/ / Language: Русский / Genre:love_contemporary / Series: Страсть

Светлая полночь

Кэтрин Стоун

Они повстречались в светлую рождественскую ночь — уверенный в себе мужчина и хрупкая, ранимая женщина. Повстречались — и полюбили друг друга НАВЕКИ. Только шесть дней и шесть ночей были они вместе — и долгие годы после этого жили надеждой на новую встречу. Встречу, которая ДОЛЖНА была случиться — рано или поздно…

Кэтрин Стоун

Светлая полночь

Пролог

Сочельник

Логанвилл, Колорадо

Двадцать два года назад

Было одиннадцать вечера. Время уходить. Ибо Джейс пообещал это пятилетней малышке.

Если быть точным, он пообещал, что ровно в одиннадцать отправится спать. Суть плана Джейса состояла в том, что, уйдя из дома в назначенное время, он, как и обещал, окажется далеко от белокаменного камина, через который проникает Санта-Клаус, и под кривобокой, однако же симпатичной рождественской елкой оставит пакеты в красочных обертках и блюдо с печеньем, собственноручно испеченным Грейс для долгожданного рождественского гостя, а также пучок тщательно вымытой морковки для летающих оленей Санта-Клауса.

Инструкции Грейс Куинн относительно того, где Джейс Коултон не должен находиться, были высказаны эмоционально и вполне конкретно. И больше она не проявляла никакого беспокойства по поводу того, выполнит ли их Джейс. Грейс всецело ему доверяла. Это удивительное доверие Джейс зарабатывал, не жалея сил, все последние одиннадцать месяцев.

Правда, Грейс выразила вслух удивление, что он абсолютно незнаком с ритуалами веселого рождественского праздника. Джейсу было четырнадцать, а ей всего лишь пять. Благодаря разнице в девять лет он стал в ее глазах экспертом по самым важным жизненным вопросам.

Джейс не мог ей сказать — и никогда не сказал бы, — что он не верит в Санта-Клауса и что нет никаких оснований в него верить. Поэтому он лишь напомнил доверчивой пятилетней малышке, что это его первое Рождество в Колорадо и что она должна познакомить его с порядком появления Санта-Клауса в Скалистых горах.

— Он старается приехать точно в полночь, — серьезно объяснила Грейс. — Но он может появиться немного раньше, например, на полчаса, а иногда чуточку позже.

И еще надо помнить, находясь в снежном Логанвилле, а не в душной Саванне, об очаге. Ничего, что огонь в камине горел весь день. И даже меры, которые они приняли — не подбрасывать новых поленьев в камин, — излишни. Ботинки у Санта-Клауса, так же как и его одежда, огнеупорны, и он обладает волшебной способностью проходить даже через самое жаркое пламя.

Если же зола в камине будет холодной, как это может случиться задолго до полуночи, Санта-Клаусу не придется тратить время на то, чтобы стряхнуть тлеющие угольки со своих ботинок. Невежливо, заявила Грейс, делать что-то такое, что может нарушить его планы. И непорядочно по отношению к другим детям, которые тоже ждут его прихода. Хотя Санта-Клаус, добавила она, никого не разочарует. Никогда.

Санта-Клаус был таким же надежным, как и Джейс.

А это значило — абсолютно надежным.

Это значило, что ясноглазая сонная Грейс Алисия Куинн отправилась спать и смотреть свои приятные сны, не напомнив Джейсу о его обещании, данном несколькими часами раньше, — отправиться спать в одиннадцать.

Отправиться спать. Это было, решил Джейс, несущественной стороной обещания. Просто Грейс не могла себе даже представить, что он может отправиться не спать, а куда-то еще, предпочтет делать что-то другое в эту божественную ночь, соединяющую сочельник с рождественским утром.

Грейс и понятия не имела, как мало он спал даже в самые обычные ночи. Если бы Грейс знала, как Джейс собирается провести время, пока Санта-Клаус бродит на суровом холоде, она никогда не потребовала бы от него того обещания, которое он ей дал.

Она положила бы печенье, морковку, а также готовую открытку с благодарностью Санта-Клаусу и оленям на переднем крыльце и посоветовала бы ему не входить внутрь. У них все прекрасно. Счастливое Рождество уже началось.

Счастливое. Для Джейса все последние одиннадцать месяцев были счастливыми. Он сделался пастухом замечательного стада из двух особей и зорко следил за тем, как бы какая-нибудь гримаса судьбы не разрушила эту неожиданную радость.

Он окинул взглядом комнату, собираясь уходить, и в нем шевельнулось беспокойство, напомнившее ему о рискованности затеи. Еще недавно ярко полыхавший огонь в камине прогорел, не было видно даже тлеющих угольков. Но перед глазами Джейса стояли, словно живые, яркие картинки этого радостного дня. Грейс в золотом сиянии, когда она пекла печенье для Санта-Клауса и для него, и скорее для него, чем для Санта-Клауса. И Мэри Бет, тоже вся в позолоте, готовящая рождественский обед. И золотистые лучи, падающие на них, когда они играли в слова, а Грейс пела, пока наконец мать и дочь не отправились спать.

Огонь стал пеплом, и Джейс, вытаскивая штепсель из розетки, чтобы погасить мерцающие лампочки елки, услышал, как наверху затворилась дверь спальни. Лампочки горели весь день и будут гореть завтра, иглы елки оставались блестящими и волнующе ароматными, так что, может быть, если он будет обращаться бережно с этим красивым деревом, оно никогда не погибнет.

Огни в холле горели, как и в любую другую ночь, свет горел также и на крыльце, а термостат был установлен на обычной для ночи отметке. Спящим будет тепло и светло. Если не произойдет что-то чрезвычайное. Такое случилось однажды этой зимой, когда ночью повалил густой снег и разыгралась пурга.

Но сегодня снег не шел, и не было и намека на метель. И даже если непогода разыграется во время его отсугствия в полночь, дом сохранит тепло до его возвращения.

Тогда Джейс запустит генератор, если до того времени это не сделает Мэри Бет. Она могла это очень легко сделать. Джейс зарядил генератор днем, дозаправил баки в гараже, смазал шкивы и отрегулировал дроссель.

Мэри Бет могла запустить генератор. Но Джейс знал, что она не станет этого делать. Она не захочет создавать шум, который может разбудить Грейс и, хуже того, насторожить Санта-Клауса и напугать его оленей.

Насторожить Санта-Клауса? Напугать его оленей? Но ведь Мэри Бет и была Санта-Клаусом, разве не так? Разве не Санта-Клаусами были все настоящие матери? Они становились конспираторами, чтобы придать волшебное очарование Рождеству, они были конспираторами, чтобы наполнить радостью каждый миг жизни их детей.

Да, без сомнения, в любой момент Мэри Бет может спуститься сюда, где лежат под елкой печенье и морковки, в эту пахнущую хвоей комнату, которую Джейс должен скоро покинуть. Покинуть сейчас. Часы на камине начали отбивать урочные одиннадцать ударов.

Все было спокойно.

Его стадо в безопасности.

Мэри Бет будет охранять стадо во время его отсутствия.

Мэри Бет. Санта-Клаус.

Джейс усмирил свои страхи, неслышно подошел к парадной двери, спустился по ступенькам крыльца и окунулся в зимнюю ночь.

Воздух был холодный, но спокойный. И чистый. Он сиял, словно хрусталь. Это хрустальное сияние напоминало тот январский день, одиннадцать месяцев назад, когда он появился в Логанвилле.

Перед этим он в течение двух недель, начиная с двадцать первого декабря, путешествовал. У его путешествия были цель, направление, назначение. Тем не менее дорога его не была прямой, потому что состояла из отдельных отрезков на попутных машинах. Многообещающей была поездка на фургоне, которая началась на окраине Денвера. Водитель направлялся на север, в Айдахо, и даже пообещал заплатить Джейсу, если тот поможет загружать и выгружать товар на промежуточных остановках.

Джейс с радостью согласился. Деньги у него кончились, ему нечего было есть и негде спать, теперь же у него появилась надежда. Однако эта надежда в один миг рухнула, когда по служебной связи пришло известие, что машина компаньона водителя сломалась где-то на расстоянии нескольких миль.

Джейс прошел пять миль до Логанвилла пешком, не зная, что его ждет впереди. Он выбивался из последних сил, отчаянно хотел спать, а еще под пронизывающим ветром он мечтал о тепле.

Все это можно было найти в логанвиллском универсаме, на углу Логанвилл-авеню и Кристал-Маунтин-роуд. Тепло Джеймс ощутил сразу же, оно обволокло его, едва он вошел в помещение. Еда и сон будут позже, когда он останется внутри один.

Он украдет еду и поспит. Украдет. Однако, должно быть, именно это блаженное тепло родило в его мозгу вопрос: а может, это то место, где хозяин даст ему еду просто потому, что он голоден?

Может быть. Однако Джейс вдруг понял, что не должен ни просить, ни воровать. Он может заработать необходимую ему еду. Ибо в углу большого зала с аппетитными запахами имелась доска, на которой граждане Логанвилла помещали объявления обо всем, что они считали достойным внимания. Для их удобства рядом на столике лежала солидная стопка бумаги, а ручки и кнопки разместились на деревянной полочке внизу.

Прежде чем потянуться за зеленого цвета ручкой и белоснежным листком бумаги, Джейс пробежал глазами по объявлениям.

Я могу убирать ваш дом лучше вас — и я хочу!!! Так что позвоните мне. Джоан X.

В силу непредвиденных обстоятельств (Бланш сломала ногу) продажа булочных изделий возобновится в начале марта!!!

Готов облобызать ноги ради билетов на плей-офф! Облобызать и заплатить — в пределах разумного! Ральф П.

Здесь фамилии обозначались лишь первыми буквами, телефонные номера не требовались, а восклицательные знаки правили бал. Но каким образом добрые граждане Логанвилла могли ответить незнакомцу? Этого Джейс не знал, тем не менее он испытал прилив удивительного оптимизма — вероятно, это был результат длительного голодания и усталости.

Он подаст сигнал и останется стоять в этом обволакивающем тепле — и может, кто-нибудь его заметит. И проявит интерес. Вон толпа собралась вокруг сигнала «Котенок нуждается в доме» и его автора — девочки не старше десяти лет. Девочка была преисполнена сознанием собственной значимости. Она владела сокровищем — крошечным серым пушистым комочком, — которое ей поручили пристроить. Она излучала уверенность. А почему бы и нет? Похоже, она не сомневалась, что котенок найдет свой дом. Группа детей, у которых еще не закончились рождественские каникулы, окружили котенка и девочку.

— Это котенок или киска? — задал вопрос один из логанвиллских детей.

— Котенок, — последовал ответ владелицы сокровища, девочки по имени Бриджет.

— Он здоров?

— Конечно, — последовал уверенный ответ.

— Почему же его отдают?

— Потому что у его мамы шестеро котят, а моя мама сказала, что мы можем содержать только одного. Четверых уже отдали в качестве рождественских подарков, и теперь надо отдать этого, потому что он и кошка-мама не ладят друг с другом.

— Его мама его не любит? — удивленно спросила белокурая девочка.

— Да, Грейс, — подтвердила Бриджет.

— А почему?

— Потому что он слишком дикий.

— Дикий, — повторила девочка по имени Грейс и нахмурилась, глядя на котенка, который, несмотря на окружающий его шум, мирно спал и вовсе не выглядел диким. — А как его зовут?

Бриджет досадливо вздохнула — ну что за глупые вопросы задает эта малышка!

— У него нет имени, Грейс. Тот, кто возьмет его, сам даст ему имя.

— Его могут звать Сэм, — задумчиво пробормотала Грейс, казалось, уверенная в том, что котенок уже имеет имя, именно это имя, хотя люди, его окружающие, просто еще не догадались об этом. — Интересно, он в самом деле Сэм?

— Он может быть Сэмом, Грейс, если станет твоим. Но Дина уже сделала на него заявку. Сейчас она советуется со своей мамой. — Бриджет улыбнулась, сообразив, что есть простой способ отделаться от малолетки с ее глупыми вопросами. — Ты тоже должна посоветоваться со своей мамой.

Еще до того как Бриджет подкрепила свой совет жестом в сторону матери Грейс, Джейс уже определил, что это была за мама. Это казалось очевидным, хотя в жизни Джейса не случалось ничего такого, что могло бы научить его, как определить любящую мать.

Тем не менее Джейс понял это безошибочно. Миловидная блондинка, одетая в униформу медицинской сестры и поверх нее — в куртку с капюшоном, она с дружелюбием и сочувствием разговаривала с немолодой женщиной, не теряя из виду дочери и то и дело поглядывая на нее.

Любовно поглядывая.

Скажет ли эта заботливая, любящая мать «да» котенку по имени Сэм? Джейс этого не знал. Но каким бы ни было ее решение, оно не будет категоричным, вроде следующего: «Нет, ты не можешь его взять, потому что я так сказала».

И уж конечно, ответ не будет таким, каким его услышал когда-то Джейс, когда спросил разрешения оставить у себя собаку, которую он нашел, — озябшего, голодного, выбившегося из сил бездомного щенка.

«Собаку? Да ты никак шутишь? Я не могу прокормить тебя, а тут еще собака! К тому же у меня уже есть один кобель, если ты помнишь. Твой отец».

Джейс тогда спрятал несчастную бездомную собаку и впервые в жизни украл еду, чтобы накормить ее, а потом отдал щенка добрым людям. «Собака нуждается в доме» — гласило его объявление. Он придирчиво оглядел возможных претендентов, отсеивая некоторых, даже многих, пока его взгляд не упал на девочку, которая стояла, прижав ручонки к тоненькой шее.

Девочку, похожую на ту, которая хотела Сэма…

Но тут возникла еще одна девочка в возрасте Грейс и стрелой бросилась к столу. Это была Дина, которая первой сделала заявку и которая обязательно будет любить этого котенка. Это было написано на ее сияющем веснушчатом личике.

— Она сказал «да»! Мама сказала «да»!

Вот и настал хеппи-энд для котенка.

А что же Грейс?

Она в последний раз задумчиво погладила котенка, словно решая, не обсудить ли с Диной имя малыша. Однако в конце концов ничего не сказала.

Джейс ожидал, что Грейс бросится к матери за утешением, которое она наверняка — в этом он нисколько не сомневался — получила бы. Но вместо этого Грейс посмотрела на него — да, на него, — заинтересованно и серьезно, прямо глядя ему в глаза своими ясными голубыми глазами.

Потом она подошла к Джейсу, посмотрела на объявление, которое он уже написал, но еще не выставил, и дотронулась до написанных зеленой пастой слов.

— «Буду работать за еду». Что это значит?

— Что я буду работать за еду.

— Ты голоден?

— Да.

— А как тебя зовут?

Его звали Джейс — Джейс Коултон. Такое имя он получил в память отца — лгуна, самозванца и вора, — человека, которого он никогда не знал и которого ненавидел.

Что, если он скажет этому ясноглазому эльфу, что его имя — Джейс — рифмуется с ее именем? Как воспримет его имя Грейс, освятит ли она ненавистное имя своей сияющей улыбкой?

Вероятно, да. Но внезапно возникло эгоистическое желание — его желание, и еще было ее желание, чистое и невинное.

— Сэм, — произнес он. — Меня зовут Сэм.

— Правда?

— Правда.

Девочка, погладив на прощание пушистый комочек, схватила его за руку:

— Пойдем со мной.

Мать Грейс все еще продолжала выражать сочувствие собеседнице, и Грейс остановилась на некотором удалении от нее.

— Мы должны минутку подождать, — серьезно посмотрев на него, пояснила она.

Джейс готов был ждать хоть целую вечность. Еще никогда он не был в роли человека, которого ждут и хотят видеть. Он готов был наслаждаться этим замечательным моментом столько, сколько нужно. Впрочем, долго это продолжаться не может. Внимательная, любящая мать видела, что ее дочка держит за руку подозрительного вида подростка. Сказав последние слова утешения пожилой женщине, она вежливо, но решительно завершила беседу.

Грейс заговорила в тот самый момент, когда мать устремила на нее вопросительный взгляд:

— Мамочка! Ты знаешь, это Сэм! Я нашла Сэма!

Мэри Бет Куинн было нетрудно подавить улыбку, ибо ее явно обеспокоили два обстоятельства: незнакомый мальчик, которого держала за руку ее дочь, и настойчивые поиски Грейс некоего Сэма. Эти поиски начались шесть месяцев назад, когда она впервые услышала имя отца.

Оказывается, он был не просто папа — замечательный отец, который умер за несколько дней до ее рождения, но он был еще и Сэмюел, Сэм. Это не было каким-то капризом или причудой Грейс. Она искренне и твердо верила, что где-то есть Сэм, с которым она должна познакомиться и который станет ее лучшим другом.

Мэри Бет полагала, что Грейс создала свой образ Сэма, ее воображаемого приятеля и товарища. Но сейчас перед ней стоял вполне реальный, а не воображаемый подросток. И в то же время он больше походил на мужчину, чем на мальчика. Высокий, непокорный, гордый.

И бледный, подумала Мэри Бет. Еще усталый и худой. Интересно, когда он последний раз ел или спал?

— Здравствуй, Сэм. — Мэри Бет протянула руку, и Джейс не задумываясь крепко ее пожал, не отводя от ее лица темно-зеленых глаз. — Я Мэри Бет Куинн.

— Он голоден, мамочка!

— Немножко голоден, миссис Куинн.

— Ты живешь где-то неподалеку, Сэм?

— Нет.

— А где ты живешь?

— Нигде, мэм. В данный момент нигде.

— А до этого где жил?

— В Саванне.

За время работы медсестрой Мэри Бет видела многих подростков, которые с удовольствием стали бы называть ее по имени. Однако этот мужчина-мальчик обращался к ней «миссис Куинн» и «мэм». И в его речи ясно слышался легкий южный акцент.

Мэри Бет Куинн верила, что он с Юга. И что он голоден. Его имя Сэм? Может быть. А может, виной была ее ностальгия по мужу, которого она так любила и память о котором сохранила до сих пор. К тому же эту память разбередили крепкое рукопожатие и устремленный на нее взгляд голодного подростка с Юга.

— Мамочка, — зашептала Грейс, — это Сэм, и он голоден.

У Мэри Бет были еще вопросы, очень много вопросов. Она задала их позже, в тот же вечер, после обеда и веселого смеха, после того как она предложила ему место для сна, после того как проснулась маленькая девочка, которая наконец-то нашла своего Сэма.

Был ли он сейчас не в ладах с законом? Мэри Бет хотела это знать.

— Нет, мэм.

— А раньше?

Он несколько раз воровал еду, признался мальчик. Но ни разу никто этого не заметил, тем более не схватил его за руку. Ему тринадцать лет, сообщил он, чем очень ее удивил. Тем не менее это так. Да, он знает, что выглядит старше. В Саванне его учителя и соученики считали, что ему пятнадцать. Он перепрыгнул через два класса, когда не захотел учиться в двух последних классах начальной школы и поступил в неполную среднюю. Он не всегда посещал школу. Слишком скучно. Однако читать он любил, и отметки у него были хорошие.

Его опекунша — мать — знала о решении сына начать самостоятельную жизнь. Знапа и одобряла. Она не разыскивала его и никогда разыскивать не будет.

Его зовут не Сэм, признался Джейс. Но имя Сэм ему нравилось, и он готов оставаться Сэмом, если миссис Куинн не будет возражать, в течение всего времени, пока он будет здесь находиться.

Мэри Бет не возражала, хотя сообщить ему об этом не успела из-за появления посетителя.

Троя Логана не ожидали в этот вечер. Но ему были рады, рады всегда.

Сказать, что Трой родился отнюдь не в бедной семье, — это значит ничего не сказать. Город Логанвилл был основан прапрапрадедом Троя и был назван в его честь.

Логанов искренне любили все жители города. Щедрость была неотъемлемой чертой каждого появлявшегося на свет Логана. Кроме того, их отличали гражданская ответственность, высокие моральные принципы, непоколебимая верность членам семьи и друзьям.

Трой был первой любовью Мэри Бет, так же как она — его первой любовью. Они начали встречаться на втором году обучения в средней школе, и все соглашались, что они идеальная пара. Это была настоящая любовь, а не просто детское увлечение.

Весной, когда они учились в выпускном классе, в город приехала Кэролайн Джоансен. Троя заинтриговала новая девчонка, впрочем, как и всех других мачьчишек, тем более когда стало известно, что у Кэролайн есть возлюбленный, с которым она была помолвлена.

Троя тянуло к Кэролайн, но это нисколько не влияло на его чувства к Мэри Бет. Во всяком случае, он так говорил. И вероятно, искренне в это верил.

Школьная дружба-любовь в конце концов распалась, и сердце Мэри Бет разбилось. Но в этот трудный момент она не осталась одна — рядом с ней был Роули Рамзи. Он был с ней с тех пор, как умер ее отец. Тогда Роули и Мэри Бет было по десять лет. С того дня он всегда был рядом, оставался ее другом, хотя уже с первого класса средней школы втайне мечтал о большем.

Роули вышел из низов. Но его успехи на футбольном поле сделали его героем Логанвилла, он заработал стипендию и теперь имел право поступить в любой колледж. Роули выбрал Университет Нотр-Дам, куда должен был поступить осенью. Однако он готов был отказаться от своей заветной мечты сейчас, когда Мэри Бет была свободна и благосклонно отнеслась к его признанию в любви, да, именно любви. Ее это удивило, изумило, а затем она даже ответила на его чувства.

Роули пригласил Мэри Бет на выпускной школьный бал, Трой привел Кэролайн, и то, что случилось в тот вечер, явилось своего рода прелюдией летних событий в Логан-вилле.

Выбор короля и королевы бала состоялся после разрыва Троя и Мэри Бет. Нельзя сказать, что одноклассники не любили Роули — нет, они его любили, но зато к Кэролайн испытывали явно негативные чувства. Что же касается Мэри Бет и Троя, то их уже давно связывали вместе, и если можно организовать некий романтический союз во время школьного бала, то почему бы не сделать это?

Король Трой хотел такого союза, был готов к нему, и когда королева Мэри Бет присоединилась к нему на сцене, Трой поцеловал ее и таким образом дал понять аплодирующей аудитории, что Мэри Бет его, его навсегда, — и это вызвало у Роули приступ гнева.

Роули бросился на сцену в тот момент, когда Мэри Бет пыталась высвободиться из объятий Троя. При появлении Роули Трой выпустил Мэри Бет, и в завязавшейся схватке двух претендентов быстроногий футбольный кумир зацепился за шнур микрофона и упал. Он порвал связки в колене. И тем самым похоронил все свои надежды, связанные с футболом.

Мэри Бет не желала больше иметь дела ни с одним из них. Она не могла вернуться к Трою, даже если бы захотела, а она вовсе этого не хотела после того, что произошло с Роули. Ярость, проявленная Роули, ошеломила и напугала ее.

А Роули все так же хотел ее. Отчаянно. Мэри Бет оставалась его единственной мечтой. Они могли поступить в колледж в Боулдере и сочетаться браком после первого курса. Мэри Бет могла бы, наверное, согласиться, преодолеть свою настороженность, чтобы избавиться от чувства собственной вины.

Но у Мэри Бет был еще один близкий друг — ее мать Луиза. «Забудь обоих — и Троя, и Роули, — посоветовала она. — Ты молода и умна, и у тебя вся жизнь впереди».

Этот совет нашел положительный отклик в сердце Мэри Бет. Луиза дала дочери и другие советы. «Забудь всех мальчишек, — говорила она, — на это лето перед колледжем. Проводи время с девчонками».

Следуя совету матери, Мэри Бет проводила время со школьными подругами, и что гораздо важнее — с Луизой.

Мэри Бет была со своими одноклассницами на ночном девичнике у озера, когда умерла ее мать. Луиза курила в постели — курила одну из своих последних сигарет, которые запланировала выкурить. Она пообещала дочери, будущей медсестре Мэри Бет, что бросит курить, и они составили программу постепенного отвыкания от курения, так что че-рез неделю их небольшой дом должен был стать свободным от дыма.

Их небольшой домик. Он в мгновение ока оказался охвачен пламенем.

И Роули, и Трой были рядом с Мэри Бет после смерти Луизы в это тяжелое для нее время. О своей вражде они забыли — это казалось такой ничтожной малостью по сравнению с трагедией, обрушившейся на девушку, которую они оба любили. Оба — Мэри Бет и Роули — поддерживали Троя, когда у его отца обнаружили рак. К счастью, все закончилось хорошо — болезнь вовремя пресекли. У Троя не было оснований отказываться от поступления в Гарвардский университет, как он раньше и планировал.

Лишь Кэролайн избежала в это лето неприятностей. Осенью, когда Трой, Роули и Мэри Бет пошли каждый своим путем, Кэролайн покинула город, выйдя в восемнадцать лет замуж за двадцатидвухлетнего молодого человека в Лос-Анджелесе.

Никто не верил, что Мэри Бет вернется в Логанвилл. Тем не менее она вернулась. Вместе с мужем — кардиологом Сэмюелом Куинном. Весь город был влюблен в ее Сэмюела, и все ожидали с нетерпением, с каким обычно ждут этого события дедушка и бабушка, появления ребенка у доктора и медицинской сестры.

Именно Роули, недавно назначенный шефом полиции Логанвилла, обнаружил искалеченное тело доктора Сэмюела Куинна в зимнюю ночь за неделю до рождения Грейс. Очевидно, доктор не справился с управлением автомобиля на покрытом льдом повороте и врезался в мерзлое дерево.

Именно Роули принес эту ужасную новость Мэри Бет. Затем он стал терпеливо ждать, когда женщина, которую он любил, будет в состоянии видеть его, а не только свое горе.

Три с половиной года Мэри Бет не могла видеть никого, кроме своей драгоценной Грейс. А когда наконец обрела эту способность, она увидела Троя. Троя, а не Роули.

Трой без колебаний и жалоб вернулся в Логанвилл, когда здоровье отца снова ухудшилось. Журналист, получивший образование в Гарварде, журналист, который должен был получить Пулитцеровскую национальную премию, вынужден был стать главным редактором местной газеты «Логанвилл стар». Трой снова влюбился в Мэри Бет, его очаровала малышка Грейс, и хотя не было ни официальных, ни частных заявлений на сей счет, весь Логанвилл предсказывал скорую свадьбу.

И вот Трой был здесь, нежданный, но желанный.

— Я должен был позвонить, — смущенно проговорил он. — Но я так соскучился по тебе… и вот оказался неподалеку, а ты не одна.

— Не одна. Но входи, пожалуйста. Хочу тебя познакомить, Трой. Это Сэм. Сэм Куинн, сын брата Сэмюела. Сэм приехал только сегодня и некоторое время побудет у нас.

— Вот как? — вежливо спросил Трой. И несколько удивился.

— Мы встретились в универсаме. Сэм зашел туда, чтобы узнать, как добраться до нашего дома, и случайно наткнулся на свою кузину Грейс. — Улыбка Мэри Бет означала, что появление ее племянника было для нее таким же сюрпризом, как и рассказ о мальчике, сбежавшем от родителей, и эта история имеет продолжение, и она объяснит ему все, когда они останутся с ним наедине. Трой был счастлив видеть Мэри Бет, так же как и она его, но этот вечер она должна была посвятить своему измученному дальней дорогой племяннику и помочь ему освоиться в его новом доме.

— Ну что ж, — вздохнул Трой, — я заглянул лишь для того, чтобы пожелать вам всем доброй ночи. Я позвоню тебе завтра, Мэри Бет. Добро пожаловать в Логанвилл, Сэм.

— Спасибо, сэр, — вежливо ответил Джейс. Его мысли были заняты совсем другим. Отношения между Мэри Бет Куинн и Троем Логаном, похоже, косили серьезный характер. Однако она откровенно лгала ему. Почему?

Мэри Бет ответила Джейсу на этот не заданный им вопрос, как только Трой ушел.

— Трой — газетчик, — объяснила она. — Притом честный. Если бы я пересказала ему то, что ты говорил мне, он счел бы себя обязанным проверить каждый факт.

— Но я вам выложил всю правду.

— Я знаю, — кивнула Мэри Бет, сопровождая Джейса в комнату, которая поступала в его распоряжение на тот срок, который он сам для себя назначит. Комната эта когда-то была кабинетом ее мужа. Вдоль стен стояли полки с книгами по медицине и уходу за больными, диван с зеленой обивкой раскладывался в кровать. — Но если даже все в порядке с твоей матерью, это не означает, что власти не станут вмешиваться.

Джейса мало интересовало вмешательство властей. Его поразило и гораздо больше значило для него то, что Мэри Бет вступилась за него. Она солгала в интересах Джейса. Солгала, чтобы его защитить.

— Почему вы так добры ко мне, мэм?

Мэри Бет услышала вопрос одновременно мальчика и мужа. Мальчика, еще не верящего, но таящего надежду, и мужа, разумного и мудрого, знающего, что у нее нет никаких оснований проявлять к нему доброту.

— Потому, что ты добр к Грейс. У тебя есть маленькая сестра?

— Нет, мэм.

— Что ж, теперь она у тебя есть. Если ты собираешься уйти, Сэм, то сделай это утром, до того как она проснется.

— Я не собираюсь уходить. Я хотел бы остаться. Я прошу об этом. Навсегда.

Джейс лежал без сна в ту первую ночь, хотя ему очень хотелось спать. Он боялся, что этот сон наяву развеется, стоит ему лишь закрыть глаза. Он думал о работе, которую он получит, чтобы оплатить комнату и стол.

Когда миссис Куинн вручила Джейсу стопку мягких простыней для его раскладного дивана, а также подушки, одеяла и полотенца, она дала ему понять, что если он останется, ему придется ходить в школу. Да, в среднюю школу, если он хочет. И он может, если желает, прикинуться пятнадцатилетним.

О характере его работы, о размерах платы за все это Мэри Бет не упомянула. И когда он заговорил с ней об этом на следующий день, а затем заводил разговор снова и снова, она всегда отвечала «нет».

В конце первого месяца пребывания Джейса в Логанвилле Мэри Бет все-таки сказана ему, что он мог бы ей помочь, если желает — а она знала, что он желает, — присматривая за Грейс. Мэри Бет работала только днем и в будни, отдавая предпочтение уходу за женщинами, которых она знала и любила с детства.

— А если ты будешь присматривать за Грейс, — объяснила она, — я смогу работать вечерами, в выходные дни и, возможно, ночами. Конечно, я не буду работать каждый уик-энд или каждую ночь. У тебя останется достаточно времени для того, чтобы побыть с друзьями.

Как и было обещано, у Сэма оказалось немало времени, которое он мог проводить вне дома Куиннов. Но он никогда его не покидал, у него никогда не возникало подобного желания.

Он оставался дома, с Мэри Бет и Грейс. Все время.

И его присутствию всегда были рады и Мэри Бет, и Грейс.

А хорошо ли относились к Сэму Куинну граждане Логанвилла?

Да… Хотя находились и такие, даже в этом доброжелательном и идиллическом колорадском городке, кто считал несколько странным, что племянник покойного мужа превратился в приходящую няню. Были даже такие — как правило, выходцы из гораздо менее идиллической действительности больших городов, — кго задавался вопросом, не стоит ли побеспокоиться о невинности маленькой девочки, находящейся под опекой далеко не невинного подростка.

Но Грейс была для Мэри Бет дороже жизни. Вверив Грейс Сэму, Мэри Бет тем самым вверяла ему свою жизнь. Кроме того, Сэм был для горожан племянником доктора Сэмюела Куинна, и если генетика что-то значит… а она значила, ибо вот она, сущность Сэмюела Куинна — доброта, сочувствие, сила.

Грейс и Сэм часто вдвоем бродили по городу. И жители Логанвилла привыкли к этому дуэту кузенов. У Грейс были подружки, с которыми она любила играть, и их родители пришли к выводу, что в отношениях мальчика и девочки все вполне благополучно. И даже более того. Чем больше родители за ними наблюдали, тем больше убеждались, насколько счастливо выглядят дети, и поражались тому, как ласково и заботливо относится к малышке этот красивый подросток.

Родители отметили еще и тревожащую чувственность его красоты. Ее невозможно было проигнорировать. Девочки-подростки Логанвилла также не преминули это заметить, в первую очередь те пятнадцатилетние девчонки, с которыми он учился в одном классе.

Привлекали ли Сэма-Джейса эти девочки-подростки? Конечно. Он был молодым, здоровым и крепким парнем, в нем созревали и играли гормоны. Однако он не намерен был делать ничего, абсолютно ничего, что могло бы поставить под угрозу или даже разрушить ту удивительную радость, которую он постоянно в себе ощущал.

Лишь два человека на земле были ему дороги. Мэри Бет и Грейс. Сын вора не украл ни единого поцелуя даже в школе, ки разу не назначил кому-нибудь свидание, даже в субботу вечером, даже тогда, когда Мэри Бет была дома.

Когда зима сменилась весной, их прогулки превратились в настоящие путешествия. Девочки-подростки, которых влекло к Сэму, хотя он на них и не обращал внимания, часто присоединялись к ним. И это было чудесно. Эти ло-ганвиллские девчонки были такими же славными, как некогда Мэри Бет.

Они вместе играли — Сэм Куинн со своей подопечной и очарованные им девчонки. Однако Сэм никогда, ни на секунду не терял Грейс из виду.

Мэри Бет Куинн не вышла замуж за Троя Логана в тот июнь, не была запланирована свадьба и на осень. Уже задолго до июня Мэри Бет обнаружила, что для нее самое большое счастье — находиться в обществе Сэма и Грейс. Сэм мог бы быть ее сыном, и ее дочь училась у Сэма тому, чему могла бы научиться у Сэмюела, — ведь все еще существовали в этом мире добрые, деликатные и любящие мужчины.

Как Сэм. Как Сэмюел. Но не как Трой? Нет, конечно же, Трой был прекрасным образцом мужчины. Но он хотел играть и другие роли. Невозможные. Мужа. Любовника.

Трой никогда не делал официального предложения. Но неотвратимость свадьбы витала в их отношениях изначально. И вот Мэри Бет сказала ему в начале мая:

— Я не могу выйти за тебя замуж, Трой. Не могу выйти сейчас. И вообще не могу.

Она произнесла эти правдивые слова деликатно и доброжелательно и услышала в ответ такие же доброжелательные и нежные слова, но сказанные с великой грустью.

Весь город сочувствовал Трою. Однако, вспоминая выпускной бал, который закончился столь драматично, граждане Логанвилла наступили на горло своему желанию снова свести школьных влюбленных вместе. Небо этим летом в Логанвилле, не в пример лету многолетней давности, осталось ясным и лазурным, с ароматными бризами, веселым смехом и счастливыми прогулками.

Именно в это столь ясное и безмятежное лето в Логанвилл вернулась Кэролайн, без детей и разведенная. И может быть, это был перст судьбы, поскольку взаимная симпатия у Троя и Кэролайн все еще не погасла.

В начале августа Трой и Кэролайн стали женихом и невестой. На декабрь планировалась их свадьба. А в конце августа Роули еще раз откровенно поговорил с Мэри Бет.

И Мэри Бет ответила своему второму другу столь же откровенно.

— Ой, Роули, — прошептала она, столь же нежно и дружелюбно, как до этого говорила Трою, — я все еще люблю Сэма, все еще ощущаю себя его женой, все еще…

— Какого еще Сэма? — грубовато спросил Роули, нарушая доверительность обстановки.

— Не могу поверить, что ты об этом спрашиваешь!

— Я тоже. Прости, Мэри Бет. Пожалуйста, прости меня.

Она, разумеется, простила его. Наступила осень, дубы подернулись багрянцем, в отношениях с Роули установились умиротворенность, затишье, спокойная дружба. Определенное давление в доме Куиннов Роули оказывал лишь на Сэма. Шеф полиции Логанвилла по совместительству был еще и футбольным тренером средней школы. Роули видел в Сэме прирожденного атлета и лидера, который сможет вывести «Логанвилл уайддкэтс» на уровень чемпионата штата, куда они не попадали с того времени, когда Роули повредил ногу.

Однако Сэма футбол не интересовал. У него были другие обязанности после школы, исполнение которых начиналось ровно в три часа, когда заканчивались занятия в начальной школе, — Грейс осенью пошла в детский сад.

Сэм забирал Грейс и Дину, а также других малышек, которые присоединялись к ним в тот день. Иногда под его опекой было до восьми детей. Сэм за всеми присматривал, всех защищал. Он внимательно выслушивал каждого, кто хотел сделать какое-то заявление.

Однако ни о ком другом он так не заботился, как о Грейс. Это была какая-то яростная забота, любовь на грани постоянного страха — а вдруг, несмотря на всю его бдительность, с ней что-то случится?

Это держало Сэма в напряжении каждую минуту, каждый день. Если бы это зависело от него, он ежедневно приводил бы свой выводок в библиотеку, чтобы дети могли послушать замечательные истории, которые читала вслух городская библиотекарша миссис Бирс.

Это был безопасный и отработанный пункт программы. Его маленькие подопечные готовы были следовать за ним куда угодно. Но это были живые, впечатлительные дети, и им хотелось отведать всех развлечений. Сэм позволял юным энтузиастам составлять программу — в пределах разумного, конечно. И бдительно следил за ее выполнением. И беспокоился.

Опасности подстерегали их на каждом шагу: гимнастический снаряд «джунгли» из стоек и перекладины, движение транспорта на Мейпл-авеню, трещины в тротуаре, где можно подвернуть ногу, озеро, где можно утонуть. Сэм видел опасности всюду и страдал из-за того, что какие-то из них он был не в состоянии предвидеть заранее.

Лето на озере прошло благополучно. Пришла осень с пламенеющими листьями. И даже Хэллоуин, канун Дня всех святых, когда изготовлялись улыбающиеся оранжевые рожицы из тыкв, не закончился трагедией. Это был день смеха, свечей и ножей. Но единственными порезанными руками в тот день были только его руки.

И все-таки это случилось. Одиннадцатого ноября. В день его рождения. В тот день, когда Логанвилл верил, что Сэму Куинну, который на самом деле был Джейсом Коултоном, исполнилось шестнадцать. А кто на земле в тот ноябрьский день мог отметить его четырнадцатилетие?

Трагедия произошла не с Грейс и даже не с каким-нибудь его подопечным ребенком. Случилось это с девочкой-подростком, которая опекала другого ребенка — мальчика, чьи родители, выходцы из большого города, заподозрили извращение, которое не могли себе представить даже самые большие фантазеры Логанвилла: дескать, маленькие девочки ощущали себя в безопасности с чувственным Дудочником[1], потому что Сэм предпочитал маленьких мальчиков.

Родители мальчиков держали эти подозрения при себе. Но вот однажды семнадцатилетняя няня шестилетнего мальчика пожелала провести ноябрьские сумерки с Сэмом и его окружением. Сказано — сделано. Увидев его, она импульсивно бросилась через дорогу, по которой транспорт ходил чрезвычайно редко.

Но оказалось достаточно всего одной машины.

Девочка была сбита. Ей раздробило бедро и повредило бедренную артерию.

Книги на полках спальни Джейеа, бывшего кабинета Сэмюела Куинна, содержали множество сведений по медицине.

Джейс начал с глав о первой помощи. Однако на этом он не остановился. Не мог остановиться. Ибо пастух, который боялся, что с его подопечными может что-то случиться, должен знать все о первой помощи детям, все симптомы и признаки.

Такие тривиальные признаки: хрипота, боль в животе, головная боль. И такие опасные вероятные последствия: дифтерия, аппендикс на грани разрыва, менингит.

Несчастный случай, свидетелем которого он стал на Сикамор-стрит, был ясен как в смысле диагноза, так и в отношении принятия мер.

Остановить кровотечение. Это было непременным условием первой помощи. И если местом кровотечения является рука или нога, то это сделать нетрудно. Необходимо наложить жгут в наиболее доступном месте, чтобы перекрыть доступ крови, которую подает сердце. Жгутом может служить что угодно — пояс, полоска материи, даже резинка, если кровоточит палец.

Джейс плотно сжал руками бедро девушки в верхней части, сжал настолько крепко, что это остановило исход алой крови. Однако это не могло остановить его тревоги.

— Грейс!

— Да?

— Ты стоишь на тротуаре? Грейс!

— Да. Теперь уже на тротуаре.

— Хорошо. Там и стой. Не двигайся. Это касается всех. О'кей?

Послышались звуки, свидетельствующие о том, что дети затопали к тротуару, после чего раздались радостные детские голоса:

— Я на тротуаре, Сэм!

— Я тоже!

— И я уже на тротуаре, Сэм.

Девочка, вероятно, истекла бы кровью и умерла, если бы он не остановил кровотечение своими сильными руками. Весь Логанвилл это знал. Симпатичная капитанша болельщиков выжила благодаря тому, что Сэм Куинн проявил поразительное хладнокровие.

— Я не чувствовал себя спокойным, — признался он позже Мэри Бет.

— Порядочные люди никогда этого не чувствуют. Во всяком случае, в глубине души. — Как это было с ее Сэмюелом. — Спокойствие надменно. Ты будешь хорошим доктором, Сэм. Тебе следует подумать об этом.

Он подумал и отверг эту возможность. Забота о Мэри Бет и Грейс уже налагает достаточную ответственность. Ее будет слишком много. Разве они не видят этого?

Очевидно, не видели. Потому что с широко открытыми глазами и без тени сомнения Грейс и Мэри Бет убежденно заявляли, что он — сын лгуна, самозванца и вора — может стать тем, кем захочет. Буквально кем угодно.

Они доверяли ему, верили в него и не сомневались, что если он дал обещание, выполнит его. В том числе и обещание, данное в сочельник, — позволить Санта-Клаусу незамеченным подобраться к камину, к печенью, морковкам и елке.

Когда Джейс вышел из дома, слишком взволнованный и возбужденный, чтобы заснуть, он почувствовал в холодном воздухе что-то новое.

Умиротворение, покой и чистота. Как будто он больше не был самозванцем. Как будто заслуживал доверия.

Но в эти минуты происходило что-то еще. Он прислушался. Что это? Звук помимо хруста шагов по снегу. Он резко остановился и затаил дыхание. Кажется, замерло даже его сердце.

Он прислушался и узнал этот звук.

Звон колокольчика на санях.

Шум пролетающих над головой оленей.

Действительно ли Джейс Коултон слышал этот полет, этот фантастический звон? Неужели он еще способен верить в чудеса?

В первое мгновение родился ответ: возможно.

Почти способен.

А затем решил: нет.

Хотя это «нет» не было разрушительным, ибо ночь оставалась такой же ясной и сверкающей. Был мир. Был покой. Была чистота.

Джейс направился к озеру — месту неописуемой радости для детей летом и переживаний и тревог для него. Зимой оно способно было внушить страх. Мэри Бет уверяла, что зимой лед на нем прочный. Прочный и толстый. Но когда он с берега наблюдал за своими драгоценными утятами, отличными конькобежцами, он готов был в любой момент нырнуть в его ледяные глубины.

Лед на озере отражал в себе божественные небеса, золотую луну, серебристые звезды, темное бархатное небо.

Словно по волшебству, его память воссоздала божественные звуки рождественских гимнов, которые пела Грейс Алисия Куинн.

Голос этой маленькой девочки был удивительно красивый, ясный и чистый, словно небо накануне Рождества. Грейс знала каждый гимн, каждую строку и пела их все в течение последних трех недель.

Джейсу казалось, что он слышит, как она поет свой любимый гимн.

И случилось это в светлую полночь…

В такую же светлую, как эта. В звездную и лунную. Излучающую мир и покой.

И пели эту древнюю песню

Ангелы, пролетающие над землей…

Ангелы. В том числе ангел-мститель Мэри Бет, непоколебимо верящий в него, и маленький золотистый ангел, светлое пятнышко в его жизни.

Касаясь золотых струн арфы.

Джейс услышал еще один звук, нежный и тихий. Настоящий, а не вымышленный. Может, это и в самом деле был звук небесной арфы? Способен ли он поверить в это?

Ледяное зеркало озера казалось позолоченным, оно словно отражало сияние, нисходящее с божественных небес. На золотистом фоне сверкнула красная вспышка. Что это — падающая алая звезда в рождественскую ночь?

Вероятно. А может, это сани Санта-Клауса прочертили след над головой, и в следующий момент он услышит звуки колокольчика?

Но нет никакого колокольчика для Джейса Коултона. Нет никакой волшебной благодати, нисходящей с зимнего неба.

Золотистое сияние имело земное, а не небесное происхождение. Это отражалось пламя, которым был объят дом на Блуберд-лейн, и сейчас сирены стонали в студеном ночном воздухе. И это были всего лишь еле слышные стоны в сравнении с тем ужасом, который он ощущал внутри.

Пронзительные стоны в мозгу — и отчаянные молитвы в сердце.

Идти спать. Таким было твое обещание. Вместо этого ты отправился на эту безрассудную прогулку.

Но все будет хорошо! У Санта-Клауса огнеупорные ботинки, сказала Грейс, и он умеет гасить пламя.

Нет никакого Санта-Клауса, ты это помнишь? Нет ни Санта-Клауса, ни волшебства. Нет покоя. Ты не смог услышать колокольчика на санях, когда получил этот шанс. Ты даже не можешь в это поверить.

Однако есть Мэри Бет! Это она Санта-Клаус. И она останется бодрствовать, наполнит подарками рождественские чулки, спрячет печенье и свежевымытую морковку, чтобы отдать это лошадям на конюшне Хансена.

Но что за звук он услышал? Это был нежный и тихий звук. Ты веришь в то, что это нечто иное, а не взрыв неясных томлений и невидимых искр, несущий скрытую угрозу, которой ты всегда боялся?

Да, да.

Это была его молитва — молитва о том, чтобы Грейс и Мэри Бет не видели этого пламени, чтобы они не замерзли, потому что пламя было слишком горячим, и чтобы Рождество было светлым, потому что они в безопасности, и…

Однако Джейс Коултон уже знал правду. Его молитва, как и обещание, была ложью.

Глава 1

Международный аэропорт О'Хэйр, Чикаго

23 декабря

Наше время

В канун Рождества стояла как раз такая погода, какую одинаково не любят как авиакомпании, так и пассажиры, — штормило во всех стратегически важных точках, и это порождало хаос переносов и отмен рейсов. На третий день проливных дождей и снежных метелей все аэропорты побережий были забиты уставшими до чертиков и раздраженными пассажирами в измятой одежде, потерявшими всякую надежду вылететь и не знавшими, где находится их багаж.

Толпа пассажиров столпилась у входа С18, надеясь все-таки улететь в Лондон — несмотря на небольшой снегопад, наметилось некоторое прояснение в погоде, и беспосадочный утренний рейс 1147 должен был отправиться по расписанию. Пассажиров первого класса пригласили на посадку.

Скоро начнется общая посадка, сообщили по радио, и это вызвало всеобщее оживление среди пассажиров. Толпа зашевелилась и двинулась к проходу, как будто близость к самолету могла повысить шанс попадания на рейс.

Джулия Энн Хейли даже не пошевелилась. Она осталась сидеть в той же самой позе на том же месте, где провела ночь, — на полу у стены с окнами, на довольно значительном удалении от других пассажиров.

Джулия чувствовала себя одинокой и всеми забытой. Она знала, что ей нужно наладить контакт с людьми. Хорошим началом было бы обменяться любезностями с ненавязчивыми незнакомцами, которых здесь было великое множество.

Она вступит в подобные контакты. Обязательно вступит. Начиная со следующей недели. Или через неделю.

Шаг за шагом, как она обещала себе. И она уже сделала первый огромный шаг, уйдя от всего, что знала и любила, — фигурально выражаясь, сожгла за собой мосты. Бесстрашно сожгла.

А впереди неясно вырисовывалось и пугало даже больше, чем разговоры с незнакомцами, путешествие в Лондон. На Рождество.

Рождество. Это слово и воспоминания о нем породили в ней внезапную панику, настоящую бурю в душе, почище рождественской непогоды. Она не должна была этого делать. Не должна. О чем она думала? Как она могла оказаться в плену несбыточных надежд?

Ладно. Больше она не станет обольщаться на этот счет.

Она просто поедет домой. В Канзас.

Но дома не было. Больше не было. Она продала дом, где прожила двадцать восемь лет. Всю свою жизнь. Это был дом двоюродной бабушки Энн. «Ах, бабушка, что я наделала? Ведь это был твой дом. И еще Уинни. Малышки Уин». К панике добавилась боль, у Джулии зашлось дыхание, а сердце забилось чаще и сильнее.

Что заставило ее принять решение начать новую жизнь? Что было плохого в ее прежней жизни?

Ничего.

Просто тогда все было по-другому, только и всего. Она могла бы назвать себя отшельницей, но в течение многих лет с бабушкой и Уинни жизнь ее была счастливой и радостной.

А последние семь лет? Она больше не была счастливой и радостной. Но после того первого опустошительного года ее жизнь была вполне благополучной. И до того как она решилась на эти грандиозные шаги, она никогда не испытывала ничего похожего на панику.

И она разговаривала с людьми. Да, разговаривала, но чаще всего по телефону. И все равно это был контакт с людьми, совсем неплохой контакт, потому что Джулия помогала людям, которые тревожными голосами звонили ей ночью.

А что еще было в ее жизни? Она пробегала восемь миль ежедневно, следила за новостями. Она была хорошо информирована. Она смотрела «мыльные оперы». А иногда размышляла о судьбах героев «мыльных опер» и их бедах, когда телепередачи заканчивались.

Однако Джулия не заблуждалась относительно реального и вымышленного. Она улавливала разницу между персонажами сериала и жизнью актеров, играющих роли своих героев.

И в тот момент, когда боль забрала весь воздух из легких и паника заставила сердце отчаянно заколотиться в груди, Джулия узнала в толпе актрису, а не героиню «мыльной оперы».

Алексис Аллен. Так звали актрису. Джулия знала также имя ее персонажа. Впрочем, кто же его не знал? Актриса Алексис Аллен играла доктора Веронику Гастингс в «Городе ветров» — «мьшьнои опере», которую критики и поклонники назвали самым захватывающим сериалом года.

Джулия посмотрела на Алексис, на ее такое знакомое лицо и ощутила проблеск спокойствия среди паники… Этакое успокаивающее воспоминание о том времени, когда она смотрела телевизор в мирной тиши своего дом.

Ее дома.

Алексис Аллен была взбешена. Да как он смел? Ну ничего! Он заплатит за это. Цена, которую заплатит этот негодяй доктор Джейс Коултон, определена: он ее потеряет. Потому что она в любом случае с ним порывает.

Этот надменный хирург обязательно захочет ее после возвращения. Разве не так?

У Алексис была уверенность и имелся опыт обращения с мужчинами, однако Джейс не был похож ни на одного из тех, кого она знала раньше. Во многих отношениях. Он мог быть потрясающим в постели — и раздражать холодностью и бесстрастностью, когда страсть его утихала.

Он был холоден как лед этим утром, когда она попыталась сесть рядом с ним. Джейсу следовало бы удивиться, радостно или нет, но удивиться.

Вместо этого в его взоре отразился холод презрения. Такое же презрение прозвучало и в его голосе.

— Этому не бывать, Алексис.

— Это свободная страна, Джейс. Ты не владеешь всем. Я имею право выбрать любой рейс, какой пожелаю.

— Желаю приятной поездки, — произнес он со зловещим спокойствием, собираясь покинуть самолет.

Но ушла она, а не он. И хотя Рождество в одиночестве могло ему нравиться — ведь это он сделал выбор, — ей это было отнюдь не по душе.

— Я ненавижу тебя! — прошипела Алексис, прежде чем уйти.

Покидая самолет, она клокотала от ярости и строила планы мести. Джейс Коултон заплатит за то, что отверг ее.

Когда-нибудь заплатит.

Пробираясь сквозь толпу усталых путешественников, которые были безмерно счастливы улететь этим рейсом, она была озабочена тем, чтобы побыстрее выбраться из аэропорта, пока ее не опознали какие-нибудь фанатичные поклонники. Даже с получением багажа из грузового отсека можно подождать. А вдруг ее фирменные чемоданы с фирменным бельем совершат путешествие через океан?

Но если она покинет аэропорт — или, попросту говоря, сбежит из аэропорта, — уже зарегистрировав свое место, она предоставит Джейсу как раз то, что он любит больше всего. Уединение.

Конечно, вполне возможно, учитывая кошмарную погоду и рождественский настрой пассажиров, что ее внезапно освободившееся место будет отдано кому-то другому. В этом случае, рассуждала она, в роскошный салон первого класса попадет кто-то из ожидающих своего рейса представителей элиты, а не какой-нибудь непритязательный случайный путешественник из толпы.

Для Джейса не имело значения, выходцем из какого класса окажется его сосед по путешествию. Он не относился к числу снобов в социальном, экономическом или интеллектуальном плане. Так почему тогда он летал первым классом? Потому что имел деньги? Отчасти и поэтому, ибо у Джейса Коултона деньги имелись.

Алексис предполагала, что Джейсу хотелось не роскоши, а пространства — простора для его длинных, беспокойных ног и рук и, что еще важнее, уединения, которое он так ценил.

Салон международного первого класса был настолько просторен, что можно было не разговаривать с соседом, если тебе этого не хочется. Джейс определенно не станет разговаривать. Джейс Коултон не любитель праздной болтовни, и всякие назойливые откровения его раздражают. Уединение было для Джейса на первом месте. Одиночество. И это гарантировал первый класс, билеты на который покупали одинаково настроенные элитные пассажиры.

А что, если ей самой подобрать Джейсу компаньона по путешествию, чужака в этом храме для избранных, дикаря, который не имеет представления о правилах первого класса?.. Она вполне может это сделать. И сделает. В конце концов, это ведь ее билет, разве не так? Полностью ею оплаченный к тому же. Она имеет полное право отдать его кому захочет. Конечно, тут возможна некоторая волокита — вероятно, придется дополнительно заплатить за то, что билет будет перерегистрирован на другое имя. Ну и что? Зато это будет тот еще рождественский сюрприз для Джейса!

Итак, посмотрим…

Алексис было подумала о том, чтобы поместить на место 2В младенца, который своим криком отравит Джейсу все путешествие до Лондона. Однако дети летят с родителями, вполне возможно, с любящей матерью, а ведь она играла героинь, уважающих материнство.

Ей нужен был кто-то такой, кто стал бы приставать к Джейсу и требовать от него ответа. Кто это может быть? Женщина. Но такая, которая отличалась бы от того типа, который привлекателен для Джейса и способен подвигнуть его на ту единственную вещь, от которой он получал удовольствие, — секс.

В течение довольно-таки короткого времени Алексис была женщиной его типа. Отталкиваясь от этого стандарта, она должна была выбрать тип прямо противоположный — женщину, которая была тощей и постной там, где Алексис была пышной и веселой; бесполой, в то время как Алексис была аппетитно-женственной; лишенной уверенности в себе, без блеска и стиля.

Да вот же она! Впрочем, в первый момент Алексис подумала, что создание, сидящее, скрестив ноги, у дальнего простенка между окнами, это скорее он, а не она. Бледное и костлявое, убитое горем существо, менее двадцати лет от роду.

Однако, приглядевшись повнимательнее, Алексис пришла к выводу, что это был отнюдь не подросток и не мальчик. Далее она обнаружила, что женщина сама разглядывает ее, как будто смотрит телевизор, во всяком случае, ничего невежливого в этом разглядывании нет.

Когда Алексис двинулась в сторону своей ошалевшей от неожиданности поклонницы, она ощутила знакомый трепет, прилив адреналина, который сопровождал каждый ее выход на сцену. Ее аудитория уже была захвачена в плен. Но еще оставались некоторые проблемы, необходимость воплотить сценарий, который она сама же и напишет.

Проблем не будет, обещал прибывающий адреналин.

Сколько раз Алексис Аллен приказывала — не случайно ей иногда хотелось быть директором студии — идиоту писателю сделать ее роль более интересной и интригующей!

Глава 2

Уверенность Алексис в том, что она нашла самую подходящую неподходящую компаньонку для Джейса, возрастала по мере того, как она подходила к простенку, — и внезапно испарилась, когда она приблизилась к женщине. Алексис увидела лежащего на коленях женщины тряпичного кролика, насколько ей удалось разглядеть, затрепанного и старого; некогда желтая шкурка его давно свалялась и сделалась серой.

Может, юноша-женщина умственно неполноценна? Тогда это явно не подойдет.

Однако женщина была достаточно разумной для того, чтобы осознать, что Алексис направляется к ней, и достаточно вежливой, чтобы сделать попытку встать, взяв при этом в руку тряпичного кролика.

— Не вставайте! — махнула ей Алексис и опустилась на колени, попутно окинув оценивающим взглядом одежду женщины — она была чистая, хорошо на ней сидела и, похоже, новая. Брюки на незнакомке были черные, свитер — бежевого цвета, а широкий блузон — серебристо-серым. Зимнее пальто было черное, шерстяное, достаточно модного покроя.

И вообще выглядела она строгой и бесполой. К тому же еще и бесцветной, если бы не ярко-голубой рюкзак, стоящий рядом на полу.

Хотя была еще одна цветная деталь, поняла Алексис, когда посмотрела в глаза женщины. Они были лавандовые — оттенок весьма необычный, и в них не было того восторга, который Алексис привыкла видеть у своих поклонников.

— Привет. Меня зовут Алексис.

— Алексис Аллен. Да. Я знаю. Я восхищаюсь вашим талантом.

Голос был негромкий, зрелый. Женственный! Алексис предпочла бы более резкий и скрипучий, чтобы он как следует помучил Джейса на его пути до Хитроу. Но она успокоила себя тем, что лицо этой женщины было так невыразительно, так не похоже на ее лицо, что этого будет вполне достаточно.

Это было лицо без всякого макияжа, обрамленное короткими черными волосами, худое и очень бледное. Правда, призналась себе Алексис, эти удивительные глаза, прозрачная кожа, форма скул делали его необычным и даже красивым. Но не хватало обаяния.

— Спасибо, — поблагодарила Алексис за комплимент. — А как вас зовут?

— Джулия Хейли.

Нет, решила Алексис, умственно неполноценной ее не назовешь. И сумасшедшей — тоже. Просто странная, просто чудаковатая, просто с чудинкой. Замечательно! Если, конечно, не… Фарфоровая кожа над выдающимися скулами была такой гладкой, без морщин, что Алексис испытала потребность задать еще один вопрос:

— Могу я спросить, сколько вам лет?

— Двадцать восемь.

Двадцать восемь против тридцати шести лет Джейса. Подходит отлично! Если в истощенном теле Джулии имелось хоть чуть-чуть женских гормонов, она произведет сильное впечатление на Джейса. Причем сразу. Немедленно.

Истощенное тело. Алексис поразмышляла над этим словом. Сама она не была истощенной. Или излишне худой. Она была пышной, сексуальной, сочной, а Джулия — что ж, слово «истощенная» определенно ей подходит. А в чем причина столь чрезмерной худобы? Если тут замешана патология, то это может быть отсутствие аппетита, анорексия, решила Алексис.

— У меня проблема, Джулия. Точнее, проблема у моего друга. И мне нужна ваша помощь.

— Буду рада помочь.

Алексис была застигнута врасплох такой уверенностью, как будто Джулия не сомневалась, что способна помочь в любом деле, словно сочувствие и сопереживание — это то, что она делает лучше всех. Однако Алексис точно знала: Джейс люто ненавидит бесполых, влюбленных в него женщин, уверенных в том, что он в них нуждается.

Блестяще, восхитилась Алексис, видя, что развитие сценария идет по нужному руслу.

— Моего друга зовут Джейс, — доверительным шепотом сообщила она. — Он не просто мой друг. Он мой жених. Наша помолвка состоялась втайне от всех. Джейс чрезвычайно любит уединение. Мы оба любим. Мы планировали объявить о нашей свадьбе, лишь когда это станет свершившимся фактом. Она должна была состояться вчера вечером. — Красивое лицо Алексис приняло задумчивое выражение, красноречиво свидетельствующее о том, как она представляет себе эту феерию из шелка и атласа, каковой должна была стать ее свадьба. — А сегодня мы должны были лететь в Лондон и провести Рождество и медовый месяц в отеле «Иден-Найтсбридж».

— «Иден-Найтсбридж»?

— Возможно, вы не слышали о таком. Это совсем новый отель. Но отель потрясающий! Идеальный для медового месяца. Если молодожены пожелают выйти из своих брачных апартаментов, чего мы не собирались делать, совсем рядом Гайд-парк, а также Мейфэр и Найтсбридж, а в роскошный универмаг «Кентерфилдз» можно попасть не выходя на улицу, по застекленной галерее для гостей отеля.

— «Кентерфилдз»… — словно эхо повторила Джулия, а точнее, пробормотала название универмага, и по ее виду можно было сделать вывод, что она в этот момент находится где-то очень далеко. Где именно? Мысленно делает фантастические покупки? Добавляет к своим вещам еще некоторое количество предметов приглушенно-серых тонов?

Как бы там ни было, Алексис нужно было, чтобы она вернулась к реальности и к настоящему моменту.

— Вы путешествуете одна, Джулия?

— Что? Ах да. Одна.

— Вас кто-то встречает в Лондоне?

— Нет.

— Нет? — переспросила Алексис, изобразив такое удивление, что оно, по ее мнению, заслуживало приза «Эмми». Ну конечно, это странное бесполое создание никто и не собирался встречать. — Что ж, тогда… Не будет ли большой дерзостью с моей стороны попросить вас присмотреть за Джейсом, когда вы прилетите в Лондон? Но я хотела бы также попросить вас присмотреть за ним и во время полета.

— Присмотреть за ним? Он болен?

— Нет. — «Всего лишь неизлечимо надменен». — Когда вы увидите его, вы решите, что позаботиться нужно в первую очередь обо мне. Однако именно я отменила нашу свадьбу. Все произошло так быстро… Слишком быстро… Я была ошеломлена и даже слегка напугана, когда поняла, как странно я любима, ценима и обожаема таким человеком, как Джейс.

Произнесенный на одном дыхании монолог Алексис был адресован ее изысканно наманикюренным рукам. При этом сужающиеся к концам пальцы ее правой руки коснулись безымянного пальца левой, как бы привлекая внимание к изумительному бриллианту — подарку мужчины, который так ее обожал и ценил.

Завершив монолог, Алексис подняла глаза и встретилась с удивленным взглядом лавандовых глаз. Джулия Хейли не понимала, а возможно, не верила, что можно любить слишком сильно. И не было ли в ее взгляде некоего неодобрения?

Впрочем, не важно. В конце концов, Алексис требовалось сочувствие не к ней, а к Джейсу — человеку, которого, по понятиям Джулии, серьезно обидели.

— Поймите меня. Возможно, я недостойна Джейса. И наверное, чем больше я буду рассказывать вам о нем, тем больше вы утвердитесь в этой мысли. Но он заслуживает счастья. Он заслуживает того, чтобы прожить жизнь с женщиной, которую любит, каковой, к худу или к добру, являюсь я. Позвольте мне рассказать о нем, ладно? И тогда вы поймете всю глубину его страсти.

Алексис сделала паузу, чтобы собраться, дать возможность новой порции адреналина поступить в кровь, ибо теперь начиналась настоящая актерская игра, требовался настоящий талант, чтобы превратить негодяя с холодным сердцем в человека привлекательного и достойного сочувствия.

Впрочем, теоретически Джейс был человеком необыкновенным.

— Джейс — травмохирург, — начала Алексис. — Лучший из лучших. Однако несмотря на свою высочайшую хирургическую квалификацию, Джейс Коултон большую часть времени тратит на оказание скорой помощи, вместо того чтобы проводить его в операционной. Он любит находиться на передовой, так сказать, в окопах, встречать больных и искалеченных в самый первый, критический, момент, когда от того, что он сделает или не сделает, зависит их жизнь.

Конечно, Джейс не делился с ней столь интимными мыслями, но, вероятно, это было именно так. Источником информации Алексис была медсестра «Скорой помощи», работавшая вместе с Джейсом. Она сделала подобный вывод, основываясь не на исходящих от него признаниях, а на основе личных наблюдений.

— Джейс работает в мемориальном травматологическом центре «Грейс» — главном травматологическом центре Чикаго и, вероятно, даже всего Среднего Запада. Джейс сам создал его. Он им владеет, управляет, уверенно и бескомпромиссно ведет этот корабль, не считаясь со временем. Он отрабатывает в окопах такое же количество часов, как и другие доктора, это не менее восьмидесяти часов в неделю, и, кроме того, занимается управленческой и административной работой. Хотя он вообще мог бы ничего не делать. За исключением одного — тратить деньги.

Джейс Коултон был не просто богатый травмохирург. Он жил вообще в другой вселенной, в царстве ошеломляющего богатства.

Травмохирург, который способен превращать в золото все, к чему прикасается. Так охарактеризовал Джейса биржевой маклер, которого он быстро уволил. Но, по мнению личного биржевого маклера Алексис, это было поразительно верно.

Алексис могла бы распространяться о размерах состояния Джейса и дальше, если бы Джулия проявила хоть малейшую заинтересованность. Но судя по всему, больше всего на нее произвело впечатление его отношение к тяжелобольным.

— Для Джейса главное не деньги, — втолковывала ей Алексис. — Он их раздает. Сорит ими. И вы должны понять, что деньги Джейса для меня ничего не значат. Для меня имеет значение лишь он сам. Только он. Вы должны сесть в самолет, Джулия, и помочь ему. Я боюсь, что если он отправится на войну, то он…

— На войну?

— Да. Ему недостаточно было создать лучший травматологический центр в Чикаго и посвятить своему детищу всю жизнь. Джейс стремится сделать еще больше. Поэтому он ездит по охваченным войной странам, чтобы оказывать помощь как военным, так и гражданским лицам. Он поставил себе эту цель до того, как мы встретились и полюбили друг друга. Поэтому хотя мы должны были обвенчаться вчера вечером и провести неделю медового месяца в Лондоне, нам пришлось бы пробыть в разлуке с кануна Нового года до Дня святого Валентина. Женаты, но в разлуке. Все, о чем я просила его три недели назад, — это перенести нашу свадьбу до его возвращения четырнадцатого февраля. Это время, сказала я ему, я хочу использовать для того, чтобы подготовиться к монументальным переменам в жизни, когда я стану его женой. Джейс был таким спокойным, когда я высказала эту просьбу, как если бы это было вполне разумное предложение.

— Но он был обижен.

— Возможно. Могу допустить. Но обида была скрыта под покровом тихой ярости. Он спокойно и холодно заявил, что мы можем отложить свадьбу до его возвращения. Затем вчера вечером, спустя три недели, он оставил послание на моем автоответчике. Он собирается в Лондон, как было запланировано, скучает и любит меня, и не могу ли я провести Рождество с ним, чтобы он не оставался один? Мой билет первого класса на место рядом с ним будет ожидать меня в кассе. Должно быть, я принимала душ и готовилась к выходу, когда Джейс мне позвонил. Я обнаружила его сообщение лишь после полуночи, когда вернулась домой. Я побросала кое-какую одежду и свадебное платье в чемодан, рисуя себе сцены рождественской свадьбы в Лондоне.

Алексис артистично нахмурилась, как бы предупреждая, что ее фантазиям не суждено было сбыться.

— Этим утром, когда я уже собиралась занять место рядом с ним, я поняла: что-то случилось. Голос, когда он наконец заговорил, показался мне каким-то загробным. «Так что с Грантом?» — спросил он.

— С Грантом?

— Ну да, вы ведь знаете Гранта Роджерса? Он играет Йена в «Городе ветров». Грант и я были близки в течение почти шести месяцев, пока я не встретила Джейса. До Джейса это казалось серьезным. В случае с Джейсом была любовь с первого взгляда. Я была очарована, опьянена им. Ни до кого другого мне не было дела. Стыдно признаться, но мой разрыв с Грантом произошел не слишком красиво. Естественно, Грант страдал, когда я его покинула. Но в последние несколько недель мы снова сделались друзьями. А накануне своей свадьбы я была так расстроена, что позвонила Гранту. Понимаете, мне нужен был друг. Я скучала по Джейсу, любила Джейса и была очень напугана тем, что все испортила, попросив его об отсрочке. Грант пригласил меня в ресторан, и то ли он хотел поддержать меня, чтобы я не поскользнулась на льду, то ли успокоить, но так или иначе он дотронулся до меня. Совершенно невинное прикосновение было ложно истолковано Джейсом, когда он, ослепленный своим высокомерием, увидел это. Оказывается, он за мной следил.

— Высокомерием?

— Крайним высокомерием. Запомните, Джулия, доктор Джейс Коултон весьма высокомерный мужчина. У меня такое ощущение, что до меня ни одна женщина не сказала ему «нет». Или хотя бы «может быть». Джейс высокомерен и горд. И не без оснований. И в это утро, когда Джейс приветствовал меня враждебным вопросом о Гранте, моей первой реакцией был гнев. Ярость. Но затем я посмотрела на него, посмотрела внимательно. Очевидно, Джейс не спал всю ночь, хотя голос его был холоден как лед… Возможно, в эти бессонные часы он пил… и будет продолжать пить до Лондона.

На самом деле Алексис отлично знала, что его ледяной тон был вызван яростью, которую он испытывал в тот момент. Если даже Джейс Коултон когда-либо и пил, Алексис об этом ничего не знала.

Джейс никогда не пил. По крайней мере до настоящего времени. Однако, рассуждала Алексис, если он и захочет вдруг напиться, то, учитывая последние события, самое подходящее время для этого — рейс до Лондона. Она способна вообразить эту сцену — наверняка он получит удовольствие. Чувственный мужчина. Чувственное удовольствие. Наслаждение от пьянства в одиночестве.

— Джейс уязвлен, Джулия. Он подавлен и угнетен. Это настолько не похоже на него, что приводит меня в ужас. Я пыталась объяснить ему, почему я встречалась вчера с Грантом, говорила, что причина в том, что я отчаянно скучала по нему. Но Джейс не желал слушать. Он сделал вывод, что я из-за Гранта отложила нашу свадьбу и все это время с ним встречаюсь. Джейс очень страдает, и я не знаю, как ему помочь. Он мне просто не позволяет этого. Он не хочет, чтобы я даже находилась рядом с ним сейчас. — Поколебавшись, Алексис торопливо зашептала: — Джейс говорил мне, что он любит меня больше жизни. Нет, я не могу поверить, что он покончит с собой. Не могу. Но ему надо с кем-то поговорить, Джулия. Очень-очень надо! Ему надо поговорить с вами.

Алексис ожидала увидеть тень колебаний и сомнений в своих силах на этом тонком бледном лице. Как эта похожая на мальчика женщина с чумазым, затрепанным кроликом может помочь надменному чувственному мужчине, который потрясен потерей такой женщины, как Алексис?

Но не было и тени сомнения на ее фарфоровом лице, были одни лишь устремленные на Алексис лавандовые глаза, как будто Джулии Хейли и впрямь было по силам поговорить с Джейсом и успокоить его.

— Однако когда вы начнете с ним разговор, Джулия, вы не должны позволить ему понять, что разговаривали со мной.

— Не должна?

— Нет, — как можно спокойнее подтвердила Алексис, пугаясь возможной угрозы того, что Джулия вдруг вознамерится рассказать Джейсу всю правду и ничего, кроме правды. Правды, которая на самом деле будет сплошной ложью. — Он не поверит, что я люблю его, и откажется говорить на эту тему, если вы начнете, и все будет испорчено. Речь идет о нем — замечательном человеке, который попал под эмоциональный пресс в канун Рождества. Вы должны остаться незнакомкой, Джулия, для вас обоих, случайной пассажиркой, которой посчастливилось заполучить свободное место. О'кей?

— О'кей. Я постараюсь ему помочь.

— Чудесно! Спасибо вам. Вы когда-либо летали первым классом?

— Нет.

— Понимаете, там такая роскошь, так просторно. Никто из других пассажиров не сможет подслушать вашу беседу, что бы там Джейс ни говорил и как бы ни злился. Впрочем, он не станет злиться. Он всегда держит себя в руках. Только очень важно, чтобы вы не заговорили с ним до того момента, как самолет окажется в воздухе. Нельзя, чтобы Джейс сошел с самолета и погнал машину по ледяным улицам в таком эмоциональном состоянии, в каком он сейчас находится.

Когда серьезный взгляд Джулии подтвердил, что она понимает предостережение Алексис, та взглянула в ту сторону, где шла посадка. Время еще было, и очень скоро Джейс окажется в ловушке, которую готовит для него это неземное создание, настраивающее себя уже сейчас на беседу с ним на всем пути до Лондона.

— Я уверена, Джулия, вы читали в журналах об исповедях и признаниях, которые происходят в самолетах. Возможно, вы видели это в телеспектаклях. Интимнейшие подробности доверяются абсолютно незнакомым людям, пока они находятся в воздухе. Никто не знает причины этого феномена, хотя теорий на этот счет много. Тем не менее это реальность, и реальность приятная. Происходит какое-то очищение. Я сама испытывала подобное не один раз. Но как только самолет возвращается на твердую землю, чары мгновенно рассеиваются. Вы испытываете полное разочарование в соседе. В другой обстановке вы не перемолвились бы с ним и словом. А вы уже поделились секретами, и единственное желание у вас — побыстрее сойти с самолета и оказаться от него как можно дальше. Конечно, я никогда не имела удовольствия, даже счастья, сидеть рядом с таким потрясающим мужчиной, как Джейс. Да и с самим Джейсом. Это должно было быть наше первое совместное воздушное путешествие. Неужели он способен еще больше потрясти на высоте тридцати пяти тысяч миль над землей? Трудно себе это представить. Но вам, Джулия, выпадает шанс это выяснить. И это будет легко сделать. Я обещаю вам. Да, поначалу может показаться, что Джейс не хочет разговаривать. Но вы не сдавайтесь! Он предельно вежлив. И для него будет облегчением поговорить. Правда. Он страшно одинок. И чувствует себя глубоко обиженным. Так как, Джулия? Если вы способны удержать его от пьянства и не дать ему допиться до чертиков на пути в Лондон, то…

Глава 3

Джейс Коултон сидел у иллюминатора и смотрел на легкий снегопад.

Видел ли он красоту снегопада? Именно об этом подумала Джулия, садясь в кресло рядом с ним. Или он так ослеплен обидой, что не замечает ничего?

Этого Джулия не могла знать. Она даже не могла видеть его лица, хотя бы в профиль. Тем не менее и совершенно внезапно Джейс Коултон предстал перед ней как реальный человек, как мужчина, которого любила Алексис Аллен, который, по заявлению Алексис, любил ее и которого, по мнению Джулии, она предала.

У него были черные, как ночь, волосы и точно такого же цвета брюки. Если он и носил галстук, то сейчас он был снят, а рукава белоснежной рубашки закатаны. Он походил на жениха, который наконец расслабился, когда свадебные празднества остались позади, а впереди его ожидал медовый месяц.

Однако Джейс Коултон провел ночь, занимаясь выслеживанием, а не справляя свадьбу и затем пьянствуя до зари, хотя, как ей сказала Алексис, он разговаривал с ней загробным, но не дрожащим голосом.

Вообще в этом человеке не было заметно даже следов какой-то расхристанности.

Судя по его силуэту, он был сдержан и собран. И внимательно следил за ней, несмотря на то что не отрывал взгляда от падающих за окном снежинок.

Он уже понял, решила Джулия, что рядом села не Алексис. Он видел ее отражение в стекле — да, в стекле, и в то же время Джейс Коултон видел ее как бы в снежном зеркале.

И она тоже как бы видела его в кристаллическом зеркале.

А что Джулия видела в его глазах, в которых поблескивали маленькие призмочки льда? Огонь, ясный и зеленый. А вовсе не умирающий. Но испытывал ли он раздражение? Разочарование? Наконец, хотел ли он, чтобы Алексис вернулась к нему?

Нет, подумала Джулия. Этот черноволосый незнакомец, о котором она знала так мало, скорее выглядел удовлетворенным, но отнюдь не разочарованным. Испытывающим облегчение.

— Вам нужно уложить это и приготовиться к взлету.

Голос стюарда оторвал Джулию от снежного зеркала. Голос был приятный, в нем не чувствовалось какого-либо пренебрежения к голубому рюкзаку Джулии.

— Я положу это под сиденье.

— Хорошо. Могу я повесить ваше пальто?

Джулия носила зимнее пальто с того момента, как покинула Канзас. И все время мерзла, несмотря на теплую шерсть.

Но сейчас она больше не ощущала озноба. Она согрелась от взгляда этих выражающих облегчение — и приветствующих? — ясных зеленых глаз.

— Да, — пробормотала она. — Пожалуйста.

Когда стюард удалился с ее пальто, Джулия засунула рюкзак под сиденье. Места там было много, так что ни одна часть рюкзака не помялась. Это было важно, потому что сверху лежал самый драгоценный предмет. Конечно, он мог бы пролежать на своем хлопковом брюшке весь полет.

Но в рюкзаке было темно, как в гробу, и еще перед началом путешествия Джулия решила позволить себе маленькую слабость.

Любимый маленький кролик был оставлен ей на попечение умирающей девочкой. Последнее желание. Последний подарок. Если бы Уинни была жива, Флоппи лежал бы у нее на коленях, она прижимала бы его к груди и он не был бы частью груза.

Флоппи был живым существом.

Флоппи выжил.

И Флоппи полетит в Лондон так, как он летел из Канзас-Сити в О'Хэйр. На коленях у Джулии.

Джулия расстегнула пряжку рюкзака, которая была затянута не туго, сунула руку внутрь. Звоночек, запрятанный в тряпичном коротком хвостике Флоппи, молчал. Однако он звякнул, когда она вытащила Флоппи из рюкзака, затем звякнул второй раз, когда Джулия закрепляла на себе ремень сиденья, и, наконец, в третий раз, когда она положила Флоппи себе на колени.

Именно третий звонок привлек внимание Джейса Коултона. Оторвавшись от созерцания снежных хлопьев, он повернулся к ней. К Флоппи.

Взгляд у него был тяжелый, задумчивый, укоряющий, словно она — нет, скорее, Флоппи — вторглась в его мысли и причинила ему мучения.

И такая боль, такая мука отразились в его глазах, устремленных на облезлого вислоухого кролика!

Джулия невольно, как будто защищая Флоппи, прижала его к себе, при этом звоночек снова звякнул. Доктор Джейс Коултон перевел взгляд с кролика на нее. Невозможно было прочитать переживаемые им чувства в глубине его темно-зеленых глаз, тем более что он тут же снова отвернулся и погрузился в созерцание кружащихся снежных хлопьев и серого неба.

И тем не менее Джулии удалось кое-что прочитать в этом беглом взгляде. Он был настолько ледяным, что ей снова стало холодно. Даже гораздо холоднее, чем раньше. Она ошиблась до этого. В нем не ощущалось ни обретенного покоя, ни радушия, ни тепла.

Джейс Коултон не хотел ее здесь видеть. Он не нуждался в ней. Он никого не хотел видеть и ни в ком не нуждался. Джулия могла бы пойти навстречу его желаниям и сбежать, но было поздно. Самолет уже бежал по взлетной полосе.

Она поглубже уселась в кресло и даже испытала от этого некоторое утешение. Это кресло первого класса, просторное и мягкое, напомнило ей домашнее — бабушкино — кресло. Любимое кресло было словно прикосновением любви, убежищем, куда можно спрятаться от того смутного времени, когда было так много всего потеряно.

Бабушкино кресло пережило то время и сейчас находилось на пути в город, где Джулия решила начать новую жизнь. Сиэтл. Ее новый дом.

Ее дом. Паника, возникнув, нарастала, подобно реву двигателей. Что, если бабушкино кресло потеряется, как она потеряла все остальное? И что, если не найдется такого места, где она могла бы чувствовать себя как дома?

Впрочем, это не имеет значения, решила Джулия, когда шасси самолета оторвались от земли. Кажется, она замерзнет еще до того, как доберется до Сиэтла — и даже раньше чем долетит до Лондона.

Колокольчик, этот мелодичный звук радости, прозвенел в тот момент, когда он, всецело погруженный в свои фантазии, прислушивался в ожидании звона колокольчика на санях над своей головой. В ту светлую звездную ночь он почти способен был поверить в волшебство.

И вот теперь, в этот снежный день, он снова услышал звон. Нежный и мелодичный. И тоже им выдуманный? Да, вероятно, потому что, когда Джейс повернулся в сторону серебристого звона, он не увидел ничего, кроме грязного кролика, которого обнимали худые руки.

Джейс уставился на эти руки, сознавая, что смотрит на них, и в то же время не веря, что звон был настоящий. А он подумал, уж не решился ли дух прошлого Рождества навестить его и помучить звоном колокольчиков, чтобы вновь наполнить его сердце болью.

Джейс не нуждался в подобном напоминании. Его воспоминания о той давней ночи отнюдь не потускнели. Он снова стал Джейсом в ту ночь — Джейсом, а не Сэмом, достойным тезкой своего отца — лжеца, самозванца, вора.

Джейс Коултон-сын заслуживает того, чтобы умереть. И он должен был умереть в течение следующей после той ночи недели, когда уходил все дальше от Логанвилла в зимнюю глухомань. Джейс не боялся смерти. Он хотел ее, он искал ее, он жаждал ее.

Но бушевавший в нем ад не позволял ему умереть. Это было бы слишком быстрым, слишком легким избавлением. Он должен сгорать медленно и мучительно.

Год испепеляющих воспоминаний — такой приговор назначил себе Джейс. Затем смерть. Но в канун следующего Рождества — и в канун исполнения приговора — зазвучали голоса. Знакомые и такие любимые голоса. Они слышались ему в ночных кошмарах.

«Ты не должен винить себя, — настаивала Мэри Бет. — Это был несчастный случай, подобно тем, которые лишили жизни мою мать и моего Сэмюела».

«Я бы страшно рассердилась на тебя, — грозила ему пальчиком Грейс, — если бы ты напугал Санта-Клауса и не дал ему войти. Пожар был ошибкой Санта-Клауса, сам он этого не хотел. Наверное, он нес свечу, она упала, а он не заметил пламени, пока не стало слишком поздно».

Эти любимые голоса хотели, чтобы он жил. И чтобы больше не страдал. И еще они умоляли, чтобы он сделался человеком, каким — они продолжали в это верить — он мог бы стать. Джейс не хотел слышать любимые голоса. Он хотел ночных кошмаров, а не грез. Заслуженных кошмаров.

Но грезы и голоса не отступали.

Тогда Джейс перестал спать.

Однако голоса продолжали говорить.

Джейс понимал, что это галлюцинации. Фантомы из бессонных ночей. Но они существовали. Мэри Бет и Грейс. Внутри его. Живые.

А что, если Джейс себя убьет? Они тоже умрут. Он убьет их. Убьет снова.

Иногда Джейс верил, что Грейс и Мэри Бет в самом деле живут внутри его. Видно, он в этом нуждался.

Однако он знал правду. Голоса изнутри, которые столь многого требовали от него, были его собственными.

И Джейс Коултон возложил на себя гораздо большие задачи, чем от него требовали Грейс и Мэри Бет. Он станет доктором — Мэри Бет считала, что ему следует им стать. Пастырем, который не знает покоя. Он будет опекать свое стадо, даже если его сердце будет заходиться от боли и ныть от страха. Это будет особое стадо, самые больные из больных, самые нуждающиеся, для которых малейший неверный шаг чреват смертью.

Пастырь посвятил свою жизнь уходу за этим стадом.

Кроме Рождества. В этот день, пребывая в полном одиночестве, Джейс позволял себе предаться воспоминаниям о том далеком сочельнике.

Джейс всякий раз переживал ту светлую полночь такой, какой она была, — и никогда не пытался увидеть ее такой, какой она могла бы быть. Он запретил себе подобную фантазию, подобную радость.

Но сегодня, когда он услышал серебристый звон, словно слетевший с саней Санта-Клауса, он спросил себя, когда смотрел на руки, сжимающие желтого кролика: уж не собирается ли он тешить себя мучительными «если бы да кабы» — «что было бы, если бы он сдержал обещание»?

Однако звон исходил не из пролетевших много лет назад саней, а из короткого тряпичного хвоста кролика. А эти сжимающие руки?

Уж не принадлежат ли они духу?

Нет. Хотя эта женщина, сидевшая рядом, похожа на привидение — тонкое, неземное, мерцающее. Или она просто дрожит? Дрожит, испугавшись его?

Джейс умел скрывать свои мысли.

Но звенящий хвост кролика застал его врасплох в тот момент, когда он испытывал муку, гнев и боль.

Джейс поспешил отвернуться, чтобы его взгляд больше не пугал это трепещущее привидение.

Однако образ ее четко запечатлелся в его памяти.

Она была очень худа. Слишком худа. Результат болезни? Сумасшествие? Нет, решил доктор Коултон. Это не сумасшествие. Ее страх был вполне адекватной реакцией. Тогда результат болезни? Не страдала ли она от рака и не собиралась ли в качестве предсмертного желания посетить веселую старую Англию, чтобы насладиться ее рождественским великолепием?

Нет, решил он. Это решил доктор. Да, кожа у нее была бледной, поразительно бледной. И прозрачной, словно она всю свою жизнь провела под стеклом. Однако плоть была белой, а не землистой, на ней не было видно никаких следов болезни.

И ее черные волосы, хотя и короткие, имели здоровый блеск.

Она была бледной и худой, глянцевито-мерцающей и напуганной. Но здоровой. Тонкой, но сильной.

Бегунья на длинные дистанции, вероятно.

Или танцовщица. Балерина.

Ему пришел на память снежный шар, который он видел спустя много лет после своей жизни в Логанвилле. Сцена внутри стеклянного шара, гипнотизирующая и невероятная, и на ней среди снежных хлопьев вращается балерина, а зимняя луна освещает ее золотистым светом.

Да, гипнотизирующая и невероятная. Как и эта балерина, которая невероятным образом, но тем не менее основательно отвлекла Джейса Коултона от его рождественского путешествия, от его мучительных раздумий, одиночества и гнева.

Глава 4

В момент взлета над головой прогремел голос пилота рейса 1147:

— …Некоторое время будет трясти, поэтому я прошу всех, в том числе обслуживающий персонал, оставаться на своих местах до того момента, пока мы не минуем зону турбулентности. У нас есть хорошая новость — ураганы принесли нам попутный ветер. Мы планируем ранний прилет — в 9 часов 20 минут утра. В Лондоне идет дождь, температура пятьдесят четыре градуса[2]. Откиньтесь назад, расслабьтесь, помните, что болтанка скоро пройдет, и наслаждайтесь полетом.

Прошло около пятидесяти минут, прежде чем самолет перестало трясти и обслуживающий персонал получил возможность предложить услуги элитной части своих пассажиров.

Подали меню, приглашая на роскошный завтрак, который будет подан в ближайшее время, а также на пятизвездочный обед, который начнется за девяносто минут до прибытия в Хитроу.

Затем были розданы журналы и газеты со всего мира, а также предложен внушительный ассортимент кассет с кинофильмами, которые можно было смотреть на мониторах, вмонтированных в удобные подлокотники уютных сидений.

Джейс и Джулия молча взяли меню и так же молча отказались от журналов, газет и кассет. Джейс Коултон продолжал смотреть на грозовые облака, а Джулия Хейли — на кролика, который все так же безмолвно лежал у нее на коленях.

Спустя некоторое время возникла необходимость диалога, по крайней мере со стюардессой. Ее имя было вытиснено золотом на лацкане, и звали ее Марго.

— Мисс Хейли? — спросила она, посмотрев на карточку, где от руки были указаны реквизиты пассажира. — Вы сделали свой выбор? Что вы предпочтете — омлет, бельгийские вафли или фруктовое блюдо на завтрак? Семгу или филе на обед?

— Ничего. Благодарю вас.

— Ничего? — с нескрываемым удивлением переспросила Марго.

— Ничего. Благодарю вас, — повторила Джулия.

— Может, что-то хотите выпить?

— Нет, благодарю вас, — пробормотала Джулия в третий раз.

Марго посмотрела на Джейса, которого оторвала от созерцания облаков беседа между стюардессой и мисс Хейли, занимающей место 2В.

— А что принести вам, доктор Коултон?

— Еды не надо никакой. Если вы принесете мне несколько маленьких бутылочек виски, вы можете забыть обо мне до конца полета.

Однако Марго вовсе не хотела забывать об этом сногсшибательном пассажире.

— Вы, кажется, пластический хирург?

— Нет. Травмохирург. А что?

— Я очень хотела бы выслушать ваше мнение.

Она явно говорила о себе. Джейс давно привык к подобным уловкам и лишь улыбнулся.

— Вы хотите лед для виски, доктор?

— Не обязательно.

— О'кей.

Принесли виски для Джейса — шесть маленьких бутылочек, в которых плескалась янтарная жидкость. Джулия уставилась на них так, как до этого он смотрел на ее пальцы, сжимавшие кролика. Уставилась с таким же, должно быть, сердитым выражением, как и он. Тогда.

Джейс заметил ее удивленный взгляд. Тем не менее она, похоже, не замечала его, сосредоточив внимание на поблескивающих бутылочках. В этом взгляде читалась такая тревога, что Джейс неожиданно почувствовал настоятельную потребность ее успокоить.

Он не был алкоголиком. Это была неоспоримая истина. Он пил только в самолетах, когда не нес ответственности ни за кого, кроме самого себя, и лишь тогда, когда перемещался из одного мира в другой, из Чикаго на войну или из снежного настоящего в трагическое прошлое.

Джейс не собирался выпивать все виски. Но даже если за время трансатлантического перелета он опорожнит все шесть бутылочек, его физиология — доктор Джейс Коултон знал — это позволит. При его росте, весе, мышечной массе он легко переработает все до единой молекулы к тому времени, когда самолет совершит посадку.

И сколько бы он ни выпил, этому бледному, трепещущему созданию на месте 2В не следует волноваться из-за того, что она сидит рядом с буйным, невоздержанным, болтливым пьянчугой.

Желание Джейса успокоить ее перебило неожиданно возникшее еще более сильное желание.

— Ответьте мне, о чем вы думаете?

Голос его прозвучал совсем тихо. Удивительно тихо. Мягко и тихо настолько, что она могла и не услышать.

Но она услышала. Она подняла голову, устремив на него встревоженные лавандовые глаза:

— Что вы сказали?

— Я спросил, — так же тихо повторил Джейс, — о чем вы думаете?

Джейс не был уверен, что она ему ответит. С какой стати ей это делать? Однако она ответила, эта неистовая балерина, причем с неожиданной поспешностью:

— Я думала о том, что вам не следует пить, когда вы подавлены. Ведь алкоголь — депрессант, правда же? Может им быть, во всяком случае.

— Да, верно. Может им быть. Но кто подавлен? Я? — В его темно-зеленых глазах блеснула искорка удивления. И быстро исчезла. Однако глаза продолжали смотреть на Джулию серьезно и пристально. — Или вы?

«Вы, — подумала Джулия. — Вы обижены, угнетены, подавлены». Правда, сейчас она не видела этих признаков. Но раньше-то она их видела, разве не так? Когда он оторвался от созерцания снежных хлопьев. Разве не боль в темно-зеленых глазах прочитала она тогда?

Да, именно так. Джулия хорошо понимала, что он делает сейчас — пытается скрыть горечь и боль за сверкающим фасадом. Все чудесно, утверждал его фасад. Он собирается всего лишь немного выпить, чтобы отпраздновать открытие сезона.

Фасад был великолепный и весьма убедительный, словно Джейс Коултон на самом деле задавался вопросом, уж не она ли чувствует себя подавленной. И беспокоился по этому поводу.

— Я не подавлен, — проговорил он. — И это означает, что скорее всего подавлены вы. Хотели бы вы поговорить об этом?

«Разговорите его», — попросила ее Алексис. И вот сейчас этот мужчина с ледяным взором, проморозившим ее до костей, давал ей такую возможность.

— Наверное, — пробормотала она. — Да. Спасибо.

— Вот и хорошо. Кстати, меня зовут Джейс. А вас?

— Джулия.

— Приветствую вас, Джулия. А это кто? — Джейс жестом указал на кролика.

— Это Флоппи, — прошептала она.

— Привет, Флоппи, — тихо произнес Джейс, почувствовав, как печальная улыбка Джулии резанула его по сердцу. По его сердцу, которое он готов был сжигать каждое Рождество и которое в промежутках между ними оставалось ледяным. Таково сердце Джейса Коултона, лед и пламя — две необитаемые крайности. Но сейчас появилось нечто другое, нечто новое, что заставило его снова задать вопрос:

— Может, вы расскажете мне, Джулия, почему вы подавлены?

Это было необыкновенное предложение. Как будто он и в самом деле хотел это знать, а у Джулии было ощущение, как будто она и в самом деле хочет ему рассказать, почему она когда-то совсем упала духом и алкоголь казался ей единственным средством сохранить рассудок.

— Джулия?

— Мой возлюбленный и я должны были лететь в Лондон вместе. — Произнесенные слова поразили ее, но не его, в особенности то, как она произнесла слово «возлюбленный». — Однако он встретил кого-то еще.

— Другую женщину?

«Женщина», как и «возлюбленный», — это слово Джулия никогда не употребляла применительно к себе. Хотя за семь лет жизни Уинни и семь лет, прошедшие после ее смерти, Джулия перешла из категории подростков в категорию вполне зрелых женщин.

— Да. Другую женщину. Он встретил ее три недели назад. Наша женитьба не отменяется, сказал он, просто откладывается.

— У вас были свадебные планы?

— Мы должны были обвенчаться в Чикаго вчера вечером, а сегодня лететь в Лондон, чтобы провести медовый месяц.

Вот так, подумала Джулия. Это должно подействовать. Джейс поймет, что она говорит о нем, а не о себе, и, несмотря на предупреждения Алексис, они смогут поговорить без лжи.

Джулия была несколько удивлена, что Джейс не разгадал ее замысла. И это было вовсе не потому, что он слушал невнимательно. Наоборот, он слушал напряженно, с полным вниманием. И тогда у нее появились проблески догадки.

— Вы его любите, Джулия? Все еще любите?

Вопрос Джейса был точно такой, какой вертелся у нее на языке, когда она слушала Алексис на аэровокзале. «Любит ли вас еще Джейс, Алексис?» Джулия не задала этого вопроса. Это было справедливо, рассуждала она, честно со стороны Алексис признаться Джейсу, что она ошеломлена его любовью и ей требуется некоторое время, чтобы во всем разобраться. Справедливо, честно. И это вовсе не было предательством любви, в которую Джулия верила.

Однако сейчас Джейс задал вопрос, который не задала в свое время Джулия, и в голосе его послышалась хрипотца, которая хорошо гармонировала с тлеющей печалью в его глазах.

— Еще? — переспросила она. — Что вы имеете в виду?

— Ничего. Забудьте о моем вопросе. Это не мое дело. — «Хотя почему-то меня это дьявольски интересует».

— Нет, Джейс. Пожалуйста, ответьте. Возможно, это поможет. Разговоры помогают, не правда ли?

Помогают ли разговоры? Откуда ему знать? Джейс Коултон держал совет с собой. Всегда. Но этот вопрос задала она, словно сама этого не знала, словно была так же одинока, как и он. Одинока? Вероятно. До тех пор, пока не влюбилась. И тут же столкнулась с предательством.

Одинокая балерина хотела поговорить. С ним. Кажется, ей нужно было поговорить с мужчиной, который не хотел разговаривать, но тем не менее сам начал эту беседу. Мягко, поощряюще Джейс произнес:

— Да, так говорят.

— Я думаю, это правда. Когда говоришь вслух, это помогает. И если бы я знала, что вы имеете в виду под словом «еще»…

— Я скажу вам, Джулия. Но только обещайте принять в расчет источник.

— Вы имеете в виду себя?

— Да. Это ведь не моя специальность.

— Вы имеете в виду любовь?

Любовь, подумал Джейс. Она произнесла это слово так бесстрашно, словно любовь все еще оставалась сокровищем, несмотря на боль, вызванную ее потерей.

— Да, Джулия, я имею в виду именно это.

— Вы никогда не любили?

— Нет. Никогда.

Джулия поняла, что это правда. Она могла судить об этом по чистому блеску его глаз. Джейс Коултон никогда не любил. Это означало, что лгала Алексис, а теперь и она сама.

Алексис Аллен находилась в аэропорту, в котором было множество людей, и она могла отдать свой билет первого класса до Лондона любому. Но почему-то она выбрала Джулию. Хотела помочь отчаявшемуся Джейсу? Проследить, чтобы он не упился до смерти на пути в Хитроу?

Нет. Джейс Коултон не пребывал в угнетенном состоянии. А как же выражение муки, которое она заметила в его глазах, когда он оторвался от окна и посмотрел на Флоппи и на нее? Скорее всего ей показалось. Или же преданный своему делу доктор думал о пациенте, которого потерял, о жертве, которую не смог спасти.

А темные круги под темно-зелеными глазами? Результат бессонных ночей и тоски по женщине, которую он любил? Нет. Этот человек не относится к тем, кто не спит ночами и караулит женщин, он не может быть таковым и никогда не был. Он просто работал, спасая жизни людей.

И все, чего Джейс хотел и на что имел полное право, — это возможность изгнать мучившие его мысли о жизнях, которые он не сумел спасти, и с этой целью выпить немножко виски и отпраздновать в одиночестве тот факт, что Алексис ушла из самолета и из его жизни.

Джейс вздохнул с облегчением, когда Алексис ушла. Вот она правда, которую Джулия видела в зеркале из снежных кристаллов. А какие чувства испытывала Алексис, потеряв Джейса? Ярость. Джулия поняла это, стоило лишь Алексис появиться в зале ожидания.

Выражение ярости исчезло так быстро, что Джулия забыла о нем и вспомнила лишь сейчас. Но оно явно было до того, как Алексис принялась разглядывать толпу измученных ожиданием пассажиров и наконец с удовлетворением остановила свой выбор на ней.

Ибо в этом заключался замысел мести Алексис.

— Я только сейчас поняла, что вы имели в виду, говоря «еще». Вы удивляетесь, как я могу любить человека, который так безжалостно растоптал мою любовь.

Это было, конечно, правильно. Однако отвращение, которое он испытывал к себе, затмило презрение к жениху, который оставил на Рождество симпатичную балерину, мечтающую о свадьбе, подавленной, опустошенной, одинокой.

Впрочем, Джулия не выглядела столь уж опустошенной. Скорее, она испытала потрясение сейчас благодаря ему.

— Вы правы, — кивнула Джулия. — Я не могла бы его больше любить. И не должна.

— Это сказано несколько поспешно, Джулия. Слишком поспешно. Тем более что мы уже определили — и вы с этим согласились, — что я не эксперт в этой области.

— Но я тоже так считаю. Когда кто-то демонстрирует вам, кто он на самом деле, не давайте ему больше шанса повторить это. Такой совет я дала бы вам, будь ситуация обратной. Я не смогла дать этот совет себе. Так что спасибо.

— За то, что я причинил вам боль?

— Вы не причинили мне боли, Джейс. В самом деле. Вы помогли.

— Я не убежден в этом, — мягко возразил он.

— Я отлично себя чувствую. Поверьте мне. И мои проблемы вовсе не в любовных делах.

Глава 5

Джулия сунула руку в голубой рюкзак и нащупала альбом для зарисовок. Ей предстояло закончить две акварели, два образа, воплощающих счастье. Но эта радость была припасена на Рождество и на следующий за ним день. Кроме того, ее рисунки были столь необычны, что ее зеленоглазый сосед непременно их заметит, но из вежливости не станет комментировать…

От альбома рука Джулии скользнула к путеводителю, в котором лежал аккуратно свернутый листок с планом и маршрутами экскурсий на все шесть дней в Лондоне.

23 декабря: Бег (см. карту на стр. 18).

Мейфэр и Найтсбридж. Поесть.

24 декабря: Бег (см. карту на стр. 43).

«Кентерфилдз». Поесть.

25 декабря: Рисовать.

26 декабря (День подарков): Рисовать.

27 декабря: Бег (см. карту на стр. 68).

«Кентерфилдз». Поесть. Прочитать о Британском музее.

28 декабря: Британский музей. Подтвердить заказ на рейс самолета. Организовать отъезд в аэропорт. Упаковаться.

Из-за непогоды она прибудет в Лондон на день позже, чем планировала. Поэтому утренние пробежки придется исключить. В этом не было ничего плохого и даже наоборот. За последние несколько недель, выражаясь фигурально, сжигания мостов она израсходовала больше калорий, чем потребила.

Остаток сил двадцать третьего декабря она планировала посвятить прогулке по праздничным улицам Мейфэра и Найтсбриджа, чтобы пробудить определенные воспоминания и адаптироваться, прежде чем отправиться накануне Рождества в «Кентерфилдз».

С этим местом у нее связаны самые волнующие, самые дорогие, самые будоражащие воспоминания.

Джулия постаралась подавить набежавшую волну паники мыслями о том, что она будет рисовать в номере отеля двадцать пятого и двадцать шестого числа.

Двадцать седьмого она снова навестит «Кентерфилдз», чтобы проститься с прошедшим Рождеством.

Бай-бай, Роство. Джулия услышала родной и любимый голос и даже увидела ручонку, которая махала ей, прощаясь.

Джулия схватила сложенный листок и заставила себя сосредоточиться на двадцать восьмом — последнем дне пребывания в Лондоне. Британский музей — так решила она. Ее эмоциональное путешествие в собственное прошлое будет завершено, и она посвятит себя изучению великих древних цивилизаций, разнообразию форм жизни и миров.

Согласно плану, о Британском музее Джулия должна прочитать накануне. Однако штормовая погода нарушила столь тщательно составленный план. Не последнюю роль в этом сыграли также внимательные и доброжелательные темно-зеленые глаза. Нужно было что-то делать. Сейчас. До окончания полета.

И она, открыв путеводитель, нашла главу «Чудеса Британского музея» и углубилась в чтение.

Джейс взял с собой в дорогу черный портфель, и после того как Джулия занялась изучением путеводителя, он извлек из портфеля пачку документов, полученных им накануне.

Их бригада отправилась в самое горячее место планеты — на Балканы. Одних врачей он знал, других нет. Как всегда, в их группе были представлены специалисты разных профилей — от травматологов до акушеров и педиатров.

Джейс читал документы. Делал вид, что читал в промежутках между взглядами, которые бросал на Джулию.

А Джулия? Она читает, решил он. Добросовестно и тщательно. Вот оторвалась от текста, чтобы справиться с соответствующими диаграммами, схемами и картами.

Однако затем какое-то время она смотрела на схему галереи таким отрешенным взглядом, что было ясно: мысли ее далеки от красот музея.

И вообще, обнаружил Джейс, Джулия смотрела даже не на страницу, а на белый листок бумаги. Интересно, что она там видит? Потерянную любовь? Черное предательство? Безжалостную пустоту после потери надежды?

Джулия произнесла слова: она не должна, не может и не станет продолжать любить человека, который ее предал.

Но именно он спровоцировал соприкосновение с правдой. Именно он причинил ей боль. Он с радостью перенес эту боль на себя.

У Джулии болело сердце из-за него, и Джейс опасался, что она вполне может испытывать и другие страдания. Каждый мускул ее тела был напряжен. Будучи врачом, он начал размышлять о таких явлениях, как ацидоз или некроз, несущих смерть тканям, которые начинают задыхаться без подпитки кровью, насыщенной кислородом, и просить о помощи.

Но Джулия не обращала никакого внимания на эти отчаянные мольбы. Была глуха. И неподвижна, словно мраморная статуя. И только безжалостно кусала губы.

Доктор Джейс Коултон всю свою профессиональную жизнь занимался тем, что прикасался к другим людям. Пациентам. Его прикосновения были иногда весьма агрессивны — шприц в вену, огромная игла в кровоточащую грудь, другие иглы — поменьше, но не менее агрессивные — в сердце, в спинной мозг, в глаз. А иногда он как врач прикасался просто для того, чтобы вселить уверенность.

А в личной жизни? Были чувственные интимные прикосновения рук, губ, рта Джейса Коултона. Неподражаемые. И щедрые. Прикосновения, от которых захватывает дух, заявляли его возлюбленные.

В постели. А вне постели, вне страсти Джейс никогда не держал в руках рук возлюбленной, не прикасался нежно пальцем к красивой щечке, не запечатлевал поцелуя на изящной брови, не обнимал по-хозяйски подругу за обольстительную талию.

Джейс прикасался к любовницам в определенные моменты: во время близости, для получения удовольствия — и только. Потому что ничего другого и не было. Не было чувства. Не было интереса. И определенно не было, никогда не было любви.

Так что же направляло его руку сейчас?

Какой-то удивительный импульс, который без его ведома заставил его руку шевельнуться и подняться.

И вот его рука, его пальцы касаются ее губ.

Они были влажные, эти изжеванные теплые шероховатые губы, которые она все еще продолжала жевать под его изучающим взглядом.

Что, если прикоснуться к этим губам совсем нежно, ощутить их тепло, их трепет, их вкус?

— Простите, — пробормотал он, отгоняя от себя плотские, грешные мысли и убирая от ее губ пальцы.

— Простите? — озадаченно переспросила Джулия, а затем извиняющимся тоном добавила: — Ну да, я жевала губы! Я это иногда делаю. Ужасная привычка. Простите меня.

— Джулия, — мягко остановил ее Джейс, — это я должен извиняться.

— За что?

В ее голосе послышалось такое изумление, что Джейс не сразу ответил. Не смог. Он обнаружил, что не знает, почему он должен просить прощения. За прикосновение к ее губам? Нет. За сочувствие к ее боли? Нет. За свои грешные плотские мысли? Нет. Нет. Нет.

— За то, что причинил вам боль, — высказался он наконец.

— Но вы не причиняли мне боли.

— Да, но… — Внимание Джейса отвлекла Марго.

— Просто хочу узнать, — проговорила стюардесса, — не требуется ли вам чего?

Джулия ответила:

— Нет.

Джейс, возвращая Марго так и не открытые бутылочки виски, попросил:

— Еды.

— Еды, доктор? — игривым тоном переспросила Марго. — Это когда я только закончила с завтраком, а до обеда еще несколько часов? Дело не в том, что совсем ничего нет, однако…

— Подойдут любые калории.

Марго улыбнулась:

— Думаю, что смогу наскрести немного калорий.

— Отлично, — кивнул Джейс. — Спасибо.

— Пожалуйста.

Марго ушла, и внимание Джейса снова целиком переключилось на Джулию.

— Я вдруг понял, что очень голоден, — признался он. — И подумал, что вы тоже.

— Из-за моих губ…

Джейс перевел взгляд с ее озабоченных глаз на изжеванные губы, которых он импульсивно коснулся.

— Из-за ваших губ, Джулия?

— Потому что я их жевала.

Он снова посмотрел ей в глаза.

— Нет. Просто я подумал, что вы, может быть, голодны.

«Потому что я такая худая, — догадалась Джулия. — Потому что я слишком много бегаю и слишком мало ем».

— Вы не должны беспокоиться обо мне.

— Я знаю. Но все же беспокоюсь.

— Или испытываете ко мне жалость?

— Нет. — Он произнес это негромко, но быстро и решительно.

Жалеть ее? Женщину, дорожившую любовью, несмотря на предательство, женщину, считавшую своим долгом (перед кем?) так бережно обращаться с тряпичным кроликом? Джейс был заинтригован. И обеспокоен. Но испытывать жалость к ней? Нет.

— Я сожалею из-за него.

— Из-за него?

— Из-за вашего жениха.

— Никакого жениха нет, Джейс. Это была ложь.

Ложь? Он этого не заметил. Даже еще не начал догадываться.

— Для чего?

— Из-за Алексис.

— Алексис? При чем здесь Алексис? — Тональность его голоса резко изменилась.

— Она сказала, что вы обижены, угнетены, пребываете в отчаянии и нуждаетесь в разговоре. Поэтому я пообещала…

— Откуда вы знаете Алексис?

— Я ее не знаю. То есть я, конечно, знаю, кто она, но… Я находилась в зале ожидания, одна из многих пассажиров, ожидавших своего рейса. Алексис решила отдать свой билет мне.

— Конечно, она сопроводила это рассказом?

— Да. Она сказала, что вы должны были обвенчаться вчера вечером.

— И?..

— Она заявила вам, что хочет отложить свадьбу, потому что… ваша любовь к ней столь грандиозна, что ей требуется некоторое время, чтобы прийти в себя. По ее словам, вы были недовольны, но не стали возражать. Прошло три недели, и накануне свадьбы вы оставили ей сообщение с просьбой провести Рождество с ней вдвоем в Лондоне. Она решила согласиться. Однако к этому утру все изменилось.

— Из-за чего?

— Из-за того, что вы видели ее вчера вечером с Грантом Роджерсом.

— Попробую угадать. Я выслеживал их? — Легкое изумление отразилось в холодном взгляде Джейса. — А когда я увидел ее с другим мужчиной, я почувствовал себя уязвленным, пришел в отчаяние?

— Да. И очень разозлились и не захотели лететь с ней в Лондон.

— И Алексис выбрала вас, потому что вы выглядели такой симпатичной.

«Нет. — Джулия опустила глаза и посмотрела на Флоппи. На свои худые, бледные руки. — Алексис выбрала меня, потому что я выглядела жалкой, а не симпатичной. Жалкой, убогой, несносной». А вслух сказала:

— Алексис выбрала меня, чтобы я вызвала у вас раздражение. Чтобы я нарушила ваше уединение и вам захотелось видеть рядом с собой ее, а не меня.

Джейс понял. Внезапно. С болью. И с гневом, адресованным самому себе. Ему не следовало связываться со знаменитой актрисой. Но Алексис была такой сочной, жаждущей и доступной… И он поддался. И вот теперь пожинает плоды своего выбора.

А сейчас его выбор затрагивает Джулию. Нужно признать, что со стороны Алексис это было весьма проницательно — проникнуть в суть Джулии. Распознать ее способность к сопереживанию и состраданию. Ее добродетельность.

— Джулия. — Его голос прозвучал удивительно тепло, почти ласково. — Из числа многих причин, почему мои отношения с Алексис не сложились, одна из главных заключается в том, что она не знала меня. Совсем не знала. И она даже предположить не могла, кого я хотел бы видеть своим спутником на пути в Лондон.

Джулия оторвала глаза от своих костлявых рук и кролика и посмотрела на него.

— Но вы совсем не нуждались в разговорах.

— С Алексис? Не нуждался. Но я нуждаюсь в разговоре с вами, Джулия. Обо всем. То, что наговорила вам Алексис, не соответствует действительности. — Кривая улыбка коснулась его губ. — Кроме одной маленькой детали. Мы в самом деле однажды решили, что поженимся накануне вечером…

Они встретились в середине октября. Доктор Джейс Коултон пришел в коллектив «Города ветров» проконсультировать друга, у которого была больна жена.

Позже Алексис решит, что его ссылка на друга фальшива. У него не было друзей. Только знакомые, только коллеги.

Только любовницы.

Тем не менее в тот октябрьский день Алексис поняла одно: она хочет видеть этого шикарного доктора в своей постели. Она соблазнила его? Нет. Это было его решение, а не ее обольщение, и выполнено оно было с холодной точностью хирургического скальпеля.

Однако он был великолепен. Если говорить о его любовных ласках. Искусные, чувственные и такие интенсивные, они одновременно и пугали ее, и приводили в восторг. Алексис почувствовала, что секс — это отдушина для него, способ забыться, сбежать от резни и крови и возможность использовать свои удивительные руки хирурга для совершенно иных целей.

Необходимое бегство. Но не безрассудное. Перед тем как вступить в связь, он обсудил с ней возможные последствия страсти и ясно дал понять, чего ей ждать не следует.

Это было конкретное, точное и бесстрастное обсуждение. Джейс Коултон категорически не хотел детей. Что само по себе было прекрасно. Она тоже их не хотела. Алексис не знала причин, которыми руководствовался Джейс, — достаточно было уяснить, что он решителен и категоричен в этом плане, — но она знала свои. Алексис любила жизнь такой, какая она есть, и долго и трудно шла к тому, чтобы добиться нынешнего успеха.

К тому же она действительно не любила младенцев, детей или — Боже упаси! — несносных подростков. Биологические часы, которые по идее должны были призывно прозвенеть при виде гукающего херувима, упорно молчали.

Алексис пользовалась таблетками для предотвращения беременности — самым эффективным контрацептивом. Однако гормоны играли в ее крови и ее постоянно преследовало ощущение, будто она накануне менструации. У нее болела голова, она часто бывала раздражительна. Ей было всего тридцать четыре. Когда-нибудь, в сорок четыре или в сорок пять, безмолвствующие часы могут наконец прозвенеть и пробудить в ней жажду материнства.

Кроме таблеток, Алексис использовала противозачаточный колпачок, меняя его каждые шесть месяцев, а также контрацептивную пену.

Однако Джейс Коултон, со своей стороны, был намерен принять дополнительные меры. И принимал их.

Хотя она и отговаривала его от этого.

Однако в результате она обвинила именно его, его потенцию, его страсть, когда в конце ноября поняла, что произошла семидневная задержка менструации, которая всегда приходила точно в срок.

Она испытала необычный для нее стресс. И именно в этот период ее героиня из «Города ветров», доктор Вероника Гастингс, сделалась самой привлекательной героиней телевидения в дневное время.

Приз «Эмми» за лучшую роль у нее в кармане, предрекали авторитеты телешоу. Что уже само по себе было наградой. Ее агента осаждали сценариями художественных фильмов.

Это был своего рода эйфорический стресс, о котором мечтает каждая актриса.

Но был и другой стресс. Доктор Джейс Коултон. Единственный мужчина на всей планете, который, судя по всему, забыл о том, что она жива. Почти месяц она ничего о нем не слышала, хотя точно знала, что он в городе. Она это проверила.

Казалось просто невероятным, невозможным, чтобы их связь могла так закончиться. Она ведь едва началась. Кроме того, заканчивать связь было прерогативой Алексис. Всегда. Ни один мужчина не успевал устать от нее раньше, чем она уставала от него.

Правда, она никогда раньше не встречала таких мужчин, как Джейс. Он должен позвонить. И, ожидая его звонка, она становилась все нетерпеливее и раздражительнее.

Тем более что задерживалась менструация.

Алексис позвонила Джейсу и, узнав, что он не работает в этот вечер, заявила, что будет ждать его в пентхаусе на берегу озера в восемь часов и что им нужно поговорить.

Какова была реакция Джейса на ее телефонный звонок? Сдержанная и бесстрастная. Похоже, он даже не слишком удивился, как будто для него было вполне рутинным делом заканчивать любовную интрижку, просто перестав звонить, а затем выслушивать настоятельную просьбу отвергнутой любовницы о свидании, чтобы получить подтверждение случившегося при личной встрече.

Но на этот раз она приготовила надменному доктору сюрприз. Она предъявила его сразу же, едва он появился в ее роскошном пентхаусе:

— Что, если я скажу тебе, что беременна?

— А я отвечу, что это невозможно. По крайней мере, — уточнил Джейс, — невозможно, чтобы это был мой ребенок.

— Если младенец есть, Джейс, то он определенно твой.

— «Если», Алексис? Ты не уверена?

— Нет. Но задержка составляет семь дней.

— Выясни.

• — И что тогда? — Алексис знала ответ. Она сделает аборт. И мало того, что она испытает дискомфорт, еще ведь существует риск, что бульварные газеты пронюхают об этом. А что же мужчина, чья потенция стала причиной того, что с ней произошло? Этот мужчина найдет для нее лучшего из лучших специалистов в этой области, наверняка своего коллегу, от которого она вправе ожидать полного молчания и предельной аккуратности.

Однако Джейс не спешил изложить этот очевидный план — дескать, я все беру на себя, — и в воцарившемся молчании что-то происходило.

Две вещи.

Одна происходила с ней, другая — с ним.

То, что происходило с Алексис, было знакомым и понятным — накатывающее тепло в нижней части живота, подающее сигнал о том, что наступило время менструации. Вскоре последуют судороги — неприятные, но не столь уж болезненные, и начнется кровотечение, от слабого до умеренного, которое будет продолжаться пять дней.

Она не беременна, просто случилась задержка, и Алексис, испытав внезапное облегчение, едва не выболтала эту радостную новость.

Однако она все-таки сдержалась — совсем ни к чему позволять Джейсу так легко соскочить с крючка.

Его молчание объяснялось тем, что происходило, — бушующая в нем буря столь заинтриговала ее, что она была не в силах заговорить, даже если бы пожелала. Тем более что она этого и не желала, ей досташшло огромное удовольствие видеть, как он стоит перед ней и смотрит на нее со смешанным чувством ярости, муки, страсти, желания.

Алексис хотелось, чтобы он смотрел на нее вот так всегда, чтобы он прикоснулся к ней и занялся с ней любовью, как делал это раньше.

Она представила себе, как Джейс касается ее, а она начинает дрожать, и теперь просто обязана была заговорить:

— Джейс? Что, если я беременна?

— Тогда, — пожал он плечами, — мы поженимся.

— Поженимся?

— Это мое предложение, Алексис. Мой выбор.

Брак отсутствовал в списке ее желаний, равно как и младенец. Однако все это было в его списке.

Однако Джейс просил ее выйти за него замуж, он хочет этого, он выбирает ее. В качестве невесты. Своей жены. Матери его ребенка.

Судорога в животе напомнила ей, что ребенка-то нет.

Хотя он мог быть. Поэтому ей просто нужно удержать Джейса подальше от постели в течение ближайших пяти дней. У Алексис было тревожное чувство, что подобное воздержание для него не будет трудным, что он отнюдь не жаждет прикоснуться к ней, как жаждала этого она, мечтая о его прикосновениях.

Но Джейс все-таки прикоснется к ней снова и, полагая, что она беременна, станет заниматься любовью, не заботясь о последствиях, и тогда беременность станет вскоре реальностью.

Или же она может продолжать принимать противозачаточные таблетки и, учитывая ее чувствительность к гормонам, станет походить на беременную… И они с Джейсом поженятся до его отъезда на войну… А пока будущий отец будет оказывать помощь раненым солдатам за морем, у нее случится выкидыш… и она будет выглядеть такой несчастной, когда он приедет к ней в День святого Валентина, что он будет вынужден на какое-то время отложить развод.

А что сделает она? Она скажет, что хочет попытаться еще раз, как только ей позволит акушер.

И она действительно попытается?

Да, если ей не удастся к тому времени заставить Джейса смотреть на нее так, как он смотрит сейчас — испытывая яростное, мучительное желание.

А если она не сможет пробудить в нем подобную страсть без помощи ребенка?

Тогда она забеременеет.

А какой матерью она будет? Ответ высветился в его горящих зеленых глазах: хорошей, преданной и неэгоистичной. Другого Джейс не приемлет.

— Алексис?

— Это и мой выбор, Джейс.

— В таком случае выясни окончательно и дай мне знать.

Глава 6

— Она была беременна?

Джейс не успел ответить на негромко заданный вопрос Джулии — помешало появление Марго. С калориями. Оформленными весьма эффектно.

Венок из сахарного тростника окаймлял красную чашу с орехами макадамии и горячий шоколад в зеленых кружках. Кроме еды, были предложены игральные карты, украшенные лентами.

Джейс поблагодарил Марго за калории и карты и заверил ее, что непременно даст ей знать, если им понадобится что-то еще. Они перебросились несколькими фразами, поскольку Марго явно хотелось поболтать с Джейсом.

К тому моменту когда Марго наконец ушла, Джулия решила, что Джейс давно забыл о ее вопросе.

Но она ошиблась.

— Нет, — ответил он так, словно их разговор и не прерывался. — Она никогда не была беременна. Я это выяснил, когда через несколько дней мы встретились, чтобы обсудить наши планы. Алексис была достаточно серьезна, когда мы обсуждали наши планы на жизнь. Но в ней не чувствовалось беспокойства, не было…

— Тревоги.

— Тревоги, Джулия? — Именно это слово он употребил, когда Алексис предстала перед ним со своей ложью. — О чем?

— О том, что она становится матерью. О необходимости заботиться, об ответственности за новую жизнь.

— Да, — мягко произнес Джейс. — Алексис не пугало ничто, кроме потери того, чего ей хотелось.

— Вас.

— Да… меня.

— Но почему?

Его улыбка не была высокомерной — она была сдержанной, даже чуть-чуть суровой.

— Почему Алексис хотела меня? Хороший вопрос. Честно говоря, я не знаю.

— Мой вопрос был не об этом. Почему вы собрались жениться на ней? На женщине, которую вы не любили?

— Обычные причины, — терпеливо пояснил Джейс. — Мой ребенок. Моя ответственность. И прочная вера, я полагаю, в феномен семьи.

— А вы хотели ребенка? — с интересом посмотрела на него Джулия.

Она читает в его сердце, подумал Джейс. В этом средоточии гибельных крайностей — льда и пламени, где ничто не способно выжить. Он ничего не хотел. До младенца. Его младенца.

— Хотел ли я?

— Да. Разве нет?

У него в сердце неожиданно перемешались самые разные чувства. Он никогда бы не смог вообразить, что можно испытывать надежду на фоне ужаса. И радость.

Тем не менее надежда и радость присутствовали. Как и любовь. И когда пришло осознание истины, вскрылась ложь, Джейс испытал сожаление по поводу несостоявшейся прекрасной жизни, словно она уже существовала, но должна была закончиться.

Джейс до сих пор сожалел о той фантомной, замечательной жизни, сожалел о потере того, чего не было.

— Простите, — пробормотала Джулия. — Я не должна была спрашивать об этом.

— Почему же? Я как раз думал об ответе на этот вопрос. Ответ — и да и нет. Ни у меня, ни у Алексис не было особого желания иметь ребенка.

— Но вы были бы замечательным отцом.

Он встретил это уверенное и смелое заявление Джулии с некоторым удивлением. И с удивленной неуверенностью. И тихо прошептал:

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Наступило молчание. Мерцающее, мягкое, многозначительное. Взгляд Джулии упал на рождественскую колоду карт.

— Вы играете в карты? — спросил Джейс.

— Играла, — призналась она. — Когда-то играла.

Когда-то играла, подумал Джейс. Приглашение к рассказу о загадочном прошлом.

— У вас есть любимая игра? — поинтересовался он.

— Кункен.

— Когда-то я тоже играл в кункен. — Это была единственная карточная игра, которую он знал. Научился он ей от медицинской сестры во время командировки в Афганистан и с того времени несколько раз играл на таких же политых кровью землях. Игра в карты была способом скоротать время между боями. И хотя это вряд ли имело какое-то значение, он почти всегда выигрывал.

— Вы хорошо играли… играете?

Огонек сверкнул в ее лавандовых глазах.

— Как правило, да. Меня учила моя двоюродная бабушка. Она была сильным игроком, моя бабушка Энн. — Это имя она произнесла с любовью. — Когда я была маленькая, бабушка позволяла мне выигрывать — иногда. Но когда я стала постарше и начала понимать, как именно следует играть, она перестала меня щадить. И это было справедливо, потому что к тому времени бабушка научила меня всем своим трюкам.

— Трюкам?

— Да. Например, какую карту нужно сбрасывать, какую брать взамен.

Скорее это не трюки, а умение, подумал Джейс и улыбнулся:

— Хотите сыграть?

— Конечно. — Глаза ее заблестели. — На обычную сумму?

Джейса Коултона заманивали, более того — втягивали в эту волшебную историю, которая значила так много для этой невольной соблазнительницы.

— Конечно. А какова обычная сумма?

Губы, которых он недавно коснулся и которые она сосредоточенно жевала, теперь показались ему чарующими.

— Миллион долларов за очко.

Джейс выиграл несколько партий. Повезло. Джулия выиграла все остальные. Мастерство и трюки!

И еще очарование. Ибо он был очарован ею.

— Зачем вы летите в Лондон? — поинтересовался Джейс, когда она бледными изящными руками тасовала карты — и вдруг замерла, обдумывая ответ.

Приняв решение, она подняла на него глаза.

— Встретить Рождество.

Джейс молчал, ожидая дальнейших пояснений.

— Моя сестра Уинни умерла семь лет назад.

— Очень сожалею.

— Я тоже. Мы знали с момента ее рождения, что она не жилец на этом свете, однако…

— Это не уменьшает горечи утраты.

— Не уменьшает. — Джулия втянула в себя воздух, затем улыбнулась — слегка. И когда заговорила о своей сестре, глаза у нее засветились. — Уинни любила Рождество. Мы вместе его любили. После ее смерти я избегала его, пряталась от него.

— А Лондон имеет какое-то особое значение?

— Нет. То есть универмаг «Кентерфилдз» в Лондоне имеет. Любимые украшения Уинни были из «Кентерфилдза», мы заказывали их по каталогу и получали по почте. Я никогда не была в Лондоне и все свои рождественские праздники проводила в Канзасе.

— Где вы живете.

— Где я жила. Я уехала из Канзаса.

Бросила дом, подумала она как-то удивительно спокойно. Куда девалась ее паника?

— Вы переезжаете в Лондон?

— Нет. Я побуду там лишь во время Рождества — посмотрю Рождество. — И опять ее сердце не дрогнуло.

Не было ли какой-то доли истины среди нагромождений лжи Алексис? О том, что незнакомцы во время полета склонны к исповедям. Готовы излить друг другу то, что они до сих пор таили в себе. Может, причиной была некая стратосферная магия, о которой Алексис ей рассказала? Магия, изгоняющая панику и страх?

Да, магия определенно присутствовала во время этого полета. И был волшебник с зелеными глазами, который смотрел на нее удивительным взглядом. И в результате она абсолютно уверилась в том, что способна уехать из Канзаса, покинуть дом, увидеть «Кентерфилдз» и встретить Рождество.

— А потом? — спросил этот иллюзионист, как будто и не сомневался, что она выживет и будет процветать даже после Лондона.

— Затем поеду жить в Сиэтл. — Жить снова. Пытаться жить. Наконец-то она ощутила что-то похожее на панику. Но это ощущение быстро исчезло… было изгнано им.

— Сиэтл, — повторил Джейс. — Эмералд-Сити.

— Да. Куда еще ехать девушке из Канзаса? — Она произнесла это довольно беззаботно, потому что последние остатки паники улетучились. И тогда она спокойно призналась себе, что это название — Эмералд-Сити — и в самом деле помогло ей остановиться на Сиэтле. И чем больше она узнавала о нем, тем больше оно ей нравилось. Наилучшим местом. Для нее.

— Сиэтл, говорят, очень красив?

— Да.

Они пили горячий шоколад, ели орехи, играли в кункен и улыбались.

Джейс и Джулия улыбались оба, даже тогда, когда в салон первого класса вбежала маленькая девочка.

Ее звали Софи, ей было три годика, ее платьице было украшено поблескивающими снежинками, золотые кудряшки на голове подпрыгивали.

Ее отец появился сразу вслед за ней, он пытался соразмерить свои длинные шаги с семенящими шажками дочки. Он извинился вслух для тех, кто мог его слышать, и в голосе его звучали нежность и любовь к этому рождественскому эльфу.

Им повезло, что удалось заполучить места возле перегородки, объяснил отец Софи. Пока его жена укладывала спать двух близнецов шести месяцев от роду, он присматривал за Софи. Должен был присматривать.

Он не понял, как ей удалось убежать от него. Все случилось так внезапно. Хотя это была вполне обычная для Софи выходка, и бег ее, как всегда, сопровождался веселым смехом.

Она была воплощением Рождества, эта Софи. И еще долго после того, как она оказалась на руках отца и отец унес ее, улыбки не покидали лица пассажиров первого класса.

Такой могла быть Грейс Алисия Куинн, которая пела как ангел и каталась на серебряной ледяной поверхности озера. Или Эдвина Энн Хейли, Уинни, которая тоже была ангелом, но которая не танцевала, не каталась на коньках и не бегала.

Когда Джулия взглянула на сидящего рядом Джейса, ей показалось, что она увидела боль в его глазах, которую он тут же постарался прогнать.

— Где вы остановитесь в Лондоне? — спросил он.

— В «Иден-Найтсбридже». Как и вы. По крайней мере так говорила Алексис.

— Она, похоже, проделала большую работу. Выяснила не только каким рейсом я лечу, но и где остановлюсь. Впрочем, это было не так уж трудно сделать.

— Вы не собирались проводить медовый месяц в «Иден-Найтсбридже»?

Джейс ответил не сразу. Выражение лица его сделалось суровым и строгим.

— Когда-то Алексис и я планировали пожениться накануне вечером. Но затем я решил лететь в Лондон один.

Глаза его смотрели серьезно. Однако Джулия помнила о промелькнувших в них тенях, когда его взгляд оторвался от снегопада, а также когда Софи, радуясь Рождеству, бежала по проходу и смеялась.

Джулия сказала:

— Чтобы встретить Рождество. Одному.

— Чтобы встретить Рождество, — негромко подтвердил Джейс Коултон. — Одному.

Глава 7

Алексис Аллен была искусная лгунья. Но она также умела изрекать неоспоримые истины. Она была совершенно права в том, что во время преодоления воздушного пространства на пассажиров действует стратосферная магия.

И в то же время она довольно уверенно заявила, что чары рассеются, как только самолет коснется земли. Наступившая реальность заставит разочароваться в мужчине — или в женщине, хотя этот вариант Алексис не рассматривала, — и породит острое желание поскорее убежать прочь.

Джейс Коултон не мог убежать. Он вежливо предложил, еще находясь в нескольких милях над землей, взять общее такси до отеля. Но после того…

Болтанка во время подлета к Лондону, яростная борьба ветра и металла несколько взбаламутили и смешали чувства, владевшие Джулией. Магия схлестнулась с физикой, иллюзии вступили в борьбу с земным притяжением.

Невероятно, но Джулия не хотела верить земному притяжению.

Невероятно… Но тем не менее, когда самолет мягко коснулся мокрой взлетно-посадочной полосы, Джейс заявил:

— Я хочу отыграться.

Магия продолжала действовать и во время движения такси по городу, и тогда, когда они встали в холле отеля в очередь вместе с другими усталыми путешественниками, держа в руках паспорта и кредитные карточки.

Элегантная американская пара перед Джейсом и Джулией весьма расстроилась после разговора с дежурным клерком.

— Ваш номер был зарезервирован на вчера, сэр, — объяснил клерк.

— Но мы зарезервировали его на четыре дня.

— Да, мадам, я знаю. Но кредитной карточкой обеспечивается лишь первый день, и когда вы не прибыли и мы не услышали от вас подтверждения…

— Вы, англичане, следите за событиями в мире? Зимние бури учинили настоящий хаос в авиафлоте Соединенных Штатов!

— Да, это докатилось даже до Соединенного Королевства, — невозмутимо подтвердил клерк. — Отмененные полеты задержали тысячи людей в Лондоне, некоторые из них остановились в нашем отеле в пустующих номерах, в числе которых оказался и ваш.

— Значит, у вас ничего нет?

— Боюсь, что ничего. За исключением, естественно, номеров для тех гостей, которые сделали заказ на сегодня. Мы должны сохранить эти номера для них, так же как мы сохраняли ваш для вас. Наш консьерж будет рад помочь вам найти другое жилье.

— О Господи! — прошептала Джулия, когда раздосадованные путешественники отошли от дежурного клерка и направились к консьержу, которого осаждала толпа. — Я заказывала номер на вчерашний день, и мне не пришло в голову позвонить. Пожалуй, мне лучше встать в очередь к консьержу.

— Нет, Джулия, оставайтесь со мной. Я заказывал на сегодня, так что, вероятно, мой номер еще ожидает меня, и вы будете в нем спать.

— Ой, Джейс, нет, спасибо! Я не могу.

— Можете. — Джейс взял паспорт из тонкой белой руки, не дотронувшись при этом до кредитной карточки. — И останетесь.

— А как же вы?

От ее вопроса повеяло трогательной невинностью. Да, Джейс резервировал одиночный номер. Но даже в этом случае в столь роскошном отеле кровать должна быть королевских размеров, а может, будут две поменьше, и, уж несомненно, там окажется также и диван.

Мысль о том, что они поселятся в одной комнате, даже при том, что отношения их останутся целомудренными, не приходила в голову усталой женщине, которая стояла рядом… и в глазах которой отразилось удивление, когда он коснулся пальцами ее искусанных губ… женщине, нуждавшейся в отдыхе, потому что завтра она должна была встречать Рождество.

Джейс, разумеется, не сделает ничего, чтобы помешать ей спокойно уснуть. Но Джулия будет спать плохо или вообще не заснет, если он будет с ней в одной комнате. Ситуация слишком чуждая для нее… и слишком удивительная.

— Я хорошо знаю Лондон, — заявил он, — и смогу найти себе жилье, не обращаясь к консьержу.

— Но я тоже могу это сделать. Вы могли бы мне просто подсказать, где нужно искать.

— Мог бы. Но не стану. Я не позволю вам бродить по Лондону среди ночи в поисках жилья.

— Но…

Джейс улыбнулся:

— Забудьте об этом. Если вам от этого будет легче, я могу попросить вас разорвать мою долговую расписку.

— Вашу долговую расписку?

— Ну да, на которой значится, сколько миллионов я должен вам в результате проигрыша в кункен.

— Но ведь это была просто условность!

— Я все-таки потребую у вас дать мне возможность отыграться. Если вы не будете возражать.

— Не буду.

— Я тоже. — «Я хочу, чтобы исчезла как можно быстрее печаль». — Значит, завтра вечером? Мы пообедаем, после чего…

— Следующий, пожалуйста.

Клерк вежливо, но устало перебил Джейса, не нарушив при этом его мыслей. Джейс строил планы на сочельник — планы эти весьма отличались от тех, каких он всегда придерживался.

Джейс Коултон найдет другое время, чтобы предаться печальным воспоминаниям. Любое другое время. А у Джулии могла возникнуть потребность поговорить после посещения «Кентерфилдза». Она может захотеть.

— Я тоже этого хочу.

— Ваши комнаты ожидают вас, доктор Коултон, — с облегчением объявил дежурный, когда Джейс протянул ему кредитную карточку. На экране высветился номер апартаментов. — Они для некурящих, две спальни… О, я вижу из записи, что вы заказывали номер для новобрачных. Сожалею, но такого номера в наличии не оказалось. Но этот номер — просто шикарный.

— И две спальни?

— Да, сэр. Две роскошные спальни, каждая со своей ванной, с отличным видом на город и парк. Вы будете довольны, сэр.

— Звучит неплохо. — Джейс протянул свой паспорт и паспорт Джулии. — Полагаю, это Алексис изменила заказ на двуспальный номер?

— Сейчас взгляну. — Клерк сверился с записью. — Изменение произведено по просьбе миссис Коултон восемнадцатого декабря. О да, ее имя Алексис.

Клерк украдкой бросил взгляд на Джулию.

— Это моя мать, — пояснил Джейс с обезоруживающей улыбкой. — Я имею в виду Алексис. Она неисправимый романтик.

Номер оказался именно таким, как и обещал клерк, в пастельных розовато-лиловых тонах и настолько просторным, что Джейс и Джулия могли оставаться каждый в своей комнате, не создавая помех друг другу.

Мебель была изящна, декор изыскан, в гостиной стояла благоухающая и сверкающая двенадцатифутовая рождественская елка. Судя по всему, голубоватую ель выбрали специально, чтобы она гармонировала с цветом обоев. На ней весело мигали крошечные белые огоньки, весьма продуманно развешанные; ручной работы хрустальные снежные хлопья и серебристые бантики придавали елке праздничный вид.

Джейс нахмурился при виде столь великолепного дерева — ведь подобное зрелище может показаться Джулии не вполне уместным из-за ее усталости.

Однако лицо Джулии не было хмурым, она выглядела просто усталой и не могла дождаться, когда ее проводят в предназначенную ей спальню.

Джейс пожелал ей спокойной ночи и доброго сна, стоя на пороге спальни, и в ответ услышал те же пожелания от Джулии.

Джейс спал плохо. Да он и не ожидал, что будет хорошо спать, а потому и не приложил к этому особых усилий.

Глядя в черноту зимней ночи, он наблюдал за тем, как засыпает большой город, а на заре, приняв душ и переодевшись, с интересом смотрел, как пробуждается Лондон, готовящийся встретить сочельник.

Шел дождь — этакая изморось, падающая со свинцово-серого неба. Может быть, это будет хороший день для девушки из Канзаса, не столь трудный, как она опасалась, и кто знает, возможно, к концу дня даже появится рождественская радуга.

Фантазия Джейса о предвечерней радуге рассыпалась о новый образ радуги. О Джулию, возникшую на пороге.

Он, повернувшись, улыбнулся. Улыбнулся, несмотря на увиденное. Усталость. Измученность.

— Доброе утро!

— Доброе утро!

Лавандовые глаза ее были ясными на фоне темных кругов под ними — результат бессонной ночи. И щеки у нее были розовые. Она была в зеленом джемпере, бордовой кофте, на шее — жемчужное ожерелье, в ушах — такие же серьги.

Этот наряд свидетельствовал о том, что Джулия готова к встрече Рождества. Усталая, обессиленная и тревожная, Джулия Энн Хейли намерена была встретить этот праздник с должным почтением, достоинством и добродетельно.

В точности так, подумал Джейс, как она встретила бы расстрельную команду.

— Пожелайте мне удачи.

— Пожелаю, — кивнул Джейс. — Во время завтрака.

— Ах нет, благодарю вас. Я съела вчера так много орехов, что все еще сыта, да и вообще едва ли захочу есть снова. — А затем, словно они до сих пор находились в том месте, где были орехи и существовала магия, она призналась: — И кроме того, я опасаюсь есть.

— Чего вы боитесь, Джулия?

Вопрос был простой и задан деликатно. Однако у Джулии не было на него ответа. Она не умела выражать свой страх словами. Более того, она даже не позволяла своему страху сосредоточиться в мозгу.

Страх гнездился где-то в глубине — неясный, зловещий и темный, словно буря на горизонте, этакое свинцово-черное пятно, которое может превратиться в смерч, сметающий все на своем пути.

Девушка из Канзаса никогда не пыталась определить возможную разрушительную силу собирающихся на горизонте облаков. Но после вопроса Джейса ее мозг заработал в поисках возможного ответа.

Чего она боялась? Скажем, боли — такой, что она не сможет снова сделать Вдоха… Она позволит мучительной боли распространиться из сердца к губам — и это опять вынудит ее прибегнуть к спиртному.

— Джулия!

— Сойти с ума, наверное.

— Вы не сойдете с ума.

— Вы не можете этого знать.

Джейс улыбнулся:

— Но я знаю. Разговор помогает, Джулия. Так говорят. Может, вы мне расскажете об Уинни?

Джейс Коултон искал ее доверия в тот самый день, в который двадцать два года назад нарушил обещание, данное пятилетней девочке.

И в ожидании ее ответа в сердце Джейса разгорелась яростная борьба — борьба между желаниями и разумом.

— Поверьте мне, Джулия.

И она поверила.

— Я не знаю, с чего начать…

— Сначала, наверное.

Вместо ответа Джулия кивнула, а точнее, лишь слегка наклонила голову. Глаза ее смотрели вниз.

— Мне было четырнадцать лет, когда родилась Уинни.

— Джулия!

Она подняла голову:

— Да?

— Начните с себя.

— С себя?

— Да, с себя. С вашей двоюродной бабушки Энн, — мягко подсказал Джейс. — С ваших родителей. С вашего детства в Канзасе.

Их разделяло пространство — двух танцоров на огромной сцене. Джейс стоял у окна, из которого лился серый свет, она — в противоположном конце гостиной, позади плюшевого лилового дивана.

Однако отважная балерина больше не была одинокой. Это было утонченное па-де-де.

— Моя мать родилась в богатой семье, где строго соблюдались правила приличия. Эти традиции переходили из поколения в поколение. Она всячески восставала против этого, в частности выбирая самых неподходящих мальчиков. Когда ей было семнадцать, она забеременела. Беременность нужно было скрыть. Где это лучше сделать, как не в сельскохозяйственном Канзасе? Бабушка, кузина моей родной бабушки, переехала туда. В Тирней. Бабушка не знала ни души в новом городке. Она и мой двоюродный дедушка Эдвин жили в Канзас-Сити в течение сорока лет. Но однажды, проезжая на машине, они обнаружили Тирней и решили, что это вполне симпатичное местечко, где можно будет скрыться. Там она жила еще шесть месяцев после того, как Эдвин умер. Хотя он всегда оставался с ней — они жили очень счастливо.

Джулия вскинула руки, которые раскрылись, словно лепестки белого цветка.

— Бабушка и Эдвин всегда хотели иметь детей, но их не было, поэтому они с готовностью согласились приютить дочку своенравной беременной семнадцатилетней девицы. За сокрытием беременности должно было последовать еще более тайное удочерение. Но бабушка…

— Хотела вас.

— Да, — шепотом подтвердила Джулия. — Бабушка хотела меня.

Балерина выдвинулась из-за плюшевого лилового дивана к голубой елке. Испугалась ли она, узрев ее великолепие? Нет. Не было никакого трепета, когда она зажгла крохотные белые огоньки, которые образовали мириады радуг в кристалликах снега.

— Моя мама назвала меня Джулией, как звали и ее, а когда мне было четыре года, я дала себе имя Энн — имя бабушки. Впоследствии и фамилия моя стала такой же, как у бабушки. Через неделю после моего рождения моя мать ушла. Она появилась лишь тогда, когда мне исполнилось четырнадцать лет. Бабушка изложила мне деликатную версию о том, что мать была слишком молода, чтобы иметь ребенка, и что она, бабушка, очень хотела меня. Однако у моей матери была наготове более жесткая версия, когда она появилась у нас… беременная сестренкой Уинни. Но это не имело значения. Не имело значения ничего, кроме того, что я должна буду провести все годы с бабушкой. И с Эдвином. Он был с нами, делился своей мудростью через бабушку, не говоря уж о его трюках при игре в кункен.

Джулия дотронулась до снежного кристаллика, и тот отбросил радугу на ее лицо. На ее улыбку.

— Мы так веселились все трое. Не хватало суток, чтобы переделать все то, что нам так нравилось. И когда пришло время идти в школу, я просто не смогла. — «Я не могу тебя покинуть, бабушка. Я не могу».

Джейс представил себе брошенную маленькую девочку и двоюродную бабушку, которую она любила. Что это — вспышка раздражения? Нет. Просто откровенное выражение истины.

— И что сказала бабушка?

— Что она может учить меня дома, как она это уже делана. Мы решили, что я буду ходить в школу иногда. Но это время так и не пришло. Я не стремилась заводить себе друзей моего возраста, потому что у меня была бабушка, а она не искала себе друзей ее возраста, потому что у нее была я. Бабушка узнала на опыте своей жизни с Эдвином, что даже сорока лет вместе недостаточно. Они иногда обращались с временем небрежно — не намеренно, а по недомыслию, — думая, что у них его немерено, и забывая ценить каждую минуту и каждую секунду.

Говоря все это, Джулия смотрела на снежные хлопья — кристаллическую имитацию реальной вещи, имеющую, однако, перед ней определенные преимущества. Стеклянное украшение никогда не исчезнет, никогда не растает.

Выражение ее лица было иллюстрацией к ее словам, призывом дорожить каждым мгновением жизни — предупреждало о печали, которая неизбежно придет.

— Когда мне было тринадцать, у бабушки случился удар. Ей было семьдесят восемь, до этого она всегда пребывала в добром здравии. Удар оказался, к счастью, не опасным. Бабушка полностью оправилась, ей нужно было лишь принимать две таблетки аспирина каждый день. Ничего не изменилось — и тем не менее изменилось все. Мы продолжали совершать длительные прогулки, бабушка по-прежнему выигрывала в кункен, как бы умно я ни играла. Мы только что отметили ее семидесятидевятилетие, когда появилась моя мать, которой нужно было скрыть еще одну беременность. Она вышла замуж за правильного человека. Брак хороший, но несчастливый. Она поняла, что беременна, когда у нее с мужем уже шли переговоры о разводе. Тем не менее беременность нужно было скрыть — она сочла необходимым отложить принятие решений до рождения ребенка.

— Из-за того, что под вопросом было отцовство?

— Да. В ее понимании было чрезвычайно важно знать, чей это ребенок. Если ее мужа — то в этом случае ценовой ярлык на ее разводе будет выше. А если любовника — женатого политика, — то для него дитя любви станет сущим бедствием. Ни один из этих мужчин не знал о ее беременности. Она просто сказала, что ей нужно на какое-то время удалиться и хорошенько обдумать ситуацию. На несколько месяцев. Она полагала, что группа крови младенца даст ей необходимую информацию. У нее была группа крови О, как и у ее мужа, а у конгрессмена — А. Она рассудила, что О — означает наследника, А — усыновление. Конечно, ее рассуждения были ошибочными, это знали мы с бабушкой. Мы вместе с ней читали как раз в тот самый год о биологических тестах. Мы знали, что каждый мужчина может произвести ребенка типа О. Но мы не сказали об этом матери. Она выглядела настоящей развалиной в физическом и эмоциональном отношении. Ей нужно было место, где она могла отдохнуть, поправиться, исцелиться.

— Это требовалось и младенцу.

— Да, — пробормотала Джулия. — Но для Уинни было уже слишком поздно. Вред ей уже был нанесен.

Глава 8

— Вред, — тихо повторил Джейс.

И явственно увидел тень на ее лице, черноту в тех местах, где только что были радуги, как будто искусственные снежные хлопья, которые никогда не тают, перестали отбрасывать свет.

Джейс почувствовал горечь в голосе Джулии.

— Аномалии скелета, — проговорила она, обращаясь к кристаллику глухим, отрешенным голосом. — И повреждение некоторых внутренних органов. Это не были наследственные пороки. Просто результат ее жизни в утробе. До приезда в Тирней диета моей матери включала в себя алкоголь, сигареты и прописанные ей лекарства.

— Комбинация всех этих факторов, — тихо произнес Джейс, — могла стать причиной.

— Да. А может быть, — прошептала Джулия, глядя на снежные хлопья, — мать вовсе и не виновата в пороках Уинни.

Горечь в ее голосе пропала, как и темные тени на ее прозрачном лице. От того, что на лицо вновь легли отблески кристалликов? Нет. Тени, как и облачка в ее глазах, были побеждены неким внутренним свечением — чистым и золотистым.

Чисто золотым.

О чем свидетельствовал этот внутренний свет? О ее благородстве? О желании быть доброжелательной к матери, несмотря ни на что?

Вероятно, в какой-то мере.

Но в основном, подумал Джейс, этот свет предназначался Уинни, родившейся с физическими недостатками маленькой сестренке.

— Доктора считали, что она проживет всего несколько дней.

— Но она прожила.

— О да! Она была борцом, наша крошка Уин! Она хотела жить, хотела быть с нами.

— С вами и вашей бабушкой?

— Да. С нами…

Мать, которая родила ребенка-калеку, хотела отделаться от него. Куда-нибудь отправить. Были люди, которые усыновляли подобных несчастных, и были заведения, в которых содержались такие дети. Теперь вопрос о том, чей это ребенок, уже не имел значения.

Бабушка и Джулия хотят содержать калеку? Прекрасно. Лишь бы никому не рассказали правды.

Бабушка и Джулия знали только одну правду. Была маленькая девочка, которая в них нуждалась. Они назвали ее Эдвина — по имени дедушки, второе имя и фамилия у нее были как у бабушки, и когда Эдвина Энн Хейли выписывалась из больницы на десятый день своей жизни, доктора осторожно предупредили, что дома она может почувствовать себя плохо. Очень плохо. Бабушка и Джулия должны без колебаний в любой момент отвезти ее снова в больницу.

Назад в больницу. Умирать.

Доктора даже не заговаривали о том, что ребенок никогда не сможет ползать, а тем более ходить. Физические нарушения малышки были слишком очевидны, и не было оснований верить в то, что она доживет до этого возраста.

Лечащие девочку врачи выражали обеспокоенность, что она не будет ни видеть, ни слышать. Это означало, объясняли они Джулии и бабушке, что Уинни не будет реагировать на окружение… и на них.

Однако Уинни все-таки слышала голоса любящих ее людей, которые с ней разговаривали. Бабушка и Джулия были в этом уверены. И она реагировала. Искалеченными ручонками она гладила их рты, издававшие звуки, в которых ощущалась беспредельная любовь, а когда Джулия брала Уинни на руки, малышка запускала пальцы в ее длинные черные волосы, как будто таким способом обнимала старшую сестру.

Однако Уинни ничего не видела, хотя ее голубые глазенки закрывались лишь тогда, когда она спала. Когда она бодрствовала, они были широко открыты, словно пытались что-то разглядеть за темнотой.

Глаза Уинни были в постоянном движении. Нистагм — так называется ритмическое подергивание глаз, которое невозможно ни вылечить, ни остановить.

В течение шести месяцев Уинни чувствовала себя хорошо — нельзя сказать, что очень хорошо, но вполне прилично и, уж во всяком случае, гораздо лучше, чем предсказывали доктора. Вообще сам факт, что она выжила, стал настоящей сенсацией.

Затем наступил тот декабрьский день — за три недели до Рождества, когда, проснувшись, бабушка почувствовала себя «отвратительно». Это всего лишь вирус, уверяла она, ничего более. И конечно же, не прелюдия к новому удару.

Вирус, который может заставить отказаться от любимого десерта бабушки?

Пудинг из тапиоки был главным продуктом в доме на Уиллоу-роуд в течение всей жизни Джулии. Это было любимое блюдо бабушки, Джулии и Уинни. Что и объясняло, почему они собрались в дорогу. Джулия планировала пополнить запасы любимого продукта в понедельник, то есть на три дня раньше, чем обычно. Пудинг из тапиоки значился в самом начале списка закупаемых продуктов.

Для первого выхода на улицу Джулия одела потеплее Уинни, поскольку до бакалеи было довольно далеко. На всем пути Джулия рассказывала сестренке то, что видела сама и чего не могла видеть малышка.

Джулия рассказывала ей о снеге, который ласкают солнечные лучи, о лазурном небе, о предрождественских украшениях, которые появились повсюду. Вот венок из остролиста. Вот семейство пластиковых оленей, разрывающих снег, а вот нарисованные сани, Санта-Клаус, снеговик, эльф.

А рядом с церковью с белоснежной крышей, на ухоженном кладбище, в могиле под раскидистым деревом, покоится Эдвин.

Джулия шепотом рассказала Уинни об Эдвине, именем которого была названа малышка, и пообещала, что его могилку они навестят весной, когда будет теплее, хотя он и сейчас вместе с ними. Потом Джулия поведала Уинни о фигурах возле церкви, выполненных в натуральный рост, — о Марии, пастухе и агнце.

И о Младенце.

— А вот и сам божественный младенец, — нашептывала Джулия. — Как и ты, моя драгоценная малышка Уин.

Когда они дошли до бакалеи, Джулия продолжила свой тихий рассказ.

— Вот здесь я делаю все наши покупки, — объяснила она шестимесячной малышке, которая слышала голос старшей сестры, любила его, но, по-видимому, не понимала. — Я всегда до этого оставляла тебя дома с бабушкой, чтобы у меня руки были свободны для покупок. Но сегодня у меня ты, и это очень здорово. Нам нужно купить только один продукт. Он там, в том проходе.

— Посмотри! — Это восклицание издала женщина, которую Джулия не знала. Она и бабушка не знали никого. Эта женщина была матерью. Рядом с ней стоял ее сын, которому было года три. — Видишь, Коуди, это малышка. Можно нам посмотреть на нее?

— Конечно, — улыбнулась Джулия, шепча про себя слова, которые произнесла недавно: «Драгоценный младенец, он такой же, как и ты, моя драгоценная Уин». Джулия отцепила искалеченные ручки Уинни от своих волос и объяснила: — Вот маленький мальчик, Уинни, который хочет познакомиться с тобой! Его зовут Коуди. Коуди, а это Уинни. Эдвина Энн…

— Как вы смеете? — Этот возмущенный крик издала мать Коуди.

— Что? — Сердце у Джулии заныло, заболело, облилось кровью.

Женщина продолжала визжать, убегая от них.

— Как вы посмели принести эту вещь сюда? Ведь здесь бывают дети! Это отвратительно, непорядочно! Вам должно быть стыдно!

Стыдиться Уинни? Ее чуть вмятого черепа и дрожащих глаз? Разве она монстр, а не любимая маленькая девочка?

Джулия прижала свою драгоценную малышку к себе и безуспешно попыталась остановить поток слез. Она целовала ее в милую головку, в те места, куда падали ее слезы, стараясь скрыть от Уинни свою душевную боль.

Джулия пыталась сдержать дрожь. Однако это было очень трудно, ей было очень холодно.

И вдруг стало тепло. Она оказалась в объятиях теплоты, которая шла откуда-то извне.

Джулия почувствовала, что ее обнимает — их обнимает — незнакомая высокая длиннорукая рыжеволосая девочка-подросток.

— Меня зовут Гейлен, — произнесла девочка, выпуская Джулию из физических, но не из эмоциональных объятий. — Привет!

— Привет! Я Джулия.

— А это… — длинные пальцы Гейлен мягко прикоснулись к влажным волосикам Уинни, — это Уинни. Эдвина Энн. Можно мне подержать ее? Она не станет возражать?

— Нет, — ответила Джулия. — Она не будет возражать.

Вероятно, это была правда. Время от времени Уинни брали на руки врачи и сестры в больнице, которая находилась в двадцати милях отсюда. Малышка не выражала при этом протеста. Возможно, она не могла протестовать, а может быть, для нее это было не столь важно.

Однако Эдвина Энн Хейли определенно знала, когда ее брали на руки Джулия и бабушка, которые ее очень любили, потому что она в ответ дотрагивалась до них, хватала их за волосы.

Уинни так же схватила за волосы и Гейлен. Ее крошечные пальчики сначала дотронулись до рта, который поприветствовал ее: «Здравствуй, Уинни!» — а затем решительно скользнули к длинным рыжим волосам.

— Она любит тебя, — прошептала Джулия, смахивая слезы.

— А я люблю ее. — Гейлен улыбнулась. — Давай я подержу ее, пока ты сделаешь покупки.

Джулия купила пудинг из тапиоки, и, выходя из бакалейной лавки, они сообщили друг другу некоторые подробности из своей жизни. Выяснилось, что их дома стояли на самом далеком расстоянии друг от друга, насколько это возможно в Тирнее, что Гейлен было шестнадцать лет, а Джулии пятнадцать, а причина того, что они никогда не встречались в школе, заключается в том, что Джулию обучает бабушка дома.

Гейлен держала Уинни на руках, и малышка все так же не выпускала ее волосы, пока они шли к дому Джулии на Уиллоу-роуд. Гейлен выбрала путь по Сентрал-авеню, а не по боковым улочкам, по которым добиралась до лавки Джулия с Уинни.

Выбрала ли Джулия такой малолюдный маршрут из-за Уинни? Из-за того, что знала — люди захотят посмотреть на малышку, а затем станут кричать, ахать и возмущаться?

Нет. Джулия даже не думала о подобной жестокости. Она просто шла своим обычным маршрутом мимо домов, украшенных к Рождеству, мимо церкви с белой крышей.

Сентрал-авеню тоже была украшена, она блистала и сверкала, а по мере наступления сумерек на ней зажигались огни.

Гейлен прижимала Уинни к груди, как это делала и Джулия, словно защищая ее. Но когда они подошли к празднично освещенной елке, Гейлен повернула Уинни так, чтобы та могла ее видеть.

— Посмотри, Уинни! Посмотри на эту прекрасную елку.

— Гейлен, она… не может видеть.

Однако эти тихие слова внезапно повисли в спокойном сумеречном воздухе. Потому что они больше не соответствовали действительности. Ее маленькая сестра видела рождественскую елку! Она потянулась своими крохотными ручонками к сверкающим огонькам, словно пытаясь дотронуться до них, а губы сложились так, словно она улыбалась.

Случилось также кое-что еще, что доктора Уинни не могли объяснить, да и не пытались это делать. Нистагм Уинни исчез окончательно и бесповоротно.

К Рождеству? По случаю Рождества?

Вероятно. Было такое впечатление, что все это время Уинни была лишь зародышем, который прикасался и цеплялся ручками, но еще не сформировался окончательно.

Вплоть до Рождества. А затем она пробудилась, родилась, потянувшись к рождественской елке, подобно тому как нежный весенний цветок тянется к солнцу.

Можно ли предполагать, что ее разбудили мерцающие огоньки? Или причиной стал сам рождественский настрой, празднование всего доброго, чистого, истинного?

Они не знали. И никогда не узнают. Несмотря на то что именно Рождество сделало глаза Уинни зрячими, вложило звук в ее улыбающиеся губы. Звук, а со временем и речь.

Эдвина Энн Хейли никогда не сможет свободно болтать. Ее поврежденные нервы не позволят этого сделать. Но ее слова были вполне понятны. «Онь» — это олень. «Анги» — ангел. «Джу-Джу» — Джулия. А также Галя, Флоппи, Роство и ба.

Джу-Джу, Галя и ба знали, сколько раз их малышка Уинни встретит Роство. Но Уинни могла иметь — и имела — Рождество каждые несколько месяцев. Это было необходимо.

Для Уинни это было огромной радостью. Это означало обновление украшений, которые она так любила, была так счастлива их видеть снова — все эти сверкающие огоньки, знакомую елку, мерцающие стеклянные снежинки.

А рождественские подарки? Уинни могла бы иметь их множество. Джулия, бабушка и Гейлен отдали бы ей все, что имели.

Но для Уинни главным подарком было Рождество. Это был единственный подарок, который она хотела. И после нескольких недель каждого нового Рождества Уинни говорила:

— Бай-бай, Роство.

Рождество сворачивали, когда начинали чувствовать, что пора организовать новое Рождество, потому что их славная малышка Уин начинала выглядеть какой-то потерянной, радость ее затухала, а некогда незрячие глаза напряженно вглядывались, как бы ища ангелов, оленей, елку.

Бабушка была ангелом, когда Уинни было три годика. Джулии было семнадцать, бабушке — почти восемьдесят два. Бабушка умерла во сне без предупреждения, с умиротворенным выражением лица.

Она не знала в тот мартовский вечер, что умрет. Но она понимала, что когда-то это случится. Она извлекла этот урок из неожиданной смерти своего незабвенного молодого (всего шестьдесят семь лет) Эдвина и знала, что справиться с утратой весьма трудно, если не приняты многие решения, которые сопутствуют смерти.

Поэтому бабушка все сделала заблаговременно, детально расписала все в своем завещании. И адвокат, который помог ей разобраться с усадьбой Эдвина, должен будет помочь и Джулии.

Энн Хейли похоронили рядом с Эдвином, как она и завещала. Она даже выбрала слова и шрифт надписи, которую следовало выбить на их общей могильной плите.

Имение бабушки становилось собственностью Джулии. Дом, все его содержимое и деньги. Очень много денег. Бабушка всегда говорила ей, что у них много денег, гораздо больше, чем они способны потратить. Бабушка всегда говорила, что Джулия может иметь все, что ее душа желает.

Но Джулия имела все, что она хотела, и они жили экономно, ибо по натуре были бережливы.

Больничные счета за Уинни оплачивались быстро и с выражением признательности. Когда обсуждался вопрос о хирургической операции Уинни, о деньгах вообще не упоминали. Однако ни одна операция не продлила бы жизнь Уинни. Они могли носить чисто косметический характер и сопровождались бы продолжительной госпитализацией и послеоперационными болями.

Уинни не подвергалась хирургическому вмешательству. А что было бы, если бы подверглась? Если бы перенесла болезненные дорогостоящие процедуры, которые может предложить современная медицина? Стоимость их была бы без труда оплачена бабушкой из своего кармана или из кармана Уинни.

Джулия узнала о богатстве Уинни лишь после смерти бабушки. По ее настоянию и по договоренности с матерью Уинни, их общей матерью, ежемесячно вносились вклады на счет Уинни — Эдвины Энн. Это был своего рода шантаж, компенсация за обещание бабушки молчать в отношении отцовства Уинни. Но этот шантаж носил скорее эмоциональный, а не денежный характер. Бабушка искренне верила, что мать, бросившая дочь-калеку, будет постоянно, ежемесячно, вспоминать об этом.

Жизнь после смерти бабушки могла бы быть спокойной и обеспеченной, если бы Джулия этого захотела. Бабушка сделала все от нее зависящее. Но эта убийственная пустота… Эта невыносимая потеря!..

Именно Гейлен поняла, что требуется Уинни. Им всем требовалось новое Рождество, хотя с момента предыдущего Рождества прошло всего две недели. Именно Гейлен объяснила Уинни, что отсутствующая ныне «ба» была сейчас «анги», ее любимым ангелом из «Кентерфилдза», который держал в алебастровых руках бледно-розовую свечу с золотистым пламенем.

— Видишь? — спросила Гейлен, поднося Уинни поближе к кентерфилдзскому ангелу, чтобы она могла к нему прикоснуться. — Вот твоя ба, Уинни.

«Мы выживем, — сказала себе Джулия. — Благодаря Гейлен».

Однако спустя два месяца после смерти бабушки Гейлен вынуждена была уйти — уйти ради Джулии и Уинни, чтобы защитить их от Марка, любовника матери Гейлен; он был полицейским и получал садистское удовольствие, постоянно приставая к Гейлен и унижая ее. Об их тайных стычках Гейлен могла рассказать только Джулии.

Марк узнал о тесных отношениях Гейлен с Джулией и Уинни вскоре после смерти бабушки. Когда Гейлен исчезла без объяснений, Джулия поняла, что это из-за Марка. Вероятно, Гейлен пригрозила предать гласности его домогательства, на что Марк наверняка также ответил угрозой.

Если бы Гейлен разоблачила его, Марк отыгрался бы на них, ее друзьях, упек бы Эдвину Энн Хейли в своем садистском полицейском раже в заведение, где, несмотря на все заботы опекунов, она не смогла бы выжить.

Джулия не дерзнула подтвердить свои подозрения. Не посмела спровоцировать Марка. Она лишь надеялась и молилась, молилась о том, чтобы Гейлен по крайней мере осталась живой и невредимой.

Оставшись без бабушки и Гейлен, Джулия заставила себя дрожащими пальцами связать нового ангела для рождественской елки Уинни — с огненного цвета волосами и бирюзовыми крыльями. Это должна была быть «Галя».

«Мы выживем, — снова поклялась себе Джулия. — Уинни и я выживем».

В тот декабрь, когда мир праздновал Рождество и пришло время Рождества также для Уинни, Джулия повезла свою сестренку на Сентрал-авеню, чтобы показать ей сверкающую огнями елку.

Уинни так понравилось это рождественское путешествие, что Джулия свозила ее затем в Топику, а однажды даже и в Канзас-Сити.

Сестры Хейли вышли из машины сначала в Топике, а затем в Канзас-Сити, смешались с праздничной толпой, бродили по праздничным улицам и делали покупки в украшенных к празднику магазинах…

— В этом не было ничего плохого, правда же?

Джейс не сразу понял, что этот вопрос был адресован ему. Джулия разговаривала с голубой елкой да еще со снежными хлопьями, как будто делилась с ними своими воспоминаниями.

Джейс слушал в полном молчании, искренне сострадая ей. Но сейчас Джулия задала вопрос ему, повернувшись к нему лицом.

Джейс знал ответ на этот вопрос. Ничего из того, что она делала, не могло быть плохим. Никогда. Он не мог понять лишь одного — почему она задала этот вопрос?

— А что здесь может быть плохого, Джулия?

— То, что я вывезла Уинни в Рождество на публику. Ведь она имела на это право, разве не так? Право на радость. Пусть она и выглядела… не так, как другие…

— Да. Конечно, имела право. Вы обе имели право. — Джейс посмотрел на Джулию, похожую на балерину, такую хрупкую и такую сильную. — Вы носили ее на руках, Джулия? По празднично освещенным улицам и по магазинам?

— Поначалу — да. Так было лучше для нее, ей было легче рассмотреть то, что она хотела, чем если бы она была в своем кресле-каталке. Поэтому мы так поначалу и делали.

— И что же?

— Больше не повторялось того, что произошло в бакалее в Тирнее. Мать Коуди оказалась исключением, а не правилом. И может, это произошло для того, чтобы я познакомилась с Гейлен, а затем Гейлен показала Уинни рождественскую елку на Сентрал-авеню — и Уинни стала видеть.

Джулия пожала плечами, как будто хотела сказать, что в жизни есть тайны, которые не поддаются объяснению. Жестокие и чудесные.

— Разумеется, люди испытывали некоторое смущение при виде Уинни. Смущение, а не осуждение. И по этой причине они постоянно обходили нас стороной. Они сходили с тротуара при нашем приближении, словно каталку Уинни окружала некая невидимая аура, в радиус действия которой они боялись попасть. Никто не пытался понять, что Уинни — такая же, как любая другая девочка в праздник Рождества. Она скатывалась бы вниз по скользким горкам, если бы могла. И в душе она скатывалась и проказничала. Люди могли бы улыбаться ей, как улыбалась бы она при виде скатывающихся вниз девчонок. У нее такая светлая улыбка. Такая зажигательная. И если бы какой-то незнакомец сказал ей: «Веселого Рождества тебе!» — Уинни ответила бы: «Село Роства». Но никто этого не делал, и я молилась о том, чтобы моя милая малышка Уинни никогда не почувствовала, какой дискомфорт испытывают люди, когда ее видят.

Джейс стоял возле окна, Джулия — возле елки. Он шагнул к ней и слегка дотронулся до ее руки.

— Уинни понимала главное, Джулия, — вашу любовь к ней.

Такая любовь была. И Джулии даже начало казаться, что маленькая девочка, которая, по мнению врачей, не должна выжить, выживет и будет жить долго.

Но этому не суждено было свершиться. Уинни убил ее рост.

Сердечко у Уинни было слишком маленькое и, по мере того как она подрастала, уже не могло справляться с нагрузкой, и Джулия была тут бессильна.

Косточки ее грудной клетки врастали внутрь, еще сильнее сдавливая слабенькое сердце. Рано или поздно, но неизбежно ее сердце должно было дать сбой. Как и ее маленькие легкие, тоже сжатые и заполненные жидкостью.

Она не могла дышать.

Она хватала воздух ртом и задыхалась.

И это ее страшно пугало.

Уинни не понимала, что с ней происходит. Не понимала, почему она задыхается.

Срочно вызванные врачи спасали Уинни от удушья подачей кислорода через специальную маску. Когда кризис проходил, они придумывали для девочки новый режим и каждый раз напоминали Джулии о необходимости соблюдать бессолевую диету.

В то же время врачи говорили любящей сестре Уинни — об этом просила сама Джулия, и это было справедливо, — что, несмотря на все меры и на самые строгие диеты, Уинни не продержится долго. Всего лишь дни. Или недели. Возможно, месяц. С каждым прожитым ею днем она все больше росла, а это приближало ее смерть.

Приступы желудочковой тахикардии у нее уже случались. Уинни привыкла к внезапным припадкам, и теперь это ее не пугало.

Джулия научилась готовить бессолевую еду для Уинни, заталкивать эту еду в искривленный, сопротивляющийся ротик малышки.

Эти деликатные попытки сопровождались нежными словами: «Ты должна это есть, Уинни. Я знаю, что это невкусно, но это полезно для тебя. Ты почувствуешь себя лучше, любовь моя. Лучше и сильнее».

Джулия знала, что это ложь. Уинни никогда не станет сильнее, она никогда не станет здоровее. Улучшение убьет ее, оно уже убивает, и Уинни была в смятении от того, что с ней происходит, ее это озадачивало и пугало.

Спустя два дня после той кошмарной ночи, когда Уинни пережила приступы удушья и ее отвезли в больницу, Джулия снова взяла сестренку домой. Доктора, которые лечили девочку в течение семи лет, правильно поняли решение Джулии. Поняли и одобрили. И пообещали, что будут к ее услугам в любое время суток.

Когда сестры Хейли приехали домой в последний день августа, который стал также последним днем для Уинни, Джулия приготовила для сестренки пудинг из тапиоки. И когда Уинни насытилась и размягчилась от нежности и любви, было устроено последнее Рождество.

Уинни сидела в бабушкином кресле — она всегда занимала это кресло в Рождество, умиротворенно наблюдая за тем, как Джулия открывала ящики и собирала елку. Тельце Уинни казалось совсем маленьким на фоне широкого кресла, она сидела чуть склонившись набок. Но ей было удобно в этом знакомом плюшевом кресле. На коленях у нее, как всегда, лежал Флоппи.

Джулия установила елку, опоясала ее гирляндой со сверкающими огоньками, после чего пришло время решать, какими игрушками ее украсить.

Игрушек было много, и выбор их был настоящим праздником, приносил подлинную радость. Как приглашение самых дорогих друзей. Каких друзей предпочтет Уинни в свое последнее Рождество, 31 августа? Своих ангелов. Только своих ангелов. Всех своих ангелов.

Ангелы Уинни, которых она так любила, выглядели замечательно среди разноцветных огней. Когда они заняли там свое место, Джулия присоединилась к Уинни и Флоппи.

Джулия взяла обоих любимцев к себе на колени, и они все вместе, сестры и Флоппи, стали любоваться великолепием сверкающей елки.

Джулия верила, что пока они смотрят на светящихся ангелов, ее Уинни не умрет. И они могут обе смотреть на них вечно.

Но именно Уинни первой отвела взор от ангелов. И повернулась к сестре. Маленькими деформированными ручонками она взяла с колен своего любимого желтого кролика и протянула сестре.

— Тебе, — прошептала она. — Тебе, Джу-Джу. Тебе…

И улыбнулась ясной, светлой улыбкой, отдавая сестре свое самое дорогое сокровище. И еще теплыми, но уже остывающими губами поцеловала сестру, которую горячо любила.

Затем Уинни еще теснее прижалась к Джулии, и они снова устремили свои взоры на мерцающих ангелов. Уинни продолжала улыбаться и тогда, когда ее сердечко начало трепыхаться — беспощадная аритмия, обещающая мир и покой.

Мир, а не удушье. Мир, а не страх.

Джулия ощутила трепет крыльев ангела в груди Уинни, ощутила тот момент, когда Эдвина Энн Хейли превратилась в ангела и, продолжая улыбаться, улетела в вечность.

Глава 9

Джейсу захотелось прижать к груди этого далекого ангела с аритмией сердца.

Но история на этом не закончилась. Джулия нуждалась в том, чтобы рассказать ее до конца.

Он тоже в этом нуждался, он тоже хотел услышать ее до конца.

— И что потом, Джулия? — «Милая Джулия».

Похоже, этот вопрос привел ее в смятение. А может, ее смутила его деликатность? Нежность? Заинтересованность?

— Она умерла, Джейс. Уинни умерла.

— Я понимаю, — мягко произнес Джейс. — Я имею в виду, что было с вами.

— Со мной?

— Да, с вами, Джулия. С вами, Джу-Джу.

Первые несколько дней были заполнены делами, связанными с похоронами.

Бабушка распорядилась не только в отношении себя, но также и в отношении Уинни. Эдвина Энн Хейли будет спать вечным сном на кладбище позади церкви с белой крышей. И она не будет там в одиночестве. Приют, где нашли свое упокоение бабушка и Эдвин, должна разделить с ними Уинни, и ее имя должно быть выбито на мраморной плите вместе с их именами, а всеми юридическими аспектами будет заниматься добрейший и опытный адвокат в Канзас-Сити.

Занятая делами, Джулия первые дни была как-то поразительно спокойна. Но затем все хлопоты закончились. Уинни была похоронена вместе с Эдвином и бабушкой, все документы были оформлены и подписаны, и в доме на Уиллоу-роуд остались осиротевшие Джулия Энн Хейли и Флоппи. Джулии необходимо было чем-то заняться, чтобы не думать. Она принялась убирать, доводить до полного блеска опустевший молчаливый дом. Хотела ли она, чтобы он блестел и сверкал для нее? Нет. Она делала это для Уинни и бабушки… чтобы все блестело и сверкало, когда они придут домой.

Джулия пыталась бороться с мучительными воспоминаниями, сосредотачиваясь на каком-то конкретном деле. Она набрасывалась на каждое пятнышко грязи, на малейшие следы пыли или ржавчины.

Джулия вела поистине свирепую войну с беспорядком, но делала это без системы. У нее не было плана, каким образом обуздать это свое сумасшествие. Она начинала делать что-то одно, потом хваталась за другое, не закончив первого дела.

Она боялась, отчаянно боялась, что все дела будут переделаны.

Спустя двенадцать дней после смерти Уинни Джулия совершила экскурсию в подвал их дома. Это была разведывательная миссия, поиск нового фронта работ, возможности занять себя уборкой в течение многих месяцев.

Подвал встретил ее тишиной и покоем, паутиной, сыростью, ржавчиной, грязью. И еще картонными коробками. Что это — сувениры в память о совместной жизни бабушки и Эдвина? В недоумении Джулия приблизилась к массивной, заваленной коробками стене. Еще сувениры? Не так давно она уже обнаружила подобные сокровища, они были аккуратно запечатаны и хранились на чердаке, где было тепло и сухо.

Подвальные коробки также были запечатаны. И подобно тем, что находились на чердаке, имели наклейки, на которых было описано их содержимое. Но в отличие от картонных коробок на чердаке, подписанных знакомым почерком бабушки, эти были украшены наклейками французских винных заводов, славящихся изготовлением самых дорогих шампанских вин.

Джулия помнила тот день, когда семь лет назад прибыли эти коробки. Ее мать, носившая в чреве Уинни, пробыла в Тирнее всего одни сутки, но тем не менее успела заказать шампанское по телефону. Это была весьма экстравагантная просьба и настолько выгодная, что владельцы фирмы — отец и сын — совершили специальную поездку рано утром в Канзас-Сити, чтобы лично упаковать коробки.

А уже после полудня отец и сын доставили заказ в дом Хейли на Уиллоу-роуд.

Бабушка не хотела разочаровывать благородных торговцев заявлением, что будущая мать не будет пить шампанское. Она приняла заказ и дала им щедрые чаевые за то, что они спустили все коробки в подвал, единственный ключ от которого находился у нее.

Ключ появился на своем обычном месте, в ящике рядом с раковиной, после того как родилась Уинни, а ее мать уехала.

Про шампанское забыли. Оно не играло никакой роли в их жизни, и аккуратно упакованные коробки с тех пор так и стояли в подвале, подземная прохлада которого оказалась идеальной для этого напитка, как те специальные пещеры, где шампанское бродило, выдерживалось и хранилось.

И вот на двадцатый день после смерти Уинни Джулия обнаружила эти давно забытые картонные коробки. День был весьма подходящий для подобного открытия — двенадцатое сентября. В этот день Джулии Энн Хейли исполнился двадцать один год.

Джулия никогда раньше не пробовала спиртного. Но она испытала его удивительный эффект, почувствовала, как боль обволакивает некий мягкий кокон… как рождается дерзкая надежда, что все будет хорошо.

Этот удивительный эффект можно было сколько угодно повторять, он был надежен и наступал неизбежно и сразу. Достаточно лишь сделать несколько небольших глотков, как боль утихала и Джулия погружалась в некую эйфорию, поскольку была непривычна к вину, ела очень мало, тосковала и страдала бессонницей.

Когда занятия уборкой не помогали заглушить тягостные мысли, Джулия делала несколько глотков шампанского из хрустального бокала, на котором были выгравированы имена «Эдвин» и «Энн» и дата их свадьбы шестьдесят один год назад.

Этот драгоценный бокал казался Джулии самым подходящим сосудом для ее нового золотистого друга. И, как доверенный друг, шампанское начало давать ей советы. Удивительно разумные советы, думала Джулия, когда приятное тепло расхолилось по жилам. А когда исчезало его действие, ей становилось зябко и тоскливо. И приходили мучительные мысли.

Требовался всего глоток, может, пара глотков, чтобы снова почувствовать бодрость и решимость.

В ту минуту, когда Джулия позвонила в местное благотворительное общество, она держала в руке свадебный сосуд, наполненный шампанским.

Какие пожертвования, спросила она у женщины с приятным голосом, благотворительное общество принимает?

Практически любые, ответил голос.

Что ж, это хорошо, потому что за последние несколько недель, с того момента как шампанское подсказало ей эту идею, список Джулии тех предметов, которые можно и должно было пожертвовать, все удлинялся.

Практически все.

Ей самой требовалось очень мало. И — подсказывало шампанское, а она соглашалась — бабушка и Уинни одобрили бы ее и согласились, чтобы она пожертвовала все, что могла, и облегчила участь тех, кто испытывает нужду.

Одежду бабушки, висевшую в шкафу с момента ее смерти, можно отдать нуждающимся, как и большинство вещей самой Джулии. Все это время она носила лишь рабочую одежду. И еще была одежда Уинни, специально и любовно сшитая Гейлен для нее, а позже — так же любовно, хотя и менее искусно — самой Джулией.

Она не сможет отнести одежду Уинни в благотворительный приют. Даже большой глоток шампанского не заставит ее это сделать. Однако шампанское все же подсказало, что будет правильно отдать одежду Уинни. Это щедро и справедливо. Одежду можно переделать, и какая-нибудь маленькая девочка будет очень мило в ней выглядеть, как выглядела малышка Уинни, а с приходом зимы этой везучей маленькой девочке будет тепло и уютно в одежде дорогой Уин.

Кресло-каталку также можно употребить с пользой. А еще были ящики с рождественскими украшениями, гирлянды со сверкающими огнями. И рождественская елка. Да, она была искусственная и необычная, но симпатичная и большая.

Можно отдать все содержимое кухни — посуду, горшки, кастрюли, сковородки. Джулия не ела. Не испытывала в этом потребности. Ей хватало калорий в шампанском. Она может оставить консервный нож, решила она, и вилку, а в один из ближайших дней заказать партию консервов и, может быть, витаминов в бакалее.

Бокал для шампанского останется, как останутся телефон и машина — подарок бабушки на шестнадцатилетие Джулии. Благодаря урокам, которые дала ей Гейлен, Джулия получила водительские права.

Можно обойтись без мебели. Кроме кровати и кресла, в котором она сидела, даже делая этот звонок в благотворительное общество. Это кресло принадлежало Эдвину, затем бабушке, наконец, Уинни, а теперь — ей и Флоппи.

Именно в этом кресле Джулия держала Уинни на руках, когда ее душа отлетела, продолжая качать малышку и целовать ее милую голову и нежные щечки, хотя ее деформированное тельце становилось все холоднее.

Джулия заключила договор с благотворительным обществом, в котором были зафиксированы твердые обязательства с обеих сторон. Фирма пришлет грузовик и двух мужчин к дому на Уиллоу-роуд в два часа дня двадцать восьмого октября, то есть через десять дней, а Джулия должна все подготовить к их приезду.

Это были десять наполненных напряженным трудом дней, когда нужно было постирать, погладить и сложить каждый предмет, все эти полотенца, одеяла и простыни, почистить чехлы на кушетках и стульях, отполировать все деревянные части мебели, бережно упаковать посуду, вазы, предметы из стекла.

Даже освободив от шампанского все коробки (оставшиеся бутылки были выставлены на пол), Джулия не смогла поместить в них те вещи, которые собрала. Тогда она отправилась в бакалею, где у нее был кредит и где она в течение нескольких лет заказывала продукты по телефону. Она взяла там ящики и наполнила их вещами. Однако оставались предметы, не нуждающиеся в упаковке, — телевизор, лампы, картины.

Джулия надеялась, что представители фирмы не будут высказывать недовольство по поводу того, что некоторые вещи не упакованы. Десять дней пролетели очень быстро, она все это время почти не спала — так много было дел, а когда она задавала себе вопрос, что она делает, ей напоминало об этом шампанское. Она помогает другим, говорило ей вино, это одобрили бы бабушка и Уинни, будь они живы. И к тому же обнадеживало шампанское, она будет оставаться при деле еще долго после отъезда грузовика.

Каждая комната дома требовала покраски. Это приятное открытие Джулия сделала, когда увидела пятна на стенах в тех местах, где стояла мебель и висели картины.

Подготовка к покраске займет несколько недель. Может быть, месяцев. Нужно заделать трещины, зашпаклевать дырки от гвоздей. В ванной и на кухне нужно сменить плитку и заменить линолеум.

Да, утверждало шампанское, замена линолеума — это именно то, что она должна сделать. Это потребует времени. Но время у нее было.

Только это у нее и было.

Грузовик благотворительной фирмы прибыл точно в два часа пополудни двадцать восьмого октября. Джулия решила не пить в этот день шампанского, по крайней мере до отъезда грузовика. Она была на ногах с трех часов утра, занималась укладкой картонных коробок аккуратными рядами возле входной двери, в последний раз сметала пыль с мебели, желая, чтобы она смотрелась красиво и радовала глаз тех, кто будет ею владеть после Джулии.

К полудню все было готово, оставалось два часа до приезда грузовика, и внезапно в душу Джулии закрались сомнения и сожаления по поводу того, что она отдает так много.

Отдает практически все.

Ее уверенность была восстановлена несколькими глотками шампанского. Не догадаются ли люди из фирмы, что она не совсем трезва? По поведению не должны, заверило ее шампанское. Она выглядела доброй, беззаботной, веселой.

Но не могут ли они учуять запах алкоголя? Джулия приветствовала их улыбкой, солгав без зазрения совести, что только что вернулась после дружеского завтрака с шампанским.

«Прощальный завтрак?» — вежливо и логично предположили мужчины, начиная выносить вещи из дома.

«Да», — с улыбкой подтвердила Джулия. Но как только мужчины понесли первые ящики к грузовику, Джулия бросилась на кухню и прямо из горлышка бутылки сделала пару глотков. И после этого она еще несколько раз тайком повторяла этот трюк.

Наконец мужчины уехали.

Все было увезено.

Джулия пребывала в состоянии эйфории в течение последующего часа, эйфории более сильной, чем прежде. Ей пришла в голову мысль, что пора наконец вскрыть всю корреспонденцию, которая пришла после смерти Уинни. До этого она вскрывала лишь самые необходимые письма, чтобы оплатить счета, связанные с похоронами, — флористу, резчику по камню, за кладбищенские услуги.

Кроме того, Джулия письменно поблагодарила за письма с соболезнованиями, полученные от врачей и медсестер Уинни, от служащих больницы, которые знали обеих сестер.

Джулия до сего времени реагировала лишь на корреспонденцию, где речь шла о долгах, а не о доходах. Банковские отчеты, все эти скучные сообщения о ее огромном состоянии, оставались нераспечатанными. Равно как и отчеты о счетах Уинни, доверенным лицом которой она стала после смерти бабушки.

Джулия никогда не прикасалась к деньгам Уинни, всегда без проблем оплачивала медицинские счета из собственных, унаследованных от бабушки денег.

Тем не менее Джулия скрупулезно проверяла банковские счета Уинни. Именно этим, сказала она себе, она намерена заняться сейчас. В конце концов, это было ее обязанностью, поскольку она была душеприказчиком Уинни.

Душеприказчик. Это слово рядом с именем Уинни появилось в октябрьском балансе банка. Джулия увидела его через пластиковое окошко в конверте, адресованном ей как «душеприказчику Эдвины Энн Хейли». Какое-то противное слово, чем-то напоминающее слово «палач». Почему бы юристам не заменить его более подходящим? Например, «любящий и пребывающий в печали наследник».

Джулия снова глотнула шампанского, открыла банковский баланс и сделала запоздалое, но весьма важное открытие. Крупный месячный взнос, на котором некогда настояла бабушка, был сделан восьмого октября. А до этого — восьмого сентября.

Потому что ее мать — то есть их мать — не знала о смерти Уинни.

Мать необходимо уведомить. И это ее обязанность, решила Джулия, поскольку именно она является душепри… Нет — любящей и печалящейся родственницей. Но для того чтобы сделать телефонный звонок, нужно прежде решить одну проблему.

Джулия знала, что ее мать развелась, а затем снова вышла замуж за кого-то. Но за кого? Как это выяснить? Мелькнула радостная мысль, что новая фамилия матери, а также ее адрес и телефон должны быть указаны на бланках счетов. Но ничего этого там не оказалось.

Джулия воспротивилась желанию сделать еще один глоток шампанского, чтобы прочистить мозги. Она просто села в кресло бабушки и стала гладить Флоппи. Тем временем за окном сгущались осенние сумерки. Наконец, когда совсем стемнело, Джулия позвонила своему адвокату в Канзас-Сити.

Да, он знал, как связаться с ее матерью. Это было условием соглашения, когда бабушка настояла на месячной выплате. Он был уведомлен об изменении ее имени, адреса и телефона.

Удивление адвоката, что мать Уинни не получила сообщения о смерти собственной дочери, быстро сменилось чувством вины. Он должен был бы сам спросить Джулию, знает ли мать о смерти ребенка, и предложить ей позвонить от ее имени, как предложил сделать это сейчас.

Однако Джулия заверила его, что сделает это сама. И сделала. Гораздо позже, оглядываясь на то печальное время шампанского и тоски, она поняла, что в тот вечер ее мать наверняка тоже была пьяной. Их разговор был слишком легким, слишком фальшивым и сумбурным. Мать, которая никогда не была настоящей матерью, даже, пожалуй, чересчур расстроилась, услышав про смерть Уинни, и подчеркнуто горячо начала интересоваться, не нуждается ли в чем-либо Джулия и не может ли она ей чем-то помочь.

Джулия ответила, что она ни в чем не нуждается и чувствует себя хорошо… А когда она заявила, что возвратит матери вклады, сделанные после смерти Уинни, та с веселым смешком произнесла:

— Что за вздор, Джулия!

В этот вечер Джулия попрощалась с матерью. Навсегда. А потом она до полуночи составляла список того, что должна сделать завтра — утром она собиралась ехать в город.

Для начала она посетила магазин скобяных товаров, где закупила несколько галлонов краски, а также множество щеток, тряпок и скотча. Такого количества краски хватило бы для нескольких домов. Джулия накупила также шпаклевки всех видов и блестящих латунных шарообразных ручек для шкафчиков в ванной и на кухне. И еще всевозможные средства для чистки.

Она планировала также посетить бакалею, хотя запасы консервов у нее не были еще исчерпаны. Но заказ можно было сделать и по телефону. Она вдруг почувствовала себя страшно усталой и разбитой, словно ее вынули из привычной уютной скорлупы.

Ей захотелось домой, в привычную скорлупу, причем как можно быстрее.

Домой, к Флоппи, к бабушкиному креслу. К шампанскому.

На полу подвала стояли целые ряды неоткрытых бутылок. Много рядов. Хватит ли их до середины января? Да. Несомненно. Но, чувствуя себя страшно усталой, уязвимой, полной сомнений, она снова села в машину, держа курс на винный магазин.

Джулия купила крепких напитков, затем поехала в банк, чтобы получить наличные, которые могли понадобиться ей для оплаты заказов в ближайшие месяцы.

После этого Джулия Энн Хейли отправилась домой, где пребывала в делах и в зыбкой тишине вплоть до мая.

Джулия любила эту тишину и нарушала ее очень редко. Иногда она заговаривала — преимущественно с Флоппи.

Однако в начале февраля она позвонила в магазин скобяных товаров. Ей не хватало купленной краски. Стены становились все белее с каждым новым нанесенным слоем, поэтому она решила красить их по нескольку раз.

Джулия позвонила заодно и в винный магазин. Она сказала служащему, что у нее намечается вечеринка и ей требуется запас тех самых больших бутылок, которые она уже покупала у них. Да, со смешком подтвердила она, что прозвучало удивительно похоже на ее мать, подойдут недорогие сорта.

Она оберегала тишину, в которой жила. Ее покой нарушал лишь адвокат. Адвокат Уинни. Он звонил ей как-то по поводу недвижимости. И еще один или два раза справлялся о ее здоровье.

«Я чувствую себя прекрасно», — уверила его Джулия, подбадриваемая виски, водкой или джином. Однако порой она вынуждена была признать, что «прекрасно» — это преувеличение, что более подходящим словом будет «о'кей» — если не прибегать к взбадриванию.

Но это очень трудно, признавала она. Однако она поступала правильно, пытаясь пережить утрату, и медленно, но верно становилась сильнее с каждым днем.

Джулия верила в справедливость этих слов. В течение всей зимы эти слова казались ей верными. Вплоть до марта. Именно тогда она поняла, оглядываясь назад, что началась спираль, по которой она скользит вниз. И она быстро набирала скорость, бурлящая воронка затягивала ее во тьму, и Джулия все больше утрачивала над ней контроль.

Она попыталась воспротивиться падению. Она даже заказала в винном магазине партию такого же шампанского, что когда-то заказала ее мать, — этого весьма дорогого друга. Однако и оно приносило теперь не больше успокоения, чем более дешевые, но крепкие сорта.

«Я должна бросить пить». Эта решительная мысль, пришедшая ей в голову в мае, целиком принадлежала ей, поскольку она не принимала ни капли спиртного более суток.

Она должна бросить. И бросит. Навсегда. Это решение принесло ей облегчение, она почувствовала себя лучше, несмотря на физическую слабость. Еда помогла преодолеть эту слабость, помог этому и сон, и спустя два дня Джулия впервые за семь месяцев вышла из дома.

Она шла пешком, весеннее солнце слепило ей глаза. Но ей нужно было пройтись под этим ярким солнцем. И навестить кладбище позади церкви.

Джулия не навещала могилу — их могилу — с того дня, как Уинни присоединилась к Эдвину и бабушке. А если бы она пришла сюда раньше? Например, в Рождество?

Она легла бы на морозную заснеженную землю, отчаянно желая лишь одного — оказаться с ними, и, может быть, никакие силы не заставили бы ее уйти отсюда, пока она не замерзла бы до смерти.

Однако Джулия не навестила своих любимых в Рождество. Алкоголь, тогдашний ее друг, не позволил ей это сделать.

А сейчас, без алкоголя, она сидела на обогретой солнцем траве, тихо говорила о своей любви, в глазах ее стояли слезы, хотя уже и не горючие, а уходя она пообещала снова прийти сюда и часто бывать в этом месте, где царит вечный покой.

Затем Джулия направилась в книжный магазин на Сен-трал-авеню. И обнаружила там множество книг, написанных, казалось, специально для нее. О смерти. Об утрате. О горе. О том, как переживать горе. Она решила, что обо всем этом она должна прочитать. Как и об алкоголе.

И она стала читать, устроившись в бабушкином кресле с Флоппи на коленях. Она много узнала. Получила подтверждение всему тому, что испытала и пережила.

Весь мир рушится, говорили книги, когда умирает любимый. Что касается Джулии, то она оплакивала сразу и Уинни и бабушку. А Гейлен? Нет. Подружка ее юности ушла из ее жизни. Но она жива. Джулия была уверена в этом. Жива и счастлива.

Оставшиеся в живых, утверждали книги, отчаянно пытаются выправить пошатнувшийся мир. Бурная реакция и кардинальные меры в этих случаях весьма типичны и практически предсказуемы. Как иначе вернуть равновесие, попытаться выправить ситуацию?

Некоторые люди при этом спят круглые сутки, другие же не спят вовсе. Некоторые лихорадочно и много едят, другие, наоборот, лишаются аппетита и голодают. Одни набрасываются на работу и демонстрируют чудеса производительности, другие не могут сконцентрироваться даже на самом простом деле.

Все эти крайности вполне нормальны. Даже самые невероятные и отчаянные — нормальны и понятны. И даже необходимы, утверждали эксперты.

Джулия была не первой и не последней, кто в подобных обстоятельствах обратился к спиртному. Нельзя сказать, чтобы книги рекомендовали алкоголь, однако злоупотребление алкоголем часто имеет место, равно как и злоупотребление наркотиками.

Помогала ли вызванная алкоголем эйфория? Да, помогала. Появлялась эйфорическая уверенность, что она все это переживет, и это помогало ей пережить самое тяжелое время, когда горечь утраты была слишком свежа и остра. Помогала ложная, искусственно создаваемая бодрость.

А когда алкоголь стал оказывать на нее депрессивное воздействие и превратился из друга во врага?

К счастью, Джулия каким-то образом распознала этот поворот. Она не могла этого объяснить — почему и как, но формула была верной: помогло время. Даже если этот отрезок времени был наполнен крайностями отрицания и отчаяния.

Время помогло. Началось исцеление.

«Старайтесь не поддаваться порывам, — единодушно советовали все книги. — Особенно в то тревожное время, когда утрата свежа и рана кровоточит. Не делайте ничего такого, что может оказаться бесповоротным, — предупреждали книги, — не сжигайте за собой мостов».

Разумеется, импульсивное желание это сделать — вещь вполне нормальная. Вполне ожидаемая. Порой в это ужасно трудное время возникает мысль расстаться с вещами, напоминающими о любимых, которых потеряли, словно вместе с этими неодушевленными символами уйдет — хотя бы частично — и боль.

«Однако не переживайте, — гласили последующие абзацы всех подобных книг, — если вы поддались подобным порывам. Да, вы можете позже испытывать сожаление, раскаяние, страстное и неисполнимое желание прикоснуться к каким-то сувенирам, что-то потрогать или надеть. Но самое драгоценное сокровище — это воспоминания. Их нельзя вытравить, они не умирают, их не выбросишь на свалку».

«Будьте осторожны с собой, — призывали все эксперты. — Осторожны, внимательны и добры».

Джулия, вероятно, не проявляла о себе особой заботы. Однако она каким-то образом поняла, когда именно пора бросить пить. И бросила. Легко, без всяких усилий.

Но была ли она алкоголичкой?

Риск определенно существовал, учитывая тот факт, что печальные склонности ее матери не были следствием воспитания, а были заложены природой.

Если главную роль играло окружение, а не ДНК, Джулии ничего не грозило. Она жила в довольстве и любви. И вплоть до того момента, когда она потеряла любимых людей, у нее не возникало ни малейшего желания затуманить свое сознание вином или любым другим способом.

У Джулии не было никакого желания делать это и сейчас. Хотя до сих пор оставалось щемящее чувство печали. Печаль останется навечно, предупреждали книги. Будут и такие моменты, даже спустя годы, когда с особой остротой придется снова пережить горечь утраты, словно это произошло только вчера.

Но эти внезапные приступы боли будут проходить. Быстро. Потому что прошло время. И, обещали книги, воспоминания будут сопровождаться улыбками, даже смехом, а не только слезами. И отчаянное желание забыть, ибо это причиняет боль, также пройдет. Воспоминания станут желанны, будут приносить радость.

Джулия не будет больше пить. Она знала это совершенно определенно. Та фаза печали миновала.

А какой будет следующая фаза?

Она позаботится о себе. Будет мягкой и доброй. И терпеливой. Будет внимательно прислушиваться к своим порывам и избегать импульсивных действий любого рода. И в то же время она проявит терпение и позволит любой идее, любой задумке проявиться, расцвести и вырасти.

«Твое сердце подскажет, в чем ты нуждаешься, — обещали психиатры. — Равно как и твоя душа».

Джулии показалось удивительным, что первым, чего ей захотелось, оказался звук, в то время как в течение долгого времени до этого ей хотелось лишь тишины. Ей захотелось услышать звуки человеческих голосов. Захотелось общения с другими людьми.

Разве это так трудно сделать в Тирнее? В заполненных людьми лавках, бутиках и универмагах? И да и нет. Люди, которых она там встречала, равно как и владельцы магазинов и продавцы, были милы. Постоянно. Однако несмотря на их приятные слова и улыбки, Джулии порой хотелось побыстрее оттуда сбежать. Чтобы оказаться дома.

Испытывала ли она потребность в том, чтобы приглашать кого-нибудь домой? Нет. Ответ был решительным, и дело было даже не в том, что не было человека, которого она хорошо знала. Она должна была контролировать звук, чтобы иметь возможность вернуться к отрадной тишине и к одиночеству, если ей этого вдруг захочется. В любой момент.

Решение оказалось удивительным и простым — купить телевизор. Джулия отдала бабушкин телевизор в благотворительное общество в тот знаменательный октябрьский день. Им не пользовались годы, если быть точным — в течение семи лет, но Джулия надеялась, что он все еще работал.

Временами, еще до Уинни, она и бабушка смотрели по телевизору некоторые шоу. Однако после рождения Уинни, когда стало ясно, что маленькая девочка может слышать, телевизор замолк навсегда. Незнакомые голоса, внезапное усиление звука во время рекламных вставок — все это пугало и смущало Уинни.

Новый телевизор Джулии был кабельным, как объяснил ей продавец. Без этого принимаемые в Тирнее каналы не работали. И изображение было очень нечетким. Поэтому она подписалась на основной кабель и получила четкий и ясный сигнал.

Джулия смотрела новости. И «мыльные оперы». Особенно «мыльные оперы», потому что в них было именно то, что ей требовалось, — ощущение причастности к жизни, притом безопасной, возможность узнавать о человеческих взаимоотношениях, о которых ей ничего не было известно. О любви между женщинами и мужчинами.

Возможно, иногда выдумка и эмоции перехлестывали через край. Тем не менее Джулия могла плакать, улыбаться, даже разговаривать.

— Виктор поступает неверно, — говорила она своему неизменно внимательному желтому кролику. — Никки должна бы понять, что причиной, почему он не пришел в тот вечер на ранчо, был несчастный случай с Клиффом. Виктору нужно бы сказать Никки правду, пусть даже он и Николас приехали в Лас-Вегас слишком поздно и не смогли воспрепятствовать ее браку с Джошуа.

Джулия так же разговаривала с самими персонажами «мыльной оперы».

— Не делай этого, Джеке! Бренда доверяет тебе, по-настоящему доверяет, а если ты это сделаешь…

Джулия решила, что смотреть «мыльные оперы» — дело правильное. Можно поплакать, улыбнуться и даже высказать вслух свое отношение к поступку персонажа. И она смотрела в дневное время драмы, известия днем и вечером, совершала длительные прогулки, как в былые времена с бабушкой, — на кладбище и даже гораздо дальше.

Во время подобных прогулок в летнее время у Джулии рождались порой неожиданные мысли и желания. Она внимательно анализировала каждое. Кое-какие она отбрасывала, другие, после еще более внимательного рассмотрения, принимала к действию.

Где-то в середине июля у нее родилось одно желание, и когда оно окончательно созрело, Джулия назначила дату — 31 августа.

В этот день — годовщину смерти Уинни — она отправилась в больницу, где родилась ее сестренка, где за ней так любовно ухаживали и где она умерла бы через несколько дней, окруженная любовью, если бы Джулия не забрала ее домой.

На знакомом входе висела новая табличка — теперь это была не больница, а «Региональный медицинский центр». Здесь шло строительство, видны были следы раствора и кирпича — здание расширялось, чтобы соответствовать новому названию.

Джулия договорилась о встрече с женщиной, которая теперь заведовала справочной службой. И которая написала Джулии такое трогательное письмо после смерти Уинни.

Джулия объяснила ей, что она хотела бы стать оператором справочной службы, если имеется свободная вакансия, чтобы таким образом помогать врачу. Она сказала, что ее не интересует оплата. И призналась, что ее квалификация весьма скромна. Ее домашнее образование завершилось в возрасте четырнадцати лет, после появления Уинни, и она никогда не работала. Но Джулия верила, что сможет ответить на звонки, поступающие от пациентов после окончания рабочего дня.

Разумеется, она сможет, согласилась менеджер. И притом ей будут платить, как и всем другим служащим. А что касается квалификации… Менеджер хорошо помнила мягкий голос Джулии, который излучал спокойствие даже тогда, когда ее любимые люди были больны.

Поначалу Джулия работала в самом центре, в просторной комнате, безмолвной и пустынной в рабочее время, но наполнявшейся звонками по вечерам, ночами и во время уик-энда. Через месяц, когда Джулия освоила дело, ей предоставили возможность работать дома. Подобная возможность предоставлялась всем операторам, работавшим на телефоне, кроме тех, кто обслуживал непосредственно больницу. Джулия была идеальным сотрудником, ее не отвлекали ни дети, ни супруг. Медицинский центр оборудовал ее дом компьютером, факсом и дополнительной телефонной связью.

Джулии все еще требовался контроль за ситуацией. Возможность побыть одной, помолчать, если ей этого захотелось. И в то же время она теперь имела возможность общаться, поддерживать определенную связь с людьми, не выходя при этом из дома. Когда раздавался звонок, она представлялась так: «Телефонная служба врачебной помощи. Это Джулия. Чем я могу вам помочь?» И взволнованный голос восклицал среди ночи: «Ой, Джулия, я так рада, что это вы!»

Врачи, к которым она была прикреплена, тоже были рады, когда на телефоне работала Джулия. Она собирала всю необходимую информацию деловито и спокойно и, хотя медицинских советов никому не давала, порой рекомендовала позвонить по номеру «911», а часто сама и организовывала подобный звонок.

Так, единственным симптомом пожилой женщины была усталость, и она никого не хотела беспокоить. Просто она чувствовала себя смертельно уставшей.

Женщина перенесла инфаркт, и Джулия каким-то образом интуитивно поняла, насколько потенциально опасен такой простой симптом — усталость.

Откуда она это знала? Вызванный по телефону врач только развел руками.

Да она, наверное, и не знала. А может, и знала. Может, ее общение с Уинни и бабушкой научило ее быть чуткой к жалобам, какими бы смутными они ни были, если исходили от того, кто никогда не жалуется.

Джулия чутко улавливала все нюансы голосов, которые звонили ей ночью. И всегда готова была прислушаться к импульсам, которые могли бы в ней возникнуть. Но их не было. Решение работать в телефонной службе врачебной помощи было единственной переменой в ее жизни, которое она сознательно приняла.

Все было сделано правильно, Джулия нутром понимала это, и хотя ее жизнь изменилась, она чувствовала себя в безопасности, испытывала удовлетворение и покой.

Прошел год, другой, наконец минуло шесть лет со дня смерти Уинни. Именно тогда, как гром среди ясного неба, объявилась Гейлен, живая и здоровая. Объявилась на телеэкране в доме Джулии.

Джулия никогда раньше не включала 39-й канал. Но в дневных новостях рассказывалось о какой-то весьма печальной истории, и Джулия быстро нажала на пульте дистанционного управления две кнопки — 3 и 9.

На этом канале в живую показывали судебные разбирательства. И кто же вел репортаж об этих драмах дня? Не кто иная, как Гейлен, уверенно и доходчиво излагавшая обстоятельства иска Северной Каролины против Вернона.

Джулия досмотрела суд до конца. И вот тут она почувствовала наконец, что в ней поднимаются кое-какие желания. Она нуждается в переменах. Она слишком одинока, изолирована. Перемены должны начаться не сегодня. И не завтра. Но она должна задуматься об этом уже сегодня.

Вердикт по делу «Северная Каролина против Вернона» был вынесен четырнадцатого декабря, а спустя восемь дней, когда сообщили, что Гейлен покидает компанию и переезжает в другое место, Джулия также решилась сменить обстановку.

Она решила, что это будет ее последнее Рождество в Канзасе.

Но куда она поедет? Этого Джулия не знала. Но она даст себе время на то, чтобы определиться.

Джулия уже определилась с некоторыми своими планами, в частности с тем, что она пожертвует деньги медицинскому центру, где лечили бабушку и Уинни, где были к ним добры и внимательны и где так доброжелательно отнеслись к ней самой.

Это будет существенное пожертвование, оно всех ошеломит, поскольку никто и не подозревал, что скромный оператор обладает подобным богатством. Будет неловко это делать, пока она находится в штате медицинского центра, размышляла Джулия. Она сделает это в последний момент, перед тем как покинуть Канзас. Она просто предъявит чек, без всяких фанфар, в память об Уинни, Эдвине и бабушке.

Состояние принадлежало, в конце концов, им. Но Джулия сделает дар также от своего имени, из доходов, которые она заработала и сберегла, к тому же будут деньги от продажи дома и…

Стоп! Вот зачем ей нужны были двенадцать месяцев — чтобы аккуратно все спланировать. На сей раз она не может отдать все деньги. Кое-что она должна оставить для себя, оставить достаточно, чтобы ей не пришлось поспешно искать работу в новом городе сразу после приезда в него.

Она перечитает соответствующие главы в книгах об утратах и связанных с ними переживаниях. Перечитает и запомнит их мудрость. А уже в следующем декабре, перед тем как уезжать туда, куда она решит, среди прочих даров, включая машину, она отдаст в благотворительное общество также и эти книги.

Она даже оставит длинные волосы. Она должна. Маленькие деформированные ручонки вцеплялись в них с такой решительностью и любовью…

Джулия начнет все заново. Она, Флоппи и бабушкино кресло. И еще хрустальный бокал, который поблескивал на подоконнике, наполненный не шампанским, а солнечным светом.

Джулия составила график принятия наиболее важных решений. В этом был свой резон, тем более что подготовлен он был первого января. В нем отводилось достаточно времени на случай возникновения непредвиденных идей и желаний.

Согласно этому графику, Джулия планировала позвонить Гейлен, поприветствовать ее и извиниться за то, что она не стала заниматься расследованием ее поспешного бегства из Тирнея, боясь вызвать раздражение Марка. Когда Джулия позвонила Гейлен, та очень обрадовалась и извинилась за то, что покинула Канзас, не сказав Джулии ни слова. Но она, так же как и Джулия, боялась непристойных выходок со стороны Марка. В начале июня Джулия была подружкой невесты на свадьбе Гейлен — она вышла замуж за лейтенанта Нью-Йоркского полицейского управления, и с этого времени они поддерживали регулярную связь по телефону. И обменивались фотографиями. Гейлен прислала ей фото Лили, своей новорожденной дочки, а Джулия — фотографии симпатичного домика из белого кирпича, где она собиралась жить в первый год своего пребывания в Сиэтле.

Дом в окрестностях Эмерадд-Сити в течение тридцати восьми лет принадлежал Долорес и Чарлзу Уилсон. Чарлз преподавал антропологию в Вашингтонском университете, а Долорес посвятила себя воспитанию детей. Но в последнее время она занялась благотворительной деятельностью, после того как все ее дети — их было трое — отправились по разным причинам на восточное побережье.

Чарлзу полагался годичный отпуск, и он решил, что идеальным вариантом для него и жены будет провести этот год в университете штата Виргиния, тем более что туда приедут трое их детей и двое внуков.

Единственной проблемой был дом. Кто присмотрит за ним в их отсутствие? Уилсоны рассмотрели и вежливо отклонили несколько предложений. В сентябре в воскресном номере «Сиэтл тайме», которую доставляли в дом Джулии в Тирнее, Чарлз и Долорес поместили объявление в разделе «Дома для сдачи в аренду».

В пространном объявлении ничего не говорилось о цене, зато подробно объяснялось, кого они хотели бы видеть в роли хранителя их дома. Желательно, чтобы это был одинокий, спокойный, уравновешенный, некурящий человек; такой, который ранее владел домом или арендовал его, имеет опыт ухода за домом и может представить рекомендации и который…

Джулия улыбалась, читая это многословное объявление. Вот люди, которые любят свой дом, беспокоятся о нем, дорожат им. Наведя справки, Джулия узнала, что дом находится в весьма живописном месте. Сам белокаменный дом был идеальным. Для нее. И еще до того как Уилсоны получили от Джулии письмо с рекомендациями, их телефонные разговоры с ней убедили супругов, что вряд ли можно найти более ответственную хранительницу их столь горячо любимого дома.

И няньку для их очаровательных колибри.

Джулия заверила супругов, что с удовольствием будет подвешивать кормушки с кормом на специальных крюках в положенное время. И приготовлять нектар — одна часть сахара на четыре части воды, а также не забывать обеспечивать птиц свежим кормом и в достаточном количестве в конце июля, когда колибри вылетят на свободу.

Колибри вернутся, уверяли Уилсоны. И начнут гнездиться. А потом птенцы вернутся в дом следующей весной, чтобы свить свои гнезда. Готовность Джулии принять на себя эту ответственность за птиц окончательно успокоила Уилсонов.

Все складывалось как нельзя лучше. Джулия была нужна в Сиэтле, нужна с момента своего появления там. В конце декабря. После Лондона, после «Кентерфилдза», после Рождества…

— И вот я в Лондоне, — закончила свой рассказ Джулия. — Встречаю Рождество.

— И вот вы здесь, — повторил Джейс. «И первым встретили меня», — подумал он.

Можно лишь изумляться тому, что судьба подстроила и снежные бури, и неистовство Алексис — и все это для того, чтобы Джулия Энн Хейли оказалась на Рождество здесь, с ним. Она призналась, что опасается завтракать в канун Рождества, а темные круги под глазами красноречиво свидетельствовали о проведенной без сна ночи. Разумеется, ее опасения были обоснованны. Тем не менее она стояла перед роскошной рождественской елкой, стояла спокойно, не выказывая страха, осторожно дотрагиваясь до блестящих хрустальных снежинок.

— Вы не выглядите испуганной, а там более встревоженной.

— Да, это так. — Джулия нахмурилась, словно ее озаботило что-то, о чем раньше она не задумывалась. Однако она тут же отбросила грустные мысли и мило улыбнулась: — Причина, я думаю, в том, что эта елка не пробуждает во мне ни одного воспоминания о тех празднованиях Рождества, которые я проводила вместе с Уинни.

— Разве?

— Да. Наша елка была искусственной, так что мы могли праздновать Рождество сколь угодно часто. Столько, сколько требовалось Уинни. И на нашей елке не было снежных хлопьев и серебряных бантиков, а огоньки были цветные и мигающие, а не белые и светящиеся. Но главная причина того, что эта елка не вызывает во мне воспоминаний — и страха, — заключается, я думаю, в том, что это тик, а не фуксия.

Глава 10

— Фуксия?

— Да, — снова улыбнулась Джулия. — Рождественской елкой Уинни всегда была фуксия, а дневное небо для нее было зеленым. По ночам оно казалось светло-золотистым. Я поначалу думала, что это именно те цвета, которые Уинни по-настоящему видит. Что у нее слепота к некоторым цветам. Однако офтальмолог Уинни сказала, что это не так. Она сказала, что люди, которые не различают цвета, видят мир в сером цвете.

— А на самом деле у Уинни этого не было?

— Да. И я в конце концов обнаружила, что она знает, что небо голубое, а рождественская елка обычно зеленая. Но она предпочитала окрашивать мир в совершенно иную палитру. Я могла бы…

— Да?

— Ну… я могла бы показать.

— Покажите.

Джулия направилась в свою спальню и скоро вернулась оттуда с альбомом для зарисовок. Она открыла его на первой странице и протянула Джейсу.

— Вот так Уинни видела мир. Хотела его видеть.

Это было нечто совершенно ошеломляющее — отражение мира Уинни, сделанное в цвете и строгое по стилю. Даже если бы пейзаж с едва намеченными деталями был выдержан лишь в серых тонах, это уже было бы произведением искусства.

Но этот пейзаж был отнюдь не серым! На первый взгляд могло показаться, что здесь причудливо соединяются невероятные тона и оттенки. Но разве не такое изумрудное небо — впрочем, даже трудно подобрать название для этого оттенка — ласкает зеленовато-бирюзовое кукурузное поле в Канзасе? А как насыщен цвет этих роз!

— Это вы рисовали?

— Да. Но это цвета Уинни. Точное воспроизведение ее цветов.

— Откуда вы знали, какой цвет она видит… предпочитает?

— Я спрашивала ее, и она показывала мне, когда могла, если этот цвет находился в наборе красок, который я купила. А если такого цвета не было, что случалось нередко, мы создавали его, смешивая краски для получения нужного цвета. Сначала я раскрашивала всю панораму, делая это по указанию Уинни. У нее не были развиты моторные способности, и она не могла рисовать самостоятельно. Потом я показывала на дерево, на цветок, птицу или облако и спрашивала, какого цвета они должны быть. Мы смешивали краски и находили нужный оттенок, после чего я обязательно рисовала улыбающееся лицо.

— А что вы делали потом с пейзажами и улыбающимся личиком?

— Ничего. Я выбрасывала это. Интересен был сам процесс. Уинни хотела, чтобы я знала цвета, которые она видит. Я тоже хотела их знать, и после того как мы определяли, скажем, цвет неба, каким она его видела, изображение на бумаге для нас уже не имело никакого значения.

— Значит, этот рисунок новый?

— Да. Когда я составляла планы на будущее, я решила вспомнить прошлое. Если сумею. До Уинни я никогда не. рисовала и не писала красками. У меня не было ни повода для этого, ни склонности. До Уинни я даже не знала, что могу это делать, а после ее смерти те умения, которые я, возможно, приобрела, без применения были забыты и утеряны. И еще из-за алкоголя.

— Я бы так не сказал, — заметил Джейс, удивленный сказанным ею. Очевидно, она и в самом деле верила, что ее талант — это всего лишь подарок Уинни и не имеет к ней никакого отношения.

— Ну, я пока еще могу рисовать эти образы. Образы Уинни.

Джейс понял, что Джулия не собирается признавать в себе наличие таланта. Он мог бы задать ей вопрос о ее собственной милой слепоте, но решил спросить о более важном:

— А в эмоциональном отношении это трудно, Джулия?

— Да, — призналась она. — Как это и отмечено в книгах, описывающих этапы переживания случившегося горя. Я чувствую подъем, а не печаль. Я решила сделать двадцать рисунков и установила временной предел для этого.

Она очень осторожна, эта женщина, которая едва не утонула в шампанском, а теперь старается не утонуть снова — на сей раз в рисовании, в этом опьяняющем бегстве от реальности.

— Вы планируете закончить все акварели, пока находитесь здесь? — логично предположил Джейс. Это было частью ее точно рассчитанного плана — путешествие в прошлое с его воспоминаниями и радостью, прежде чем она отважится отправиться в свое весьма неясное будущее.

— Да. Мне осталось сделать две акварели — одну завтра и одну послезавтра.

— Могу я взглянуть на другие акварели, те, что вы сделали?

— Если хотите. — «Если хотите получше познакомиться с миром моей сестренки», — подумала Джулия.

Джейс хотел. Хотел увидеть, узнать побольше о двух сестрах Хейли, и на следующих страницах альбома он узнал очень многое об изумительном мире, в котором жили Уинни и Джулия. Это было волшебное царство, где аквамариновые луны сияли в золотистых небесах, где сверкали лиловые звезды, а свежевыпавший снег по цвету был сродни розовато-лиловым стенам их номера в «Иден-Найтсбридже». Джулия отошла к дивану, пока Джейс изучал акварели. Может быть, ей нужно было сесть, этой страшно усталой балерине, может, ему нужно было остаться стоять вдали от нее, а может, им нужно было танцевать, но только танец слов.

— Не все деревья Уинни были только фуксией, — сделал вывод Джейс, разглядывая лес, завораживающий колдовскими яркими красками, под зеленым — цвета нефрита — небом с лавандовым солнцем.

Солнце Уинни было в точности таким по цвету, как и глаза ее сестры. Понимала ли Джулия, что Уинни поместила этот цвет, эту негасимую любовь в самом центре ее вселенной?

Вероятно, нет, подумал он.

— Да, — кивнула Джулия. — Только рождественская елка была фуксией. А ее дубы весной были сиреневые, ее клены — пурпурные и кремовые, березы — индиговые и золотые. Осенью все осенние листья приобретали ее любимый цвет…

— Бирюзовый.

— Да.

Бирюзовый цвет всех мыслимых и немыслимых оттенков был ее любимым цветом. Совершая путешествие по сказочному миру Уинни, Джейс обнаружил также ее любимый рождественский орнамент. Ангелы. И олени. Всевозможных тонов и оттенков.

Джейс уже знал, что ангелы были единственным украшением, которое выбрал умирающий ангел для своей последней елки. А теперь он видел их во множестве, они пели и парили на белоснежной странице. И все они были изображены с большой любовью. Но двое в центре, Джейс это знал, были самыми дорогими.

Джейс сразу понял, кто были эти ангелы. Вот тот, весь в кремовых, розовых и золотистых тонах, был бабушкой, а другой, в развевающемся бирюзовом платье, с рыжими волосами, — Гейлен.

Джейс ничего не говорил, разглядывая ангелов. Просто не мог.

Но Джулия, хорошо знавшая ту страницу альбома, которая заставила его замолчать, заговорила сама:

— Уинни любила своих ангелов. И оленей. На следующей странице вы увидите целое оленье стадо.

Да, это была парящая девятка Санта-Клауса, каждый из оленей отличался по цвету и характеру, с подписями Джулии внизу.

— Нос у Рудольфа красный.

Джулия улыбнулась:

— Красный цвет Уинни хорошо видела.

— А в остальном он… какого цвета?

— Гиацинтового, я думаю, с примесью серебристого.

— А Дэшер?

— Абрикосового, с толикой извести.

Купидон был цвета ноготков, Блитуен — цвета гвоздики и сливы. Джейс попросил Джулию назвать все тона и оттенки этой оленьей радуги. Она с такой готовностью называла их — начиная от цвета колокольчиков и жасмина и кончая лимонным и апельсиновым, что Джейсу хотелось, чтобы это магическое перечисление никогда не кончалось.

Однако же оно завершилось. И с ним закончились восемнадцать портретов счастья и радости.

— О чем будут две оставшиеся акварели?

— Церковь в день Рождества Христова — это я сделаю завтра. А послезавтра я нарисую Флоппи.

— И какого цвета будет Флоппи?

— Цвета Флоппи. Цвета желтых нарциссов. Таким был Флоппи, когда был новый. Уинни видела Флоппи таким, каким он был. Флоппи часто купали при ее жизни, — любовно проговорила Джулия. — Он был самым чистым кроликом. Но сейчас он не такой желтый и не такой пушистый.

— Его любили.

— О да!

Это было сказано с такой нежностью, что Джейсу сразу вспомнилось: Флоппи на коленях Джулии во время полета из О'Хэйр, и в такси из Хитроу, и Флоппи на пушистом шерстяном шарфе на кровати Джулии. Флоппи был любим малышкой Уинни, и до сих пор любим Джулией, и…

— И его будет любить ваша дочь.

Лавандовые глаза Джулии встретились с его взглядом.

— У меня никогда не будет дочери, Джейс. Это невозможно.

Ее негромко произнесенные слова были как бы акцентированы тихим отдаленным хлопком. Была ли это рождественская петарда? Или божественный сигнал о смерти и утрате?

Нет. Этот звук, хотя и шел с неба, был реальным. Знакомым. И вполне ожидаемым, учитывая свинцовую тяжесть неба и наличие моросящего тумана. Сейчас небо перестало быть свинцовым, оно сделалось аспидным. И рыдающим.

— Гром, — пробормотала Джулия, пожимая плечами и как будто признавая, что прозвучал он не случайно, а для того, чтобы подтвердить ею сказанное, как звучат в ответственный момент цимбалы в готической опере. — И сверкает молния.

— И впечатляющая масса дождя, — подхватил Джейс.

— Ливень.

— Ливень. — Джейс дождался, когда она отвела взгляд от окна и посмотрела на него, и очень тихо спросил: — Невозможно, Джулия? Или не хотите?

— И то и другое, — призналась она. — Эмоционально я не могу и не хочу себе это представить. Даже если бы могла. Но поскольку я не могу физически, то это уже не важно.

Не может физически. Что означают эти слова? Беременность опасна для Джулии? Создаст угрозу новой утраты того, кого она любит, еще одной маленькой девочки? Если так, то в чем заключается физическая опасность? Правда, Джулия хрупка. Миниатюрна. В прошлые века женщина столь деликатного сложения могла бы умереть во время родов, ее таз мог бы не выдержать, когда ребенок, более крепкий, чем она сама, предпринял бы решительную попытку выйти на свет.

Смертельные исходы подобного рода еще встречаются в тех местах, где нет акушерского ухода и где питание оставляет желать лучшего. Но подобные трагедии не могут и не должны случаться в Канзасе. Или в Эмералд-Сити. А какие еще угрозы здоровью матери могут иметь место? Существенный риск способны создать скрытые болезни. Да, Джулия Энн Хейли была худой. Хрупкой и маленькой. И сильной.

— Почему нет?

Вопрос Джейса, такой же тихий, как и отдаленный удар грома, вызвал реакцию, которая удивила их обоих: внезапный румянец на бледных щеках Джулии.

— Простите меня, Джулия. Я не хотел ставить вас в неловкое положение.

— Да нет же, Джейс, все нормально, — возразила она, хотя щеки ее продолжали полыхать.

Она была-таки смущена. Но почему? Она поделилась с ним такими интимными подробностями, поведала даже не слишком приятную правду. Джейс уже знал и о томящей ее печали, и о ее пристрастии в прошлом к спиртному, и о том, какую одинокую жизнь она ведет с тех пор.

Она во многом исповедалась перед Джейсом, словно парение на высоте нескольких миль над землей все еще продолжается, словно они все еще там, где он дотронулся до ее сухих искусанных губ и посмотрел на нее, как ни один мужчина никогда не смотрел… и смотрит сейчас — вопрошающе, заинтересованно и кротко.

Джулия заставила себя встряхнуться. После смерти бабушки она привыкла к тому, что ей приходилось обсуждать с полной откровенностью состояние и болезни людей — как мужчин, так и женщин, которые звонили ей во время ночных дежурств. Эти мужчины и женщины говорили ей о симптомах, тревогах, интимных подробностях своих болезней, которые она добросовестно и точно передавала дежурному врачу.

И этому мужчине, этому доктору Джулия дала честный и откровенный ответ:

— У меня нет овуляций. Вероятно, они были у меня до смерти Уинни. Тогда менструации у меня происходили вполне регулярно. После смерти Уинни все прекратилось. Для меня это было не важно. Я едва заметила это. Перед тем как я начала работать дежурной на телефоне, мне провели медицинское обследование. Меня направили к одному из специалистов-гинекологов центра. Мы вместе с ней решили, что нарушения в моем организме вызваны смертью Уинни и моим злоупотреблением алкоголем, а также плохим питанием. Менструации со временем вернутся, говорила врач. Но они не вернулись. Ни через год, ни через два. Впоследствии гинеколог настаивала на более глубоком исследовании. Но я не прошла назначенных тестов. Для меня не имел значения окончательный ответ. Но, основываясь на имеющихся данных, врач сделала вывод, что у меня прекратились овуляции.

— Овуляционный цикл поддается лечению.

— Да, я знаю. Но именно здесь «не могу» превращается в «не хочу». — Нужно ли ей объяснять свое «не хочу»? Нет. Перед ней находился человек, который определил, что беременность Алексис — это чистый обман, потому что мнимая будущая мать забыла о существовании такой важнейшей составляющей, как страх на фоне радости.

Снова прозвучал гром, теперь уже ближе — этакий зловещий раскат, свирепое ворчание, которое они оба встретили улыбками.

Джейс заговорил вполне серьезно, без улыбки, и слова его прозвучали в тот момент, когда вспышка молнии осветила темное небо:

— Я думаю, Джулия, что вы на редкость бесстрашны.

— Нет, Джейс. Может быть, я и кажусь такой. Если судить по моим планам, которые я составляла на месяцы вперед. Но сейчас, когда я здесь…

— Я буду счастлив доказать мою точку зрения. Сопроводив вас до «Кентерфиддза».

— В самом деле?

— Конечно.

— Я… Что ж, спасибо. Это поможет мне ощутить себя в безопасности.

«Ах, Джулия Энн Хейли, ты вовсе не в безопасности, находясь со мной».

Глава 11

Больше не было необходимости бродить по праздничным улицам Мейфэра и Найтсбриджа. Воспоминания о том, как она гуляла по таким улицам с Уинни, уже пробудились в ней. Кроме того, этот унылый лондонский день не ассоциировался у нее с праздником. Рождественские поездки в Топику и Канзас-Сити совершались лишь тогда, когда погода была благоприятна для прогулок и когда, даже если свежевыпавший лиловый снег покрывал землю, небо светилось ярко-изумрудным светом и на нем сияло лавандовое солнце.

Никто не гулял по Лондону в этот промозглый день. А редкие прохожие спешили побыстрее преодолеть свой путь, защищаясь зонтиками от моросящего дождя и ветра.

Джейс и Джулия наблюдали за происходящими внизу баталиями с непогодой, проходя по галерее, которая вела из отеля в «Кентерфилдз».

В архитектурном отношении универмаг выглядел мрачновато — этакое степенное здание из камня и бетона. Традиционно английское. Надменное. Можно было ожидать, что внутри там так же темно, как в каком-нибудь древнем замке.

Однако внутри «Кентерфилдза» было тепло и светло, всюду сияли стеклянные витрины, и появлялось ощущение, будто находишься в призме высотой в восемь этажей. Прозрачные лифты, напоминающие бесшумные огни на рождественской елке, поднимали покупателей наверх. Атриум в центре был украшен золотыми гирляндами, гигантские канделябры испускали мерцающий свет.

Пианист играл рождественские гимны, был здесь также и арфист; с этажа на этаж переходили певцы, подобно менестрелям из далекого прошлого. Богатые покупатели, которых привлекло тепло универмага в этот ненастный день, также распевали гимны. Рождественские покупки уже давно сделаны, к праздничному столу все готово, и многие пришли сюда специально для того, чтобы попеть, попраздновать и порадоваться.

Джейс и Джулия поднялись на эскалаторе на восьмой этаж. Джейс почувствовал, как Джулия собралась с силами, готовясь к тому, что увидит. Мышцы ее напряглись, ладони невольно сжались в кулаки от страха, и она принялась безжалостно кусать губы.

Джейс тоже сжал кулаки, чтобы не дать себе сделать то, что ему так хотелось, — прикоснуться к ее губам. Он велел себе не делать ничего такого, что могло отвлечь ее, и шел сзади, а не рядом, чтобы она могла идти туда, куда ей подскажет сердце.

Джулия вела, и Джейс следовал за ней, словно неотступная, легкая, осторожная тень.

Словно пастух.

Его стадо, состоявшее из одной женщины, было незрячим поначалу, как была незрячей Уинни до ее первого Рождества. Но Джулия должна увидеть. Она дала себе эту пугающую и столь бесстрашную клятву.

Джейс, ее тень и ее пастух, почувствовал момент, когда она вынуждена была сфокусировать взгляд. Увидеть. Хрустальные ясли, призму внутри призмы, коей был «Кентерфилдз», сверкающую, испускающую ясный и чистый свет.

И какова была реакция Джулии на увиденное? Кулаки ее разжались, мышцы расслабились, и когда Джейс шагнул вперед, чтобы увидеть ее лицо, он обнаружил на нем след солнечного сияния — слабый, но явственный на фоне лавандовых облаков.

Она перестала покусывать губы и мягко, нежно улыбнулась. Адресуя улыбку Уинни, понял он.

Уинни была здесь, в объятиях своей сестры, которая убаюкивала ее. Губы Джулии слабо задвигались, словно в этой тишине она шепотом рассказывала своей Уин о величии Мадонны, об агнце.

И о Младенце.

Они долго стояли перед сверкающими яслями. Джулия и Уинни. И тень-пастух в лице Джейса. Наконец они двинулись к месту, которое было домом для ангелов. Они летали. Они парили. Они пели. Играли на лютнях и флейтах. И на золотых арфах. У некоторых из них в руках были голуби либо розы, либо свечи, либо ленты, либо колокольчики. Они дорожили своими сокровищами, так же как Джулия дорожила своим.

Джулия обнимала Уинни. И Уинни обнимала Джулию. Ее крохотные пальчики вцепились в волосы Джулии, которые снова были длинные и пышные. «Смотри, Уинни, смотри», — шептала она в тишине.

И они видели так много. Весь декор «Кентерфилдза», который так нравился Уинни, и новые украшения, в том числе сверкающий луч с несущимися оленями. Олени, как и ангелы, были сделаны из фарфора, хрусталя, материи. Некоторые олени из волшебного стада Санта-Клауса были из дерева или из камня.

Конечно, необходимо внести кое-какие изменения в эти летящие создания. Можно нарисовать Рудольфа в гиацинтовых, с серебристым оттенком, тонах, за исключением, конечно, его ярко-красного носа. Джулия нарисует Рудольфа и всю его волшебную компанию в полете. Она счастливо поклялась в этом, легонько шевеля губами.

За лучами с оленями открылись другие сокровища. Они подошли к алькову, где по ниткам-паутинкам скользили снежные хлопья с потолка, который был таким же золотистым, как и ночное небо Эдвины Энн Хейли.

В этом золотистом небе не блистали розовато-лиловые звезды. Не сияла аквамариновая луна. Просто с неба летели снежные хлопья. И они не пробуждали ни воспоминаний, ни страха, ибо на рождественской елке Уинни вообще не было хлопьев.

И руки Джулии, как и там, в номере «Иден-Найтсбриджа», перемещались от одной снежинки к другой, и в ее глазах светились удивление, благодарность и…

Внезапно она резко отдернула пальцы от хрустальных снежинок, словно соприкоснувшись с чем-то потусторонним. Свет погас в ее глазах. Лавандовое солнце подернулось облаками. Взгляд ее сделался серым. Диким. Тревожным.

Глаза ее стали подергиваться, как подергивались глаза Уинни, страдающей нистагмом, пока это не прошло само собой в то знаменательное Рождество.

Подернутые облаком глаза Джулии тем не менее оставались зрячими. Джейс это понял. Они все очень ясно видели. В этом не могло быть сомнения.

— Скажите мне, — тихо попросил он, — скажите, чего вы боитесь?

Услышав эту деликатную команду, Джулия вспомнила свои возможные ответы на вопрос Джейса, который он задал раньше, попросив определить характер ее страха.

— Джулия…

Его голос и глаза говорили ей, что она может исповедаться ему во всем, абсолютно во всем, словно они до сих пор продолжают, бросив вызов земному тяготению, лететь среди ангелов и оленей. И еще снежных хлопьев. И они парят так высоко в этой волшебной стратосфере, что даже кристаллики снега способны лететь вечно, никогда не таять, не разрушаться и не падать.

На какой-то момент Джулия поверила ему. Она может исповедаться. Может. Она прошептала три слова:

— Я все еще…

«Все еще». Очень важные слова. Джейс тогда спросил ее: «Вы все еще любите его?» И она ответила, что рассказ о неверном женихе — выдумка.

— Вы все еще видите красоту, Джулия? Ощущаете чудо, чистоту, радость?

— Да, — прошептала она. — Я чувствую благодать, красоту, радость — без Уинни. Я вижу жизнь, мою жизнь — без моей Уинни.

— Все хорошо, Джулия.

— Нет, не хорошо! Этого не может быть.

— Может, Джулия. И это именно так. Вы любили ее, — тихо, но твердо произнес Джейс Коултон. — Уинни была любима. И она останется с вами. Навсегда.

Он выглядел таким уверенным, а Джулии так хотелось верить… Однако она не могла. Она подумала, что Джейс все еще парит среди оленей, ангелов и снежных хлопьев. Пребывает в зачарованном иллюзорном мире. А она уже здесь. На земле.

— Уинни была здесь, Джейс. Здесь, в этой рождественской лавке, вместе со мной. Она была, а потом… ее не стало.

Джулия снова сжала кулаки, даже еще крепче, чтобы ее ногти впились поглубже и побольнее в плоть, в ту плоть, которая бросила Уинни, покинула Уинни, забыла Уинни.

— Уинни была здесь, Джулия, даже в тот момент, когда вы трогали снежные хлопья. Она была с вами, она и до сих пор с вами, сейчас, когда вы посмотрели на Рождество ее глазами.

Глаза Джулии перестали подергиваться, пока он говорил это, как бесследно исчез нистагм Уинни в ее первое Рождество. Похоже, Джулия тоже сейчас пробуждается. Ее лавандовые глаза что-то искали вокруг.

— Уинни была с вами, Джулия. Она остается с вами. Она удивительная и славная часть вас самой и всегда ею будет. И это правильно и справедливо — продолжать жить. Я думаю, вы это знаете. Думаю, именно поэтому вы приехали сюда, полная страха и в то же время столь бесстрашно, потому что понимали, что пора наконец посмотреть правде в глаза.

Знала ли Джулия, пусть подсознательно, что она найдет, с чем встретится в «Кентерфилдзе» в канун Рождества? Может быть. Поскольку в ее книгах о том, как перебороть печаль, были главы, в которых говорилось, что придет время, когда она сможет обходиться без Уинни. Когда у нее появятся новые воспоминания, счастливые воспоминания — без маленькой Уин.

Эти главы казались бессмысленными, невероятными.

Они были такими до настоящего времени.

— Ах, Джейс…

Это был шепот отчаяния, в нем вера боролась с недоверием. Пыталась и дерзала бороться. И сейчас, когда Джейс смотрел на нее, он снова мысленно увидел ранее виденный им образ: одинокая балерина, заключенная в стекло, танцует, залитая лунным светом, среди кружащихся снежинок.

Здесь лился лунный свет и поблескивали хрустальные снежинки над головой. Но она не танцевала, эта балерина. Пока еще. Однако она больше не была одинока, не была заключена в стеклянную оболочку. И сейчас танцоры соприкасаются друг с другом. И, соприкасаясь, танцуют.

Слезы поблескивали на щеках Джулии, когда Джейс обнял ее, и они стали медленно покачиваться под лунным светом и падающими хлопьями. Он шепотом говорил ей слова утешения, а его губы нежно ласкали ее шелковистые черные волосы.

Джулия дрожала и трепетала в его объятиях. И наконец улетела прочь. Это был краткий, но мощный полет. И целенаправленный. Взглянуть на него. Увидеть его. Посмотреть на него так же мужественно, как она посмотрела на Рождество.

Она перевела взгляд с темно-зеленых глаз на его губы, которые шептали слова утешения, затем снова заглянула в его глаза.

А потом она вновь начала озираться вокруг, но на сей раз с удивлением, как будто и правда пробуждалась заново, ибо вокруг была новая магия, новое волшебство, в которое она, эта бесстрашная балерина, очень хотела поверить.

Джейс заставил себя осознать, какое огромное расстояние их разделяет — расстояние, представляющее собой глубокую огненную бездну, и языки пламени в ней лизали ему глаза и обжигали горло.

— В постель, — хрипло прошептал он.

Джулия не расслышала хрипоты в его голосе. Эта пробуждающаяся женщина услышала лишь тлеющее в нем желание.

— В постель? — удивилась она.

— Вы истощены и, я думаю, способны сейчас заснуть. И должны. А когда вы проснетесь, мы сыграем с вами в кункен. Много раз.

«И еще мы поедим, — мысленно дополнил Джейс. — Вы поедите».

Он закажет, пока она будет спать, горячий шоколад, такие же орехи макадамии — наверняка этот роскошный отель располагает их запасом — и что-нибудь еще, что способно хорошо сохраниться до того момента, пока она не проснется.

И пока Джулия будет спать, Джейс Коултон напомнит себе о суровой правде. Джулия приехала в Лондон, чтобы повидаться с ангелами. И она повидалась. Увидела ангелов и снежные хлопья.

А зачем приехал в Лондон он? Встретиться с демонами, как он делал каждый раз в каждое Рождество?

И пережить пожар.

Джейс напомнит себе, пока Джулия будет спать, о том, что сделали демоны с ангелами… а также о том, что способен пожар — эта пожирающая лавина пламени — причинить нежному и тонкому созданию. Снежинке.

Глава 12

Пока Джулия спала, Джейс смотрел на дождь, а когда дневной свет уступил место сумеркам, он увидел пробившиеся сквозь облака лучики солнца и радугу. Ее радугу.

Джулия спала. Вероятно, ей снились сны.

Но Джейс увидел в этом добрую весть, посланную ей небесами. И одновременно понял, что небеса принесли ему. Страдания. Потому что с неба опускалась черная тьма, розовые облака уплывали, подобно привидениям, готовя для него — и его демонов — светлую ясную полночь.

Такую же светлую и ясную, как и тогда, много лет назад.

Омытые дождем улицы превратились в зеркало, не уступающее своим блеском покрытому льдом логанвиллско-му озеру, и в них отражались золотистая луна и серебристые звезды.

Очень скоро он услышит негромкий глухой удар, который нарушит тишину, золотистое зеркало засветится еще ярче, а на горизонте появится алое зарево, которое не будет ни падающей звездой, ни полетом саней Санта-Клауса.

В ту далекую ночь Джейс был беспомощным. Сейчас он способен контролировать ситуацию. Далекие образы возникали только тогда, когда он им это позволял, и в его власти было решить, как долго они будут оставаться в его голове, чтобы терзать его и жечь.

Он остановил свои фантазии в тот момент, когда должен был раздаться роковой глухой удар. И хотя когда-то он не верил даже в то, что могут зазвенеть колокольчики саней Санта-Клауса, он позволил себе погрузиться в еще более невероятную фантазию.

Способен ли он в эту светлую ясную полночь увидеть небо Уинни? Небо настолько золотистое и ясное, что даже самый вопиющий земной ад исчезает, теряется в его чистом сиянии? И смогут ли появиться на фоне золотистого неба аквамариновая луна и мерцающие лиловые звезды?

Способен ли он увидеть подобное волшебство? Дерзнет ли? И даже если это случится, что потом?

— Привет.

Голос был сродни миражу, серебристый, словно колокольчики призрачных саней, нежный, словно звук небесной арфы. Это был голос ангела, волшебный, неземной.

И в то же время вполне реальный.

Она, этот ангел, была одета в роскошный розовато-лиловый халат, предоставляемый отелем для гостей. Он был великоват ей и собирался складками у запястий и под горлом, и казалось, что она находится в пышном коконе.

— Привет, — улыбнулся Джейс. Когда луна осветила ее миловидное лицо, он произнес: — Вы спали.

— Да. — Она спала и видела сны. Именно сны разбудили ее и дали настойчивую команду. «Иди к нему, — скомандовали они. — Да, со спутанными волосами, в халате, накинутом на ночную рубашку, и в тапочках. Найди его сейчас». И вот Джулия вышла на их балкон и под полуночным небом увидела мужчину, которого терзали мучительные мысли, но который так кротко ей улыбался.

— Джейс, вы мне скажете?

— Что я должен вам сказать?

— Что заставляет вас выглядеть таким отрешенным? Это имеет отношение к колокольчикам? И к маленькой девочке? По крайней мере мне так видится.

Джулия видела гораздо больше. Правда, он готов был сделать суровое предупреждение каждому, кто осмелится приблизиться к сокровенному.

Но этого никто и не делал. Никто этого не хотел. Тем более женщины, которым нужна была лишь его страсть, наслаждение, которое он мог им дать. И больше ничего.

Он никогда и никому не рассказывал о Логанвилле. Никогда этого не хотел. Хотел ли он рассказать сейчас? И да и нет. Джейс хотел, чтобы Джулия знала о Мэри Бет — матери, которая так же нежно любила, как и Джулия, о Грейс — такой же дорогой и милой, как и Уинни.

Но ангелы Джейса — один энергичный, другой золотистый — погибли слишком рано в кошмаре пожара. А вот ангел Джулии — ее возлюбленная Уинни выжила, несмотря ни на что, благодаря Джулии и отлетела в вечность в объятиях любимой и любящей сестры.

— Я знаю, произошло что-то ужасное, — нарушила молчание Джулия. — Нечто такое, за что вы себя вините. Считаете, что вы должны были и могли что-то сделать. Но я все равно думаю, что вы не виноваты.

Она, наверное, рисует себе картину рождественской трагедии в травмоцентре. Картину неожиданного появления маленькой девочки вроде Софи, Уинни или Грейс, которая умерла, но могла выжить, если бы доктор Джейс Коултон, чтобы спасти ее, действовал в ту ночь быстрее и решительнее.

Джулия была готова услышать подобную историю. И простить. Простить его.

Джейс должен ей рассказать. Все. Ей нужно знать об испепеляющем огне, горестном холоде, бездонной тьме… чтобы она могла понять — и она наверняка поймет, — что не каждому кристаллику снега суждено стать совершенной снежинкой.

— Мне было тринадцать лет, и я шел из Саванны в Сиэтл.

— Сиэтл?

— Да. В Эмералд-Сити. В это единственное место на планете, где, я был уверен, не может быть моего отца.

— Вы не ладили с отцом?

— Я никогда не знал его, Джулия. Его никто не знал, включая мою мать…

Его зовут, заявил он, Джейс Коултон, что было ложью. Первой из всей последующей массы лжи. Он был единственным наследником владельца судоходной компании, сказал он, отщепенец одной весьма респектабельной семьи, своего рода блудный сын.

Все десять лет с того момента, как его исключили из старейшего элитного университета, он разъезжал на машинах по Европе. Ему случалось оказываться в суровых финансовых тисках, признавался он с очаровательной улыбкой, которая обезоруживала даже самых больших скептиков. Он умудрился потерять выделенную ему годовую долю дохода на игорных столах в Монте-Карло.

Это не беда, утверждал он. Так или иначе, уточнил он с широкой улыбкой, последующие десять месяцев от голода он не умирал. В тот день, когда ему исполнится тридцать один, весь трест целиком будет принадлежать ему. У него железное право на наследство. Ни один адвокат в мире, ни даже целая армия адвокатов не смогут помешать ему в этом.

Джейс Коултон рассказал эту байку, эту ложь Шейле Шей. Может быть, эта саваннская красавица была самой доступной целью для него, самой наивной и легковерной из всех юных красоток? Вовсе нет. Он остановился на ней по двум причинам. Во-первых, он достиг таких высот в искусстве мошенничества, что ему не требовалось проявлять чрезмерную осторожность в отношении жертвы, которую он избрал. И во-вторых, он хотел Шейлу, именно ее, хотя это было рискованно, поскольку она была такой же изворотливой и жадной, как и он сам.

Шейла была исполнительницей экзотических танцев. Стриптизерка. И проститутка тоже? Нет. Никогда. Ее тело шло на продажу лишь как произведение искусства, как сокровище, которым должно восхищаться, но не трогать. Шейла презирала мужчин, которые платили, чтобы посмотреть на ее стриптиз, и особенно тех, кто слишком часто посещал низкопробные бары, в которых она работала, когда еще не достигла совершеннолетия. Однако затем Шейла простилась с бедностью и поклялась, что никогда больше не будет бедной; она пришла к выводу, что деньги, даже полученные в дешевых барах, — вещь хорошая и добывать их невероятно легко.

В последующем с деньгами и клиентурой стало легче. Шейла танцевала в самом шикарном частном клубе в Саванне, когда в ее жизнь вошел человек по имени Джейс Коултон.

Шейла оказалась не единственной жительницей Саванны, которая была им одурачена. Состоятельные мужчины, для которых она танцевала и которые обнимали ее, не переходя границ, обнимали также и Джейса Коултона. Он был у них один, так считала элита Саванны. Рожденный богатым и обреченный стать еще богаче. И кроме того, этот наследник судоходного магната был для них недосягаем, поскольку его допустили в постель Шейлы Шей. Бесплатно. А их — нет, никого из этих господ, хотя каждый из них готов был заплатить за это любую сумму.

Саваннская знать приглашала пришельца плавать с ними на яхте, играть в гольф и в карты, и они поверили, как поверила Шейла, что Джейс Коултон был потрясен ее беременностью.

Время было выбрано идеально. Его тридцать первый день рождения и дата предстоящих родов Шейлы практически совпадали. Поскольку будущей матери захотелось попутешествовать, он пообещал, что они отправятся в Сиэтл, где он войдет во владение своими миллионами, и они поженятся в семейной усадьбе на Магнолия-блафф.

За несколько недель до рождения сына очаровательный жулик убедил ошеломленных его натиском банковских клерков в тех банках, где находились счета Шейлы, снабдить его соответствующими документами, позволяющими добавить его имя к ее счетам. Суммы на счетах были весьма внушительными. Девушка, с детства знакомая с нищетой не понаслышке, много работала и усердно пополняла свои счета.

Он и Шейла вот-вот поженятся, объяснил он клеркам. Его будущая жена, с обезоруживающей улыбкой добавил он, уже беременна. На постельном режиме. Предписание врачей. Не мог бы он забрать все необходимые документы домой, чтобы она могла их подписать? Он вернет их на следующий день.

Джейс Коултон был законченный мошенник. Эта операция, когда он украл все, чем Шейла располагала, произошла в тот момент, когда Шейла находилась на работе. В клубе. Она была на восьмом месяце и уже не танцевала.

Шейла сменила амплуа танцовщицы на роль домохозяйки. И порой эта женщина, которая не выносила малейших прикосновений клиентов, позволяла этим состоятельным людям, которые были ее друзьями, а также друзьями Джейса, пощупать ее живот, чтобы ощутить, как еще не родившийся младенец танцует и бьет ножкой.

Джейс Коултон — лжец, самозванец и вор — покинул Саванну в тот день, когда Шейла рожала ему сына. Оставив ей лишь гнев. Ярость. Своего сына. И больше ничего.

Вначале, хотя и весьма недолго, Шейла рассматривала родившегося мальчика в качестве ценного родственника, кровного наследника человека, который — она продолжала верить — оставался богатым наследником. Именно с помощью мальчика она заставит скупого отца раскошелиться.

И заплатить.

Однако отца младенца найти не удалось, несмотря на то что Шейла наняла для поисков одного из лучших частных сыщиков Саванны, которому щедро заплатила своим обольстительным телом. У нее просто не было другого выбора. Человек, которого оня раньше любила, а теперь ненавидела, оставил ее нищей.

Никакого Джейса Коултона в природе не существовало. Среди верхних эшелонов светского общества Сиэтла не удалось отыскать отщепенца и наследника миллионов, который соответствовал бы внешним данным самозванца, пусть даже под другим именем.

Но существовал другой Джейс Коултон, внебрачный сын Шейлы Шей, которого она не хотела. Поэтому, когда в возрасте тринадцати лет нежеланный сын Шейлы заявил, что уходит из Саванны, она не выразила ни протеста, ни озабоченности по этому поводу.

Джейс Коултон-сын избрал в качестве пункта назначения Эмерадд-Сити, единственное место — он был в этом уверен, — где не может находиться его мошенник-отец. Путешествие на перекладных привело его в Логанвилл. Последовали одиннадцать месяцев радости — и беспокойства, вплоть до той ясной и светлой ночи с колокольчиками саней, которые он не мог слышать, и тихим звучанием небесной арфы, вместо которых прозвучал глухой хлопок — сигнал разрушения и смерти.

Джейс бросился к месту адской трагедии и увидел на Блуберд-лейн машины «скорой помощи», пожарников, полицию и перепуганных граждан Логанвилла.

Кроме двоих.

Грейс и Мэри Бет находились внутри, среди яростно бушевавшего пламени, которое не хотело утихать, несмотря на потоки обрушенной на него воды. В полуночное небо взметались шлейфы густого дыма.

Джейс что было сил бежал туда, где бушевало пламя и валил дым, в надежде найти Мэри Бет и Грейс. Он знал, где они.

Дом превратился в черный скелет, а его переднее крыльцо, еще недавно столь приветливое, — в зловещий череп.

Никто не сможет его остановить. Во всяком случае, он верил в это.

Однако прежде чем он успел прыгнуть в разверзшуюся пасть смерти, его схватили двое дюжих рассерженных мужчин.

Это были Роули и Трой. Люди, которые любили Мэри Бет. Их лица были мокрыми от струй воды и нещадного жара. И они блестели — так же как их глаза.

Голоса их были глухими, они задыхались от ужаса и от черного дыма. В воздухе летали черные снежные хлопья.

Трой заговорил первым, обращаясь к нему как к Сэму, еще не зная того, что Джейс уже знал, — он никогда больше не будет Сэмом.

— Ты ничего здесь не сможешь сделать, Сэм. Ничего!

— Но ведь они там живы!

— Ты этого не знаешь.

— Мы знаем, — произнес глухим голосом Роули, борясь со слезами и пеплом. — Я пролез настолько далеко, насколько мог.

— Я могу пролезть дальше!

— Нет, Сэм! Не сможешь. Они погибли, сын мой. Грейс и Мэри Бет мертвы.

Джейс отреагировал с каким-то удивительным спокойствием:

— Отпустите меня. Пожалуйста.

Оба мужчины поверили, что он признает справедливость их доводов и соглашается с ними. Осиротевший подросток останется там, где он сейчас находится, а когда появится возможность войти внутрь, они, трое любящих людей, извлекут обгоревшие трупы.

Трой и Роули одновременно ослабили хватку.

Однако Джейс Коултон — сын мошенника, лжеца, самозванца и вора — обманул мужчин — старинных соперников, помирившихся во время того летнего пожара, в котором погибла мать Мэри Бет.

Едва освободившись, Джейс снова рванулся к пылающему крыльцу.

Его уже у самого пламени поймал звезда футбола Роули, чья спортивная карьера рухнула из-за драки с Троем во время школьного бала. Джейс упал на снег, ощущая его прохладу щеками, хотя совсем рядом бушевала огненная стихия, а Роули упал на него.

Бороться с Роули было бесполезно — тот был крупнее и тяжелее. Сказанные хриплым шепотом слова Роули почти не отличались от слов Троя, сказанных чуть раньше:

— Ты уже ничего не сможешь здесь сделать, Сэм. Ничего.

«Нет, — подумал Джейс. — Я могу умереть».

— Что произошло? — тихо спросила Джулия в эту светлую лондонскую полночь.

«Я не умер. Во всяком случае, не весь умер. Умерли мое сердце и душа».

Этот мысленный ответ Джейс дал, когда понял вопрос Джулии. Это были ее первые слова, которые она произнесла с момента начала его рассказа.

Разумеется, Джейс не рассказал ей, как он бросался в пламя и в дым. Джулия могла бы это интерпретировать неверно, расценить как геройский поступок с его стороны. Однако он сказал ей, что Трой и Роули были уже возле горящего дома, когда он туда примчался, и оба объяснили ему, что уже слишком поздно.

Слишком поздно. Джейс повторил эти страшные слова вслух, разговаривая с Джулией. Но смотрел на бархат неба. На луну. На звезды.

Затем он повернулся и взглянул ей в глаза, которые были такие тревожные в «Кентерфилдзе», пока она не встретилась без всякого страха с ангелами и снежными хлопьями. Лавандовые глаза смотрели прямо ему в душу, превращая мрак и черноту в его душе в мерцающее золото.

— Они умерли, Джулия. Грейс и Мэри Бет умерли.

— Я знаю, — прошептала она. — Но почему? Я имею в виду… вы говорили, что хлопок, который вы слышали, был похож на взрыв. Это так?

— Я не знаю. Я покинул Логанвилл в ту же ночь.

Взрослые мужчины, любившие Мэри Бет, не позволили недостойному пастуху умереть вместе с брошенным стадом в бушевавшем пламени пожара. Поэтому он умрет, решил он, от холода. Как можно скорее. Он хотел стать, мертвым задолго до того, как появится возможность вынести из дома останки горячо любимых людей.

Голоса разговаривали с Джейсом Коултоном, когда он уходил. Сочувствующие голоса. Знакомые голоса. Любимые голоса.

«Останься с нами, Сэм», — уговаривали его родители Даны — капитанши школьных болельщиков, которую он спас. И библиотекарша миссис Бирс. И Трой и Кэролайн, которые собирались пожениться через два дня, и эту рождественскую свадьбу должен был праздновать весь город, а Грейс Алисия Куинн должна была быть на свадьбе девочкой, держащей букет.

Предложил ли Роули Рамзи ему крышу? Приют мальчику, которого он только что спас от страшной смерти?

Нет. Вероятно, Роули знал, как знал и Джейс, что Сэм больше нигде не найдет ни убежища, ни приюта, ни покоя.

Но сейчас он нашел их. На этом залитом луной балконе. С ней.

— Вы ушли? — спросила наконец Джулия. — В ту же ночь?

— Да. В ту же ночь.

— Значит, вы так и не узнали, что произошло?

— Я знаю, что произошло, Джулия. Я нарушил обещание, данное Грейс, и когда я ушел, Грейс и Мэри Бет умерли.

— Но ведь в этом нет вашей вины! Не можете вы так считать! Пепел в очаге остыл, вы сами сказали, еще до вашего ухода, и вы знаете, что это правда, потому что тщательно это проверили. Огни елки были выключены за два часа, батареи детекторов дыма были новые, они были заменены в День благодарения — Мэри Бет всегда непременно это делала, помня о том, как умерла ее мать. И совершенно невероятно, непостижимо, чтобы столь незначительное количество газа, которое могло разлиться, когда вы заряжали генератор, вызвало взрыв от искры. Тем более что скорее всего утечки газа не было вовсе. Пары газа могли вызвать взрыв, если бы была большая утечка в доме. Какой-то разрыв, происшедший после того, как вы ушли из дома, случился настолько неожиданно, что даже Мэри Бет, которая была Санта-Клаусом, не могла это вовремя распознать.

Джулия выглядела взволнованной и страстной, этот ангел в розовато-лиловом халате. И горячо защищала его.

Джейс рассказал ангелу правду.

— Поначалу, в течение того первого и страшного года, я искренне верил, что во всем этом моя вина, что было нечто такое, чего я не сумел обнаружить перед своим уходом. Однако со временем я стал понимать то, что сейчас предполагаете и вы. То, что там случилось, произошло внезапно, имело катастрофический характер. И произошло уже после моего ухода. Я не виновен во взрыве. Я знаю это. Но если бы я находился в своей спальне на первом этаже, как я обещал Грейс, я мог бы их спасти.

— Или, — тихо проговорила Джулия, — умереть.

— Да, — согласился Джейс. — Мы могли бы умереть все вместе.

И она могла бы умереть с Уинни, Эдвином и бабушкой, если бы посещала кладбище в зимние месяцы, когда погрузилась в беспросветное отчаяние. Однако Джулия его не посещала.

Шампанское ее матери не позволяло ей этого делать.

Действительно ли она обязана тем, что выжила, алкоголю? Или за этим крылось нечто более глубокое? Нечто такое, в чем проявилась ее суть?

Да, размышляла Джулия. Эта суть, этот дар, полученный от бабушки, — надежда, любовь, оптимизм.

Имелось ли все это в Джейсе? Было ли в нем заложено что-то такое, что помогло ему выжить даже в те самые страшные месяцы?

Нет. У него все иначе. Он просто не мог умереть. Он должен выполнять обещания. Выполнять свой долг перед больными, солдатами, тяжелоранеными, самыми слабыми из больных. И нарушенное им обещание, данное Грейс, будет постоянно его преследовать.

Джулию не терзало столь мучительное чувство вины. Однако…

— Если бы я однажды пошла за покупками и пообещала бабушке и Уинни вернуться через час, но задержалась бы на два часа или больше, потому что облака были такие золотистые в лазурном небе, что я потеряла чувство времени, а в это время лопнула бы газовая труба и они умерли, я бы, вероятно, в последующем осознала, что на самом деле в этом не было моей вины. Но я чувствовала бы себя ответственной. И знаете что, Джейс Коултон?

Нет, он ничего не знал в этот момент, кроме того, что она очаровательна.

Блики луны на ее лице были нежно-золотистыми, ее собственная звезда светилась в ее лавандовых глазах, щеки казались розами на снегу, а взлохмаченные после сна волосы напоминали черный бархат полуночного неба.

Продолжая смотреть на нее, Джейс увидел также и другие цвета — настоящий клад драгоценных камней, которые сверкали и переливались на ее блестящих черных волосах. В свете аквамариновой луны сверкали изумруды и сапфиры. И аметисты, сошедшие с фиолетово-лиловых мерцающих звезд. И еще рубины, множество рубинов, которые отмечали полет летящих алых саней.

Если бы он сейчас повернулся к небу, увидел бы он волшебное небо Уинни? Да. Да, увидел бы.

Но Джейс не повернулся. Ибо настоящее волшебное чудо находилось перед ним.

— Что? — шепотом спросил он наконец.

— Вы сказали бы мне, что я настрадалась достаточно, достаточно наказала себя и настало время простить себя, тем более что, сказали бы вы, и бабушка и Уинни простили бы меня, да и вообще меня не винили бы. — Когда Джулия наклонила голову, драгоценные камни исчезли. Однако лаванда, роза и снег остались. Осталась магия. — Разве вы не сказали бы мне это?

— Да. Но…

— И потом вы обняли бы меня. И потанцевали бы со мной…

Именно она, милая и энергичная, предложила ему свои лилово-голубоватые объятия.

И они стали танцевать, медленно покачиваясь в лунном свете этой светлой полночи. А затем Джулия слегка отстранилась, как это уже было в «Кентерфилдзе», чтобы можно было разглядеть его лицо.

И когда она увидела освещенное луной лицо Джейса, она произнесла слова, которые хриплым шепотом сказал ей тогда Джейс.

— В постель, — шепнула она, глядя в его темно-зеленые глаза. В них было желание и неуверенность. — Если ты не хочешь…

— Я хочу, Джулия. — «Я безумно, отчаянно хочу и нуждаюсь в этом…»

Еще больше ему необходимо было увидеть страшную открывающуюся бездну, ощутить жар поднимающегося из нее пламени, говорить ей об этом снова и снова, пока она не поймет, что может сделать бушующее пламя со снежными хлопьями.

И с ангелами.

Однако Джейс не видел адской пропасти между ними.

Он видел только лаванду, только розы, только снег.

Только ее.

А что видела Джулия? Черное пламя, тягостные мучения.

— Я не могу забеременеть, — тихо напомнила она.

— Я знаю.

Знаю и хочу — это эгоистическое желание должно было зажечь адское пламя, которое он не ощущал, дать ему почувствовать ярость скрытой бездны. Однако Джейс видел только ее. Щедрую, милую… чистую.

— Джейс?

— Я хочу тебя, Джулия. Гораздо сильнее, чем ты способна это представить. Скажи, сохранится ли этот твой порыв какое-то время?

— Нет.

— Нет?

— Нет, — повторила она спокойно и решительно. — И это вовсе не порыв.

«Это путь моего сердца от любви к потере, от печали к радости. Он завершился этой ночью, Джейс Коултон».

Глава 13

Это было внове для них обоих. Особенно для человека с таким большим опытом. И с полным отсутствием его. Джейс никогда не испытывал такого могучего желания. И одновременно такой потребности нежить и лелеять ее.

И Джулия, до которой никто никогда не дотрагивался, не имевшая опыта, все знала о любви и реагировала на его страсть с готовностью и без страха.

Страх присутствовал у Джейса, который опасался, что сомнет ее своим желанием. Напугает ее силой своего желания. Однако Джулия нисколько не была напуганной — она была бесстрашной, а Джейс — нежным и гораздо более деликатным, чем она хотела его видеть.

Но Джейс испытывал потребность быть предельно нежным.

Они любили друг друга, любили снова и снова. И заснули, сплетясь в одно целое.

Джейс Коултон, который обычно спал без снов либо видел сны с кошмарами, спал мирным сном рядом с Джулией.

И с Джулией видел удивительные сны.

Они любили, спали, видели сны и разговаривали. И обнимались. Все время.

Джулия попросила, когда они обнимались, рассказать о Логанвилле до того сочельника. Об одиннадцати месяцах радости до пожара.

Это логанвиллское счастье было, казалось, погребено давно ушедшими годами. Но для Джулии он нарисовал живой портрет того времени, и он был не менее яркий, чем у Джулии, когда она рассказывала ему об Уинни и бабушке.

Образными словами, яркими красками Джейс описал Грейс. И Мэри Бет. И лучшую подругу девочки Дину, и всех других детей, которых он опекал.

И еще он обрисовал котенка Сэма, Троя и Роули, миссис Бирс — городскую библиотекаршу, с которой он и его подопечные провели немало приятных и счастливых часов.

С помощью образных слов Джейс свозил Джулию на логанвиллское озеро с сапфирно-голубой зеркальной поверхностью, рассказал о страхе, который овладевал им во время безмятежного лета и зимних катаний на коньках. О несчастном случае на Сикаморе и…

— Ты такая красивая, — очень тихо прошептал Джейс. Он сказал это, когда по просьбе Джулии чертил карту Логанвилла на ее белоснежной ладони.

Джулия подняла голову от невидимых нарисованных линий на ладони.

— Это на случай, если ты не знала об этом, — пояснил Джейс. — Я говорю не о твоем сердце или душе, Джулия. Это само собой разумеется. Но и оболочка, в которой заключены это нежное сердце и прекрасная душа, тоже изумительна.

Джулия нахмурилась, обдумывая услышанное, затем улыбнулась. Просияла.

— Я очень везучая, — похвалилась она. — У меня волосы Уинни и глаза бабушки.

Джейс продолжал смотреть на нее так проникновенно и с такой гордостью, что щеки ее наконец порозовели, она пожала плечами и снова посмотрела на ладонь.

— Ну ладно, — пробормотала она, указывая на то место, которое еще сохраняло тепло его прикосновения, — Логанвилл здесь, а где же находится библиотека?

По ее ладони они совершили путешествие в логанвиллскую библиотеку, на озеро с сапфировым льдом и наконец добрались до Блуберд-лейн.

— Ты такой красивый, — прошептала Джулия, когда путешествие приближалось к концу. — Это если ты вдруг не знаешь.

Конечно, Джейс знал. В конце концов, он ведь был внебрачным сыном соблазнителя и соблазнительницы — роскошной, обольстительной Шейлы и сексапильного и чувственного лжеца, самозванца, вора. Поистине дитя любви, ненавидимое дитя, он унаследовал эффектные черты от каждого из родителей.

— Тебе повезло, — заявила Джулия. — У тебя доброта Грейс и добродетель Мэри Бет.

Джулия не забыла о своем лондонском маршруте, просто отменила его, за исключением повторного визита в «Кентерфилдз».

Ей необходимо было это сделать для Уинни. «Бай-бай, Роство!»

И для Джейса. Здравствуй, Рождество!

Джейс тоже хотел вернуться в «Кентерфилдз». Для Уинни. И для Джулии.

Каждый заранее знал о подарке для другого, и каждый заранее признался, что такой подарок есть. Так что когда они оказались в рождественской лавке, им не нужно было расставаться. И они ни на миг не расцепляли рук.

Подарок Джулии для Джейса представлял собой кентерфилдзского ангела из фарфора, с крыльями, тихо перебирающего серебристые струны золотой арфы.

От кого-то другого этот подарок мог бы стать жестоким напоминанием о той светлой полночи. Но со стороны Джулии это было обещанием, уверением в том, что для Джейса настанет другая светлая полночь… когда он — даже он — услышит божественные звуки небесной арфы.

Джейс понимал смысл подарка Джулии, как знал и то, почему он выбрал для нее кентерфилдзскую снежинку, самую прозрачную из тех, которых она тогда, в сочельник, касалась, когда впервые дотрагивалась до них без малышки Уин.

Джейс и Джулия вернулись после «Кентерфилдза» в свой номер в «Иден-Найтсбридж». И спрятались там в своем обособленном мире, где они обнимались, разговаривали и любили.

И в этом только им принадлежащем мире Джейс Коултон смеялся! У него был очень мягкий глубинный и негромкий смех. Совершенно новый. Никогда и никем ранее не слышанный. Он походил на выражение желания. Словно внутри его полыхал лавандовый звездный свет.

Кроме смеха в их уединенный мир однажды вторгся еще один звук. Это был звонок телефона, который принес весть о войне.

Бригада Джейса, как и планировалось, собиралась на Балканы. Точное место назначения изменилось — им предстояло отправиться туда, где до Рождества было относительно безопасно в этом неспокойном районе.

Да, на Балканах постоянно тлела многовековая вражда. Но в последние десятилетия она поутихла, и дети, чьи предки убивали друг друга, давно стали друзьями. И среди них даже заключались смешанные браки.

Иллюзия прочного мира разрушилась вместе с резней накануне Рождества. Массовое убийство совершалось с применением современного оружия и финансировалось и поощрялось внешними источниками.

Организации многих стран откликнулись на настоятельные мольбы и призывы выживших граждан и прислали нейтральных наблюдателей с целью проанализировать, оценить ситуацию и выработать рекомендации. Потребуется какое-то время, чтобы определить, на чью сторону встать.

Политики пребывали в сомнениях. Но не было сомнений, что жертвы конфликта отчаянно нуждались в медицинской помощи. Организация, к которой Джейс примкнул добровольно, собиралась послать бригаду, как только это станет возможно по соображениям безопасности, и это может произойти скорее всего двадцать девятого декабря — на три дня раньше, чем планировалось.

Согласится ли Джейс выехать в этот день?

Да. Разумеется, согласится. Почему бы нет? В конце концов, Джулия улетает на заре в тот же день.

Джейс отправлялся на войну, а Джулия — в Эмералд-Сити. После этого телефонного звонка единственным посягательством на их уединение было время, его невидимая стрелка, которая двигалась — нет, бежала! — к тому декабрьскому утру.

Очень скоро настал канун отъезда — по крайней мере ее. Упаковать одежду было несложно, труднее уложить сокровища — подарки от него: снежинки из «Кентерфилдза» и блестящей визитной карточки.

Это была деловая карточка, элегантная, с тиснением, совершенно обезличенная с фасада. «Доктор Джейс Коултон, мемориальный травмоцентр „Грейс“« — гласила она. Далее шел адрес, телефон и факс.

Но зато на обратной стороне карточка обретала интимность, теплоту и человечность. Там был его домашний адрес, написанный им собственноручно, и не значащийся в официальном справочнике телефон.

Голос Джейса звучал доверительно, трогательно и заботливо, когда он передавал ей карточку.

— Если тебе что-то понадобится, Джулия, я хочу, чтобы ты позвонила. Если не сможешь связаться со мной, звони Гареку.

— Кто это?

— Мой адвокат.

— Которому ты доверяешь?

— Которому я доверяю, — подтвердил Джейс. — Абсолютно.

Джулия положила оба своих сокровища в сумку. Снежинку, бережно закутанную и уложенную в футляр, спрятала в боковой кармашек, а визитную карточку — в бумажник.

Ну вот. Дело сделано. Теперь можно вернуться к Джей-су. На остаток ночи. Но Джулия сделала это не сразу. Она потратила некоторое время на то, чтобы кое-что написать своим необыкновенным почерком на бланке отеля.

Джейс стоял возле голубой елки, которая светилась огнями и разбрасывала вокруг себя разноцветные блики. Однако смотрел он не на рождественский декор, а в ту сторону, откуда должна была появиться Джулия.

Его мягкая улыбка при ее появлении сказала ей, что его ожидание было невозможно долгим. Он успел соскучиться.

— Все упаковано? — спросил он.

— Все упаковано. — Джулия протянула ему листок лилового цвета. — Я хочу, чтобы у тебя тоже был мой адрес в Сиэтле и номер моего телефона.

Джейс взял листок, и его улыбка сразу пропала, едва он взглянул на написанные слова, вероятно, даже не успев прочитать.

Джулия посмотрела на его руки и увидела, как нежно они взяли листок, хотя потом ей показалось, что эти руки с трудом удержались, чтобы его не скомкать и не смять.

Она следила за тем, как Джейс позволил листку упасть, медленно опуститься, словно снежинке, на лиловый диван. Лиловое на лиловом. Снег на снегу.

Когда его руки освободились, он протянул их к ее рукам и взял их так же осторожно, как держал до этого листок, несмотря на силу — и страдание, которое затаилось в его глазах.

— Я никогда не буду в Сиэтле, — сказал он. «И никогда не напишу и не позвоню», — сказал его взгляд.

Голос у него был тихий и нежный. Однако его слова были разрушительны. Для ее сердца, для души. Хотя она знала с самого начала, что эти несколько дней в Лондоне — это все, на что она и Джейс могут рассчитывать.

Да, уговаривала она себя. Разумеется, она знала это.

Правда, Джейс не выражал это словами. Но он говорил ей об этом достаточно красноречиво другими способами, говорил с самого начала.

В их отношениях с первой минуты присутствовало нежное прощание. В его глазах, в его страсти, в его прикосновениях. Это было прощание против воли, наполненное желанием и сожалением. Но оно было яростным, хотя в то же время и нежным. Свирепое по своей решимости.

Даже кентерфилдзская снежинка, которую он ей подарил, предсказывала прощание. Однако этот хрустальный сувенир обещал, что воспоминания о нынешнем Рождестве будут сиять всегда.

И даже сейчас, глядя на нее пронзительно и нежно, Джейс как будто давал ей это обещание.

— Джулия, — прошептал он. «Изумительная Джулия», — мысленно произнес он. — В этот раз у нас все было… чудесно. — «Волшебно чудесно», — подумал он, человек, который не верил — не решался верить — в волшебство и магию. — Но не реально. Это было вне реальности и вне времени.

«Да, — согласилась Джулия. — Мы парили в стратосфере, ты и я, в волшебном мире, где поют ангелы, пролетают олени, а снежинки никогда не тают».

— Я знаю, Джейс. Я все понимаю.

— Понимаешь?

— Да. Понимаю. Ты хотел, Джейс, чтобы мы провели это время вместе. Я это знаю. Но ты не хочешь этого больше. И не надо. Это нисколько не уменьшает того, что с нами было или что ты дал мне.

— Я ничего тебе не дал, Джулия, это всегда было с тобой.

— Но ты помог мне найти полную надежд девушку, какой я когда-то была, какой меня вырастили с заботой и любовью. Я думала, что она умерла. Но она жива, жива и полна надежд — благодаря тебе.

— Ты нашла бы это и без меня. Ты приехала в Лондон, чтобы ее найти.

Голос у него был холодный, суровый. Суровый по отношению к себе. Хотя он оставался теплым и нежным по отношению к ней.

Она сделала глубокий, успокаивающий вдох, прежде чем заговорить:

— Но я не нашла бы без тебя женщину, какой она стала… Женщину, которая любит.

«Ах, Джулия, не люби меня. Только не меня. Хотя, моя обожаемая Джулия, я тоже тебя люблю».

Джейс планировал в их последнюю ночь рассказать ей о своей любви. После этого он намеревался объяснить, почему их любовь невозможна. Почему эта магия — да, именно магия — не может больше продолжаться.

Из-за него. Ибо он был человеком, который нуждался — отчаянно нуждался — в том, чтобы побыть в одиночестве и помолчать в течение нескольких часов. Который работал до изнеможения в надежде, что когда придет сон, он не принесет кошмарных сновидений. Который даже без ночных кошмаров постоянно носил в себе своих демонов.

Они были алчные, его демоны. Безжалостные. И они счастливо жили и процветали в необитаемых уголках его души, там, где уживались лед и пламень.

Да, в течение этих волшебных дней и ночей любви Джулия усмиряла его демонов. И он хотел, отчаянно хотел, чтобы она была с ним. Всегда. Он больше не желал одиночества.

Джулия осветила каждый темный уголок его души, заполнила его чистым золотом. Своим золотом. Она погасила пламя и растопила лед, оставив в нем блаженную теплоту.

Но это не могло длиться вечно. Эта магия. Вот это Джейс планировал рассказать ей в эту ночь. Деликатно, терпеливо, пока она не поймет. И не согласится.

«Я люблю тебя, моя Джулия. Но я надломлен, моя драгоценная любовь, слишком надорван для тебя, для нас, для нашей хрупкой радости».

Джейс верил, что сможет убедить ее. Но сейчас он понял, что верить в это было глупо. Она никогда не согласится с его словами, если будет знать о его любви.

Она не зачеркнет их любовь. Она не способна. И будет отчаянно сражаться за него. Она не сможет понять, его милая Джулия, что любить немощного телом ангела, ее Уинни, — это совсем не то, что любить такого человека, как он.

Она будет сражаться, но не сможет победить, и это ее погубит. Погубят его демоны. Его ночные кошмары. Погубит он сам.

А сейчас Джулия говорит ему, что она все понимает. Даже если она ничего вообще не понимает. Это замечательно, говорит она. Она верит этой лжи, этой выдумке о том, что он хотел провести с ней время сейчас, но не хочет этого впредь.

Джулия поверила этой лжи, приняла ее, ухватилась за нее, ибо это была Джулия, которая дорожила каждым мгновением любви, несмотря на ее утрату, на ее неизбежную смерть.

Она принимала его прощание без гнева, без боли, лелея в мыслях то, что было между ними, и не пытаясь бороться за большее.

И он, Джейс Коултон, позволил существовать этой лжи.

Он взял в ладони ее милое лицо и сказал правду:

— Я хотел, чтобы мы были вместе, Джулия. Очень хотел. Я никогда этого не забуду… не забуду тебя.

Глава 14

Джулия спала во время перелета из Лондона в О'Хэйр. Спала без сновидений. Приняв, однако, во время сна четкие, определенные и ясные решения.

Она не полетит в Сиэтл — к ней пришло именно такое решение. Во всяком случае, не сегодня. Вместо этого она полетит в Денвер, где проведет ночь в мотеле аэропорта и сделает несколько акварельных рисунков. А утром она возьмет напрокат машину и отправится в Логанвилл, чтобы выяснить правду относительно того, что же произошло в рождественскую ночь.

Это будет легко сделать. Будут статьи в «Логанвилл стар». Написанные, как она предполагала, Троем. Прочувствованные панегирики в адрес Грейс и Мэри Бет. Но с убедительными фактами, такими как внезапная поломка газовой трубы, в результате чего Грейс уже не суждено было очнуться от своих сладостных рождественских снов, а Мэри Бет, которая клала подарки в чулок над трубой, так и умерла с улыбкой на губах.

«Ты ничего здесь не мог сделать, — напишет она в письме, адресованном Джейсу и приложенном к статье. — Ничего, только умереть. А они этого не хотели, Джейс. Ты отлично знаешь, что они этого не хотели».

А может, она не станет посылать письмо. Вдруг, когда он увидит простую и ясную правду, это поможет ему освободиться, и он оживет… и в нем возродится любовь?

Джулия желала ему любви — этому удивительному человеку, который так щедро одарил ее. Желала любви и мира.

А если она обнаружит в Логанвилле, что дрова продолжали тлеть в очаге, несмотря на то что он тщательно залил их водой?

Тогда об этом будет знать лишь она одна.

Но это вовсе не то, что она собирается найти, сказала себе Джулия, когда ехала в машине на следующее утро под сверкающим колорадским небом. Это была та самая светло-голубая зима, сообразила она, которую Уинни всегда окрашивала в цвет морской волны.

Воздух Скалистых гор был чистый и ясный. И студеный, несмотря на солнце. Каким был тогда, когда изголодавшийся и смертельно усталый парнишка вошел в город и нашел в нем тепло, приют, любовь — и боль.

Логацвилл показался Джулии давним знакомым, потому что его подробно описал Джейс. Здесь, на Кристал-Маунтин-роуд, находился универсам, где два изгоя по имени Сэм — котенок и ребенок — нашли себе дом.

У Джулии было огромное искушение войти внутрь и постоять в том зале, где Грейс обнаружила Сэма и привела его к Мэри Бет.

«Я обязательно зайду сюда, — пообещала себе Джулия. — Как только выясню то, что я хочу выяснить».

Затем, сообщив Джейсу Коултону то, что освободит его от чувства вины, она с удовольствием посетит каждое место, которое он ей описал. Озеро. Школу Грейс. Дом Дины. Сикамор-стрит.

И Блуберд-лейн? Где стоял дом Куинн?

Да. Она совершит путешествие и туда. И увидит новый дом, который построили на месте пепелища.

Джейс нарисовал на ее ладони самый безопасный маршрут к библиотеке, при котором количество пересекаемых улиц было минимальным.

Он описал ей, что находилось внутри библиотеки, рассказал о дружелюбной и теплой атмосфере, но не упомянул о том — он не мог этого знать, — что библиотекарша, которая ее встретит, окажется, несмотря на свои семьдесят лет, моложавой и бодрой женщиной, весьма похожей на бабушку Джулии.

Миссис Бирс приветствовала Джулию доброжелательной улыбкой и предложением помочь ей. Та самая миссис Бирс, о которой Джейс вспоминал с такой нежностью и благодарностью за то, что она всегда была рада принять его драгоценное стадо, и которая предоставила Джейсу убежище в своем доме в ту роковую рождественскую ночь.

Помнит ли миссис Бирс мальчика, которого она знала под именем Сэм? Разумеется. И вспоминает с очень теплым чувством.

«Он так любил вас, миссис Бирс». Джулии очень хотелось сказать эти слова. Но их должен сказать сам Джейс. И возможно, он их скажет.

Когда-нибудь.

Джулия представляла, какое счастье испытает миссис Бирс, увидев человека, которого она помнила мальчиком, узнав, что пастушок превратился в знаменитого врача, оставшись пастырем.

— Да, — ответила Джулия на высказанное миссис Бирс предложение о помощи. — Благодарю вас. Я хотела бы спросить, храните ли вы выпуски местной газеты?

— «Логанвилл стар»? Выпуски за ноябрь и декабрь в читальном зале, остальные за этот год — в зале хранения. Если вам нужна информация за прошлые годы, то она хранится на дискетах.

— Это меня как раз и интересует. Старые номера.

— В таком случае пойдемте со мной. Вы знакомы с компьютером? С мышками и так далее?

— Да. Немного. Мы использовали компьютер в справочной службе, где я работала.

— В таком случае у вас не будет никаких проблем.

Джулия увидела большой современный компьютер, когда они пришли в зал с застекленными стенами.

В зале было четыре кабины — две налево и две направо от входа. Занята была всего одна — молодая мать сидела у терминала, одна рука ее была на клавиатуре, другой она обнимала кудрявую девочку, сидевшую у нее на коленях. Девочка слегка покачивалась и разговаривала с розовато-лиловым динозавром, которого держала в руках.

Рядом с матерью стоял брат девочки, который был чуть постарше. Он переминался с ноги на ногу и жалобно канючил:

— Ну сколько еще, мам? Сколько еще ждать?

— Минуту, — ответила мать, с нескрываемой нежностью посмотрев на сына. — Может, две минуты. Я уже почти закончила. О, миссис Бирс, здравствуйте!

Миссис Бирс поприветствовала женщину и детей доброжелательной улыбкой и любовно погладила мальчика по голове.

Подойдя ко второй кабине, миссис Бирс предложила:

— Присаживайтесь, Джулия, и я покажу вам, как нужно действовать.

Джулии было неловко садиться, когда миссис Бирс стоит, но та все же заставила ее сесть. И опять она напомнила Джулии бабушку. Они будут играть в кункен, и бабушка вспомнит еще один трюк, которому Джулия должна научиться, затем оставит свое место за карточным столом, встанет позади Джулии, и они вместе будут изучать карты Джулии и решать, как лучше перехитрить противника Джулии, которым, разумеется, была сама бабушка.

С компьютером миссис Бирс обращалась так же, как бабушка с картами. Мастерски! Она вынуждена была этому научиться, подобно тому как бабушка в возрасте семидесяти с лишним лет заучивала каждый предмет, преподаваемый в неполной средней школе Тирнея. Например, генетику типов крови, которую бабушка никогда не изучала раньше.

Как и у бабушки, у миссис Бирс был юный помощник. Ее внук Робби.

— Ему всего четырнадцать, Джулия, но он может составить любую программу!

Миссис Бирс объяснила, как с помощью всего лишь одного щелчка мыши можно распечатать статью.

Прежде чем Джулия успела спросить, как и сколько ей нужно будет заплатить за копии статей, которые ей могут понадобиться, миссис Бирс сказала:

— Благодаря гранту от Троя Логана вы можете получить любую копию бесплатно. Трой владеет газетой и еще многими другими вещами. Он и его семья свято верят в грамотность любого рода, в том числе компьютерную грамотность, и поэтому он предоставил нам грант.

— Я не стану печатать то, что мне не требуется.

— Я знаю, дорогая. А сейчас, если вы скажете мне, какие номера вас интересуют, назовете приблизительный месяц и год, я найду вам нужную дискету.

— Месяц — декабрь, последняя неделя, двадцать два года назад.

До этого момента Джулия полагала, что улыбка миссис Бирс — такая же неотъемлемая черта, как ее ясные глаза и приветливость. И вдруг она увидела выражение, которое чем-то напомнило выражение лица бабушки, когда доктора Уинни объяснили, что новорожденной не суждено выжить.

— Вы хотите статьи о пожаре?

— Да, — тихо ответила Джулия. — Хочу.

— Вы репортер?

Репортер? При чем здесь репортер?

— Нет, миссис Бирс. Я не репортер. Я друг Сэма… Джейса… такой же друг, как вы…

Глава 15

Пальцы Джулии с трудом, но работали, и этого было достаточно для того, чтобы дать команду компьютеру напечатать статьи. Их было много. И письма к редактору. Их тоже было очень много. И фотография самозванца — она была единственной — по имени Сэм.

Пока принтер жужжал и посвистывал, Джулия смотрела на дисплей компьютера и страшные слова, которые бежали перед глазами.

В черепе Мэри Куинн оказалась трещина, появившаяся еще до начала пожара, которая стала причиной смерти.

Рождественский кошмар был поджогом, а не несчастным случаем, хотя Мэри Бет, вероятно, убили случайно. В припадке гнева. В порыве ярости.

Но убийца Мэри Бет, осознав содеянное, решил скрыть следы своего зверского деяния. Возле генератора в гараже было много галлонов газа. Убийца разлил его вверху и внизу.

Была ли пятилетняя Грейс свидетельницей невольного убийства своей матери? Вероятно, нет. Ибо Грейс умерла, а точнее — была убита, в своей спальне наверху, а не в комнате Мэри Бет.

Однако скорее всего она услышала ссору, которая предшествовала насилию, поднялась с постели, чтобы выяснить причину, узнала голос убийцы, возможно, увидела его и спросила у матери, поднявшись на лестницу, что случилось.

«Ничего, — успокоила ее Мэри Бет. — Все в порядке, Грейс. Иди спать, душа моя».

Грейс оказалась запертой в своей спальне — дверь была приперта стулом снаружи — и была обречена погибнуть одна. В пламени. В ужасе.

Мэри Бет и Грейс убиты, и вывод, кто был этот монстр, напрашивался сам собой. Сэм Куинн. Который в номере от 27 декабря был разоблачен как самозванец.

Доктор Сэмюел Куинн, обожаемый супруг Мэри Бет, как и сама Мэри Бет, был единственным ребенком. Племянника у Сэмюела Куинна, носящего такое же имя, просто не могло быть. Однако с самого начала Мэри Бет покрыла этот обман.

Почему?

Письма от граждан Логанвилла, добросовестно и без всякого редактирования опубликованные в газете, предлагали возможные ответы на этот вопрос.

Мэри Бет была такой доброй и доверчивой, утверждали родители Дины, что, не задавая вопросов, поверила той правдоподобной лжи, которую наговорил ей порочный подросток. После этого Мэри Бет сама сочинила подходящую историю, чтобы его приняли и обласкали и чтобы он не испытывал никакого дискомфорта.

И он был принят. И обласкан.

Однако же не всеми, — говорилось в некоторых других письмах. — Мы считали это очень странным, патологичным для мальчика-подростка — ухаживать за нашими детьми, хотеть этого. Именно по этой причине мы не позволили нашим детям оказаться под его опекой.

Но он просто удивительно обращался с детьми, дерзнула написать миссис Бирс. Тот Сэм, которого она знала, не мог совершить подобного преступления. Разве что у него произошел некий психический сдвиг…

Она прочитала много литературы по психозам, писала миссис Бирс, после той трагедии в рождественскую ночь. В библиотеке имеется несколько книг на эту тему, и каждый при желании может с ними ознакомиться. Психический сдвиг, настаивала миссис Бирс, — это единственный способ объяснить необъяснимое. И если беда поразила Сэма, он был бессилен с ней справиться, оказать сопротивление голосам зла, которые в нем бушевали.

Вздор! Так возражал пожарный, который с самого начала был на пожаре. Сэм — настоящий психопат, а никакая не жертва психоза. А Мэри Бет и Сэм, кем бы он там ни был, были любовниками. Это совершенно очевидно. Иначе как объяснить разрыв Мэри Бет с Троем? А в этот сочельник Мэри Бет наконец образумилась и не позволила больше Сэму ее трогать.

И этот псих не смог пережить отказа. Он убил ее. Случайно? Может быть. А может, и обдуманно. Пожарный не успокоится до тех пор, пока этот демон не будет найден и наказан. Хотя, признавался он, трудно придумать достойное наказание этому самозванцу за то зло, которое он сотворил.

Единственная фотография самозванца по имени Сэм была сделана девочкой-подростком, которая была к нему неравнодушна.

Все фотографии, которые могли быть в доме на Блуберд-лейн, превратились в ту ночь в пепел.

А эта, единственная, была сделана летом на озере. И давала ли она верное представление о лице этого человека? Можно ли было по ней предсказать, что Джейс Коултон станет тем, чем он стал в глазах всего общества?

Едва ли. Это был образ пастуха до того, как он не сумел защитить свое стадо, — до утраты, до смерти, когда многое в нем умерло.

Джейса Коултона нельзя было узнать в пастушке по имени Сэм. Как и в Сэме нельзя признать пастыря по имени Джейс.

Он в безопасности. Джейс в безопасности. Эта мысль внесла некоторое успокоение в смятенную душу Джулии… и вдруг она почувствовала, что рядом с ней стоят двое мужчин.

Джулия сразу их опознала. Роули и Трой. Мужчины, которые любили Мэри Бет.

Они были красивы, эти мужчины Мэри Бет. Очень красивы. Каждый по-своему.

Роули был крепкий, грубо сделанный. А Трой? Элегантный городской мужчина. Однако они смотрели на нее с одинаково нескрываемым интересом.

Трой Логан вежливо и галантно представил Джулии себя и Роули, назвал их имена и место работы: он редактор газеты, а Роули — шеф полиции.

— Мне знакомы ваши имена, — пробормотала Джулия. «И я много знаю о каждом из вас», — закончила она мысленно.

— Да, — кивнул, соглашаясь, Трой Логан. — Мы знаем. Нам позвонил заинтересованный гражданин.

Молодая мать, подумала Джулия, которая наверняка слышала ее разговор с миссис Бирс и ушла вскоре после того, как миссис Бирс пошла за дискетой. Джулия посмотрела на кабину, где недавно сидела та женщина и где сейчас стояла серьезная, совсем не улыбчивая миссис Бирс.

— Нет, — проследив взгляд Джулии, возразил Трой. — Нам позвонила вовсе не миссис Бирс. Некто другой.

— Но факт тот, — впервые заговорил Роули, — что мы пришли сюда.

— Из-за того, что дело все еще не закрыто? — спросила Джулия, поняв, что должна задать этот вопрос. — Потому что он еще не пойман?

— Да, верно, — подтвердил Роули. — Он не был пойман. Мы даже не знаем, кто он. — Шеф полиции Логанвил-ла в упор посмотрел на нее: — А вы знаете?

Джулии каким-то образом удалось выдержать его взгляд. Она даже не моргнула. На ее лице, как она надеялась, изобразилось недоумение.

— Нет! Разумеется, нет.

— Могу я узнать ваше имя? — спросил Трой.

— О да. Простите. Меня зовут Джулия Хейли.

— А почему, — осведомился Роули, — вы оказались здесь?

Джулия уже солгала ради Джейса. Чтобы помочь Джейсу. А после этого ложь прямо-таки поплыла над землей. Ложь вперемежку с правдой. И правды было ровно столько, сколько она могла сказать, не причиняя вреда Джейсу.

— Последние шесть лет я работала в телефонной службе врачебной помощи в Тирнее, Канзас. В прошлом году, в канун Рождества, я приняла звонок от женщины, которая, как она призналась, панически боится приближающейся ночи. Она была новичком в наших местах, у нее не было врача или кого-нибудь, с кем она могла бы поделиться овладевшими ею страхами. Врачебная справочная служба — это не служба экстренной психологической помощи, она это знала. Строго говоря, она не находилась в критическом состоянии и хотела поделиться своими страхами со мной, надеясь, что я порекомендую ей врача, к которому она смогла бы обратиться.

— И вы согласились, — тихо и почему-то уверенно заключила миссис Бирс.

— Да, миссис Бирс. Я согласилась. Когда ей было шесть лет, рассказала она, ее семья праздновала Рождество в Колорадо. С родственниками, как я полагаю, а может, с близкими друзьями. Не помню точно. Так или иначе, она проснулась в ту ночь от воя сирен. Проснулись все. И она, как и все, бросилась к месту трагедии, где в ночном пожаре погибли мать и дочь. Потом она забыла об этом и многие годы не вспоминала о трагических событиях той ночи. Но когда она сама стала матерью, единственным близким человеком маленькой девочки, к ней вернулись воспоминания о трагедии. Она стала бояться, что в подобном рождественском пожаре может погибнуть и она. Женщина понимала, что ее страх иррационален, но в то же время он был очень реальным.

Мы проговорили с ней за полночь, вплоть до того часа, когда произошла та давняя трагедия. Когда это время миновало, она почувствовала себя в безопасности. Успокоилась. Тем не менее я дала ей имена нескольких врачей, которые занимаются подобными проблемами. Я полагала, что больше никогда не услышу эту женщину.

— Однако вы ее услышали, — подсказал Трой.

Джулия оторвала взгляд от дисплея и посмотрела на него.

— Да. Три недели назад. Она не обращалась ни к одному из врачей, которых я порекомендовала, и я решила, что в этом году с ней все будет в порядке. И тут она спросила, буду ли я работать накануне Рождества. Я ответила ей, что не буду, поскольку уезжаю из Канзаса, переезжаю в другое место за несколько дней до праздника. Это ее слегка обеспокоило, и она спросила, не могли бы мы притвориться, что сейчас сочельник, и поговорить так, как мы говорили с ней год назад. На сей раз она назвала мне город. Логанвилл. И год, когда произошел пожар. Поскольку она не представляла, что стало причиной пожара, мы решили, что знание причины могло бы ей помочь.

— Помочь ей, дорогая моя? — спросила миссис Бирс. — Каким же образом?

— Ну, скажем, если бы она узнала, что пожар возник в результате короткого замыкания, она могла бы позаботиться о безопасности и лишний раз проверить электропроводку. Или если бы мать оставила непотушенную сигарету…

— Мэри Бет не курила! — хором воскликнули оба мужчины, которые в свое время забыли о соперничестве, чтобы утешить Мэри Бет, после того как ее мать умерла в результате курения в постели.

— Вот как! — изобразила удивление Джулия. «Я знаю, — сказала она мысленно. — Но я изобретаю историю, где частичная правда соседствует с правдоподобной ложью. Ради Джейса». — Позвонившая мне женщина, разумеется, этого не знала. Она заядлая курильщица, хотя много раз пыталась покончить с курением. Так или иначе, мне почему-то кажется, что знание причины пожара может ей помочь. Я не знаю, проводила ли она расследование. Может, вы знаете?

Вопрос был риторический. Явно. Но даже если бы он не был таковым, Джулия поняла, что ни один из мужчин на него бы не ответил. Они, а не она подвергли ее допросу. Джентльмен-журналист. Футболист-полицейский.

Мужчины наперебой задавали вопросы, вежливость сменилась серьезностью — допрос продолжался.

— Как зовут эту женщину? — спросил Роули.

— Я знаю лишь ее имя. Энн. Также звали и мою бабушку.

— И она живет в Тирнее? — решил уточнить Трой.

— Не обязательно. Скорее всего нет. Я даже не знаю, почему мне так кажется. Может быть, потому, что медицинский центр, в котором я работала, находится в двадцати милях от Тирнея и обслуживает пациентов, живущих в этом радиусе. То есть все маленькие городки в этой части Канзаса.

— Она знает, как вас зовут?

— Только мое имя. Я всегда отвечаю по телефону: «Это Джулия. Чем я могу вам помочь?»

— Почему вы оказались здесь сегодня, Джулия?

— Это был какой-то внутренний толчок. Я была в Денвере, увидела на карте в мотеле название Логанвилл, день был отменный — почему бы не прокатиться? Я подозревала, что Энн так и не попыталась докопаться до причины пожара, как она не стала звонить врачам, которых я ей порекомендовала. Если я смогу узнать причину, подумала я, то постараюсь найти способ дать ей знать.

— Но вы не знаете ее фамилии.

— Не знаю. Но можно было бы спросить менеджера, не звонила ли она мне и не остался ли у них номер ее телефона или ее фамилия. Я могла бы сообщить ей то, что мне удалось узнать, и это могло бы ее успокоить, а теперь…

— Все не слишком обнадеживающе, не так ли?

— Верно.

— Но вы распечатали статьи, — без особой симпатии заметил шеф логанвиллской полиции.

— Да, распечатала. — Джулия заметила, что принтер выполнил задание и перестал жужжать, а на столе осталась стопка бумаги. — Я хотела бы взять это с собой, если можно, и хотя я знаю, что существует грант, я готова заплатить.

— Грант для того и существует, — пожал плечами Трой. — Не позволяйте ей платить, миссис Бирс.

— Разумеется, я не позволю.

— Зачем вам нужны эти статьи, мисс Хейли? — поинтересовался Роули Рамзи.

— Я хотела бы внимательно их прочитать и подумать, не удастся ли мне успокоить эту женщину. А заодно и себя. Ее страх коснулся меня, и теперь… Это так ужасно, правда? Должно быть, вы очень хотите его найти. — А Джейс в не меньшей степени хочет знать, кто погубил его драгоценную паству, подумала Джулия, а вслух произнесла: — Я сожалею, что не смогла вам помочь в этом, как вы, наверное, надеялись.

— Мы сожалеем, что напугали вас, — проговорил Трой. — И просим прощения за то, что учинили вам допрос.

Извинение последовало лишь от Троя. Хотя, насколько поняла Джулия, оно было заявлено от имени обоих.

Шеф полиции не сказал ничего, совершенно ничего, и они тут же ушли, и Джулия осталась наедине с миссис Бирс. Библиотекарша тоже извинилась перед ней.

— Но вы ведь им не звонили, — уверенно заявила Джулия женщине, которая была так похожа на ее бабушку. — И даже если бы позвонили, я бы это поняла. — Затем, не выдержав, спросила: — Вы знали его, миссис Бирс? Я имею в виду, вы знали Сэма?

— Да, Джулия, знала. Он был такой ласковый. — Миссис Бирс вздохнула. — Даже самые ласковые создания, наверное, способны впасть в неожиданную ярость. Хотя причинить боль Мэри Бет, ударить ее с такой силой, чтоб у нее треснул череп… это мне кажется за пределами того, что способно совершить ласковое создание. И потом, это хладнокровное убийство очаровательной малышки Грейс. Я до сих пор не могу в это поверить.

«Не верьте этому, миссис Бирс. Верьте в Джейса. Пожалуйста».

Выйдя из библиотеки, Джулия не стала знакомиться с улицами Логанвилла. Она покинула его немедленно, как это сделал Джейс в ту светлую полночь.

Джейс отправился в ту рождественскую ночь в изумрудный лес умирать.

А куда держала путь она в этот холодный декабрьский день?

Туда, где она будет жить, где начнет все сначала.

В Эмералд-Сити. Где Джейс Коултон никогда не был и никогда не будет.

Глава 16

Покидая библиотеку, Джулия уже знала, что сообщит Джейсу все, что ей удалось узнать. Она даже прикидывала на пути к Денверу, не попытаться ли ей перехватить его в Лондоне — вдруг он не уехал со своей бригадой двадцать девятого, как планировалось, поскольку им не была обеспечена безопасность?

Однако на войну они так или иначе отправятся, и Джейс тоже. Что, если он за несколько часов до отлета узнает правду о той ночи? Нарушит ли он обещание, данное тем, кто сражался и умирал на иностранной земле?

Нет. Джейс Коултон не нарушит обещания. Он никогда не нарушал их за двадцать два года.

Пастырь отправится на войну, как и обещал. Но, переживая за раненую паству, которая нуждается в его помощи, он будет кипеть от ярости, узнав, что его любимые не погибли в огне — они были убиты еще до логанвиллского пожара. Он будет ощущать себя беспомощным, как это было в ту роковую ночь, потому что опять ничего не сможет сделать для Мэри Бет и Грейс. По крайней мере до своего возвращения четырнадцатого февраля.

Джулия не стала звонить в номер. Она пошлет эти удручающие статьи, хотя планировала послать другие, проливающие бальзам на душу, в его пентхаус на Лейк-Шор-драйв. С сопроводительным письмом, для которого она найдет нужные слова за эти шесть недель до двенадцатого февраля — именно в этот день, решила Джулия, она отнесет статьи на почту.

Нужные слова. Джулия мысленно писала Джейсу, когда обследовала новый дом в Эмералд-Сити. Сиэтл был живописен, как и ожидалось, дом на Хоторн-Хиллз был очарователен и расположен идеально, так что Джулия даже отказалась от своих планов приобрести машину. В нескольких минутах ходьбы от него находились бакалейные лавки и университетский городок со всевозможными магазинчиками и бутиками. К тому же туда при желании всегда можно было доехать на автобусе.

Джулия много ходила, восхищалась, изучала окрестности. Очень быстро определились ее излюбленные места, куда она приходила снова и снова.

Возможно, после двенадцатого февраля она наведет справки о работе. А до этого? Джулия сделала копии логан-виллских статей. Для себя. Мысленно писала и переписывала письмо Джейсу. И продолжала гулять, удивляться и исследовать окрестности. Она доложила Уилсонам, что все обстоит чудесно, а потом поговорила с Гейлен и сказала ей примерно то же самое.

В конечном итоге, несмотря на тысячи слов, которые она перебрала в уме, и десятки страниц, которые могли быть написаны, письмо Джулии оказалось чрезвычайно коротким. Она не строила предположений о том, кто был убийца, хотя вполне могла бы это сделать, и не касалась никаких других моментов, которые и так были очевидны.

Например, Джулия не написала мужчине, которого любила, что знает о его невиновности. И о своей уверенности в том, что он захочет узнать подробности. И еще о том, что она не ждет от него ответа. Потому что это письмо вовсе не было попыткой каким-то образом возобновить их отношения.

В итоге Джулия просто изложила факты. Сообщила о своем визите в Логанвилл, но умолчала о причинах. Джейс сам поймет. Рассказала о легенде, которую она сочинила для Роу-ли и Троя, опять-таки без объяснения причин — чтобы дать Джейсу возможность начать расследование тогда, когда он сочтет это необходимым. Когда. При определенных обстоятельствах. Но не если. Джейс отомстит за убийство своей любимой паствы. Это само собой разумеется.

Джулия отправила свое письмо и стопку статей по почте двенадцатого февраля. Как и планировала. После этого она прогулялась под моросящим дождем, который закапал на землю после целой недели зноя.

Она соскучилась по дождю. По облачному небу. По серой лондонской измороси.

По шепоту в постели, в то время как за окном сеял мелкий дождь.

И вот вернулась изморось — это был обычный февральский день для Эмералд-Сити. Хотя кое-чем он и выделялся. Джейс скоро вернется в Чикаго. Вероятно, он сейчас уже на пути к дому.

Он казался ясным, этот мокрый день. Небо роняло серебряные капли. И бриллианты. И еще изумруды.

Да, и изумруды. Джулия видела эти драгоценные камни собственными глазами и глазами Уинни.

Когда началось кровотечение, это было как капли благотворного дождя.

Вернулись месячные. После стольких лет. А почему бы им не вернуться? Она начала набирать вес с того дня, как ступила на землю Англии, и с тех пор поглощала пищу в больших количествах и с отменным аппетитом.

Джулия всегда заказывала в магазине двухпроцентный горячий шоколад и приносила в своей сумке орехи макадамии. Она следила за своим здоровьем в течение этих шести недель пребывания в Эмералд-Сити, как это и советовали книги, посвященные преодолению последствий перенесенного горя.

Но особенно внимательно Джулия относилась к себе в тот период, когда ей приходилось одной хранить секреты Логанвилла. Она даже не бегала. Просто ходила пешком или гуляла, но была чрезвычайно осторожна всякий раз, когда переходила улицу.

Теперь же свой секрет она отнесла на почту, Джейс находится на пути к дому, с неба сыплются бриллианты и изумруды, тепло и любовь. И хотя Джулия, даже находясь под этим жемчужным небом, не могла представить себя беременной, испытать эту радость и одновременно ужас, она надеялась, что, может быть, это время в конце концов придет. Рано или поздно.

«Ах, Джулия, я так рада, что это вы». Ей вспомнился этот ночной телефонный звонок, когда она работала в Тирнее. Голос, принадлежащий некой Милли, взывал к Джулии: «Я два месяца как беременна. И мы так хотим этого! Но у меня началось кровотечение. Помогите мне, Джулия. Прошу вас! Вызовите немедленно врача».

Глава 17

Как объяснил акушер-гинеколог в университетской больнице, Джулии грозил выкидыш. Он мог быть, а мог и не быть. Если выкидыш произойдет, то его можно объяснить нежизнеспособностью беременности, а не тем, что Джулия что-то такое сделала или не сделала.

Выкидыш в течение первых трех месяцев беременности — явление достаточно распространенное. Как и кровотечение без потери плода. Джулии нужно было просто ждать и немедленно возвратиться в больницу в случае осложнений. Доктор снабдил ее списком телефонов, куда она могла позвонить при угрозе выкидыша.

Угроза миновала после двух дней отдыха, сна и сновидений. Некоторые сновидения были воспоминанием о прошлом. О Лондоне, о нежности, в которой был зачат их ребенок. Однако некоторые сны были новыми — ей снилась новая нежность, новые ласки. Джейс успокаивал и ободрял ее.

Его нежный шепот был так отчетлив в ее снах. Но он сделался приглушенным и неясным, когда она проснулась в День святого Валентина.

У нее больше не было кровотечения. И ее младенец, ее драгоценная девочка — Джулия не сомневалась, что это дочь, — приплясывала в ней от жажды жизни, от любви.

Джулия приготовила питательный завтрак для них обеих, и когда они сидели на кухне, она дотронулась до снежинки, которую ей подарил Джейс, — идеальной формы кристалл, свисающий на тонкой нити с маленького канделябра.

Снежинка смогла уловить свет даже в этот облачный день, и от прикосновения Джулии разноцветные радуги заиграли на стенах алькова.

— Именно здесь, — сказала Джулия своей малышке, — будут стоять кормушки для колибри. И здесь, — пообещала она, — мы будем наблюдать за гнездованием их семейств, когда и мы сами начнем вить свое гнездо.

И только тут Джулия сообразила, что свои обещания она произнесла вслух. Слегка пожав плечами, она добавила еще несколько ласковых слов:

— Сейчас идет дождь, но все равно уютно, ты не находишь? Мы останемся сегодня здесь, моя любовь, нам будет тепло и уютно, и мы отпразднуем, моя сладкая девочка, благополучное возвращение твоего папы.

Джулия привыкла утром и вечером смотреть по телевизору новости. Она включила телевизор на кухне и увидела Алексис Аллен, чья расчетливая жестокость столь неожиданно одарила Джулию счастьем. По случаю Дня святого Валентина она делилась с аудиторией «Доброе утро, Америка!» своими рецептами любви.

Правда, на этот раз романтическая героиня «Города ветров» не улыбалась.

— Джейс Коултон был — нет, является — удивительным человеком, настоящим героем, о чем сейчас знает весь мир, а я это знала с того времени, когда встретила Джейса прошлой осенью. Хотя я совершила ошибки в отношении этого удивительного человека. Этого героя. Из-за этих ошибок Джейс и я расстались в гневе, в страшном гневе, за два дня до Рождества. Я позволила нам расстаться таким образом. Пусть он пострадает, решила я. Однако, как ни была я разгневана, я знала, что мы снова вернемся друг к другу. Сегодня, в День святого Валентина. Когда он должен был вернуться. Это будет такая романтическая встреча, сказала я себе. Такая страстная. Но сейчас Джейсу приходится нелегко, как рассказывали мне другие мужественные члены его бригады. Хотя он сделал все, чтобы спасти жизни других. Джейс заботился о других. Но только не о себе. И я страшно боюсь, что Джейс так бездумно относится к себе из-за того, что произошло между нами.

Алексис сделала театральный вздох, послуживший сигналом для оператора: камера поплыла вперед, и ее взволнованное красивое лицо было показано крупным планом. И в этот момент она умоляющим тоном обратилась к аудитории:

— Пожалуйста, не совершайте ошибок, которые совершила я! Не позволяйте любимому уходить в гневе, даже если он уходит по какому-то пустячному делу в соседний дом! Не делайте этого, если вы любите его. Как бы вы ни были на него сердиты!

Когда изображение Алексис со слезами на глазах сменилось рекламой, Джулия, дрожащими пальцами нажав кнопки, переключилась на «Фоке-новости» 53-го канала, где в этот момент диктор говорил о постигшей доктора Джейса Коултона беде.

Группа врачей и медицинских сестер — бригада Джейса — вылетела к месту последней кровавой бойни на Балканах тридцатого декабря. На заре. Они должны были вернуться в Лондон вчера, тринадцатого февраля, а им на смену прилетала новая группа добровольцев.

Как и планировалось, коллеги Джейса вернулись в Лондон, а оттуда — домой.

Домой. Целые и невредимые. Все, кроме Джейса. Он остался там. У него не было выбора. Из-за того, что произошло вечером двенадцатого.

Молодая мать со своим только что родившимся сыном не помня себя бежала по центру города. Она бежала по грязному снегу, на котором оставались следы крови. Кровь хлестала, но она не обращала на это внимания, потому что главным для нее был ребенок, дитя любви, оставшийся без отца, которого убили накануне Рождества.

Впереди виднелось убежище — госпиталь с медицинским персоналом и охраной и вышколенными миротворцами.

Во многих госпиталях Соединенных Штатов существовало правило — дежурному персоналу «Скорой помощи» запрещалось покидать свой пост ради пациента, которого следовало доставить в больницу. Тому существовало мотивированное объяснение. Все соглашались, что неразумно оставлять без присмотра пациента, явившегося по доброй воле, ради того, который может по разным причинам отказаться от предложенной помощи. А вдруг добровольно пришедший пациент за это время умрет?

Нельзя было забывать и о некоторых юридических аспектах. Пациенты должны были давать согласие на осмотр. Если пациента забирали из госпиталя, особенно когда он был серьезно ранен и получить его согласие было невозможно, этот акт проходил под наблюдением адвокатов, поскольку иначе он мог расцениваться как похищение человека.

Джейс Коултон не слишком придерживался правил, тем более юридических, и оказывал помощь всем нуждающимся вопреки всяческим предписаниям.

Но на войне действовали иные законы. Такие, как осмотрительность. И осторожность.

Доктор Джейс Коултон знал законы войны. Благодарная мать умоляла доктора Джейса на языке, которым он еще не овладел, но с таким чувством, которое было понятно и без слов, чтобы он в первую очередь взял ее младенца.

Именно ее младенца, а не ее.

Джейс схватил их обоих — младенца с согласия матери, а ее похитил.

Как свидетельствуют очевидцы, в этот самый момент он был ранен выстрелом в бедро. И, говорят очевидцы, несмотря ни на что, не замедлил движения, таща свой груз к островку безопасности.

Путешествие было опасным. Пули летели в него с двух сторон.

Стрелявшие в него люди были не ахти какие снайперы. Это были вчерашние штатские, ставшие солдатами в канун Рождества.

Джейс был движущейся мишенью, а снайперы — неумелыми стрелками. Горожане, вооруженные обломками льда и мерзлыми камнями, прикрыли его живым человеческим щитом. Врачи и сестры бросились к Джейсу, чтобы освободить его от нелегкого груза.

Мать и дитя оказались в безопасности, радостные крики приветствовали их появление, стрельба прекратилась.

Военный эпизод завершился.

Однако Джейс Коултон исчез. Был похищен.

Каким образом?

Никто не видел, как это произошло. Поняли только, что это случилось. Он был — и вот его нет, как по мановению волшебной палочки. Исчез среди этого хаоса и под радостные крики солдат.

А сейчас, сообщали «Фокс-новости», доктора Джейса Коултона удерживают ради получения выкупа. Но эти люди хотят слишком много. Всего. Включая освобождение «политических узников», которые содержатся в тюрьмах разных стран. Последнее требование подтверждало предположение о том, что эта армия, состоящая из всякого сброда, вооруженного современным оружием, финансируется одной из террористических организаций, расположенной далеко от театра военных действий.

Разумеется, никто не собирался выполнять эти требования. И даже всерьез их рассматривать.

«Фокс-новости» обещали объективно, подробно и оперативно сообщать телезрителям все детали, как делали эти все двадцать восемь часов, с тех пор как произошло похищение, после чего последовали другие, не столь драматические новости, связанные с Днем святого Валентина.

Джулия переключила телевизор на 99-й канал, где рассказывали биографию плененного врача.

Джейс Коултон родился в Саванне, сообщал репортер, и жил в этом городе до тринадцати лет. Затем переехал в Неваду, где с отличием окончил среднюю школу. Учителя и профессора помнят его как очень серьезного школьника и студента, усердного и целеустремленного, когда он учился в Стэнфордском медицинском колледже.

Он в разное время жил на обоих побережьях, а по окончании университета решил поселиться в центре — в Чикаго, где работает в знаменитом травмоцентре, который сам же и основал.

Этот канал так же обещал держать телезрителей в курсе последних новостей относительно Джейса Коултона, после чего перешел к другим темам.

Как и все другие каналы.

Джулия вернулась на канал «Фокс», приглушила звук и задумалась о том, что ей довелось узнать. Двенадцатого февраля, когда ее беременность подверглась смертельной опасности, Джейс, рискуя жизнью, бросился спасать другую мать и ее ребенка.

И спас. Их обоих. Всех их. Обеих матерей, обоих младенцев — мальчика и свою дочь.

Ах, Джейс! Невидящим взором Джулия смотрела на шоколадный торт в виде сердца на телевизионном экране. Мысленно она видела другой образ — фотографию Джейса, которую перед этим демонстрировали каналы «Фокс» и 99-й.

Это было его недавнее фото, и он был весьма похож на человека, которого она любила, — красивого, серьезного, сосредоточенного.

Но Джулия доподлинно знала, что он нисколько не похож на фотографию пастушка-подростка, опубликованную двадцать два года назад в «Логанвилл стар». Ни Трой Логан, ни Роули Рамзи, ни даже миссис Бирс, увидев фото доктора Джейса Коултона, не признают в нем Сэма. Да и биография в том виде, в каком она была представлена телеканалом, не дает никакого ключа к пониманию образа Джейса. Колорадо не было даже упомянуто, а уж тем более Логанвилл. Два года с момента его ухода из Саванны и до поступления в школу в этой биографии вообще не фигурируют. Либо этот пробел не был замечен, либо, будучи замечен, сознательно опущен.

И не было никакой связи между Джейсом и ею. Алексис не рассказала всей правды о своих отношениях с Джейсом и никогда не расскажет, тем более не упомянет имени Джулии, которой передала свой билет первого класса на самолет. И в Логанвилле Джулия говорила о Тирнее и Канзасе, а вовсе не о Лондоне и любви.

Секрету Джейса ничто не угрожает. Хочется надеяться, что и ему самому тоже.

Да. Если только… А что, если какой-нибудь въедливый репортер решит изучить почту Джейса по случаю Дня святого Валентина? Узнать, сколько романтических любовных посланий получил красавец травмохирург?

Это расследование поначалу может выглядеть вполне невинно. Под видом сообщения некоторых бытовых подробностей, а вовсе не шпионажа. Однако объемистые пакеты, отправленные по почте двенадцатого числа, могут кое-кого заинтриговать. Но нет, привратника дома на Лейк-Шор-драйв, где живет Джейс, нельзя подкупить. Он не покажет им пакеты, потому что очень уважает Джейса.

Государственный департамент не намерен вести переговоры с террористами, даже ради мужественного доктора. Однако без сомнения, будут приняты энергичные меры, чтобы убедить террористов освободить пленника. Энтузиазма, однако, поубавится, если станет известно, что вся существующая дипломатическая валюта будет потрачена на убийцу. И ценность Джейса для тех, кто взял его в плен, также резко уменьшится. Они могут причинить ему вред и даже убить его, сделав тем самым подарок Соединенным Штатам и освободив налогоплательщиков от расходов, связанных с судебными издержками и содержанием в тюрьме.

Визитная карточка Джейса все еще лежала в бумажнике Джулии. Она вынула ее, освободила от защитного пластикового футляра и некоторое время смотрела на дорогой почерк на обороте. А затем набрала чикагский номер адвоката Джейса — человека, которому он доверял. Абсолютно.

— Гарек Макинтайр.

— О, мистер Макинтайр!.. Я… должно быть, это прямая связь с вами?

Это была не просто прямая связь, это была связь, доступная весьма ограниченному кругу лиц. Гарек сразу узнавал голоса тех немногих, кто знал этот номер. Этот женский голос был ему незнаком.

— Могу я помочь вам, мисс…

— Хейли. Джулия Хейли. Я…

— Джулия, — тихо перебил ее Гарек. — Я Гарек, и я думал о том, чтобы позвонить вам. — «Думал о вас, интересовался вами, беспокоился о вас — из-за Джейса».

— Вы знаете меня?

— Да. — Женщина, которой за несколько часов до отъезда на войну Джейс Коултон оставил все свое состояние. Джейс никогда не думал о завещании, за исключением того короткого промежутка времени, когда он поверил, что может стать отцом ребенка Алексис. Тогда были сделаны срочные распоряжения, чтобы ребенок был обеспечен. А затем были распоряжения в отношении Джулии. — Джейс позвонил мне из Лондона перед своим отъездом. Он сказал, что дал вам мои координаты, а мне он оставил ваш телефон в Сиэтле. Я собирался позвонить вам сегодня, примерно через час, чтобы поделиться информацией, которая мне известна.

— Вы знаете больше, чем сообщают в телевизионных новостях?

— Да. Немного больше.

Информация пришла от благодарных граждан, находящихся на нелегальном положении, от подвергшихся ограблению горожан, которым Джейс неутомимо помогал. Они сообщили, что травмохирург жив. И здоров. Пулевое ранение оказалось легким и уже заживало.

Джейса держали в главном штабе недавно сформированной армии, в крепости, оснащенной современным оружием и расположенной в горах.

Джулия сказала:

— Джейс не захочет, чтобы кто-то рисковал жизнью ради того, чтобы его спасти.

— Есть люди, которых специально учат рисковать, Джулия. Тех, кто готов к этому. — Гарек Макинтайр очень хорошо знал таких людей. Он был одним из них. Когда-то. Одним из лучших.

— Но Джейс не захочет этого, Гарек. Ему это не по душе.

— Сейчас не планируется операция по спасению, — объяснил Гарек. — Пока что. С Джейеом все в порядке. Он работает, лечит раненых другой стороны.

— Не потому ли они его и похитили? Им требуется помощь хирурга?

— Я… да. Конечно. И это означает, Джулия, что с ним обращаются хорошо. — Гарек обругал себя за секундное колебание. Но кажется, он быстро спохватился.

Однако не столь быстро.

— Что еще? — спросила Джулия. — Пожалуйста, скажите мне. Джейс говорил, что если мне что-то понадобится и я не смогу с ним связаться, я должна обратиться к вам. Я нуждаюсь в вас, Гарек. Пожалуйста, я должна все знать. Даже самое печальное.

«Она изумительная, — говорил ему Джейс. — Бесстрашная и сильная».

— Хорошо. Но это только предположение, Джулия. Мы точно не знаем. Есть, однако, опасение, что группа, которая развязала гражданскую войну, проводит расследование в отношении некоторых лиц, направленных туда для оказания помощи. Даже простейшее расследование способно выявить не только медицинскую компетентность Джейса, но и величину его состояния, которое он приумножил, работая в таких местах, как Афганистан, Найроби, Косово, и тогда возникнет подозрение, что им руководит не только альтруизм.

— Ах нет! — шепотом воскликнула Джулия. — Они могут подумать, что он работает на правительство?

— Такай вариант тоже имеется.

Джулия закрыла глаза, что было ошибкой. Перед ней возник образ американского заложника, которого люди, взявшие его в плен, казнят за шпионаж. Она открыла глаза, увидела снежинку и радугу и спросила:

— А вы сейчас работаете?

Вопрос его удивил. Однако он удивился еще больше, услышав свой голос:

— Когда-то работал. — Странно, почему он сказал ей правду?

— Я так боюсь за него.

«Она изумительная, Гарек. Бесстрашная и сильная».

— Я знаю, Джулия. Я тоже. Но я поделился с вами лишь предположениями. Что же касается фактов, то они благоприятны. Джейс жив, здоров и представляет ценность для тех, кто его держит в плену.

— А еще он ухаживает за ранеными, — пробормотала Джулия. — И это очень важно для него — делать что-то полезное.

— Да, это так. Я позвоню вам сразу же, как только появятся какие-нибудь новые данные.

— Любого сорта.

— Любого сорта.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

— Я…

— Да?

— Понимаете, я сделала нечто такое, что, боюсь, может навредить Джейсу.

— Расскажите мне, — спокойно попросил Гарек, не представляя себе, как Джулия может кому-то навредить, тем более Джейсу.

— Два дня назад я отправила ему домой по почте пакет. Если он попадет в недобрые руки, в руки прессы…

— Он не попадет. Вся почта Джейса направляется на мой адрес. Это обычная практика, когда он отсутствует продолжительное время. Мы сохраняем ее в нераспечатанном виде до его приезда. Если он задерживается, мы оплачиваем счета, которые приходят на его имя. Ваш пакет пока не пришел, но сегодня еще не было почты. Как только он придет, я позвоню вам, если хотите.

— Да. Благодарю вас.

— Могу я хранить его у себя невскрытым до того момента, пока не появится возможность лично передать его Джейсу?

— Да. Пожалуйста.

Прежде чем завершить разговор, Гарек попросил Джулию подтвердить, что имеющийся в его распоряжении телефон правилен. В ответ на ее взволнованную просьбу, чтобы он каким-то образом сообщил ей о звонке, если ее не будет дома или линия окажется занятой, он ее успокоил:

— Я непременно дозвонюсь.

Гарек поинтересовался, есть ли у нее рабочий телефон.

Без малейшего колебания Джулия ответила, что она будет работать дома.

Это будет рисование, поняла она после окончания разговора и твердого обещания Гарека снабжать ее абсолютно любой информацией.

Она создаст акварельные образы Сиэтла в собственной палитре. Увиденные ее собственным взглядом.

План у нее был. И шел он от Джейса. От Джейса ее сновидений. Именно он нашептывал ей это во сне, и его слова казались ей разумными и важными, пока она спала, но как-то меркли, стоило ей проснуться.

Сейчас слова Джейса звучали для нее как никогда отчетливо. И еще это было связано с Уинни. Поскольку Джейс в ее сновидениях говорил, что она должна послать акварели Уинни в «Холмарк». Да, именно в «Холмарк» — компании подойдут образы Уинни для их знаменитых поздравительных открыток. Там оценят ее фантазию, ее магию, ее мажорный взгляд на мир.

— Я собираюсь начать рисовать, — объяснила Джулия своей дочери. — Дома. Мы обе будем рисовать. И это будет очень интересно.

Джулия некоторое время любовалась крошечными радугами, плясавшими в кристалле-снежинке. Затем тихо сказала своей дочке:

— Думаю, мы должны позвонить твоей тете Гейлен. Поздравить ее с Днем святого Валентина. — Расскажет ли она о хирурге, который взят в качестве заложника на чужой земле? Возможно, да. Возможно, и нет. Однако Гейлен никогда не узнает — Джулия ей не скажет, — что это тот человек, которого она встретила в Лондоне и который ей так помог, так много ей дал, который так хотел ее тогда, когда они были вместе, но больше этого не хочет. Джулия уже рассказала Гейлен об этом. Но она не назвала имя Джейса. Хотя могла бы назвать, если бы Гейлен подтолкнула ее к этому. Но этого не произошло. — Я так рада, что не назвала ей имя твоего отца. Она была бы страшно обеспокоена и захотела бы, чтобы мы приехали в Манхэттен и остались у нее. Но мы должны быть здесь, моя малышка, где мы по мысли отца и должны быть. Здесь, в этом Эмералд-Сити, в этом волшебном месте. Будем рисовать акварели и наблюдать за полетами колибри. И разговаривать с Гейлен. О разных приятных вещах. Но о тебе я ей все-таки не скажу. Хотя ты для меня — самое большое счастье. Но это секрет, моя милая малышка. Как и твой папа.

Твой папа…

Глава 18

Ответ из «Холмарка» пришел в середине марта, спустя двадцать две минуты после того, как Джулия поставила сладкий нектар в кормушки колибри и повесила их в проеме кухонного окна.

Как всегда, сердце у нее застучало от страха и надежды, когда зазвонил телефон. Через месяц после Дня святого Валентина Гарек, как и обещал, позвонил ей. Новости по-прежнему были добрые. Джейс продолжал лечить раненых солдат, и отношение к нему со стороны похитителей пока оставалось доброжелательным.

Гейлен тоже звонила, сообщила приятные новости о своей повседневной жизни. Был звонок и от Уилсонов, которые не хотели надоедать, однако беспокоились по поводу того, как Джулия присматривает за домом и за колибри.

И вот теперь звонок из «Холмарка».

Компания по изготовлению поздравительных открыток заинтересовалась представленными произведениями. Она готова взять их все. Нет ли у Джулии еще? Нет, ответила Джулия. Произведений в духе Уинни у нее нет. У нее есть ее собственные акварели.

Люди из компании «Холмарк» опасались, что ее пейзажи Эмералд-Сити будут слишком банальны, тем более после того, как она назвала акварели, которые к тому времени сделала: вишневые деревья в ее дворе в розовом цвету, вид из окна на озеро Вашингтон и гору Рейнир.

Впрочем, это не имело значения. Коллекция Уинни великолепна. И обширна. И они уже запланировали три серии. Одна из девяти открыток будет изображать оленей Уинни, двенадцать других — ее ангелов и восемнадцать — мир глазами Уинни: бирюзовое кукурузное поле, сиреневые дубы, кремовые клены, индиговые, в позолоте, березы. И еще зори и закаты Уинни, ее сумерки. И облака. И конечно, Флоппи.

Еще была рождественская елка Уинни… и ясли на лиловом снегу под золотистым небом с аквамариновой луной и единственной розовато-лиловой звездой.

Компания пока не решила, как эти рождественские акварели будут скомплектованы. И проданы. Но они будут проданы, как будут проданы все картины Уинни.

Никаких других акварелей от Джулии Хейли больше не ждали. Просто это было обычной практикой — находя нового художника, спрашивать, нет ли у него еще чего-нибудь. Но когда Джулия отправила в Канзас-Сити свои акварели с пейзажами Эмералд-Сити…

Она не упомянула в телефонном разговоре, что цветение вишен было изображено через призму кристалла снежинки, а взгляд на величественную белую гору и сапфировую поверхность озера открывался с кресла, украшенного цветами, которое словно приглашало в него сесть.

«Бабушкино кресло» — такое название дала Джулия акварели, когда ее спросили, как она называется. А волшебный цветущий вишневый сад она назвала «Любовь».

Компания «Холмарк» готова была взять все, что Джулия может им дать. Цветы? Да, прекрасно. Рододендроны, азалии, нарциссы, тюльпаны. Колибри? Конечно! И веселье в кафе «У Старбука» — а-ля Тулуз-Лотрек, определили они для себя.

Что угодно. Когда угодно. Они не хотят оказывать на нее давление.

Джулия не ощущала никакого давления. Она была там, где хотела быть. Днем рисовала за кухонным столом под снежинкой, ночью в сновидениях совершала путешествия к Джейсу. В окруженную лесом крепость, где его держали.

Джулия наблюдала за тем, как он лечил раненых солдат. Многие из них были совсем мальчишками. Она предлагала свою помощь, но Джейс говорил ей «нет». Будет гораздо безопаснее, говорил он, если она останется невидимой.

Но если она станет парить над головой, будучи видимой только ему, он будет рад поговорить с ней.

«Я не чувствую себя вполне счастливым, — признавался он с едва заметной улыбкой. — Мне не нравится, что меня держат здесь против моей воли. Но я не просто пленник, Джулия. Эти дети, эти мальчишки-солдаты — они тоже пленники».

Джулия рассказывала ему об Эмералд-Сити, потому что он хотел знать обо всем. О его замечательных дождях. О пышной, роскошной зелени.

Рассказывала ли она ему о страшной правде Логанвилла? Конечно же, нет. Как не рассказывала она этому мужчине, который готов был жениться без любви на беременной Алексис, и о его малышке-девочке. Джейсу и без того хватало страданий в его заточении.

Джулия была в своих снах чрезвычайно осторожна, чтобы не проговориться о девочке… хотя именно Джейс дал ей имя.

Однажды в начале апреля Джулия явилась во сне к Джейсу, видимая ему одному, и он заговорил тихо, так, что могли слышать только она и Софи — маленькая девочка, которая в самолете ворвалась, пританцовывая и смеясь, в салон первого класса.

Действительно ли она Софи? Или Джозефина? Нет, ответил себе Джейс. Если бы она была Джозефина, то уменьшительное имя было бы Джози, а не Софи.

«Джози, — прошептал он. — Какое симпатичное имя».

— У нас вся семья носит имена, начинающиеся с одной согласной, — сказала Джулия утром своей еще не родившейся дочери. — Джози, Джулия и Джейс. Наша семья состоит из трех человек, моя драгоценная, как семьи колибри, которые вылетают на свободу.

В мае Алексис Аллен получила «Эмми» за исполнение главной женской роли в дневном сериале. Ее речь при вручении была страстной и захватывающей, но в ней она даже мимоходом не упомянула героя-заложника Джейса Коултона. Такие вопиющие оплошности случались, разумеется, и с другими актерами. Забывчивость под влиянием хаоса нахлынувших чувств. Том однажды забыл упомянуть Николь — разве такого не было? Или Дастин?

К подобным упущениям относились с пониманием и тут же экспансивно их исправляли. Если бы кто-то напомнил ей о Джейсе, Алексис наверняка ахнула бы и разразилась надрывными восклицаниями.

Однако никаких напоминаний и вопросов не последовало. Средства массовой информации тоже забыли о докторе Джейсе Коултоне. О нем не было никаких репортажей или хотя бы упоминаний в течение нескольких месяцев. Ничего нового. Никаких новостей.

Никаких новостей. Кроме того, что Джейс жив, здоров и продолжает работать. Гарек звонил Джулии по крайней мере раз в неделю, чтобы подтвердить эту успокаивающую истину.

Двадцать восьмого июня, задолго до того как Гарек позвонил ей, чтобы сообщить, что произошли изменения, Джулия узнала об этом во сне.

Сон начался с ощущения счастья и удивления. Джейс спал, а она никогда раньше не заставала его спящим. Но она была рада этому обстоятельству. Он так много работал. И очень устал.

К тому же его сон внушал некоторые надежды. Если Джейс спит, а не работает, то, возможно, война прекратилась, наступило перемирие и идут переговоры, что может сулить скорое освобождение Джейса. Ибо в отличие от Алексис и прессы правительство Соединенных Штатов не забыло о своем попавшем в плен герое.

Надежды Джулии развеялись, едва Джейс пробудился. Она не видела, как они пришли, и не успела предупредить Джейса об угрозе нападения. Они его связали, стали бить, и он сделался беспомощным и потерял способность видеть. Но они все равно продолжали его бить.

«Прекратите! — крикнула Джулия. — Пожалуйста, прекратите!»

Но она была невидима для всех, кроме него. Ее крики и мольбы никто не слышал, кроме него.

Он поднял свои незрячие глаза к тому месту, где она проплывала, улыбнулся и заговорил: «Со мной все в порядке, Джулия. Это недоразумение. Мелочь. Это не имеет никакого значения. Важно, чтобы ты, Джулия, оставалась спокойной и счастливой ради нашей Джози».

«Но ведь ты не знаешь о нашей Джози! Ты не можешь знать, Джейс! Не должен».

И что ответил Джейс? Он не ответил, потому что Джулия проснулась, охваченная страхом… но затем успокоилась, как велел ей он. Джулия стала успокаивать себя.

Ведь это был лишь сон. Ее сон.

Реальным был внутренний конфликт, который она до настоящего времени игнорировала. Хотя подсознательно об этом никогда не забывала.

Итак, рассмотрим.

Реальной опасностью для Джейса может стать то, что он узнает о своем ребенке. Джулия должна скрыть от него эту истину, чтобы он не чувствовал себя обязанным жениться без любви сразу же, как только его освободят.

Однако, задавала Джулия себе вопрос, имеет ли она право скрывать от него радость от Джози, которой он дал имя и которую будет любить? Имеет ли она право лишать Джози его любви?

Подобная подсознательная работа происходила у Джулии во сне. И она обещала себе в темноте, что обдумает все это при свете дня.

Она постарается четко разобраться, что реально, а что — нет.

Ее решимость ослабела, когда Гарек позвонил ей и сказал то, что она уже знала. Джейса снова похитили. И куда увезли? Этого Гарек не знал. ЦРУ тоже не знало. Пока что.

— Но его вывезли из того района?

— Думаю, что да. Хотя это всего лишь предположение.

Гарек не стал рассуждать на тему о том, что все это могло значить. Да это было и не нужно, поскольку оба понимали, что произошло. Кончилось время, когда Джейс ухаживал за ранеными и с ним хорошо обращались.

Никто точно не знал, в каком из лагерей террористов находится сейчас Джейс Коултон. Кроме Джулии. Правда, точно она тоже не знала. Но она знала, что там, куда его увезли, было ужасно жарко. Там был песок и зной. Не было сосен, не было аромата Рождества и даже никакого намека на снег.

Джейс был все время связан и находился в палатке, которая служила ему камерой. У него были завязаны глаза. Всегда. Его били, морили голодом, не давали воды, хотя его губы потрескались от жажды и кровоточили.

Джейс не хотел, чтобы она его навещала. Он даже притворялся, что не догадывается о ее присутствии, когда она парила рядом, делал вид, что не слышит ее, хотя она говорила ему слова любви и нежности.

Колибри улетели, как Долорес Уилсон и предупреждала, в конце июля. Джулии представилось, что Уинни машет своей искалеченной ручонкой улетающим птицам, как она махала своим оленям, ангелам, рождественской елке, и ею овладела такая грусть, словно от нее улетела сама Уинни.

Грусть немного отступила, когда Джулия стала шептать Джози, да и Уинни, о том, какое приятное путешествие совершат улетевшие семейства колибри.

Грусть постепенно улетучилась из сердца Джулии. Но осталась непонятная боль в ее руках. В пальцах. Они болели начиная с середины июля, это была какая-то ноющая боль в глубине костей. Никаких показаний при внешнем осмотре и при анализе крови врач-акушер не обнаружил.

Пальцы Джулии не переставали болеть, и врачи так и не смогли определить причину. К счастью, ее беременность развивалась вполне благополучно, и через семь недель ее здоровая, танцующая в утробе Джози появится на свет.

Через семь недель или что-то в этом роде. Если рассчитывать дату с их первой любовной ночи, то это должно случиться семнадцатого сентября.

Четвертого августа во время сновидений Джулия рассказала Джейсу об их Джози. Она вынуждена была это сделать, поскольку он в ее сне умирал.

«У тебя есть дочь, Джейс! Ее зовут Джози, ты дал ей это имя, знал о ней и даже знал ее имя в ту ночь, когда тебя столь жестоко разбудили. Но сейчас ты, похоже, забыл о ней, забыл о своей Джози, потому что перестал бороться за жизнь. А ты должен бороться, должен — ради Джози.

Она нуждается в отце. Она всегда будет нуждаться в тебе. Мы не поженимся, Джейс. Это не нужно. Я приеду в Чикаго, Джози и я переедем, и ты сможешь постоянно видеть ее, а когда ты женишься на женщине, которую сам выберешь, она станет любящей матерью и для нашей Джози. Я знаю, что она станет».

В своих сновидениях в ту августовскую ночь Джулия рассказала правду, которую поклялась скрывать хотя бы до освобождения Джейса. И которую, как она слишком поздно поняла, она должна была скрывать всегда.

Джейсу не понравилась ее исповедь. Очень не понравилась. Он еще ниже опустил и без того опущенную голову, и Джулия поняла, что она могла бы увидеть в темно-зеленых глазах, не будь на них повязки. Страдание. Муку. Боль.

Она подвергла его мукам большим, нежели те, кто держал его в плену, и предрекла ему заточение, даже если он когда-нибудь освободится. Она проснулась в поту, испытывая мучительную боль, и еще до того, как началось кровотечение, поняла, что из-за ее глупости в первую очередь пострадала Джози.

Глава 19

Джулия была с ним. Она никогда его не покидала. Даже тогда, когда он проплывал в тот декабрьский день по серебристому лондонскому небу, она была внутри его, наполняя лавандовым теплом и мерцающим светом.

Джулия была с ним, в его мыслях, а не в сновидениях, в течение первых шести недель его пребывания на Балканах, в городе, где пролилась кровь и началась бойня накануне Рождества. И когда он оказывал помощь раненым мальчишкам, которые только вчера стали солдатами, он воображал, что Джулия с ним, помогает ему — она всегда была счастлива помочь и была на редкость бесстрашна. Она помогала ему и мальчишкам-солдатам.

Он представлял, как Джулия показывает раненым бойцам бирюзовое кукурузное поле, парящих ангелов, радугу, летящих оленей. И раненые мальчишки успокаивались, очарованные магией Джулии и Уинни. Ах, думал Джейс, если бы Джулия смогла показать свои акварели обеим воюющим сторонам и шепнула им о нежности и любви, наступил бы мир.

Джейс понимал, что его мысли безнадежно наивны. И все-таки они несли надежду. Эта надежда всегда теплилась в нем. Даже во время войны.

Джейс не видел ее во сне в течение первых шести недель. Однако она постоянно была с ним, когда он бодрствовал. А во время сна? Никакие кошмары к нему в темноте не приходили. Потому что темноты не было, даже во сне. Джулия освещала его изнутри.

Она была с ним в сумерках двенадцатого февраля, когда он спас истекающую кровью мать и ее новорожденного ребенка. Поистине эта легкая балерина вела его по окровавленному снегу.

Джейс был похищен под покровом сумерек, и в эту ночь, находясь в пахнущем сосной лесу, он впервые увидел Джулию во сне.

Ушла ли она, когда он пробудился? Нет. Она оставалась с ним, помогая раненым солдатам, оснащенным самым совершенным оружием, а не просто мерзлыми камнями, накопившими вековую ненависть, которая исчезла бы — Джейс на это очень надеялся, — стоило лишь Джулии вмешаться.

И она с радостью вмешалась бы. И смогла бы одолеть эту ненависть, если бы он позволил ей сделаться видимой.

Нет, говорил он ей во сне. И не только во сне, но и во время бодрствования, когда она была совсем рядом, когда он ощущал присутствие своего незримого ангела, который мужественно и грациозно парил над ним.

Джейс явственно видел ее. И слышал ее нежный тихий голос, когда она рассказывала о цветах, дождевых каплях и колибри. Голос Джейса тоже был тих. Он услышал и ощутил это в ту ночь во сне, когда заговорил о Софи… которая превратилась в Джози… и теперь уже не была той маленькой девочкой во время полета из О'Хэйр.

Она была совсем новой, эта Джози. Она парила, словно ангел. Его ангел, решил Джейс. Не тот незримый ангел, который постоянно парил и улыбался ему, а фарфоровый подарок, который поднесла ему Джулия.

Джейс взял кентерфилдзское украшение на войну, аккуратно уложив его в брезентовый мешочек, и оно благополучно вернулось в Лондон вместе с его бригадой. Его фарфоровый ангел был теперь в Лондоне, играл на золотой арфе, ожидая его возвращения, и у него было имя. Очень симпатичное имя.

Джози.

Джейс видел во сне Джулию и Джози в ту ночь в июне. Сон был такой сладостный и удивительный, что он почувствовал опасность лишь тогда, когда было уже слишком поздно. Ворвавшиеся в полночь люди были настроены решительно, и это были отнюдь не мальчики, их сердца и души были отравлены ненавистью.

Они поклонялись убийству, эти люди. И пыткам. И получали наслаждение, причиняя боль другим.

Джейс не хотел, чтобы Джулия видела, что эти люди без души могут сделать. Однако Джулия все же увидела. Она сопровождала его, когда его везли из пахнувшего смолой леса в его темную камеру-одиночку.

Джейс знал, что она там. Но он притворился, что не чувствует ее золотистого света и не слышит ее любящего голоса, когда она умоляла его мучителей не причинять ему больше боли.

Жестокие люди не слышали ее просьб и заклинаний. А может, и слышали.

В середине июля они стали ломать ему кости. Каждую косточку в руке хирурга. Одну за один раз. И делали это медленно. «Расскажи нам, — приказывали они человеку, которого считали шпионом. — Расскажи нам все, что ты знаешь».

Но Джейсу нечего было рассказывать, да он ничего и не рассказал бы, если бы даже знал. У него был только один-единственный секрет. «Я люблю Джулию», — повторял он про себя.

Они ломали ему кость за костью, палец за пальцем, день за днем, а когда все кости были сломаны, они принялись ломать снова те, которые стали заживать, несмотря на голод, которым его морили.

Он умирал. Его тело умирало. Он превратился в высохшую скорлупу, когда июль сменился августом.

Он сжался и сгорбился. Но он сжался, чтобы создавать для нее убежище любви.

Это было так славно — умереть рядом с ней.

Джулия касалась его, целовала его растрескавшиеся губы, и он ощущал вкус дождевых капель и любви, и мир, которого он не мог видеть из-за повязки на глазах, начинал светиться, и в его мерцающем свете Джейс видел любимое лицо Джулии.

Она так тревожилась о нем, умоляла его бороться, продолжать бороться, шептала ему такие удивительные слова о Джози.

Джози.

Это слово было для него синонимом радости. Только в пустыне Джейс Коултон наконец-то услышал звон колокольчиков на санях и льющуюся с небес мелодию, исполняемую на арфах.

Джейс еще теснее прижался своей иссохшей оболочкой к Джулии и Джози. Это его семья. Он пытался защитить их и нахмурил лоб под повязкой, потому что нахмурилась Джулия. И вот она говорит ему слова, которые заглушают звуки арф и серебряных колокольчиков.

Джейс не слышал слов Джулии. Однако он явственно видел ее страдания. Его губы, ощущавшие вкус ее губ, зашептали слова, которые больше не были секретом.

«Я люблю тебя, Джулия. Услышь меня, прошу. Пожалуйста».

Но Джулия не слышала, и вот она и Джози улетают прочь.

Мир снова померк для Джейса. Он стал черным. И безмолвным. Арфы и колокольчики больше не звучали.

Он умирал, был почти мертв, когда чернота сменилась слепящим светом. Повязка была сорвана с его глаз, с его черепа.

Этот череп напоминал обугленный и полыхающий дом на Блуберд-лейн.

Пламя, не видимое в течение долгого времени, погашенное Джулией, вернулось снова. Как и демоны. Но они были реальны, эти демоны и это пламя. Пламя воплощало палящее солнце пустыни. А демоны? Демонами были мужчины, которые так методично ломали ему кости, сделали беспомощными некогда ловкие пальцы.

— Ты должен сделать хирургическую операцию.

По голосу Джейс сразу узнал бандита, который больше всех испытывал удовольствие от пыток. И который, как Джейс был в этом уверен, был всего лишь мелкой сошкой и получал команды свыше подвергнуть пытке того или иного шпиона.

Как полагал Джейс, конкретный способ пытки избирали сам бандит и его подельники. А вдруг, подумал он, стало известно, что они систематически калечили руки пленнику, который вовсе не был шпионом? И услуги хирурга понадобились какой-то важной персоне?

Вероятно, в качестве наказания их тут же лишат жизни. А им совсем не хотелось умирать. Джейс видел страх в их глазах. Они отнюдь не горели желанием пострадать за правое дело.

Бандит снова повторил поистине невыполнимое требование:

— Ты должен оперировать.

Вместо ответа Джейс посмотрел на искалеченные руки — он впервые увидел их с того времени, как глаза его закрыла повязка.

Если не брать во внимание боль, могут ли эти изощренно изломанные пальцы хотя бы просто взять в руки скальпель? Можно ли этими руками что-то вообще взять, до чего-то дотронуться?

— Мы убьем тебя, — заявил прихвостень бандита, — если ты не станешь оперировать!

Джейс пожал плечами:

— Вы так или иначе меня убьете. Так зачем я буду стараться?

Бандит ничего не сказал.

Ничего не добавил и Джейс.

Но вмешалось солнце. Его палящие лучи смягчились и превратились в сияние, похожее на лиловые лучи звезды Уинни. На лавандовое сияние глаз сестры Уинни.

— Проводите меня к больному, — скомандовал Джейс. — И к человеку, который просит о моей услуге. — Губы Джейса, которые потрескались и кровоточили, сложились в широкую улыбку. Голосом, который перестал быть хриплым, словно его излечили прикосновение капель дождя и поцелуй любви, он негромко, но твердо добавил: — Немедленно.

Это были отец и сын — пациент и его любящий сын, который был руководителем этого анклава террора.

Руководитель. Террорист. Сын.

Лжец. Самозванец. Вор.

Джейс Коултон хорошо знал, какие узы ненависти или любви могут соединять отца и сына и как эти могучие связи определяют характер чьей-то жизни.

Жизни сына.

Джейс разговаривал как сын, питавший к отцу ненависть, с сыном, питавшим к отцу любовь.

— У вашего отца так называемый острый живот. Я не знаю причины. И не узнаю ее, пока не начну оперировать.

— Но вы будете оперировать?

Сын был обезумевшим от горя родственником. Лавандовая звезда продолжала светить Джейсу.

— Буду. И сделаю все возможное, чтобы его спасти. Клянусь как врач, а также как человек и как сын. Но вы тоже должны дать клятву.

— Дать клятву?

— Да, клятву в том, что независимо от исхода вы меня освободите.

— Только в том случае, если мой отец выживет.

— Нет. Не только. Вы должны пообещать отпустить меня домой независимо от исхода.

«Домой. В Эмералд-Сити. К моей Джулии. К моей Джози».

Глава 20

Джози родилась с помощью кесарева сечения. У врачей не было выбора. Кровотечение было настолько сильным, что грозило гибелью и матери и ребенку.

Впрочем, перспектива появления ребенка на семь недель раньше срока не пугала докторов. В наше время хорошо разработана система ухода за недоношенными младенцами. Тридцатитрехнедельный плод способен благополучно выжить, тем более что Джози носили с такой любовью во время беременности. Несмотря на обильное кровотечение, все обошлось благополучно для Джулии.

Однако не все в порядке оказалось у Джози.

Да, она была нормальным ребенком и даже не слишком мала. Но дыхание у нее было затруднено, оно было слишком быстрым и частым. К тому же, вероятно, у нее был сепсис.

Доктора Джози лечили ее предполагаемый сепсис антибиотиками наряду с лечением в инкубаторе с помощью вентилятора, проводя непрерывный мониторинг — как человеческий, так и электронный.

Доктора Джози не знали, почему их новорожденная пациентка была столь серьезно больна. Зато это знала Джулия. Именно она была виновницей бед ее малышки. Именно она не смогла защитить эту драгоценную жизнь от тревог, которые несли ее сновидения.

Джози вместе с ней совершала путешествия к Джейсу. Джулия позволяла ей это делать, хотя в сосновом лесу было очень холодно. Джози и сейчас замерзала без инкубатора, хотя она вместе с Джулией совершала путешествия также и в пустыню. И она была травмирована в пустыне, была лишена воды, как и Джейс, что сказалось на состоянии крови.

А причина поражения ее дыхания? Эта травма — Джулия точно знала — получена не во время ее сновидений и общения с Джейсом, а когда у нее, Джулии, не было сна ни в одном глазу. И это ужасная нерадивость с ее стороны. Хотя она старалась очень добросовестно заботиться о малышке.

Как всегда, Джулия пользовалась только акварельными красками. Нетоксичными и безопасными. Не испаряющими ядовитых паров. Она купила палитру, предназначенную специально для детей, несколько раз читала и перечитывала этикетки и ярлыки. Ее студия на кухне под висящей снежинкой была всегда открыта и постоянно проветривалась, а с мая через открытые окна и двери сюда имел прямой доступ благотворный и целительный бриз.

Однако были какие-то невидимые, не имеющие запахов испарения. Хотя подобных испарений не было в доме на Блуберд-лейн. Не было ничего угрожающего вплоть до появления того монстра-убийцы.

Джейса нельзя винить за то, что случилось в Логанвилле. Совершенно нельзя. А вот ее нужно винить за пораженные маленькие легкие, за нарушение дыхания.

У Джулии Энн Хейли после операции, с ярко выраженными следами анемии, были все основания находиться в своей палате. Но Джулии необходимо было постоянно общаться со своей малышкой, и она настояла на этом.

Джулия закрыла глаза, чтобы немного отдохнуть. Она смутно воспринимала какие-то посторонние звуки в палате и вдруг услышала телевизор над головой:

— «Только что агентство Рейтер сообщило, что доктор Джейс Коултон, который был заложником с двенадцатого февраля, освобожден. Никаких подробностей пока не приводится».

Джулия протянула трясущуюся руку к стоящему рядом телефону. Она набрала «О», и в ответ на ее вопрос больничный оператор любезно объяснил ей, что она может звонить по местному и междугородному телефону — все это будет автоматически выставлено ей в счет.

Накануне Гарек звонил ей, чтобы сказать, что он уезжает и ей будет трудно до него дозвониться. Но он непременно сообщит ей, если будут новости.

Джулия позвонила к себе — на квартиру Уилсонов — и обнаружила на автоответчике сообщение от Гарека.

Джейс жив, в безопасности и на свободе, сообщал Га-рек. С ним все в порядке. Правда, он потерял в весе, анализ крови не слишком хорош и повреждены руки. Однако в умственном и эмоциональном отношении Джейс Коултон в полном порядке и настоял на том, чтобы отправиться в Лондон, а не на американскую военную базу, как обычно.

Гарек сообщил адрес и номер лондонского госпиталя, куда в скором времени прибудет Джейс. Он пробудет там недолго. Гарек сам будет находиться за пределами страны в течение недели. Но Джулия может позвонить в его офис, как они ранее договорились, если ей по какой-то причине потребуется с ним связаться.

А если нет…

Голос Гарека Макинтайра, который она успела так хорошо узнать, изменился, когда он произносил заключительную часть своего послания. В течение месяцев его голос был официальным, порой даже сердечным. Но он никогда не был таким доверительным.

— Я хочу поблагодарить вас, Джулия. Да, я хочу поблагодарить вас. — Похоже, что при этих словах Гарек улыбнулся. — Вы всегда благодарили меня, хотя в этом не было нужды. Я ничего такого не сделал. Даже не послал спасательную команду, которой, как вы твердо верили, Джейс не хотел. Такая команда существовала, Джулия, и была исполнена желания и решимости выступить немедленно. Но ей не пришлось спасать Джейса. Он спас себя сам. И я знаю, что вы правы. Он был категорически против того, чтобы подвергать риску жизнь других, пусть даже они сами хотели его спасти. В конечном итоге я ничего не сделал для Джейса. А вот вы, Джулия, многое сделали для меня. Все эти месяцы мне было очень важно, что я мог поговорить с кем-то, кто с нетерпением ждет возвращения Джейса. Поэтому я благодарю вас. Очень-очень благодарю.

— Спасибо, Гарек, — прошептала Джулия. — Я благодарю вас.

Джулия положила трубку на рычаг, откинулась на подушки и закрыла глаза. Она почувствовала прилив радости.

Джейс жив, в безопасности, на свободе.

И очень болен, она это поняла, несмотря на дипломатичное спокойствие, с которым Гарек говорил о его состоянии.

Очень болен. Как и его Джози.

Гарек говорил о повреждениях его рук.

Неужели крохотные ручки Джози болят так же, как болят руки Джейса? Как руки Джулии? Неужели ее малышка станет вскрикивать от боли, если она сможет вскрикивать? Неужели дыхание у нее будет оставаться таким ненадежным, что в ее горлышко придется вставлять пластиковую трубку?

Глава 21

Джулия была выписана из университетской больницы на четвертый день после родов. Ей давали железо, но не делали переливаний крови, несмотря на тяжелую анемию. Костный мозг у нее был нормальный, и с помощью железа потеря крови будет возмещена.

Доктора Джулии, возможно, и сделали бы ей переливание, если бы новорожденная малышка тоже была выписана домой. Но дочку Джулии отпускать домой было нельзя. Ей требовался отдых. Сон.

Да, связь между матерью и ребенком весьма важна. И не было сомнений в том, что Джози реагировала на присутствие матери. Даже когда Джулия шептала что-то через поры прозрачного кокона, в котором лежала ее малышка, или прикасалась к защитному рукаву инкубатора, Джози знала, что ее мать рядом.

Узнавание было просто поразительным, оно говорило о наличии между ними удивительной связи. Однако в этом была и оборотная сторона.

Джози не засыпала, когда мать была рядом, пульс ее учащался, дыхание становилось более частым и возбужденным, что сказывалось на легких.

Для Джози было бы лучше всего, чтобы она спала как можно больше. Так, после выписки Джулии домой в ее распоряжении была вся ночь. Да, Джулия могла возвращаться по утрам в больницу, конечно же, могла. И могла навещать дочь в течение всего дня. И ее вызвали бы немедленно в случае каких-либо изменений, да и сама она могла вызвать врача в любое время.

Джулия доехала домой на такси, совершив десятиминутное путешествие. И что же, она легла в постель, как ей было предписано?

Нет. Она оделась для уборки, а не для сна. Необходимо было прибрать в доме. Она надела джинсы, которые были тесны ей в течение месяцев беременности, а сейчас на ней висели, и трикотажную рубашку, которая плотно облегала ее, потому что груди ее набухли, наполнились молоком для Джози. Джулия делала все, что предписывали доктора, чтобы сохранилось столь необходимое питание для ее дочки.

Джулия больше не была беременной.

Она энергично чистила и убирала, как это было после смерти Уинни и бабушки, чтобы все сверкало и блестело, когда они вернутся.

Но сейчас все иначе, убеждала себя Джулия, когда к ней пришло осознание этого факта. Джози возвращается домой. Кроме того, вполне законно совершить подобную уборку. Например, на полу в ванной остались следы ее крови. Вытираются они, как выяснилось, легко. Однако полотенца оказались испорченными. Джулия сложила их аккуратно вместе с простынями в пластиковый мешок. Кровать, купленная Уилсонами для их временного сторожа-арендатора, не пострадала.

Джулия застелила кровать, однако спать не легла.

Нужно было еще убрать кухню. Чтобы послушать вечерние новости? Нет. Единственную новость, которая имела для нее значение, она уже слышала в больнице. Врач-заложник выглядел «поистине замечательно», заявили лондонские доктора. «Поразительный запас жизненных сил, если учитывать, каким страшным испытаниям он подвергся».

Алексис Аллен также сочла нужным высказаться. Нет, она не полетит в Лондон. Она не может бросить труппу и команду «Города ветров».

Кроме того, признавалась она, и ей и Джейсу требуется время. Месяцы его плена были трудными для них обоих. И может быть, они и не сойдутся снова. Но она испытывает облегчение и благодарна судьбе, что человек, которого она будет любить всегда, наконец-то находится в безопасности.

Джулия молча навела порядок на кухне, убрала со стола последние акварели и лотки с красками. У нее было искушение все это выбросить.

Но это были образы Джози, искусство Джози. Ее девочка была музой Джулии в Эмералд-Сити, как Уинни в Канзасе. К тому же акварельные краски нельзя было винить за поражение дыхательных путей Джози.

Джулия не делилась с врачами своим убеждением в том, что Джози мерзла и нарушения в составе ее крови произошли из-за того, что она позволяла дочери совершать во время сновидений путешествия к Джейсу. Ведь не существовало никакого медицинского противоядия от сновидений, разве не так? Какого-то чудесного снадобья, которое компенсирует ущерб, нанесенный Джози этими сновидениями…

Джулия знала, что такого средства не существует. Единственным средством от сновидений был ясный дневной свет.

Но может быть, есть средство от испарений, которые воздействовали на ее малышку? Средство, которое уничтожит последствия отравления?

Джулия рассказала докторам Джози об акварельных красках, которые она использовала. Они отнеслись весьма серьезно к ее опасениям. Однако тщательный анализ красок показал, что их винить не за что. Как и саму Джулию.

Джулия сложила акварели и краски в ближайший шкаф, затем вымыла до зеркального блеска стол, плиту и окна. Именно здесь они с Джози проводили большую часть времени, когда Джози находилась в ее чреве. Здесь да еще в гостиной в бабушкином кресле, любуясь деревьями, облаками, горами и озером.

А это означало, что гостиную тоже нужно убрать.

Сейчас. В этот вечер.

Жидкость для очистки стекла поначалу выливалась в виде капель, похожих на слезинки. Стекло плакало. Рыдало. Этот ливень отчаяния перекликался с тем, что Джулия ощущала в своей душе.

Но затем, словно по волшебству, сумеречное небо за плачущим стеклом стало светиться нежным розоватым светом. Капли-слезинки превратились в дождевые капли, в туман.

Мир Джулии сделался вдруг розовым, как дождь Эмералд-Сити, и теплым. Ей стало уютно и тепло, появилась приятная усталость.

Джулия угнездилась в знакомом уютном бабушкином кресле и стала смотреть в мерцающее розовое марево. И даже когда глаза ее закрылись, она ощущала вокруг себя розовый свет.

Так она и заснула. Заснула крепко. И сны ей снились, расцвеченные всеми цветами радуги. Акварельные, мягкие и пушистые, как летние облака, заряженные радостью.

Никаких образов на акварелях не было. Было только ощущение надежды, счастья, любви.

Никакие звуки не сопровождали ее акварельные сны. До самого конца. Проснувшись, она услышала звон колокольчиков. И увидела розовый свет, струящийся в окно.

Все еще розовый свет. Или розовый свет снова? Потому что уже была заря. Она всю ночь проспала в бабушкином кресле.

Должно быть, она и до сих пор спала. И видела сны. Потому что звон дверного колокольчика ее нисколько не испугал.

Однако кто, спросила она себя, станет звонить ей в дверь на рассвете, кроме докторов и медсестер Джози? Пришли, чтобы сказать ей лично, как можно более деликатно, удручающую новость?

Однако Джулия не испугалась. В ней продолжала жить и мерцать розовая надежда и в тот момент, когда она плыла, словно на акварельном облаке, к двери.

И при этом она думала — какой серебристый звон у этого колокольчика! Волшебный и чистый.

Как у колокольчиков оленьих саней.

Глава 22

«Как у колокольчиков оленьих саней», — подумал Джейс, услышав этот нежный звон.

«Иллюзия колокольчиков саней», — быстро поправился он.

Доктор Джейс Коултон хорошо знал, почему его мозг относился с таким недоверием к иллюзиям, к снам. Причина та же самая, по которой его мышцы дрожали и тряслись даже тогда, когда он лежал.

Его организм был серьезно разбалансирован. У него была почечная недостаточность и нарушения функции печени, свидетельствующие о том, что из-за систематического голодания тело начало поедать само себя.

Джейс вынужден был сообщить врачам о своих планах немедленно покинуть престижный госпиталь в Лондоне. Его физическое состояние было далеко от идеального. В лучшем случае вызывало много сомнений. Однако нет лучшего средства, решил он, чем горячий шоколад с орешками макадамии.

Этот бойкий ответ светила в области травматологии весьма встревожил академиков в белых халатах, окружавших его кровать. Возможно, их пациент не столь уж безупречен в умственном отношении, как показался с первого взгляда.

Однако Джейс был достаточно полноценен в умственном плане. Тогда. Притворялся таковым. Ему удалось привязать свой блуждающий мозг к реальности, чтобы суметь ответить с видимой, хотя и иллюзорной легкостью на вопросы врачей, призванных определить его умственное состояние.

Доктор Коултон в здравом уме, решили они. Психически здоров. Он даже согласился, что его диета, пусть и не слишком приятная, должна состоять только из жидких питательных веществ, которые они ему давали, из простых Сахаров и основных аминокислот.

Он обещал, что будет пить жидкие лекарства. По крайней мере, поправил Джеймс себя мысленно, пока он не встретится с ней. С ней же он будет пить горячий шоколад. Хотя — в нем заговорил врач — он повременит с употреблением вкусных орешков, ведь они не слишком хорошо действуют на человека даже со здоровым обменом веществ.

Горячий шоколад — достаточно калорийный продукт.

Он возьмет с собой — обещал врачам доктор Джейс Коултон — запас пудры, из которой изготавливаются жидкие лекарства, и будет принимать еду несколько раз в течение суток. По возможности как можно чаще.

Тем не менее он покидает госпиталь, несмотря на неудовлетворительные показатели крови, тремор и кошмарное состояние рук.

Ему потребуется не одна хирургическая операция. Они будут проведены в Чикаго коллегами и специалистами после того, как улучшатся его общие медицинские показатели.

Все кости его рук должны быть снова сломаны и укреплены стальными стержнями.

После этих болезненных операций и нескольких месяцев реабилитации травмохирург снова обретет способность оперировать.

Но он уже может оперировать. Он это сделал в пустыне. И весьма успешно.

Джейс отказался в Лондоне от всяких средств, предложенных ему хирургом для лечения рук. Никакого гипса, штырей, толстых перчаток из белоснежной марли. Ничего такого, что помешает его пальцам коснуться и ощутить щеку любимой.

Джулия не испытает отвращения к его обезображенным рукам. Она когда-то любила маленькую сестренку с такими руками. А вот все остальные будут испытывать отвращение — те же самые незнакомые люди, которые еще недавно восхищались его мужской красотой.

Сейчас Джейс Коултон был похож на скелет, на привидение, и люди сворачивали в сторону, когда он приближался, как это делали покупатели рождественских сувениров, когда появлялась Эдвина Энн Хейли.

Джейсу в госпиталь доставили его вещевой мешок для личных вещей. Это было сделано по его настоятельной просьбе. Вещевой мешок с кентерфилдзским ангелом привезли из штаба организации на Чаринг-Кросс-роуд. Его чемоданы с лондонской и чикагской одеждой, равно как и его бумажник, кредитные карты и наличность, также были доставлены в госпиталь.

«Бритиш эруэйз» была счастлива продать командированному скелету два билета первого класса на беспосадочный рейс в Сиэтл. Однако нужно было знать, нет ли у него какой-нибудь заразной болезни. И когда он заверил, что у него подобного заболевания нет и что он на самом деле тот самый Джейс Коултон, что подтверждало фото на паспорте, агент по продаже билетов попытался выяснить, кто из медсестер или врачей будет сопровождать его в полете.

Джейс вынужден был солгать. Его компаньон по путешествию, для которого он купил билет на место 2В, позаботится о нем лучше всех других. Как она заботилась, молча уточнил он, все эти месяцы, оставаясь видимой только ему.

Лишь во время полета Джейс Коултон понял, насколько утомлен и возбужден его мозг.

Будет уже поздний вечер, когда он доберется до дома Джулии на Хоторн-Хиллз. Она, пожалуй, еще не ляжет спать. Но вполне может дремать в бабушкином кресле.

Волосы ее будут всклокочены, щеки порозовеют, а лавандовые глаза вспыхнут и засветятся, когда она откроет ему дверь.

Будет радость. Горячие приветствия и любовь. И никакого шока. Никакого ужаса. Потому что Джулия хорошо знала, в какой скелет он превратился. В конце концов, она видела его за четыре дня до этого, а также во время его пребывания в лесу и в пустыне.

Она без малейшего колебания дотронется до его лица. А он дотронется до нее.

Шок может случиться потом, когда она увидит его руки. Она не видела их раньше, не знала, во что они превратились, потому что он прятал их от нее, чтобы она не догадалась о его мучениях.

Подобно тому как Джулия прятала от него свою беременность. Хотя ему следовало бы об этом догадаться, потому что с каждым месяцем волосы у нее отрастали все длиннее, она специально их отращивала, как будто хотела предложить их маленьким ручонкам, которые находились пока еще в утробе, но в один прекрасный день вцепятся в их черный глянцевитый шелк.

Сегодня в Эмералд-Сити беременность Джулии больше не будет скрываться, как и он не будет скрывать свои руки. Он дотронется этими руками — она позволит ему и даже направит их — до ее живота, где росла и приплясывала их драгоценная Джози. А потом…

Потом, в середине полета, Джейс осознал все безрассудство своих фантазий о предстоящей радости.

Джулия может быть рада, а может и не быть рада его видеть. Конечно, она будет рада, что он жив. Но эту радость она могла пережить несколько дней назад, когда стало известно о его освобождении.

Прошло восемь месяцев, как он в последний раз видел Джулию. Восемь месяцев. А знала она с того декабря только ложь, в которую он заставил ее поверить, — ложь о том, что он больше ее не любит.

Все остальное было лишь фантазией. Мечтами. Сновидениями. Его сновидениями.

И вот сейчас он летел над землей и планировал уже в этот вечер выбраться из своих сновидений и оказаться в ее объятиях. Он был всего-навсего скелет, трясущееся привидение, у которого тремор стал еще более ярко выраженным за те часы, когда он покинул госпиталь вопреки здравым медицинским советам.

Разумеется, Джулия пригласит его к себе. У нее достанет на это великодушия. И будет внимательно и задумчиво слушать его, когда он попытается все объяснить. И горячий шоколад, конечно же, будет. Она приготовит дымящуюся кружку шоколада для трясущегося привидения.

И может, в силу очевидности того, что он нуждается в отдыхе, она пригласит его в постель.

Джейс понял, находясь над землей, что его путешествие к ней не должно завершиться сегодня. Ему нужно полежать одному, постараться выспаться и попробовать отделить фантазии от реальности. Утром, когда у него появится способность мыслить более логично и когда он сможет хотя бы некоторое время стоять не качаясь и сидеть, не боясь свалиться на пол, он отправится к ней.

Утром, а не сегодня ночью.

Джейс заказал по телефону из самолета номер в отеле «Серебряное облако», что звучало для него так, словно он находился во сне, и спросил, как добраться из аэропорта до отеля.

Это очень легко, заверил его приятный голос. Особенно во время сумерек, когда его самолет должен прилететь. Сегодня будний день, и дорога не будет перегружена.

Джейс до этого не планировал брать напрокат машину. Но сейчас ему нужна была машина, чтобы он мог поехать к Джулии утром, без задержки, сразу же, как только почувствует в себе силы для этого.

И езда до отеля «Серебряное облако», несмотря на его искалеченные руки и не слишком четко работающий мозг, не казалась ему такой уж трудной. Он будет вести машину аккуратно, осторожно, в самом крайнем правом ряду.

Он заказал машину по телефону прямо в воздухе. Поскольку он был привилегированный клиент и его подпись значилась в файле, ему пообещали, что машина будет готова без всякой бумажной волокиты.

Так оно и оказалось.

Он аккуратно и осторожно вел машину по автомагистрали, которая сейчас, в сумерки, была, к счастью, свободна от транспорта. И гораздо быстрее, чем он ожидал, он увидел впереди выезд на озеро Монтлейк.

Он съехал с магистрали, повернул налево и теперь должен был благополучно достичь места назначения.

Утром он будет чувствовать себя гораздо лучше, он будет гораздо сильнее. Для нее. А сейчас он пересечет мост, минует стадион, вот эту больницу и…

И тут Джейс Коултон почувствовал, что не может дышать. Он судорожно хватал ртом воздух, в котором не было кислорода.

Сердце его отчаянно билось. Трепыхалось. Улетало. Мысли в голове смешались.

Он умрет через минуту. Или через две. Если не повидает Джулию сейчас. Или Джози.

Но — нет. Нельзя.

Джейс не мог себе даже представить, что его протест, который на самом деле был молитвой, будет услышан. Он вдруг почувствовал, что на него снизошло спокойствие, умиротворенность, и небо — в эти минуты умирания, минуты молитвы — приобрело розовый цвет.

Этот розовый цвет обволакивал и сопровождал его до самого «Серебряного облака» и не покидал даже тогда, когда он погружался в сон, в мир сновидений.

И вот он стоял на ее крыльце, а небо продолжало излучать этот удивительный розовый свет. Джейс веркл, что сейчас он стал лучше, сильнее и чище. Пока не дотронулся до дверного звонка и не услышал звона колокольчиков саней.

Иллюзию колокольчиков саней.

Когда дверь открылась, должно быть, он еще продолжал пребывать во сне, поскольку ее лавандовые глаза выразили удивление и в них не отразилось ни шока, ни ужаса при виде скелета у ее порога.

— О, — прошептала она, приглашая его в дом, — ты здесь.

Затем она дотронулась до его лица — скелета под тонким слоем кожи, — ее пальцы пробежали медленно и ласково по тому месту, где у него была раньше повязка на глазах.

Джейс тоже дотронулся до милого лица, которое сначала было очень бледным, но сейчас на нем расцвели розы.

— Твои руки, — пробормотала она в шоке.

— Они в порядке, — произнес Джейс тихо. — Мои руки в полном порядке.

Однако Джулию эти слова не убедили и не успокоили. В ее глазах светились тревога и отчаяние.

— Они, должно быть, так болят, Джейс. Они должны сильно болеть. Должно быть, ты кричал от боли… если только способен был кричать.

— Джулия, с моими руками все в порядке.

Но он понял, что с ней не все в порядке. Она попятилась и отвернулась. Однако Джейс успел заметить выражение страдания на ее милом лице. А также вины, словно она совершила нечто ужасное.

Нечто невообразимое.

Она собиралась что-то сказать, понял Джейс. Она собиралась признаться ему в том, что считала своим непростительным преступлением. Хотя этого не было. Просто не могло быть.

И она призналась ему. Но при этом смотрела в сторону, в окно, за которым разливался розовый свет.

— У тебя есть дочь, — прошептала она. — Ее зовут Джози, и она родилась четыре дня назад. Она больна, очень больна. Я плохо заботилась о ней, нашей маленькой девочке. Она не чувствовала себя в безопасности, как это должно было быть, когда она находилась во мне.

— Ах, Джулия! — «Моя Джулия». — Это не твоя вина.

Она не услышала его слов.

— Ее крохотное сердце стучит с перебоями. А ее легкие… о, Джейс, она не может дышать. Но. я оставила ее вчера вечером. Они хотели, чтобы я это сделала, велели мне — и я сделала. Они сказали, что позвонят мне, если возникнут изменения, и что я могу позвонить и справиться о ней в любое время. Я собиралась позвонить, перед тем как лечь спать, а потом в течение всей ночи, но…

— Но? Что, любовь моя?

— Я заснула. Я убирала в доме, и вдруг небо сделалось розовым… — Джулия запнулась и замолчала, потому что он был здесь, стоял между ней и окном и смотрел на нее с такой нежностью, какой она не заслуживала.

— Это не твоя вина, Джулия, что Джози больна. И ты нуждалась во сне, разве не так? Ради Джози. Чтобы быть сильной. Для нее. А небо вчера вечером… Я тоже его видел. Оно мерцало розовым светом надо мной, Джулия, над тобой и над Джози.

«И оно спасло меня, — подумал Джейс. — Это небо. Когда я был так близко к нашей Джози и не мог дышать. Оно спасло меня, и оно спасет…»

— Почему бы тебе не позвонить в больницу сейчас? — спросил Джейс. «Когда эта мерцающая благодать все еще продолжает нас обволакивать», — подумал он.

Она покорно согласилась. Со страхом, понял Джейс. Он явственно видел ее страх, более того, понял, как трудно ей было в эти последние четыре дня и ночи. Она испытывала нечеловеческие страдания. Чувство вины.

Нет, она никогда не может быть виноватой!

Джейс увидел также ее силу. И ее мужество. Увидел женщину, которая оставалась наедине со своей печалью, с отчаянием.

Теперь она была не одна.

Он мягко взял искалеченной рукой телефонную трубку из ее дрожащей руки. Хотя номер она набирала своими пальцами.

И стал разговаривать с дежурным по палате.

Отец Джози.

Джулия почувствовала, с какими эмоциями произнес он эти слова, в которых были любовь и тревога, радость и ужас. Она увидела слезы на его лице, когда Джейс молча слушал то, что говорил ему дежурный врач.

Слезы катились по изможденному лицу Джейса Коултона, по выступающим косточкам и глубоко запавшим щекам.

Когда Джейс заговорил снова, из горла у него вырвался хрип.

— Мы приедем сейчас…

Разговор закончился, и, не вытирая слез, он зашептал Джулии слова чудесной правды:

— С ней все в порядке, Джулия. Наша Джози чувствует себя хорошо.

— Джейс?

— Это правда. Кризис миновал вчера вечером, когда небо приобрело розовый цвет. Это произошло внезапно. Совершенно удивительным образом.

— Но они не позвонили…

— Не позвонили потому, что хотели удостовериться в чуде. А оно было, Джулия! Настоящее чудо. — «Как и мои сны, Джулия, о тебе», — подумал он. — Она чувствует себя хорошо. Наша маленькая Джози чувствует себя хорошо. И мы трое будем самыми счастливыми людьми…

— Нет.

От этого единственного слова, произнесенного тихо, но решительно, у него похолодело сердце.

— Нет?