/ / Language: Русский / Genre:love_contemporary / Series: Золотой Купидон

Жемчужная луна

Кэтрин Стоун

Мейлин Кван – архитектор роскошного отеля в Гонконге. Она, подобно зданию, созданному по ее проекту, соединила в себе Восток и Запад, гармонию и конфликт. Ее любовь к строителю Сэму Колгеру исполнена страсти и силы. Но ужасная тайна стоит между Мейлин и ее любовью. Ей предстоит впервые столкнуться лицом к лицу со своей сестрой, которая не подозревает о существовании Мейлин…

1995 ruen С.Зинин6a46260f-2a81-102a-9ae1-2dfe723fe7c7 love_contemporary Katherine Stone Pearl Moon en Roland FB Editor v2.0 20 December 2009 OCR & SpellCheck: Larisa_F 4d9cd855-3e99-102d-9c38-2ceb1abc64be 1.0 Жемчужная луна ОЛМА-ПРЕСС Москва 1996 5-87322-313-0

Кэтрин Стоун

Жемчужная луна

ПРОЛОГ

Хайленд-парк

Даллас, Техас

Суббота, 5 июня 1993 г.

– Мы со Стивеном решили все-таки не жениться.

Это потрясающее заявление Алисон Париш Уитакер сделала перед пятью своими самыми любимыми и близкими родственниками, собравшимися в большом зале особняка Уитакеров. По ее просьбе – она сказала им, что собирается сообщить нечто важное, – сюда пришел ее отец, дедушки и бабушки.

Любое событие в жизни Алисон было для них важным; начиная с момента появления на свет она стала средоточием их жизни и объектом безрассудной любви. Они хотели, чтобы у нее было все самое лучшее – ничем не омраченная жизнь, безмерное счастье, любовь, – а взамен они хотели только одного: чтобы судьба не отобрала у них Алисон так же рано, как ее мать. Но несмотря на все их заботы и беспокойство, за свои двадцать семь с половиной лет Алисон уже не раз была на волосок от гибели.

Разрыв Алисон с женихом трудно было бы назвать вопросом жизни и смерти, однако семья была склонна рассматривать его именно в этом ключе; родственники полагали, что Стивен сможет быть ей такой же надежной защитой, как и они, причем долгое время после их смерти, а самое главное, он никогда не предъявит к ней таких требований, которые могли бы убить ее так же, как ее мать; трое его братьев вполне могли снабдить род Джентри необходимыми потомками, а так как лично Стивен не видел особого смысла в обеспечении своего бессмертия посредством детей, то никогда не потребовал бы от Алисон ребенка.

Разрыв помолвки Алисон Париш Уитакер и Стивена Уорта Джентри означал и то, что четыре самых крупных состояния «штата одинокой звезды» никогда не сольются в одно. Впрочем, как раз это родственников Алисон и не волновало – Париши и Уитакеры лучше многих других понимали, что само по себе богатство не приносит счастья.

– Дорогая, что стряслось? – вымолвила наконец Полин Уитакер, нарушив последовавшую за сообщением Алисон гробовую тишину. – Неужели Стивен…

– Нет, ба, – успокоила ее Алисон, – это мое решение. Я сообщила о нем Стивену только вчера вечером.

– Но почему, дорогая моя?!

Этот спокойный и логичный вопрос задал Дуглас Уитакер, ее дедушка по отцовской линии. На его лице изобразилось то же изумление, что и у всех присутствующих.

«А как же любовь?» – могла бы спросить их Алисон, но промолчала.

Почему-то Алисон не могла признаться деду, что она мечтает о романтической любви, любви к ней, а не ее состоянию, как не могла признаться и в том, что Стивена гораздо больше волнует проблема венчания капиталов, чем какая-то любовь.

Невинно пожав плечами, она дала самый расплывчатый ответ, на который была способна:

– Я просто решила, что еще не готова к браку. Конечно, это не совсем прилично, особенно учитывая близость срока, но я ничего не могу поделать.

– Ничего нет странного в том, что перед венцом невеста трусит, – заметила Айрис Париш. – Итак, ты абсолютно уверена, что хочешь разорвать помолвку?

– Да. Это не сиюминутная прихоть. Я долго размышляла над этим, пока мне не позвонил мой издатель.

– А он звонил? – спросил Роберт Париш. И, ласково улыбаясь внучке, так похожей на любимую и утраченную им дочь, поинтересовался: – Они хотят, чтобы ты сделала еще один альбом о Техасе?

– Хотят, только не о Техасе.

Алисон уперлась взглядом в сложенные на коленях ладони. На первый взгляд, они были аккуратно сложены, как и полагается воспитанной девушке, на самом же деле – сжаты изо всех сил. Ее взгляд остановился на блестящем серебряном браслете на левом запястье. Это было не простое украшение, надеваемое по торжественным случаям, – эту вещь она не снимала никогда.

На медицинском браслете Алисон малиновыми буквами было выгравировано зловещее напоминание о том, что здоровье его обладательницы отличается особой хрупкостью. Глядя на знакомые до боли буквы, она пыталась совладать с другой, не менее пугающей информацией, по сравнению с которой то, что свадьба десятилетия в Техасе отменяется за две недели до того, как невесте предстоит пройти по украшенному гардениями проходу в церкви, была невинной шуткой. То, что собиралась сделать Алисон вместо замужества, не покажется собравшимся ни безопасным, ни радостным.

Алисон сделала глубокий вздох и, оторвав глаза от браслета, произнесла наконец:

– Они хотят, чтобы я сделала книгу о Гонконге. Как она и ожидала, при слове «Гонконг» среди потрясенных родственников снова воцарилась тишина. Однако случилось и то, чего она не могла предвидеть – все четверо старших родственников разом, словно сговорившись, недовольно посмотрели на ее отца.

Сколько Алисон себя помнила, всегда, когда предстояло принять решение о ее судьбе, исполнялся установившийся ритуал: она излагала свое желание, дедушки и бабушки высказывали свою озабоченность ее поведением, и только потом в дискуссию вступал ее отец. Насколько Алисон могла припомнить, никогда еще ни родителям Гарретта Уитакера, ни родителям его покойной жены не удавалось узнать его мнение до того, как высказались они – потому что он практически всегда становился на сторону своей дочери.

Однако теперь они сверлили его взглядами, явно стараясь заставить присоединиться к их однозначному мнению – настоять на том, чтобы она не ездила в Гонконг.

– Почему? – удивилась Алисон. – Какое отношение имеет папа к Гонконгу? Или же дело только в том, что этот город опасно близок к Вьетнаму?

Она не могла прочесть мысли отца. Впрочем, как всегда, он явно не хотел высказывать своего мнения, пока все не выговорились.

Алисон терпеливо ждала; молчание начинало становиться зловещим, и ей пришлось подсластить пилюлю:

– Получилась такая история, что некто по имени Джеймс Дрейк позвонил моему издателю. Это какой-то владелец недвижимости, он строит новый отель в Гонконге под названием «Нефритовый дворец» и месяц назад случайно наткнулся на мой альбом «Серенада одинокой звезды». Он захотел, чтобы я сделала видовые снимки Гонконга, которые потом украсят стены его отеля в виде панно.

Алисон сделала паузу – нужно было перевести дыхание после такой длинной и быстрой тирады. Но ей не хватало не только кислорода – она почти физически чувствовала вокруг себя накинутую ими защитную оболочку. Если не удастся прорвать ее, она никогда не сможет жить самостоятельно. Это бунт, спровоцированный внезапной надеждой и давним чувством вины. Алисон была счастлива, что ее так любят, но… она задыхалась.

– Джеймс Дрейк, – произнес наконец Роберт Париш. – Есть такой англичанин, у него недвижимость по всему миру.

– Это он и есть.

После ее слов на лице деда появилось выражение удивления: такой человек, как Джеймс Дрейк, захотел, чтобы Алисон сделала рекламу его новому отелю. Алисон почувствовала раздражение: несмотря на то, что «Серенада одинокой звезды» расходилась быстрее всяких ожиданий, родственники все еще рассматривали ее занятие фотографией как хобби, а не как настоящую профессию.

Но Алисон удалось быстро совладать с собой – в конце концов, когда издатель сообщил ей о предложении магната недвижимости, она удивилась не меньше дедушки. И тем более это удивление быстро переросло в изумление, когда Джеймс Дрейк лично позвонил ей прямо в особняк, где она прожила всю свою жизнь.

Голос с элегантным британским акцентом сказал ей, что ему нужна именно она. Потому что, по его мнению, ее работы – это не просто причудливое сочетание красок и форм, ей удается схватить «суть», а он хотел бы запечатлеть на стенах своего отеля сердце, душу, сам дух Гонконга.

Дрейк явно уверовал в ее талант; он считал ее фотографии произведениями искусства и пожелал разместить их среди других бесценных шедевров, которыми он украсит свой «Нефритовый дворец». Конечно, Алисон из принципа могла бы сказать деду, что Джеймс Дрейк высоко ценит ее талант, даже если бы это было не так. Она никогда не осмелилась бы огорчить деда таким пренебрежением к ней. Дед мог и не считать ее одаренным художником, он все равно верил, что она сама по себе – сокровище.

Сокровище, которое собиралось отправиться в Гонконг, молча ожидало града возражений. Она готовилась мягко отвергнуть каждое. Последние две недели она была занята подготовкой к этой встрече. Лавандово-сливочная спальня Алисон, еще недавно заваленная журналами мод для невест, теперь превратилась в центр информации о Гонконге.

Алисон уже почти влюбилась в эту британскую колонию; она просмотрела массу видеофильмов и проштудировала целую библиотеку, и ее восхищение городом росло день ото дня. У нее было такое чувство, что ее связанные крылья начинают постепенно раскрываться… и когда этот момент настанет, они унесут ее хоть на луну.

– Но ты не можешь уехать в Гонконг, Алисон, – нарушила тишину Айрис Париш. Однако объектом ее нападок стал не Гонконг как таковой: бабушка привлекла ее внимание к более практичной и домашней проблеме. – Ведь твои доктора – здесь. Вдруг что-то стрясется? Вдруг тебе потребуется кровь?

Сердце Алисон заныло при этих нотках беспокойства в голосе бабушки: она и не думала, что речь зайдет о ее здоровье. Верно, что наблюдающие ее врачи жили в Далласе, но верно и то, что если ей снова потребуется переливание крови, нет никакой разницы между Далласом и Гонконгом. Оба города славились своими клиниками. Кроме того, современная медицина не в состоянии помочь Алисон – как и, в этом отношении, ее семья. Все родственники прошли тесты и с огорчением узнали, что их кровь столь же опасна для Алисон, как и кровь первого встречного.

– Со мной ничего не случится, бабушка, – заверила ее Алисон. – Я буду очень осторожна, обещаю!

– И все же, Алисон, – продолжала настаивать на своем Полин Уитакер, – Гонконг опасен.

– Опасен?

– Там же ураганы, ты что, не знаешь? Ужасные ураганы!

– Да, ураганы случаются, – спокойно ответила Алисон, обрадованная тем, что темой обсуждения стал вопрос, к которому она подготовилась заранее. – Только там они называются тайфунами. Но в Гонконге к ним хорошо подготовлены – метеорологические спутники извещают о приближении шторма задолго до того, как волна достигнет берега, все суда скрываются в убежищах, а здания построены так прочно, что способны выдержать любой ураган.

– Но никогда нельзя предвидеть или полностью подготовиться к стихийному бедствию, – спокойно заметил Дуглас Уитакер. – Кроме того, Алисон, а как с политическими тайфунами? Ты забыла о событиях на площади Тяньаньмынь?

– Я это отлично помню, как и всякий, кто живет в Гонконге. Эта территория не перейдет под юрисдикцию Китая вплоть до девяносто седьмого года, а пока губернатор Паттен усиленно работает над тем, чтобы сделать демократические институты незыблемыми, чтобы и после передачи КНР Гонконг продолжал процветать.

Дуглас поднял бровь и не смог сдержать улыбки от гордости – его внучка хорошо подготовила домашнее задание.

– Однако, – мягко возразил он, – нет никаких гарантий успеха.

– Нет, конечно, – согласилась Алисон.

То же самое говорил ей и Джеймс Дрейк. Несмотря на Договор о присоединении, будущее Гонконга слишком неопределенно. Удар может оказаться слишком сокрушительным, вот почему так важен его «Нефритовый дворец». Отель мог бы стать олицетворением той гармонии, которую являет собой Гонконг, этот невероятный и потрясающий плод соединения Востока и Запада, загадочного дракона и величественного льва. И фотографии Алисон тоже должны превратиться в символы, в свидетельства истории. Но пока Гонконгу ничего не угрожает, и многие считают его самым восхитительным и космополитичным городом планеты.

– Это слишком далеко, – сказала Полин тоном, который говорил об окончательности ее вердикта.

Алисон хорошо были известны все параметры, характеризующие расстояние между Далласом и Гонконгом, – восемь тысяч триста миль по воздуху, четырнадцать часов (плюс один день) по часовым поясам, и – что самое примечательное – всего несколько секунд по телефону, причем слышимость изумительная, словно вы переговариваетесь через комнату.

Однако ее бабушка высчитывала расстояние иначе: для нее это было расстояние сердец, и по ее глазам Алисон поняла, что боль не утихла, несмотря на то, что прошло столько лет.

«Бабушка! – хотелось крикнуть ей. – Гонконг не Вьетнам! Конечно, их разделяет всего двести миль, меньше, чем Даллас от Нового Орлеана. Но Гонконг не Вьетнам, и теперь не та обстановка, что двадцать восемь лет назад, и…» – но вместо этого Алисон сказала:

– Я надеюсь, что вы все навестите меня там.

– Нет, нет, Алисон, если ты и поедешь туда, то вернешься очень скоро. Гонконг невелик, не правда ли? Вряд ли тебе потребуется для работы больше двух месяцев.

– Но мне придется пробыть там по крайней мере до момента открытия отеля, – спокойно ответила Алисон. А про себя подумала: «Пока не отсниму все, что мне нужно для альбома, я оттуда не уеду».

– До открытия отеля? – ужаснулась Айрис. – Но когда же это будет?!

– В Гонконге все происходит быстрее, чем у нас, – объяснила Алисон, вспоминая, как удивилась сама, когда Джеймс Дрейк сказал, что строительство еще и не начиналось и что такое грандиозное здание, как «Нефритовый дворец», будет построено всего за семь месяцев. «В Гонконге все крутится гораздо быстрее, – сказал он ей, – время так уплотнено, так мало, что его можно ощутить физически».

– Нулевой цикл начнется только через две недели, но открытие уже запланировано на Рождество… в день моего рождения.

– Но ведь ты не собираешься проводить в Гонконге Рождество?!

– Собираюсь. – У нее было некоторое оправдание, хоть и не слишком серьезное: Джеймс Дрейк объяснил ей, что финальные штрихи в интерьере, в том числе и размещение ее фотографий, должно произойти на рождественские праздники. Она могла бы и не присутствовать при этом, но если все-таки останется, то сможет проследить за выбором правильного места и освещения превращенных в панно снимков. – Да, я проведу Рождество в Гонконге. Но зато все рождественские праздники мы сможем провести вместе – я навела справки и узнала, что в это время есть отличные круизы по южной части Тихого Океана и Дальнему Востоку. Один из них начинается на Таити пятого декабря, и корабль приходит в Гонконг двадцать четвертого. У меня есть рекламный проспект. Я знаю, вы все любите путешествовать, и этот тур может оказаться прекрасным подарком на Рождество.

Это было правдой – за последние годы все четверо, сдружившиеся еще до того, как родился отец Алисон, полюбили совместные путешествия. Они объездили почти весь мир – за исключением, разумеется, Востока.

«Пожалуйста, приезжайте в Гонконг, – захотелось крикнуть Алисон, – отпраздновать открытие отеля и мой день рождения. Пожалуйста, ради меня и вас, забудьте на время о ваших страхах и боли, о вашей предубежденности, успокойтесь наконец».

Очевидно, все время, начиная с сегодняшнего дня и до момента, когда она ступит на борт самолета, что унесет ее в Гонконг, пройдет в бесплодных спорах.

Раньше она всегда уступала родственникам, не желая причинять им беспокойства из-за своего здоровья, понимая, что они слишком сильно любят ее, чтобы перенести потерю.

Но теперь все изменилось.

На этот раз Алисон Париш Уитакер собиралась поступить так, как хотелось ей.

Снова наступило напряженное молчание, и Алисон начала нервничать. Несмотря на свое отчаянное желание освободиться, она думала, что, может быть, стоит уступить им и на этот раз; ведь и она любит их больше всего на свете.

Алисон изо всех сил старалась справиться со своей слабостью. Джеймс Дрейк дал ей телефонный номер своего пентхауза в Гонконге, не числящийся ни в каких справочниках, и просил звонить в случае каких-либо проблем. Нужно позвонить ему прямо сейчас, чтобы снова убедить себя, что она все-таки едет в Гонконг, чтобы услышать этот низкий, спокойный, волнующий голос, который еще раз скажет ей, что его обладатель будет счастлив, если она согласится принять участие в его важном проекте.

Алисон захотелось убежать в свою спальню и, набравшись смелости, позвонить. Но она не убежала и не позвонила, потому что была слишком хорошо воспитана, чтобы вот так, неожиданно, покинуть родных и тем самым заставить волноваться за себя.

Так они могли бы сидеть и молчать целую вечность, но положение спас человек, который уже много раз выручал ее из беды – ее отец, который, в отличие от других, был во Вьетнаме.

Гарретту Уитакеру достаточно было бы сказать «нет», и Алисон никогда не поехала бы в Гонконг. Реакции отца она опасалась больше всего, но и надеялась на него сильнее всего. Она неоднократно была на волосок от гибели, но он любил ее сильнее других, поэтому находил в себе силы победить страх и позволял ей вести нормальную жизнь.

Именно отец научил ее ездить на лошади, водить машину и управлять самолетом.

И вот теперь он сказал свое слово.

– Мне кажется, что настал час, когда нам с Алисон пора совершить очередной тренировочный полет.

– Когда ты решила лететь? – спросил ее Гарретт, когда они были уже высоко над землей. Он сидел за штурвалом, Алисон рядом. Так они летали, когда он учил ее управлять самолетом или нужно было поговорить наедине.

– Через неделю.

– Где ты будешь жить?

– В «Ветрах торговли». Это отель Дрейка. Кроме обычных номеров, там немало съемных квартир, и одну из них займу я. Отель расположен в деловом центре Гонконга, там обычно селятся бизнесмены-иностранцы. Это, должно быть, милое местечко и безопасное.

– Не сомневаюсь. Но… мне кажется, что тебе будет одиноко.

«Может быть, – подумала Алисон. – Но все-таки есть разница между одиночеством и самостоятельной жизнью в одиночку?». Она ведь никогда по-настоящему не жила одна, ей нужно встать на ноги.

– Но ведь я могу звонить тебе, правда?

– Разумеется, – улыбнулся Гарретт, – в любое время. Все время.

– Я познакомлюсь с новыми людьми… – «Я познакомлюсь с Джеймсом». Эта мысль пришла ей в голову как-то сама собой и зажила там собственной жизнью. Наверняка Джеймс счастливо женат… и если даже не женат, наверняка он не захочет тратить свое драгоценное время на какую-то необразованную куколку бабочки, которая почти ничего не знает о мире за пределами своего удобного кокона. Охваченная страхом, что родные снова могут загнать ее в этот кокон, Алисон быстро добавила – А, я совсем забыла сказать, что главный инженер на строительстве «Нефритового дворца» – Сэм Каултер. Он ведь что-то делал для тебя?

– Да, строил. – И, о чем-то задумавшись, отец добавил через некоторое время: – Я рад, что Сэм будет в Гонконге. Он тебе понравится, Алисон.

Казалось, в этих словах не было и намека на какой-то второй смысл, но Алисон слишком хорошо знала отца, чтобы не прочитать его мысли.

– Мне не нужны никакие телохранители, папа! И кроме того, Сэму будет не до меня – шесть месяцев до открытия такого отеля!

– Если кто-то способен успеть в такой ситуации, так это Сэм.

Они снова погрузились в молчание и некоторое время просто смотрели на пейзажи, проплывающие под ними в золотистых лучах заходящего солнца.

Наконец Алисон тихо спросила:

– С тобой все в порядке?

Гарретт повернулся, чтобы посмотреть ей в глаза, и только потом ответил:

– У меня такое впечатление, что для тебя это очень важно.

– Да, – ответила Алисон, ощутив прилив нежности к отцу.

Любви и тревоги. Гарретт Уитакер посвятил свою жизнь дочери и был верен памяти жены. Он так и не нашел ей замену и, насколько знала Алисон, не искал. Он казался вполне довольным своей жизнью, но Алисон понимала, что его мучило что-то, заставляло часами летать в одиночестве над облаками, преследуя радуги и мечты.

В жизни ее отца чего-то не хватало.

Алисон догадывалась, что этим «что-то» было счастье.

«Может быть, когда я уеду в Гонконг, – подумала она, – и докажу, что могу сама обеспечить свою безопасность, то предоставлю отцу шанс найти то, чего ему недостает в жизни».

Однако она хорошо понимала, что отец пока еще не дал ей разрешения на эту поездку: в его глазах читалась тревога.

– Почему тебя беспокоит Гонконг? – тихо спросила она. – Там есть что-то, чего я не знаю?

Да, в Гонконге было нечто, чего не знал никто, и о чем не догадывались ни его дочь, ни его родители и родственники жены. Для них Гонконг был просто городом, где Гарретт был в то время, когда их души были в смятении, и они нуждались в нем сильнее всего.

Для Гарретта Уитакера Гонконг был потерянным раем.

– Ты ведь был в Гонконге, папа?

– Да, однажды, очень давно и очень недолго.

– И?

– И это было прекрасно, Алисон. Это было волшебное время.

– Тогда, если я поеду туда, ты ведь не будешь возражать?

Ему будет не хватать ее, он будет волноваться за нее, но разве может он сказать «нет»? Гонконг – город, где он провел самую счастливую неделю в своей жизни.

– Да. Конечно, я не против.

– И ты приедешь ко мне?

– Посмотрим, – неопределенно ответил он.

И прежде чем снова устремить глаза к горизонту, он улыбнулся ей и тихо добавил: – Надеюсь.

Гарретт не мог обещать дочери, что навестит ее в Гонконге… потому что однажды уже давал одно обещание, любовное обещание Джулиане.

Джулиана… единственная женщина, которую он когда-либо любил.

Джулиана… мать другой его дочери, сводной сестры Алисон; дитя любви, оставшееся далеко позади, брошенное в далеком прошлом.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Гавань Абердин

Остров Гонконг

Июнь 1960 г.

Тогда еще ее не звали Джулианой Гуань, она не говорила на безупречном английском и вообще не чувствовала себя уверенно на суше. Тогда, в тринадцать лет, у нее было китайское имя, означающее «Спокойное море», а говорила она только на кантонском диалекте и редко ходила по твердой земле.

Она жила на рыбацкой джонке отца в плавучем поселке гавани Абердин. Джонка называлась «Жемчужная луна». На берег сходили только мужчины, но и те чаще торговали рыбой прямо с джонки. Продавали, впрочем, не только рыбу, но и всякие поделки, которые мастерили женщины и девочки, пока мужчины рыбачили. Некоторые семьи собирали у себя на джонках батареи, мастерили эмалированные коробочки, бумажные цветы или куклы из пластика.

Женщины семьи «Спокойного моря» – мать, бабушка, тетушки и племянницы, жившие на соседних джонках, – проводили часы напролет, украшая шелк и атлас бисером, жемчугом и блестками. Украшенная бисером ткань, которой потом суждено было превратиться в элегантное платье или романтический свадебный костюм, продавалась в магазин в западной части Квинз-роуд, – противоположной части острова, в мире, которого никто из них никогда не видел.

«Спокойное море» всегда видела остров только с палубы своей джонки. Он казался ей огромным – и загадочным. Зазубренные зеленые пики были для нее не просто горами – это были спины спящих драконов. Она не имели ни малейшего представления, на каком расстоянии от залива находится магазинчик, куда продают расшитые ею ткани, и что за причудливый город притаился за драконами.

Однако некоторое представление о жизни на суше у нее было – с палубы хорошо был виден рыбацкий поселок Абердин: зелено-розовые хижины на склонах гор и постоянно тянущиеся по дороге в гавань автомобили. Иногда эти автомобили привозили людей с другой стороны острова, богатых мужчин и женщин, отважившихся выйти из своих «роллс-ройсов» и предпринять путешествие по воде на сампанах, плавающих ресторанах или на роскошных прогулочных джонках, укрытых от непогоды в самой лучшей части гавани.

«Спокойное море» знала, что ей никогда не жить на суше. Через несколько лет она должна была выйти замуж за сына другого рыбака и перейти с «Жемчужной луны» на джонку семьи мужа. У нее родятся дети, мальчики, которые будут ловить рыбу, и девочки, которые будут ее чистить, как и она. Так было заведено на протяжении жизни уже многих поколений. Те, кто жил на лодках среди соленых волн, презирали другую жизнь – если кто и мечтал о жизни на берегу, то он помалкивал об этом. Ведь это означало изменить семье, традиции, судьбе!

Но «Спокойное море» задумывалась над тем, какая же там жизнь, в этом загадочном блистающем мире за изумрудными драконами? Она чувствовала себя виноватой из-за того, что предавалась таким грешным мыслям, но ничего не могла поделать с собой. Очень ей хотелось увидеть это загадочное место, где ткани, вышитые ею, превращаются в свадебные платья, и может быть, даже увидеть одну из этих восхитительных невест…

Она позволяла себе отдаться этим запретным мечтам только на несколько секунд, зная, впрочем, что они вернутся опять, чтобы искушать ее снова и снова.

«Здесь мое место, – напоминала она себе, – я – дитя моря».

Было давно предрешено, что девочка будет жить в море и выйдет замуж за сына рыбака, которого подберут ей родители. Однако этот план в любой момент мог быть перечеркнут – поселок постоянно находился под угрозой уничтожения. Случайно опрокинувшаяся лампа или беспечно оставленный на время кухонный очаг могли превратить всю деревню в пылающий ад. Но огонь – опасность, созданная самим человеком; еще более страшная опасность таилась в море, чьи волны вырастали как дома под бешеным ветром тайфуна.

«Спокойное море» слышала несколько страшных историй про тайфуны, ураганы, убившие многие тысячи рыбаков. Однако те тринадцать лет, что она жила на свете, природа щадила поселок. Конечно, были штормы, и даже очень жестокие. Но взрослые говорили ей, что это ничто, просто легкие вздохи моря по сравнению с яростью настоящего тайфуна.

Семья верила, что именно «Спокойное море» была причиной, по которой Абердин миновали тайфуны. Ее день рождения, первое мая, совпадал с днем рождения Тянь Хоу, императрицы Неба и Владычицы моря. В честь именин своей покровительницы рыбаки украшали джонки цветами и фонарями, а потом эти разукрашенные флотилии устремлялись к береговым храмам, возведенным в честь богини, чтобы вознести ей благодарность. Здесь под звуки гонгов среди танцующих бумажных драконов они поджигали фейерверки, приносили жертвы в виде ритуальной еды, пельменей и фруктов, возжигали благовония.

Она родилась как раз тогда, когда отец, дядья и дедушка возносили молитвы Тянь Хоу в храме, и вся семья решила, что именно ее рождение наложило магическую печать на ветры и воды Абердина.

Однако через шесть недель после тринадцатого дня рождения «Спокойного моря» сила заклинания кончилась. «Неужели волшебство никогда не бывает вечным? – спрашивала себя потом «Спокойное море». – Может быть, я чем-то не угодила Тянь Хоу, и та наказала меня? Неужели я так согрешила, мечтая о запретной жизни на суше?»

Вся семья «Спокойного моря» погибла на ее глазах – лодка, только несколько минут назад казавшаяся надежным укрытием, просто перестала существовать. Она не сомневалась, что и сама погибнет – прожив всю жизнь на воде, она не умела плавать. Да и какое значение имело умение плавать в бушующих волнах? Она ухватилась за доску, единственное, что осталось от «Жемчужной луны», – кусок дерева, столь же упрямый, как и она сама. И хотя от страха перед ужасным зрелищем урагана и от боли от потери близких у нее разрывалось сердце, она выжила.

«Спокойное море» очнулась утром на пляже. Небо было озарено золотистым сиянием, воздух был недвижен, а морская гладь – изумрудно-зеленой. Казалось, что катастрофа прошлой ночи просто приснилась ей, что это был какой-то ночной кошмар, предупреждение, посланное ей свыше, чтобы она не слишком увлекалась несбыточными и запретными мечтами.

Но скользнув взглядом по песку пляжа к гавани, некогда бывшей ее домом, она осознала реальность во всей ее ужасной наготе: то, что случилось прошлой ночью, не было предупреждением, миражем или кошмаром. Это была правда: то место на изумрудной глади, где был ее дом и весь ее мир, просто исчезло. На воде не колыхались лениво джонки, сампаны не сновали между группами судов. Все исчезло без следа, море поглотило все.

Но когда она перевела взгляд на другую сторону гавани, она увидела чудо: лодки, целый остров из лодок. Каким-то образом они уцелели, как и плавучие рестораны и большая часть разукрашенных прогулочных джонок. Туда и сюда сновали сампаны, и с такого расстояния казалось, что они занимаются своим обычным делом. В действительности они рыскали по морской поверхности, лихорадочно разыскивая своих родственников, пропавших в море после вчерашнего шторма.

«Спокойное море» никого не знала на этих лодках. Но ее отец и братья наверняка там, а может быть, и мальчик, за которого ее прочили замуж. Она даже не знала его имени, но догадывалась, что их отцы, скорее всего, уже договорились обо всем.

Раз она выжила, то и он, скорее всего, выжил. Несмотря на катастрофу, ее жизнь входила в свою колею. Впрочем, даже если ее предполагаемый жених не выжил, люди на дальних лодках все равно будут рады ей, как уцелевшей в катастрофе. Нужно было только дойти до них по берегу, и она спасена, она вернется к запаху рыбы и моря, к тиковым доскам обшивки, к дыму сигарет… к привычной жизни… и к неизбежной угрозе очередного тайфуна.

Нет. Каждая клеточка ее тела и ее израненное сердце закричали «нет!». Она не может вернуться туда. Она не должна возвращаться. Она избежала смерти, ее выбросило на сушу, на запретную сушу, место, о котором тайные шепотки в ее душе давно говорили, что это – ее место.

Это была ее судьба, тут ей предстояло остаться и начать жизнь сначала.

Ее стройные ножки давно привыкли ко всем ритмам моря: к его нежным вздохам и предательским скольжениям, к внезапным ударам волн. В тринадцать лет ноги никогда не подводили ее: грациозно, как балерина, перепархивала она с кормы «Жемчужной луны» на палубу другой джонки, а потом на следующую, интуитивно догадываясь о каждом следующем колебании, падении или подъеме палубы.

Но по земле «Спокойное море» ходила с большим трудом – песок упорно не хотел подаваться под упором ее ступней, он был так не похож на подвижную воду. Она запиналась, кошачья грация куда-то вмиг исчезла, и у нее кружилась голова. Это была та самая «сухопутная болезнь», на которую жаловались ее отец и дяди, еще одна причина презрения к суше.

«Это пройдет, – сказала она себе, ступая с твердого песка на еще более твердую поверхность дороги Фу Лам. – Должно пройти, – твердила она. – Я не могу вернуться на море, я должна дойти до другого края острова, неважно, как далеко он отсюда, и найти магазин одежды на Квинз-роуд, там теперь моя судьба. Теперь мое место – там».

Дорога была усыпана пальмовыми листьями и деревянным хламом, снесенным ветром с лачуг Абердина. Как обычно, она кишела машинами – люди с севера устремились на побережье, чтобы лично убедиться в разрушениях, принесенных тайфуном. Тут были, как обычно, грузовики, рыскающие в поисках вчерашнего улова. И они были высшим проявлением той истины, что жизнь человека зависит от капризов природы – времени на оплакивание погибших вчера не оставалось, так как наступило сегодня, и нужно было заниматься спасением сегодняшнего дня.

На «Спокойное море», движущуюся по Абердину, почти никто не обратил внимания. Ее черная куртка и брюки были все еще мокрыми, на ногах не было сандалий, ниспадающие до пояса черные волосы были спутаны волнами, на лице еще не прошло выражение ужаса от пережитой катастрофы и гибели родных; вокруг были точно такие же люди – мокрые, чудом спасшиеся, и у каждого были свои потери.

Только миновав Абердин и выйдя на поворот дороги, прорезающей драконьи горы, босоногая беспризорница начала привлекать любопытные взгляды прохожих. Некоторые просто замедляли шаг, чтобы заглянуть в лицо этой стройной девчушке, бредущей по дороге, другие кричали ей, что она идет не в ту сторону.

Наконец, когда это сказал ей водитель остановившегося грузовика, чье доброе лицо напоминало погибшего деда, она упрямо ответила:

Нет, я иду правильно! Я иду на Квинз-роуд!

– Да ты знаешь, как это далеко?!

– Неважно!

– Где твоя семья?

– Все погибли… кроме моей тети. У нее магазин одежды на Квинз-роуд. Туда я и иду. Я хочу ее найти.

Добряк скептически покривился, но потом вдруг сказал:

Ладно, я тебя подброшу. Я буду проезжать мимо Квинз-роуд.

Она вовсе не собиралась садиться в какую-либо повозку, пока не победила свою «сухопутную болезнь», но этому человеку, так похожему на ее дедушку, она ответила: «Спасибо» и, едва передвигая ноги, забралась в кабину грузовика.

Тут у нее снова начала кружиться голова, и все впервые явившееся ей великолепие нового мира за изумрудными горами пролетело мимо нее в каком-то полусне: гигантские небоскребы из стекла, блистающие черным и золотым под слепящим летним солнцем, флотилия грузовых судов, покачивающихся на волнах залива Виктории, потоки машин и автобусов, толпы людей на улицах. Тайфун, разом уничтоживший весь ее мир, казалось, совсем не затронул север Гонконга.

Когда они доехали до центра, бешено вращающийся калейдоскоп внезапно остановился, словно для того, чтобы она получше рассмотрела девушек, прогуливающихся в тени небоскребов. Они были чуть старше ее и шли небольшими группками, хихикая и перешептываясь. На них были элегантные темно-синие шелковые костюмы, их блестящие черные волосы были подстрижены, а походка была такой изящной и уверенной.

«Я стану такой же, – пообещала она себе. – Однажды я буду так же вышагивать по суше с гордо поднятой головой».

– Квинз-роуд, – сказал шофер грузовика, нарушив молчание, которое царило в кабине, пока они ехали из Абердина. – Ты знаешь, где магазин твоей тети?

– Не совсем точно, но я его сразу узнаю, – ответила она. Грузовик как раз остановился на красный свет, и так как доброе лицо шофера снова стало скептически кривиться, она поспешно поблагодарила его и, открыв дверь, выскользнула на неподатливую мостовую.

«Спокойное море» отлично знала, как ей найти нужный магазин – она легко распознает бисерные узоры своей матери и бабушки. При воспоминании о ловких пальцах своих родных, так терпеливо учивших ее вышивать, – тех, с кем она провела немного счастливых часов за шитьем, – на нее снова нахлынула тоска. Но теперь их уже нет, а она оказалась в запретном месте, о котором когда-то мечтала. О, если б только она могла повернуть вспять события, вызванные ее недостойными мечтами…

Она закрыла глаза и, чувствуя, как покачнулось ее стройное тело, шагнула вперед, будто снова была на палубе, и отчаянно взмолилась, чтобы когда она снова откроет глаза, этот кошмар кончился. Она снова будет на палубе «Жемчужной луны», а мать позовет ее, потому что настало время дневной работы. С какой радостью она помчится к ней, не оглядываясь на берег и поклявшись никогда больше не мечтать о мире за драконами.

Но открыв глаза, она снова оказалась в новом мире, и, несмотря на всю его чуждость, это странное место было ей знакомо благодаря выставленным в витринах атласу и шелку. Ее глаза уловили знакомый блеск, напомнивший о золотых лучах восходящего солнца на сверкающей изумрудной поверхности моря.

Магазинчики на Квинз-роуд были совсем маленькими. Их сверкающие товары перетекали, переливаясь всеми цветами радуги, на улицу. Лучшее, что мог предложить каждый магазин, было выставлено в самом центре витрины. Именно на этом почетном месте она наткнулась на собственные узоры; плоды фантазии ее родных тоже были тут, но чуть позади, и это вызвало у нее очередной приступ тоски. Она прошла мимо своих работ, подошла к их вышивкам, и ее глаза наполнились слезами.

Когда «Спокойное море» сказала шоферу грузовика, что она хочет найти на Квинз-роуд свою тетю, единственную, кто уцелел после тайфуна, это была первая ее в жизни ложь.

Но эти слова оказались пророческими – она была принята в семью Вивьен Жун, владелицы магазинчика.

Именно Вивьен Жун помогла «Спокойному морю» выжить, оплакать родственников и потом выйти в мир. Вивьен, бодрая старуха шестидесяти пяти лет, была бездетной вдовой, богатой и веселой. У нее был один из самых процветающих магазинов в Гонконге, и у ее портних была не только приятная, но и хорошо оплачиваемая работа.

Убеждение Вивьен в необходимости справедливых отношений между работодателями и работниками было всего лишь одной из ее революционных идей. Она считала к тому же, что женщины ничем не хуже мужчин и могут достичь не худшего успеха в жизни. Несмотря на путы многовековой традиции, китаянки в Гонконге могли наслаждаться необычайной свободой – тут процветал самый дикий капитализм, равнодушный к полу и к национальности людей.

Вивьен сказала девочке, ставшей ее долгожданным ребенком, что китаянка вполне способна основать дом международной моды. Разумеется, при этом она должна быть необычайно привлекательна, очень трудолюбива и предана своей мечте. А так как Гонконг – британская колония, ей не только необходимо английское имя, она должна безупречно владеть английским.

Так «Спокойное море» стала Джулианой Гуань, единственной надеждой Вивьен. Джулиане хотелось начать реализовывать ее мечту прямо сейчас, пока еще жива Вивьен, чтобы та вкусила плоды своих усилий и мечтаний.

– Нет, Джулиана, – тихо сказала Вивьен по-кантонски, так как девочка только приступила к изучению английского, – пройдет немало лет, прежде чем ты по-настоящему будешь готова начать. Будь терпеливой, твой день придет, ты сделаешь это. У тебя есть магический дар, и однажды «Жемчужная луна» станет самой модной одеждой в мире.

– «Жемчужная луна»? – нахмурилась Джулиана, чье сердце разрывалось между женщиной, которую она полюбила на суше, и своими родными, которых она любила и потеряла в море. – Я думала, что это должна быть марка «Вивьен Жун».

– Спасибо, моя милая. Но это должна быть «Жемчужная луна». Ты меня понимаешь?

Они сидели на веранде дома Вивьен, милого домика в викторианском стиле на Маунт Камерон-роуд, в зеленых холмах, с видом на Долину Счастья. Прозрачный воздух был напоен ароматом цветущего жасмина, небо было совершенно чистым, без той дымки, что часто обволакивала северный горизонт. В такую погоду, как в тот день, казалось, можно дотянуться рукой до черных гор, за которыми лежал Китай.

Глядя на зловещий мрак этих гор, Вивьен тоже нахмурилась.

– Когда-нибудь, Джулиана, тебе нужно будет получить британское гражданство.

– Британское? – удивленно повторила ее слова Джулиана. Она с младенчества слышала об англичанах, этих злых варварах, бессовестных пиратах, которые травили ее предков опиумом – «заморской грязью» – и потом втянули их в несправедливую кровавую войну. Китайцы отчаянно сражались за свою землю, но военная мощь Британской империи была намного больше, и в конце этой опустошительной войны Гонконг оказался добычей британцев. «Спокойное море» унаследовала от своих родителей древнюю ненависть к гуйло, «бледным демонам», похитившим у Поднебесной самую ценную глубоководную гавань между Шанхаем и Сингапуром. Однако Вивьен открыла Джулиане другую, более важную истину: чтобы преуспеть в современном Гонконге, нужно играть по правилам англичан. Только это имеет смысл. Но стать англичанкой?

– Нет… я не могу…

– Придется. – Вивьен перевела взгляд с черных гор Китая на Джулиану и нежно улыбнулась ей. – В девяносто седьмом тебе будет всего пятьдесят лет. Сейчас тебе это кажется старостью но, дорогая моя, это не так. Ты будешь достаточно молода, чтобы переместить Дом «Жемчужной луны» в Англию и начать все заново, если так сложится жизнь.

Уроки истории, которые Джулиана усвоила в плавучем поселке джонок, были основаны только на фактах первой опиумной войны. Именно в результате этой войны, по Нанкинскому договору 1842 года, остров Гонконг и рыбацкие деревни отошли Британии. «Спокойное море» так и не узнала тогда о второй опиумной войне, в результате которой Британии достался весь полуостров Цзюлун, не знала она и о том, что первого июля 1898 года Англия согласилась с тем, что так называемые «Новые территории» взяты ею в аренду у Китая на девяносто девять лет.

– Тысяча девятьсот девяносто седьмой? – спросила Джулиана. – А что потом?

– Срок аренды кончается, и Китай получит суверенитет над Гонконгом.

– Но… ведь этого мы и хотим?

– Не знаю, дорогая, может быть, и нет. Невозможно заглянуть в будущее. – Вивьен не могла предсказать будущее, но она хорошо помнила прошлое. В сорок девятом, когда в Китае победили коммунисты, Гонконг захлестнула волна беженцев, теперь началась новая волна. Глядя на одаренную юную художницу, сидящую перед ней на веранде, Вивьен спокойно повторила:

– Когда-нибудь, Джулиана, на всякий случай тебе нужно будет обзавестись британским гражданством.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Пик Виктории

Остров Гонконг

Апрель 1965 г.

Через месяц после восемнадцатилетия Джулианы и примерно через пять лет после того, как тайфун полностью изменил ее жизнь, произошло другое событие. Это было не стихийное бедствие, но оно тоже наступило без предупреждения.

Это случилось второго апреля. Джулиана только что доставила новое вечернее платье жене мэра на Олд Пик-роуд. Она приехала на машине с шофером Вивьен, однако отослала его домой, а сама решила немного прогуляться по вершине Пика, нежась в золотых лучах заходящего солнца.

Пик Виктории окольцовывали две дороги, по которым можно было прогуливаться среди рощ веерных пальм и камфорных деревьев. Щебетали птицы, стрекотали цикады; перед девушкой открывались самые прекрасные виды Гонконга. Если идти по этой дороге, то можно одновременно созерцать все достопримечательности Гонконга, включая залив Абердина и плавучий город из джонок. Джулиана часто бывала на Пике, но никогда не проходила по его южному склону, откуда открывался вид на гавань, когда-то бывшую ее домом. Ее жизнь на джонке казалась полузабытым сном, таким далеким и нереальным. Она никогда не ездила туда и думала, что этого не стоит делать никогда.

Вот и сегодня вечером она, как всегда, шла по северной стороне Пика, время от времени останавливаясь в тех местах, где открывались ее любимые места. От высоты кружится голова, но это так замечательно; пик был выше всех небоскребов Гонконга, и когда она смотрела на их повисшие в воздухе силуэты и огни внизу, у нее сжимались пальцы на прочном ограждении.

Тут-то и нашел ее Гарретт Уитакер. Дорога была слегка освещена городскими огнями снизу, но если бы не лунный свет, он так и прошел бы мимо. Он увидел ее, лишь подойдя к ней вплотную, так что она наверняка слышала его шаги.

Гарретт остановился, пораженный тем, что он тут не один, и еще более удивленный тем, что эта девушка не нарушила его одиночества, хотя он-то как раз приходил сюда, чтобы побыть одному. Словно все складывалось так, что эта прекрасная женщина, освещенная лунным светом, и должна была оказаться тут… ожидая его.

Бредовость этой внезапно пришедшей в голову мысли заставила Гарретта содрогнуться, и он чуть было не повернул назад. Он хорошо знал, что такое безумие – всего лишь несколько месяцев назад он видел, как безумие войны захлестнуло умы тех, кто окружал его. Однако вплоть до этой минуты Гарретт полагал, что ему удастся уберечься от него, сохранить, как всегда, хладнокровие.

Способность сохранять хладнокровие в любых ситуациях было особым достоинством – или недостатком? – которым он отличался с детства. В Военно-морской академии эта черта была доведена до совершенства. У него были и другие достоинства, делавшие его выдающимся офицером: честность, прямота, дисциплинированность, умение сдерживать себя. Казалось, у него стальные нервы и сердце. Впрочем, это не распространялось на его родных.

Благодаря неустанному труду отца Гарретт и Блейк Уитакер родились в богатой семье. Ни Гарретту, ни его старшему брату не было нужды записываться в военно-морскую академию и становиться летчиками, которые должны отправляться на войну, когда позовет Родина. Они могли бы учиться в Гарварде или Йеле, и почти наверняка не попали бы на бойню в Юго-Восточную Азию. Однако молодые Уитакеры оказались большими патриотами; благодаря свободе их некогда нищий отец смог достичь богатства и благополучия, и теперь они были готовы отдать жизнь за эту свободу.

Блейк и Гарретт оба оказались в Тонкинском заливе, только на разных авианосцах. Оба летали бомбить Северный Вьетнам. Оба видели, как падали сбитые врагами друзья.

Однако безумная идея, что ему суждено было оказаться здесь, рядом с потрясающе красивой китаянкой, не имела ничего общего с войной – скорее, она была связана с Гонконгом, этим мистическим городом, который даже его заставил поверить в то, что его судьба управляется ветрами, ниспосылаемыми богами и драконами.

– Меня зовут Гарретт, – тихо сказал он, подходя к ней. С каждым шагом он видел ее все лучше – развеваемые ветерком, сиявшие в лунном свете волосы, черные глаза и полные губы, полураскрытые от удивления и радости.

Немало раз за последние пять лет Джулиана удивлялась – зачем она так упорно учит английский? Все слышавшие ее утверждали, что она говорит так, словно выросла в английском поместье.

Теперь она поняла, зачем.

Из-за него.

– Меня зовут Джулиана.

«И что теперь? – удивился Гарретт, и его мозг заработал в обычном режиме, контролируя, фиксируя и оценивая. – Спросить ее, чувствует ли она то же, что и я? Сказать ли ей о том, что Гарретт Уитакер не верил в любовь, тем более любовь с первого взгляда, но тот мужчина, что стоит рядом с ней, кажется, именно влюбляется… уже влюбился?»

Смотря ей в лицо и видя ее радость, Гарретт понял, что ничего говорить не нужно. Она уже знала все. И знала, что будет потом? Если уж он поверил в магию Гонконга, в мистику луны и ветра, во власть звезд…

И именно тут вмешался ветер, словно отвечая на эти мысли, внезапный шепоток его всколыхнул ее волосы и заставил задрожать от озноба.

– Вам холодно, – тихо сказал он. – Я заставил вас ждать, ведь правда? Пока я медлил там, на южной стороне, глядя на залив Абердина, вы стояли здесь, несмотря на мрак и ночную прохладу, поджидая меня. Не хотите ли поужинать со мной, Джулиана? Я остановился в «Пининсуле». Мы поужинаем в «Гадди». Я уже заказал столик для себя, но мне кажется…

Гарретт замолчал; в ее глазах появился страх. Не сошел ли он с ума? Не слишком ли он возомнил о себе? Она наслышана о похотливых американских матросах, которые приезжают в Гонконг в отпуск с войны, что идет так близко к ее экзотическому раю.

На нем была форма офицера ВМС США, а насколько было известно Джулиане, практически все отпускники, и офицеры и рядовые, прибыв в Гонконг, предпочитали останавливаться в «Ваньчжай», с ее ночными барами и доступным дешевым сексом. Но этот моряк предпочел остановиться в самом фешенебельном отеле Гонконга, расположенном на полуострове Цзюлун, куда нужно было ехать на пароме через залив Виктории, – правда, всего восемь минут.

Джулиана пять лет не ступала на палубу судна и считала, что уже никогда и не ступит, что сможет реализовать свои планы, не покидая острова, и больше не испытает жуткого ощущения, когда захлебываешься в морской воде.

– Мы можем пойти в другое место, Джулиана. Его тихие слова заставили снова посмотреть ему в глаза, и тут Джулиана вдруг осознала – этот высокий смуглый незнакомец, чьи зеленые глаза горели, словно в них плескались отблески какого-то внутреннего пламени, ее самая главная мечта.

– Хорошо, пусть это будет «Пининсула», Гарретт. Я хочу туда.

К тому времени, как они доехали на трамвайчике до города, а потом по Гарден-роуд дошли до пристани, легкий вечерний бриз превратился в холодный, пронизывающий ветер. Гарретт накинул на ее дрожащие плечи свой китель, но Джулиана продолжала дрожать при виде серебряных волн в заливе.

– Я боюсь воды, – призналась она, – я не умею плавать и…

Она запнулась, внезапно осознав, что не следует рассказывать ему правду о своем прошлом.

– И?

– Это смешно, наверное, звучит для островитянки?

– Нам вовсе не нужно пересекать залив, Джулиана, – сказал Гарретт с какой-то только для нее возникшей и ей предназначенной нежностью. – Но если мы поедем, я обещаю тебе, что с тобой ничего не случится. Я отлично плаваю и не допущу несчастья.

В голосе Джулианы чувствовались одновременно нежность и сила:

– Я хочу сегодня поехать на Цзюлун, Гарретт. С тобой…

На самом деле при таком ветре залив не представлял никакой опасности – иначе паромы бы не ходили. Проходя по трапу, Джулиана вдруг вспомнила, что такое волнение, как сейчас, всегда радовало ее, когда она жила на джонке. Конечно, джонки качались, и это могло привести к беде при неосторожном обращении с огнем, но это случалось так редко, и в те дни, когда море волновалось, она танцевала на палубе, как балерина, перепархивая от одного борта к другому, стараясь предугадать следующее движение волн, двигаться вместе с морем.

За пять лет она привыкла к неподвижности суши: та неподатливость, что заставляла когда-то ее привыкшие к волнению моря ноги спотыкаться, теперь воспринималась как незыблемость – и безопасность. Ступая на качающуюся палубу парома, Джулиана подумала, станет ли она снова хрупкой морской нимфой, вернутся ли к ней знакомые радостные воспоминания?

Они не вернулись. Ноги стали непослушными, и толчки парома казались ей слишком сильными, словно судно хотело освободиться от нее, отвергая прикосновение ее ног, как и она некогда отвергла море навсегда. Неужели Тянь Хоу, Владычица моря, по-прежнему недовольна ее предательством?

Если бы не Гарретт, Джулиана упала бы. Он не споткнулся, и твердая рука, поддерживающая ее, не дрогнула. Когда они уселись, он продолжал держать ее, стараясь своей уверенностью успокоить ее страх.

– Как красиво, – пробормотал он, когда паром отчалил и начал своей недолгий путь к Цзинь Ша Цуй на другой стороне залива.

Это Гарретт сказал, не отрывая от нее глаз, но несмотря на нежность, звучавшую в ее голосе, Джулиана почему-то так оробела, что принялась смотреть на открывавшийся пейзаж за бортом. Эта сцена, цепочка ночных городских огней со стороны залива Виктории, была ей знакома только по фотографиям. Теперь, своими глазами увидев все это великолепие, она могла только повторить его слова:

– Да, это красиво.

Гарретт улыбнулся, почувствовав ее робость, и стал ждать, глядя на ее изящный профиль, пока она повернется к нему. И когда Джулиана откликнулась на безмолвной призыв его сердца, он тихо повторил:

– Это так прекрасно.

* * *

Когда они добрались до вестибюля «Пининсулы», Джулиана позвонила Вивьен. Она сказала ей, что проводит вечер с американским летчиком, которого встретила на Пике, но в ее голосе, видимо, звучала такая радость, что все тревоги Вивьен сразу рассеялись. Вокруг Джулианы уже с пятнадцати лет вилось немало ухажеров, но она всегда подозрительно относилась к мужчинам и отвергала их притязания, погруженная только в свои проекты и мечты.

Но теперь благодаря этому американскому пилоту Джулиана не только отбросила осторожность, но и победила страх, который начал казаться Вивьен непреодолимым. И все же, чтобы еще раз успокоиться, она спросила:

– Так ты в «Пининсуле», Джулиана?

– Да. И она в самом деле так прекрасна, как ты мне рассказывала, – спокойно ответила Джулиана, вспоминая времена, когда в моменты полного штиля Вивьен предлагала ей съездить в «Пен», славящуюся своим чаем. – Мы с Гарреттом собираемся поужинать, и…

Джулиана не знала, что сказать еще – она знала только, что не сможет по своей инициативе расстаться с ним.

– Ты с ним в безопасности, – сказала Вивьен, и это прозвучало не как вопрос, а скорее как утверждение, потому что радость, звучавшая в голосе Джулианы, уже послужила для нее ответом.

– Да.

– Тогда я спокойно за тебя.

«Гадди» был одним из наиболее фешенебельных ресторанов Гонконга. Его посещали коронованные персоны, президенты и знаменитые актеры, кинозвезды, богатые судовладельцы и могущественные китайские магнаты с их элегантными спутницами «тайтай».

У потолка сияли хрустальные парижские люстры, полы устилали доходящие до щиколотки пушистые тайпинские ковры, а неподалеку стояла бесценная ширма, сделанная в 1670 году, бывшая некогда украшением летней императорской резиденции в Пекине; на лучшем фарфоре подавались чудеса французской кухни.

Однако Джулиана и Гарретт, казалось, не замечали всей этой роскоши – они были погружены в чудо своей любви и не могли даже на миг оторвать глаз друг от друга. Оба чувствовали, насколько драгоценен каждый миг, проведенный вместе.

Это был волшебный мир мечты и желания, нежных слов и улыбок, мир правды и лжи.

Гарретт не лгал Джулиане. В ее прекрасных глазах тоже светилась любовь, однако в остальном, в том, что она сказала ему, было мало правды.

Джулиана не понимала, что именно заставляло ее лгать Гарретту. Она не стыдилась своего происхождения. Но что-то не имеющее определения приказывало ей обманывать его.

Гарретт же полагал, что все, что говорит Джулиана – правда. В тот вечер ему и в голову не пришло, что женщина, которую он любит, женщина, с сердцем которой слилось его сердце, станет лгать ему.

– Мои родители умерли вскоре после того, как я родилась, – сказала Джулиана. – Они вышли в море и утонули во время ужасного шторма.

– Неудивительно, что ты так боишься воды.

– Я не боюсь, больше не боюсь, особенно рядом с тобой. – Выражение его глаз, появившееся после этого робкого признания, заставило ее трепетать от незнакомого, но мощного влечения. Она смутилась и только через несколько минут смогла продолжить придуманную ею легенду о дочери богатых родителей, сироте, выращенной еще более богатой теткой, которую воспитали в самых лучших английских школах Гонконга.

Когда Джулиана заговорила о Вивьен, она смогла говорить правду.

– Это очень современная женщина, она во всем опережает свое время. Ее магазин процветает, и она сделала целое состояние, инвестируя деньги в наиболее процветающие торговые фирмы Гонконга.

– И ты рассчитываешь продолжить ее дело?

– Надеюсь. Только не на бирже, а в моде. Когда-нибудь мы вместе с тетей откроем собственный дом моды. – Джулиана улыбнулась. – Мы даже придумали для него название.

– Какое же? – спросил Гарретт, чьи глаза сияли от счастья.

– «Жемчужная луна», – ответила Джулиана.

– Ты останешься со мной сегодня, Джулиана? – спросил Гарретт к концу ужина, хотя они едва прикоснулись к изысканным яствам, стоявшим перед ними.

– Да. Сегодня, завтра, столько, сколько ты хочешь! – сказала Джулиана Гуань, приемная племянница самой независимой и удачливой женщины Гонконга. На ней было элегантное платье, чудесная прическа, она прекрасно говорила по-английски. Она выглядела современной, утонченной и опытной девушкой, на самом же деле она практически ничего не знала об интимных отношениях мужчины и женщины.

Джулиана слышала, что китайские девочки, младше ее, продают себя американским солдатам, навещающим Гонконг в увольнительных. К таким в китайской общине относились с отвращением. Но еще большим презрением пользовались те, кто отдавал свое тело просто так, даже не беря деньги, чтобы оправдать свой позор.

Однако служивые, что посещали бары вроде «Дена» в «Ваньчжае» были чаще всего пьяны, так что вряд ли эти девочки испытывали к ним такие же чувства, какие она к Гарретту… или испытывали?

Знали ли они наверняка, что их сердца разорвутся, если им скажут «прощай»?

«Нет, – решила Джулиана, – не могут они чувствовать то, что чувствую я. Невозможно испытывать такие чувства день за днем, ночь за ночью, каждый раз с новым человеком».

– Джулиана? Что с тобой? Ты такая печальная.

– Мне не хватало тебя.

– Мне тоже не хватало тебя, всю жизнь. Теперь я тебя нашел, и никогда не отпущу.

«Это первая ложь, которую он мне сказал, – поняла Джулиана, – но он сам не знает, что лжет. Он в самом деле верит, что мы соединились навечно».

Джулиана чувствовала, что этот дисциплинированный, сильный, решительный мужчина уже изменил всю ее жизнь. «Но, – подумала она, – даже ты, Гарретт, не властен над судьбой».

Когда они оказались одни в номере, Гарретт провел рукой по ее лицу и спросил:

– Ты ведь никогда не занималась любовью, правда?

– Нет, никогда.

– Мы вовсе не должны сейчас заниматься любовью, Джулиана. Только когда ты захочешь. Нам ни к чему спешка.

– Тебе придется вернуться во Вьетнам?

– Да, – серьезно ответил он. – Но я вернусь к тебе, любовь моя, где бы я ни оказался. И когда мой срок службы закончится…

– Тогда люби меня сейчас, Гарретт, – мягко прервала его Джулиана. – У нас есть причины для спешки – мы не останемся вместе навеки. Не знаю почему, но это так.

Гарретт и раньше занимался сексом. Это были просто путешествия в мир наслаждения, умелые, но хладнокровные. Любовь с Джулианой была совсем иной. Эта девушка пробудила в нем нежность, о которой он и не подозревал.

Утром в их номер доставили чемодан для Джулианы. Он был полон самых изысканных платьев из атласа и шелка.

– Это от моей тети.

– Да, она действительно современная женщина. Мне бы хотелось познакомиться с ней.

– Ты познакомишься.

Однако Гарретту не суждено было встретиться с Вивьен. Когда Джулиана позвонила ей, чтобы поблагодарить за одежду и договориться о встрече за чашкой чая в «Пен», Вивьен с благодарностью отклонила ее предложение – словно она тоже отлично знала, что следующие шесть дней будут последними. Шесть дней, воспоминания о которых заполнят всю их жизнь.

– Я напишу тебе, – обещал он Джулиане перед отъездом. – Я вернусь как можно скорее. Не плачь, Джулиана! – шептал он, сцеловывая ее слезы, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не заплакать самому. – Я вернусь.

«Нет, ты не вернешься», – думала она с уверенностью, поражавшей ее саму.

И горечь от уверенности в том, что он не вернется, отчасти смягчалось другой уверенностью: он останется жив.

– Я люблю тебя, Джулиана.

– Я тоже люблю тебя, Гарретт, и буду любить всегда.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

После того, как они вынуждены были расстаться и были изгнаны из волшебного рая любви, каждому из них пришлось пережить трагедию. Для Джулианы ею стал обширный инфаркт Вивьен, произошедший как раз во время ее отсутствия и послуживший мрачным свидетельством того, что ее любовь к Гарретту была столь же запретной, как и детские мечты о жизни на суше. Гарретта поджидала смерть старшего брата, сбитого над джунглями Вьетнама, смерть, которая вызвала ярость и безумное желание отомстить.

Но это не означало, что он ошибся в своей любви; это означало, что смерть Блейка отрезала ему путь к ней.

По пути в Даллас, во время дозаправки в Токио, он позвонил в дом, выходящий окнами на Долину Счастья. Как только он назвался, домработница, явно враждебно к нему настроенная, сразу рассказала о несчастье с Вивьен. Теперь она выздоравливает, сказала ему женщина, и Джулиана постоянно дежурит у ее постели, там, где ей и следовало быть с самого начала – вместо того, чтобы быть с ним.

Гарретт знал, что Джулиане не приходило никаких сообщений в «Пининсулу», хотя Вивьен отлично знала, где она находится и значит, сама решила не беспокоить ее. Гарретт попытался переубедить домработницу, но не смог. Не удалось ему найти ее и в больнице. Сейчас было не время делить с ней его боль, а если бы Джулиана услышала его голос, она сразу бы догадалась, что с ним тоже стряслось что-то страшное.

Он позвонит ей из Далласа.

Даллас… это так далеко от Гонконга. Сияющее над Техасом солнце горячо и ослепительно, его лучи грозили стереть из памяти нежные образы Джулианы и воспоминания об их любви. Горе его родителей было так безутешно, их ненависть ко всему азиатскому так велика, что на этом фоне его недельное пребывание в раю показалось ему далеким и чем-то нереальным.

Прошло всего пять дней с тех пор, как он сцеловывал ее прощальные слезы, но теперь, когда Гарретт звонил ей из Далласа, Джулиана казалась ему почти призраком, несбыточной мечтой, сотканной из паутины. Но потом, когда он услышал ее нежный, как шелк, голос, – тихий и далекий, пронизавший, прежде чем достигнуть его, безмерные пространства, – она оказалась реальной, как и его воспоминания, и эликсир любви начал постепенно залечивать открытые раны сердца.

Любовь Джулианы исцелила и Вивьен. Она уже находилась дома, но Гарретт понимал, что должно пройти еще немало времени, прежде чем Джулиана сможет оставить ее. Он также понимал, что пока слишком рано говорить родителям о том, что она приедет в их дом – они возненавидят ее с первого взгляда, без всяких причин, просто потому, что охвачены горем. Они уже ненавидели Гонконг – целых четыре дня после смерти Блейка они не знали, где находится Гарретт, не могли с ним связаться, и им казалось, что они потеряли обоих сыновей.

Дуглас и Полин Уитакер считали, что Гарретт должен был почувствовать смерть брата, Гарретт и сам так считал. Казалось невозможным, чтобы сердце брата остановилось, а его не откликнулось в этот миг; но он не почувствовал ровным счетом ничего, никакого сбоя, ни даже шепотка отчаяния. Он был настолько увлечен магией Джулианы, что безмолвный крик, изданный сердцем умирающего брата, остался неуслышанным – и Гарретт терзался этой виной.

Блейк Уитакер был главным наследником, а Гарретт – запасным. После возвращения из Вьетнама Блейк должен был присоединиться к Дугласу, чтобы научиться управлять огромным консорциумом компаний, которые взросли на техасской нефти.

Гарретт был более беззаботен, чем брат. Он летал бы, пока не стал лучшим пилотом, а потом перешел бы на общественную работу, поехал бы в Пентагон советником и пользовался бы популярностью у командования.

Из двух братьев Гарретту всегда прочили более яркую будущность – или же полную катастрофу. Но катастрофа поджидала более аккуратного Блейка, так что теперь Гарретт должен был выйти в отставку. Безрассудному и беспечному парню предстояло занять место ответственного.

– Я вернусь в Гонконг так скоро, как только смогу, Джулиана, – ворковал он по телефону. – Но пока я нужен родителям, я должен помочь им справиться с утратой и ознакомиться с бизнесом.

Гарретт не стал говорить вслух о своем плане распространить деятельность нескольких компаний их консорциума на Гонконг. Проведя в Гонконге всего неделю, он понял, что у этого города большое будущее. Но Гарретт понимал и то, что никакие возможные прибыли не смогут убедить Дугласа Уитакера инвестировать в Азию, во всяком случае, не теперь. И никогда родители не смогут смириться с его любовью к Джулиане.

Но им придется – потому что Гарретт Уитакер готов расстаться с любой мечтой, но не с мечтой с Джулиане.

– Ты никогда не вернешься в Гонконг, Гарретт.

– Но почему? Джулиана… – Он запнулся, потому что она докончила вторую половину фразы:

– А я никогда не уеду отсюда.

– Но ведь мы собирались связать наши жизни навсегда! – возразил Гарретт, страстно желая, чтобы его слова достигли ее немедленно, не пересекая такого ужасного пространства, разделяющего их. – Я собираюсь вернуться в Гонконг, Джулиана, как только смогу.

– Нет, Гарретт, ты не сделаешь этого. Ты не должен. Разве ты не понимаешь?

– Я понимаю только то, Джулиана, только одно – что я люблю тебя.

– И я люблю тебя! Но посмотри, какую беду навлекла наша любовь на тех, кого мы любим. Твой брат, моя тетя.

– Неужели ты всерьез считаешь, что наша любовь имеет какое-то отношение к этим бедам?..

– Разумеется, Гарретт, – тихо ответила Джулиана, и в серьезности ее спокойных слов Гарретт услышал голос древней китайской традиции: веру в предначертанность судьбы. – Даже если бы мы оказались вместе, я все равно чувствовала бы, что то малое время, которое было отведено нам, это все, что было определено нам.

– Ты просто чувствуешь себя виноватой в том, что когда ты была нужна тете, тебя не оказалось на месте. Я чувствую ту же вину в отношении Блейка. Я настолько был поглощен нашей любовью, что не почувствовал его смерти. Но это потому, что наша любовь была так сильна, Джулиана, и это значит, что она права. Я вернусь в Гонконг.

– Нет, Гарретт! – заплакала она. – Пожалуйста, обещай мне, что ты не вернешься – никогда.

– Я люблю тебя, Джулиана.

– И я люблю тебя! Я никогда не полюблю другого. Но пожалуйста, пожалуйста, обещай мне не возвращаться!

– Как я могу обещать тебе это?!

– Потому что, – тихо ответила она, – ты говорил мне, что любишь меня. Если ты действительно меня любишь, ты должен обещать мне это.

Женщины и раньше пытались играть на чувствах Гарретта; они ставили ему глупые ультиматумы, заставляя раскрыть его равнодушие к ним, обрушивали на него всю свою ярость, а потом умоляли о новом шансе. Но Джулиана вовсе не играла им – она знала, как он любит ее.

– Обещаю, Джулиана, я никогда не приеду в Гонконг и не буду заставлять тебя изменить свое решение. Но я всегда буду любить тебя, Джулиана, всю свою жизнь только тебя.

– И я буду любить только тебя, Гарретт, и никого другого.

– Я буду ждать тебя, Джулиана, и когда ты перестанешь бояться и позовешь меня, я приду.

– Я никогда не перестану бояться, никогда. Пожалуйста, не жди меня, Гарретт. Обещай мне и это.

Гарретт Уитакер знал Элизабет Париш с детства. Их родители дружили, и, когда у них появились дети, они еще сильнее сблизились. Паришам нравились Блейк и Гарретт, они любили мальчиков как родных, а Уитакеры любили Бет Париш как дочь, которой у них не было.

В ту минуту, когда Бет перенесла свой детский взгляд с родителей на окружающий ее мир, она была пленена Гарреттом. Еще девочкой она следовала за ним по пятам, не скрывая своего восхищения, а он поражался ее безрассудному поклонению своей персоне и относился к ней по-братски.

Однако именно Блейк первым обнаружил, что голенастая, как жеребенок, Бет превратилась в стройную красавицу. «Ей следовало бы влюбиться в Блейка, – думал Гарретт, – это была бы прекрасная парочка: кронпринц и принцесса. Этот союз привел бы в восторг всех Уитакеров и Паришей».

Однако Бет была увлечена только Гарреттом. Для нее только он был совершенством, принцем «Очарование», и хотя Гарретт знал, что эта оценка далека от действительности, он все-таки старался скрыть, из уважения к ней, свои недостатки. Он всегда был ее другом и ни разу не назначал ей свидания. Бет же была абсолютно уверена, что в один прекрасный день они с Гарреттом поженятся. Между тем она ходила на свидания, смеялась и набиралась опыта, а их дружба становилась все крепче.

Бет хранила, как святыню, все письма, что писал ей Гарретт из академии, летной школы, и даже из Вьетнама. Гарретт же хранил многочисленные письма Бет только до получения следующего, в промежутках, впрочем, неоднократно перечитывая их. Ему писали многие женщины, но отвечал он только Бет.

Гарретт никогда не задумывался над тем, что Бет влюблена в него. И через несколько месяцев после того, как они навсегда распрощались с Джулианой, он понял, что и он любит Бет. Это была не та страсть, что он пережил по отношению к Джулиане, но их связывало прошлое, дружба, взаимное уважение и многое другое.

Гарретт торжественно пообещал Джулиане, что никогда не будет просить у судьбы большего, чем та дарованная им райская неделя. Он не менее торжественно пообещал себе, что Бет, которая с радостью согласилась стать его женой, никогда не узнает, что некогда в его судьбе была женщина по имени Джулиана.

Гарретт и Бет поженились через два месяца после его возвращения из Вьетнама. Бракосочетание показалось посторонним несколько поспешным, но для сердец, которым нужна была хоть искра надежды в той тьме, что последовала за смертью сына, эта свадьба была как раз вовремя. Брак Гарретта и Бет обещал возрождение, покой и неразрывность семейной традиции.

«Я нужна ему». Это чувство было столь сильным, что от него невозможно было освободиться.

«Я нужна Гарретту». Его сердце взывало к ней. И не одно ее сердце было переполнено радостью, когда она укачивала на руках свою дочку, родившуюся два дня тому назад.

Джулиана почувствовала в себе новую жизнь еще до того, как Гарретт покинул Гонконг. Он оставил ей самый драгоценный из даров любви, и теперь, качая дочь, она поняла, какое чувство уверенности он придавал ей. Теперь у нее навсегда осталась частичка его самого, а у него остались только воспоминания.

Однако воспоминаний об их любви не хватило – Гарретту нужна была она, ведь в отличие от Джулианы, у него не было частички ее самой, которую он мог бы прижать к сердцу.

«Что будет, если я позвоню ему? – безмолвно спрашивала Джулиана у судьбы. – Кому это может повредить? Какая катастрофа последует вслед за этим звонком?

Нет, пожалуйста, нет, – молилась она. – Это будет только один звонок, ведь я так нужна ему. Пожалуйста, позвольте мне его, прошу вас!»

Была почти полночь. Гарретт подъехал к своему дому впервые за последние два дня. Врачи сказали, что ему необходим сон, и запретили появляться у блока интенсивной терапии новорожденных до восьми часов следующего утра.

Он проведет эту ночь в особняке Хайленд-парка один: родители были у Паришей, так как Роберт и Айрис нуждались в них больше, чем он.

Телефон начал звонить в тот самый момент, как Гарретт открыл дверь. Он ринулся к нему, стараясь подавить страх.

«Что-то случилось, – подумал он. – Они сказали, что ситуация нормализовалась, но она почувствовала, что меня нет. Она знает мой голос и поняла, что больше не слышит его, и…»

– Алло?

– Гарретт?

– Джулиана, – прошептал он, охрипнув от напряжения, которое она смогла почувствовать, и от тоски, которую приходилось так долго скрывать. – Джулиана.

Когда Гарретт сумел справиться с нахлынувшими эмоциями и обрел способность к членораздельной речи, он рассказал Джулиане о том, что семь месяцев назад женился. Он сказал, что любит Бет, но не так, как ее, а светло и спокойно.

Бет забеременела в первую же их брачную ночь, и следующие семь месяцев прошли в совместном радостном ожидании новой жизни. Казалось, трагическая смерть Блейка постепенно начинает забываться, и все начинают приходить в себя, но два дня назад, утром в канун нового года, у Бет началось кровотечение, превратившееся в кровавый поток, сначала унесший ее сознание, а потом и саму жизнь.

Но за несколько минут до смерти Бет родила на свет девочку: недоношенную, маленькую и хрупкую, так что сначала казалось, что она не жилец. Но она выжила, и с каждым часом ее шансы на жизнь все увеличивались; сегодня вечером доктора впервые пообещали, что ночь должна пройти спокойно, так что он рискнул вернуться домой.

Когда Джулиана узнала о горе Гарретта, у нее сердце облилось кровью, но она сумела взять себя в руки и уверенно – насколько это было возможно в ее состоянии – сказала:

– Она выживет, Гарретт. Твоя дочь выживет – она унаследует твое мужество, доброту и силу. Расскажи мне о ней – как ее зовут, точное время ее появления на свет и как она выглядит.

– Ее назвали Алисон, – начал Гарретт, и несмотря на горе, его голос наполнился отцовской гордостью, – она родилась в девять утра тридцать первого декабря. Она очень маленькая – такая маленькая – но очень упорная. И, – тихо добавил он, – я уверен, что когда она вырастет, она будет похожа на Бет.

– Которая была очень красива…

– Да, она была очень красива, Джулиана, и она была так молода и счастлива, и… – Он не смог говорить дальше, слезы душили его.

Наконец Джулиане удалось заставить его продолжить, и они еще долго говорили о Бет, Алисон и о том, что Вивьен наконец поправилась.

Джулиана призналась, что позволила себе позвонить только потому, что почувствовала: он в беде. Гарретт понимал, хотя она не обмолвилась об этом ни словом, что ничего не изменилось, и теперь он сам верил в то, что шесть дней, которые они провели вместе, были единственным временем, отпущенным им судьбой. Он не сможет вернуться к Джулиане ни теперь, ни в будущем. Он был в слишком большом долгу перед женщиной, отдавшей жизнь, чтобы родить ему дочь, и перед родителями Бет, и в особенности перед крошечным существом, отчаянно сражавшимся за свою жизнь в полной уверенности, что она – дитя большой и светлой любви.

Гарретт уже никогда не вернется в Гонконг, а Джулиана никогда не покинет его. Теперь он даже без слов понимал, как она была права девять месяцев назад.

Никто не хотел сказать первым «прощай». Оба понимали, что это «прощай» будет последним словом, которое они услышат друг от друга. И вот в момент затянувшегося молчания Джулиана решилась:

– Алисон будет похожа на Бет, Гарретт, но твоя вторая дочь будет похожа на тебя. – Пока только Джулиана знала об этом: врач, принявший ребенка в доме над Долиной Счастья, был уверен, что девочка – стопроцентная китаянка. Он не обратил внимания, что ее глаза были не черными, а темно-зелеными, что ее кожа была не золотистого оттенка, а белой, как алебастр. Он не сумел рассмотреть в красивом личике черт ее отца.

И снова пронизавший огромное пространство голос, удивленно прошептавший: «Моя вторая дочь?!» был хриплым и одновременно нежным – от муки и надежды.

– Она родилась в десять пятьдесят пять в ночь первого января, – сказала Джулиана, потрясенная таким совпадением. – Если принять во внимание временную разницу между Гонконгом и Далласом, она родилась на пять минут раньше, чем Алисон. Они сестры, Гарретт, и родились, словно близняшки.

– Как она, Джулиана? Как ты?

– Все в порядке, – успокоила его Джулиана. Для нее роды были продолжением их любви. – Мы обе в порядке.

– Хорошо, – сказал он облегченно. – Как ты назвала ее?

Джулиана ответила сначала по-кантонски:

– Дочь великой любви.

– Дочь великой любви, – эхом откликнулся Гарретт, думая о своих дочерях, почти близнецах. Имя первой было «Дочь великой любви», и это было правдой, но ведь и вторая, Алисон, тоже могла рассчитывать на такое имя, ведь ни Гарретт, ни Бет не знали любви крепче, чем их любовь.

– Это ее личное имя, – продолжила Джулиана. – Однако в миру она будет называться Мейлин. Ты согласен, Гарретт? Это не китайское и не американское имя, но отчасти напоминает и то, и другое. Оно такое же неповторимое, как и она сама.

– Это прекрасное имя, Джулиана.

– Она и сама прекрасна.

– Я бы хотел заботиться о ней, Джулиана, заботиться о вас двоих. – Гарретт не стал продолжать: «тем единственным способом, который мне остается». У него сердце разрывалось при мысли о том, что единственное, что он может предложить женщине, которую любит, и дочери, которую никогда не увидит, были деньги.

И вот тут-то Джулиана поняла, что заставило ее солгать ему в вечер их первой встречи: теперь он может не беспокоиться о ней, они могут жить совершенно независимо, связанные только незримыми сердечными узами. Она сказала ему, что богата – тогда это было ложью, но теперь стало правдой. После сердечного приступа Вивьен написала завещание, в котором все оставляла Джулиане.

– Мы ни в чем не нуждаемся, Гарретт. Я говорила тебе, что Вивьен богата. Мейлин не будет нуждаться ни в чем.

«Кроме отца». – Эта мысль вонзилась в его сердце, как зазубренный кинжал.

– Что ты расскажешь ей обо мне?

– О нас, – тихо поправила его Джулиана. – Я расскажу ей, что мы очень любили друг друга, мы полюбили друг друга раз и навсегда и хотели провести жизнь рядом, любя ее, но…

– Но что? – перебил он ее.

– Но что ты погиб и не смог вернуться в Гонконг. Вот это я и собираюсь ей сказать, потому что она начнет интересоваться тобой гораздо раньше, чем сможет разбираться в жизни и понять нас. Я терпеть не могу ложь, но в данном случае, я думаю, это необходимо. А ты?

«Я тоже», – подумал он и кинжал проник еще глубже в сердце.

– Скажи ей это, Джулиана, хотя… добавь, что я бы любил ее всем сердцем.

– Я скажу ей, – пообещала Джулиана. И тут вдруг она почувствовала опасность – словно судьба, недовольная ее звонком, на который было отпущено всего несколько минут, собиралась жесткого покарать ее за дерзкое неповиновение. И тогда она взмолилась:

– Пожалуйста, Гарретт, отпусти нас. Обещай мне, что никогда не будешь пытаться узнать что-то о нас.

– Но Джулиана, это слишком! Я хочу знать, как вы живете, знать, что вы счастливы и у вас все хорошо. Я буду слишком беспокоиться о вас.

– Гарретт, пожалуйста, я тебя прошу. Мы будем счастливы, с нами будет все в порядке. Обещаю тебе. Но теперь пора попрощаться. Мы должны прекратить этот разговор.

– Джулиана…

– Я должна идти. – Джулиана чувствовала, что ее голос дрожит от страха и отчаяния, и, собрав силы, нежно добавила: – Я буду любить тебя всегда, Гарретт, всегда, и вместе с Мейлин я буду любить и Алисон.

– Я тоже буду любить Мейлин… и тебя… любить всегда.

Еще долгое время после того, как она повесила трубку, Джулиана ощущала дыхание опасности. Она укачивала на руках Мейлин, целовала шелковистые черные волосики на ее головке и мысленно успокаивала себя. Все будет в порядке. Это был самый последний звонок. Ничего плохого не должно случиться. Все позади, все должно быть позади, с нее хватит несчастий.

И целую неделю казалось, что ее молитвы были услышаны. Опасность миновала. Они с Гарреттом будут жить каждый сам по себе и любить своих дочерей.

Но на восьмой день – странно, что именно на восьмой, ведь восемь – это счастливое число – разразилась новая трагедия, и жизнь Джулианы Гуань изменилась окончательно.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Отель «Ветра торговли»

Центр, остров Гонконг

Воскресенье, 6 июня 1993 г.

– Как вы находите Гонконг после возвращения?

Этот вопрос не удивил Мейлин, как не удивило и то, что Джеймс Дрейк задал его только сейчас. Роскошный ужин подошел к концу, и коллекционное шампанское, пузырящееся все сильнее с каждой новой переменой блюд, наконец оказало свое волшебное действие – ее боль немного утихла, как и ощущение угрозы.

Джеймс ждал, что она скажет правду, но ей требовалось время, чтобы собраться с силами. Впрочем, нужды в спешке не было – никто не торопил их, никто не стоял у них за спиной; они сидели в интимном уюте столовой в пентхаузе Джеймса в его отеле на пятьдесят третьем этаже, а ужин был доставлен от Дюморье, одного из лучших ресторанов Гонконга.

Пока Мейлин размышляла над ответом, ее глаза скользнули в сторону, на открывшийся за окном вид. Залив Виктории казался сегодня большим черным зеркалом, огромным прудом с отполированной поверхностью, на которой отражалась цепочка прибрежных огней. Это было захватывающее, великолепное зрелище. Но как и все в Гонконге, оно рождало в груди Мейлин противоречивые чувства.

Мейлин не было в Гонконге девять лет, и все двадцать часов, как она вернулась сюда, она пыталась сконцентрироваться на причине своего возвращения. Но это было практически невозможно – окружающее пробуждало в ней слишком много воспоминаний. Из кабинета в Башне Дрейка она видела пик Виктории, а из своей комнаты на сорок восьмом этаже в «Ветрах торговли» она видела паромы, пересекающие залив в направлении Цзюлуна. Ее наблюдательный пост располагался так высоко, и с него открывался такой великолепный вид, что она могла даже различить отель «Пининсула»… где она была зачата!

В первый раз, когда Мейлин увидела зеленовато-голубые очертания отеля, ею овладела безотчетная ярость. Она смогла подавить вышедшие из-под ее контроля эмоции только благодаря суровому напоминанию: теперь тебе часто придется видеть «Пининсулу», причем так близко, что можно рассмотреть даже охраняющие ее скульптуры львов – ведь строительная площадка «Нефритового дворца» расположена всего за квартал от нее, на Солсбери-роуд.

«Нефритовый дворец»… из-за него-то Мейлин Гуань и вернулась в Гонконг. Всего через несколько недель после того, как архитектор Мейлин поступила на работу в фирму «Тичфилд и Стерлинг», туда пришло письмо от Джеймса Дрейка. Разумеется, не только туда – всем лучшим мировым архитектурным мастерским было послано предложение представить проект гостиницы. Джеймс Дрейк отлично знал, чего он хочет – чтобы его новый гонконгский отель был не просто зданием, а произведением искусства, великолепным памятником, в котором лучше всего отразился дух Гонконга, воплощение гармонии Запада и Востока.

Тридцатилетнего магната недвижимости засыпали проектами: кто из архитекторов не мечтал работать на Джеймса Дрейка?!

Руководство «Тичфилда и Стерлинга» посоветовало – настойчиво посоветовало – каждому из архитекторов, имеющих хоть малейшее представление о Гонконге, подать свой проект. Чем больше будет проектов, решило руководство, тем больше вероятность, что один из них придется по вкусу Дрейку.

Для Мейлин же набросать проект здания, которое могло бы стать символом Гонконга, было просто проблемой перенесения на бумагу образа, который преследовал ее уже много лет. Разумеется, это будет не совсем то, чего хотел Дрейк, так как ее проект далек от гармонии – скорее, это сгусток ее ощущений Гонконга, отчаянное стремление соединить живущие в ней два существа, и невозможность сделать это; ощущение того, что ее хрупкие корни разделены, и их концы отчаянно пытаются найти опору, не зная, где их истинный дом.

Таким Мейлин Гуань видела Гонконг. Она знала его диссонансы и была глуха к его гармонии. Сама она не находила в своем проекте ни восхищения городом, ни гармоничного примирения двух его культур. И когда человек, заказавший не дисгармонию и муку, а гармонию и красоту, вызвал ее в Гонконг обсудить проект более подробно, Мейлин сначала отказалась. Она решила, что интерес Джеймса Дрейка к ее проекту – праздное любопытство, а если он так восхищен Гонконгом, как можно было понять по его письму, он просто хочет разругать ее за ересь.

Кроме того, Мейлин не верила, что по ее проекту может быть построен «Нефритовый дворец» – ведь это была всего лишь иллюзия. На первый взгляд, это было здание в китайском традиционном стиле, однако в нем проступали черты колониальной архитектуры, а потом эти, такие разные, стили вдруг чудесным образом сливались в один. Эту зрительную иллюзию нелегко было объяснить, трудно изобразить, практически невозможно воплотить в стали, мраморе и стекле.

Однако Дрейк испытывал к ее проекту отнюдь не праздное любопытство. После долгих переговоров по телефону он объявил ей, что собирается приехать в Лондон специально, чтобы встретиться с ней. И только тогда, когда он уже вылетел из Гонконга в Хитроу, Мейлин узнала от одного из сотрудников, что для него путешествие в Англию в эмоциональном отношении столь же трудно, как для нее – поездка в Гонконг.

Четыре года назад, перед тем, как он переехал в Гонконг, его беременная жена Гуинет погибла от взрыва газового баллона в их доме в Уэльсе. Оправившись от ран, полученных при пожаре, Джеймс Дрейк отправился в Гонконг, чтобы спастись там от тяжелых воспоминаний. Он четыре года не возвращался в Лондон… пока его не вынудила эта упрямая архитекторша, отказавшаяся ехать в Гонконг, но чье видение «Нефритового дворца» оказалось удивительно близко к представлениям самого Дрейка.

Вечером, во время ужина в лондонском Кларидже, Джеймс Дрейк сказал Мейлин, что собирается построить ее «Нефритовый дворец». И хотя ему совершенно ясно, что она не хотела бы возвращаться в Гонконг, он все-таки вынужден потребовать ее присутствия на строительстве, так как оно обещает быть чрезвычайно сложным.

В тот же вечер Мейлин согласилась вернуться.

И вот она здесь, а Джеймс Дрейк спрашивает ее – как она чувствует себя. Она уже успела солгать ему и надеялась, что успешно.

Отведя глаза от сверкания глади залива, она встретила взгляд его серо-стальных глаз и сказала на этот раз правду.

– Радость и боль.

Дрейк прореагировал на это искреннее признание легкой улыбкой, а в его глазах она прочитала одобрение. Сидевшая напротив красивая, сложная и талантливая женщина напоминала ему уникальное здание, которое он хотел возвести по ее проекту – удивительное сочетание гармонии и дисгармонии, в ней сквозило то азиатское, то английское. Такое слияние кровей – редкость, оно опьяняло. Мейлин сказала ему, что ее отец был английским аристократом, умершим еще до ее рождения, а мать – китаянка, она была оторвана от нее много лет, она до сих пор живет в Гонконге. Джеймс подумал, что в ее словах немало правды, но тут кроется и какая-то ложь.

Дрейк представления не имел, зачем ей лгать ему, но и спросить ее об этом он не посмел – в конце концов, он тоже солгал ей относительно самого важного события в его жизни.

– Радость и боль, – повторил он ее слова. – А если уточнить?

«Нет!», – подумала Мейлин, отводя взгляд от его опасных, пронизывающих глаз. Посмотрев на стол, она обнаружила, что ее бокал с шампанским почти пуст, в то время как его бокал, который он слегка прикрыл рукой, полон.

У него была изящная кисть – и смертоносный кулак. В детстве, живя в Гонконге, он был захвачен миром боевых искусств. Он стал обладателем «черного пояса» и мог легко и бесшумно убить человека голыми руками. Разумеется, он никогда не стал бы применять свое искусство на практике, прежде всего потому, что отлично владел своими чувствами и эмоциями.

Кисть, с точно рассчитанной силой сжимавшая хрупкий бокал, олицетворяла самого Джеймса: элегантность и изящество, прикрывающие бешеный нрав. Мейлин отлично понимала причину его ярости. Смерть его жены была несчастным случаем – никто не был виноват в этом. И тем не менее его слепая ярость взывала к отмщению. А так как у губителя Гуинет Дрейк не было пока человеческого облика, то Джеймсу приходилось проклинать самого себя.

– Мне кажется, сегодня я еще не способна вдаваться в подробности, Джеймс, – наконец промолвила она. – Это слишком длинная история.

– Но я не тороплюсь.

– Зато я спешу, – улыбнулась Мейлин и поднялась из-за стола. – Ведь вы рассчитываете, что я приступлю к работе немедленно, с завтрашнего утра?

– Как знаете, – улыбнулся ей Джеймс, отступая перед ее нежеланием развивать сегодня эту тему. Он тоже поднялся на ноги и вдруг заметил: – Ох, совсем забыл. Я нашел фотографа.

– Того, кого я предлагала в Лондоне?

– Нет, другого. Это просто подарок судьбы – когда я был в прошлом месяце в Сан-Франциско, я наткнулся на ее альбом. У меня лежит в гостиной экземпляр для вас, можете посмотреть, если не сможете уснуть из-за разницы во времени после перелета. Я надеюсь, ее работа придется вам по вкусу.

– Не сомневаюсь в этом.

По дороге в гостиную Мейлин вдруг почувствовала прилив надежды.

«Может быть, я справлюсь, – подумала она. – Может быть, за эти семь месяцев я сумею справиться со своими страхом и обидой… и даже наберусь мужества повидаться с матерью. А если мне понадобится помощь, если мне не хватит сил? Наверное, можно будет поговорить с Джеймсом, он тоже знает, что такое боль и гнев; скорее всего, я могу доверять ему гораздо больше, чем кому-либо еще из мужчин».

Мейлин чувствовала, что может доверять Джеймсу – после того ужина в Лондоне, когда она дала-таки свое согласие на поездку в Гонконг, они проговорили несколько часов и были очень откровенны друг с другом. Они даже – тоже вполне откровенно и честно – поговорили о любви. Когда Мейлин поведала ему, что совершенно уверена в том, что никогда-никогда не сможет влюбиться, Джеймс столь же откровенно ответил, что однажды и сам чувствовал такое. Но потом встретил Гуинет, и это случилось – легко, сильно и навсегда. И теперь, торжественно заявил он, это уже никогда не повторится – даже если бы он этого захотел.

После того, как он рассказал ей о своей найденной и утраченной любви, она поняла, что этот мужчина, испытавший счастье физической близости с любимой женщиной, никогда не станет интересоваться случайными связями ради кратковременного наслаждения. Наверное, большинство прекрасных женщин, окружавших его, с раздражением и обидой обнаруживают, что потрясающе привлекательный Джеймс Дрейк вовсе не собирается соблазнять их.

Но только не Мейлин: она-то отлично знала про себя, какой лед таится под знойной поверхностью ее потрясающе красивого тела. Уже с детства она хорошо понимала, что для любого мужчины всегда будет только добычей, всего лишь бесценным трофеем – желанным, но не любимым. Но только став женщиной, Мейлин поняла, что эта была лишь частица истины. Полная истина заключалась в том, что она была не просто добычей, а совершенно бесполезной добычей.

Никто бы не захотел, проведя одну ночь с Мейлин Гуань, провести с ней и вторую – никто и не хотел. Ее прекрасное лицо и невероятно соблазнительное тело обещали изысканные наслаждения и знойную страсть. Однако все ее любовники очень быстро обнаруживали, что эта соблазнительная внешность – всего лишь фасад, за которым скрывались несокрушимый лед и неопытность.

Впрочем, Джеймсу Дрейку не придется обнаружить эти горькие истины: почему-то Мейлин была уверена в этом и совершенно спокойна на этот счет.

И вот, когда они наконец оказались в гостиной, именно тот мужчина, которому Мейлин так доверяла, вручил ей «Серенаду одинокой звезды». Только через секунду Мейлин поняла, что она держит в руках, и еще несколько секунд потребовалось ей на то, чтобы оправиться от удара и взять себя в руки. Она давно привыкла встречать неожиданные удары – всю жизнь ей приходилось сталкиваться с мужчинами, сначала очарованными ею, а потом покидавшими ее, узнав разгадку. Мейлин стала настоящей актрисой, привыкшей улыбаться, когда хотелось плакать.

Но сейчас Мейлин не смогла бы улыбнуться, она не могла поднять глаз на мужчину, который обманул ее. Ее глаза были прикованы к обложке, на которой яркими голубыми буквами красовалось имя фотографа: Алисон Париш Уитакер. Потеряв контроль над собственными руками, она перевернула альбом и впилась глазами в фотографию на задней стороне обложки.

Мейлин уже видела фотографию своего отца – в тот день, когда вышла на поверхность вся ложь, – однако она еще никогда не видела свою сестру. До этой минуты…

Она была золотистой блондинкой! Ее медовые волосы сияли, как будто их освещало какое-то тайное светило, и ее лицо светилось, отражая скрытое тепло любви. Маленькая сестричка прекрасной Мейлин Гуань не была такой знойной и эффектной, как старшая сестра, но в ней чувствовалась какая-то невыразимая прелесть, какая-то трогательная наивность.

Алисон Париш Уитакер была наследницей, обожаемой принцессой, но на ее голове красовалась не корона, а солнцезащитные очки, а на ее шее, словно изваянной из слоновой кости, болтались не алмазы, а спутавшиеся экспонометр и фотокамера. Черты ее лица выдавали врожденную аристократичность, а полные губы расплылись в приветственной улыбке.

Но что же с ее глазами? Обладает ли она, как и Мейлин, доказательством происхождения от зеленоглазого отца? Да, наверное, только у Мейлин, незаконнорожденной Гарретта Уитакера, глаза были цвета темного нефрита, почти черные, скрывающие опасную тайну… а его светловолосая законная дочь смотрела на мир ярко-зелеными, изумрудными глазами. И эти глаза любимой дочери наверняка были так же ясны и чисты, как эти драгоценные камни, бесстрашны и полны надежды.

– Мейлин?

Джеймс произнес ее имя очень тихо, но оно разорвало тишину, как гром. Прежде чем повернуться к нему, Мейлин быстро положила книгу на хрустальный столик, словно она была раскаленной и обжигала пальцы.

Теперь Мейлин была готова посмотреть в глаза мужчине, которому она так верила и который – неужели это так? – предал ее так быстро и так жестоко. Мейлин не сомневалась, что Джеймс Дрейк может быть жесток, ему нужно было совсем немного, чтобы выпустить на поверхность часть той ярости и гнева, что бушевали внутри него.

О, Мейлин очень хорошо знала, как страшна может быть жестокость, порожденная яростью! Она сама, покидая Гонконг в то ужасное время девять лет назад, позволила проявиться этой жестокости. Позволила? Да, пожалуй, так!

Конечно, вначале она сама не понимала, что говорит, она была взбешена, слова выскакивали сами по себе. Они просто выплескивались из ее раненого сердца. Тогда бесконтрольность ее гнева была понятна – весь мир ее рухнул, а ведь ей было всего тринадцать лет! Но с тех пор прошло немало времени, вполне достаточно для того, чтобы простить, похоронить эту боль в своем сердце. Но вместо этого она мучила свою мать, свою любимую мать.

А в те первые тринадцать лет жизни в ее сердечке жила только любовь, самая нежная и щедрая любовь. Конечно, она знала, что существует жестокость, она сама была ее жертвой, объектом насмешек со стороны одноклассников. Казалось невероятным, чтобы она могла обидеть кого-либо. Но в тот день, когда ее мир рухнул навсегда, в ней поселилась жестокость – и с тех пор не покидала ее сердце.

Мейлин хотелось верить, что ею просто овладел какой-то злой дух. Было вполне естественно, что такой зловещий призрак поселился именно в этой невинной душе, беззащитной перед болью. И так хотелось верить, что этот незваный гость в один прекрасный день покинет ее.

Но Мейлин не обманывала себя тем, что эта жестокость – дело рук злого духа. Даже в тридцать лет она была уже слишком горда, чтобы сваливать вину на кого-то другого. Нет, эта не доброта, эта изощренная жестокость была частью ее существа, и, очевидно, она унаследовала ее от своего бессердечного отца. Она всегда была присуща ей, только тщательно скрывалась – но теперь и Мейлин, и ее мать знали правду о том зле, что притаилось в глубине еще детской души.

Мейлин уехала из Гонконга с твердой уверенностью в том, что ее отношения с любимой матерью безнадежно испорчены. И как только она прибыла в Лондон, как бы в наказание за необузданные вспышки ярости, которые разрушили столько светлого в ее жизни, она взяла себя в ежовые рукавицы и подчинилась строгому распорядку. Она одевалась безупречно, по моде, ее длинные черные волосы всегда были уложены в строгую прическу. Ее поведение было безукоризненно, ее соблазнительное гибкое тело всегда было в форме, а ее работа – безошибочной и аккуратной.

А ее чувства? Что она делала в Лондоне, когда боль становилась непереносимой? Позволяла ли себе резкие и ранящие слова? Нет. Никогда. Ни разу. Она держала свою боль внутри. А жестокость? Тоже обращенной внутрь…

Предыдущие девять лет жизнь Мейлин была размерена и уложена в жесткие рамки. Никто, впрочем, не следил за ее поведением. Но у ее самоограничения была причина и цель – возможно, неясная даже ей самой. В те дни, когда она готовилась вернуться в Гонконг, в ее сознании крутилась одна опасная и радостная мысль. Может быть, она наберется мужества, сможет встретиться с Джулианой и попросить у нее прощения. И если такой день настанет, это будет неоспоримым доказательством того, что она стала лучше.

Но так ли это? Стоило ей увидеть фотографию Алисон, и выяснилось, что ее чувства гораздо сильнее, чем казалось раньше. Она почувствовала приближение волны ярости.

«Я держу себя в руках, – сказала она себе. – Я должна держать себя в руках».

Теперь она позволила себе посмотреть на человека, у которого тоже был «черный пояс» по самоконтролю и дисциплине. Она отлично знала, что серые глаза Джеймса могут стать твердыми и непроницаемыми, как гранит, – но теперь она читала в них, как в открытой книге. Он волновался за нее, вот и все – не было и малейшего намека на предательство.

Джеймс говорил ей правду – он наткнулся на этот альбом чисто случайно. Его решение выбрать в качестве фотографа для «Нефритового дворца» Алисон Париш Уитакер тоже было простым – хоть и невероятным – совпадением. Просто удар судьбы… точно такой же, как и тот, что убил его жену.

Джеймс, устрани эту случайность! Уничтожь ее своими изящными и смертоносными руками, задуши!

– Мейлин? – теперь его голос звучал требовательно. – Скажите мне, что случилось?

– Эта Алисон Уитакер, она ведь американка?

– Да, – подтвердил Джеймс, внимательно наблюдая за ее реакцией. – И, как вы, наверное, поняли по биографической справке, она уроженка Техаса, еще одна из этого штата!

– А что, вам не удалось найти ни одного подходящего британского или китайского фотографа?

– Она лучше всего подходит для моих целей. Так же, как вы и Сэм Каултер.

А вот это уже было, несомненно, предупреждением – они уже разошлись во мнениях относительно кандидатуры Сэма. В конце концов Мейлин пришлось признать правоту Джеймса – человек, который возвел Ле Бижу, разумеется, был лучшей кандидатурой, чтобы строить «Нефритовый дворец». Оба отеля были архитектурными снами, которые могли бы исчезнуть с первыми лучами солнца, если бы строительство не велось в высшей степени аккуратно. Мейлин не радовало то, что придется полагаться на помощь техасца для того, чтобы воплотить ее фантазию в реальность, но она согласилась с этим и даже пообещала Джеймсу, что встретившись с человеком, с которым ей предстоит сотрудничать в течение семи месяцев, будет вести себя с ним дружелюбно.

Но что будет, когда она встретит свою маленькую сестричку? Когда она лицом к лицу столкнется с той, кого любили и не бросили?

Тут ее охватил такой страх, что она неожиданно выпалила:

– Джеймс, пожалуйста, найдите другого фотографа!

– Но почему, Мейлин? – спросил он, заинтригованный бурей, что бушевала в этих зеленых, как нефрит, глазах.

– Вы прекрасно знаете, почему! «Нефритовый дворец» – это символ Гонконга, разве вы забыли? И поэтому каждый сотрудник, по возможности, должен быть либо британцем, либо китайцем.

– За некоторыми минимальными исключениями, они и есть британцы или китайцы.

– Но не Сэм Каултер и не Тайлер Вон!

– Они вместе работали над Ле Бижу, – терпеливо повторил он факты, хорошо ей известные. – Я действительно ориентировался до сих пор на компании, базирующиеся в Гонконге. Однако, как вам известно, «Гран-При» был поставщиком для Ле Бижу, и Сэм очень просил меня, чтобы я привлек Тайлера. Это лучший выбор для «Нефритового дворца», Мейлин. Репутация Тайлера Вона, когда речь идет о своевременной доставке высококачественных материалов, безупречна. Кроме того, я кое-чего вам еще о нем не говорил.

– Что он был гонщиком? Я это давно знаю, Джеймс, но я не считаю, что умение мчаться в автомобиле с огромной скоростью, рискуя жизнью, является основанием для доверия.

– Вы не знаете о Тайлере того, что у него очень сильные связи с Гонконгом. В восемьдесят девятом году, после июньской катастрофы в Пекине, тысячи людей бежали оттуда. Бизнес начал приходить в упадок, туризм рухнул…

– Я это знаю, Джеймс, – мягко прервала Мейлин его рассказ. Она отлично знала о хаосе и страхе, овладевшими Гонконгом после событий на Тяньаньмынь. Тогда она была в Лондоне, но беспокоилась за свою мать, с которой у них не было никаких отношений вот уже несколько лет. За эти годы Джулиана Гуань стала знаменитостью, международно признанным модельером. Она стала одной из немногих, кто мог бы при желании эмигрировать, ее прибыльное дело готовы были принять у себя множество стран. Но Джулиана поклялась не покидать Гонконг и сдержала свою клятву даже в то неспокойное время после Тяньаньмынь. Джулиана Гуань и «Жемчужная луна» остались в Гонконге, в этом далеком уголке планеты, где все было под рукой – за исключением любящего сердца. – Итак, Тайлер Вон не присоединился к толпам, бежавшим с острова летом восемьдесят девятого.

– На самом деле, тогда-то он сюда и приехал. Он решил расширить деятельность «Гран-При» до Гонконга и не изменил это решение, насколько рискованным это тогда ни казалось.

– Мы уже знаем, что он – человек рисковый; когда буря миновала и Гонконг снова начал процветать, он здорово разбогател. – Мейлин знала, что ее колкое замечание несправедливо по отношению к Тайлеру Вону. Это человек, который выполнил свои обязательства, в то время как многие на его месте могли бы легко отказаться. Но она не признала правоты Джеймса.

– Послушайте, Джеймс, мне кажется, вас совершенно не интересует мое мнение! Значит, все ваши уверения в том, что мы будем тесно сотрудничать, всего лишь красивые слова?

У Джеймса заходили желваки, но его голос был абсолютно спокоен:

– Мы и в самом деле тесно сотрудничаем, Мейлин, но не забывайте, что это я плачу по счетам. Это наделяет меня правом и ответственностью руководить проектом и принимать окончательные решения. Я очень ценю ваше мнение, – тихо добавил он, – и меня чрезвычайно заинтересовало, почему же вы так упорно возражаете против Алисон Уитакер.

– Я уже сказала вам, в чем заключается подлинная причина, но вы явно не желаете слушать. – В ее голосе слышалось согласие и одновременно обида. – Джеймс, уже поздно, и я в самом деле устала. Увидимся утром. Спасибо за ужин.

Она сделала два шага к выходу, и тут ее остановили. Она даже не почувствовала его приближения, он внезапно очутился перед ней, ухватив ее своими сильными руками за плечи.

Как и голос, хватка у Джеймса была мягкая, почти бархатная, но за ней чувствовалась большая сила. Прикосновение казалось мягким, однако она не могла шевельнуться. Его руки были теплыми, но это говорило только о том, какая ярость пылает у него внутри.

Джеймс понимал, что Мейлин обладает сильным характером, она твердо идет к своей цели и всегда держит себя в руках. Он читал эту решимость в ее глазах – но там почему-то читались и растерянность, и страх.

Однако Джеймс не собирался выпытывать ее тайны. Он только произнес:

– Извините.

– Нет, это мне надо просить у вас прощения, Джеймс, – прошептала она, испытывая благодарность за то, что он не стал давить на нее. – Мне кажется, это я виновата.

Джеймс сильно сомневался в правдивости ее слов. Однако он, улыбаясь, подсказал ей:

– Почему бы не списать это на разницу во времени?

– И слишком большое количество шампанского?

– И на радость и боль возвращения в Гонконг. Мейлин знала, что есть и четвертая причина – каждый месяц с четкостью механизма ею овладевало чувство беспомощности, разрушавшее ее выдержку, будоража ее, делая более уязвимой, чем обычно. Она думала, что природа выбрала такой способ напоминать ей об утробе, никогда не производившей на свет детей.

– Друзья? – тихо спросил Джеймс и, когда она кивнула в знак согласия, спросил еще: – И партнеры?

– То есть?

– То есть, мне важно ваше мнение, хотя окончательное решение остается за мной.

Мейлин наконец улыбнулась.

– Идет.

– И кроме того, хотя это мои деньги, я хочу, чтобы «Нефритовый дворец» был нашим домом.

– Спасибо.

– Не за что. И самое главное, мне нужно, чтобы я мог быть уверен, что вы ставите отель впереди всех личных чувств, которые вы можете испытывать к нашим сотрудникам.

– Вы хотите объяснить мне, что такое профессионализм, мистер Дрейк?

– Именно, мисс Гуань.

– И вы ожидаете, что я буду мила со всеми этими американцами?

Это была уже явно не игра.

– Не просто ожидаю, Мейлин, – серьезно ответил Джеймс. – Я на это рассчитываю.

Джеймсу следовало бы спросить: «Могу ли я на это рассчитывать?» – однако он сказал: «Я на это рассчитываю», и тем не менее, Мейлин ответила: «Да». И тут, стоя перед этим мужчиной, который так верил в нее, Мейлин позволила себе пофантазировать.

Все в ее руках. Это просто дело вкуса – если бы она захотела, она могла бы и в самом деле быть любезной с Алисон и Сэмом. И тогда она почувствовала колоссальное облегчение – как это прекрасно, ощущать, что ты свободна, что тебя не захлестывает гнев, боль и страх.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Восьмичасовая утренняя встреча Дрейка с главным инженером проекта Сэмом Каултером была назначена задолго до того, как последний выехал со своего ранчо в Сан-Антонио. Они договорились встретиться в вестибюле «Ветров торговли» и пройти в Башню Дрейка, а так как никто из них обычно не завтракал, то они смогут поговорить за чашечкой кофе в офисе.

Сэм появился в вестибюле уже в семь сорок пять, обуреваемый желанием как можно скорее приступить к делу: сегодняшний и десять последующих дней, пока будет рыться котлован, были важны, но Сэм хотел, чтобы они поскорее кончились и можно было приступить к самой важной стройке в его жизни.

С самого начала Сэм Каултер был очень придирчив в выборе проектов зданий, которые он собирался строить, хотя иногда это и стоило ему работы. Он считал, что творения рук человеческих, украшающие землю, должны быть настолько совершенны, чтобы заслужить право занять место, которое принадлежит природе. И в соответствии со своей философией, он брался в основном за такие проекты, к которым и прикасаться не хотели другие строители. Зато теперь все застройщики хотели заполучить в главные инженеры проекта только его.

Для Сэма – чем сложнее был проект, тем лучше. Он никогда не сомневался в успехе… вплоть до сегодняшнего дня.

Проблемы, возникшие при разработке проекта «Нефритового дворца», затмевали все, с чем ему приходилось сталкиваться до сих пор. Это сооружение должно было стать колоссальным успехом – или колоссальным провалом. Поэтому все нужно было сделать как можно точнее.

Теперь, рассматривая интерьер вестибюля другого отеля Джеймса Дрейка, Сэм понял: Джеймс говорил ему правду, когда обещал, что не поскупится на расходы. Ему и в самом деле дадут лучшие материалы, которые сделают «Нефритовый дворец» шедевром строительного мастерства.

Интерьер отеля был изысканным и отвечал самому утонченному вкусу, как и все здание. Белоснежный мрамор покрывали толстые ковры с затейливым орнаментом, – очевидно, антиквариат. Повсюду были оборудованы уголки для бесед с парчовыми золотисто-рыжими креслами вокруг кофейных столиков из красного дерева, расставленных так, чтобы обеспечить ощущение полной непринужденности. На пьедесталы из черного мрамора были водружены огромные фарфоровые вазы, бесценные свидетели расцвета древних династий; в них располагались пышные букеты орхидей, плюмерий и других экзотических цветов. На мраморных стенах висели нефритовые панно с искусно вырезанными на них сценами из китайской мифологии, а вверху мерцали, отбрасывая вниз столбы света, массивные хрустальные люстры.

Это был всего лишь вестибюль отеля, но он производил впечатление уютной гостиной короля.

И кто же сиживал в этой гостиной? «Ветра торговли» гордились своей интернациональной клиентурой; несмотря на национальные различия, все постояльцы источали удивительно похожую ауру успеха и власти, и в каждом ощущалось стремление к еще большим вершинам. Все носили костюмы от самых известных кутюрье, выражение лиц было удивительно спокойным, они говорили приглушенно и вежливо.

Однако Сэм хорошо понимал, что эти люди проворачивают миллиардные сделки.

Сэм слышал о лихорадочном напряжении, в котором жил Гонконг, где состояния делались или терялись за одну ночь и где по мере того, как часы неумолимо отсчитывали оставшиеся месяцы до непредсказуемого 1997 года, каждая секунда становилась все дороже и дороже. Многим еще предстояло сделать в Гонконге огромные состояния, достичь своей самой заветной мечты и насытить свои самые жгучие страсти.

Сэм ожидал, что станет свидетелем этой лихорадки, но ему было больше по душе королевское спокойствие. Именно с таким спокойствием разыгрывались в Гонконге самые высокие ставки. Сэм Каултер обожал покер. Независимо от того, что у него было на руках, он всегда выигрывал.

И вдруг в вестибюле появился игрок, который явно не знал правил. «Американец, – решил Сэм, – молодой, явно опаздывающий на встречу и, скорее всего, не готовый к ней». Он несся по антикварным коврам прямиком к вращающейся двери выхода… Сэм стоял на его пути. Избегая столкновения с парнем, Каултер резко отшатнулся в сторону и тут же сам врезался в кого-то.

Сэм успел поймать ее на лету – страшного приземления на белоснежный мрамор пола не случилось.

Когда он помог ей выпрямиться, то на ее лице была написана завораживающая ярость.

– Извините, Бога ради, – выпалил Сэм, – я виноват. Я не заметил вас.

Его мольба о прощении застала ее врасплох – и тогда она улыбнулась. Словно солнце выглянуло из-за грозовых туч, и мир вдруг изменился. Яростный шторм остался в прошлом, и осталось только великолепие – блестящее и не менее завораживающее.

– Это совсем не ваша вина, – сказала она, и Сэма удивил ее акцент – настоящий «королевский английский», причем говорила она с истинно королевским величием. – Я видела, что случилось, – он наверняка столкнулся бы с вами. – Она задумчиво склонила голову набок, и в дневном свете люстр ее иссиня-черные волосы засверкали, словно солнечная радуга. – Я подумала, что вы не собираетесь двигаться, и ему придется обогнуть вас.

– Нужно же было поддержать парня.

Она кивнула, и Сэм заметил в ее глазах непередаваемую мягкость.

– И все же, – спокойно добавила она, – вы могли бы обвинить его в том, что вам пришлось отступить назад.

– Но отступил-то я по собственной инициативе, – просто ответил Сэм. – Значит, и ответственность на мне, поэтому я виноват перед вами за то, что вы пострадали от этого.

– Ничего страшного.

Она нагнулась за своим кейсом, но Сэм и тут оказался быстрее – он заметил, какие у нее высокие каблуки и как ненадежно покоятся на них ступни. Неслучайно она не устояла на ногах, когда он толкнул ее.

– У вас все в порядке? – спросил он ее, снова поднимая на нее глаза.

– Все в порядке, спасибо.

Они должны были разойтись – инцидент был исчерпан, – но еще какое-то время, на несколько ударов сердца, их глаза не могли оторваться друг от друга; в ее глазах читалось удивление и одновременно приглашение к продолжению знакомства, а в его – нескрываемый интерес. И тут волшебство исчезло – оба вспомнили, что они в Гонконге, где каждая секунда на вес золота. Впереди ждала работа, ждали еще не сколоченные состояния.

Она исчезла из виду, но не стерлась из памяти, – загадочное существо, полное контрастов. «Кто она? – ломал себе голову Сэм. – Топ-модель с кейсом? Китайская принцесса, получившая образование в Англии? Или английская, выросшая здесь? И неужели эти глаза, то темные от ярости, то, в следующее мгновение, сияющие, как солнце, неужели эти глаза в самом деле такие зеленые?»

Джеймс появился ровно в восемь.

– Ну, как долетели? – спросил он, и они отправились в Башню Дрейка в шести кварталах отсюда.

– Нормально, без опозданий и проблем.

– Тайлер вас встретил?

Сэм кивнул.

– Мы проехали мимо котлована по пути сюда. Ничего местечко. Трудно найти другое, откуда бы открывался лучший вид.

– Лучшего и не найти. Вы видели трейлер у котлована? Там будет ваш рабочий офис. Там уже должно быть все, что нужно для работы, а если не будет – сообщите мне. У вас будет и офис в Башне, – он потребуется вам для совещаний в ближайшие десять дней, – но вы можете пользоваться им и потом.

– Спасибо. Что у нас на сегодня? В три мы встречаемся с Тайлером. А прораб?

– Чжань Пэн. В час. Это лучшая бригада в Гонконге. Они строили для меня и «Ветра торговли», и Башню Дрейка, два кооператива в Стенли и еще шесть доходных домов на Новых Территориях. Пэн не кончал строительного колледжа, да и вообще у него нет профессионального образования, но все другие строители говорят, что у него золотое чутье. Однако он не станет указывать вам, если только вы сами не спросите.

– Приятно слышать. Я обязательно спрошу. – Они прошли едва квартал по Чейтер-роуд, но Сэм уже понял, что Дрейк соответствует своей репутации. На этой неделе Сэму придется встречаться с массой людей, имеющих отношение к строительству, и каждая встреча будет важной. Однако, кроме Сэма, были только три человека, чьи действия определяли успех или провал проекта: компания, которая будет поставлять качественные материалы в соответствии с требованиями заказчика, прораб и, разумеется, архитектор. На сегодня Джеймс уже организовал ему встречи с двумя из этих людей. Сэм мог и не спрашивать, наверняка на утро уже назначена встреча с архитектором, но все же спросил:

– А архитектор? Мы познакомимся сегодня?

– Да, вы увидите ее сегодня утром, встреча назначена с девяти до половины двенадцатого, а после этого мы все втроем позавтракаем.

Ее? Сэм продолжал шагать по улице, однако его сознание словно парализовало. Конечно, он видел все чертежи, все схемы стального каркаса, на который предстоит нарастить плоть из нефрита, жадеита, гипса и золота.

И на всех этих документах стоял штамп: «Тичфилд и Стерлинг», Гровенор Сквер, Лондон, Англия. И еще внизу: М. Гуань, архитектор.

Он-то думал, что ему предстоит встреча с Майклом, Марком или Мартином Гуанем, и Сэм Каултер ждал этой встречи – лучше бы дерзкому архитектору, нагло набросавшему на бумаге почти невозможный образ, запастись, кое-какими соображениями по поводу того, как превратить его два измерения в три, и кроме того, приготовиться к интенсивной работе. Сэм думал, что ему предстоит часто видеть мистера Гуаня на стройплощадке, месящим неизбежную в сезон дождей в Гонконге грязь или стоящим рядом с ним на головокружительной высоте на скользких от дождя стальных балках.

Но разве мисс Гуань не сможет проделать все то же самое, спросил его внутренний голос. Вполне возможно, что она, не дрогнув, будет лазить по скользким стальным балкам. Вряд ли Дрейк станет нанимать кого-то, кто не является лучшим.

– Познакомьтесь, это Мейлин.

– Мы уже встречались, – спокойно произнес Сэм. – Мы столкнулись сегодня в вестибюле отеля.

Он хотел снова встретить ее; более того, в те минуты, что прошли между ее исчезновением и появлением Джеймса, он решил, что должен встретить ее.

И вот она здесь, испуганная не меньше его, хоть и пытается улыбнуться. Но Сэм заметил штормовые облака в ее темно-зеленых глазах. Мисс М. Гуань вовсе не была рада видеть его. Впрочем, теперь и он не слишком был рад ей.

Сэм сразу понял, что перед ним не ветеран блуждания по грязи и лазанья по стальным балкам. Разумеется, туфли на шпильках и изысканный шелковый костюм можно поменять на рабочий комбинезон, но ведь опыт так быстро не приобретешь. Она слишком молода, ей нет и тридцати. Интересно, что вообще она успела построить?

Сэму нужен был коллега, профессионал, который дополнит его опыт своим. Это не праздное желание – это абсолютно необходимо, чтобы реализовать, если это вообще возможно, самый дерзкий строительный проект десятилетия.

Но Джеймс подсунул ему новичка и тем самым свел все на нет.

Джеймс Дрейк – продюсер «Нефритового дворца», Сэм – режиссер, ну а Мейлин Гуань? Просто одаренный сценарист, создавший лирический шедевр и поставивший Сэма перед трудной задачей. Более того, как сценарист – новичок, собирающийся упорно отстаивать каждое свое слово, она скорее всего станет препятствием. Она может не понимать еще важности разумной гибкости, способности внести изменение тут или там, независимо от того, насколько хорош оригинальный проект.

Говорили, что у Джеймса Дрейка безошибочная интуиция, но на этот раз, кажется, его интуиция изменила ему. Возможно, это фатальный просчет.

Но почему, как могла изменить Джеймсу его интуиция? Сэму не пришлось долго искать ответ – он стоял перед ним: эта экстравагантная женщина, словно сотканная из ежеминутно меняющихся контрастов, шторма и солнечного сияния, китаянки и англичанки, алебастровой кожи и темно-зеленых глаз.

Итак, Джеймс и Мейлин – любовники. Это ясно с первого взгляда, даже сейчас, когда они обменивались тайными взглядами, подавая друг другу понятные только им сигналы, исключая Сэма из этой беседы. Казалось, строгий Джеймс непоколебим; но и он попал под очарование Мейлин. И в качестве знака любви он подарил ей «Нефритовый дворец», пустячок стоимостью в полмиллиарда долларов. А в качестве обертки к пустячку он подарил ей Сэма Каултера, человека, который должен вытащить их из этой глупой истории.

А если это ему не удастся? Это будет провал карьеры Сэма, колоссальные убытки для Джеймса, – а Мейлин? Она-то никак не пострадает. С архитектурой точки зрения ее проект безупречен; а насколько он реален, было решать не ей, а тем, кто намного опытнее ее. Это им, а не ей предстоит набивать шишки, и самая крупная достанется Сэму.

И все же, он может еще отказаться от этого проекта. Достаточно сказать Джеймсу, что при ближайшем рассмотрении риск показался ему слишком велик. Разумеется, будут неприятные взгляды, даже гнев, а потом все кончится. Сегодня днем он сможет покинуть Гонконг.

Но… ему понравился Гонконг. Его уже захватила напряженная жизнь, кипевшая за его внешне спокойными фасадами.

И он согласился строить «Нефритовый дворец»; у него хватило наглости решить, что если кто и способен совершить этот фокус, то это может быть только он.

Кроме того, Гарретт Уитакер попросил его приглядеть за своей дочерью, и он обещал, что сделает это. А ведь Гарретт впервые попросил его о чем-то. Что за труд – приглядеть за Алисон Париш Уитакер; Сэм был обязан ее отцу практически всем: своей жизнью, надеждами и мечтами.

Сэм не понимал, почему Мейлин сердится на него, однако он твердо посмотрел в ее нефритовые глаза, улыбнулся и спокойно предложил:

– Значит, Мейлин, будем работать?

Но Мейлин была скорее удивлена, а не обрадована этим предложением, и Сэму вдруг пришло в голову, что она старается вывести его из игры, надеется спровоцировать его на бегство из Гонконга. Почему-то вдруг «Нефритовый дворец» показался ему совершенно незначительной вещью по сравнению с этой Нефритовой принцессой. И Сэм улыбнулся уже вполне искренне – ему нравилось, когда ему бросали вызов.

Тут Джеймс удалился, оставив Мейлин одну с высоким смуглым техасцем и зарождающимся в нем смятением.

Сэм Каултер надул ее. Он должен был оказаться карикатурой на ковбоя, легко узнаваемой благодаря стоптанным высоким ботинкам, потертым джинсам, лоснящейся замшевой жилетке, поясу с серебряной пряжкой, украшенной бирюзой, и, разумеется, неизменной стетсоновской шляпе. Он не мог появиться в этом безупречном темно-сером костюме, с головой, покрытой густой каштановой шевелюрой.

Его мог бы выдать акцент – гнусавый, нахальный, отвратительный. Но Сэм говорил с явным американским акцентом, его мягкий южный выговор был почти не заметен.

И самый отвратительный фокус: он вовсе не должен был заставить ее почувствовать то, что она ощутила, когда его сильные руки прервали ее падение, а его темно-синие глаза с нескрываемым интересом разглядывали ее. У Мейлин не было даже слова для обозначения этого чувства. Оно было совершенно неизвестно ей, такое теплое и чудесное – и при этом такое опасное. А ведь это ей полагалось управлять, работая в паре с этим техасцем.

А что теперь?

Теперь его голубые глаза были устремлены на нее, в них читались интерес, радость, они заставляли ее таять – странное, приятное и одновременно пугающее ощущение.

– Садитесь, пожалуйста, – предложила Мейлин.

– Благодарю. Но я хотел обойти ваш офис, чтобы восхититься фотографиями зданий, сооруженных по вашим проектам. – Его стройное, поджарое тело не сдвинулось с места, и только глаза блуждали по голым стенам, изображая изумление. – Ой, как странно, не вижу ни одной фотографии.

– Я оставила их в Лондоне. Перевозка стоила бы страшно дорого. Надеюсь, вы свои с собой захватили, мистер Каултер?

– Нет, мисс Гуань. – Он перевел взгляд на нее. – Скажите честно – это ваш первый проект?

– Да.

– Любовь так велика?

– Извините?

– Давайте говорить откровенно. Ваш единственный вклад в этот проект – то, что ваш любовник платит за него.

– Мы с Джеймсом вовсе не… – И тут она резко поджала губы.

– Вы с Джеймсом вовсе не что, Мейлин? – с наигранным удивлением и интересом спросил Сэм. – Не любовники?

– Это не ваше дело!

– Вовсе нет. Все, что связано с успехом этого дела – или неудачей, – меня вполне касается. Для вас «Нефритовый дворец» может быть забавой, а для меня он – очень серьезное дело.

– Для меня тоже. Все-таки я – архитектор. Это моя работа. Мы с Джеймсом познакомились уже после того, как он выбрал мой проект. Мы питаем друг к другу уважение, и только. У нас нормальные рабочие отношения, как и должно быть.

«А любовник-то у тебя есть?» – возник в сознании Сэма совершенно непрофессиональный вопрос; ему едва удалось подавить жгучее желание озвучить его.

– О'кэй, тогда я расскажу вам, как я обычно работаю с архитектором. Мы работаем в очень тесном контакте, каждый из нас привносит в проект дух сотрудничества и, конечно, свою энергию и опыт.

По расположенным по всему офису кипам чертежей Сэм понял, что Мейлин Гуань – неутомимый работник, а по тому, как страстно прореагировала она на его предположение, что «Нефритовый дворец» для нее – всего лишь забава, он понял, что для нее этот проект тоже много значит. Однако этого в данный момент слишком мало.

– Да, у меня мало опыта, – спокойно согласилась Мейлин. – Но перед отъездом из Лондона я показала свои чертежи нескольким опытнейшим архитекторам и инженерам.

Сэм скептически изогнул бровь.

– И вы запомнили все, что они сказали?

Она имела право ощетиниться, но все-таки спокойно ответила:

– Я записала все их точки зрения.

– Я бы хотел посмотреть все это.

Мейлин повернулась к бюро, достала папку и протянула Сэму.

– Я хотела перепечатать свои записи, но не успела.

Сэм открыл папку и пробежался глазами по верхнему листу. У нее был крупный, простой и очень разборчивый почерк, а ее заметки говорили о том, что она отлично поняла, в чем будут заключаться основные инженерные проблемы с возведением «Нефритового дворца». Это произвело на него сильное впечатление.

– Вы не возражаете, если я прямо сейчас просмотрю эти заметки?

– Разумеется, пожалуйста… Я… если что-нибудь будет непонятно… неразборчиво…

Сэм улыбнулся.

– Не волнуйтесь, я не постесняюсь задать вопрос. А пока можете пригласить назад остальных, я не хочу мешать вашей работе, а мне они не помешают.

– Остальных?

– Ну, ваших помощников, кто помогал вам чертить. – Можно было и не пояснять, так как после его фразы в комнате повисло какое-то неловкое молчание, и Сэму показалось, что она стала вдруг ужасно ранима, захотелось защитить ее. Пришлось развить свою мысль, и он с неожиданной мягкостью сказал:

– В этом офисе стоят три компьютера, Мейлин.

– Я работаю на всех трех одна.

– И вам никто не помогает?

Мейлин слегка пожала плечами.

– Несколько местных фирм предлагали свои услуги, но пока я думаю, что справлюсь сама.

– Хотите сигарету?

Этот вопрос Сэма прервал сосредоточенное молчание, воцарившееся в комнате на час, пока он изучал ее подробные заметки к архитектурному проекту, а она работала на одном из трех своих компьютеров.

«Отлично, – подумала Мейлин, услышав его вопрос, – наконец-то он ведет себя так, как ему положено. Герой «Мальборо». Вот теперь, пожалуй, она может ощутить к нему легкое презрение и подавить то впечатление, которое он на нее произвел.

Повернувшись к нему, Мейлин ответила:

– Нет.

Затем, мило улыбнувшись, добавила:

– Спасибо.

– Вы не будете возражать, если я закурю?

Ее улыбка осталась такой же милой, а тон голоса таким же мягким, когда она ответила:

– Буду.

Теперь у нее будет моральное преимущество, подумала она, ожидая, что он все-таки закурит, несмотря на ее возражение, проявит наконец свою «ковбойскую» сущность. Но ожидая свой неминуемый триумф, в глубине души она не хотела расставаться с чудесным и одновременно опасным чувством, которое пробуждал в ней этот мужчина.

Расставаться не пришлось – Сэм Каултер снова надул ее. Пожав плечами, он снова уткнулся в ее заметки, так и не достав сигареты.

Час, оставшийся до ленча, они провели в полном молчании.

– Я бы хотел осмотреть строительную площадку с вами вместе, Мейлин.

– Разумеется.

– Давайте завтра днем, скажем, в три? Мейлин взглянула в свой ежедневник.

– Три годится. Джеймс тоже будет?

В его завораживающих голубых глазах промелькнула усмешка, вызванная столь очевидной боязнью остаться с ним наедине.

– С какой стати?

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

«Нефритовый дворец»

Солсбери-роуд, полуостров Цзюлун

Вторник, 10 июня 1993 г.

Подходя к трейлеру, служившему Сэму походным офисом, Мейлин ощущала сложную смесь раздражения и страха.

Раздражение было вполне оправдано. Она знала, что Сэм с Джеймсом уже обошли строительную площадку, но ей все-таки хотелось польстить себе предположением, что Сэму важно знать и ее мнение. В действительности она знала, что это не так – просто он хочет продолжать отпускать свои презрительные замечания о ее неопытности.

Мейлин почувствовала, что какая-то не поддающаяся контролю частичка ее души хотела снова увидеть его, снова испытать ласку этих темно-синих глаз, снова ощутить это чудесное тепло и странное блаженство, разливающиеся по телу, подаренные ей этими глазами.

Дверь трейлера была раскрыта настежь, поэтому Мейлин вошла в него без стука и сразу наткнулась на стройную фигуру ковбоя. На нем не было шляпы – ее нигде не было видно; ворот джинсовой рубашки был расстегнут, а не наглухо закрыт узлом галстука на резинке, овальная пряжка пояса была бронзовой, а не серебряной, и камней на ней никаких не было. Зато джинсы действительно были поношены, а опустив глаза, она наткнулась на пару сильно стоптанных высоких ботинок.

Сэм смотрел в окно на залив Виктории. Он стоял совершенно неподвижно, и казалось, что его гордое и мужественное лицо высечено из камня. Он олицетворял собой одновременно самонадеянность и одиночество; это был мужчина, интересующийся только своими лошадьми, сигаретами и ранчо… как раз такой человек вполне способен бросить дочь и даже не оглянуться.

Мужчина, не заслуживающий ничего, кроме презрения.

Прежде чем поздороваться, Мейлин сделала глубокий вдох, и в ее легкие ворвался воздух, смешанный с дымом его сигареты.

– Мамочки, не растите ковбоев!

Сэм как раз думал о ней, мечтал о ней, и поэтому он услышал в ее фольклорном приветствии не презрение, а какую-то нежность. И только повернувшись к ней, он понял, что это было вовсе не дружеское подтрунивание.

Он улыбнулся, жалея, что не захватил с собой стетсона, который был бы сейчас как раз к месту и ко времени, и, растягивая по-южному слова, ответил:

– О, как-па-живаете, мисс Мейлин, мэм. Чертовски отличный день, так ведь оно?

Его синие глаза лениво ощупали ее, так же неспешно и эротично, как было неспешно и эротично его произношение. Вчера на ней был красный костюм, сегодня она надела белую матроску и выглядела так, словно только что вышла из дверей модного магазинчика в Париже. Прямая узкая юбка наверняка не для прогулок по котловану, и вряд ли она собирается скакать в ней, как газель. Шпильки сегодня были еще выше, чем вчера.

– Мне кажется, вы захватили с собой рабочую одежду – можете переодеться в соседней комнате.

– Это и есть мой рабочий костюм.

Тлеющая в левой руке Сэма сигарета медленно переместилась в рот и там осталась, зажатая зубами, клубы дыма частично скрыли от нее его притягательные синие глаза, продолжающие разглядывать ее с нескрываемым интересом.

«Типичный ковбой! – одернула себя Мейлин, чувствуя, как ее начинает захлестывать теплая волна. Этакий Бунгало-Билл, провоцирующий во мне определенные ощущения, заставляющий меня подчиниться им, а потом и ему. Это просто наглый и презренный сексист!»

Однако предательское сладостное тепло не покидало ее. Он даже курил эротично!

– Надеюсь, вы умрете от рака легких только после того, как отель будет готов, – сказала она.

Сэм ухмыльнулся, затушил сигарету, спросил: В самом деле? Неужели вас это так волнует?

– Завершение строительства? Конечно. Ну, так мы собираемся осматривать котлован?

Земля рассыхалась, жаждала влаги, которую должны были принести летние дожди. Оставленные бульдозерами борозды были тверды, как камень. Мейлин покачивалась на них, но не спотыкалась – исключительно благодаря предельной концентрации воли.

Весь прошлый вечер Сэм провел в раздумьях о том, как им с Мейлин удастся наладить рабочий контакт. Прочие чувства, в том числе их личные отношения, не должны мешать работе. Однако было неплохо определиться с этими чувствами, какими бы они ни были, так как это могло решить кое-какие проблемы.

Мы друг другу не нравимся. Отлично. Однако мы профессионалы, так что главное – это наша работа.

Или… нас влечет друг к другу. Отлично. С этим влечением можно разобраться в нерабочие часы.

Однако Сэм все еще не мог понять, что же он действительно ощущает по отношению к Мейлин Гуань. Его чувства были изменчивы, как и она сама.

Следующие семь месяцев им предстоит играть роли архитектора и инженера-строителя, стремящихся к общей цели. Но как этого добиться? Проведя бессонную ночь, Сэм так и не получил ответа и скептически воспринял оптимистическое предположение, что контакт наладится сам собой уже сегодня.

И все-таки это произошло. Пробираясь в пыли по котловану под жарким июньским солнцем, Сэм и Мейлин оживленно обсуждали «Нефритовый дворец», словно они уже видели это гордое здание, сияющее белизной, золотом и нефритом на фоне лазурного неба. Пока они говорили о проблеме оптимального складирования стройматериалов, в умных глазах Мейлин читалась только озабоченность этой задачей.

Свершилось: они стали архитектором и инженером и не стеснялись выражать свои сомнения и разногласия, потому что оба были поглощены проектом. Однако Сэм чувствовал, что под этой поверхностью – строитель плюс архитектор – есть еще более глубокие слои отношений, более тесные, которые могут придать их работе нечто, с чем он не сталкивался до сих пор.

Они прошли через главный вход, которого еще не было, но который они видели так ясно, словно он уже существовал. Они прошлись по будущему вестибюлю, слыша журчание и плеск будущих многочисленных фонтанов и обоняя ароматы английских чайных роз и китайских гардений.

Обсудив старинные картины, которыми нужно будет украсить стены зеленого мрамора, и нефритовые и бронзовые статуи, которым предстоит стоять на белом мраморном полу, они прошли по предполагаемому вестибюлю к берегу залива. У кромки воды они остановились и оглянулись на отель – словно его величественное здание уже возвышалось за ними.

И тут наконец их глаза встретились. В голубых глазах мужчины читалось такое желание, такая страсть, какие – ледяная женщина хорошо это знала – ей никогда не насытить, поэтому в ее глазах появился страх – и это оттолкнуло обоих.

– Ну, что вас еще интересует, ковбой? – желчно спросила она.

– В смысле отеля? Нет, вроде мы все обсудили… Джейд.[1]

Ее тон был резким и раздражительным, а его – нежным и мягким, но слово «Джейд» вонзилось в ее нежное сердце подобно острому ножу, и от этого удара в ее прекрасных глазах вспыхнули гнев и боль.

– Вы просто ублюдок, Сэм. Техасская деревенщина со всеми ее комплексами и предрассудками.

Ублюдком Сэма Каултера женщины называли и раньше. По правде говоря, он никогда не принимал это близко к сердцу. Но сейчас это его взволновало.

– Лучше вам изложить это еще раз, мадам, и помедленней, – его голос был угрожающе спокоен, – помедленней, мадам. Знаете, мы, деревенщины, такие непонятливые.

– У вас появилось предубеждение ко мне с первой нашей встречи.

Темно-синие глаза Сэма послали ей недвусмысленное напоминание о том, где и как они встретились в первый раз. И только когда он убедился, что она действительно вспомнила это – мощное и мгновенное влечение, соединившее их в тот момент, – только тогда очень спокойно ответил:

– Сомневаюсь.

– Я имею в виду, когда мы встретились в первый раз в офисе, – быстро возразила Мейлин. – Когда вы узнали, что я и есть архитектор проекта.

Только что казалось, что они вполне могут вместе обсуждать проблемы, связанные со строительством, и приходить к общему решению, что смогут воплотить в стекле и бетоне ее фантазию, спокойно и вдумчиво преодолевая возникающие перед ними препятствия. Что же вдруг случилось?

Сэм словно прозрел – он понял, что ему нужно от нее нечто большее, чем «Нефритовый дворец». Ему хотелось оказаться в связи с этой непростой женщиной – в очень серьезных, глубоко эмоциональных отношениях. Сэма, раньше не нуждавшегося ни в чем, кроме обычных интрижек, эта мысль просто потрясла.

Более того, эта мысль была не менее фантастичной, чем придуманный Мейлин отель. Если не определить точно каждую деталь, если не выверить каждый свой шаг, результат может оказаться, как и в случае строительства, настоящей катастрофой.

А прозвучавшее только что из уст Мейлин обвинение было не просто деталью – это была часть фундамента.

– Мне важно понять, что вы имеете в виду под «предубежденностью», в которой вы только что меня обвинили, – спокойно пояснил Сэм. – Пожалуйста, объясните мне, что вы имеете в виду конкретно.

– Мой возраст.

– А именно?

– Первого января мне исполнится двадцать восемь лет, как раз на следующий день после открытия «Нефритового дворца». – Она вызывающе задрала подбородок. – А сколько лет вам?

– Тридцать шесть. – Сэму не нужно было объяснять ей, что в их профессии восемь лет были целой вечностью. – Дело не в нашем возрасте, Мейлин, хотя когда я впервые увидел вас, я решил, что у меня будут проблемы с вашим опытом – скорее, с его отсутствием. Но это, пожалуй, позади. Теперь следующее предубеждение.

– Мой пол.

– Разумеется, если бы я был настоящей деревенщиной, меня бы это действительно заботило. Должен признаться, что до нашей вчерашней встречи я действительно думал, что за буквой «М» в подписи на чертежах скрывается скорее Майкл, чем Мейлин. – Он слегка усмехнулся, и эта усмешка была еще одним свидетельством его невероятной сексуальности. – Но я настоящий парень из девяностых – я думаю, мне не составит труда справиться со своим удивлением. Так что и тут нет никакого предубеждения.

Сэм надеялся, что она улыбнется в ответ, но выражение лица Мейлин было по-прежнему суровым, печальным, правда, почти пристыженным.

– Что такое, Мейлин? Скажите мне откровенно.

– Моя национальность.

– Ваша национальность? – выдохнул он, словно его ударили под дых. – Неужели же вы вообразили, что я предубежден относительно вас, потому что вы китаянка?!

– Полукитаянка, – с какой-то ненавистью поправила она его.

Однако эта ненависть, как понял Сэм, направлена не на него, а на саму Мейлин. Он почувствовал ее боль почти физически и проклинал себя за то, что невольно стал ее причиной. Неужели она решила, что «Джейд» – это презрительное прозвище, безжалостное напоминание о ее смешанном – и наверняка постыдном для нее – происхождении, о котором свидетельствовал блеск ее темно-зеленых глаз?

Он внезапно посерьезнел. Глядя на нее как можно нежнее и стараясь, чтобы его голос отражал эту нежность, он сказал:

– Мейлин, поверьте мне, я не имею никаких предубеждений в отношении вашего происхождения. Пожалуйста, посмотрите мне в глаза. Мне очень важно, чтобы вы поняли это.

От стыда она опустила свои длинные черные ресницы, но услышав сквозящую в его голосе нежность, подняла глаза, и Сэм увидел в них искру надежды. Хрупкой и осторожной надежды.

– Хотя я отлично понимаю, что вы не имели в виду ничего позитивного, мне лично нравится слово «ковбой», – эта шпилька заставила ее слегка усмехнуться, – но когда я назвал вас «Джейд», я считал это слово только комплиментом. Мы ведь строим «Нефритовый дворец», и, насколько я понимаю, нефрит – это драгоценность.

Он вдруг замолчал, решив, что его слова могут причинить по недоразумению ей еще большую боль. Он знал, что китайцы высоко ценят нефрит – считалось, что он обладает магическими свойствами и способен предохранять от злых сил, что это символ богатства, красоты и добродетели. Однако Мейлин – китаянка только наполовину, и она, может, стыдится именно этого.

Однако Мейлин вдруг улыбнулась и, выручая их обоих из дурацкого положения, согласилась:

– Да, нефрит – действительно драгоценность.

– Я подумал, что это неплохое прозвище для вас, – тихо и спокойно предложил Сэм, хотя его сердце бешено колотилось от радости, что буря миновала. Убеждение Мейлин в том, что он настроен против нее из-за ее происхождения, было бы колоссальным препятствием в их работе, но им удалось преодолеть его – преодолеть вместе. Ему хотелось расспросить ее поподробнее, выяснить, что такое было у нее в прошлом, какие бури и ненастья, но он решил, что это несколько преждевременно.

Вместо этого он улыбнулся… она улыбнулась в ответ… и на этот раз Мейлин ощущала не напряженность, а скорее легкую панику от пробежавших между ними токов, ей пришлось отвернуться и устремить взгляд на залив Виктории. Сэм тоже посмотрел туда, и они вместе начали созерцать суматоху, царившую в одном из самых оживленных портов мира.

Гавань напоминала кипящий котел: древние джонки пересекали кильватерные следы суперсовременных судов на подводных крыльях, сампаны шныряли среди контейнеровозов, лодки и паромы перевозили людей и грузы между островом и Цзюлуном. На зеленой глади покачивался и военный корабль. Раньше перебраться с полуострова в Гонконг можно было только по воде, теперь же автомобили мчались по тоннелю под заливом, там же проходили маршруты метро, а над поверхностью воды парили вертолеты, перенося с острова и обратно тех, кто предпочитал воздушный путь.

– О! – воскликнула, поворачиваясь к нему, Мейлин.

– Что такое?

– Как раз когда я направлялась к вам, помощница Джеймса, миссис Лян, попросила меня кое-что передать вам.

– Эти сведения еще не устарели?

– Нет, но… просто не верится, что я могла забыть. – Обычно память никогда не подводила Мейлин, но сегодня… Она забыла о просьбе миссис Лян, едва выйдя из башни Дрейка, полностью поглощенная мыслями о предстоящем свидании с Сэмом.

– Ну так, – ободряюще улыбнулся Сэм, – теперь вы вспомнили. Так скажите мне.

– Ей удалось связаться с Золотой Восьмеркой. В шесть вечера они с Джеймсом будут здесь.

– Золотая Восьмерка?

– Мастер фэншуй. – Но увидев, что это разъяснение помогло Сэму не больше, чем само имя Золотой Восьмерки, она пояснила: – Наверное, вы не знаете, что это входит в план работы. Мне казалось, что вы с Джеймсом уже обсудили эту проблему.

– Нет.

Сэм представления не имел о том, что она имеет в виду, а между тем он явно должен был быть в курсе дела. Последние месяцы он был занят строительством курорта на Бермудах и по факсу и телефону отдавал соответствующие распоряжения по подготовке строительства «нефритового дворца». Из разговоров с Тайлером и Джеймсом он кое-что узнал об особенностях строительства в Гонконге.

Неминуемая передача суверенитета территории Гонконга КНР не только не приостановила, но даже как-то подхлестнула строительный бум в городе. Согласно Договору, власти КНР обязались уважать права владельцев возведенных построек и продлить земельную аренду на пятьдесят лет. Поэтому было весьма предусмотрительным шагом оказаться владельцем здания, возведенного и введенного в эксплуатацию до 1997 года.

В Гонконге шестидневная рабочая неделя, но все строительные бригады работали по семь дней и не жаловались. Особенно в летние месяцы, когда каждая секунда светового времени была на вес золота. Но препятствием была погода – летом с моря дули муссоны, принося дождь и даже тайфуны. Бывали дни и даже недели, когда стройку приходилось останавливать.

Сэм хорошо знал все это еще до приезда в Гонконг, а за последние два дня узнал еще больше. Оказалось, что все здания, даже семидесятиэтажные, забирались в бамбуковые леса, на которые накидывалась зеленая сетка. Бамбуковые леса казались ему хрупкими и ненадежными, однако его уверили, что они очень прочны и что гонконгские строители обладают чувством равновесия цирковых акробатов.

А теперь, насколько понял Сэм, ему предстояло узнать кое-что новенькое.

– Увы, – признался он, – мне, конечно, следовало бы знать, кто такой мастер фэншуй, но я не знаю. Расскажете мне?

– Конечно. Я буду рада. – Мейлин была вежлива, но слегка нахмурилась, и в ее голосе сквозила неуверенность. – Китайцы верят, что природа – это живое существо, с которым человек должен поддерживать гармонические отношения.

Сэм внезапно понял, почему она так не уверена в себе, – очевидно, фэншуй было как-то связано с древними китайскими верованиями, восточной мистикой, а Мейлин опасалась, что он воспримет это как наивные предрассудки. Однако он спокойно и искренне признался ей:

– Наверное, я тоже в это верю. Мейлин недоверчиво улыбнулась.

– Но уж наверняка вы не верите в то, что космос населен духами и богами, демонами и драконами.

– Может быть, в этом тоже есть смысл, – мягко возразил Сэм. Когда он готовился к поездке в Гонконг, все его время отнимало чтение технической литературы, в особенности он сконцентрировался на решении задачи примирения величественной иллюзорности «Нефритового дворца» с законами тяготения и оптики. Теперь благодаря Мейлин он мог узнать что-то новое о самом Гонконге.

– Расскажите же мне о фэншуй.

– Хорошо. Попробую. Буквально слово «фэншуй» означает «ветер и вода», и цель этой дисциплины – установить наиболее гармоничные отношения между людьми и миром духов. Такая гармония – к счастью, к удаче. Мастера фэншуй учат, как отпугнуть злых духов и приманить добрых.

– И каким же образом?

– Он может советовать о датах свадьбы, о бизнесе, о том, на какую лошадь поставить. В основном, он дает довольно практичные советы, с тем, чтобы расположить вещи наиболее удобным и приятным для духов образом. Например, созерцание воды – это хорошее фэншуй. Если поблизости нет воды, то надо что-то предпринять, чтобы создать пруд. Вот почему в Гонконге так много аквариумов.

Сэм улыбнулся, заинтригованный этим сообщением, и подбодрил ее:

– А еще?

– Ну, считается, что духи движутся только по прямой, поэтому их можно не допустить в здание, установив двери косо, или поставив вращающиеся двери.

– Итак, фэншуй имеет отношение к строительству.

– Именно. И очень большое.

– Так расскажите мне подробнее.

Краткий очерк архитектурной истории Гонконга в связи с фэншуй Мейлин начала с отеля «Риджент», расположенного всего в четверти мили от того места, где они находились. А так как и «Риджент», и «Нефритовый дворец» стояли на полуострове Цзюлун, то Мейлин начала с объяснения его названия.

– В конце тринадцатого века сюда бежал, стараясь спастись от нашествия монголов, последний император династии Сун. Когда он увидел восемь холмов полуострова, каждый из которых считался обиталищем дракона, он пожелал назвать в их честь свой новый дом «Восемь драконов». Но он был еще мальчиком и забыл, что императоры – тоже драконы. Когда ему напомнили об этом, он изменил название на «Девять драконов», Цзюлун. Драконы очень почитаются в китайской мифологии и считаются в основном добрыми духами, а не злыми. Только не рекомендуется их злить. Тут-то мы и подходим к «Риджент» – консультант по фэншуй строго предупредил при строительстве, что нельзя забывать о драконах Цзюлуна. – Мейлин улыбнулась. – Вот почему все стены в вестибюле «Риджент» стеклянные, так что драконам видно, как им лететь к заливу купаться.

В «Нефритовом дворце» Мейлин Гуань тоже все стекла должны быть затенены зеленоватым оттенком нефрита – за исключением вестибюля, который должен был стать прозрачным. Теперь Сэм понял, почему она не затенила его.

– А Золотая Восьмерка дал такой же совет о нашем дворце?

– Нет. Стены атриума были прозрачными еще на набросках, – пожала плечами Мейлин. – У меня не будет проблем с блуждающими по вестибюлю драконами, так ведь?

Сэм улыбнулся.

– Абсолютно. Рады будем их видеть. Так что же, Золотая Восьмерка все-таки чем-то озабочен?

– Кажется, нет. Он считает, что на самом деле расположение очень благоприятное. Я думаю, что Джеймс просто хочет познакомить вас, ведь он будет время от времени наведываться на стройку, чтобы убедиться, что все в порядке.

Закончив со спецификой строительства в Цзюлуне, Мейлин махнула рукой в направлении залива Виктории и небоскребов Гонконга, туда, где находился Шанхайский банк.

– Что вы думаете о гонконгской космической станции двадцать первого века?

– Мне она нравится. А вам?

– Очень.

– Это был кошмар для фэншуй?

– Нет, только пришлось слегка наклонно установить лифты, но это было нетрудно. Настоящей проблемой были Стивен и Ститт, бронзовые львы. Они охраняли предыдущее здание банка, и поэтому, когда настало время перенести их на новое место, пришлось поставить два крана и поднять их одновременно, чтобы они не ревновали друг к другу.

– Я вчера их видел. Они, кажется, довольны своим новым домом.

Мейлин кивнула.

– И банк тоже процветает.

– А что с Банком Китая? – спросил Сэм, переводя взгляд на здание, которое не так давно было самым высоким в Азии. Построенное Пэем, это здание уверенно возносило вверх свои изящные пилоны.

– Да, только ему пришлось лезть из кожи, чтобы обеспечить строительству максимальную удачу. Хотя здание росло как бамбук, им пришлось поволноваться из-за точности углов. Вот почему церемония открытия совершилась восьмого августа восемьдесят восьмого года, в самый счастливый день столетия.

– Позвольте мне высказать догадку – это связано с тем, что восьмерка приносит счастье?

Мейлин улыбнулась.

– На кантонском диалекте восьмерка – омоним процветания.

– Вот почему – «Золотая Восьмерка».

– Это прозвище дали благодарные клиенты.

– У него много клиентов?

– У каждого удачливого мастера фэншуй много клиентов. Обеспечение счастья – любимое развлечение китайцев, можно сказать, они этим одержимы, так что все стремятся заполучить знающего консультанта по фэншуй, от самой бедной амы до самого могущественного тайпана. Впрочем, – поправилась она, – кроме самого могущественного из тайпанов. – Она махнула рукой в сторону пика Виктории. На его вершине сияло белизной здание с окнами, отблескивающими медью в лучах дневного солнца. – Это Замок-на-Пике, обиталище сэра Джеффри Ллойда-Аштона, владельца самой большой торговой корпорации Гонконга. Сэр Джеффри явно считает фэншуй совершенной чепухой.

– Потому что?

– Потому что каждый специалист по фэншуй в Гонконге считает, что Замок-на-Пике закрывает глаза горного дракона.

– А сэру Джеффри наплевать?

– Судя по всему. По правде говоря, ему, кажется, льстит, что его дом называют в Гонконге «Глазами дракона».

– Но его презрение к фэншуй не навлекло на него несчастья?

– Пока что нет, – пожала плечами Мейлин. – По всем признакам, его жизнь устроена наилучшим образом, как, по отзывам Джеймса, и интерьер его дома.

– Джеймс часто бывает там?

– Наверное. Леди Ллойд-Аштон и жена Джеймса… – Она запнулась и нахмурилась.

– Я знаю о жене Джеймса, Мейлин, – тихо произнес Сэм. – Когда она погибла, я работал с архитектором, хорошо знавшим Джеймса. Значит, его жена была знакома с леди Ллойд-Аштон?

– Гуинет Дрейк и Ив – леди Ллойд-Аштон – были подругами детства в Англии. Джеймс очень хорошо отзывается об Ив. Наверное, он может устроить, чтобы вы увидели интерьеры, если захотите.

– Да, пожалуй, я бы не отказался. А вы? Или вы уже видели снимки?

– Замок-на-Пике никогда не фигурировал в «Архитектурном дайджесте» и никогда не будет. «Глаза дракона» – только для глаз сэра Джеффри и для тех, кого он приглашает в качестве гостей.

– Тем интересней было бы увидеть замок изнутри, но тем меньше мне хочется просить Джеймса об этом, – улыбнулся Сэм. Она тоже улыбнулась, и тогда он спросил:

– Кстати, о фотографиях. Вы не знаете, когда прилетает Алисон Уитакер?

«Конечно, знаю», – подумала ошеломленная Мейлин. Стараясь удержать улыбку, она ответила:

– Вечером в воскресенье.

– А вы не знаете, Джеймс собирается встречать ее?

– Мы оба собираемся. – И все еще улыбаясь, она добавила: – А вы знакомы?

– Нет, лично мы не встречались. Но я знаю ее отца; я говорил с ним как раз незадолго до отъезда из Техаса, и он упомянул, что Алисон собирается тоже быть здесь.

Мейлин кивнула, как если бы эта информация нисколько не интересовала ее, и повернулась к заливу Виктории. Вперив невидящий взор в суету судов и волн, внутренне она кричала: «Так ты знаком с моим отцом?! Наверное, он просил тебя присмотреть за Алисон, его любимой дочерью, чтобы защитить от мрачных откровений, что ждут ее здесь? А может, Гарретт Уитакер вообще забыл о Гонконге?»

Сэму был виден теперь только профиль Мейлин, но он заметил, что ее прекрасные глаза стали вдруг ледяными. Эту женщину не так-то легко разгадать. В любой момент она может отрезать доступ к своему сердцу, как сделала это сейчас.

Сэм Каултер был опытным строителем огромных зданий, мастером своего дела, скульптором стекла и бетона. Однако небоскребы – это все, что он создал в своей жизни. Ему не удавалось строить отношения с женщинами, во всяком случае, длительные. Конечно, у него были всякие маленькие радости. Для них были нужны небольшие постройки и совсем немного предварительной подготовки.

Однако за свою жизнь он не удосужился подготовить чертежей для любви… и когда Сэм увидел в ее зеленых глазах лед, подумал – что если на этот раз он разрушит их обоих?

Мейлин ушла, сказав, что у нее встреча в Башне Дрейка. Когда она скрылась из виду, Сэм быстро осмотрел твердую землю, на которой она стояла, и нашел в пыли два четких отпечатка ее туфель. Тщательно измерив их, он вернулся в трейлер и послал факс в Сан-Антонио.

Через сорок пять минут его факс снова зажужжал, и Сэм был уверен, что это ответ на его послание, однако факс был не из Техаса. Он пришел откуда-то из-за залива Виктории.

Послание было написано ее четким и разборчивым почерком:

«Ковбой,

Стоило только сказать – и дело в шляпе! Вам удастся посмотреть на интерьер «Глаз Дракона». Джеймс сказал мне, что все мы приглашены на коктейль в Замке-на-Пике в следующую субботу.

Д.»

Сэм был рад, что можно будет провести вечер, изучая столь спорное сооружение, однако еще больше его обрадовало то, как Мейлин подписала факс.

«Д», это сокращение «Джейд»! Почему-то Мейлин не набралась смелости подписаться полностью этим прозвищем, однако согласилась принять его… и опытный строитель, почти ничего не ведавший о сооружении сердечных связей, мгновенно понял, в чем истинное значение этого «Д»– маленький, но при этом важнейший камень в основании того, что может стать самой важной постройкой в его жизни.

В тот же день, примерно в одиннадцать вечера, леди Ллойд-Аштон стояла у окна в главной спальне Замка-на-Пике и следила взглядом за исчезающими в направлении Маунт-Остин-роуд задними огнями зеленого «бентли» ее мужа. Как только огни пропали из виду, она отвернулась от окна.

Движение было слишком резким, она поняла это, когда в ее тело впились острые когти боли. Ив замерла, задержав дыхание, пережидая, пока пройдет боль и ее отголоски. Потом она продолжила начатое движение, одновременно вытащив из кармана халата сложенную бумажку с номером телефона. Халат был марки «Жемчужная луна», а номер принадлежал талантливой модельерше, создавшей эту модель, подруге Ив Джулиане Гуань.

Ив никогда еще не звонила Джулиане домой – всегда только в бутик «Жемчужная луна». Но теперь, когда она опасалась за судьбу подруги, когда ей нужно было сообщить ей кое-что личное, Ив набрала незнакомый номер в Долине Счастья.

Джулиана сразу же подняла трубку, и ее нежный голос вселил в Ив надежду.

– Это всего лишь я, Джулиана, – словно извиняясь, поздоровалась с ней Ив. – Она не звонила тебе?

– А, Ив, здравствуй. Нет, не звонила.

– Она вернулась в Гонконг только на пять дней, – спокойно напомнила ей Ив, – и наверняка очень занята с этим проектом отеля. Она позвонит тебе.

– Она не звонила девять лет.

– Да, но теперь, когда она вернулась в Гонконг, когда она решилась на это… а ведь ты долгое время не могла в это поверить. Это все-таки вселяет надежду?

– Я приготовилась к этой мысли, – согласилась Джулиана, – я даже позволила себе поверить в то, что она простила меня… нас… и что она наконец поняла, что ее любят.

– Ты могла бы сама позвонить ей, Джулиана. Ты могла бы снова все рассказать ей. Конечно, ты можешь ответить, что она и так все отлично помнит, но мало ли что…

Мягкая улыбка появилась на губах Джулианы. О, как бы она хотела верить в то, что все дело в некоммуникабельности, во взаимном непонимании матери и дочери и что все это можно преодолеть, просто сказав несколько слов, которые все эти годы почему-то не были сказаны. Но Джулиана знала, что нет таких слов; в тот день, когда она была вынуждена признаться своей тринадцатилетней дочери, что ее отец вовсе не разбился, Джулиана сказала Мейлин все, что только могла сказать. И в следующие пять лет много раз повторяла это.

Так что дело не в том, что Мейлин что-то не расслышала. Ее умная дочь наверняка отлично запомнила все ее слова и неоднократно вспоминала их, добавляя свои толкования.

«Это не любовь, мама! Он просто использовал тебя и бросил. Ты еще не поняла это? Не надо ругать судьбу и сваливать все на звезды! Он сам решил, что не будет с тобой, он предал нас, и ты все эти годы изменяла мне, говоря, что он погиб и какой он был хороший! Мне бы хотелось, чтобы он и в самом деле погиб, и могу заверить тебя, что он вовсе не такой прекрасный, любящий и честный. Он просто моряк, всегда охочий до секса, и больше ничего, а я теперь – ублюдок, живое свидетельство твоего позора. Попробуй-ка жить здесь с зелеными глазами и белой кожей, со смешанными чертами лица – люди ведь смотрят, мама! Они издеваются и дразнят меня. Как ты думаешь, почему мне удалось выжить до сих пор? Потому что я была уверена, что я – не такая, как ублюдки девок с Ваньчжая, я – дитя любви, а не греха. Но оказалось, что я – именно такая, потому что все, что ты говорила мне, – ложь».

– Джулиана?

– Не уверена, что она все забыла.

– Но она теперь старше и мудрее.

– Мейлин всегда была мудрой, – возразила Джулиана, вспоминая, как ее малышка скрывала свои муки, чтобы не тревожить мать. – Я хочу дать ей возможность увидеться со мной, Ив, если она захочет. Она вернулась в Гонконг, чтобы построить нечто прекрасное там, где была так несчастна когда-то. Но я не хочу вмешиваться. Это было бы нечестно с моей стороны.

Ив снова глубоко вздохнула, пережидая новый приступ боли. Когда она заговорила, ее голос был так спокоен, что посторонний никогда не догадался бы о безмолвной битве, которую она вела.

– Я собираюсь увидеться с ней, Джулиана.

– Ты? – прошептала Джулиана. – Когда?

– В следующую субботу. Джеффри дает званый ужин в честь начала строительства «Нефритового дворца».

– И Мейлин будет там?

– Джеймс сказал, что она придет.

– Ты не сказала Джеймсу, что она моя дочь?

– Разумеется, нет. Я обещала тебе, что никто не узнает об этом, Джулиана, и ты знаешь, что я никогда не нарушаю обещаний.

– Знаю. – В голосе Джулианы слышалась гордость за свою подругу, обладающую редким даром чувствовать сердца других. – Я рада, что ты увидишь ее, Ив.

– Может быть, ты тоже хочешь прийти на этот вечер, Джулиана? Я могу спросить Джеффри, и тогда ты тоже…

– Нет, – спокойно возразила Джулиана. – Спасибо за предложение, Ив, но Мейлин должна сама захотеть встретиться со мной. После всего того, что произошло между нами, после всех лет, что прошли со времени нашей последней встречи, мы просто не можем увидеться вот так, случайно…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Мартовский бриз был прохладен и свеж, полночная луна пробивалась сквозь пелену облаков, окрашивая море в неверный серебристый цвет, а песок – в цвет потускневшей слоновой кости. Он бежал, а волны шуршали по песку. И все же он услышал отдаленный гром, чьи раскаты прокатились по ночи.

Но это был не гром. Хотя он еще не знал, что это, этот звук положил конец всем его мечтам и надеждам, он повернулся и побежал назад, к дому… и в этот момент небо перед ним окрасилось в оранжевый цвет, подсвеченное алым внизу.

Он ускорил бег, сердце вырывалось из грудной клетки, и тут ночную тишину разрезал вой сирен. «Неважно, – сказал он себе. – Даже если дом загорелся, там никого нет – она ведь в Лондоне спокойно спит в своей постели, и ей снятся сны о нашей любви».

Но почему-то эти здравые мысли, которыми он пытался успокоить себя, не действовали, и он вспоминал ее голос, ее пожелание спокойной ночи – он пропустил самое важное, то, что она хотела приехать к нему. Она слишком соскучилась по нему и, несмотря на усталость от беременности, была так рада носить их малыша, что у нее хватило энергии доехать до Уэльса.

Ее автомобиль был здесь, безжалостно освещенный адским пламенем, пожиравшим их приморскую резиденцию. Пожарные попытались не пустить его – но он был сильнее их, его любовь к жене была сильнее всего на свете.

Он задыхался от дыма и огня, но пытался проникнуть все глубже в дом, ему чудился ее жалобный зов: «Джеймс, помоги мне! Пожалуйста, помоги!» Казалось, он видит тень на фоне огня – ее силуэт сквозь дым и пламя – и даже может разглядеть в ее утробе их сына, который тоже зовет его, веря, что папа спасет его из огня…

Джеймс проснулся, задыхаясь, словно в ту далекую ночь. Его легкие наполнял свежий чистый воздух, но он все равно задыхался, на этот раз от жгучей, острой боли. Это был сон, единственный, который с тех пор снился ему, кошмар, перед которым был бессилен даже дневной свет, потому что он почти с начала и до конца был правдой, неистребимым воспоминанием о его безнадежной попытке спасти свою жену и их нерожденного сына.

Но Гуинет не звала его, как и их сын: они погибли мгновенно, не успев проснуться, не успев ужаснуться виду пламени. Ни Джеймс, ни кто другой ничего не смогли бы сделать для их спасения.

Джеймс чуть не умер от ран, полученных на пожаре, и если бы не одна мысль, не одно зловещее предчувствие, он скорее всего позволил бы своему телу умереть.

– Это был не простой несчастный случай, Джеймс, не просто взрыв из-за утечки газа. Это была бомба. Гуинет убили.

Так сказал ему однокашник по Кембриджу, теперь работавший в Скотленд-Ярде и приехавший в госпиталь, чтобы лично сообщить Джеймсу ужасную новость.

Однако из углей дома в Уэльсе не удалось раздобыть никаких зацепок – несомненно, убийца был профессионалом, наемным киллером. Пластиковая взрывчатка – классическое оружие террористов; подложена она была так искусно, что менее тщательное расследование, скорее всего, пришло бы к выводу, что это несчастный случай. Именно потому, что убийца был так искусен в исполнении своего замысла, Скотленд-Ярд решил дать ему понять, что он преуспел – пока дело не было раскрыто, никто, ни пресса, ни журналисты, так и не узнают, что смерть Гуинет Дрейк вовсе не была следствием нелепого несчастного случая.

Джеймс провел немало часов, размышляя над тем, кто же мог хотеть его смерти; очевидно, что жертвой должен был стать он, одиноко спящий в своей постели. У его жены не было врагов. Впрочем, как и у него до этого покушения. Разумеется, у него были конкуренты, соперники в борьбе за самую ценную землю на планете, однако трудно было вообразить, чтобы стремление к обладанию землей могло привести к убийству. Так как Джеймс как раз начал расширять свою империю недвижимости в сторону Тихоокеанского региона, особенно в Гонконг, то было бы логичнее всего искать этого смертельного врага там; это должен был быть застройщик, который мог пойти на убийство, чтобы защитить свою территорию, на которую собрался посягнуть Джеймс.

Доктора не верили, что Джеймс выживет, – у него не было ни физической возможности преодолеть болевой шок и последствия ожогов, ни воли к жизни, которая заставила бы исцелиться его обожженные легкие. Однако после визита его друга из Скотленд-Ярда произошло чудо – он выжил.

Уже на следующий день после выписки из больницы Джеймс примчался в Гонконг и развил гораздо более дерзкую, более агрессивную строительную программу, чем та, что была придумана при Гуинет, ведь если бы она осталась жить, то ему нужно было бы уделять немало времени жене и сынишке. Теперь же каждая секунда его жизни была посвящена одной цели – найти и убить человека, который разрушил его мечту. Ибо как еще выманить чудовище из его логова? Только путем постоянного нападения и лишения чудовища новых частей его драгоценной территории.

Джеймс Дрейк стал богатейшим и наиболее авторитетным застройщиком в Гонконге. Он расширял свое влияние, строя все более великолепные здания, захватывая лучшие земли и самые выгодные контракты. Так прошло четыре года, однако его смертельный враг не поддавался на провокацию. Да, конечно, конкуренция была жестокой, иногда безжалостной, но нигде не было даже и признака физической опасности.

Джеймс терпеливо ждал, как зверь, запертый в клетке, ждет шанса, чтобы броситься на тех, кто посадил его туда, и ненависть росла с каждым днем. Четыре года – и полный ноль, за исключением финансового успеха, который без Гуинет ничего для него не значил. Ему оставалась только сжигающая его изнутри ярость, становившаяся тем невыносимей, чем дольше приходилось таить ее внутри.

И вот через четыре года он начал строить «Нефритовый дворец» – для Гуинет, в ее честь. Она всегда говорила, что это их общая идея. Но насколько помнил Джеймс, это была ее идея, и именно она придумала название. Они были единодушны в отношении цели проекта – отель должен стать зримым символом Гонконга, города, который Джеймс любил с детства, а Гуинет полюбила всего через пару недель жизни в нем.

Гонконг… город, спасший его душу, его сердце, сам его дух – и давший ему самую великую способность – способность любить.

Джеймс не сомневался, что если бы вырос в Англии единственным наследником колоссального состояния своих родителей, он стал бы таким же холодным и недоступным, как они. Они поженились по расчету, и хотя оба были довольны и, наверное, испытывали крайнее облегчение от того, что их рациональный союз так скоро принес необходимый плод мужеского пола, его мать, очевидно, полагала, что на этом ее обязанности в отношении сына и кончаются, а роль отца сводилась к воспитанию сына в свирепой суровости.

Однако получилось так, что Джеймс оказался в Гонконге, и хотя дом, в котором он рос, величественный особняк на Олд Пик-роуд, был полон всяческой роскоши, в нем не было главного: любви и человеческих чувств. Зато за его серыми стенами лежал мир, полный настоящих красок и настоящей жизни, и в этом мире Джеймс воспитывался и рос. Джеймс быстро овладел кантонским диалектом. В тропическом воздухе города, наполненном, казалось, древними духами и драконами, было разлито спокойствие и безопасность. Люди Гонконга стали его единственной настоящей семьей.

А что же с сердцем, которое должно было стать, уже с рождения, холодным, как лед? Оно исполнилось благодарности и любви к людям и городу, спасшим его. Однако даже несмотря на это, Джеймс не верил, что он когда-либо сможет по-настоящему полюбить – преодолеть леденящее влияние его родителей.

И все же он влюбился и радостно предвкушал возвращение в Гонконг с женой и ребенком, где хотел возвести «Нефритовый дворец» как подарок тем людям, благодаря которым обрел счастье.

Была бы жива Гуинет, «Нефритовый дворец» стал бы первый проектом, реализованным в Гонконге. Всего за несколько дней до ее смерти было составлено письмо с предложением ведущим архитекторам мира составить конкурсный проект отеля; это письмо должно было быть разослано в день, когда они прибудут в Гонконг.

Разумеется, эти письма так и остались тогда неотправленными. Ему пришлось отложить реализацию этой светлой мечты в Гонконге – городе, омрачившем самые радостные воспоминания тем, что где-то в нем скрывался убийца Гуинет, городе, где ему придется – когда настанет день – сразиться насмерть с этим чудовищем.

Но Джеймс не забыл слов жены: «Дорогой, ты должен построить этот отель, должен. И обязательно до девяносто седьмого года – если мир по-настоящему поймет, что за сокровище Гонконг, его будущее станет светлее». И он не утратил любви к дому своего детства. Однако рассылая письма, подготовленные им и Гуинет четыре года назад, Джеймс не рассчитывал на успех и, ожидая ответов, уже готовил безмолвное оправдание перед ней: «Я не смог, дорогая. Не смог сделать это без тебя. Помнишь, мы хотели, чтобы это здание было совершенным? Мне не хватило духа довести проект до конца. Потому что только ты придавала мне силы для этого… и теперь ты ушла».

Его потряс проект Мейлин Гуань. Это было, конечно, не то, о чем мечтали они с Гуинет, не символ счастливого союза Запада и Востока. В проекте Мейлин было торжество, но там была и боль; и теперь Джеймс понимал, что такое понимание Гонконга более соответствует действительности. Ведь в основе Гонконга была боль, и вся его история была полна борьбы и конфликтов. Образ Мейлин был гораздо точнее и исторически оправданнее – а с эмоциональной точки зрения, ближе тому, что ощущал Джеймс после потери Гуинет: муку и восхищение величием этого города.

Было пять часов утра. Через пятнадцать часов фотограф, чей безудержный и детский оптимизм так откровенно просвечивал в ее снимках и слышался в ее мягком и нежном голосе, приземлится в аэропорту Гонконга. Именно в этот час, когда Джеймс Дрейк вылез из постели, чтобы провести остаток утра в совершенствовании смертоносных движений своего тела, в Сан-Франциско Алисон Уитакер садилась в трансконтинентальный «DC-10».

Гарретт Уитакер почти двадцать восемь лет не нарушал данного им обещания Джулиане. Несмотря на приступы отчаянной тоски, он никогда не пытался узнать что-либо о женщине, которую любил, и дочери, которую он никогда не видел.

Однако после того, как Алисон позвонила ему из Сан-Франциско и радостно сообщила, что их рейс должен отправиться вовремя, Гарретт решил позвонить в Гонконг.

На самом деле он не собирался нарушать своего обещания. Ему просто нужно было убедиться, что они там, они существуют. Гарретту хотелось узнать больше – что они счастливы, что у них все хорошо и что они знают о его любви к ним, верят в нее.

Набирая номер станции, он стал перебирать в памяти детали их последнего разговора с Джулианой – он позволил себе эту роскошь, считая, что у него много времени, пока придет ответ. Однако уже через пару секунд в трубке раздался чистый, приятный голос телефонистки, вернувший его в реальность. Прошло двадцать восемь лет – многое изменилось. Телефонный звонок на другой конец планеты стал обыденностью, и голоса уже не блуждали вечность в бескрайнем пространстве. Если бы не британский акцент гонконгской телефонистки, можно было бы подумать, что она тоже находится в Далласе.

– У меня нет телефона Джулианы Гуань в адресной книге. В ней числятся, однако, множество Дж. Гуань. Может быть, вам известен ее адрес?

Прошло двадцать восемь лет – мир переменился. Наверное, Джулиана вышла замуж, Вивьен Жун нет в живых, а на месте их дома в Долине Счастья давно стоит многоэтажный жилой комплекс, и…

– Имя Джулианы Гуань есть в списке предпринимателей. Может быть, Джулиана Гуань, которую вы разыскиваете, – модельер?

– Да, – тихо ответил Гарретт. – Она модельер.

– Сообщить вам ее номер?

– Да, пожалуйста.

Прозвучали цифры телефонного номера, и это спасло его, так как радость была столь сильной, что он не смог бы больше говорить.

Джулиана жива.

И ее мечта сбылась.

Прошло немало времени, прежде чем к Гарретту вернулись силы для того, чтобы можно было снова набрать номер телефонистки и задать ей новый вопрос – может ли она дать ему домашний номер ее дочери? Или она тоже числится в списке предпринимателей? Она тоже модельер? Неужели мать и дочь вместе исполнили мечту Вивьен?

Но Гарретт так и не набрался духу позвонить второй раз. Пожалуй, он не смог бы говорить с оператором – чувства были слишком сильны, его душа была переполнена радостью.

Он двадцать восемь лет любил дочь, которую не должен был видеть, которой ему не хватало, хотел, чтобы она была счастлива. Она жила в его сердце, как Дитя Любви, и, хотя он знал то единственное и неповторимое имя, что Джулиана дала их ребенку, он не знал, как правильно продиктовать его телефонистке.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Международный аэропорт Кай Та

Полуостров Цзюлун

Воскресенье, 13 июня 1993 г.

– Двадцать минут до приземления, – объявил пилот по динамику. Он вообще-то был не слишком разговорчив, но за время полета не случилось ничего примечательного. Теперь же он внезапно оживился. – Для тех, кто никогда не был в Гонконге, сообщаю – не беспокойтесь, я знаю, куда сесть. И если вам покажется, что я целюсь куда-то между небоскребами и кораблями, не волнуйтесь – именно так и есть. Расслабьтесь и постарайтесь получить удовольствие.

Алисон подумала, что это все равно, что садиться на бриллиантовую шкатулку: Гонконг приветствовал ее бриллиантовыми огнями на бархатном фоне неба, огнями, переливающимися всеми цветами радуги. Когда самолет снизился, некоторые из огней распались на экзотические неоновые надписи. Хотя Алисон не знала китайского, ей почему-то нравились изящные иероглифы, говорящие о том, что она прибыла на место, где ее ждало самое большое приключение в жизни.

Она казалась себе Элли, впервые увидевшей сияние Изумрудного города. Гонконг был гораздо чудесней Изумрудного города, он не был творением из зеленого стекла – тут были и рубины, и алмазы, и аметисты, и нефрит. И в отличие от Страны Оз, блестящая, как инкрустированная драгоценностями крышка шкатулки, колония Ее Величества была самой настоящей страной.

Когда лайнер замер в конце бетонированной посадочной полосы, огни, казавшиеся такими близкими, куда-то пропали. Алисон и ее спутники проехали на аэродромном челноке к главному зданию мимо громоздящихся в полумраке гигантских машин, казавшихся призраками. Алисон поразило, сколько же трансконтинентальных лайнеров скопилось на темных взлетных полосах – разбросанные, казалось, под случайными углами, они напоминали стадо дремлющих динозавров. Зрелище было фантастическое. Эти казавшиеся доисторическими монстры олицетворяли собой то, чем и был Кай Та – одним из самых оживленных аэропортов мира.

Динозавры и призраки прошлого исчезли, и Алисон оказалась в главном зале аэропорта, впервые испытав на себе четкость и эффективность работы служб, которой славился Гонконг. Хотя паспортный контроль занял меньше пяти минут, ее багаж уже ждал ее, медленно вращаясь на блестящей карусели из нержавеющей стали.

«Выход номер четыре», – напомнила она себе, собирая свои сумки. Джеймс сказал ей, что будет ждать у этого выхода. Однако все подробные инструкции, которыми он снабдил ее, были излишни – выход к челнокам отелей был четко обозначен на китайском и английском.

Перед выходом Алисон на минуту задержалась, остановив багажную тележку, – ведь она уже видела кусочек Страны Оз, значит, сейчас ей предстоит встретить самого Волшебника Изумрудного Города, чей бесстрастный, но завораживающий голос выманил ее из техасского кокона. Джеймс Дрейк поверил в ее талант, ее способности, она была нужна ему, из-за его уверенности Алисон почувствовала, что у нее все-таки есть крылья… и она может взлететь!

«Но ведь Страна Оз – это всего лишь фантазия, – строго напомнила себе Алисон, чувствуя, как у нее почему-то сильно забилось сердце. – Просто иллюзия из зеркал и тумана».

Мейлин, стоя около золотистого «роллс-ройса», следила за дверью, из-за которой должна была появиться Алисон. Весь день сегодня у нее учащенно билось сердце, а пока машина ехала из «Ветров Торговли» в Кай Та, у нее тряслись поджилки.

«Джеймс, помоги мне!» – молча молилась она, пока за окнами проносился Гонконг.

Но Джеймс не услышал ее безмолвную мольбу, он даже, кажется, не заметил тревоги в ее темно-зеленых глазах. Он был где-то далеко, равнодушный к ее муке, может быть, слишком поглощенный своей болью, а может, слишком занятый проблемами строительства курорта, который он возводил на Большом Барьерном Рифе в Австралии.

Мейлин могла надеяться только на себя, ей следовало самой взять себя в руки, усмирить свои чувства. Но она так и не успела справиться с этим, а уже в следующий миг ей предстоит встретиться со своей сестричкой.

Очевидно, что большинство из тех, кто появлялся из двери номер четыре, бывали в Гонконге раньше – холодное и спокойное выражение их лиц говорило о том, что они отлично знают, что их ожидает: вежливое приветствие представителя их отеля и заранее заказанный автомобиль. Большинство пассажиров в этот воскресный вечер были бизнесменами, желающими только одного – побыстрее добраться до постели, чтобы целительный сон спас их от последствий разницы во времени, ведь завтра им предстояли очень ответственные встречи и совещания.

И вот внезапно среди уверенных лиц появилась растерянная физиономия; девушка явно не знала, куда смотреть, или же что она должна искать, хотя ее зеленые глаза горели от любопытства и в них не было ни капли страха. Ее хлопчатобумажное платье смялось за время перелета, а обрезанные до плеч волосы не складывались в прическу. И тем не менее от нее исходил какой-то аромат свежести, какое-то сияние, аура цвета чистого золота.

Совершенные по форме ножки Мейлин, обтянутые шелковыми чулками, качнулись на невероятной высоты шпильках, а ее сердце замерло, падая в пропасть. Что, если нечто более сильное, чем ее воля, прикажет ей напасть, атаковать, уничтожить? Что, если дьявольское желание заставит острые длинные ногти, что сейчас впились в ее собственную плоть, найти новую, кровавую цель – длинную, цвета слоновой кости шею Алисон?

«Это не должно произойти, – уговаривала себя Мейлин. – Я не могу позволить, чтобы моя ненависть снова прорвалась на поверхность, как бы плохо мне ни было. Я должна вовремя предотвратить это…»

И тут изумрудные глаза послали ей взгляд с просьбой о помощи – и, несмотря на обещание, данное самой себе, Мейлин почувствовала, что какая-то сила понесла ее вперед. Она даже не успела испугаться, так как поняла, что скорее не мчится, а грациозно плывет навстречу Алисон, словно притягиваемая магнитом.

– Алисон? Привет, я… – «твоя сестра, твоя сестра!» – Мейлин Гуань.

– О! – выдохнула Алисон, и в ее прекрасных глазах появилось что-то похожее на любопытство, – так вы – архитектор. Так мило с вашей стороны приехать встретить меня. Джеймс очень хвалил ваш талант.

Тон ее голоса был таким, словно она сама гордилась тем, что Мейлин оказалась такой талантливой, нисколько не ревнует к этому, и даже наоборот, просто счастлива, что на планете существуют такие одаренные люди, и как счастлива она, что встретила еще одного такого человека.

Несколько мгновений Мейлин просто созерцала ее, не в силах сказать что-либо. Перед ней была она – ее сестра. Здоровая, слегка помятая… и очень милая. И, как Мейлин сразу поняла, совсем не боязливая: ей нечего было скрывать, у нее не было секретов или тайной душевной боли.

«Разумеется, ей нечего скрывать! – тут же подсказал ей внутренний голос. – Ты что, не помнишь, она же избранная? Ее избрали, а тебя отбросили. Ее любят, а ты страдаешь. Ты должна ее ненавидеть, ненавидеть, ненавидеть!» – «Но», – шепнуло сердце Мейлин. «Что но?!» – «Но как же я могу проклинать ее за то, что ее избрали? На месте отца, увидев это золотоволосое создание, я тоже выбрала бы ее».

– Джеймс тоже здесь, – выдавила она наконец, махнув рукой в сторону «роллс-ройса», в который уже укладывали багаж Алисон. – Как только мы подъехали, ему позвонили, какие-то проблемы со строительством курорта в Австралии. Если хотите, мы можем сесть в машину, его это не обеспокоит, а можем подождать тут, пока он не поговорит.

– Давайте подождем, – улыбнулась Алисон, – тут так тепло, прямо тропическое тепло.

По правде говоря, было ужасно жарко, воздух был влажен и раскален, и не было и намека на дождь. Мейлин нравилась эта жара, однако приезжие обычно чувствовали себя в Гонконге, словно в сауне.

Мейлин спросила Алисон, словно это и в самом деле было ей интересно:

– Вам в самом деле нравится жара, Алисон, или вы говорите это из вежливости?

– Нравится, – вместо милой улыбки у Алисон мило изогнулась бровь, – правда, у меня начнут кудрявиться волосы, но я думаю, что это неплохо, в самолете они свалялись от влажности. Но… наверное, я слишком много болтаю, правда?

Алисон беспомощно пожала плечами, тряхнула головой, и Мейлин, тщательней присмотревшись к ее волосам, решила, что наконец обнаружила в своей такой естественной сестре нечто фальшивое. Это был неестественный цвет волос, такой окраски у волос не бывает, потому что там был не только лунный, но огненный оттенок – сочетание было такое, что вполне могло поспорить с иллюзией, которую Мейлин воплотила в «Нефритовом дворце». Волосы Алисон казались то золотистыми, то огненно-рыжими, гармонично соединяя в себе несочетаемое.

«Нет, такого цвета не бывает, хотя… все-таки они натуральные. Слишком бросаются в глаза, чтобы оказаться простой подделкой. Но как природа могла произвести на свет такое фантастическое сочетание? – удивилась Мейлин. – Может быть, каждый волос способен менять цвет, становясь то золотым, то рыжим?»

Другое движение головы сестры заставило Мейлин отвлечься от этих размышлений и обратить внимание на вопросительное выражение ее глаз. Мейлин взглянула на толстую книгу в бумажной обложке, торчащую из сумочки Алисон.

Мейлин не было видно название, но она легко догадалась по толщине книги и красным на белом буквам на корешке:

– Вы читаете «Благородное семейство»?!

– Всю дорогу в самолете, – нахмурилась Алисон и быстро добавила, – а в чемоданах у меня только справочная литература о Гонконге, но «Благородное семейство» я никогда не читала и подумала…

– Это хорошая книга, – успокоила Мейлин. И, так как ей почему-то стало важно, нравится ли ее сестре место, служившее для Мейлин домом, она спросила: – И вам нравится?

– Да. Очень нравится. Но можно мне задать вам один вопрос? Он, наверное, глупый, но…

– Конечно, – подбодрила ее Мейлин.

– В общем, наверное, неправильно было бы называть Джеймса тайпаном? То есть, я поняла из прочитанного, что, хотя тайпан значит на кантонском диалекте «начальник», этот термин обычно применяется по отношению к руководителю торговой фирмы.

– Это верно, однако в Гонконгской иерархии Джеймс стоит гораздо выше любого тайпана, – улыбнулась Мейлин. – Значит, вы читали ее очень внимательно?

– Да, и я еще хотела бы спросить…

И вдруг она замолчала, так как внезапно рядом с Мейлин увидела его.

Самого Волшебника Изумрудного города.

Волосы цвета воронова крыла обрамляли жесткое и одновременно прекрасное лицо, такое же выразительное и чувственное, как его серые глаза.

– Познакомьтесь, это Джеймс, – представила его Мейлин, глядя на порозовевшую сестру. – Наш бесстрашный тайпан.

Джеймсу послышалась в голосе Мейлин какая-то непривычная нежность, и все же он послал ей глазами предупреждение – напоминание о том, что она обещала ему быть помягче с этой девушкой из Техаса.

– Джеймс, она читает «Благородное семейство»! Мы как раз обсуждали, как правильно пользоваться словом «тайпан». – Мейлин перевела взгляд с его суровых серых глаз к изумрудным глазам сестры. – В общем, верно это или нет, Алисон, но Джеймса можно называть тайпаном. На самом деле, вся разница между ним и тайпанами тридцатых, описываемых в «Благородном семействе», только в том, что его работы намного круче. Не говоря уже о том, что до девяносто седьмого осталось только четыре года, и все стало гораздо быстрее и безжалостней. Однако наш бесстрашный тайпан никогда не сдается.

В других обстоятельствах от такой ироничной и вместе с тем искренней похвалы у него удивленно поползли бы вверх брови, но в этот момент его взгляд наконец упал на Алисон, и он был околдован ее мелодичным смехом, искрящимися зелеными глазами и золотисто-рыжими волосами, пышно распустившимися во влажном вечернем воздухе.

– Привет, Алисон, – поздоровался он с ней. – Добро пожаловать в Гонконг.

– Привет, Джеймс, спасибо. Я рада, что оказалась здесь.

Алисон оказалась в Гонконге благодаря ему, подчиняясь его завораживающему голосу, струящемуся из телефонной трубки. Она покинула безопасную гавань любви своих родственников и устремилась сюда, чтобы понять, действительно ли у нее есть крылья и сможет ли она летать. И теперь ее сердце взлетело, взмыло в небо, увлекая мысли в неведомые выси. Безопасный кокон остался далеко позади – так же, как и та непринужденность, с какой она отвечала этому спокойному голосу, когда его обладатель был отделен от нее океаном.

А теперь он стоял перед ней во плоти, ее сердце бешено колотилось, и это было верным свидетельством, что крылья у нее все-таки есть. Ее сознание лихорадочно работало, пытаясь найти слова для ответа. Интересно, заинтересуется ли этот чувственный, но суровый волшебник ее сравнением вида огней ночного Гонконга с высоты птичьего полета с драгоценными камнями, а силуэтов «Боингов» в полумраке аэропорта – с доисторическими динозаврами? Или тем, что тропическая влажность ей больше по вкусу, чем какой-нибудь опытной красотке, для которой она только помеха, и которую волновало бы, что будет в такой влажной атмосфере с ее изысканной прической?

Теперь Алисон решила, что все это – наивная чепуха, не стоящая упоминания, а высказать вслух свое самое интересное, самое важное для нее сейчас наблюдение она не могла – ей показалось, что в серебристой дымке его глаз, глаз могущественного тайпана, она рассмотрела что-то еще, какое-то гнетущее бремя, что-то очень темное… то, что больше всего было похоже на боль и муку…

И конечно, Алисон не сказала об этих своих наблюдениях ни слова. Она просто улыбнулась Джеймсу.

Джеймс тоже улыбнулся в ответ, и от его удивленной и нежной улыбки ей почему-то захотелось петь, танцевать и… плакать.

ГЛАВА ВТОРАЯ

По заведенному в «Ветрах торговли» порядку, проводить гостью до ее номера и подробнейшим образом разъяснить ей многочисленные услуги, оказываемые персоналом отеля, было обязанностью одного из одетых в белую униформу швейцаров. Однако сегодня его услуг не потребовалась – в этот вечер его обязанности для Алисон Уитакер решил исполнить сам владелец отеля.

Изучая данные о Гонконге, Алисон узнала, что все его пятизвездные отели получили высшую оценку за оказываемые услуги. Однако слушая сжатое изложение сервиса «Ветров торговли» в исполнении Джеймса Дрейка, она решила, что теперь будет судить об услугах отелей Гонконга только по стандарту этого отеля.

Помимо того, что его штат стремился предугадать малейшее желание гостя еще до того, как тот успел подумать о нем, большинство услуг были доступны круглосуточно: стирка и глажка, уборка комнат в указанное гостем время; несколько дворецких на каждом этаже были готовы через несколько минут после звонка явиться с горячим чаем, бутербродами и газетами.

Все рестораны отеля предлагали подачу обедов и ужинов в номер. Если вам по душе французская кухня, вы могли заказать блюда у Дюморье; «Голубой фонарь» славился кантонской кухней, «Дикий имбирь» – сычуанским меню, а если вы предпочитали британскую кухню – стоило позвонить в «Эллиот».

Весь четвертый этаж отеля был отдан под атлетические залы и сауны – целый курорт «Рай здоровья», – тут была дорожка для бега трусцой, плавательный бассейн, а на тринадцатом был и открытый бассейн, из которого открывался великолепный вид на залив Виктории.

Тем, кто снимал в отеле апартаменты, предлагались дополнительные услуги – кухни с запасом основных продуктов, а также баром. Учитывая, что мало кто из бизнесменов располагал временем для беготни по магазинам, для них был подготовлен список важнейших продуктов, по которому они могли заказать все необходимое. Через два часа после передачи заказа любому из дежурных по этажу или передачи по факсу консьержу заказанные продукты доставляли в номер.

– Отлично, – то и дело вырывалось из уст Алисон, по мере того как Джеймс показывал ей все удобства ее комнат и между делом рассказывал о всех достоинствах жизни в отеле. Она хотела сказать что-то более содержательное, но отвергала все приходящие на ум похвалы, как чрезмерно наивные и пышные.

Придя в отчаяние, она молча попросила взглядом помощи у прекрасной и утонченной женщины, которая, судя по всему, была накоротке с Джеймсом. Некоторое время Мейлин хранила молчание, позволяя Джеймсу разыгрывать роль гостеприимного хозяина. Теперь же, когда Алисон в отчаянии устремила на нее взгляд, она вдруг поняла, что произошла мгновенная перемена – Мейлин Гуань перестала держаться непринужденно. Скорее, подумала Алисон, она выглядит напряженной, встревоженной и – взволнованной.

Алисон все же нуждалась в помощи, и в какой-то момент она, почти инстинктивно, послала Мейлин свою улыбку, но не получила ответа. Взволнованные глаза Мейлин остались такими же непроницаемыми… хотя, как ясно видела Алисон, Мейлин смотрела только на нее.

После неловкого колебания Алисон снова повернулась к Джеймсу. Но прежде чем она успела вымолвить очередное «отлично», на его поясе – в который раз! – зажужжал пейджер. Это был негромкий, но очень настойчивый писк, и хотя на спокойном лице Джеймса после того, как он прочел сообщение, не отразилось никаких эмоций, Алисон почувствовала, что внутренне он обеспокоен.

И последовавшее почти сразу вежливое извинение показало, что она не ошиблась.

– Мне нужно как можно скорее ответить на этот запрос, – сказал Джеймс. – Но сначала я хотел бы показать вам кабинет и комнату для работы с пленками.

– Кабинет и темную комнату?

– Идите сюда, – улыбнулся в ответ на ее изумление Джеймс.

Он провел Алисон во вторую спальню ее квартиры, комнату с безупречным интерьером, в которой стояли два шкафа с четырьмя полками, пишущая машинка, компьютер и факс.

– Эти шкафы – на самом деле сейфы, – объяснил Джеймс. – Вообще-то в нашем отеле не было краж, но при желании вы можете поместить дубликаты негативов в хранилище.

Алисон и в мыслях не допускала покушения на свои пленки, но выражение его лица было серьезным. Она поняла еще одно: он считает ее снимки Гонконга драгоценными.

– Мне кажется, в качестве темной комнаты лучше всего использовать вторую ванную комнату, – продолжал объяснять Джеймс, – мне сказали, что она полностью оборудована для этого, но если вам потребуется что-либо еще, скажите мне. Комнату оборудовал тот фотограф, который будет увеличивать ваши снимки для превращения их в настенные панно, так что он кровно заинтересован в том, чтобы негативы были высшего качества.

– Спасибо, – прошептала Алисон, обрадованная и испуганная такой верой в ее талант. Конечно, она сделала неплохие, очень милые фотографии родного Техаса, и они отлично выглядели, собранные в альбом. Но сможет ли она с такой же любовью сделать снимки этого экзотического, но чужого ей города? И не станет ли то, что годится для альбомных фотографий, неудачей на снимках, увеличенных до размера стенных панно? А что, если она разочарует этого так уверенного в ее способностях человека? Слишком уверенного.

Алисон Париш Уитакер внезапно почувствовала себя самозванкой. Что она тут делает? Зачем она впуталась в эту авантюру? На ней были обычные лодочки на низком каблуке, а не загнутые восточные туфли, но все-таки хотелось щелкнуть каблуками, произнести магическое заклинание «На свете нет ничего лучше дома» и мгновенно перенестись в кремовую спальню далласского особняка, заваленную журналами мод для невест и свадебными аксессуарами.

Но Алисон не щелкнула своими прозаическими каблуками и не произнесла свое заклинание. Вместо этого она отважно посмотрела на этого столь уверенного в ее таланте мужчину, и ее взволнованное сердечко забилось сильнее, так как ей внезапно пришла в голову мысль, ставшая откровением: это – мое место, это и есть мой дом!

Волшебник оказался настоящим, а дым – это только цвет его глаз. И нигде не было зеркал. Впрочем, здесь было зеркало – все, что читалось в его глазах, отражалось и в ее взгляде.

«Да, Алисон, – говорили ей эти глаза, – это – твое место. Теперь это – твой дом».

Но прежде чем снова зажужжал пейджер Джеймса, рвя тонкую ниточку, протянувшуюся между ними, она сама разбила зеркало – ведь он принадлежал Мейлин, а не ей! Она мгновенно смутилась.

– Наверное, мне придется все-таки заняться этим, – сказал Джеймс, прочтя очередное сообщение пейджера. – Извините, что не смогу выпить с вами чаю. Мейлин доскажет вам все, что я забыл рассказать об отеле. – Он как-то нерешительно посмотрел на Мейлин, словно желая что-то спросить. – Вы сможете показать Алисон, как добраться до Башни?

– Конечно, – прошептала Мейлин. – Смогу.

– Отлично. – Джеймс снова перевел взгляд на Алисон. – Утром встретимся снова, Алисон, спокойной ночи!

Джеймс ушел, а Мейлин и Алисон сели в гостиной за столик, на котором дымился традиционный чайник, которым отель встречал гостей. Мейлин знала, что Джеймсу хотелось бы, чтобы она встретила гостью поласковее, чтобы они сидели рядышком, попивая чаек и болтая о разной чепухе. Но как же она могла так беззаботно болтать, когда в ней царил ад?

Мейлин сумела убедить себя, что самое страшное – это встреча, первый момент знакомства с сестрой. Если она сумеет сдержаться, то после все будет гораздо проще.

Но все оказалось не так: именно сейчас ее сердце отчаянно билось, взбудораженное хорошо знакомым старым страхом и одновременно новыми наивными стремлениями, которые она даже боялась определить. Но они становились все сильнее и сильнее, заставляя ее искать в себе семейное сходство с этой златовлаской… пока старая ненависть не прекратила эти поиски, напомнив: нет и не может быть сходства между злой дочерью Номер Один и доброй дочерью Номер Два; и сама Алисон не захотела бы такого сходства.

Это резкое напоминание позволило Мейлин снова овладеть собой до такой степени, что она смогла позволить себе посмотреть на Алисон, и теперь изумрудные глаза девушки, смотрящие на нее, были отличны от ее нефритовых настолько, насколько зло отлично от добра.

– Мейлин, пожалуйста, не чувствуйте себя обязанной сопровождать меня.

«Ага. Вот оно! Она не хочет, чтобы я была здесь. Она меня отпускает. И этот шанс нужно использовать… иначе, кто знает, что может случиться…»

– Вы, наверное, заметили, что у меня немного отсутствующий вид, Алисон? Не принимайте это на свой счет! У меня просто проблемы с чертежами для вестибюля отеля… но я с удовольствием останусь и выпью с вами чаю, если не помешаю вам.

– Разумеется, – улыбнулась ей Алисон, – я буду только рада.

И беседа потекла, позволяя Алисон выплеснуть из себя все накопившиеся впечатления – и необычность приземления, и словно созданные из драгоценных камней очертания Гонконга на фоне ночного неба, и необычайную роскошь «Ветров торговли», и как это мило со стороны Джеймса оборудовать в ее номере темную комнату, как это предусмотрительно с его стороны…

Начав говорить о Джеймсе, Алисон вдруг замешкалась, порозовела и отвела глаза в сторону – пусть только на секунду. Но тут же снова взяла себя в руки и спокойно добавила:

– Ну, мне, наверное, не нужно рассказывать вам, какой он чудесный.

«Она ведь думает, что мы с Джеймсом любовники, – поняла Мейлин. – А сама она… явно им увлеклась».

Впрочем, что удивительного в том, что женщина увлеклась Джеймсом Дрейком – он был элегантен и привлекателен, и более того, за этой элегантностью чувствовалось пламя, пусть хорошо контролируемое: выдававшее себя только тлением, оно обещало потрясающую страсть.

Мейлин на самом деле удивило не то, что Алисон увлеклась Джеймсом, а сама Алисон – увлеченная Джеймсом, она ничем не выдала то, что завидует Мейлин. А ведь она нисколько не сомневается, что Джеймс и Мейлин находятся в связи! Казалось, она считает само собой разумеющимся, что такой человек, как Джеймс, может избрать в свои подруги только такую женщину, как Мейлин… словно Мейлин заслуживает такой любви.

Однако Мейлин Гуань такой любви не заслуживала и могла доказать это прямо сейчас. «Да, Алисон, я знаю, какой он чудесный, я видела огонь страсти в его серебристых глазах, я знаю, насколько восхитительно прикосновение его изящных и сильных рук».

А что, если она так и скажет? И сумеет ли Алисон понять, что ее слова – всего лишь жестокая ложь, порожденная самым сердцем?

«Нет, – решила Мейлин, – нельзя допустить, чтобы изумрудные глаза сестры расширились от страха – они не привыкли встречать в душе человека такую тьму».

– Мы с Джеймсом просто друзья, Алисон, мы не любовники, – произнесла наконец Мейлин.

Алисон нахмурилась, а потом вдруг тихо спросила:

– А он женат?

– Нет.

Когда Мейлин увидела, как в глазах Алисон загорелись огоньки надежды, в ней вдруг возникло странное желание – защитить сестру. Желание давно забытое. До тринадцати лет она постоянно защищала тех, кого любила, скрывала от матери правду о своих страданиях, потому что не хотела, чтобы ее боль бросила глубокую тень на маленький мирок любви, в котором она обитала с Джулианой, и на светлый образ отца, который мог бы быть с ними и защитить их обоих, если бы не погиб.

И вот теперь напротив сидит его другая дочь, та, которой досталась вся его любовь – такая беззащитная, доверчивая и полная надежды, – и ведь для Мейлин еще не поздно проявить свой настоящий характер, всего несколькими словами она может поймать в ловушку беззащитное сердечко сестры и заодно покончить со странными и глупыми чувствами, зародившимися в сердце. «Алисон, Джеймс явно неравнодушен к тебе. Я его друг, так что могу поговорить с ним. Тебе нужно будет только предложить себя ему…»

Но Мейлин отказалась и от этой ловушки. Вместо этого она решила рассказать сестре правду о Джеймсе Дрейке; Джеймсу такая откровенность не повредит, трагическая смерть Гуинет Дрейк практически ни для кого не секрет. Об этом знают и Сэм, и сэр Джеффри, и леди Ллойд-Аштон. Все, кто познакомился с Гуинет во время рождественских каникул, когда она приезжала в Гонконг, и все англичане, следившие четыре года назад за новостями по телевизору или читавшие хронику происшествий.

– Джеймс был женат, – тихо сказала она, – четыре года назад его жена, беременная его сыном, погибла в результате нелепого инцидента – взрыва газового баллона на их даче в Уэльсе. Какая-то неполадка с трубопроводом…

– Не может быть! – прошептала Алисон, и место надежды в ее душе заняла печаль. – Джеймс был при этом?

– Он в этом время вышел пробежаться на пляж. – Об этом Мейлин узнала от самого Джеймса. – И хотя спасти Гуинет не было никакой возможности, он все-таки вбежал в дом и чуть не погиб. – А об этом она узнала от своего начальника в «Тичфилд и Стерлинг». Немного помолчав, Мейлин мягко предупредила Алисон: – Джеймс теперь женат на своей работе, Алисон. У него нет увлечений, и он не собирается никем увлекаться – особенно сейчас.

– Из-за «Нефритового дворца»?

Мейлин кивнула.

– Это была идея Гуинет. Он строит его в ее честь, потому что обещал ей построить «Нефритовый дворец».

Снова наступило молчание, обе сестры думали о чем-то своем. Алисон поднялась и налила обеим чай. В тот момент, когда она наклонилась к чашке, Мейлин обратила внимание на серебряный браслет на руке сестры. Она давно заметила его и посчитала украшением, теперь же увидела четкую малиновую надпись на браслете.

– Это медицинский браслет?

– Да, – пожала плечами Алисон. – Я привыкла, что все вокруг знают, что это за браслет, и совсем про него забываю.

– С вами что-то не в порядке?

Алисон улыбнулась.

– Нет, все хорошо, пока мне не потребуется переливание крови. У меня сильная реакция отторжения чужой крови.

– Но ведь это можно предусмотреть заранее?

– Чаще всего, но не в моем случае. При обычных проверках запасов крови кажется, что все в порядке, полностью совместимо – но на самом деле это не так. Мой лечащий гематолог в Далласе разработал очень сложную систему тестирования крови доноров – только напрасно, за десять лет так и не удалось найти подходящей крови.

– Значит, если вам потребуется кровь для переливания…

– У меня ее не будет, – спокойно ответила Алисон, словно то, что любое переливание крови донора будет для нее смертельным, не имело большого значения. Однажды она чудом выжила после переливания – но с тех пор иммунная система активизировалась полностью, и была готова немедленно бороться против любого вторжения. В следующий раз реакция будет мгновенной и более мощной. Она смущенно улыбнулась:

– Мне остается только надеяться, что мне больше не потребуется переливать кровь.

– Надеюсь, – тихо ответила Мейлин, словно она и в самом деле была сестрой и имела право на заботу об Алисон. – Но ведь вам, должно быть, страшно…

– В общем да, но главное – это отец. В прошлый раз он был рядом, когда началась реакция отторжения, и я помню ужас, написанный на его лице. Я хотела сказать ему, чтобы он не беспокоился, что я люблю его, бабушек и дедушек… – Алисон запнулась, вспомнив, что Мейлин еще не знакома с ее семейными обстоятельствами. – У меня есть только отец, бабушки и дедушки, моя мать умерла при родах.

При виде опечаленного той давней потерей лица Алисон, не забывшей о матери, которую она никогда не знала, на Мейлин саму нахлынули давние воспоминания: как она любила погибшего до ее рождения отца, которого никогда не видела, как ей не хватало его и как она верила, что если бы он остался жив, в ее жизни все было бы иначе.

Да, наконец-то у нее нашлось нечто общее с сестрой: они обе провели немало часов, мечтая о том, чтобы у них были живы оба родителя. Для Мейлин этим фантазиям пришел конец когда ей исполнилось тринадцать, а для Алисон? Ведь ее мать в самом деле умерла, тут не могло быть ошибки, и выживи Бет Уитакер, она наверняка любила бы свою дочь всем сердцем. Мейлин прошептала:

– Извините, Алисон.

И тут, где-то в середине «спасибо» Алисон, раздалась трель телефонного звонка, почему-то заставившая Мейлин вздрогнуть.

Это звонил Гарретт Уитакер, отец, которого Мейлин когда-то любила и которого ей так не хватало, отец, чье лицо исказилось от ужаса, когда он увидел, что его любимая дочь умирает. Он звонил в Гонконг, чтобы узнать, как добралась Алисон, все ли с ней в порядке.

«Любящий папаша!» – подумала Мейлин внезапно, и ей стало больно. Что бы ему стоило позвонить ей хоть раз, чтобы убедиться, что с ней все в порядке?! И что бы стоило ему хоть раз успокоить ее, утереть ее слезы, когда кто-нибудь называл ее ублюдком шлюхи?

– Да, папа, – тихо рассмеялась Алисон. – Я тут, со мной все в порядке. Все отлично… Да, меня встретили Джеймс Дрейк и Мейлин Гуань. Это архитектор проекта, она сейчас тут у меня, мы пьем чай… Папа?.. Ой, мне на минуту показалось, что с линией что-то не в порядке, я перестала тебя слышать…

Похоже, Гарретт Уитакер довольно быстро оправился от шока, полученного при известии, что его дочери мирно сидят рядышком, попивая чаек.

«Разумеется, он очень быстро оправился, – подумала Мейлин. – Почти двадцать восемь лет он был уверен, что нечего беспокоиться, никаких призраков прошлого не осталось».

А ведь Мейлин прямо сейчас могла бы, если бы захотела, вывести его на чистую воду. Достаточно было взять трубку из перехваченной серебряным браслетом руки сестры и сказать: «Привет, папочка! Это я, твоя брошенная дочка! Что? Ты удивлен, откуда я все знаю? А я знаю. Твоего запудривания мозгов моей мамочке хватило только на тринадцать лет. Нет, она-то тебя не выдавала – она представляла тебя павшим героем, как ты ее научил. Я сама открыла все это, я все про тебя знаю, папочка. Ты вовсе не герой… разве что для Алисон… по крайней мере, ты был для нее героем до сегодняшнего дня».

Вместо этого Мейлин подошла к стеклянной стене и стала рассматривать феерию огней на горизонте, думая о том, какой может быть голос у ее отца.

Как он звучит теперь, исполненный любви к Алисон?

А что можно сказать о душе Гарретта Уитакера? Есть ли в ней хоть маленький уголок, неравнодушный к оставленной им дочери? Маленький-маленький уголок, где был бы образ его дочери?

Так как Алисон была не одна, то она, из вежливости по отношению к Мейлин, не стала долго распространяться. Пообещав часто звонить и передав привет бабушкам и дедушкам, она завершила разговор. Как только Мейлин услышала звук положенной на рычаги трубки, она призвала на помощь все свое актерское мастерство. Пожалуй, сияющие глаза Алисон не готовы еще к зрелищу того мрака, что царил в ее душе… Лучше исчезнуть из комнаты, прежде чем Алисон поймет, насколько она взволнована, как ей плохо.

Отвернувшись от панорамы Гонконга и глядя в лучащиеся радостью глаза сестры, Мейлин сказала:

– Я все-таки пойду, Алисон. Эта проблема с чертежами не дает мне покоя.

Алисон проводила ее до двери, и теперь Мейлин могла укрыться в убежище своего номера. «Убежище»? – ядовито усмехнулся ее внутренний голос. – Ты называешь убежищем место, откуда открывается прекрасный вид на «Пининсулу»?

Но когда Алисон открыла дверь, в коридоре оказался Сэм Каултер.

Поздоровавшись с Алисон, Сэм перевел взгляд с ее изумрудных глаз на темно-зеленые Мейлин и сказал:

– Привет, Мейлин!

– Привет, Сэм, – Мейлин быстро отвела взгляд; Сэм не был слеп к чужим болям и бедам – он-то мог рассмотреть тень страдания там, где никто бы ее не увидел.

– Я уже ухожу, – сказала Мейлин, обращаясь к высокому стройному ковбою, перегородившему проход.

Сэм даже не шелохнулся.

– Я провожу тебя до номера, Мейлин. Только поздороваюсь с Алисон.

– Привет, Сэм, – послушно повторила Алисон и, улыбнувшись, добавила: – Пока, Сэм.

Номер Мейлин был на том же этаже, что и у Алисон, и его хорошо должно было быть видно, но сейчас его загораживала фигура Сэма. Эта дверь, призывно маня ее, соблазняла ринуться к ней.

«Нет, – приказала себе Мейлин. – Я должна спокойно пройти с ним по коридору, опустив глаза и тепло разговаривая с ним. И мне нужно начать этот путь немедленно. Разве что…»

– Ах, Алисон, я совсем забыла показать вам, как найти Башню Дрейка.

– А это необходимо, Мейлин? Насколько я поняла по карте, нужно выйти из главного входа, повернуть налево и пройти шесть кварталов по Чейтер-роуд.

– Именно так, – подтвердил Сэм. – Когда вы встречаетесь с Джеймсом?

– В десять. Сэм нахмурился.

– Мы с Мейлин и Тайлером встречаемся на строительной площадке в девять утра.

– То есть, вы не сможете проводить меня к Джеймсу? – поддразнила его Алисон. – Сэм, не знаю, что там наговорил обо мне мой папочка, но я вполне в состоянии пройти шесть кварталов, особенно по прямой!

– Правда?

– Да! – потом уже нормальным тоном она сказала: – Вас пригласили в Гонконг, Сэм, чтобы вы строили тут отель, а не для того, чтобы вы играли роль телохранителя или няньки. Так что, пожалуйста, не беспокойтесь.

– Отлично, – согласился Сэм. – Но если вам потребуется какая-либо помощь, Алисон, я всегда к вашим услугам.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

– Мейлин, почему бы вам не пригласить меня выпить что-нибудь?

Он говорил таким ласковым тоном, словно и в самом деле был неравнодушен к ней. Она чувствовала себя такой несчастной, такой жалкой, ей так нужно было сочувствие.

«А что, если он в самом деле неравнодушен ко мне? – подумала она. – Что, если ему можно доверить тайны моего сердца?»

«Брось это! – тут же предупредил ее внутренний голос. – Сэму Каултеру наплевать на твое кровоточащее сердце. Его интересы более поверхностны. Его интересует только твое тело. Он еще не знает, какой лед таится под его знойной поверхностью. Тем не менее ты можешь пригласить его, о несчастная Дочь Номер Один. Пусть он расскажет тебе о Гарретте Уитакере. Может быть, ты узнаешь кое-что неприятное об этом папаше, бросившем тебя на произвол судьбы».

– Джейд?

– Заходите, Ковбой.

Мейлин предложила ему спиртное на выбор из набитого доверху бара, однако Сэм предпочел газировку «Перье». И ответы на свои вопросы. Она казалась ему такой несчастной.

– Как вы?

– В порядке, – солгала она. – Прекрасно.

– А мне показалось, вы чем-то расстроены. Мейлин в ответ только уклончиво пожала плечами, и Сэм решил не давить, а подождать, потягивая свой «Перье», хоть до бесконечности.

Мейлин, однако, не позволила молчанию воцариться надолго; она разыгрывала роль вежливой хозяйки, развлекающей гостя ни к чему ни обязывающей беседой. Тень боли в ее глазах исчезла, и их блестящая нефритовая поверхность снова казалась непроницаемой.

– Что такого сказал вам отец Алисон?

– То есть?

– Она сказала: «Независимо от того, что сказал вам обо мне отец». Интересно, что такого он мог сказать?

– Только то, что она направляется к нам и что она не слишком часто путешествовала. Если уж на то пошло, он не просил меня становиться ее телохранителем или нянькой. А что?

– Да ничего особенного. – Мейлин отхлебнула глоток из своей бутылки «Перье». – Вы его хорошо знаете?

– Кого? Гарретта? Ну, не слишком. – Сэм задумался и продолжал: – Впрочем, я знаю о нем одну вещь: он рисковал жизнью, чтобы спасти восемнадцатилетнего подростка, которого совершенно не знал.

Мейлин поняла, что при помощи Сэма не соберет никакого компромата на своего отца, скорее наоборот. И тем не менее она решила выслушать историю о восемнадцатилетнем подростке, так как им, судя по всему, был сам Сэм.

– Вот как? А что стряслось? – вежливо поинтересовалась она.

– Я тогда работал на прибрежной буровой вышке «Уитакер Ойл» в Мексиканском проливе. Разразился шторм, и наша вышка перевернулась. Тут же появились вертолеты береговой охраны и спасли большинство членов бригады, однако ночь, страшный ветер и волны не позволили им выручить всех. Мы точно не знали, вернутся ли они, но догадаться было нетрудно, – его лицо посерьезнело при воспоминании об этом ужасе. Он ощущал скорее презрение к окружающим, чем сострадание, и будь его воля, предпочел бы очутиться на какой-нибудь балке в одиночестве. Но уединиться было негде – все они собрались на единственной торчавшей из воды части платформы. Все были старше его, но они нуждались в его поддержке. И Сэм начал лгать им: он говорил, что помощь непременно придет, говорил спокойно, и это был единственный островок спокойствия в разъяренном море. Никто из них не догадывался, что его спокойствие было вызвано равнодушием к смерти.

– Когда я услышал шум вертолета, я подумал, что начинаю бредить. Но это оказался настоящий вертолет, вертолет компании, прилетевший за нами.

– И он спас всех вас?

– В конечном итоге, но не сразу – ему пришлось сделать два вылета. Кто-то один должен был остаться.

Сэм колебался, догадается ли Мейлин, что именно он решил остаться на тонущей платформе, или решит, что он, расталкивая остальных, устремился к спасительному трапу вертолета. Сэм понимал, что она и представления не имеет, почему он сделал это. Она, наверное, воображала невесть какое благородство с его стороны.

– Меня никто не ждал на берегу, – спокойно объяснил он. – У остальных были родители, семьи, подружки. Кое у кого даже дети. Спасусь ли с этой платформы я – никого не интересовало, по крайней мере, я так думал. Когда они отлетали, кто-то крикнул мне, что мистер Уитакер еще вернется. Только тогда я сообразил, кто же нас спас.

– Но вы же знали его.

– Нет, я только слышал о нем. Мы ни разу не встречались, и он меня совершенно не знал.

– Кроме того, что вы такой герой.

– Нет, Джейд, – спокойно ответил Сэм, – просто мне было все равно.

«Как и тебе? – мысленно спросил он. – Неужели в тебе тоже кроется что-то самоубийственное, и в аналогичной ситуации тебе тоже было бы не важно, уцелеешь ты или погибнешь. И может быть, смерть даже облегчила бы твою душу?»

– И вы в самом деле верили, что он вернется за вами? – «Точно так же, как я все эти годы, хотя мать сказала мне, что этого никогда не случится».

– Не помню, чтобы я думал об этом. Мне это казалось невозможным, даже если бы он и захотел.

– Вам было страшно?

– Нет. – Сэм подумал, стоит ли рассказать о том, как ему в самом деле было страшно, – ему было три года, и его родители орали друг на друга, их голоса были искажены выпитым. Он тогда не понимал в точности значения слов матери: «Ты меня изнасиловал, ты что, не помнишь?» – но он отлично понимал, что они ненавидят друг друга, и именно из-за него. Или тогда, когда ему было уже четыре, и мать бросила его на произвол судьбы. Или тогда, когда он уже понимал, что такое изнасилование и то, что он – плод насилия, а не любви. Или уже подростком, когда он был уже достаточно силен, чтобы пресечь попытку отца убить его; Сэм понял, что ему нужно сделать это самому.

Сэм Каултер вполне был способен на это, ведь в его жилах текла кровь, унаследованная от его жестокого отца. Но в отличие от него, Сэм никогда не позволял себе быть жестоким по отношению к другим людям. Однако себе он не давал поблажек, и когда его оценки улучшались и казалось, еще немного, и он добьется успеха, он на недели пропадал из школы.

И все-таки, несмотря на то, что Сэм отпустил все внутренние тормоза – пил, курил, употреблял наркотики, – он умудрился дожить до восемнадцати лет. Тогда его жизнь круто переменилась, но демоны остались, притаившись внутри. Когда-нибудь Сэм расскажет все это Мейлин, но не теперь.

– А что вы делали, ожидая возвращения Гарретта Уитакера? – спросила Мейлин.

– Там оставался ящик пива и коробка с сигаретами. Я рассчитал, что к тому времени, когда платформа окончательно погрузится в воду, я должен справиться и с тем, и с другим. – Его голос в этот момент был резок, как тогда, на платформе. Но потом он продолжил, уже смягчившись: – Но Гарретт вернулся, хотя и не должен был делать этого. Это просто герой, Мейлин. Он не должен был рисковать жизнью, чтобы спасать меня.

– Но рискнул же. Так почему?

– Это была его платформа, а я был членом бригады, и он считал, что отвечает за меня.

«Отвечает за постороннего… но не за родную дочь».

– Так именно в эту ночь ваша жизнь изменилась? Он помог вам измениться?

– Да. Он с этого ничего не имел, а мог потерять все, – и все-таки спас меня. Я решил, что тогда мне следует изменить свою жизнь, чтобы она стала достойной его подвига.

– Он помогал вам?

– То есть деньгами, на колледж? Он предложил мне деньги, но я не взял. Гарретт помог мне, дав нечто большее.

– Но все эти годы вы должны были много общаться?

– Не совсем. Мы иногда пересекались. У нас были одинаковые убеждения, и мы состояли в одних и тех же благотворительных фондах.

– Но ведь вы считаете его настоящим героем?

– Он и есть герой. А вы так не считаете? «Может быть, в отношении тебя и своей златовласки, но…»

В глазах Мейлин снова появилась тень боли, талантливая актриса забыла про нее. Сэм вдруг понял, насколько она уязвима и несчастна.

– Расскажите мне тогда о героях, с которыми вам пришлось сталкиваться в жизни, Мейлин, – тихо попросил он. – «Или нет, расскажите мне лучше о самом важном в вашей жизни, о том, что изменило ее».

«Моими героями были мои родители, – подумала про себя Мейлин. – Пока я не узнала, что отец вовсе не погиб, а мать все эти годы лгала мне. А самый важный, переломный момент? День, когда я узнала, что все это ложь».

– Мейлин? – ласково позвал ее Сэм, видя, что от какой-то внутренней муки ее глаза снова становятся ледяными. Он сказал ей многое, очень многое, не всю правду, но так много он не рассказывал еще ни одной женщине. И что взамен? Она уплывала от него, отталкивала его.

– Я должна подумать над этим, – сказала она, своим тоном давая понять, что разговор окончен. – Я не могу припомнить ни героев в своей жизни, ни каких-то переломных моментов.

– О'кэй, Джейд, подумайте об этом. – «А я подумаю над тем, не является ли мое увлечение тобой самой самоубийственной вещью во всей моей самоубийственной жизни».

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

– «Я могу сама пройти шесть кварталов!» – смеясь и сияя, поддразнила себя Алисон.

Теперь, когда она отправилась в этот путь, у нее точно так же сияли глаза, и она ощущала прилив энергии, такой же огромный, как сокровища, которые надеялась обнаружить в Гонконге.

Она хорошо выспалась и проснулась готовой к приключениям. Алисон попросила, чтобы в прачечной погладили ее бело-голубое платье, а когда через тридцать минут его доставили назад в номер освеженным и без единой морщинки, она задумалась над тем, какие туфли, пояс и украшения выбрать к этому платью.

Большую часть двух чемоданов, с которыми она прибыла в Гонконг, занимали карты города, справочники, путеводители, объективы и фильтры. Она взяла с собой ровно столько одежды, чтобы можно было дотянуть до вторника, когда прибудет остальная часть багажа. И все же, хотя аксессуаров в чемоданах оказалось не так уже много, казалось, прошла вечность, прежде чем она выбрала между белыми и голубыми туфлями, белым и красным поясом, между жемчугом и золотом для шеи и ушей.

Теперь настала очередь волос. Алисон запаслась золотыми заколками, шпильками и лентами для волос, но это все для домашнего применения, для работы, чтобы волосы не падали на глаза, когда она читала, писала или проявляла пленки. Алисон подумала, не сделать ли ей прическу, может быть даже зачесать волосы гладко, как у Мейлин. Однако, едва прикоснувшись к своим золотисто-рыжим прядям, она оставила эту мысль – бесполезно. Все равно в раскаленном влажном приморском воздухе все ее ухищрения превратятся в ничто, когда от прически начнут отделяться упрямые локоны и предательски завиваться.

«Бесполезно, – подумала она, когда по дороге почувствовала, как начинают жить своей жизнью ее локоны. – Бесполезно, глупо… Джеймс все равно женат на своей работе, он верен памяти жены, а если когда-нибудь и увлечется, то это будет женщина вроде Мейлин. Теперь же его единственная страсть – его обещание Гуинет – «Нефритовый дворец».

И я выложусь полностью, до последней капли, когда буду фотографировать Гонконг, – поклялась себе Алисон. – Ради Джеймса, ради его улыбки».

Тротуар вдоль Чейтер-роуд представлял собой бурлящий ручей, полный целеустремленных человеческих существ. В отличие от него, сама улица была ленивым и почему-то безмолвным потоком автомобилей, такси, автобусов и троллейбусов. Алисон слышала, как урчат моторы и изредка позванивает колокольчик троллейбуса. Однако совершенно не было слышно гудков – это при том, что в среднем четыреста восемнадцать автомобилей на милю дорожного покрытия делали уличное движение в Гонконге одним из самых оживленных в мире. Но оно было такое цивилизованное – даже шоферы такси носили белые перчатки. Все были так вежливы, словно направлялись на светский раут.

Двигаясь по тротуару в общем людском потоке, Алисон поглядывала на высящиеся над головой небоскребы. Их затененные стекла отсвечивали розовым, серебряным, золотым, и сами стеклянные башни сверкали, их острые грани таяли в раскаленном воздухе. Она подумала, что могла бы запечатлеть это на пленке, только по-своему. Каждое здание нужно сфотографировать как отражение соседа – золотое, отраженное в серебряном, розовом или голубом. А может быть, попробовать даже золотое на золотом…

У пересечения с Меррей-роуд Алисон оставила мысли о предстоящих съемках и устремила взгляд на здание, куда держала путь – Башню Дрейка, прекрасную и строгую, серебристо-черный обелиск на фоне голубого неба.

Прекрасная и строгая, как ее владелец.

Вдруг Алисон увидела Джеймса Дрейка, устремившегося ей навстречу. Он был в черном, как и его волосы, костюме. Алисон подумала, что он похож на пантеру с серебристыми глазами – такую же чувственную, мощную и хищную. Пожалуй, из всех лиц Гонконга у него было самое великолепное.

Серебристые глаза нашли ее и приветливо улыбнулись, довольные ее появлением. Между ними лежала Меррей-роуд и красный огонь светофора.

Стоя на краю тротуара, Алисон думала о портрете Джеймса Дрейка. Она понимала, что снять это будет почти невозможно. Никто не смог бы поймать объективом его страсть, его силу, его боль… и тут у нее что-то щелкнуло в голове: да ведь эта пантера Гонконга уже поймана! Да, его движения, его горделивая уверенность говорили о том, что он – хозяин этого мира. Однако в его глазах было еще что-то, помимо горя из-за погибшей жены. Там было выражение глаз загнанного в клетку зверя, ищущего выхода и голодного.

Зажегся зеленый свет. Каждая клеточка ее тела жаждала устранить промежуток между нею и Джеймсом, и как можно скорее. Однако рефлекс женщины, привыкшей к тому, что ее жизнь находится в постоянной опасности, берегущей жизнь ради тех, кого она любила, заставил ее помедлить, чтобы пропустить машины, прежде чем ступить на мостовую.

Но машин не было, и она храбро ступила на асфальт, устремляясь к Джеймсу, улыбающемуся ей в ответ. И тут Алисон увидела в его глазах то, чего не видел никто, кроме нескольких пожарных в Уэльсе – в бесстрашных глазах пантеры вспыхнул страх.

– Алисон! Осторожно!

И тут же раздался гудок, резкий сигнал, посланный одетой в белую перчатку рукой испуганного водителя. Алисон инстинктивно отпрыгнула на обочину, и мимо нее, всего в нескольких сантиметрах, пронесся ядовито-зеленый лимузин.

Она тут же поняла, что произошло, ведь она была в британской колонии. Как и в Англии, тут было левостороннее движение, и если вам нужно было перейти улицу, то сначала следовало смотреть направо, а уже потом налево.

Это была глупая ошибка. Если бы у «даймлера» была большая скорость, эта глупость могла бы обернуться трагедией. Она не пострадала, за исключением гордости, конечно, – теперь Джеймс легко догадается, какая она простушка.

Он был уже рядом с ней, и его страх – если, конечно, она не ошиблась – сменился озабоченностью:

– У вас все в порядке?

– Ничего страшного, – заявила она, уже переходя Меррей-роуд. – Просто я вела себя, как идиотка.

– Да нет, это типичная ошибка.

– Ну что же… спасибо.

Когда они оказались на тротуаре на другой стороне улицы, Джеймс, словно ее шестиквартальное путешествие прошло без всяких неприятностей, поздоровался с ней:

– Доброе утро, Алисон.

– Доброе утро, Джеймс.

– Вам удалось выспаться?

Алисон заметила вокруг его глаз темные круги от бессонницы. «Что помешало ему спать? – подумала она. – Кошмары? Проблемы с его империей? Безостановочный бег по невидимой клетке?»

Но сейчас в его глазах читалась тревога за нее. Сверкнув глазами, выспавшаяся Алисон ответила:

– Спасибо, отлично. Просто на удивление хорошо.

Офис Джеймса хорошо соответствовал его хозяину – такой же суровый и элегантный, решенный в черно-сером. Единственным цветным пятном во всем офисе была маленькая янтарная статуя лошади тайского периода на грифельно-сером столе.

Алисон знала, что снаружи огромные – от пола до потолка – окна его офиса отблескивают серебристым цветом, не пропуская внутрь посторонние взгляды и в то же время открывая тем, кто находится внутри, потрясающую перспективу лежащего внизу города.

– Я думал, что смогу показать вам сегодня утром Гонконг, но боюсь, мне придется в течение часа вылететь в Сидней.

– Ничего страшного, конечно… Я вовсе не рассчитывала… Я узнавала, есть прекрасные экскурсии по Гонконгу. Я решила, что несколько следующих дней потрачу на экскурсии, и только потом начну путешествовать самостоятельно.

– Мой секретарь, миссис Лян, организует для вас несколько экскурсий, а когда вы решите, что готовы действовать самостоятельно, к вашим услугам машина с шофером.

– Джеймс, мне вовсе не нужна машина с шофером. Я лучше узнаю Гонконг, если буду пользоваться общественным транспортом. Кроме того, если только я не решу съездить на Новые Территории или на другую сторону острова, я вообще буду ходить в основном пешком или пользоваться паромом.

Джеймс некоторое время молчал, вероятно, колеблясь, стоит ли говорить; но когда он наконец заговорил, его голос звучал так, как должен звучать голос мужчины, неравнодушного к женщине, к которой он обращается:

– Прошу вас, Алисон, будьте осторожнее.

– Я постараюсь, – тихо пообещала она.

И в его глазах она прочитала что-то новое, что-то очень соответствующее его тону… какую-то нежность… И вдруг это выражение погасло, наверное, это была иллюзия, рожденная горячим воздухом Гонконга.

– Хорошо, – сказал наконец Джеймс, и его голос стал каким-то резким, словно он тоже оказался в пустыне после того, как мираж рассеялся.

– Как долго вы будете в Австралии?

– До субботы. В субботу вечером намечается званый вечер, празднование начала строительства «Нефритового дворца». Разумеется, вы тоже приглашены.

– Замечательно! И где же это будет?

– Вон там – в Замке-на-Пике. – Он махнул рукой в направлении залива Виктории.

– Это отель?

– Нет. Это частный особняк, принадлежащий сэру Джеффри Ллойд-Аштону и его жене Ив. Она вам понравится, Алисон. Я рад, что вы скоро познакомитесь с ней.

«Ив? – эхом откликнулось в ее сознании имя, произнесенное Джеймсом с такой нежностью. – Кто такая Ив? И какие у нее отношения с Джеймсом?»

Алисон не стала спрашивать Джеймса об Ив, как не стала спрашивать ни его, ни необычайно полезную миссис Лян о том, в чем надлежит прибыть на вечер в Замке-на-Пике. Наверняка все будет очень формально, шелковые фраки и атласные платья. Кстати, у Алисон как раз есть то, что нужно – во вторник прибудет ее «Гонконгский гардероб» – невероятная коллекция открытых вечерних платьев. Последние-то, вместе с платьями для коктейль-парти, были частью ее приданого, сногсшибательные платья, которые ей предстояло носить в качестве миссис Стивен Джентри.

На этот званый ужин в замке она наденет свое любимое. Алисон купила его, несмотря на вежливые, но твердые протесты обеих бабушек. Правда, Айрис Париш и Полин Уитакер платье понравилось – да и кому бы не понравилось это длинное, цвета слоновой кости шелковое одеяние с замысловатыми узорами из блесток. Лучшее платье для девичника трудно было придумать; оно словно создано для того, чтобы подчеркивать невинность и чистоту своей владелицы.

Алисон вместе с бабушками обнаружила это платье в бутике Неймана Маркуса. Марка «Жемчужная луна» была им незнакома, но продавщица кое-что знала о ней и рассказала следующее:

– Это гонконгский дизайн, к сожалению, я не помню имени модельерши. В Европе «Жемчужная луна» модна уже несколько лет, в Штатах продается сравнительно недавно, но идет очень хорошо.

Будь «Жемчужная луна» создана в Далласе, Нью-Йорке или даже в Тимбукту, бабушки приняли бы ее с восторгом. Но это было азиатское платье, платье из Гонконга, и они отвергли его, так что их внучке, обычно старавшейся потрафить им, пришлось выразить открытый протест. Алисон настояла, что на свой девичник наденет только это романтическое одеяние, отсвечивающее всеми цветами радуги, словно предвещая радужное будущее невесте.

В тот день в бутике Маркуса еще невозможно было представить, что ни сама свадьба, ни грандиозный девичник накануне не состоятся. А через шесть недель, когда Алисон паковала вещи для Гонконга, она решила, что это милое платье как раз подойдет для другого грандиозного события – открытия «Нефритового дворца» Джеймса Дрейка в канун Нового года.

Если придется надеть его раньше, то для Нового года придется приискивать другое. Конечно, в ее приданом было немало роскошных платьев, но не таких романтичных. Но ведь, подумала Алисон, она находится в Гонконге, в стране «Жемчужной луны». Нетрудно будет разыскать этот бутик, и если ей не понравятся готовые платья, можно будет встретиться с модельершей и что-нибудь придумать – что-нибудь необычайное цвета нефрита, как и полагается в такую необычайную ночь.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Замок-на-Пике

Пик Виктории

Суббота, 19 июня 1993 г.

У Синтии Эндрюс было амбицией не меньше, чем у любого тайпана, но стремилась она не к огромному богатству или колоссальной власти, а к обычной славе. Красивая и талантливая журналистка Би-би-си уже успела снискать определенную славу в Лондоне, но ей хотелось международной известности. Презрение к монархии сделало для нее презренными вечные перепевы в «Новостях» на тему жизни и пристрастий членов королевской семьи.

1992 год был, по определению Елизаветы Второй, «ужасным» для нее – в этом году она увидела, как рушатся семьи ее детей и как горит ее любимый замок, для Синтии же это стало последней каплей, переполнившей чашу ее терпения – она хотела сообщать настоящие новости, серьезные новости, а таких было немало в Гонконге. Хотя до окончательной передачи суверенитета Китаю оставалось целых четыре года, в Гонконге постоянно разыгрывались человеческие драмы, пока губернатор колонии исполнял опасный танец демократии с пекинскими правительственными чинами. В Лондонском отделе Би-би-си не хотели терять Синтию, но она пригрозила переходом «Си-эн-эн», если ее не переведут в Гонконг и не предоставят полномочий по освещению пекинских игр губернатора Паттена.

Требования Синтии были удовлетворены, и когда в середине апреля она переместилась в Гонконг, то неожиданно – и с радостью – обнаружила еще одно преимущество своего переезда – в Гонконге оказался Тайлер Вон.

Двумя годами ранее, освещая визит принцессы Уэльской в Монте-Карло, она оказалась почти у самой финишной черты в момент, когда Тайлер выиграл Гран-при «Формулы-1» в Монако. Гонщик оказался транспортным магнатом, и победа была для него своеобразной компенсацией за поражение четыре года назад, едва не стоившее ему жизни. Синтия была достаточно близко, чтобы увидеть, как реагировал он на свою победу – он казался скорее озабоченным, чем торжествующим; воин, сокрушивший старого врага, был уже далеко впереди, его пронзительно-голубые глаза вперились в линию горизонта в поисках новых миров, что нужно было покорять.

В Монако Синтии так и не удалось познакомиться с Тайлером, но она поклялась, что как только возникнет такая возможность, она сделает все для того, чтобы хотя бы часть его неуемной энергии сконцентрировалась на ней – пусть ненадолго. С победой Тайлера на «Формуле-1» кончилась его карьера гонщика, но он был еще более неуловим, чем в период гонки за Гран-при: странствовал по всему миру, контролируя свою транспортную империю. Однако контракт на строительство «Нефритового дворца» заставил его временно осесть в Гонконге: целых семь месяцев он должен прожить здесь, чтобы лично пронаблюдать за поставкой на его судах специально отобранных строительных материалов и произведений искусства.

Прибыв в Гонконг, Синтия начала планировать место и время встречи с Тайлером. Не менее нетерпеливая, чем он, она поняла, что раньше августа встретиться не удастся – зато в начале этого месяца она должна будет включить в пятничный выпуск новостей «Интервью с ньюсмейкером». А можно ли представить себе лучшего гостя, чем тридцатишестилетнего обладателя Гран-При?

И во время эфира, и после Синтия обязательно спросит своего собеседника, чья страсть к опасным приключениям всем хорошо известна, – как ему удается удовлетворять ее теперь, когда его жизнь заключается в прослеживании неторопливого передвижения гигантских судов, а не сумасшедших скоростей гоночных машин? А потом, улыбнувшись как можно более соблазнительно, Синтия предложит ему возможность полностью удовлетворить эту страсть.

Однако Синтии не пришлось дожидаться августа: в середине мая, не успела она еще позвонить ему, чтобы договориться об интервью, они встретились на ипподроме: благодаря приглашению главы «Жокей-клуба» оба получили возможность наблюдать за скачками из одной ложи.

Но не прошло и месяца с начала романа Синтии и Тайлера, как она начала ощущать его беспокойство. Впрочем, она отнеслась к этому исключительно философски – ведь их связь была чисто плотской, тут не было ни тени любви; но она была знойной, как июнь в Гонконге. Пока есть, чем наслаждаться, она будет наслаждаться.

Сегодня вечером благодаря Тайлеру она сможет наслаждаться пребыванием среди элиты, приглашенной на званый вечер в Замок-на-Пике Виктории. Синтия так и не поняла, действительно ли он хотел пригласить ее; она, увидев у него приглашение на два лица, быстро навязала себя этим вторым лицом. Позолоченное приглашение само по себе могло стать находкой для коллекционера – на нем был золотой отпечаток личной печати сэра Джеффри Ллойд-Аштона, его китайское имя, вырезанное на каменном штампе.

Она начала умильно выпрашивать приглашение, и Тайлер, которого эта просьба немало позабавила, подарил его, а заодно и сам вечер со сливками сливок Гонконга. Разумеется, в ней не переставал напряженно работать журналист: этот званый вечер в Замке, где присутствовало столько влиятельных и богатых лиц, многое значил для будущего капиталистического Гонконга.

– Только никаких интервью, – строго предупредил ее Тайлер, медленно тормозя свой «ламбордини» он словно прочитал ее мысли.

Одетый в белое слуга еще не успел открыть дверцу машины, как Синтия, невинно рассмеявшись, ответила:

– Интервьюировать? Мне? – спросила она по-французски.

– Ты меня понимаешь, Син.

– Понимаю и принимаю. С меня хватит простых разговоров.

Синтия Эндрюс давно не верила в сказки, но если бы кто-то решил создать на Земле сказочный замок, то, подумала она, лучше Замка-на-Пике не придумаешь. Уже два пролета крутой мраморной лестницы настраивали на мистический лад: поднимаясь, невольно приходилось смотреть на ослепительно белое здание на розоватом фоне вечереющего летнего неба, позволяющего в этот июньский вечер увидеть редкое зрелище – соединение Венеры и лунного серпа.

Уж не подстроил ли всемогущий сэр Ллойд-Аштон самолично это романтическое сочетание светил? Может быть, он решил преподнести подарок жене, женщине, которую считал своим самым драгоценным сокровищем?

Покинув Англию, Синтия считала, что с королевской семьей покончено, но вот и в Гонконге ей приходится подниматься по мраморной лестнице в дом королевской четы этого города. Сэр Ллойд-Аштон имел все права на Гонконг как на свое королевство, будучи самым богатым и могущественным его гражданином.

А Ив? Женщина, дважды в неделю – не реже и не чаще – удостаивавшая своих восхищенных подданных своего королевского присутствия, спускаясь из заоблачных высот замка? Ее единственным основанием для претензий на высокое положение была потрясающая красота – голубые глаза, черные волосы и стройная фигура. Этим мощным оружием она завоевала то, что пытались и отчаялись завоевать легионы других женщин – она очаровала очарователя. В свои двадцать шесть лет, будучи на шестнадцать лет моложе самого могущественного тайпана Гонконга, она сумела завлечь прославленного гонконгского донжуана под венец.

И по всем признакам, сейчас, после семи лет брака, сэр Джеффри был по-прежнему очарован ею: они наглядеться не могли друг на друга и были, по общему признанию, самой счастливой парой Гонконга.

Синтия никогда не призналась бы, что тягостное чувство, которое она ощущала, поднимаясь по лестнице, было завистью; к тому моменту, как они достигли ее вершины, оно превратилось в полное презрение. Как раз вовремя, так как наверху их приветствовала женщина, видимо, столь вжившаяся в свое королевское окружение, что воображала себя принцессой.

– Вы, вероятно, чувствуете себя очень уверенно, – приветствовала ее Синтия. Ее слова казались сотканными из шелка, на ее губах играла самая дружелюбная улыбка, но фиалковые глаза жадно впились в Ив, словно перед Синтией был не живой человек, а гипсовая статуя. – Ведь вы – одна из самых безупречных дам Британской империи. Разве не так, Тайлер?

Но Тайлер никогда бы не сказал, что стоявшая перед ними женщина уверена хоть в чем-то – хотя для этого и были основания. Она была потрясающе красива: высокая, стройная, от нее веяло безупречностью воспитания нескольких поколений. У нее было столько прирожденных достоинств, что одним, пусть и прекраснейшим, она решила пренебречь – ее роскошные волосы цвета воронова крыла, которые могли бы ниспадать по ее плечам волнами, были коротко обрезаны, так что остались только обрамлением для ее прекрасного лица… и потрясающих голубых глаз.

Тайлер подумал, что их можно назвать сапфировыми. Глаза, которые преследуют тебя еще долгое время после того, как ты посмотрел в них. И глаза, которые сами выглядят загнанными.

– Извини, – тихо сказал он. – Я не понимаю, о чем ты говоришь.

– Леди Ллойд-Аштон часто называют «принцессой Замка-на-Пике», – пояснила Синтия. – Но в отличие от большинства современных английских принцесс, она не вовлечена ни в какие скандалы.

Тайлер же не мог отвести взгляда от Ив; он думал, что ее смущение – и даже ее боль – будут смягчены его безмолвным извинением.

Но Синтию нужно было остановить, и Тайлеру пришлось отвести глаза, чтобы остановить ее болтовню ледяным взглядом. И не успела еще вся кровь отхлынуть от щек Синтии, как он снова вернулся к глазам Ив. Улыбнувшись, он сказал:

– Добрый вечер, леди Ллойд-Аштон.

Казалось, на мгновенье ее голубые глаза освободились от гнетущего их страха и засияли в надежде и благодарности.

– Добрый вечер, мистер Вон.

И тут на сцене появился сам сэр Джеффри Ллойд-Аштон. Тепло пожимая руку Тайлеру и не менее тепло улыбаясь обоим, он сказал:

– Привет, Тайлер. Я рад видеть тебя на нашем празднике.

Тайлеру пришлось снова отвести взгляд от Ив, но его слова, обращенные к ее мужу, предназначались и ей:

– Я тоже.

– Мисс Эндрюс, – продолжал Джеффри, – знаменитая гонконгская журналистка. Добро пожаловать в Замок. Позвольте мне представить вас гостям; я уверен, что со многими вам будет приятно познакомиться.

Синтия бросила торжествующий взгляд на Тайлера и притворно-застенчиво улыбнулась самому могущественному – и такому красивому – тайпану Гонконга.

– Вы совершенно правы, сэр Джеффри.

На какую-то секунду Тайлеру показалось, что когда Джеффри двинулся вперед, чтобы предложить Синтии руку, он пройдет мимо Ив, как бы не заметив ее. Однако Джеффри, прежде чем увлечь за собой Синтию, повернулся к жене, и в его взгляде засветилась нежность.

– Ты сегодня просто очаровательна, моя милая, – сказал он, лаская ее взором. Стало очевидно, что сэр Джеффри Ллойд-Аштон может часами любоваться своей женой. Но буквально через секунду он, обезоруживающе улыбаясь, обратился уже к Синтии:

– Ну что же, мисс Эндрюс? Идемте?

Тайлер не стал смотреть, как Джеффри исчез с ней в большой зале Замка. Он не мог оторвать глаз от Ив: в ее глазах снова появилась боль, снова вернулась печаль. Тайлер снова улыбнулся ей, но ее взор, казалось, был настолько поглощен своими видениями, что она не заметила его улыбки.

Тайлер решил пробудить ее, сказав что-нибудь, но едва он успел вымолвить хоть слово, длинные черные ресницы дрогнули и сапфировые глаза снова загорелись – прибывали новые гости, и леди Ллойд-Аштон должна была играть роль очаровательной хозяйки… принцессы.

Сначала Джеймс, Алисон, Сэм и Мейлин собирались отправиться на Пик на одном из принадлежащих отелю «роллс-ройсов». План начал рушиться уже в четыре часа дня, когда Мейлин решила воспользоваться «ягуаром» Джеймса и приехать в Замок самостоятельно, а к шести часам оказалось, что и самому Джеймсу надо сделать несколько неотложных звонков, и он сообщил дежурному швейцару, чтобы подали автомобиль для Сэма и Алисон, он же поедет позже на другой машине.

Джеймс хорошо знал, что раньше девяти ужин не начнется. Ив сказала ему, что он может и не появляться раньше, не тратя два часа на предшествующие ужину светские разговоры. Однако, чтобы не обижать Ив, согласившуюся быть хозяйкой вечера, данного в честь начала строительства его собственного отеля, Джеймс решил все-таки приехать в половине восьмого вечера.

Из-за Ив… и из-за Алисон.

Джеймс не видел Алисон с понедельника, когда уехал в Австралию, однако и там его преследовал образ ее пылающих щек и сияющих изумрудных глаз, робко и вместе с тем настойчиво возникавший в его сознании много раз, даже в самые неподходящие для этого моменты: когда ему приходилось разбираться со строительными проблемами… и тогда, когда он вспоминал Гуинет.

Джеймсу хотелось встретиться с Алисон, побыть рядом с ней. Наверняка, подумал он, когда перед ним окажется женщина из плоти и крови, а не ее идеальный образ, неуместные мысли исчезнут.

Он нашел ее на одной из открытых террас Замка. Она стояла совершенно спокойно, глядя через перила на город. Ее золотистые волосы отсвечивали всеми цветами радуги от струящихся внизу огней города. Так же радужно отсвечивало блестящее вечернее платье.

Джеймсу не было видно ее лица, но он мог представить себе, как оно прекрасно; ему пришлось признаться – его чувства не развеялись при их встрече.

И тихо, очень тихо, он спросил – скорее себя, свое сердце, чем ее:

– Вы чувствуете себя виноватой?

У Алисон при звуках его голоса учащенно забилось сердце. В дни, когда его не было, она думала о нем и дала себе слово, что будет говорить с ним так, как говорит со всеми, откровенно и просто. А если она покажется ему безнадежно наивной? Ничего, пусть так и будет – она такая, какая есть. Но теперь, когда она повернулась к Джеймсу, мужество покинуло ее. Отвечая ему, она отвечала и самой себе – честность должна была проявиться немедленно.

– Очень, – призналась она. – А откуда вы узнали это?

– В первый раз, когда мы говорили с вами и я выразил надежду, что вы приедете в Гонконг, вы упомянули о свадьбе, которая должна была состояться как раз в этот уик-энд, где вы тоже должны были присутствовать.

– Я уже забыла, что говорила вам об этой свадьбе!

– Вы должны были быть свидетельницей невесты?

– Нет. – Она покачала головой, и лунные отсветы разлетелись по всей веранде. – Я должна была быть невестой.

– Алисон… я очень виноват…

– Спасибо, Джеймс, но ничего страшного не случилось. Этот брак не должен был состояться.

– И все же, – тихо напомнил Джеймс, – вы почувствовали какую-то вину.

– Не из-за этого. – Она отрицательно покачала головой. – Я виновата перед своими родными, особенно перед бабушками и дедушками. По некоторым чисто личным причинам, они не хотели, чтобы я ехала в Гонконг. Им бы хотелось, чтобы я, приехав сюда, ужаснулась и первым же рейсом улетела назад.

– Но вы не улетели.

– Да.

– Так что вы не возненавидели Гонконг.

– Нет, конечно, – тихо ответила Алисон, стараясь следовать своему обещанию, – я полюбила его.

* * *

Когда в Замок приехала Мейлин, Сэм сразу же почувствовала это. Он ждал ее, беспокоился из-за ее отсутствия, удивлялся тому, что она решила приехать позже и одна. Но когда он увидел ее поднимающейся по мраморной лестнице дворца, его тревога рассеялась.

Она просто хотела появиться на сцене как можно более эффектно – и ей это удалось. Все оставили свои занятия и повернули головы в ее сторону, пока она медленно, по-королевски спускалась по ступенькам в зал. На ней, правда, не было короны, но она в ней и не нуждалась: ее блестящие черные волосы, уложеные в великолепную прическу, казалось, сверкали ярче, чем коронные бриллианты.

Разумеется, на таком званом вечере, как сегодняшний, действовали неписаные, но отлично известные всем присутствующим правила одежды: фраки для мужчин и длинные шелковые платья для женщин. Но Мейлин Гуань решилась явиться на этот праздничный прием в брюках. На ней был элегантный, дорогой костюм – с первого взгляда было видно, что он от Шанель. Блестящие складки золотого ламе соблазнительно облегали ее совершенный бюст и затем ниспадали на свободные, струящиеся брюки.

Сэм, наверное, первым отвел бы взгляд от этой золотой богини, но заглянув в ее глаза, увидел там боль и тут же понял всю правду – именно так Мейлин и удалось выжить в жестоком и презирающем ее мире. Она сама бросала вызов ему, открыто демонстрируя, что она – другая, и открыто радовалась своей уникальности.

Но Сэм знал, что радости тут мало, – Мейлин терпеть не могла быть в центре внимания, просто она считала, что у нее нет выбора. У нее экзотическая внешность, на нее обращают внимание независимо от того, чем она занимается и как одета; предоставляя возможность разглядывать ее, Мейлин обретала чувство собственного достоинства и сохраняла, хотя бы отчасти, контроль над собой.

Поэтому Сэм не стал отворачиваться: он продолжал смотреть на нее обеспокоено и сочувственно, пока Мейлин медленно проходила сквозь ряды самых богатых и знаменитых людей Гонконга. И как только она поздоровалась со всеми, он спас ее.

Мне нужно поговорить кое о чем с моим архитектором, – заявил Сэм, похищая ее из общества.

Выведя ее на благоухающую от цветущей плюмерии террасу, он тихо сказал:

– Вы добились своего.

– Разумеется!

Она отвечала резко и агрессивно, потому что ее сердце кровоточило.

– Я – не из их числа, Мейлин. Я ваш друг. Хотел бы быть им.

Его слова или, по крайней мере, та нежность, с которой он произнес их, смутили ее.

– Вы хотели о чем-то поговорить, Сэм? Что-то с проектом?

– Нет, – улыбнулся Сэм. – Сентиментальное путешествие?

– Извините?

– Я просто думал, где вы можете быть, почему вы решили приехать одна, вместо того, чтобы выехать с нами. Я волновался.

И опять какая-то безответственная и опасная часть ее души хотела подтолкнуть ее признаться ему во всем. Да, это было именно сентиментальное путешествие. Сначала она проехала мимо того места, где когда-то жила с Джулианой – места, где сначала она была так счастлива, а потом так несчастна. Потом она доехала до Маунт камерон-роуд, откуда открывался вид на дом Вивьен Жун в Долине Счастья – место, где жила Джулиана, когда она встретила Гарретта Уитакера и где родилась сама Мейлин. Теперь там опять жила, как и обещала, ее мать. Недавняя покупка Джулианой Гуань этого дорогого дома еще раз доказывала, что она не освободилась от своих романтических представлений о выдуманной ею любви.

Настоящего в этой любви Гарретта Уитакера и Джулианы Гуань было только одно – их ребенок, их дочь, принадлежащая двум мирам… и ни одному из них она не нужна.

– Джейд?

– Мне просто хотелось прокатиться по городу. – Ей удалось изобразить сияющую улыбку, натянуть на лицо радостную маску. – Ну, а как вам показался Замок, Ковбой?

– Он великолепен.

– Но вы почему-то нахмурились?

– Мне кажется, он несколько претенциозен.

– Для того, чтобы показать, что ты – король горы?

– Именно. Или, – тихо добавил Сэм, – чтобы заставить себя поверить в то, что у тебя есть право ослепить дракона.

– Что вы знаете о фэншуй, Алисон?

Сэр Джеффри Ллойд-Аштон задал этот вопрос во время перерыва между пятым и шестым блюдом. Всего полагалось по семь перемен, согласно кантонскому меню, которое было исполнено одним из лучших гонконгских шеф-поваров. Всего за столами в банкетном зале Замка сидело сорок человек. Зал был украшен репликами флорентийских фресок, над головой сияли венецианские люстры, и в каждом углу зала стояло по статуе работы Донателло.

За круглым столом красного дерева с искусной резьбой рядом с хозяином и хозяйкой сидели почетные гости. Беседа лилась свободно, как и рисовое вино. Джеффри был мастером застольной беседы, однако не менее ловко мог разговорить и гостей, умея придать значение и важность даже самому незамысловатому рассказу.

– Я читала о фэншуй, – ответила она, – и кое-что узнала на экскурсиях. Но мне бы хотелось узнать ваше мнение, сэр Джеффри.

Джеффри одобрительно хохотнул, довольный тем, как ловко она перебросила ему его же вопрос, и почти сразу же знаменитый рассказчик сдался на ее милость. Он дал точное и подробное описание четырехтысячелетней традиции «ветра и воды», закончив словами:

– В Гонконге нельзя забывать о драконах. Дракон живет внутри каждой возвышенности. Наверное, Алисон, вам уже говорили это на какой-нибудь экскурсии о моем Замке? Что он поставлен вопреки законам фэншуй? Что он закрывает вид одному из самых важных драконов Гонконга?

Алисон в ответ мило улыбнулась и чуть заметно покраснела:

– Да, так говорили.

Казалось, сэр Джеффри доволен тем, что его презрение к фэншуй до сих пор, вот уже десять лет, служит темой сожаления экскурсоводов. Было ясно, что его нисколько не беспокоят какие бы то ни было неприятности, могущие из-за этого обрушиться на его дом.

Здесь, на высоте тысячи восьмисот футов над землей, вода не представляет особой проблемы, – пояснил он. – Если же ветру пришло бы в голову сдуть с горы мой Замок, то ему пришлось бы снести и значительную часть пика Виктории. Так что, надеюсь, Алисон, вы чувствуете себя вполне уютно здесь с нами.

– Конечно, сэр Джеффри, благодарю вас. Алисон могла бы добавить, что ей также известно о запрете фотографирования в Замке, но интерес сэра Джеффри уже переместился к другому гостю.

– А вы, Мейлин? – спросил он. – Вы верите в фэншуй?

В тоне Джеффри не было и тени иронии; казалось вполне логичным задать тот же вопрос уроженке Гонконга, которая к тому же является архитектором одного из крупнейших отелей города. Несколько ранее, поднимая тосты за гостей, говоря о Мейлин, Джеффри поднялся прямо-таки до поэтических высот.

Но Сэму Каултеру показалось, что этот вежливый вопрос является замаскированной провокацией; кроме того, Сэм знал, что по этому поводу думает Мейлин. Она сидела рядом с ним, и он сразу почувствовал, как напряглось ее тело.

Однако талантливая актриса в ней сумела с поразительной быстротой справиться с этим вызовом. Застенчиво улыбнувшись, она мило протянула:

– Я наполовину верю в это, сэр Джеффри.

Если Джеффри задал вопрос специально с целью поддразнить ее, посмотреть, насколько она чувствительна к своему происхождению, не стыдится ли она его, то она вышла из этого испытания с честью. Более того, блеск ее глаз говорил о том, что ее смешанное происхождение позволило ей взять лучшее от каждой культуры, придерживаться тех традиций, что ей нравились, и просто игнорировать остальные.

«Было ли это испытание?» – подумал Сэм. В улыбающихся глазах Джеффри читалось только одобрение, Сэм же почувствовал, что Мейлин напряглась, ожидая новых подвохов.

Но Сэм Каултер не собирался допускать, чтобы ей причиняли боль – ни теперь, ни в будущем.

Медленно растянув губы в улыбке, он так же медленно протянул со своим южным акцентом:

– Я вроде как новичок в Гонконге, сэр Джеффри, и как бы ковбой по происхождению, но почему-то я верю в фэншуй.

Сэм добился того, чего хотел: внимание Джеффри переместилось с Мейлин к нему. Ничуть не удивленный внешне его словами, любезный хозяин подбодрил его:

– Отлично, Сэм. Тем более, что вам придется строить «Нефритовый дворец». Надеюсь, ваши убеждения будут способствовать привлечению еще большего счастья к этому важнейшему сооружению.

– Еще большего? – удивилась Алисон. Ей ответил Джеймс:

– Я полагаю, что Джеффри имеет в виду вас, Алисон, и Мейлин, и Сэма, и Тайлера.

– Именно так, Джеймс, – согласился Джеффри. – И разумеется, вас. Но есть и еще кое-что. Не знаю, связано ли это с фэншуй, с каким-то совпадением, но Королевская обсерватория, по моим сведениям, скоро опубликует прогноз, в соответствии с которым летние дожди задержатся на месяц, а то и дольше.

– То есть, до конца июля не будет дождей? – нахмурилась Синтия. – Но ведь это довольно необычно, не правда ли?

– Очень необычно, – подтвердил Джеффри. – Однако уже давно наблюдается легкое сезонное смещение – даже тайфуны начинаются все позже и позже осенью. А ведь сухое лето – подарок для вас, не так ли, Сэм?

– Я был бы рад, если бы удалось размочить почву, чтобы поскорее добраться до грунта и заложить фундамент.

– Ну, а как с вами, Алисон? Вам ведь легче фотографировать в солнечные дни?

– Да, но и в дождливые есть работа. Но если такая погода, как сейчас, продлится еще немного, это неплохо.

– Как сейчас? Вы имеете в виду такую влажность?

Алисон даже слегка покраснела, услышав этот удивленный вопрос Синтии.

– Именно из-за влажности, из-за того, что в воздухе столько влаги. Это дает замечательный эффект: все кристально прозрачно и в то же время отблескивает. Просто магическое ощущение. – Краска на ее щеках приобрела более густой оттенок. – В общем, для снимков это хорошо. Я не планировала начать фотографировать так рано, но я подумаю.

– Вы не планировали фотографировать так рано? – еще больше удивилась Синтия. – Откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня, – не в правилах Гонконга.

Алисон пожала плечами.

– Мне важно побродить по городу и лучше понять его.

– Побродить? Пешком?

– Пешком, на пароме, троллейбусом… а скоро, может быть, и по воздуху. – Алисон посмотрела на Джеймса. – Миссис Лян сказала, что сможет распорядиться, чтобы мне дали полетать на одном из ваших самолетов, Джеймс. Я надеюсь, вы не будете возражать?

– Разумеется, нет. Мои самолеты и мои пилоты полностью в вашем распоряжении.

– Спасибо. – И, немного поколебавшись, Алисон робко добавила: – Мне не нужны пилоты, по крайней мере, пока я не начну фотографировать. Я могу сама сделать несколько пробных полетов.

– Так вы умеете водить самолет, Алисон? – Это были первые слова, произнесенные за ужином Ив. Алисон утвердительно кивнула, и тогда Ив добавила: – Но ведь это потрясающе, разве не так?

Ив явно обращалась к Джеймсу, но задала вопрос так тихо, что он, кажется, не расслышал. Джеймс и вправду витал мыслями где-то далеко в будущем, которое, он надеялся, никогда не наступит. Джеймс Дрейк не знал ни того, что во время вьетнамской войны Гарретт Уитакер был пилотом, ни того, что он как-то рискнул жизнью, чтобы спасти Сэма Каултера с тонущей в бушующем море нефтяной платформы. И тем не менее, ему не составило труда представить себе дочь Уитакера, саму вылетевшей на спасение людей, перевозя отчаявшихся беженцев из горящего Гонконга.

Боюсь, что мне не удалось поразить Джеймса даже моей способностью к ходьбе, – вымолвила наконец Алисон, решив ответить на вопрос Ив за Джеймса. – Так что ничего удивительного, что он не уверен в моей способности летать.

– А что такое с вашей способностью к ходьбе, Алисон? – поддразнил ее Сэм. – Вы ходите слишком по-техасски?

– Слишком по-американски. Я привыкла к тому, что машины ездят по правой стороне дороги. – И обращаясь к Джеймсу, снова вернувшемуся к действительности и устремившего серебристые глаза на нее, Алисон добавила: – Но за время, прошедшее с нашей последней встречи, я уже выучилась правильно переходить дорогу.

Его серебристые глаза чуть усмехнулись тому, что было известно только им двоим.

– Я ни на секунду не сомневался, что вы на это способны.

Вы собираетесь водить машину в Гонконге, Алисон? – спросила Синтия.

– Водить? Я…

– Нет, – вдруг энергично вмешалась Мейлин. И потом, уже мягче, пояснила: – Мне кажется, Алисон, вам не следует делать это. Это непросто даже для тех, кто привык к левостороннему движению, это слишком непросто, утомительно и даже опасно.

– Верно, – согласился Джеффри. – Да и в чем проблема? В вашем распоряжении весь гараж «Ветров торговли».

Фиалковые глаза Синтии вдруг гневно вспыхнули: Неужели вы собираетесь терпеть это, Алисон? Если бы вы были техасцем мужского пола, вроде Сэма, и разговора об этом не было бы. Лично я полагаю, что если вы сможете летать в тесном воздушном пространстве Гонконга, то сможете и передвигаться по его тесным улицам на автомобиле. Я просто уверена в этом. – Синтия повернула голову к Джеймсу. – Что вы на это скажете, Джеймс? Мы знаем, что вы доверили Мейлин приехать на этот вечер на вашей машине. Неужели вы не доверите то же самое Алисон?

Дело было, конечно, не в доверии; Джеймс был согласен с Мейлин и Джеффри, что Алисон ни к чему водить машину в Гонконге. Но он понял, что Алисон все еще переживает свою оплошность на Меррей-Роуд; сейчас для нее важна его вера в то, что она справится с напряженным уличным движением Гонконга. Улыбнувшись ей, Джеймс спокойно ответил:

– Алисон, я полностью доверяю вам.

И это было то, что нужно: после этих слов смущение и нерешительность мгновенно исчезли. Но Джеймс, не удовлетворенный этим результатом, добавил: – Я готов даже выступить в качестве вашего пассажира.

– О! Я согласна!

– Итак, решено – я назначаю вам свидание. В декабре, когда ваши фотографии будут увековечены на стенах отеля, вы провезете меня через весь остров, и мы поужинаем в одном из плавучих ресторанов Абердина.

– Можете ему доверять, Алисон, – включился в разговор Джеффри, – это слово джентльмена, и у вас куча свидетелей. А пока, так как о ваших водительских подвигах мы не услышим до декабря, расскажите нам подробнее о ваших планах облета Гонконга – неужели вам необходимо совершать полеты в одиночку?

Это было бы самое лучшее, тогда она могла бы лучше сконцентрироваться, но…

– Может быть, вы не откажетесь составить мне компанию, сэр Джеффри? Вы доставите мне удовольствие, да к тому же я смогу использовать вас как гида.

– Благодарю вас, Алисон. Это весьма смелое предложение. Но на самом деле я думаю не только о себе. – Джеффри посмотрел на свою жену, и его глаза наполнились нежностью. – Любовь моя, ты ведь не откажешься пролететь над Гонконгом вместе с Алисон, а?

– Да, – быстро ответила Ив, так как этого требовало положение хозяйки. И леди Ллойд-Аштон улыбнулась: – Да, я была бы рада, очень рада полетать вместе с Алисон.

Нежный взгляд Джеффри перенесся от его принцессы на Алисон:

– Но, к сожалению, она не сможет сопроводить вас – у моей милой Ив идиосинкразия к полетам. Это обнаружилось во время нашего перелета сюда, когда мы должны были пожениться; с тех пор она не летает, и я не хотел бы, чтобы она пробовала.

Но ведь жить здесь, на Пике – все равно что летать, – мягко возразила Алисон. И переведя взгляд с хозяина на хозяйку дома, она добавила: – Я всегда готова взять вас с собой. И если вы все-таки решитесь и вам станет неприятно, я немедленно вернусь на землю.

– Это необычайно великодушно с вашей стороны, Алисон, – сказал Джеффри. – Но почему бы вам двоим, в самом деле, не полетать с этой горы? Когда погода испортится, почему бы вам не присоединиться во время ленча к Ив?

– Это было бы очень мило, – промурлыкала Алисон и снова повернулась к Ив.

– Я буду ждать вас, Алисон, – сказала Ив, и на этот раз ее слова звучали не просто как долг вежливости – Ив была явно огорчена, что их ленч откладывается на месяц, если не больше. Но Джеффри выразился вполне ясно – они могут пригласить Алисон на ленч только после того, как над Гонконгом соберутся дождевые тучи – и не раньше.

– Какой замечательный вечер! – воскликнула Синтия, когда они с Тайлером шли к главному входу ее дома. – Я просто наслаждалась каждой минутой. А ты?

Вопрос был вовсе не риторический, и когда Синтия услышала ответ – весьма неприятный ответ, – она поняла, что ничто не забыто, и она не прощена.

– Не каждой минутой, Синтия.

– Наверное, мне не следовало развивать тему вождения Алисон, но…

– Ты знаешь, что я имею в виду совсем не это. Разумеется, Синтия это отлично знала, и ее фиалковые глаза гневно блеснули.

– Просто невероятно, что ты все еще злишься на меня! Я не сказала леди Ллойд-Аштон ничего такого, что не соответствовало бы действительности. И кроме того, мне вообще кажется, что она должна быть польщена: она знает, что она – Принцесса Замка-на-Пике. Этого-то она и добивалась.

«Неужели она могла хотеть только этого? – задумался Тайлер. – Неужели ее повседневное окружение – это то, о чем она мечтала с детства? Конечно, все это напоминает сказку, и все же…»

– У нее нет в жизни никаких целей, кроме показухи, – продолжала атаковать Синтия, торопясь развить свой успех, принимая за него смягчение сурового выражения лица Тайлера. – Один день в неделю она проводит в детском госпитале; это только показуха, ничего больше!

Тут лицо Тайлера снова посуровело, и в его леденисто-голубых глазах вспыхнуло бешенство.

– Ты поднимешься ко мне?

– Нет.

Теперь уже Синтия начала приходить в бешенство; было ясно, что он околдован этой фальшивой принцессой, но давить или подначивать Тайлера Вона было бессмысленно. Однако она могла утешать себя воспоминанием о приятном tete-a-tete с сэром Джеффри – он сказал, что им следует как-нибудь выпить вместе. Предлогом послужила ее работа, желание узнать о Гонконге побольше, причем из уст его наиболее влиятельных граждан, однако в черных обольстительных глазах тайпана читался совсем иной текст. Да, как бы сэр Джеффри ни обожал свою принцессу, но того немногого, что могло предложить ее бледное тощее тело, явно было недостаточно для него.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Глаза Дракона

Воскресенье, 19 июня 1993 г.

Было уже два часа ночи. Принцесса осталась дома одна. Вторая половина сказочной гонконгской пары отправилась в город, чтобы провести остаток ночи с одной из своих любовниц. «Наверное, – подумала Ив, – Джеффри будет ласков с любовницей». Он уже насытил свою жестокую страсть, насытил благодаря ей.

Ив отлично знала, что этот вечер окончится для нее мукой. Так было всегда. Джеффри любил похвастаться своей принцессой, продемонстрировать миру, каким бесценным сокровищем он обладает, а затем, и это доставляло ему самое большое наслаждение, показать Ив, что он и в самом деле ею обладает.

В этот вечер Джеффри, как всегда, играл с ней на публике, играл в игру, из которой всегда выходил победителем. Больше никто не знал об этой тайной игре – только Ив хорошо знала темную сторону желания, блестевшего в глазах сэра Джеффри Ллойд-Аштона, когда он смотрел на нее при гостях.

Сегодня вечером в присутствии многих людей, ласково глядя на нее, Джеффри спросил, согласна ли она полетать с Алисон. Ив пришлось ответить «да», этого требовала простая вежливость, хотя она отлично знала, что Джеффри никогда не разрешит ей этого, тем более с такой милой и приятной женщиной, как Алисон.

«Неужели, – удивленно подумала Ив, – он опасается того, что я поделюсь своим позором с Алисон или с кем-то еще? Неужели он может верить, что я позволю себе вовлечь кого-либо в глупую и напрасную попытку бегства?»

Человек, фактически владевший Гонконгом и настолько прославивший свою жену, что за каждым ее шагом восхищенно следят пять миллионов пар глаз, не станет волноваться, что она может сделать попытку к бегству.

Джеффри доставляло наслаждение мучить ее открыто, перед гостями, и еще большее наслаждение – мучить ее, когда они оставались одни.

Сегодня вечером, когда гости покинули Замок, он повернулся к ней, его глаза торжествующе блестели:

– Ты расстроена, что не сможешь летать вместе с Алисон, моя принцесса?

– Нет, – прошептала Ив, когда его губы впились в ее губы.

«Нет, нет, нет!» – умоляло ее нежное тело, когда Джеффри жестоко терзал свое самое ценное достояние.

Но сама Ив не слышала жалоб своего тела – каждый раз, когда Джеффри прикасался к ней, ее сознание уплывало куда-то далеко. Только теперь, когда он уже скрылся, ее измученное тело начало ныть – но никто по-прежнему не слышал его стонов.

Ив думала о той юной женщине, которая не сознавала своей красоты и так жаждала любви, что не сообразила, не поняла всей правды: сэру Джеффри нужна была только ее прекрасная оболочка – и ничего больше.

* * *

Ив знала, как и благодаря чему появилась на свет; она была еще девочкой, когда узнала об этом, и ей не позволяли забывать об обстоятельствах своего рождения, словно она была виновата, словно сама захотела быть символом измены собственной матери… словно сама напрашивалась на рождение. Ее будущий отчим был хозяином паба «Белая Лошадь» в прибрежной деревне под Веймутом. Мать была барменшей в том же пабе, а ее настоящий отец – докером, часто заходившим в этот паб, любившим пить там пиво, а еще больше – флиртовать со знойной девицей за стойкой, когда та была в очередной ссоре со своим любовником.

Интрижка знойной барменши и соблазнительного докера наконец принесла желанный плод – ревность, бешенство, примирение и брак. И нежеланный – беременность. Руководствуясь какими-то своими целями, оба родителя решили сохранить ребенка.

Больше всего от этого решения пострадала Ив – само ее имя уже было наказанием, именем соблазнительницы из райского сада, блудной дочери, склонявшей всех мужчин к греху. Муж ее матери ненавидел ее – в ее личике он видел лицо своего врага. Она еще не умела говорить, а он уже издевался над ней, называя уродкой. Мать тоже ненавидела ее, называя ее отца гнусным соблазнителем.

Большую часть детства самым жгучим желанием Ив было желание умереть. Она была совершенно убеждена в том, что отвратительна и не заслуживает любви. Ив никогда не смотрелась в зеркало, но если бы она и делала это, все равно бы не поняла, как потрясающе красива: она увидела бы в зеркале только тот облик, что стал причиной насмешек и отвержения на улице и дома – ссутуленное и болезненно тонкое создание с вечной печалью и страхом в отчаявшихся глазах.

– Отойди от края! Пожалуйста, отойди! Ты же упадешь!

Кто-то отчаянно кричал за ее спиной, и в этом крике слышалась такая же мольба и призыв остаться в живых, как и в шуме прибоя внизу, манившего к прыжку и к смерти.

Ив часто приходила на эту полянку на вершине скалы над Ла-Маншем. Она была частью огромного поместья, но находилась в таком далеком уголке, что никто не знал ведущей к ней тропинки – никто, кроме Ив и оленей.

Но сегодня, в летний день, день ее пятнадцатилетия, день, который она решила сделать своим последним днем, ее место было раскрыто! Хотя было еще не поздно – она могла бы прыгнуть вниз. Но звучавшая в голосе за спиной мольба была такой отчаянной, словно кому-то действительно было важно, чтобы она осталась в живых.

Но ведь это всего лишь голос, и вряд ли его хозяин обладает достаточным мужеством или желанием ринуться на скалу. И вдруг сквозь шум прибоя Ив услышала торопливые шаги. Вместо того, чтобы прыгнуть, она повернулась и увидела распростертые объятия леди Гуинет Сен-Джон.

Иногда, забавы ради, Гуинет Франс Сен-Джон выезжала верхом на дамском седле. Для таких случаев у нее был особый костюм – экстравагантное напоминание о давно прошедших временах Регентства: зеленый бархат с оборками и кружевами и шляпа в тон с горделиво торчащим пером. Иногда она ездила по-мужски: соревнуясь за голубые атласные ленты и золотые призы, надевала современный костюм для верховой езды. Сегодня же, решив проехаться в лугах над морем, леди Гуинет надела джинсы, ярко-розовую футболку и поношенные ботинки.

В таком наряде она могла сойти за дочь конюха. Но Ив сразу поняла, что эта девочка – ее сверстница из аристократической семьи; она была так грациозна, так элегантна.

– Пожалуйста, подойди ко мне, – сказала Гуинет, не дойдя до края скалы, потому что увидела отчаяние в прекрасных голубых глазах девушки. «Она и в самом деле решила прыгать, – внезапно поняла Гуинет. – Что, если мое приближение спровоцирует прыжок?» – Пожалуйста!

Ив часто приходила на эту скалу, чтобы прыгнуть в море. Но прежде ее всегда останавливала окружавшая ее красота – ее завораживали величие лазурного неба и моря, которых, прыгни она вниз, Ив никогда больше не видела бы; она отказывалась от своего намерения только для того, чтобы еще раз насладиться этим прекрасным пейзажем.

Сегодня небо и море были так же красивы, но Ив уже не замечала этого – ее взгляд был обращен только внутрь, в царящую там черноту отчаяния. Но теперь ее глазам предстала новая красота – безграничная щедрость человеческого сердца.

Она шагнула к Гуинет, и это был первый грациозный шаг в ее жизни; впервые ссутуленные плечи распрямились, словно она была до сих пор забытой марионеткой, и вот наконец чьи-то заботливые руки в небесной вышине натянули нити, и она ожила.

– Ты меня напугала, – облегченно прошептала Гуинет, когда Ив оказалась на безопасном расстоянии от края пропасти. – Не знаю, как ты, но когда я оказываюсь так близко от края обрыва – особенно если посмотрю вниз, – у меня кружится голова, я чувствую себя нехорошо и боюсь свалиться… или даже прыгнуть вниз… просто ужасно.

– Я часто тут бываю, – объяснила Ив, стараясь понять, догадалась ли эта девушка, что еще секунда одиночества, и она прыгнула бы вниз. Помолчав, Ив добавила:

– Мне не привыкать быть на краю, но сегодня у меня немного закружилась голова.

– Но теперь ты в порядке?

– Да, все хорошо, спасибо.

Они не годились в подруги – живое свидетельство распутности барменши и любимая дочь графа. Но они подружились, и это была не односторонняя дружба, где Гуинет только давала, а Ив только брала.

Они встретились в момент, когда не только Ив, но и Гуинет нуждалась в помощи. До этого дня жизнь Гуинет была безоблачной, она купалась в любви близких. Все говорили, что она опора семьи. Однако легко быть опорой, когда под тобой твердый фундамент; и Гуинет не испытывала серьезных проблем до того дня, когда ее отца смял любимый пони для игры в поло. Граф выжил, но был еще слишком слаб. И вся семья Гуинет, в том числе отец, обратились за поддержкой к ней.

Теперь ей нужна была своя опора, тот, кому она могла бы поверить свои горести и страхи, которые она должна была скрывать от своей семьи.

Ив стала ее опорой.

К концу лета, когда граф поправился и Гуинет должна была отправиться в Уэст Хит, девочки стали лучшими подругами. Гуинет хотела от Ив многого: чтобы та поверила в себя, в свои способности. Аристократка, с детства окруженная любовью, она была безгранично уверена в себе и пыталась – правда, без особого успеха – передать хоть частичку своей уверенности подруге.

– Тебе нужно поступить в колледж, Ив. С твоими оценками ты легко получишь стипендию. Ты могла бы стать врачом или хоть медсестрой, социальным работником. В этих областях тебе лучше всего удастся реализовать свою природную способность к состраданию.

Но у Ив были другие мечты. Она хотела после окончания школы уйти из ненавистного ей дома, снять небольшую квартиру в Лондоне, работать кассиром в банке «Лондон-Гонконг», а в свободное время ухаживать за детьми в ближайшей больнице. Сделав это, она смогла бы жить в мире с собой, наслаждаться рассветом, розами, невинной улыбкой ребенка.

Ив чувствовала, что она – не от мира сего. Она считала себя невидимым миру посторонним наблюдателем, бесконечно благодарным за то, что ей предоставили возможность созерцать этот мир. И она созерцала, гордая тем, что у нее есть такая уверенная и одаренная подруга. Гуинет блистала в Кембридже, получив высшую оценку по курсу английской литературы, а потом не менее блистательно начала карьеру независимого журналиста.

В тот судьбоносный день, когда лорд Джеффри Ллойд-Аштон появился в банке «Лондон-Гонконг», Гуинет была в Милане, освещая для английского издания «Вог» осеннюю коллекцию моды. Тайпан крупнейшей гонконгской торговой компании был в Англии в деловой поездке: ему нужно было приобрести три судна для своего флота. Переговоры шли прекрасно, и он собирался посетить скачки в Аскоте, проверить свою удачу, а для этого решил снять немного наличных со своего счета.

Он почти не обратил внимания на женщину за конторкой кассира, поскольку смотреть вроде было не на что. Джеффри был тонким ценителем красоты, а она представляла собой жалкое зрелище – ее пышные черные волосы были распущены, почти полностью закрывая лицо, одета она была совершенно не по моде, а ее тонкая фигурка ссутулилась, словно она стремилась уменьшиться, чуть ли не исчезнуть; сэр Джеффри с отвращением заметил, когда она пересчитывала деньги, что ее ногти обгрызены чуть не до основания.

Но когда она заговорила, поблагодарив его за посещение их банка, то несмотря на ее практически неразвитое произношение, он ощутил в ее голосе какие-то удивительно знакомые тона. Ему захотелось, чтобы пелена волос чуть расступилась, чтобы он увидел ее лицо, и когда это произошло, сэр Джеффри Ллойд-Аштон увидел призрак: перед ним была Розалинда, единственная женщина, которую он любил… единственная, что посмела отвергнуть его.

Розалинда была мертва вот уже шестнадцать лет, и для Джеффри это было самым дерзким, непростительным вызовом: она осмелилась умереть до того, как он успел наказать ее.

Но вот перед ним ее двойник, и Джеффри почувствовал непреодолимую страсть к этой девушке. Если поработать над этим жалким созданием, из него можно сделать точную копию Розалинды.

«На самом деле, – подумал Джеффри, – из нее может получиться нечто получше Розалинды». Ив была такой кроткой, такой послушной, восхитительно послушной и беззащитной. Розалинда стала бы такой послушной, если бы у него было больше времени, чтобы сломать ее.

А эта женщина уже была сломлена – нужно было просто научить ее двигаться, говорить, одеваться, как Розалинда, а ее черную гриву, точную копию волос Розалинды, можно подстричь, чтобы она только обрамляла это бесконечно прекрасное лицо… на этот раз ей не удастся улизнуть от него!

Разумеется, Ив влюбилась в него – ей было двадцать шесть, и она была одинока и робка, а Джеффри было сорок два, он был потрясающе смел и уверен в себе, и хотя казалось невероятным, чтобы такой мужчина, как сэр Джеффри Ллойд-Аштон, влюбился в такую замарашку, он утверждал именно это.

Через две недели Ив уже была в Гонконге, в номере «Восточного китайского отеля», где претерпела превращение из безвестной банковской кассирши в элегантную хозяйку Замка-на-Пике. Ив понятия не имела, как может совершиться такое превращение, зато сэр Джеффри отлично знал. Он лично занялся выработкой ее дикции и осанки и после того, как и то и другое стало вполне аристократическим, пригласил специалистов по макияжу, прическе и одежде.

Ив была примерной ученицей, благодарной за проявленную к ней любовь и готовой на все, чтобы отблагодарить своего благодетеля, выполнить все его желания. Джеффри обещал, что она станет «его прекрасной леди», и Ив искренне верила ему, стремясь поскорее совершить это превращение, не понимая, что перед ней не Пигмалион, а скорее Свенгали.

Когда настала их брачная ночь, Джеффри подвел Ив, одетую в выбранный им самим шелковый халат цвета слоновой кости, к зеркалу:

– Посмотри на себя, дорогая. Посмотри на свое лицо. Ты теперь принцесса. На тебя будут смотреть миллионы. И ты всегда должна выглядеть как принцесса.

Ив выполняла все приказы Джеффри, так же как советы специалиста по макияжу и визажиста, которых пригласил Джеффри. Она знала, какой ее хотел видеть Джеффри и как этого добиться. Теперь она добилась этого, и в эту ночь, глядя на свое отражение, Ив рассчитывала увидеть нечто новое, прекрасное. Но даже теперь, стоя рядом с мужчиной, утверждавшим, что он любит ее, она видела только то, что видела всегда – отчаяние. Сегодня она еще отчетливей понимала, насколько она грустна: лишенное защиты волос, лицо безжалостно выдавало ее страх и отчаяние.

Ив не видела в зеркале ни красоты, ни счастья. Но Джеффри она нравилась, а это было главное.

И тогда ее муж издал другой приказ:

– Разденься, Ив. Нет, не отворачивайся – я хочу видеть, как ты делаешь это. – Она снова повиновалась, и он, безжалостно ощупав глазами нагое и невинное тело испуганной женщины, тихо предупредил ее: – Никогда не набирай вес, Ив. Даже унцию.

Ив и Джеффри никогда не занимались любовью – даже в эту первую ночь. Они занимались сексом, точнее, он занимался с ней сексом, и когда сэр Джеффри Ллойд-Аштон хотел обладать своей принцессой, он никогда не был нежен. Яростная страсть сэра Джеффри причиняла дикую боль нежному телу Ив, даже если он брал ее на атласных простынях их алькова. А ведь бывало, если ему не терпелось, он обладал ею на холодном мраморном полу замка, шершавой решетке камина или каменной лестнице. После этого на ее теле долго цвели синяки, как памятники его жестокой страсти.

Джеффри страстно жаждал ее. Тут не могло быть сомнений. Но ее ужасала мрачная угрюмость его страсти – то, как он менялся в миг, когда они становились мужчиной и женщиной. Куда девался тот мягкий, нежный, обаятельный Джеффри, ухаживавший за ней? Впрочем, он и теперь существовал, – на публике, или даже в частной жизни, если ему так хотелось. Но она, и только она, знала другого сэра Джеффри Ллойд-Аштона – холодного, с презрительными черными глазами, и…

И Ив винила только себя. Она пыталась удовлетворить его страсть – о, как она старалась! – и в постели и перед лицом публики, похоже, добилась своего. Но это был лишь наружный успех. На самом деле Джеффри был недоволен ею – и как могло быть иначе? Очевидно, он понял то, что давно знала она сама, что было высечено в ее сердце с самого момента рождения: она никчемна… и совершенно не заслуживает любви.

Но тогда ей еще только предстояло узнать всю правду; и это было самое потрясающее открытие в ее жизни…

– Знаешь, Ив, мы с Найджелом считаем, что ты молодчина.

Так сказала Беатрис, жена Найджела Ллойд-Аштона, двоюродного брата Джеффри, служащего управляющим торговой компании Ллойд-Аштона в средиземноморском регионе. Они приехали из Гибралтара навестить Джеффри. И в этот день Ив и Беатрис отправились в музей чайной посуды в Флагстафф-Хауз и уже минут пятнадцать восхищались сервизами из Цзянсу.

– Молодчина?

Беатрис нахмурилась.

– Ох, Найджел просил меня не говорить тебе об этом, но такое сходство с ней просто невероятно. Мы думали, что Джеффри показал тебе ее фотографию, и ты сама решила сделать такую же стрижку, как у нее, и одеваться в том же стиле… и… ох. – Она нахмурилась еще сильнее. – Так ты ничего не знаешь о Розалинде?

– Нет. – Разве что иногда, когда его глаза темнеют от страсти и от наслаждения обладанием, Джеффри называет ее своей розой. – Беатрис, расскажи мне о ней.

– Ну, это было очень давно, и теперь уже не имеет никакого значения.

– Ну пожалуйста!

Беатрис трагически вздохнула.

– Ну, раз уж я так далеко зашла, ладно. Вернемся в те времена. Но, Ив, это в самом деле не имеет уже никакого значения. Пусть ты похожа на нее как две капли воды, ты ведь совсем не такая, как она. И очевидно, именно поэтому Джеффри влюблен в тебя. О, она была просто неукротима, как чистокровный скакун. Разумеется, она была из знатной семьи. Правда, всегда утверждала, что человек, вырастивший ее, не был ее настоящим отцом и в ней течет королевская кровь какого-то европейского монарха, – перемещенная принцесса, принцесса Анастасия наших дней. Мы с Найджелом так и не поверили в это до конца, но Джеффри, кажется, поверил. Она не всегда была мягка, как полагается принцессе, но всегда была властной. Мы прощали ей все, потому что она была такой необычной.

– В том числе и Джеффри. – Значит, Джеффри любил эту своенравную, очаровательную и уверенную в себе принцессу.

– Да. Разумеется, у них был бурный роман; они отлично подходили друг к другу. – Беатрис покачала головой. – Однако даже после их помолвки у нее не прошла страсть к драматическим эффектам. За месяц до свадьбы она заявила Джеффри, что покидает его, так как влюбилась в кого-то еще.

Беатрис сделала паузу, задумчиво помяла нижнюю губу и наконец призналась:

– Джеффри, наверное, не знает того, что я знаю об этом, но это знают все. В то время мы – четыре пары, знавшие друг друга еще по колледжу, – отдыхали в поместье Ллойд-Аштонов в Шотландии, и так получилось, что в доме не оказалось никого, кроме Джеффри, Розалинды и меня. Я отдыхала у себя и услышала их ссору в смежной комнате. Я уверена, что останься она жива, они бы помирились, но…

– Она умерла?

Беатрис торжественно наклонила голову.

– В тот же день, буквально через несколько минут. Розалинда выбежала из дома, села в свою машину и умчалась. Она смотрела назад, наверное, чтобы посмотреть, не гонится ли за ней Джеффри, и не заметила мчащегося навстречу грузовика. Я кричала ей из окна, и Джеффри, и все остальные, кто был снаружи, но Розалинда нас не слышала. Она умерла мгновенно, на наших глазах. Ей было всего двадцать шесть лет. – И помолчав, Беатрис перешла к тому, что было теперь очевидно: – Это поразительно, правда? Вы с Джеффри встретились как раз тогда, когда тебе исполнилось двадцать шесть. Он, наверное, решил, что перед ним призрак. Это в самом деле невероятно, Ив. Твоя внешность, твоя потрясающая красота – вы просто двойники.

«Твоя потрясающая красота». Из всего рассказа больше всего запомнились эти слова. С самого рождения она была убеждена, что отвратительна. Ив потратила целую жизнь на то, чтобы стать невидимкой, чтобы ее лицо и тело не стали посмешищем для окружающих. И теперь стало ясно, что ее внешняя оболочка изменила ей, что она прекрасна.

Ив полагала, что теперь она поняла все – она была желанна, и ее наказывали как раз за то, что она была так похожа на своенравную и непокорную Розалинду. Но Ив ошибалась – Розалинда была давно забыта. Теперь Джеффри жаждал обладать именно ею. Он хотел обладать ею целиком и полностью, но Ив – и это приводило его в бешенство сильнее, чем некогда капризы Розалинды – отказывалась признать себя его собственностью. У нее было сердце, которое она не хотела отдать Джеффри.

Но была одна вещь, которую Ив угадала верно: Джеффри никогда не отпустит ее. В отличие от Розалинды, которая, не будь той трагической случайности, могла бы вырваться на свободу, Ив не могла уйти от него. Она была пленницей в этом раю.

Леди Ллойд-Аштон не могла затеряться среди гонконгцев, – она была слишком хорошо известна. Ив не могла подняться на борт ни одного самолета – ее паспорт был заперт в сейфе Джеффри, а если бы она попросила дубликат, весть об этом быстро дошла бы до него, как и вообще все сведения о ее поступках.

Гонконг граничил только с одной страной – Китаем. Все восемнадцать миль этой границы были затянуты колючей проволокой и патрулировались вооруженными до зубов солдатами. Разумеется, их задачей было недопущение беглецов из коммунистического Китая, а не из капиталистического Гонконга, но Ив все равно бы задержали.

Ив не могла ни улететь, ни убежать, а надежды переплыть кишащий акулами пролив были бессмысленны. Как в детстве, она оказалась в ловушке. Несмотря на всю роскошь ее нового дома на вершине пика Виктории, он напоминал ей ту прибрежную скалу, на которой она когда-то стояла, желая спрыгнуть вниз.

Но она не будет делать этого – Ив многому научило детство. Она научилась ускользать от боли, находить радость в созерцании природы. В этом, а не в смерти, она нашла для себя выход.

А Гонконг был невероятно красив. Кроме того, у Ив оказались и другие радости: Джеффри, желавший, чтобы его принцесса была обожаема всеми, с самого начала поддержал ее просьбу о работе добровольцем в детском госпитале. Кроме того, у нее была Гуинет. Она была беспредельно далеко, но поддерживала ее звонками и письмами.

– Ив, я выхожу замуж, ты можешь в это поверить? Мы оба поражены этим. Он – законченный холостяк, а я… ты же знаешь, как я дорожу своей работой. Тем не менее мы собираемся пожениться и завести полный дом детей. Ты сможешь приехать на свадьбу? Мне нужна свидетельница, и я хотела бы познакомить тебя с Джеймсом и сама наконец познакомиться с Джеффри.

Но Ив не смогла прибыть на свадьбу Гуинет: Джеффри не захотел поехать и не позволил ей уехать одной. Ив уже не думала, что когда-либо увидит свою подругу, но раздался новый звонок, принесший радостную весть: Гуинет и Джеймс собираются приехать в Гонконг, и если Гуинет город понравится – «Обязательно, Ив, ведь его так любит Джеймс!»– то они переедут туда насовсем.

Дрейки гостили в Гонконге две недели, все рождественские праздники. Это было время надежд. Джеффри, как всегда, был очень мил с ней на публике, но – просто чудеса – его хорошее настроение не проходило, даже когда они оставались наедине. Он вел себя по отношению к ней превосходно, и казалось, он в самом деле рад, что Джеймс и Гуинет становятся частью их жизни.

Пока Джеффри знакомил Джеймса с сильными мира сего в Гонконге, Ив и Гуинет бродили по празднично украшенным улицам. Они смеялись, болтали и делали покупки. Хотя Гонконг справедливо считался раем для покупателя, Ив до сих пор мало что знала о его роскоши: ее наряды прибывали к ней на лимузинах, нескончаемый – и не заказанный ей самой – поток вещей от ведущих модельеров Гонконга, каждый из которых стремился к заветной цели: стать эксклюзивным модельером леди Ллойд-Аштон. Джеффри отбирал из привезенного то, что ему нравилось, а остальное отсылал обратно.

А всякие безделушки в Замке? Всякие пустяки, которые стали бы свидетельством ее присутствия в доме? Джеффри встретил ее первые покупки таким ледяным презрением к ее вкусу, что она быстро оставила всякие попытки покупать хоть что-нибудь.

Однако Гуинет откуда-то знала, где лучше всего делать покупки в Гонконге. Не задаваясь вопросом о причине неосведомленности Ив, она просто вела ее за собой.

– Перед тем, как вылететь из Лондона, я договорилась о встрече с самой Джулианой Гуань, – объясняла она Ив. – У нее есть бутики в Цзюлуне, в «Риджент» и на Морском вокзале, но живет она здесь. Ив, неужели ты о ней никогда не слышала? Ты не слышала о «Жемчужной луне»? Ее платья выглядели бы на тебе шикарно!

Для себя же Гуинет подыскивала платья для будущих мам. Она была уже на пятом месяце и открыто носила – и хотела купить еще – элегантные и удобные наряды для беременных женщин в тропическом варианте.

И она их получит, пообещала Джулиана Гуань. Они будут готовы к ее возвращению.

Но Гуинет Дрейк не суждено было вернуться в Гонконг. Всего за неделю до предполагаемого приезда она погибла при взрыве в загородном доме в Уэльсе. Ив узнала об этой трагедии от Джеффри; его известили в тот же миг, как новость поступила на телетайп «Стандарт». Он немедленно приехал в Замок, и неожиданное появление мужа среди бела дня заставило Ив почувствовать дурное еще до того, как он что-то сказал. Такой неожиданный визит всегда, как ей было хорошо известно, означал, что он внезапно захотел ее, неодолимо захотел обладать ею – и ранить ее.

Новость, которую он сообщил ей в тот дождливый мартовский день, действительно ранила ее, ранила больно, хотя сам Джеффри был очень нежен. Когда в Гонконг прибыл угрюмый, еще не оправившийся от ран Джеймс, именно Джеффри предложил ей опекать обездоленного мужа Гуинет. Но Джеймс пресек их попытки; он отказался говорить о своем горе.

Ив удалось помочь ему только одним способом – так, чтобы он об этом не узнал. Она отправилась в бутик Джулианы Гуань, чтобы предотвратить неизбежный звонок в его офис о том, что заказ его жены выполнен.

К Ив вышла сама Джулиана, и когда она увидела горе в глазах Ив, доброжелательная улыбка быстро сменилась озабоченностью.

– Заходите, – мягко, но настойчиво пригласила ее Джулиана, проведя ее в одну из примерочных. Когда они остались наедине, Джулиана тихо спросила:

– Что случилось?

– Гуинет… умерла.

Гуинет Дрейк умерла, но ее щедрое сердце оставило неизгладимую память в душе Ив. Благодаря Гуинет у Ив появилось в Гонконге два настоящих друга – Джулиана и Джеймс. Независимо от того, как отчужденно держался Джеймс, выражение его лица всегда смягчалось при виде лучшей подруги жены. Ив и Джеймс понимали, что они навечно связаны своей любовью к Гуинет.

С Джулианой Ив подружилась тогда, когда больше всего нуждалась в поддержке. В глубине их душ таились печаль и горе. Обе горевали о гибели Гуинет и волновались за Джеймса; в конце концов Джулиана поделилась с Ив своим личным горем – потерей дочери. Ив, хотя так никогда и не рассказала Джулиане всей правды об их отношениях с Джеффри, призналась в том, что их брак вовсе не столь безоблачен, как полагает Гонконг.

Джулиана Гуань никогда не посылала чемоданов с нарядами на Пик, в принципе не желая участвовать в таком состязании. Но благодаря той же Гуинет, именно Джулиана Гуань стала личной портнихой леди Ллойд-Аштон. На следующий день после совместного визита в «Жемчужную луну» Гуинет вернулась туда одна и заказала платье – «нежное, романтическое и светлое» – для своей подруги, надеясь подарить его при возвращении в Гонконг.

Когда Ив показала подарок Гуинет мужу, его глаза блеснули от радости: он понял, что выбирал для Ив совсем не то, что нужно. Он выбирал для нее одежду в стиле Розалинды, но дерзкие, лощеные, и вместе с тем романтические одеяния Джулианы Гуань подходили ей гораздо лучше.

Джеффри любил наблюдать за тем, как Ив раздевается. Он старался не причинить вред платьям Джулианы Гуань: сохраняя эти романтические платья, она могла сохранить любовь и надежду.

Сапфировое шелковое платье, которое было на Ив во время званого вечера, лежало, аккуратно сложенное, на шезлонге в спальне хозяина. Оно было целехонько – уцелевший свидетель жестокой ночной сцены. Тело же Ив, поднявшейся с постели, чтобы повесить платье в шкаф, ныло от боли. Но Ив, как всегда, не обращала на это внимания: что значат все синяки и ноющие раны в сравнении с ранами ее сердца?

И вдруг, неожиданно для нее самой, Ив стала вспоминать происшедшее этой ночью. Почему? Ответом был образ, к которому унеслось ее сознание в момент, когда Джеффри начал мучить ее. Обычно это были какие-то бесформенные образы, вращающиеся в ее мозгу, изредка – картины природы.

Но сегодня ночью ей явился образ мужчины, и это было чудесное ощущение. Ив, конечно, знала о его репутации, о его страсти к неистовым машинам и еще более неистовым женщинам. И все же… когда он смотрел на нее, ей показалось, что он понял ее боль и что он неравнодушен к ней.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Козвэй-бэй; детский госпиталь

Понедельник, 21 июня 1993 г.

– Леди Ллойд-Аштон?

Это был голос одной из медсестер третьей палаты, и Ив, поворачиваясь на зов, внутренне съежилась от того, насколько почтителен и робок был тон сестры. Вот уже семь лет она проводила каждое утро понедельника в этой палате. Казалось бы, это ей нужно было робеть от отсутствия опыта, быть благодарной за то, что ей позволяют быть полезной, и восхищаться сестрами и докторами. Однако из-за ее положения – из-за положения ее мужа – с ней обращались совсем иначе, чем с остальными добровольцами.

– Да? – улыбнулась Ив.

Лили Кай поступила в этот уик-энд. Она теперь чувствует себя хорошо и днем собирается домой, но… она знает, что вы дежурите по понедельникам и просила меня сообщить вам, что она здесь. Я знаю, что ваше время заканчивается, но она все утро была в радиологии и только что вернулась. Если у вас нет больше времени, я позвоню ей…

– Разумеется, у меня есть время.

Тут наконец сестра улыбнулась.

– Как хорошо! Она в той же палате, что и обычно. Ив направилась в комнату, где была Лили Кай. Храбрая маленькая девчушка! Они познакомились почти год назад, за два дня до четвертого дня рождения Лили.

– Нет, нет, нет, пожалуйста, не надо! – Раздался отчаянный, испуганный крик, и Ив, не раздумывая, вбежала в комнату, где увидела маленькую дрожащую девочку и ласковую, но слегка испуганную сестру… которая еще больше заволновалась при виде Ив.

– Леди Ллойд-Аштон!

– Извините, – стала оправдываться Ив. – Я услышала ее крик, и… может быть, я могу помочь?

– Не думаю. Нет. Но все равно, спасибо. – И сестра, вздохнув, объяснила ей положение вещей. – Воздействие внутривенного вливания кончилось, и теперь нужно сделать новый укол. Обычно ее родители присутствуют при уколах, но сегодня это случилось неожиданно, и мне придется, наверное, вызвать кого-либо из них.

– Я постараюсь не трусить, – сказала Лили, глядя на Ив блестящими от слез, серьезными глазами. – Но это больно. Они всегда говорят мне, что это не больно, но это больно!

– Это действительно больно, – тихо сказала Ив, опустилась на колени перед девочкой, чтобы посмотреть ей в глаза. – Привет, Лили. Меня зовут Ив.

– Тебя когда-нибудь кололи?

– Нет, – призналась Ив. И с улыбкой предложила девочке: – Но почему бы мне не попробовать?

У Лили и сестры от удивления широко раскрылись глаза. Но неизбежный вопрос задала все-таки Лили:

– А зачем?

– Ну, тогда я сама попробую понять, насколько это больно, и, может быть, вместе мы попробуем подумать над тем, как уменьшить боль?

– Как это?

Ив еле слышно вздохнула, а потом сделала единственно возможное – сказала правду. Она ведь была экспертом в области боли, еще до брака с Джеффри она довела свою технику до совершенства: в ответ на сыпавшиеся на нее оскорбления родителей она могла заставить свое сознание отключиться и ускользнуть от жестокой реальности.

– Я тебе расскажу, что я делаю, когда мне больно. Прежде всего, я вижу – мне больно. Потом, мысленно, в воображении, я убегаю от этой боли: думаю о чем-то таком, что мне нравится, что меня радует.

Сестре – одной из лучших специалисток в госпитале – не сразу удалось нащупать синеватую вену на руке Ив. Во время этого нелегкого процесса Ив ободряюще улыбалась сестре, не переставая беседовать с Лили.

– Это больно, правда? Ну, а теперь скажи мне, о чем приятном мне нужно думать? – Но Ив не могла полностью отвлечь Лили: ее глазки были прикованы к точке на руке Ив, куда должна была войти игла. – Лили, помоги мне. Скажи мне, что ты любишь больше всего.

– Запускать змея.

– С папой и мамой?

Лили кивнула, и Ив продолжала:

– Расскажи мне, где ты запускаешь змея и какой он? На что он похож, какой он формы и цвета? И какого цвета небо, когда ты смотришь на него…

Ив никогда не запускала змея, но Лили так живо его описала – розово-голубая бабочка с длинным серебристым хвостом, – что Ив легко перенесла острую, странную боль в руке. Да, Ив добилась мастерства в подавлении боли. Может быть, просто глупо – или нечестно – полагать, что эта техника визуализации сработает и для испуганной пятилетней девочки?

И действительно, Лили не удался фокус Ив – когда сестра вонзила иглу шприца в маленькую ручку девочки – это удалось ей с первого раза, – глазки Лили снова заблестели от набежавших слез, губки задрожали, она впилась пальчиками другой руки в ладонь Ив. И когда Ив тихо напомнила ей – да, это больно, Лили тихо прошептала:

– Ой, ой, ой!

Но на этот раз она не отдернула руку, и, слушая рассказ Ив о том, как прекрасен змей, бабочкой упорхнувший в голубое небо, ее страх куда-то испарился.

В этот вечер сэр Джеффри Ллойд-Аштон и его принцесса должны были посетить званый правительственный ужин. Джеффри был недоволен багровым синяком на белоснежной руке Ив, словно только ему принадлежало право терзать ее плоть. Однако на вечере он гордо демонстрировал всем синяк, словно знак отличия, полученный его принцессой за мужество и сочувствие.

От сестер Ив узнала, что у Лили врожденный порок сердца, аномалия, которая рано или поздно потребует хирургического вмешательства. Врачи ждали, когда Лили подрастет и сможет перенести операцию. За последний год состояние девочки ухудшилось, и им пришлось назначить операцию на декабрь.

И вот теперь Лили снова в госпитале, и хотя сестра сказала, что с ней уже все в порядке и днем ее заберут, у Ив защемило в груди, когда она подошла к комнате Лили. В феврале у Лили было воспаление легких. Она была так слаба. Ив не могла забыть, как Лили лежала тогда в постели, привязанная к целой сети трубок, неподвижная и почти неживая…

Но сегодня она была не такая уж безжизненная. Сидя на краю своей койки, она болтала ножками в воздухе и, завидев Ив, просияла от радости.

– Ив!

– Привет, Лили! – облегченно и радостно выдохнула Ив. Подойдя к койке, она присела рядом с подружкой. – Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо! – Лили пожала плечами. – У меня был кашель, но не такой страшный.

– Отлично. Я рада за тебя.

И тут храбрая Лили прямо на глазах Ив стала увядать: головка наклонилась, и шелковистая прядь черных волос упала на ее симпатичное личико. Она сжала ручки, и ножки забарабанили по постели.

– Лили? В чем дело?

– Это операция!

«Изменилась дата операции? – подумала Ив. – Или же храбрая малышка, всегда спокойно говорившая о «дырке в сердце» и хирургах, которые ее исправят, наконец-то стала понимать серьезность своего положения?»

– Что такое с операцией, Лили?

Лили еще усердней заболтала ножками.

– Я просто подумала…

«Подумала о том, что может умереть?» У Ив самой при этой мысли закололо в сердце. Она улыбнулась, скрывая испуг, и подбодрила девочку:

– Что ты подумала, Лили?

– Не могла бы ты… не могла бы… – Лили замолчала, и Ив не знала, сможет ли она продолжить и что хочет сказать? И наконец девочка все-таки решилась: – Я знаю, что если бы в этот день ты была в госпитале, если бы я смогла поговорить с тобой, прежде чем усну, то все было бы в порядке!

– Ах, Лили! – прошептала Ив. – Конечно, я буду с тобой в этот день!

Черная шелковистая головка взметнулась:

– Правда?

– Правда. Я прослежу за тем, как ты уснешь, и я буду с тобой, когда ты проснешься.

– Но моя операция назначена на декабрь. Ты еще будешь в Гонконге?

– Разумеется. Я ведь тут живу. Неужели ты думаешь, что я могу уехать?

К удивлению Ив, Лили Кай кивнула.

– Я никуда не собираюсь уезжать, Лили. Я буду с тобой в этот день.

– Обещаешь? Обещаю!

Из ресторана на втором этаже «Эксельсиора» открывался отличный вид на район от Глочестер-роуд до противотайфунного убежища Козвэй-Бэй. Прямо перед наблюдателем на краю залива стояла Полдневная пушка, воспетая Нэлем Ковардом, но ставшая легендарной еще до его знаменитой песни.

Отполированная медь Гочкиса ярко сверкала под полуденным солнцем, напоминая о славном прошлом Гонконга. В середине прошлого века «Жардин Мэтсон», только что основанная торговая компания новой колонии, ввела практику приветствовать приход в гавань каждого своего клипера двадцатью одним пушечным залпом. Губернатор колонии, возмущенный тем, что такой помпой будет сопровождаться появление какого-то торгаша, к тому же наверняка набитого опиумом, приказал тайпану компании немедленно прекратить эту практику. Более того, в наказание он распорядился, чтобы компания стала официальным хранителем времени колонии – и каждый день ровно в двенадцать часов ее сотрудники должны были давать выстрел из пушки.

Эта традиция не прерывалась; ту пушку, что поставили в 1901 году, заменили современным Гочкисом и к полуденному выстрелу добавили полночный новогодний. Но до сих пор право на этот выстрел принадлежало «Жардин Мэтсон».

Время приближалось к двенадцати часам. Любопытные туристы собрались вокруг пушки, которую заряжал человек в белой форме. Джулиана сидела в ресторане на Глочестер-роуд и пила чай, ожидая Ив.

Однако ей придется прождать еще не менее получаса: Джулиана знала, что Ив может опоздать, она никогда не уходила из госпиталя слишком рано. Наверняка она задержалась с каким-нибудь испуганным или одиноким ребенком.

Тут Полуденная пушка выстрелила, хотя Джулиане это было скорее видно, чем слышно – звук отсекли противотайфунные стекла, она увидела только, как появилось летучее облачко белого дыма и ветер быстро унес его в залив.

Для большинства жителей Гонконга полуденный выстрел означает приближение 1997 года, поэтому время стало драгоценней всех сокровищ Гонконга. Полуденный выстрел, как выстрел стартового пистолета, заставлял всех, кто его слышал, ринуться вперед, чтобы ухватить свою мечту, прежде чем она растает в воздухе, как дым от выстрела под ветерком.

Но у Джулианы это тающее облачко пробудило только новые воспоминания, столь же светлые и чистые, о том, что так быстро исчезло из ее жизни…

Через восемь дней после того, как Джулиана нарушила запрет и позвонила Гарретту, судьба отмерила ей очередное наказание за непослушание. У Вивьен случился новый приступ, на этот раз смертельный. И не успела Джулиана справиться с горем и чувством собственной вины, как судьба нанесла новый удар. Несмотря на то, что Вивьен Жун заработала свое состояние уже после смерти мужа, его семья, не подававшая признаков жизни уже сорок лет, потребовала себе все ее деньги.

Его родственники утверждали, что все принадлежит им по праву и ничего не принадлежит девушке, которая не является родственницей ни Вивьен, ни ее мужа.

Они утверждали, что Джулиана Гуань – чистой воды авантюристка, простая охотница за наследством. «Причем, – добавляли они, – не столь уж чистая: она родила ребенка с зелеными глазами, постыдное свидетельство ее порочной природы». И это еще одно доказательство против нее: девять месяцев назад Джулиана была в постели со своим любовником, а не рядом с Вивьен, и только после ее появления было изменено спорное завещание. Очевидно, эта аморальная и ловкая девица воспользовалась тяжелым состоянием умирающей, обещая ей ухаживать за ней. И за это нарушить тысячелетнюю китайскую традицию оставлять состояние в семье, а не отдавать его посторонним!

Так как состояние Вивьен было очень значительным, семья мужа сделала все, чтобы заполучить его. Они наняли Майлса Бартона, очень дорогого и известного английского адвоката; они заклинали его решить дело как можно быстрее – до начала нового года по лунному календарю.

По китайской традиции, начало нового года – первый день первого лунного месяца, когда солнце входит в созвездие Водолея, – это время возрождения и нового начала. В него надо вступить чистым – в новой одежде, в прибранном доме и с чистой совестью. Перед началом нового года должны быть выплачены все долги, улажены все ссоры и споры.

В течение недели Гонконг будет являть зрелище символического процветания: все будут есть засахаренные арбузные семечки, фрукты, стебли лотоса, шоколадные монеты. Родственникам, коллегам и друзьям будут дариться ярко-красные коробочки со «счастливыми деньгами», повсюду будут раздаваться поздравления и пожелания радости и процветания.

А за неделю до праздников гонконгцы будут стараться обеспечить себе процветание в новом году, заручаясь поддержкой Цзао Гуаня – Бога очага.

Обязанность Бога очага – внимательно наблюдать за поведением семьи, в которой он живет, отмечать все проступки и подвиги домашних, чтобы потом представить соответствующий список Нефритовому Императору на Небе. Неблагоприятный доклад неминуемо приведет к неудачам в Новом году, а благоприятный – к новому процветанию, поэтому предпринимаются особые усилия, чтобы ублажить Бога очага и получить хороший отзыв о себе.

Семидневная командировка Бога очага с отчетом на Небо начинается на двадцать четвертый день двенадцатого месяца. Перед его отбытием к его табличке или статуэтке складываются жертвоприношения – обычно сладости, – чтобы его рассказ о семье был сладким. К его ногам, а иногда и губам, прикладывается сахарный тростник, а иногда его подкрепляют опиумом, чтобы затуманить воспоминания о семье и сделать их более приятными.

В доме Вивьен Жун в Долине Счастья стояла изящная фарфоровая статуэтка Бога Очага. Обычно Вивьен украшала ее цветами, а при приближении Нового года воскуривала благовония и наполняла вазы символическими цветами, олицетворяющими счастье и благосостояние. Однако никогда она не сластила губы фигурки: «Он сам знает, что мы вели себя хорошо, – пояснила она Джулиане. – Он знает, что у нас царит любовь».

Джулиана не нарушила заведенную Вивьен традицию: приготовила красивые букеты из хризантем и цветов персика.

Джулиана так и не поняла – может быть, цветов было недостаточно? Когда Бог Очага находился только на полпути к Небу, был объявлен арест на имущество. Завещание Вивьен Жун было объявлено недействительным. Все перешло родственникам ее умершего мужа.

– Мисс Гуань.

Джулиана сразу узнала этот голос: он принадлежал Майлсу Бартону, человеку, нарисовавшему столь убедительный портрет Джулианы – бесстыдной соблазнительницы, что судья решил дело не в ее пользу. Благодаря этому ловкому адвокату, в то время как весь Гонконг готовился отмечать самый веселый и радостный праздник, ее семья – она и ее любимая дочка – остались без дома, денег и еды.

Решение судьи вступило в силу всего лишь десять минут назад, но Джулиана уже брела по Харкорт-роуд, так же запинаясь, как тогда, когда она впервые ступила на сушу. Она снова была на чужой территории, лишенная опоры и с кружащейся головой, и ее окликал человек, чья изощренная речь лишила ее всего, как когда-то тайфун.

Джулиана покрепче прижала к себе месячную дочку и продолжила свой путь. Но через секунду Майлс Бартон оказался перед ней, преградив ей дорогу и возвышаясь над ней столь же грозно, как черные горы Китая.

– Я не враг вам, мисс Гуань. Гонконгские судьи просто обязаны следовать букве закона. У них нет выбора. Даже если бы вас защищал лучший адвокат колонии – даже если бы вас защищал я сам – семья Вивьен Жун выиграла бы это дело.

– Но это не то, чего хотела Вивьен, – сузились глаза Джулианы. – Разве вы этого не знаете?

– Я согласен с вами. Вот почему я предлагаю вам помощь, Джулиана.

Джулиана была настолько потрясена этим предложением, что даже не обратила внимания ни на то, что он назвал ее не по фамилии, а только по имени, ни на то, каким ласково-соблазнительным был его тон.

– Никогда, – прошипела она тихо, – никогда я не приму вашей помощи.

«Никогда, никогда, никогда». Эти слова эхом отзывались в ее мозгу, словно заклинание, в то время как ноги предали ее – они несли ее к его офису на Уиндам-стрит, и хотя прошло уже четыре недели, ее чувство равновесия не улучшилось: теперь его нарушал голод.

Февраль был необычно холодным и сырым; удивительно, как она продержалась целый месяц. Джулиане удалось выручить немного денег за одежду, которую ей позволили унести с собой. Ей дали гораздо меньше того, что стоили эти платья на самом деле, но этого хватило на теплую одежду и пеленки для Мейлин.

Они спали на улице, иногда в щелях между зданиями, иногда на Пике Виктории, а днем Джулиана искала работу. Но никто не хотел брать на работу молодую мать, которая заботилась бы прежде всего о своем младенце. Какое внимание она будет уделять работе? – интересовались потенциальные работодатели. Сможет ли она разжать объятия, в которых нежно держит свое дитя, и освободить руки для работы, за которую ей будут платить?

Потогонные заведения были для тех, кто готов был работать в ужасных условиях, не считая часов. Многие видели по глазам Джулианы, что она на это способна, и если бы не ребенок, они тут же наняли бы ее. Но в такой ситуации никто не хотел брать ее на работу, абсолютно никто за четыре недели непрерывных поисков.

Джулиана давно не была в тепле, и еще дольше не ела. Но не ради себя она пришла в офис Майлса Бартона на Уиндам-стрит – ради Мейлин.

Четыре недели Джулиане удавалось согревать и кормить свою драгоценную малютку. Несмотря на то, что она сама ничего не ела, у нее хватало молока для Мейлин – избыточный вес, который она набрала за время беременности, превратился теперь в пищу для ее ребенка, а когда избыточные фунты кончились, тело умудрялось все равно находить энергию для молока, пожирая само себя. Каждая клеточка в ее теле сделала свой вклад, отдавая все, что могла, но очень скоро у нее не останется ничего, что можно было бы превратить в молоко.

И поэтому Джулиане нужна была помощь Майлса Бартона – для Мейлин, для ее Дитя Великой Любви.

– Мисс Гуань. Вы все-таки пришли.

– Да.

– Вы похудели. Вы стали очень тонкой.

Это можно было считать похвалой, словно он решал, как она лучше выглядит – пухленькой или стройной. Джулиана почувствовала мужской интерес в его голосе и содрогнулась от страха.

– Я предпочитаю такой вес, мистер Бартон. Мне пришлось поработать над собой, чтобы вернуться к прежнему весу.

– Так что не стоит предлагать вам бутерброды и чай?

– Нет. – Джулиана покачала головой в подтверждение своих слова и почувствовала при этом легкое головокружение. – Я пришла, чтобы узнать, чем вы можете помочь мне. Я хотела бы занять у вас денег.

– Занять?

– Да. Я отдам долг, разумеется, с процентами, и если мой бизнес будет процветать, то я смогу взять вас в долю.

– О каком бизнесе вы говорите, Джулиана?

– Я хочу снова работать портнихой и надеюсь, что кое-кто из клиентов Вивьен будет снова заказывать мне платья. – Конечно, Джулиана и не думала пока обращаться к клиентам Вивьен. К гонконгским модницам нужен особый подход: им нужно посылать письма с запросами, написанные ровным почерком на лучшей бумаге, кроме того, Джулиане нужен был какой-то адрес и телефон, а также ткани, нитки и блестки.

Майлс Бартон улыбнулся; казалось, в его глазах появился интерес, и сердце Джулианы, и так сильно бившееся из-за голода, застучало еще сильнее от надежды. Наверное, он считает ее предложение глупым, но он же собирался помочь.

– Я боюсь, вы неправильно поняли мое предложение. Меня вовсе не интересует бизнес, Джулиана. Мне нужна любовница.

В Гонконге в 1966 году такое предложение не считалось неприличным. У богатых англичан часто бывали китайские содержанки. Это было вполне приемлемо для общества и вполне справедливо, так как все были довольны – мужчина, любовница и даже жена мужчины – аристократка, вышедшая за него исключительно по соображениям выгоды.

– Только на девять месяцев, – пояснил адвокат. – Потом я навсегда возвращаюсь в Англию. Однако до тех пор, а также еще четыре месяца после моего отъезда я обеспечиваю вам комфортабельную двухкомнатную квартиру, еду и одежду. И, в той мере, насколько это не будет мешать выполнению ваших обязанностей по отношению ко мне – при разумных запросах, – я помогу вам с вашим бизнесом.

Сердце Джулианы на секунду остановилось, сейчас ее голодный мозг произнесет свое упрямое заклинание, а в следующую секунду она умрет. Но ей нельзя было умирать – она должна была выжить ради Мейлин.

Джулиана Гуань снова оказалась в чужой стране, но она отлично понимала язык Майлса Бартона: он желал купить ее душу.

– Приемлемы ли эти условия для вас, Джулиана?

«Нет! нет!» – мысленно кричала она. «Да, – ответило ее сердце, снова забившись ровно и спокойно, подчиняясь своей судьбе. – Да, ради моей дочери я продам душу».

И когда через секунду Джулиана ответила на его вопрос, ее голос звучал спокойно и холодно:

– Не совсем.

– О? – ответ слегка удивил Майлса. Но это было естественно: содержанки всегда выдвигали свои требования – бриллианты, украшения, платья, еженедельные светские выходы. – Что же еще?

– Британское гражданство для моей дочери.

– Только для нее? А для вас?

– Нет, только для нее. – Уже тогда Джулиана знала, что никогда не покинет Гонконг. Это был ее дом, здесь она впервые испытала любовь…

О Гарретте она не думала. Узнай он о ее положении, он в ту же секунду мог послать ей целое состояние. Ей достаточно было позвонить.

Но она никогда не станет звонить, ибо каково будет наказание на этот раз? Жизнь Мейлин? Или Алисон?

Двухкомнатная квартира оказалась просто роскошной, и Джулиана с Мейлин были в полной безопасности и тепле. Джулиана решила, что пока все кончилось достаточно хорошо: Майлс Бартон не обижал ее, его сексуальные наклонности были вполне обычными. Он даже установил такое расписание их встреч, чтобы Мейлин в это время спала.

Он был чрезвычайно культурен.

Но… ее тело было любовным даром Гарретту, и только ему, а теперь оно принадлежало только их драгоценной дочери. Никто другой не должен был узнать его тайны и прелести.

Джулиана пыталась убедить себя, что она продавала тело самому блестящему адвокату Гонконга так же, как продавала платья гонконгским модницам. Все это были только сделки, и ничего больше. И все-таки каждый раз, ложась с ним в постель, она что-то теряла – надежду, душу, сердце.

Она не ненавидела его. А за что? Ведь он спас жизнь ее дочери. Она заплатила очень большую цену… и все-таки незначительную в сравнении с ценностью Мейлин.

Наконец прошли девять месяцев, показавшиеся Джулиане вечностью. Накануне своего отбытия в Англию Майлс Бартон вручил ей обещанный британский паспорт для Мейлин и напомнил о другой части сделки: квартира оставалась за ней еще четыре месяца.

Однако Джулиана отказалась: ее бизнес шел достаточно хорошо, чтобы она смогла выжить самостоятельно. Хотя этот отказ означал лишние расходы на жилье, Джулиане больше всего на свете хотелось переехать в квартиру, пусть скромную, но свою, не напоминавшую о той цене, которую ей пришлось заплатить за спасение жизни Мейлин.

Задолго до того, как она была в состоянии понимать, Мейлин уже знала о матери все – это было чувственное знание, прекрасное полотно, сотканное из звуков и цветов, вкуса и запаха, осязания и мягкого, колдовского ощущения любви.

– Я люблю тебя, Мэймэй. – Таков был постоянный рефрен. А когда Мейлин оказалась достаточно взрослой, чтобы спросить об отце, первыми словами, слетевшими с губ Джулианы, были: – Он тоже любит тебя.

– Но где же он?

– На Небесах. Мы не можем его видеть, любовь моя, но он с нами, всегда с нами, он любит нас и защищает, он улыбается, глядя на нас.

Мейлин хотела узнать все подробности об отце, любила слушать рассказы о нем; при этом ее лицо преображалось, озаряясь лучами счастья.

Джулиана говорила Мейлин всю правду: как и где они встретились, как любили друг друга и как сильно он любил бы свою маленькую девочку. А чтобы он был для Мейлин как можно более реален, Джулиана сказала, как его зовут, – Гарретт Уитакер.

Остальное было ложью. Она сделала Гарретта англичанином, который вскоре после их встречи должен был вернуться в Англию, а потом, уже на пути в Гонконг, внезапно умер.

Мейлин знала все памятные места своих родителей. И когда они поднимались на Пик Виктории, пересекали залив на пароме в Цзюлун, Мейлин чувствовала его присутствие, верила, что за вторую руку ее держит отец.

Когда Мейлин подросла, она еще сильнее ощутила невидимое присутствие отца в своей жизни: она была живым свидетельством его любви, но чудесные качества, доставшиеся ей от него, стали предметом насмешек одноклассников. У нее были темно-зеленые глаза, она была высокой и у нее была белоснежная, а не золотистая кожа. Кроме того, ее черные волосы слегка вились, а черты лица были хоть и красивыми, но чужими, неправильными, нечистыми. Ее одноклассники не сомневались: мать Мейлин была шлюхой, а отец – матросом, искавшим развлечений в Гонконге.

Эти насмешки глубоко ранили юное сердце Мейлин, но она переживала не столько за себя, сколько за своих родителей, чья любовь так несправедливо оплевывалась ее сверстниками. Сначала она храбро пыталась возражать: «Он был англичанином и любил нас!» Но это привело только к тому, что вместо шлюхи ее мать стали называть любовницей англичанина. Кроме того, Мейлин поняла, что все это не меняло отношение к ней; у нее действительно была смешанная кровь, и казалось, одно это давало право любому встречному стыдить ее, издеваться и оскорблять.

У Мейлин не было друзей, но это не волновало ее; ведь у нее была мать, и она знала правду: Мейлин была Дочерью Великой Любви.

Девочка научилась лицедействовать, скрывать ото всех свои чувства. Особенно от матери, которую так любила.

– Ты лгала мне! – Номер «Форчун» дрожал в руке Мейлин. – Это ведь он, разве не так? Это мой отец!

Джулиана бросила быстрый взгляд на взбешенную дочь, а потом на фотографию в журнале. Да, это был Гарретт, – на тринадцать лет старше, но такой же красивый и любимый. В любое другое время при виде его фотографии сердце Джулианы наполнилось бы радостью, но не теперь, когда его образ стал для Мейлин символом предательства.

– Да, – тихо ответила она наконец, – это твой отец. Мэймэй, я объясню тебе все…

– Мне неинтересно! В статье все уже написано. Он был пилотом во Вьетнаме, одним из тысяч солдат, наводнявших Гонконг в поисках шлюх.

– Нет. Это совсем не так.

– Неужели? А я думаю, что это именно так. Именно так, как говорили мне все.

– Все? Кто все?

– Все, мама. Ведь я отверженная, ублюдок, полукровка, разве ты не знала этого? – Мейлин увидела ужас в глазах матери и воскликнула: – Неужели ты не представляла, как меня ненавидят? Да, конечно, твоя кровь чиста, у тебя правильные черты лица, и твои глаза не зеленые.

– Дорогая, – в отчаянии прошептала Джулиана, – Мэймэй, ты так прекрасна. Ты похожа на отца, ты помнишь это?

– Я больше не хочу быть похожей на отца, понимаешь, мама? Я ненавижу себя!

– Ох, Мэймэй, я так тебя люблю, и он тоже, и у тебя есть друзья…

– У меня нет друзей. Я только притворялась, чтобы ты не волновалась. Хочешь знать, чем я на самом деле занимаюсь после школы? Плаваю до изнеможения, а потом хожу по книжным магазинам. Я читаю о других странах – только не о Гонконге! – рассматриваю картинки и мечтаю, как бы уехать отсюда. Так я и нашла статью о моем якобы умершем папочке. Как бы я хотела, чтобы он и в самом деле был мертв!

– Ты не должна так думать! Пожалуйста, любовь моя, позволь мне объяснить тебе все, всю правду.

– Правду? – недоверчиво повторила последнее слово Мейлин. – Откуда я знаю, что это правда?

– Пожалуйста, – тихо повторила Джулиана, – пожалуйста, послушай меня.

Казалось, Мейлин страшится узнать еще одну правду, но в конце концов она кивнула, кивнула так послушно, что у Джулианы еще сильнее сжалось сердце. У Мейлин был такой вид, словно она думала, что это правда будет для нее источником не надежды, а самоубийства, даст ей возможность ненавидеть себя еще сильнее.

Джулиана не стала рассказывать ей о завещании Вивьен Жун, о том холодном бездомном феврале, который им пришлось пережить, и о Майлсе Бартоне. Она рассказала Мейлин то, что предшествовало этому: об их любви с Гарреттом, о ее роковом предчувствии, что шесть дней – это все, что им отпущено, о несчастьях, постигших Блейка и Вивьен, – плате за их любовь, – и почему он женился на Бет, о смерти Бет и рождении Алисон, о предложении Гарретта поддержать ее и о ее отказе. Наконец, о смерти Вивьен Жун через восемь дней после ее рокового, запретного звонка Гарретту.

– Так ты и в самом деле веришь, что сама судьба распорядилась, чтобы вы никогда больше не встречались друг с другом?

– Да.

– Это все сказки, мама, романтические бредни. Вас развела не судьба, а его решение. Он решил отказаться от тебя – от нас! – потому что никогда и не любил тебя.

– Это не так.

– Именно так. Откуда ты знаешь? Ты просто убедила себя в том, что это правда. Но это ложь. О, зачем я только родилась на свет! Неужели ты не могла что-нибудь сделать?

– Мейлин, не говори так! Я полюбила тебя с самого начала, с того момента, как поняла, что ты живешь во мне. Ты знаешь, когда это было, дорогая? Всего через несколько часов после твоего зачатия; твой отец еще не успел покинуть Гонконг.

– Мама, подумай, что ты говоришь? Это невозможно! Это еще один бред. А правда в том, что я – незаконное дитя греха, полукровка!

– Нет, Мэймэй, ты – дитя любви, ты – Дочь Великой Любви, и когда-нибудь это поймешь. Когда-нибудь, когда сама полюбишь…

Я никогда не полюблю. И могу тебя заверить, что в меня тоже никто не влюбится. – Уже в тринадцать лет Мейлин хорошо знала, что ей отпущено судьбой. Полукровки были желанны, но только как любовницы, как редкая добыча. Никто не считал их достойными любви. Считалось, что они, как дети греха, очень чувственны и искусны в любви, но, как и их матери, склонны к разврату. Таково было положение с полукровками в Гонконге. А в остальном мире? В тех странах, о которых она столько читала? Неужели есть место, где люди не глазеют на тебя, место, где могла бы жить и она?

Я хочу уехать отсюда, уехать из Гонконга – навсегда!

– Ох, Мэймэй, – прошептала Джулиана, глядя на дочь, так похожую на «Спокойное море» в тринадцать лет. Она так же была разорвана между двумя мирами, не зная, к какому из них принадлежит, но пыталась понять… искала… мечтала.

Когда она покинула дом в тринадцать лет, у нее не было выбора: ее морской дом исчез без следа. Мейлин тоже думала, что ее дом, тот мирок любви, в котором она жила с матерью, разрушен. «Но это не так, – думала Джулиана, – я все еще здесь, я люблю и не отпущу тебя, моя Мэймэй, только не теперь, ты еще слишком юна и так разочарована в жизни».

Ложь Джулианы Гуань причинила немало боли, но новую жизнь с дочерью она начала тоже со лжи.

– Вивьен оставила для тебя некоторую сумму, которой ты сможешь распоряжаться, когда тебе исполнится восемнадцать. Она также сумела обеспечить тебе британское гражданство. Так что, моя милая, ты сможешь покинуть Гонконг и отправиться, куда тебе заблагорассудится. Пока же я постараюсь, чтобы ты убедилась, что я люблю тебя, и твой отец любит тебя; даже если ты не поверишь мне, то будешь вспоминать мои слова… и когда-нибудь ты поймешь – и простишь.

И Мейлин хорошо запомнила слова Джулианы. Пять лет, прошедшие до того момента, как она уехала в Англию, она на все лады передразнивала ее со всевозможными обидными интерпретациями слова «любовь». Джулиана понимала, что эти оскорбления были результатом глубокой раны в сердце девочки, раны, боль от которой требовала выхода, того, чтобы кто-то разделил эту боль, и поэтому она была бы готова слушать вечно несправедливые обвинения дочери, если бы это помогло Мейлин. Но Джулиана видела, что чем более жестокими становились слова Мейлин, тем сильнее она ненавидела самое себя.

К моменту отъезда Мейлин Джулиана поняла, что это лучший выход для них обеих. Ее любимой дочери нужно было отдохнуть от Гонконга и от матери. Джулиана молилась только о том, чтобы Мейлин обрела счастье в своем новом доме, – она наконец сможет пожить спокойно. Прошедшие пять лет Джулиана работала, не покладая рук, чтобы превратить в правду свою последнюю ложь о завещанных Вивьен деньгах.

В конце концов обещанное, но несуществующее наследство превратилось в маленькое состояние.

И когда Дочь Великой Любви уехала, возможно, навсегда, Джулиана, вот уже восемнадцать лет занятая только одним – заботой о ребенке, – заполнила образовавшуюся пустоту работой по реализации своей мечты. За прошедшие девять одиноких лет она сделала все, чтобы успех «Жемчужной луны» превзошел самые необузданные мечты.

Внезапно в звуковом фоне ресторана произошло какое-то изменение: гул, создаваемый оживленными беседами, сменился шепотком узнавания и восхищения. Появилась леди Ллойд-Аштон.

– Извини, я опоздала, – сказала Ив, садясь за столик к Джулиане. – Мне нужно было поговорить с пациенткой, маленькой девочкой.

Ив заметила тень печали на лице Джулианы.

– Ты была права, вероятно, Мейлин было не так-то просто вернуться в Гонконг. Но теперь я уверена, что она работает с людьми, которые уважают ее и заботятся о ней.

– Правда? Ты имеешь в виду Джеймса Дрейка?

– Его и всех, кто связан со строительством «Нефритового дворца». – И немного подумав, Ив добавила: – Особенно главный инженер, Сэм Каултер. Мне показалось, что он неравнодушен к ней.

– А как Мейлин относится к нему?

– Может быть, она тоже увлечена… но пока трудно сказать.

– Просто она – великолепная актриса.

– Да, – согласилась Ив. – Это так.

– Она хорошо выглядит, Ив? Она здорова?

Ив улыбнулась:

– Здорова. И необычайно привлекательна. Ее появление стало настоящей сенсацией.

Ив слегка наклонила голову и, предугадав следующий вопрос Джулианы, сказала:

– На ней было не твое платье, Джулиана. Хотя ее не было здесь девять лет, она отлично знает неписанные правила Гонконга. Я уверена, что она навела справки и ей сказали, что приемлема любая марка – кроме «Жемчужной луны».

Все хорошо знали неписанное правило, установленное Джеффри, – никто, кроме его принцессы, не может появляться у него в доме или на вечерах, где бывала Ив, в костюме от Джулианы. «Жемчужная луна» была привилегией одной Ив. Так как появления леди Ллойд-Аштон на званых вечерах Гонконга были так же тщательно расписаны, как и ее отлучки в город дважды в неделю, то у гонконгских модниц оставалось немало шансов, чтобы похвастаться своими платьями от Джулианы.

– И люди до сих пор подчиняются этому правилу?

– Неукоснительно, а Мейлин наверняка навела справки. – Ив улыбнулась. – Впрочем, Алисон Уитакер…

Она оборвала речь на полуслове – фарфоровая чашка с чаем выскользнула из рук Джулианы и с резким звоном упала на блюдце, расплескав содержимое по льняной скатерти.

– Какая я неуклюжая, – прошептала, с трудом подбирая слова, Джулиана.

Немедленно появился официант и тут же занялся ликвидацией последствий этой маленькой неприятности. Через несколько секунд скатерть была заменена, а в чашку налит новый чай.

– С тобой все в порядке? – спросила Ив.

– Да, да. – Она могла бы сослаться на то, что пальцы, натруженные за годы шитья, подвели ее: у нее до сих пор болели и слегка опухали суставы. Но обе женщины прекрасно понимали, что дело не во внезапной слабости пальцев. Джулиана улыбнулась и, отчаянно желая, чтобы у нее оказалось хоть немного актерских способностей дочери, сказала:

– Я просто слишком заслушалась и не уследила за чашкой. Так ты говорила о женщине по имени Алисон Уитакер?

– Да, Алисон Уитакер. Это фотограф, которую Джеймс нашел для создания фотопанелей на стенах отеля. На ней было одно из твоих платьев, с радужными блестками на фоне шелка цвета слоновой кости. Оно выглядело на ней, словно сделанное на заказ специально для нее.

«Любя Мейлин, я буду любить и Алисон». Неужели обе любимые дочери в самом деле оказались в Гонконге и работают вместе? Джулиана предчувствовала это, так как чашка в ее руке задрожала еще за секунду до того, как Ив произнесла имя Алисон.

Тогда, даже не с целью получения дополнительного доказательства, а просто чтобы поддержать разговор, она спросила:

– Это радужное платье я сделала для Неймана Маркуса. Так значит, она американка?

– Да, из Техаса, как и Сэм. Он из Сан-Антонио, а она из Далласа, но он, очевидно, знаком с ее отцом.

Джулиана была счастлива, что так и не открыла своей подруге фамилию Гарретта, имя его второй дочери и то, что они живут в Далласе. Она безоговорочно доверяла Ив, просто в прошлый раз, когда она открыла имя своего любимого, это кончилось катастрофой.

– Так это Сэм порекомендовал Алисон в качестве фотографа? Он посоветовал Джеймсу нанять именно ее? Или это сделал сам Гарретт?

– Нет, это простое совпадение: Джеймс сам наткнулся на альбом Алисон, совершенно случайно.

«Совпадение». «Случайно». Эти слова звенели в ушах Джулианы еще несколько часов после того, как они расстались с Ив. Ни она, ни Гарретт не делали ничего, чтобы свести сестер вместе; но бесполезно противостоять судьбе. И все же невероятно: Алисон и Мейлин оказались в Гонконге, соединившись в работе над «Нефритовым дворцом», зданием, призванным стать вечным символом невероятного соединения Востока и Запада.

«Это снова судьба», – подумала Джулиана. Неизвестно, к чему приведет этот ее ход, но нельзя вмешиваться. Нужно, скрепя сердце, воздержаться от каких-либо поступков. Конечно, у Джулианы было немало желаний, но она даже на секунду не осмеливалась представить себе, что же она могла сделать.

Однако ничто не мешало ей думать о сестрах, которых так неожиданно свела судьба. Осложнит ли присутствие Алисон жизнь Мейлин в Гонконге? Или наоборот, совершится чудо, и сестры подружатся?

Джулиана надеялась на это, и все же боялась. Но она была уверена в одном: никогда Мейлин не откроет эту тайну Алисон; как бы сильно ни разрывалось от боли сердце Мейлин, та сумеет скрыть свою боль.

Бедная моя Мэймэй!

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

«Нефритовый дворец»

Четверг, 8 июля 1993 г.

– Привет!

Сэм подкрепил свое приветствие, обращенное к вошедшей в его офис Мейлин, радостной улыбкой. Он не видел ее с вечера на Пике, – с профессиональной точки зрения, в этом не было потребности, при рытье котлована архитектор не нужен. В принципе, этого не требовал и процесс, начавшийся сегодня: заливка бетоном вбитых в почву стальных опор, чтобы сформировать фундамент, способный простоять вечность и выдержать удары как политических, так и природных сил.

Так что никакой профессиональной потребности в появлении Мейлин на стройке сегодня не было, и тем не менее Сэм попросил ее прийти. Он успокоил ее, что ничего не случилось, однако, сказав ему «хелло», она стала обеспокоенно расспрашивать его об обстановке на стройке.

– Что случилось?

– Ничего особенного. Сами видите, у нас все продвигается отлично.

– Да. – Мейлин подошла к окну, хотя заранее знала, что увидит; она видела это из офиса Джеймса, из своего окна, а также могла судить по тому, что с неба не пролилось еще ни капли дождя.

– Так вы опережаете график? – спросила она.

– Существенно опережаем. Как и вы.

– Я просто не хочу отставать от вас.

– Мне еще долго не потребуются чертежи, что вы прислали мне накануне, – успокоил ее Сэм. – Ну, а помимо ударной работы, как ваши дела, Мейлин?

– Отлично, – солгала Мейлин, не оборачиваясь к нему, вперив взор в яму в раскаленной земле.

На самом деле, никогда еще она не чувствовала себя более угнетенной, более измученной противоречивыми желаниями. Она вернулась в Гонконг, надеясь, что сможет встретиться с матерью после того, как будет построен «Нефритовый дворец», но эта перспектива пугала ее.

Ее подстерегали и другие опасности.

Иногда она просыпалась, разбуженная странными и ускользающими снами, и у нее появлялось странное и почти непреодолимое желание пройти к сестре, поговорить с ней. «Ты моя сестра, Алисон, сестра! Я знаю, что тебе трудно поверить в это. Ты ведь такая светлая, а я – темная, и если ты отвергнешь меня, я пойму. Но… я просто хотела сказать тебе, что я горжусь тобой, очень горжусь».

А иногда какая-то сила, притаившаяся в глубине души, подталкивала ее встать и пойти посмотреть на Ковбоя; может быть, он так же одинок и несчастен, как она? «Привет, Ковбой! Это я. Ты не хочешь узнать еще кое-что о драконах Гонконга? Ты ведь так интересовался ими, когда мы с тобой стояли на набережной? Интересовался драконами – и мной. Я знаю, потому что мне приходилось отворачиваться от твоих ласковых взглядов. Эта ласка пугала меня. Но теперь… я стала смелее».

Мейлин перестала доверять своей способности хранить боль в себе. И именно поэтому она старалась избегать как сияющих изумрудных глаз, так и соблазнительных голубых.

Однако этим утром, совершенно случайно, еще до встречи с Сэмом, она столкнулась с Алисон. Мейлин шла в Башню, а Алисон выходила из нее; ее глаза сияли от предвкушения поездки на Блэк Пир, чтобы познакомиться с одной из самых экзотических традиций Гонконга, практикой древнего искусства тай цзи, которым занимались в парках и у кромки воды пожилые китайцы.

У них состоялся бурный, но какой-то бестолковый разговор, словесные взрывы перемежались долгим молчанием. Они говорили о погоде, о том, как хороша она для стройки, и как они заняты, что обеим не хватает двадцати четырех часов в сутках. Казалось, они ищут объяснение и извинение тому, что до сих не встречались друг с другом. И как раз в момент расставания Мейлин заметила в глазах Алисон твердую решимость; казалось, еще секунда – и она скажет, что несмотря на всю занятость, им непременно нужно чаще встречаться.

Но Мейлин так и не узнала, хотела ли Алисон сказать именно это. Она уже приготовилась ответить согласием на любое предложение Алисон, но вдруг в ней заговорила осторожность: ты же знаешь, о чем вы собираетесь говорить? О счастливом детстве Алисон, ее любящем отце? А может быть, Алисон поделится с тобой своим жизненным оптимизмом, своей верой в то, что каждый человек всегда должен быть добрым и никогда злым…

И прежде чем Алисон смогла вымолвить хоть слово, Мейлин торопливо сказала, что ей пора идти, она должна еще записать кое-какие мысли, которые обсудит за завтраком с Джеймсом. Сестры расстались, но Мейлин еще несколько часов переживала это событие; тут в ее офис позвонил Сэм и попросил приехать к нему.

И вот она у него. Она переживала одновременно желание и страх: а вдруг именно Сэм Каултер обладает одновременно ключом к спасению ее сердца и рецептом его полного уничтожения.

Мейлин тихо вздохнула, и если до этого она не знала, что победит – страх или надежда, – то вдохнув хорошо знакомый запах, поняла: победил страх.

Повернувшись от котлована к Сэму, она бросила взгляд на сигарету в его руке.

– Ну ладно, своих легких вам не жалко, но неужели нельзя подумать о моих? Научные данные подтверждают, что косвенное курение тоже опасно для здоровья.

Сэм старался не курить при посторонних. Если бы он не был так захвачен ее глазами, сменой настроений в их глубине, он давно бы затушил сигарету. Несмотря на то, что окурок начинал обжигать его пальцы, он совсем забыл про него. Его притягивал совсем иной жар – жар сияния ее нефритовых глаз.

– Давайте заключим сделку, Джейд, – мягко ответил он, – если вы согласитесь отказаться от одной из своих самоубийственных привычек, я немедленно и навсегда брошу курить.

Мейлин собралась уже дерзко бросить: «Одну из моих самоубийственных привычек?»

Но тут же поняла: да, у нее немало таких привычек, и очевидно, что Сэм тоже понимает это.

– Вы даже не спрашиваете, какую именно? – протянул он, словно не замечая, что огонек сигареты подбирается уже к его пальцам. – Но мне все-таки хотелось бы знать, какую косвенную пользу я получу, когда брошу курить.

– Косвенную пользу? – торопливо откликнулась Мейлин, поняв, что он не собирается тушить сигарету, пока они не заключат сделку.

Мне бы хотелось почаще видеть вашу улыбку, а не сердитый взгляд. Так что если вы откажетесь от того, что заставляет вас сердиться на меня, даже когда я не курю, буду очень рад этому.

Если бы перед ней был кто угодно еще, Мейлин гордо задрала бы подбородок и отбрила бы его: «Вы полагаете, во мне есть что-то самоубийственное, что заставляет меня сердиться на вас? А вы не слишком самонадеянны? Вам не кажется, что причина моего раздражения – только вы?» Но Мейлин не стала говорить всего этого, потому что отлично понимала: он прав, она сердится на него только потому, что хотела бы знать, как это, быть им любимой?..

В его голубых глазах не было и тени тревоги, хотя его кожа наверняка уже начала тлеть…

– О'кей! – воскликнула она. – Я согласна!

Но Сэм не стал тушить окурок. Вместо этого он медленно и спокойно приказал:

– Тогда улыбнитесь, пожалуйста!

Мейлин подчинилась его команде, и ее неуверенная улыбка превратилась в улыбку облегчения, когда он наконец потушил окурок.

– Вот так лучше, – спокойно сказал Сэм.

Он по-прежнему не отрывал от нее глаз, не глядя на обоженное место: на него он сможет посмотреть позже. Сэм знал, что там останется шрам, вечное напоминание о том дне, когда он отнял у демонов разрушения их последнее оружие. Сэм уже ощущал их бешенство и их угрозу: так просто ему это не пройдет. Они найдут другой способ расправиться с ним. Они уже сейчас перенеслись из его легких в его сердце, чтобы залечь там в ожидании момента, когда можно будет нанести ему удар из-за его чувства к Мейлин.

– У меня есть… – продолжил он было, но тут в офисе неожиданно появился Чжань Пэн.

Прораба «Нефритового дворца» с обеих сторон поддерживали его сыновья, тоже работавшие в его бригаде. Всего лишь час назад все они были совершенно одинаковы – загорелые, жилистые, какие-то несокрушимые. Теперь же Чжань Пэн позеленел и, казалось, находился на грани жизни и смерти.

Сыновья подставили отцу стул, и Сэм с Мейлин бросились к нему.

– Пэн? – встревоженно спросил Сэм. – Что случилось?

– Я не знаю, – затряслась его склоненная голова. – Должно быть, пищевое отравление.

Сэм хотел вызвать «скорую», но Пэн категорически отказался. Он сказал, что сыновья отвезут его домой, а его жена прекрасно знает средства народной медицины от отравления.

Сэм не стал спорить с больным и повернулся к его сыновьям.

– Если ему не станет лучше в ближайшее время, нужно будет вызвать врача.

– Обязательно, – торжественно пообещал старший сын и вместе с братом поднял отца на ноги.

Перед тем как уйти, Чжань спросил:

– Вы сможете обойтись без меня, Сэм?

Сэм улыбнулся в ответ:

– С трудом. Но заливку бетоном я, наверное, смогу проконтролировать. Скорее возвращайтесь, Пэн, дальше будет сложнее.

– Я вернусь, – пообещал тот.

После того, как сыновья осторожно вывели больного отца наружу, Мейлин сказала:

– Мне лучше вернуться. Вам теперь придется заняться цементом.

– Его пока смешивают. Кроме того, не могу же я отпустить вас, не объяснив, зачем я на самом деле заманил вас сюда.

– Действительно, зачем?

– Я приготовил вам подарок. Не самый роскошный, – успокоил он ее, увидев, как Мейлин вздрогнула, – скорее, это суровая необходимость, а не подарок, – то, что вам всегда придется иметь с собой, когда вы мне будете нужны постоянно.

«Будете нужны постоянно». Сэм сказал это между прочим, как бы имея в виду обычные отношения главного инженера и архитектора, но сказал так нежно, что можно было понять, что он имеет в виду нечто большее, чем проблемы «Нефритового дворца». Сэм наблюдал за ее реакцией на его слова: сначала это была надежда, словно она хотела, чтобы он нуждался в ней постоянно… и вдруг в ее глазах появилось отчаяние, словно Мейлин была уверена, что она осуждена всех разочаровывать.

Сэм с трудом подавил в себе желание сказать ей, что она никогда не разочарует его. Его остановила мысль о правиле, которое он сам установил для себя: строительство этого самого важного в его жизни объекта должно вестись постепенно и осторожно. Он не может позволить себе спугнуть ее.

Мягко улыбаясь, Сэм наклонился и поднял из-за стола подарок.

– Коробку я подыскал в Гонконге, но ее содержимое – из Сан-Антонио.

Приняв из его рук красную картонную коробку, Мейлин спросила:

– Наверное, вы что-то читали о китайских обычаях, Ковбой?

– Точно, мэм, – подтвердил он, довольный тем, что она, кажется, не обиделась и даже рада тому, что он взял на себя труд прочитать о том, как принято дарить подарки в Китае, хотя она – китаянка всего наполовину.

– В моем источнике сказано, что подарок должен быть завернут в красное, так как этот цвет символизирует счастье и удачу.

– Да… спасибо.

– Не за что. В моей книге сказано, что обычно тот, кому дарят, не разворачивает подарка в присутствии дарителя, чтобы не потерять лица в случае конфуза. Однако возможно, чтобы даритель, если ему хочется, предложил открыть подарок в своем присутствии. Это верно?

– Из вас получился неплохой читатель.

– Итак, Джейд, распакуйте их.

– Их?

В ее глазах снова появилась тревога: что такое он дарит ей? И беспокойство: почему он хочет проследить за ее реакцией? Сэм заранее начал давать объяснения:

– Подогнанная пара, сделано на заказ, ручная работа; учитывая приближение сезона дождей, незаменимая для хождения по грязи, а также по строительным лесам и балкам. Начиная с сентября нам с вами предстоит каждый день проделывать все это, пока «Нефритовый дворец» не станет таким, каким мы хотим его видеть. Итак, вскрывайте!

Разумеется, это была пара ковбойских сапог. Такие же рыжие, как у него, только новехонькие.

– Какой прекрасный подарок, Сэм!

– И самое главное, практичный. И, надеюсь, нужного размера. Я взял на себя смелость измерить ваши отпечатки после вашего первого посещения площадки.

– Неужели?

– Именно. К ним прилагаются носки, которые носят для удобства ковбои – и ковбойки.

– Думаете, у меня есть надлежащие задатки?

– Уверен, – спокойно ответил Сэм. – Когда-нибудь вы станете моей ковбойкой. Если захотите.

На какой-то чудесный миг ее глаза осветились ярким светом, и она ответила так нежно, как могла:

– Да, пожалуй, теперь мне хотелось бы стать.

Когда Тайлер заметил ее из окна своего офиса, он решил, что это ожившая мечта. Последние несколько недель он часто стоял у этого окна, созерцая перспективу залива Виктории и, поднимая взор выше, к Замку, думал о ней, тревожился о ней, надеясь, что она счастлива в браке, и подозревая, что это не так.

«С чего ты взял? – в тысячный раз спрашивал он себя. – Разве ты видел более внимательного мужа, чем сэр Джеффри? Никто не сомневается, что он обожает ее. Тогда почему у Ив, когда она полагала, что никто не видит ее, был такой печальный вид, словно ее гнетет какое-то горе?»

Тайлер надеялся, что сможет увидеть ее снова. И вот леди Ллойд-Аштон здесь, так далеко от своего Замка, стоит на краю залива, наблюдая за суетой на причале «Гран При». Разгружали «Ле Ман», новое приобретение в составе океанских фрейтеров Тайлера. С удивительной легкостью мощные краны выносили из его недр огромные – каждый величиной с вагон – красные, зеленые, оранжевые контейнеры.

Ив ничего не грозило. Собственно, она стояла не на самом причале, а на примыкающей к нему эспланаде, где заканчивалась почти двухмильная освещенная фонарями дорожка, можно было любоваться признанными достопримечательностями Гонконга: Башней Виктории с часами, Культурным центром с замысловатой черепичной крышей, строительством «Нефритового дворца», отелем «Риджент», торговым центром «Новый мир» и наконец, Восточным паромным причалом Цзинь Ша Цзуй.

Эта дорожка была популярным местом прогулок, отсюда открывались великолепные виды. На рассвете, по холодку, тут собирались любители физических упражнений – от местных жителей, совершающих грациозные размеренные движения тайцзи, до иностранных приверженцев бега трусцой. По вечерам, в туманном свете фонарей, дорожка принадлежала романтически прогуливающимся влюбленным.

Однако в дневную жару дорожка была чаще всего пуста, и практически никто, кроме Тайлера, жившего в «Риджент» и ходившего по ней на работу, не доходил до ее дальнего конца, где начинались доки и причалы.

Но в этот июльский день тут оказалась леди Ллойд-Аштон – одна, укрытая ото всех, кроме него.

Уже начиная со второй недели их брака с Джеффри принцесса из Замка-на-Пике появлялась на публике каждый понедельник и четверг, независимо от того, как сильно болели ее тело или душа. Джеффри считал, что два раза в неделю – наиболее приемлемая частота, обеспечивающая должный компромисс между необходимостью сохранения царственной таинственности и светскими приличиями.

Иногда в такие дни Ив просто бродила по городу, заходя в храмы и церкви, посещая музеи, но чаще всего ее путь был предопределен Джеффри: «Ив, отправляйся на Нефритовый рынок, купи какую-нибудь безделушку, небольшую, но обязательно подлинную. Не советую огорчать меня».

«Тебе нужно встретиться с женой губернатора у «Пьеро» в час. Не опаздывай, и если будет поднята тема воспитания детей, ты должна высказаться в пользу домашнего воспитания с гувернанткой».

«В три тебя ждет доктор Кингсли. Тебе снова пора вернуться к противозачаточным пилюлям. Надо выяснить, как избавиться от сильных головных болей».

Ив была рада, что Джеффри настаивал только на двух днях; за исключением работы в госпитале и примерок в «Жемчужной луне», она не могла думать об этих выходах без отвращения и страха. К ней, разумеется, всюду относились хорошо, но Ив терпеть не могла быть выставленной на всеобщее обозрение, словно кукла, и жила в постоянном страхе совершить какой-нибудь неправильный поступок, который рассердит мужа.

В том, что Джеффри непременно узнает об этом, она не сомневалась: за каждым ее шагом наблюдало пять миллионов пар восхищенных глаз. Все ее появления фиксировались репортерами местной прессы, а затем в малейших подробностях расписывались в колонках светской хроники. С самого начала сэр Джеффри распорядился, чтобы все статьи и фотографии его принцессы предъявлялись ему и публиковались только по его разрешению. Это было серьезное нарушение свободы гонконгской прессы, однако когда приказывает самый могущественный человек города, ему подчиняются даже журналисты.

Таким образом, только в госпитале и с Джулианой Ив находила отдушину в этих отлучках; и вот сегодня она нашла это место на дальнем конце залива… оно тоже показалось Ив безопасным убежищем.

– Леди Ллойд-Аштон?

Ив повернулась.

– Мистер Вон?

– Подумываете о том, как отсюда улизнуть? – Это была невинная шутка, но она смутилась так, словно и в самом деле подумывала о бегстве. Тогда он спросил уже серьезным и более мягким тоном: – Вы часто бываете здесь, леди Ллойд-Аштон?

– В первый раз. У меня был ленч в «Пининсуле», а потом я решила посмотреть на стройку, а потом… Я просто шла и шла. – Она пыталась объяснить свое появление здесь простой случайностью. Посмотрев ему в глаза, она тихо попросила: – Зовите меня Ив.

– А вы зовите меня Тайлер. Ив – это сокращение от Иванджелин?

– Нет, просто Ив. – В ее блестящих глазах промелькнуло выражение надежды. – Но я бы не возражала против Иванджелины.

– Я тоже. Мне кажется, это вам подходит.

– Спасибо, – тихо поблагодарила она.

Она снова смутилась, словно идея называться Иванджелиной дало ей право надеяться на что-то; но потом она поняла, что для нее существует только имя Ив.

– Сегодня вы не работаете в госпитале?

– Нет, только по утрам в понедельник.

Вспомнив презрительное замечание Синтии о том, что для леди Ллойд-Аштон работа в госпитале – просто показуха, Тайлер спросил:

– Вам нравится эта работа?

– Да, конечно. – Смущение прошло, и ее глаза наполнились радостью. – Я бы работала там каждый день, если бы… – Ив вдруг замолчала.

«Если бы что? – удивился Тайлер. – Если бы твои дни не были наполнены более важными вещами, вроде ленчей и файф-о-клоков с другими гонконгскими тай-тай?

Нет, – решил он, посмотрев в ее глаза, – редкие светские встречи приятней для нее, чем дежурства в госпитале».

И вдруг ему пришла в голову другая, потрясающая мысль: «Если бы ты была моей женой, Иванджелиной, и если бы что-то доставляло тебе радость, я перевернул бы небо и землю, чтобы предоставить это тебе».

Моей женой. До этой секунды это словосочетание отсутствовало в словаре Тайлера Вона. Но теперь, и только из-за нее, он внес его туда. Очень тихо и нежно он спросил:

– Что «если», Ив?

Возможно, именно из-за этой нежности, звучавшей в его голосе, возможно, потому, что она прочла его необычную и запретную мысль, Ив внезапно отвернулась к заливу, чьи воды уже позолотили лучи заходящего солнца.

Ей пришлось отвернуться, потому что… потому что ей захотелось внезапно признаться ему во всем, рассказать все стыдное и мучительное.

«Что, если так и сделать?» – подумала она. Что, если признаться Тайлеру, что она нужна Джеффри только как напоминание о прекрасном и дерзком призраке? Что ему наплевать на ее душу? Что он никогда не думает, что у нее на сердце? Что тогда?

«Ничего, – ответила Ив сама себе. – Ничего, ровным счетом ничего… потому что Джеффри никогда не отпустит меня».

– Уже поздно, – тихо сказала она, глядя на золото волн. «Слишком поздно для меня и для нас». Повернувшись к нему, но избегая его взгляда, Ив сказала – Мне пора. Я рада была снова встретить вас, Тайлер.

– И я рад видеть вас, Ив.

Ив повернулась и пошла по дорожке. Тайлер следил взглядом за ее путешествием назад в Замок… к человеку, который, похоже, не очень заботится о том, чтобы она была счастлива. Она шла, высоко подняв голову, и ее походка была безупречна и царственна. И тем не менее казалось, что она чем-то придавлена и напрягает все силы, чтобы удержаться от падения.

– Иванджелин!

Это был, наверное, шепоток вечернего ветра, наполненный тропическим зноем.

На какой-то краткий миг все замерло: золотистые волны, легкий бриз и его бешено стучавшее сердце. Потом она повернулась. Тайлеру показалось, что это движение было таким же замедленным, как распускание нежного цветка под ласковыми лучами солнца.

– Вы могли бы отправиться прогуляться со мной на яхте?

«Разве я могу? – поразилась она. – Осмелюсь ли я на такое?»

– Когда?

– В любое время, – ответил Тайлер, шагнув к ней, пересекая границу запретного, не желая оставаться на этой стороне границы. – Сегодня, завтра, в любой день. Когда вам удобно.

Тайлер заметил в ее глазах ту же драму, что и тогда, во время ужина, когда Джеффри сказал, что Ив хотела бы полететь вместе с Алисон – но, к сожалению, не в состоянии.

– Вы ведь не боитесь летать?

– Нет.

– Он просто не хочет, чтобы вы отправились в полет с кем-либо?

– Да, он не хочет.

– Иванджелин, я хотел бы, чтобы вы отправились со мной на яхте. Мы будем летать над волнами.

ГЛАВА ВТОРАЯ

«Жемчужная луна»

Ландмарк

Четверг, 15 июля 1993 г.

– Будь осторожнее, Ив.

– Благодаря тебе, Джулиана, меня никто не распознает, – счастливо улыбнулась Ив, еще раз окинув взглядом свой наряд.

У нее была отличная маскировка – вылитая туристка. Она была одета так же ярко, как обычно одевались прибывавшие в тропическую жару Гонконга туристы, и легко могла слиться с толпой. Джулиана купила для нее у уличного торговца ярко-голубую футболку с изображением парусника и надписью «Гонконг» по-английски и по-китайски. Еще она сшила шорты в тон надписи и скрыла черты лица подруги широкополой шляпой и огромными солнцезащитными очками.

Ансамбль завершала большая пляжная сумка в пурпурную полоску. В ней хранился настоящий костюм леди Ллойд-Аштон. В конце дня кричаще одетая туристка зайдет в дамский туалет в вестибюле Хилтона на Гарден-роуд, всего в двух шагах от остановки трамвая, идущего на Пик, и через несколько секунд оттуда возникнет хорошо известная элегантная дама.

Никто не узнает меня, Джулиана, – повторила Ив.

– Я даже не волнуюсь за тебя. Выражение лица Ив вдруг затуманилось.

– И не волнуйся насчет Тайлера. Пока я с ним, я… – Голос ее дрогнул от какого-то доселе неведомого и чудесного ощущения, которое она не могла еще назвать.

В безопасности? – подсказала Джулиана.

– Именно, – с облегчением ответила Ив. – В безопасности.

Джулиана улыбнулась при воспоминании о том времени, когда она сама чувствовала себя «в безопасности» с Гарреттом. И как когда-то Вивьен, она сказала Ив:

– Тогда я спокойна за тебя.

«Семь морей» Тайлера Вона покачивался на волнах в одной из частей противотайфунного убежища, отведенного для судов Королевского яхт-клуба Гонконга. Когда Ив вступила на палубу роскошного шлюпа из красного дерева, судно приветственно подпрыгнуло.

А потом было еще более приятное…

– Привет! – поздоровался с ней Тайлер. – Я так рад, что вы смогли придти.

– И я, – ответила Ив, все еще не веря в реальность происходящего.

Она позвонила ему днем в понедельник с личного телефона Джулианы, и они договорились встретиться сегодня, но до самого утра она не знала, не приготовит ли Джеффри сюрприз, когда ей придется выйти в город.

Но он ничего не придумал, и Ив отправилась в самостоятельное плавание. Но только теперь она вздохнула свободно, когда его нежный взгляд пытался отыскать ее глаза в тени огромной шляпы и темных очков.

– Давайте выйдем в море, – сказал Тайлер, зная, насколько опасно ей находиться здесь.

Они направились к востоку от залива Виктории и достигли Южно-Китайского моря, распростершего голубовато-зеленые просторы под лазурным безоблачным небом.

Первой настала очередь шляпы, и Ив улыбнулась, почувствовав, как нежные пальцы теплого морского бриза пробежали по ее волосам. Затем, несмотря на ослепительное сияние солнца, она сняла очки, потому что им хотелось взглянуть в глаза друг другу.

– Ив, расскажите мне все о себе, с момента вашего рождения.

И Ив повиновалась его нежному приказу: рассказала все, начиная с позорной тайны рождения, одиночества несчастной, никем не любимой девочки, приведенной отчаянием на скалы Веймута, откуда бы она наверняка спрыгнула, покончив счеты с жизнью, если бы не леди Гуинет Сен-Джон. Рассказывая все это, Ив чувствовала себя все в большей безопасности, потому что Тайлер заботливо и нежно принимал даже самые ужасные ее откровения. Когда она рассказала о том, что было на следующий день после ее несостоявшегося прыжка, о дружбе с Гуинет, переезде в Лондон и тихой гавани, которую она там обрела, на ее губах заиграла печальная улыбка.

И вдруг улыбка погасла, и она замолчала, словно жизнь кончилась семь лет назад в Лондоне.

– В Лондоне вы познакомились с Джеффри? – спросил наконец Тайлер.

– Да, в банке. Я говорила вам, как тогда выглядела – ссутулившейся и немодной девицей с изгрызенными ногтями и длинными волосами, закрывавшими лицо.

Тайлер нежно улыбнулся: он понимал, что Ив так подробно описывала тогдашнюю себя для того, чтобы он понял, кем она была на самом деле. Но он и так это знал. Уже в момент первой встречи в Замке он понял, что перед ним робкая и неуверенная в себе женщина, придавленная каким-то горем, стремившаяся, несмотря на свою редкую красоту, стать невидимой, а между тем, самая большая ее красота заключалась в ее добром сердце.

– Вы уже описали мне это, – тихо сказал он. Теперь он боялся, что она расскажет ему то, чего он слышать не желал: как Джеффри понял, какое сокровище скрывается в ее душе, и влюбился в нее. Это было не очень-то похоже на сэра Джеффри, и выражение глаз Ив тоже говорило: вряд ли Джеффри сделал то, чего бы хотел сделать на его месте Тайлер – любящими руками создать вокруг ее хрупкой фигурки ограду и нежно зацеловать больные кончики ее пальцев. – И что же произошло?

– Несмотря на мою внешность, Джеффри догадался, что я очень похожа на женщину по имени Розалинда, которая умерла всего за месяц до их свадьбы. Разумеется, сходство было только внешнее: это была утонченная и элегантная дама, аристократка, может быть, даже королевских кровей. Однако, после некоторых усилий специалистов и полной смене имиджа…

– Вы стали Розалиндой.

Это была самая горькая правда – она, так тосковавшая по любви, совершила ошибку. Но Ив честно ответила этому мужчине, который с таким сочувствием выслушал все остальные ее признания:

– Да, я стала Розалиндой.

Стараясь говорить как можно более нежно, Тайлер спросил:

– Но вы ничего не знали о ее существовании, так ведь? Вы и понятия не имели, что хотел сделать с вами Джеффри…

В ее глазах появилась благодарность за то, что он понял ее состояние и интуитивно догадывался, что ей пришлось пережить.

– Тогда я не знала, я узнала об этом гораздо позже. Слишком поздно. – Ив слегка пожала плечами и улыбнулась: – Мне нравится разговаривать с вами. Мне кажется, в своем голосе я снова слышу отголоски речи Гуинет.

– А волосы?

– Мне нравилось, когда они были длиннее. – Ив снова пожала плечами, снова улыбнулась и спросила – А теперь вы расскажите про себя, Тайлер. Все, с момента вашего рождения.

«Она просто не хочет говорить о своем браке, – понял Тайлер. – Но что же ей сказать? Ведь последние семь лет она была леди Ллойд-Аштон; ею могла быть Розалинда, но не Ив».

История Ив окончилась семь лет назад… и теперь она обитала внутри чуждой оболочки, робкая и неуверенная, все еще мечтающая о гриве темных волос, что скрыли бы ее прекрасное лицо.

«Но теперь я нашел тебя, Ив. Я знаю, что ты здесь, и ты прекрасна». – Тайлер хотел сказать это вслух, но было слишком рано, к тому же она ждала его рассказа о себе и имела на это право.

– Я уродился непоседой и всегда стремился все уладить. У моих родителей было мало денег, мало любви друг к другу и много детей. Пока я еще был слишком молод, чтобы понимать все это, я стремился уладить их отношения. Когда я понял, что это невозможно, занялся деньгами. Я бросил школу, нанялся механиком на бензозаправочную станцию и отдавал все, что зарабатывал, в семейный котел. Но и дополнительный доход не решил проблем, наоборот, добавил поводов для свар по поводу дележа денег. В конце концов мне надоело все это, я ушел из дома и объехал автостопом всю страну, пока не нашел работу механика при гонках. Через пару лет мне удалось убедить одного из спонсоров попробовать меня в качестве гонщика.

И вы выиграли все, что можно было выиграть. Тайлер улыбнулся. Это была почти правда: он поставил пару рекордов, которые никто так и не смог побить.

– Я выиграл много гонок.

– Но больше вы не участвуете в гонках?

– Нет.

– Я рада, что вы прекратили ездить, – прошептала Ив. – Это так опасно!

Большинство женщин, которых знал Тайлер, восхищались тем, что он был гонщиком. Они настаивали на том, чтобы быть в числе зрителей, чтобы видеть, как он несется на немыслимой скорости, следить за развертыванием драмы с неизвестным концом. Тайлер часто думал: не восприняли бы они катастрофу с тем же наслаждением, как победу.

А вот Ив, хотя он больше не участвовал в гонках, волновалась за его прошлое.

– Это на самом деле не так опасно, – успокоил ее Тайлер, – главное – иметь решимость и смелость.

– Но… если кто-нибудь взорвался бы перед вами?

– Ну, если вы опытный водитель, то всегда можно объехать – или проехать сквозь – несчастного. – Он криво усмехнулся. – Разумеется, в таких случаях бывают довольно серьезные последствия, в моем – торговая компания «Гран При».

– В самом деле? Как это произошло?

– Это были гонки в Монте-Карло, я шел впереди, но передо мной было несколько машин, которые нужно было обойти. Один новичок потерял контроль над машиной, и чтобы не врезаться в него, мне пришлось резко отвернуть и врезаться в борт.

– А если бы вы не уступили?

– Он бы погиб, со мной было бы все в порядке – за исключением совести.

– Вы сильно пострадали?

– Сломал несколько костей, – ответил Тайлер, не говоря ей всей правды: он едва выжил в тот раз. – Окно моей палаты в Марселе выходило на порт, и я долгими часами наблюдал за суетой в доках. И что бы вы думали? Чем больше я наблюдал, тем больше видел вещей, которые следовало бы уладить. Особенно была неповоротлива одна средиземноморская компания. Я подумал: если бы это была моя компания, я мог бы внести улучшения в ее работу. Эта мысль показалась мне такой захватывающей, что я навел справки. Не было ничего удивительного в том, что компания оказалась в финансовой яме.

– И вы ее купили?

– В конечном итоге. Ни один банкир в здравом уме не дал бы кредит на покупку гонщику без опыта работы в бизнесе. Так что я заключил сделку с владельцами, что выплачу им долг из прибыли, если она будет. К счастью, прибыль была.

Ив улыбнулась, услышав столь скромную оценку: «Гран При» имела колоссальный успех и за несколько лет из небольшой средиземноморской компании превратилась в одного из перевозчиков мирового масштаба.

Но тут же ее улыбка погасла, и она повторила:

– Но все-таки я очень рада, что вы больше не участвуете в гонках.

Прошло уже пять часов странствий по голубой глади, где их согревало летнее тепло, но еще больше тепло их сердец. Они были к западу от острова Ланьдоу, так что пора было возвращаться.

– Чего бы вы хотели больше всего, Ив?

По тому удивлению, что появилось на ее лице после этого вопроса, Тайлер понял, что никто еще не спрашивал ее, чего же хочет она.

– Не думайте долго, просто скажите первое, что вам пришло на ум.

– Я бы хотела, чтобы Гуинет осталась в живых.

– Я тоже.

Их сердца отсчитали немало ударов, прежде чем Тайлер осмелился прервать молчание.

– Пожелайте что-нибудь еще, Ив.

Тайлер Вон был неисправимым идеалистом, полагая, что большинство людей, если им предоставить неограниченный выбор, способны перейти от личных желаний к глобальным: здоровье, счастье и мирная жизнь для живых существ на планете. Однако у Ив эти желания шли сразу же за желаниями счастья для Джулианы, Джеймса и маленькой девочки Лили.

Когда она кончила перечислять, и в ее глазах стояла еще радостная картина всемирного счастья, Тайлер продолжал настаивать на своем:

– Все-таки, что бы вы хотели для себя, лично для себя, пусть даже это желание покажется вам слишком эгоистичным?

Некоторое время казалось, что Ив так и не сможет придумать такое желание, но наконец благодаря его ободряющей улыбке и нежному взгляду она прошептала:

– Я бы хотела, чтобы мы плыли так вечно.

Но это было и его желанием! Потому что теперь Тайлер понял одну истину – у его непоседливости была причина. Он просто искал, искал то, чего и сам не знал… но теперь он нашел ее и впервые за всю свою неспокойную жизнь обрел покой.

– Мы могли бы, Иванджелина, – спокойно ответил он, и его глаза были полны любви. – Мы могли так плыть, пока ваши волосы не отрастут настолько, чтобы снова нравиться вам. И мы могли бы отправиться в это плавание немедленно.

Ив тихо вздохнула, потрясенная своим признанием и его ответом. Ей казалось, что весь этот счастливый день, с его ласковым бризом, ласкающим ее кожу, как нежные поцелуи, с небом такого же цвета, как ее глаза, – все это сон, мечта. Прекрасная, светлая… и несбыточная.

Тайлер увидел, как в ее глазах вспыхнул огонек надежды и тут же погас. Ив представила себе, что их мечта сбылась, всего на несколько секунд, но этого было достаточно, чтобы ее голубые глаза сказали ему, что она хочет этого не меньше, чем он сам.

Но их сияние угасло; Ив склонила голову, глядя на крепко сжатые бледные ладони, лежавшие у нее на коленях.

– Мне не следовало говорить это.

– Нет, вы должны были это сказать, – возразил Тайлер мягко, но уверенно. – И я тоже хотел бы этого, потому что я люблю…

Ив взметнула голову, остановив его признание… и чуть не остановив его сердце. Она отвернулась от него, глядя на золотистую кромку горизонта, к которой они вряд ли поплывут теперь.

Большую часть этого волшебного дня она была Ив, а в тот момент, когда Тайлер прочел в ее глазах их общую мечту, она стала Иванджелин. Но теперь она снова была леди Ллойд-Аштон, Розалиндой, пленницей золотой клетки, не способной заглянуть дальше ее прутьев.

«Она не может рассмотреть слишком многого, – подумал Тайлер. – Она не смогла заметить невероятную красоту своего тела, она не видела исключительной красоты своей души… а теперь она не хочет видеть, что наша мечта не столь уж недостижима».

Тайлер знал, какие препятствия лежат на их пути. Разумеется, это Джеффри; но даже самого могущественного тайпана Гонконга можно было бы сокрушить, поверь она в его любовь. Но для этого нужно время. Ив с самого детства убеждали в том, что она – ничто, пустое место, что она недостойна любви. И Джеффри, единственный человек, который утверждал, что любит ее, обманул.

Нужно время, чтобы Ив поверила в его любовь, потому что сначала она должна поверить в самое себя. А до тех пор? До тех пор, пока она не прозреет, ее глазами станет Тайлер. Ив сможет убедиться в своей красоте благодаря ему, благодаря тому, как он видит ее, – если только она позволит ему делать это.

Несколько секунд назад Тайлер Вон впервые в жизни ощутил душевный покой, а теперь впервые испугался.

И это был самый сильный страх в его жизни.

Страх прожить ее остаток без Ив.

Он вздохнул, и даже теплый морской бриз показался ему ледяным.

– Почему бы нам не отправиться в плаванье на целый день? – тихо спросил он. – Мы могли бы сделать это в любой день, когда захотите, когда вы будете свободны. – «И когда-нибудь, моя Ив, моя Иванджелин, когда ты поверишь в мою любовь, мы уплывем навсегда».

Тайлер не знал, расслышала ли она его слова. Но она расслышала; ей тоже внезапно показался леденящим этот теплый морской ветерок.

«Свободна?» Это слово вонзилось в ее сердце, как нож. Она никогда не будет свободна, и нужно немедленно положить конец этой пытке.

– Иванджелин? Вы сможете снова поехать со мной?

Она расслышала страх в его голосе, словно он опасался, что она скажет «нет».

Ив пришлось повернуться к нему и, глядя прямо в его любящие, взволнованные глаза, тихо-тихо прошептать в ответ:

– Да, я поеду с вами… как только смогу сделать это.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Отель «Ветра торговли»

Вторник, 20 июля 1993 г.

– Миссис Лян, это Алисон Уитакер. Я получила ваш вызов.

Просьба перезвонить секретарю Джеймса Дрейка была передана оператору отеля в одиннадцать утра; с тех пор красный огонек на аппарате в номере Алисон горел почти непрерывно. Она вернулась к себе в два часа дня, однако слишком увлеклась подготовкой к встрече с Джеймсом и заметила вызов только в половине четвертого.

– А, мисс Уитакер, это вы, наконец-то. Мне очень жаль, но мистер Дрейк не сможет сегодня встретиться с вами.

– Ох. Ну что же, это не так важно, – пробормотала Алисон. – Я, кажется, сказала вам, когда звонила по поводу встречи, что это не срочно. Я просто хотела показать мистеру Дрейку кое-какие снимки, которые уже готовы. Может быть, я оставлю их в офисе, а вы потом скажете мне, насколько они ему понравились? Или не понравились.

Пенелопа Лян вежливо ждала, пока Алисон закончит свою речь, и только потом сказала:

– Мистер Дрейк просил узнать меня, не сможете ли вы поужинать с ним сегодня вечером.

– Разумеется, но вряд ли стоит так беспокоиться из-за меня.

– Конечно, – ответила миссис Лян, хорошо поставленным голосом подтверждая тот факт, что мистер Дрейк вовсе не обязан беспокоиться о ком-то или делать что-то, если ему это не нравится. – Он полагает, что, возможно, вас устроит, если он прибудет в ваши апартаменты в семь вечера, чтобы взглянуть на фотографии, а затем, в восемь, в «Голубом фонаре» состоится ужин.

– Это просто великолепно, Алисон, – повторял Джеймс Дрейк, медленно перебирая небольшую пачку снимков.

– Спасибо, – повторила она не в первый раз и решилась добавить: – Я просто хотела узнать, нахожусь ли я на правильном пути.

– Вы на правильном пути, – ответил он, – это просто прекрасно.

Только что Джеймс Дрейк просто хвалил ее снимки, считая их великолепными, но теперь, когда его глаза созерцали не фотографии, а их автора, он находил ее не менее прекрасной. Алисон, конечно, не видела ни своих сияющих изумрудных глаз, ни золотисто-рыжих волос, обрамляющих лицо, ни нежную улыбку на губах. Она только чувствовала, как бешено колотится ее сердце, – как всегда, когда он был рядом с ней, – и как теплая волна захлестывает ее щеки.

– Это лишь небольшая выборка. Остальные могут оказаться гораздо хуже.

Джеймс улыбнулся.

– Сомневаюсь в этом.

Ему очень хотелось прикоснуться к ее лицу – невозможное и невероятное желание! Джеймс отвел глаза и снова стал разглядывать фотографии, потрясающее свидетельство того, что ее зеленые глаза увидели то, чего он ждал от нее.

На снимках были привычные – но ставшие уникальными – виды Гонконга. Джеймс решил, что в них отразилось ее воображение и… чувственность. Это был настоящий пир чувств!

С атласной бумаги стекали ароматы благовоний и дыма жертвенных ароматических палочек, несло соленым морским ветром; казалось, можно лизнуть Ауэр май цзи – шарики кокосового мороженого – и отхлебнуть глоток нежного жасминового чая; так и слышалось постукивание костей маджонга в тенистых аллеях Цзюлуна, пение тысяч птиц на рынке Хунлу. К роскоши многоцветного шелка, резных драконов и других товаров так и хотелось прикоснуться.

И в каждой фотографии была схвачена магия Гонконга, потрясающего мегаполиса, сшитого из контрастов, где в лазурном небе соседствовали золотые орлы и реактивные лайнеры, между ультрасовременными небоскребами примостились буддийские храмы, а предсказатели и искатели фортуны вместе искали тысячи путей к процветанию.

Алисон удалось заснять и подать в наиболее выигрышном свете все эти великолепные контрасты. На одном снимке продавец виртуозно бросал костяшки счетов, а на другом, снятом всего в нескольких кварталах от него, красовался ультрасовременный зал гонконгской биржи, напоминавший центр управления космическими полетами, где за компьютерами сидели безупречно одетые и корректные мужчины и женщины, хладнокровно ковавшие благосостояние Гонконга.

На третьем снимке женщина народности хакка любовно обихаживала свой драгоценный клочок земли на Новых территориях, а дальше конюх успокаивал породистого жеребца в кондиционированных стойлах ипподрома в Долине Счастья. Неподалеку, на площади Статуи, Алисон засняла флаг Гонконга с его гербом – рыцарский щит с изображениями торговых судов, льва и дракона, и еще одного льва с короной на голове и сияющей жемчужиной в лапах. Этот флаг, символизирующий владычество Британии над «Жемчужиной Востока», развевался в тени Банка Китая; на стеклянной стене этого небоскреба Алисон нашла следующий сюжет: маленькое восьмиугольное зеркало, расположенное так, чтобы отражать злых духов.

На предпоследней фотографии, которую Алисон решила предъявить Джеймсу, был сделан цветистый коллаж из паромов Звездной линии, зримое воплощение души залива Виктории.

– Это очень хорошо.

– Может быть, это немного эксцентрично для отеля, – сказала Алисон. – Но когда я выяснила их названия, я не смогла удержаться; я хотела сделать такой снимок, где бы они присутствовали все.

– Я просто теряю голову. Это было довольно странное признание для человека вроде Джеймса, но судя по всему, он вовсе не стеснялся его. И когда их взгляды встретились, стало ясно, что он не имеет ничего против того, чтобы потерять голову и из-за нее.

– Эти паромы, прошептала она, – у них такие названия… просто очаровательные.

Она тоже теряла голову, проваливаясь в дымчатую глубину его серебристых глаз. Теряла, но тут же находила что-то взамен.

Джеймс непозволительно долго увлекался очарованием Алисон Уитакер. Он вернулся в Гонконг с одной-единственной целью – найти и уничтожить человека, который украл у него мечту. Но сейчас в его сердце, жаждущее только мести, проникло совершенно иное желание.

Джеймсу пришлось сконцентрировать всю свою волю, чтобы не поддаться ее чарам. Он снова взглянул на фотографию и перечитал названия паромов, золотые буквы на зеленых бортах. Очаровательные, как сказала Алисон, названия состояли из двух слов, последним из которых было «звезда», а первым – прилагательное: Мерцающая, Утренняя, Серебряная, Полуденная, Дневная, Сияющая, Северная, Одинокая, Золотая и Небесная.

Перечтя их, Джеймс тихо, словно самому себе, сказал:

– Я совсем забыл о них.

А ведь когда-то, мальчишкой, он знал их все наизусть, словно это были его друзья, и у каждого из десяти паромов была своя душа, это были десять тропических духов. Когда-то поездка на «звездном» пароме по зеленовато-серебристой глади залива Виктории доставляла ему радость, а в новом Гонконге, омраченном пребыванием смертельного врага, паромы стали для него просто средством передвижения.

После убийства Гуинет детский образ Гонконга, который он любил, был заслонен пеленою жгучей ненависти. И вот теперь благодаря чистоте и ясности зрения этой девушки ему вернули чудеса, которые в детстве спасли его от той холодной и пустой жизни, которая была суждена ему с рождения.

Неужели духи Гонконга сговорились, чтобы снова спасти его? Неужели они использовали наивную сообщницу, чтобы заставить его выйти из круга одиночества и ненависти? Во всяком случае, Джеймс не мог отрицать того, что он наслаждался зрелищем Гонконга, пропущенным через эти блестящие изумрудные глаза.

Наслаждался… но это невозможно.

Джеймс достал последний снимок и изумленно уставился на него.

Откуда она узнала? Этого не знал никто, даже Гуинет. Эту радость он хотел разделить с ней после возвращения в Гонконг, это был сюрприз для нее.

Джеймс решил, что, наверное, благосклонные к нему духи Гонконга помогают ничего не подозревающей Алисон пролить искры света в мрачные глубины его сердца. Это был всего лишь причудливый образ, мистическая догадка, но Джеймс, конечно, не верил в это.

И теперь, глядя на эту последнюю фотографию, Джеймс окончательно осознал правду: Алисон сделала все сама, без всякой духовной помощи. Это ее одинокое сердце героически пыталось рассеять своим золотистым сиянием мрак его души.

Алисон с тревогой наблюдала за тем, как на его лице появлялось хмурое выражение, и наступившее молчание становилось постепенно каким-то мрачным.

– Мне показалось, что это удивительный, уникальный вид, – запинаясь, начала она, – он так непохож на остальные виды города и залива.

Город с высоты не птичьего, а скорее, драконова полета?

– Да, – тихо ответила Алисон. – Вы ведь там были, правда?

– На Бо-Шань-роуд, в Мид-Левелс? На горном выступе? Да, был, конечно, но только в детстве. – Джеймс вдруг замолчал, все еще не в силах оторваться от фотографии. Когда он снова заговорил, его голос приобрел оттенок торжественности. – Я часами сидел на этом выступе. В восемь лет меня послали в школу-пансион в Шотландии. Я не хотел уезжать из Гонконга, но такова вековая традиция: мальчики из аристократических семей должны воспитываться в спартанской обстановке.

«Но не твой сын, – подумала Алисон, услышав в его голосе нотки бешенства. – Ты никогда не отпустил бы своего сына».

– Этот выступ на Бо-Шань-роуд был моей последней остановкой перед отъездом. Я хотел впитать в себя этот вид и поклялся не забывать о нем, пока не вернусь назад, – Джеймс снова посмотрел на нее, и его глаза теперь светились так, словно он был сам изумлен своим признанием. – Алисон Уитакер, каким-то образом вам удалось обнаружить мое самое любимое место в Гонконге.

В «Голубом фонаре» они оказались за уединенным угловым столиком, где их освещало только пламя свечи и городские огни. Алисон наконец-то оказалась в выгодном положении, когда ничто не отвлекало от нее внимания Джеймса Дрейка. Когда Алисон удивилась, что его пейджер не издает никаких звуков, он ответил, что секретарь отвечает на его звонки, и казалось, его мысли уже не отвлекались насущными проблемами его обширной империи земли и зданий.

В центре его внимания была Алисон, которую он сам поместил на эту сцену. Но каков же был сценарий? Джеймс хотел услышать историю ее жизни в ее собственном изложении. Алисон, верная своему слову говорить Джеймсу только правду, какой бы наивной или глупой она ни казалась, рассказала ему все, что он хотел узнать. Она храбро поведала ему о своей ничем не примечательной жизни, проведенной в коконе, сотканном любовью близких.

– А когда вы обнаружили свой дар к фотографированию?

Алисон не стала поправлять его «дар» на «способности». Она знала, что Джеймс не примет такое исправление.

– В десять лет, когда у меня был приступ ревматизма.

– Ревматизма? – Джеймс порылся в своей памяти. – Но вы ведь жили тогда в Далласе?

– Да, это очень редкое заболевание в наших краях. Кроме того, благодаря постоянному применению пенициллина ревматизм вообще редок у детей в Америке. Но у меня заболело горло, и я…

– Вы не стали жаловаться домашним, – закончил за нее фразу Джеймс. – Вы не хотели их беспокоить.

– Я и не думала, что это что-то серьезное. – Алисон пожала плечами, и отсветы пламени свечи заиграли бликами на ее золотисто-рыжих локонах. – Конечно, это привело к серьезным осложнениям.

Алисон уже рассказывала Джеймсу, что родилась на свет недоношенной и чуть не погибла в восемнадцать лет при переливании крови. Для такой куколки, выраставшей в прочном коконе, ревматизм должен был стать серьезным испытанием. Джеймс решил, что должен узнать об этом побольше.

– У вас были осложнения?

– Нет, ничего серьезного, с точки зрения неврологии, – с какой-то гордой улыбкой ответила Алисон. Потом, лукаво улыбнувшись, добавила: – Правда, мне пришлось иметь дело с артритом и ревмокардитом.

– То есть, вам пришлось долго лежать?

– Да, почти восемь месяцев.

– Это нелегко, – улыбнулся Джеймс. – Но мне почему-то кажется, что вы были образцовой пациенткой.

– Наверное. Я понимала, что это важно, и к тому же первые месяцы я была слишком слаба, все время хотелось спать. Когда я окрепла, то целые дни проводила за чтением или играла во что-нибудь с родственниками. Наконец доктора сказали, что я могу ходить по дому и двору. Тогда отец и купил мне фотокамеру. Мне она сразу понравилась, и это было самое лучшее лечение. Я сразу забыла о том, чего была лишена все эти месяцы – лошадях, классиках, в которые мне уже никогда не играть.

– Но в конце концов вы снова сели на лошадь? И играли в классики, и научились управлять самолетом, и обручились, собираясь выйти замуж.

– Да, все так.

– Как вы себя чувствуете сейчас? У вас не было никаких осложнений?

– Нет, я здорова. – И она взмахнула рукой, на которой болтался серебряный браслет с малиновыми буквами. – Иногда суставы похрустывают, особенно после того, как я долго сижу в одном положении или перерабатываю.

– Например, после того, как целый день бродите по Гонконгу?

Пламя свечи отплясывало в глазах Алисон, однако главный свет, золотистое сияние, горевшее в ее глазах, шло откуда-то изнутри.

– В другом месте, может быть, но не в Гонконге. При такой жаре мне легче.

– А сердце?

Сердце Алисон было гораздо сильнее, чем она представляла себе: оно целый день колотилось в ожидании встречи с Джеймсом, а когда этот момент настал, амплитуда его колебаний увеличилась, отчего она чувствовала какое-то головокружение и удовольствие одновременно.

– С сердцем у меня все в порядке, – ответила она наконец.

Сердце Алисон подвергалось исследованиям и раньше: чтобы убедиться, что ревматизм не оставил нежелательных последствий, врачи обследовали все четыре камеры при помощи пластиковых катетеров, но не нашли никаких пороков.

– А вы не боитесь, что в любой момент может появиться ваш жених?

– Нет, – испуганно ответила Алисон. Потом, рассмеявшись, она спросила: – Вы спрашиваете об этом, потому что мы говорили о моем сердце?

– Наверное.

– Он не появится, Джеймс; ни я, ни мое сердце не настроены на это.

– Вы уверены, Алисон? – мягко спросил Джеймс, видя, что на ее прекрасном лице промелькнула тень печали. – Мне кажется, вы не очень уверены в этом.

– Только не в этом. – Она на мгновение прикусила нижнюю губу. Потом, вдруг вспомнив о своем обещании быть честной с ним, она решилась: – Джеймс, мне кажется, я должна сказать вам кое-что.

Когда Джеймс понял, что тревожит ее, он почувствовал одновременно горечь и облегчение. Алисон должна была это знать, и он сам собирался рассказать ей обо всем, но опасался, что это причинит ей боль.

По тому, как она опечалилась, Джеймс понял, что она уже знает.

– Вы ведь знаете о Гуинет, не так ли?

– Да.

– Вам сказала Ив?

– Нет, Мейлин.

– Интересно, почему она? – нахмурился Джеймс.

– Потому что я подняла эту тему. Я решила, что у вас какие-то особые отношения с ней.

– И что сказала Мейлин?

– Что вы просто друзья. – Все, что до этого момента казалось учащенным сердцебиением, теперь показалось легким, спокойным и медленным ритмом. Алисон постаралась успокоиться, восстановить дыхание, но это было бесполезно. – И что вы отдаете все силы своей работе… и памяти Гуинет.

– Это так, Алисон, – спокойно подтвердил Джеймс. «Мне нечего предложить тебе, прекрасная бабочка. У меня остались только кошмары, моя ненависть и мой смертельный враг, который когда-нибудь снова проявится из тени, чтобы нанести новый удар». – Я решил, что проживу остаток жизни в одиночестве.

В его глазах тоже отблескивали огоньки – золотистые на серебряном. И как у нее, настоящий их свет шел изнутри… но теперь даже золотое пламя не могло соперничать с внезапной чернью, появившейся на серебре.

Джеймс знал, какие у него сейчас глаза. Да, он был серебристой пантерой, готовой убивать, и перед лицом ее ярости хрупкая бабочка должна была грациозно улететь прочь.

Но она не хотела улетать. Девушка не отвела своих глаз, и странно: их изумруды горели сейчас еще ярче, чем прежде.

«Я поняла твою мысль, Джеймс: ты женат на Гуинет и останешься верным ей. Но ведь мы можем быть друзьями, разве нет?»

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Центр Ллойд-Аштона

Среда, 1 сентября 1993 г.

Вернувшись в час дня в свой офис после речи в Законодательном собрании, сэр Джеффри Ллойд-Аштон заметил зеленый огонек, мигающий на маленьком черном устройстве на его столе. Обычно этот прибор не подавал признаков жизни – но теперь он ожил. Джеффри прошел по коврику к шкафу одиннадцатого века; оба были бесценными творениями искусства из сокровищ китайских императоров.

Однако шкаф был не просто украшением кабинета – за его резными дверцами скрывалась контрольная панель совершенной системы наблюдения. Из своего офиса Джеффри мог обозреть каждый дюйм Замка и его окрестностей, и, само собой, записывались все телефонные звонки. Контрольная панель в шкафу была уменьшенной копией панели в самом Замке. Тут у него был только один экран и видеомагнитофон, но в Замке, в комнате рядом с его кабинетом, скрытой за книжными полками, было достаточно приборов, чтобы записать все, что происходило каждую секунду в Замке и его окрестностях.

Система наблюдения была установлена во время возведения Замка, еще до того, как сэр Джеффри познакомился со своей будущей женой. Один из влиятельнейших граждан Гонконга отлично понимал, что ему придется устраивать вечера для местной элиты. Он хотел знать о всех разговорах своих гостей, даже о том, что они говорили шепотом. После назначения губернатора Паттена ценность этой информации еще более возросла. Бизнес и политика тесно переплетались, и нужно было выбирать, на чью сторону становиться: кто-то полагал, что процветание Гонконга в долговременной перспективе может быть обеспечено только быстрым проведением демократических реформ, другие уже заключили тайные соглашения с пекинским правительством.

На протяжении многих лет эта система многократно окупилась, предоставляя Джеффри ценнейшую информацию. Однако самое большое наслаждение доставляло ему наблюдение за женой: он мог следить за ней ежесекундно, даже в самые интимные минуты.

Впрочем, Ив никогда не делала ничего необычного – она почти не ела, пила очень немного чая, а единственным лекарством, которое она принимала, был аспирин, с помощью которого она надеялась справиться с головными болями, испытываемыми из-за приема противозачаточных средств. Заставляя ее принимать пилюли, Джеффри обеспечивал себе беспрепятственный доступ к ее телу в любое удобное для него время; кроме того, таким образом он мог избегнуть нежелательного смешения своих аристократических генов с ее плебейскими.

Ив всегда была олицетворением спокойствия. Временами она настолько не подавала признаков жизни, что система, реагировавшая прежде всего на движение, не могла сразу обнаружить комнату, в которой она находилась. Джеффри приходилось тогда переключать камеры, чтобы ручным путем обнаружить ее, чаще всего в гостиной за чтением или у ограждения веранды, где она смотрела на открывающийся внизу вид.

Иногда – редко, но так бывало, – у нее было такое счастливое выражение лица, что можно было подумать, что она унеслась мысленно в мир какой-то забытой мечты. Именно в такие минуты Джеффри прерывал любые встречи и мчался домой, чтобы грубо напомнить ей, что она принадлежала и всегда будет принадлежать ему.

У него на столе лежал небольшой прибор, который предупреждал его о любой неожиданной активности.

Раскрыв створки шкафа, он обнаружил два сигнала. Один, мигающий дважды, говорил о том, что были записаны сразу два телефонных разговора, другой сигнализировал, что в доме находится чужак – его голос не соответствовал образцам голосов Ив, служанок, шоферов и садовников, прочего персонала, которые появлялись в доме по составленному им самим расписанию.

Право приглашать людей в замок, тем более гостей Ив, принадлежало исключительно сэру Джеффри. Когда на экране возникло изображение, он понял, что перед ним Алисон Уитакер, появившаяся, впрочем, точно в отведенное ей время: когда небо над Гонконгом сменило лазурный оттенок на серый.

Джеффри сначала решил, что записанные разговоры происходили между Алисон и Ив, и пришел в ярость, когда оказалось, что это не так. Значит, женщины договорились в понедельник, когда Ив была в городе и могла позвонить по телефону, который он не контролировал.

Первый звонок сделал мужчина, врач, назвавшийся хирургом, лечащим врачом Лили Кай. После долгих извинений за доставленное Ив беспокойство он перешел к делу, и его голос стал более уверенным.

– Я только что закончил осмотр Лили.

– С ней все в порядке?

– Да. Это был обычный осмотр. Но мне кажется, нам придется иметь дело с осложнениями, с которыми нужно разобраться заранее. Похоже, маленькая Лили полагает, что вы обещали ей быть в госпитале в день ее операции. Это, в общем, обычное дело для пятилетнего ребенка, такие мечты, но…

– Лили вовсе не фантазирует, доктор. Я действительно обещала ей это.

– В самом деле?

– Да. Я сообщила об этом сестрам третьей палаты, и они должны известить меня о дате предстоящей операции.

– Сегодня мы назначили день операции. Она планируется на понедельник, тринадцатого декабря.

– У меня будет время поговорить с ней? Я обещала Лили, что увижусь с ней до операции.

– Это будет вторая операция в этот день. Хирурги полагают, что за ней приедут в десять часов утра.

– Значит, мне нужно прибыть в госпиталь в восемь. Я смогу побыть с ней?

– Разумеется.

– А потом? Я обещала ей, что буду рядом, когда она проснется.

– Если все пойдет нормально, она проснется во второй половине дня.

– Если все пройдет нормально… вы думаете, могут быть проблемы?

– В общем, нет. Но операции на открытом сердце никогда не бывают легкими. Всегда есть возможность внезапного возникновения осложнения. Сама по себе операция, впрочем, проста – на сердце поставят заплату, и это будет спасением для Лили.

– То есть, если операция пройдет нормально, с ней будет все в порядке?

– Должно быть. Наверное, я уже отнял у вас немало времени. Еще раз спасибо, леди Ллойд-Аштон. Это очень благородно с вашей стороны и очень важно для Лили и ее родителей.

«Лили, – подумал Джеффри. – Маленькая китаянка, ради которой Ив перенесла множество уколов». Интересно, когда она собирается сказать ему о данном ею обещании? Может быть никогда, – благодаря игре случая операция Лили назначена на понедельник, обычный день дежурства Ив, так что, если от него не последует никаких других распоряжений, ей повезло: она сможет увидеть Лили и до, и после операции; и он никогда бы об этом не узнал.

Но теперь он знал.

Впрочем, Джеффри не собирался мешать Ив выполнять свое обещание: при любом исходе операции сострадание, проявленное принцессой Замка-на-Пике к маленькой пациентке, может послужить основой для прекрасной рекламной статьи в местной прессе. И кстати, прекрасная «человеческая» история для Синтии, усмехнулся Джеффри. Синтия презирала такие «не»-новости, но, учитывая, что это будет статья для него… Синтии нужно быть в этот день в госпитале, как и ему, чтобы поддержать свою принцессу, независимо от того, сообщит она ему об операции или нет.

Второй звонок был сделан из Замка примерно за двадцать минут до его появления в офисе. Ив звонила Джулиане Гуань в ее бутик.

– Джулиана, это Ив. Ты помнишь, я говорила тебе об Алисон Уитакер? Этой фотографине «Нефритового дворца», у которой было твое радужное платье?

– Конечно, помню.

– Она сейчас у меня и только что сказала мне, что хотела бы купить еще одно платье от «Жемчужной луны», для приема по случаю открытия отеля. Мне кажется, было бы неплохо, если бы ты сама встретилась с ней и все обговорила. Это можно устроить?

– Разумеется. Я буду рада. Ты можешь сообщить ей, что я с удовольствием сделаю для нее платье специально для этого вечера.

– Очень мило. Когда она сможет прийти к тебе?

– Дай-ка я посмотрю. – Наступила короткая пауза, потом Джулиана сказала: – У меня есть свободное время в пятницу в семь. Это ее устроит?

Джеффри услышал еще, как Ив выясняет у Алисон, подходит ли ей время, и как прощается с Джулианой, а мысли его унеслись к тому июньскому звонку Ив Джулиане, когда он узнал любопытную вещь: Мейлин и Джулиана – дочь и мать.

«Ах, моя принцесса, у тебя завелись от меня тайны. Точнее говоря, – с улыбкой подумал Джеффри, – ты думаешь, что это тайны. Но от меня, моя дорогая, не может быть секретов».

Джеффри сконцентрировался на беседе, которую вели между собой Ив и Алисон. Алисон была полна восторгов по поводу своего посещения монастыря Бо-Линь на острове Ланьдоу, и ее бьющая через край радость передалась и Ив: сапфировые глаза блестели, она казалась такой молодой, счастливой и свободной.

– Это был прекрасный день, Ив, – сказала Алисон, прощаясь с хозяйкой у двери замка. – Спасибо тебе за гостеприимство.

– Спасибо за то, что пришла, Алисон. Мне очень нравится беседовать с тобой. Может быть, распорядиться, чтобы тебя довез