуждает, чем пугает!

– Да.

– Совершенно верно.

– Поэтому мы должны поднять бокалы за нас и за наши грандиозные успехи, правильно? – Уинтер улыбнулась и повернулась к Эмили. – За Эмили и ее большой успех в «Портрете».

– Спасибо, – прошептала Эмили, и три стакана звякнули, соприкоснувшись.

– За Эллисон, – продолжала Уинтер, – и ее большой успех с Белмидом.

Когда стаканы звякнули еще раз, Уинтер мягко улыбнулась и посмотрела на Эллисон. Та должна была сказать тост за свою лучшую подругу, но Уинтер не было нужды ей подсказывать. Это единственное точное слово существовало, слово, которое означало, чем с появлением Марка стала жизнь Уинтер, и было названием великолепного фильма, в котором она сыграет главную роль.

Эллисон знала, что сказать:

– За Уинтер и ее большой успех в «Любви».

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 15

Бель-Эйр, штат Калифорния

Ноябрь 1984 года

– Эллисон, это невероятно! – восторгался Стив. Вместе с Эллисон и Клер он переходил из одной восхитительной комнаты в другую. Был полдень тридцатого ноября. Новый интерьер Белмида был закончен точно в срок. – Клер, ты знала?

– Разумеется! – просияла Клер. Она строго-настрого запретила Стиву появляться в Белмиде, пока работа не будет закончена. Клер знала, что Стив будет поражен, и знала, что это триумф Эллисон. Клер присутствовала здесь в качестве страховочной сетки под канатоходцем, но тонкое чутье Эллисон не подвело. – Шедевр.

– Действительно, шедевр, – согласился Стив.

– Я очень рада, что вам понравилось, Стив, – без особого воодушевления пробормотала Эллисон.

Она просто выдохлась. Сколько раз она приезжала в Белмид, чтобы убедиться, что утреннее солнце – и дневное, и вечернее – освещает неяркие ткани так, как она задумала? Сколько раз она поднималась и спускалась по изящной винтовой лестнице, которая вела в живописную комнату хозяина? Сколько она звонила, напоминая, угрожая?

И теперь, когда Эллисон смотрела на готовую работу, ее измученный мозг вспоминал все эти битвы. Обои в кухне поклеили не слишком качественно, и Эллисон добилась, чтобы работу переделали. Она ездила на склад, чтобы лично найти таинственным образом отправленную не по тому адресу ткань для стульев в столовой. Первый расписанный вручную сундук для белья был в трещинах, и новый прибыл из Франции только вчера.

Эллисон не напоминала владельца дома, который все сделал своими руками и беспокоится, зная о скрытых дефектах. Эллисон знала, что в Белмиде нет дефектов. Она не позволила им появиться, хотя это далось ей слишком дорогой ценой. И теперь ее измученный мозг молил о сне, а бедро посылало настойчивые и безостановочные сигналы боли.

– Я позвоню Пейдж, как только вернусь в контору, – сказал Стив. – А еще – жене. Она или захочет, чтобы мы перебрались сюда, как только уедет Питер, или – Клер столько лет подбивала нас на это – чтобы мы полностью переделали наш дом. Эллисон, вы свободны?

Эллисон молча ответила улыбкой, которая получилась вымученной из-за острой боли в бедре.

– Эллисон придется сосредоточиться на «Шато Бель-Эйр», – объяснила Стиву Клер. – Но сначала она возьмет более чем заслуженную неделю отдыха. – Клер с теплой улыбкой повернулась к Эллисон. – Я серьезно, Эллисон. И тогда ты вернешься ожившая настолько, чтобы справиться с «Шато» и со все удлиняющимся списком людей, которые хотят, чтобы ты занялась их домами.

– Списком, в который будет включено и мое имя? – спросил Стив.

– Ну конечно.

Когда Стив, Эллисон и Клер подошли к входной двери, собираясь выйти, Стив спросил:

– Я уже могу взять ключи?

– Сегодня днем мне надо будет сюда вернуться, – ответила Эллисон. – Несколько завершающих штрихов.

– Что еще тут можно сделать?

Эллисон чуть улыбнулась. Она только хотела наполнить роскошные вазы от Лалика свежими розами. Возможно, красивые французские вазы из хрусталя, наполненные свежими розами пастельных тонов, станут ее подписью в каждом доме, каждой гостинице, каждом пентхаусе, который она оформит. Эллисон подумывала об этом. Но сейчас она хотела сделать это, чтобы завтра, когда приедет Питер, в доме было уютно, светло и приятно пахло.

– Я хочу поставить в вазы розы. А когда закончу, завезу ключи в вашу контору в Брентвуде, Стив. Так можно?

– Конечно, но не спешите, Эллисон. У меня есть лишний комплект, который я дам Питеру утром.

– Я завезу ключи сегодня. Они мне не нужны.

Эллисон забрала в цветочном магазине в Беверли-Хиллз коробки с розами, встретилась с Уинтер у въезда в университет на Вестхолм-авеню, и они вместе поехали в Белмид.

– Эллисон, не могу поверить, что это тот самый темный, мрачный дом. Теперь он похож на весенний луг. Здесь так романтично.

Романтично? – переспросил усталый мозг Эллисон. Ей хотелось превратить Белмид в светлое, приятное, мирное и счастливое место, но романтичное? Неужели она перестаралась?

– Эллисон, у тебя сильно болит бедро? – напрямик спросила Уинтер, вернувшись с экскурсии по дому.

Эллисон была в кухне, разбирала розы. Уинтер заметила напряженность во взгляде подруги, и это напомнило ей длинные месяцы выздоровления – Эллисон никогда не жаловалась, ведя личную молчаливую решительную войну с болью.

Эллисон удивилась прямоте Уинтер, но честно ответила:

– Болит.

– Ты можешь отдохнуть?

– Да. Клер дала мне неделю. Я собираюсь отмокнуть в горячей ванне с пеной, а потом спать и читать.

На прошлой неделе Эллисон купила недавно вышедшее собрание пьес Питера Дэлтона. В него вошли пьесы «Карусель», «Страж бури», «Эхо», «Бремя глубины», «Скажи “прощай”» и другие. В книге не было только что поставленных на Бродвее «Теней разума» и готовящейся к съемкам «Любви».

Эллисон собиралась после расслабляющей ванны забраться в постель с чашкой чая и читать талантливые слова, написанные человеком, с которым она познакомилась прошедшим августом… человеком, ради которого она так старательно работала, чтобы сделать Белмид уютным, счастливым и безупречным.

– Хорошо, – твердо сказала Уинтер. Она вскинула голову и, подмигнув, спросила: – Как ты думаешь, у тебя будут силы испечь пятнадцатого рождественское печенье?

– Конечно. А что?

– Я сказала Марку, что привезу в Бостон рождественское печенье. – «А я никогда не пекла рождественское печенье». Никто не потрудился показать болезненно застенчивой Уинтер Карлайл, как печь такое печенье. Никого не волновало, есть ли у Уинтер радости детства. По правде говоря, у их домашнего повара не было никакого желания устраивать на кухне некоторый беспорядок ради тихой, неуклюжей девочки. – Ты представляешь, Марк только шесть часов как уехал, а я уже считаю минуты до шестнадцатого…

– Представляю.

По мягкому синему ковру, лежащему на полу в гостиной, Уинтер прошла к обрамленной фотографии. На ней был запечатлен молодой месяц и стояла подпись: «Э. Руссо». Она с минуту с восхищением разглядывала фотографию, потом спросила:

– Как ты думаешь, Эмили захочет помочь с рождественским печеньем, если она будет не в Гонконге или где-нибудь еще?

– Я… нам нужно ее позвать.

– Я ей позвоню, – сказала Уинтер. – Она по-настоящему талантлива, правда?

Эмили вынесла только что отпечатанные портреты из темной комнаты в своей квартире в Санта-Монике и аккуратно разложила по папкам. Через несколько минут она выйдет из дома, чтобы успеть на автобус, который отвезет ее в Беверли-Хиллз на четырехчасовую встречу с Робом.

Раскладывая фотографии по папкам из манильской бумаги, Эмили бросила взгляд на свои ногти, длинные, красивой формы. Это было для Эмили невероятным достижением – длинные, ухоженные, а не обгрызенные ногти! Теперь они выглядели вполне презентабельно. И джинсы Эмили больше не носила. Она носила одежду такую же стильную, как та, что была на манекенах в витринах магазина Буллока в Вествуде. Эмили купила новую одежду – брюки, блузки, свитера и пиджаки – сдержанных тонов и на размер больше, чтобы она сидела свободно и скрывала фигуру. Но все равно теперь она выглядела более стильно.

Эмили было интересно, заметит ли это Роб.

Выходя из своей темной, словно ночью, квартиры под яркое ноябрьское солнце, Эмили думала о женщинах, которых Роб замечает… красивых, ослепительных, уверенных женщинах, таких, как Элейн Кингсли…

Эмили сделала портрет Элейн в начале ноября – подарок-сюрприз от Элейн к дню рождения Роба. Фотографии делались в роскошной квартире Элейн на Роксбери в Беверли-Хиллз. Была ли это квартира Элейн или их общая с Робом квартира?

Элейн расположилась на диване в элегантной гостиной, отделанной в персиковых и кремовых тонах, и критически наблюдала, как Эмили проверяет объективы и фильтры. Элейн не скрывала своего критического взгляда, словно глаза Эмили ничего не видели, а сердце не могло чувствовать боли, когда она смотрела на мир через объектив своей камеры.

Телефон Элейн звонил беспрестанно, но на звонки отвечал автоответчик. Эмили и Элейн слышали все записываемые сообщения – важные сообщения от важных людей важной Элейн, всегда надежному и толковому посреднику. Среди всех этих важных звонков было одно обычное сообщение, раздался знакомый обеим женщинам голос Роба: «Привет, малыш. Я заказал ужин на восемь в «Бордо-рум». Заеду за тобой в семь тридцать».

Постепенно нервозность Элейн перед камерой исчезла. Элейн расслабилась и, как и большинство людей, которых фотографировала Эмили, начала говорить, глядя в объектив, – открыто, откровенно, не сдерживая себя… как будто Эмили и не было в комнате. Именно в такие минуты, когда человек не позирует, не притворяется, Эмили и делала свои удивительные, естественные, раскрывающие суть человека портреты.

Большинство людей расслаблялись и болтали в объектив, радуясь, что можно выпустить нервную энергию, и не сознавая, что Эмили была молчаливым свидетелем. Но были и исключения. Эллисон разговаривала с Эмили, а не с камерой. Эллисон тепло улыбалась и расспрашивала Эмили о ней самой. О себе Эллисон не говорила, Уинтер тоже. Уинтер сидела терпеливо, без тени неудовольствия или нетерпения. Наконец, когда Эмили спросила, какими Уинтер видит свои портреты, она без лишних слов приняла позу, естественную и совершенную.

Элейн говорила беспрерывно, не переводя дыхания, на самые разные темы, включая свои отношения с Робом.

– Надеюсь, вы будете фотографировать на нашей свадьбе, Эмили. Я знаю, Роб захочет, чтобы это были вы. – Элейн нахмурилась и сказала в объектив: – Конечно, Роб еще не сделал мне предложения – официально, – но сделает. Свадьба, вероятно, будет в июне, в клубе.

Роб привык к красивым, уверенным, ослепительным женщинам, таким, как Элейн, напомнила себе Эмили, пока автобус двигался по бульвару Уилшир от Санта-Моники до Беверли-Хиллз. Роб даже не заметит аккуратных ногтей Эмили и ее более или менее элегантной одежды. Ногти и одежда были личными знаками мужества для Эмили, маленькими символами того, что ее жизнь стала лучше.

Эмили жила, делая свои прекрасные фотографии, и раз в неделю, если везло, встречалась с Робом. Она даже больше не думала о переезде в Париж! Было так важно оставаться здесь, делать прекрасные снимки и видеться с Робом, смотреть в его улыбающиеся синие глаза, слышать его мягкий голос, говорящий, как ему нравятся ее фотографии.

Прекрасное завершение рабочего дня, с улыбкой думал Роб, поджидая Эмили к назначенным четырем часам. Во встрече с ней не было абсолютно никакой необходимости. Она могла получать – и получала – все распоряжения через Фрэн. И Робу, безусловно, не требовалось объяснять Эмили, какого рода портреты ему нужны. Так он решил, но всегда просил Эмили отобрать фотографию, которая появится в журнале, и она всегда указывала на ту, которую он уже выбрал.

Эмили снимала самых очаровательных женщин мира без косметики, и они выглядели живее и красивее, чем всегда. Она ловила искорку смеха в глазах мужчин, которые никогда не улыбались, и выражение задумчивости на лицах всегда смеющихся мужчин. Ее удивительные портреты были проникновением – осторожным, мягким, уважительным – в сердце и душу.

У Роба не было никаких причин встречаться с Эмили… если не считать того, что ему этого хотелось.

И таким образом, Роб и Эмили встречались каждую неделю, если это было возможно. Они разговаривали о «Портрете» и ее фотографиях. Спокойные, серьезные, деловые беседы. Иногда Эмили Руссо улыбалась. Мягкая, милая улыбка Эмили была редкостью, но ее светло-серые глаза всегда были ясными. Роба разбирало любопытство в отношении наркотиков и того мужчины на гребне Санта-Моники. Однако в тот день, когда Эмили согласилась работать в «Портрете», Роб изменил маршрут своей пробежки, всячески избегая парка Санта-Моники.

– Роб? – В раскрытых дверях его кабинета появилась Эмили, слегка раскрасневшаяся, немного опоздавшая. – Прошу прощения. На дороге случилась авария.

– Ничего. Привет. Заходите.

– Я принесла фотографии Принса.

– О, отлично.

Роба так и подмывало сказать Эмили, что она может приходить и без всякого повода. Они могли бы просто поговорить, разве нет? Но Роб не был в этом уверен. Фотографии Эмили были поводом, но разговор никогда и не выходил за эти пределы. Может, без фотографий и сказать нечего будет.

Нечего сказать, но о многом порасспросить.

Кто ты, Эмили Руссо? Можно мне сделать твой портрет? Можно мне попытаться узнать, кто ты и почему ты такая, какая ты есть?

Роб восхитился фотографиями Принса, выбрал ту, которая понравилась ему больше других, и, когда с делами было покончено, сказал:

– Я обещал вам поездку в Париж.

– Это не… не важно.

– Я решил сделать портреты четырех ведущих модельеров Парижа – домов Лакруа, Шанель, Сен-Лоран, Диор. У вас хороший французский?

– Хороший.

– Значит, вы сможете быть моим переводчиком.

– Вы едете?

– Мы едем. Мне бы хотелось самому взять эти интервью, а вы при необходимости поможете мне. И разумеется, будете фотографировать.

– Когда?

– На третьей неделе января, если все устроится. У меня есть еще кое-какие обязательства, но третья неделя совершенно свободна. Я подумал, что вы захотите какое-то время побыть во Франции, может, взять отпуск? Но конечно, к середине февраля вы будете нужны мне здесь, к тому времени как академия объявит своих номинантов.

Теперь, когда «Портрет» обитал в Лос-Анджелесе, Роб решил один выпуск посвящать Академии киноискусств. Это будет первый такой номер. Роб планировал дать портреты пятнадцати человек – по пять номинантов в категориях «Лучшая женская роль», «Лучшая мужская роль», «Лучший режиссер». Номер журнала должен появиться в киосках до церемонии вручения «Оскаров», что означало пять недель напряженной работы – от объявления номинантов до выхода номера.

– Эмили? Вы не можете ехать в Париж?

Роб думал, что Эмили будет довольна. Он надеялся на редкую, красивую улыбку. Но в бледно-серых глазах сквозила неуверенность.

– Да нет, Роб. Все нормально.

Две недели спустя, четырнадцатого декабря, Роб, слегка нахмурившись, смотрел на имя Эмили в своем календаре. Они условились о встрече сегодня в четыре, но Эмили задерживалась в Сан-Франциско.

– Она помечена в вашем календаре на следующую пятницу, – ответила Фрэн на вопрос, назначила ли она Эмили новое время, когда та позвонила и отменила встречу. – Найти время пораньше очень сложно.

– А, ну ладно.

В половине пятого Фрэн появилась в дверях кабинета Роба, неуверенно улыбаясь.

– Да? – с любопытством спросил Роб, улыбаясь в ответ.

– Звонит Питер Дэлтон. – Улыбка Фрэн померкла, когда девушка увидела реакцию Роба… отсутствие реакции. – Роб, Питер Дэлтон. Вы же знаете, бродвейская сенсация, который приехал снимать «Любовь», фильм века. Роб? Я задержала его на линии, потому что подумала, вы захотите поговорить с ним. Я хочу сказать, что уверена, он попадет в наш номер восемьдесят шестого года, посвященный академии, но это еще через год, так что… Роб?

Фрэн очень любезно отвечала на все звонки, но была непробиваема, как скала. Она редко держала на линии незапланированный звонок, обычно предлагая оставить сообщение, независимо от того, чем занимался Роб.

Но Питер Дэлтон? Фрэн решила, что Питер Дэлтон может стать исключением из правил, что Роб будет счастлив поговорить с ним.

– Я попрошу его оставить сообщение, – наконец пробормотала Фрэн.

– Нет. Соедините.

Роб закрыл дверь кабинета, пока Фрэн шла к своему столу, чтобы перевести звонок Питера. Затем Роб выждал, сжав кулаки, не в силах сдержать охватившие его прежние чувства.

– Что тебе надо?

– Здравствуй, Роб.

Молчание.

– Я буду в Лос-Анджелесе ближайшие четыре месяца, – наконец продолжил Питер. – Я думал… надеялся… что мы как-нибудь сможем поговорить.

– О чем?

– О Саре. Я обещал ей…

– Ты обещал мне заботиться о Саре, обещал, что защитишь и будешь любить ее. – Роб помолчал. Когда он заговорил снова, его голос был ледяным: – Я дам тебе обещание, Питер, и сдержу его, если сумею. Не знаю, можешь ли ты любить… думать о ком-то, кроме себя… но если это так и я узнаю об этом, обещаю тебе, я сделаю все, что смогу, чтобы отнять у тебя эту любовь.

– Роб…

– Если я смогу причинить тебе боль, Питер, заставить тебя страдать, пока ты не захочешь умереть, потому что потеря слишком велика, я это сделаю. Я тебе обещаю.

Роб положил трубку спокойно, мягко. Его ярость пугала его самого, потому что поддавалась контролю, уж лучше бы она прорвалась насилием. Ярость Роба была холодной, сильной, всепоглощающей. Его ненависть по отношению к Питеру не ослабла от времени, расстояния или тепла золотистого калифорнийского солнца. Его ненависть была вечнозеленой, ее корни были крепкими и здоровыми и все глубже проникали в его сердце.

Взгляд Роба упал на календарь-расписание. Ему так захотелось, чтобы этот час был потрачен на милые серые глаза и мягкий голос! Мысли Роба побежали дальше. Это были удивительные мысли, но они несли такой покой…

Робу страстно захотелось, чтобы Эмили вошла в его кабинет, даже сейчас. Возможно, Роб сказал бы ей, почему сидит с пепельно-серым лицом, дрожащий, с потемневшими гневными глазами. А может, и не сказал бы, но все равно Эмили была бы здесь, с ним…

– Спасибо, что подвезла.

Уинтер взялась за ручку дверцы и уже начала ее поднимать, когда они еще только подъезжали к международному аэропорту Лос-Анджелеса.

– Уинтер! Сидеть смирно! – со смехом скомандовала Эллисон. В последний раз она испробовала этот приказ на упрямом лабрадоре, когда ей было девять лет, а щенок был щенком. Уинтер посмотрела на подругу испуганным взглядом, который напомнил Эллисон удивленного-но-желающего-понять щенка. – Я еще не остановила машину.

– Тогда останови! – засмеялась Уинтер.

Этот смех – хихиканье – начался прошлым вечером, когда Эллисон, Эмили и Уинтер стряпали рождественское печенье. То, которое сделали Эллисон и Эмили, было настоящим шедевром – Уинтер весело провозгласила его художественным печеньем, – а простые изделия Уинтер отражали ее беспокойную радость по поводу предстоящей встречи с Марком.

– Мы приехали за два часа до твоего рейса. Правда, нам может понадобиться именно столько времени, чтобы найти в багажном отделении место для твоего набитого чемодана, – пошутила Эллисон.

Она знала, что было в чемодане Уинтер. Та почти каждый день приезжала в «Элеганс», чтобы показать Эллисон свои покупки. Уинтер называла свой новый гардероб, состоящий из роскошных кашемировых свитеров, стильных шерстяных юбок и брюк и пальто из верблюжьей шерсти, своим снаряжением для жуткой зимы, которая ждала ее в заснеженном Бостоне.

– Как ты думаешь, Марк еще не забыл меня?

– За шестнадцать дней?

– Семнадцать. Семнадцать одиноких дней и ночей.

– Если принять во внимание круглосуточные звонки, то Марк не забыл тебя. – Эллисон быстро обняла подругу, прежде чем та вышла из машины и позвала носильщика. – Желаю прекрасно провести время. Веселого Рождества. С днем рождения. Передавай от меня привет Марку.

– Тебе тоже. Спасибо.

Эллисон аккуратно вела машину, удивляясь интенсивному для половины восьмого утра в воскресенье движению. До Рождества оставалось девять дней. Пока она ехала на север по автостраде Сан-Диего, планируя предстоящий день, небо просветлело. Оно стало голубым, как яйцо малиновки, обещая солнце и бодрящую свежесть.

Прекрасный день для прогулки верхом, подумала Эллисон. Она не ездила уже много месяцев, последний раз перед Олимпийскими играми и до Белмида. После недельного отдыха бедро Эллисон немного успокоилось, и она снова чувствовала себя здоровой и полной энергии. Дела с «Шато Бель-Эйр» шли так хорошо, что Эллисон даже занималась другими проектами.

«Ты можешь расслабиться, – сказала себе Эллисон. – Все под контролем. Ты можешь предпринять хорошую, длинную, мирную верховую прогулку».

«Лес дивен: мрак и глубина». Слова крутились в голове Питера, пока он ехал по Виндзорской тропе. Прямо от конюшни тропа вилась среди густой, буйной растительности. Через милю, когда она пошла в гору, потолок из вечнозеленой листвы сменился светло-голубым небом. На гребне горы с тропы открывался панорамный вид на океан.

Питер спешился, привязал лошадь к ближайшей ветке и поднялся на гребень.

Какой мирный вид, и насколько же настроение Питера не отвечает окружающему покою.

«Я пытаюсь выполнить данные тебе обещания, Сара».

Питер смотрел на океан и большую скалу внизу – один шаг до вечности, – и взгляд его темных глаз застыл, когда он вспомнил о разговоре с Робом в пятницу.

Это не было разговором. Роб не дал ему и рта открыть! Наверное, Питер и не заслужил возможности объясниться. Он винил себя в смерти Сары, он слишком любил ее, позволил ей быть свободной… слишком свободной? Питер винил себя и всегда будет винить. И Роб, ясно, тоже винил его. Прекрасно. Питер был готов принять вину. Но разве они с Робом не могут хотя бы попытаться преодолеть эту вину… ради Сары, ее памяти, данных ей обещаний?

Увидев лошадь Питера, свою соседку по конюшне, Рыжая тихонечко заржала, и Эллисон улыбнулась, узнав Питера. Но улыбка погасла, когда она увидела его глаза – темные, беспокойные, сердито смотрящие на нее, не узнающие и ясно дающие понять, что она помешала.

– Простите.

– Ничего. Я собирался уезжать.

– Я могу просто проехать дальше.

– В этом нет необходимости.

Питер отвязал поводья и, не садясь в седло, исчез в зеленой стене карликовых пальм и папоротников.

Эллисон молча смотрела ему вслед, пораженная, разочарованная, разозлившаяся. Когда Питер скрылся в густом лесу, она спустилась на землю и подошла к краю гребня.

«У тебя нет никакого права на злость! – напомнила себе Эллисон, когда ее охватило это неожиданное и непривычное чувство. – Питер Дэлтон не просил тебя делать для него милое, счастливое жилище. Он даже не притворялся, что его это заботит».

Действительно ли Эллисон ждала, что Питер позвонит ей? В конце концов, ее клиентом был Стив, а не Питер. И непомерные похвалы Белмиду расточал Стив, но было бы очень приятно, если бы и Питер как-то проявил себя… если только ему понравился его новый дом, если он вообще его заметил.

Мнение Клер о Питере – высокомерный, надменный, трудно угодить, – как видно, оказалось абсолютно верным. А ощущения Эллисон – печальный, одинокий, приятный Питер, – очевидно, были ошибочными.

Но до этого момента Эллисон не хотелось пересматривать свое первое впечатление. Она прочла пьесы Питера, читала и плакала над ними, и долгими часами размышляла об этом несчастном человеке, который написал такие красивые, несчастные слова. Но теперь…

– Эллисон?

Буря исчезла из его глаз, оставив только нерешительность.

– Привет, Питер.

– Я вас не узнал. Извините.

– Мои волосы. – Эллисон провела рукой по мягким кудрям. «Мои волосы и то, о чем вы думали, когда я подъехала».

– Да. – Питер улыбнулся. – У меня такое впечатление, что я живу в картине французских импрессионистов.

– Мне кажется, я перестаралась.