/ / Language: Русский / Genre:nonf_biography, prose_history / Series: Женские тайны

Мадемуазель Шанель

Кристофер Гортнер

Ее знают все, но лишь немногие знают ее подлинную историю. Она была одним из самых влиятельных модельеров XX века. Ее стиль ознаменовал окончание экстравагантной моды прошлого столетия и провозгласил начало новой эпохи. Она могла стать обыкновенной швеей или певичкой в кабаре. Но, встретив мужчину, который поверил в ее талант, она переехала в Париж, где начинается ее стремительное восхождение к славе. Она еще не знает, что цена успеха бывает непомерно высока. Она застала сумасбродства Прекрасной эпохи, жажду наслаждений века джаза и ужасы Великой войны. Она сделала модными жемчужные ожерелья и маленькое черное платье и подарила миру духи, которые назвала своим именем.

Ее звали Коко Шанель! И это ее история, рассказанная от первого лица…

Впервые на русском языке!


К. У. Гортнер

Мадемуазель Шанель

Посвящается Мелиссе, единственной из всех, кого я знаю, кто любит Шанель больше, чем я сам, а также Дженнифер, которая неизменно верит в меня

Жизнь моя меня никак не устраивала, поэтому я переделала ее по-своему.

Габриэль «Коко» Шанель

C. W. Gortner

MADEMOISELLE CHANEL

Copyright © 2015 by C. W. Gortner

© В. Яковлева, перевод, 2015

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015

Издательство АЗБУКА®

* * *

К. У. Гортнер изучал жизнь Коко Шанель и ее влияние на мир моды много лет. Прежде чем стать профессиональным писателем, он проработал 10 лет в мире моды как консультант и организатор показов. Имеет научную степень в этой области. Его диссертация посвящена Коко Шанель. Гортнер написал пять исторических романов. Его произведения переведены на 20 языков и не раз включались в список бестселлеров, а сам автор признан одним из 10 лучших исторических романистов.

Если вы не можете поехать в Париж весной, прочтите этот роман с бокалом вина в руке, и это будет достойной заменой путешествию.

Glamour

Захватывающая, трогательная история Коко, рассказ о восхождении к славе и о бурной личной жизни.

Shelf Awareness

Прекрасно написанный и точный до мельчайших деталей роман. Признание в любви к иконе стиля, которая является примером и в наши дни.

Kirkus Reviews

Париж

5 февраля 1954 года

Внизу собирается толпа. Я слышу журналистов, знаменитостей, жаждущих посмотреть мои новую коллекцию, избранных критиков, которым я разослала приглашения на тисненой бумаге. Их возбужденные голоса достигают верхней площадки лестницы с зеркалами и проникают в ателье, где среди царящего беспорядка я жду начала показа.

Со мной двенадцать манекенщиц, уже одетых в мои новые творения, они стоят в облаке сигаретного дыма и аромата духов, которые тоже создала я. Я опускаюсь на пол, еще раз проверяю длину юбок, обрезаю свисающие нитки и прошу тишины. Они щебечут так громко, что мешают думать, но заставить их замолчать — это все равно что плевать против ветра. Они то и дело поддергивают украшенные драгоценными камнями пояса моих черных платьев, звенят браслетами, щелкают жемчугом, словно им передается мое возбуждение, которого мне демонстрировать нельзя.

Я поднимаюсь, брякают ножницы, висящие у меня на шее. Я знаю, что собравшиеся внизу сейчас озабочены самыми разными предположениями и вопросами: получится у нее или не получится? Способна ли она на такое? Ей уже семьдесят один год. Пятнадцать лет она не занималась моделированием одежды. Сможет ли после такого перерыва снова подняться на прежнюю высоту?

И в самом деле, смогу ли?

Впрочем, ситуация для меня не нова. Не раз бывало такое и раньше. Ожидание провала, страстное желание похвалы и даже лести — эти чувства я пронесла через всю свою жизнь. Я закуриваю еще одну сигарету и придирчиво осматриваю стоящих передо мной манекенщиц.

— Вот ты, — обращаюсь я к темноволосой девушке, которая чем-то неуловимым напоминает меня в молодости, — слишком много нацепила браслетов. Убери хотя бы один.

Ее щеки вспыхивают, но она послушно исполняет мою просьбу, а я словно слышу шепот моего любимого Боя: «Помни, Коко, ты всего лишь женщина».

А я частенько забываю об этом. Я всего лишь женщина, которая постоянно должна заново открывать саму себя, для которой это вопрос жизни и смерти.

Я ловлю свое отражение в зеркале: смуглая кожа, накрашенные ярко-красной помадой губы, густые брови, золотисто-карие сияющие глаза, угловатая фигура в отделанном тесьмой розовом костюме. Гладкой кожи юности нет и в помине. Руки унизаны дорогими кольцами, но сморщены, узловаты и грубы, как у камнетеса, изуродованы тысячами иголочных уколов — это руки овернской крестьянки, которой я, сирота, мечтательница и прожектерка, до сих пор себя чувствую в душе. Мои руки недвусмысленно говорят всем, кто я такая. Глядя на них, можно догадаться о борьбе, которая не прекращалась ни на минуту и в результате которой прежняя робкая девочка превратилась в легенду; я сама ее создала, тем самым спрятав от постороннего взгляда свою истинную душу.

Так кто же такая Коко Шанель?

* * *

— Allez![1] — громким голосом командую я.

Манекенщицы выстраиваются вдоль лестницы до самого салона. Я уже столько раз проделывала этот ритуал, в последнюю минуту расправляя одной девушке рукав, поправляя другой шляпку, разглаживая кому-нибудь из них воротничок. Даю отмашку, девушки идут вперед, а сама я отступаю. Не хочу появляться перед публикой, пока не стихнут аплодисменты… Если они вообще прозвучат.

Теперь, когда прошло столько времени, я ни в чем не уверена.

Я сижу, прижав коленки к груди, с сигаретами в боковом кармане, притаилась на самом верху обрамленной огромными зеркалами лестницы; стараясь приглушить звяканье украшений, я превратилась в зрителя, невидимого и одинокого; впрочем, таковой я всегда и была.

И всматриваясь в свое туманное будущее, я оглядываюсь и в прошлое. Я приложу все силы, чтобы рассказать правду вопреки всем мифам и сплетням, которые облекают меня так же, как платье из крепдешина или костюм из твида.

Я постараюсь всегда помнить, что, несмотря на все свои победы и поражения, я была и остаюсь всего лишь женщиной.

Действие первое

Ничейная дочь

1895–1907 годы

«Начнем с того, что я была глубоко несчастлива, но нисколько не жалею об этом».

1

В тот день, когда умерла мама, я, как всегда, играла в куклы на кладбище. Это были тряпичные куклы, набитые соломой, я сама их сшила, когда была маленькой, а теперь они стали грязные и бесформенные, потому что мне уже было двенадцать лет. За все это время как я только их не называла. Теперь я звала Mesdames les Tantes,[2] в честь женщины в черном, обитавшей в мансарде по соседству и видевшей последний вздох моей матери.

— Так, ты садись сюда, а ты вот сюда, — говорила я, пристраивая их спиной к покосившимся могильным камням и воображая, что эти самые тетушки слушаются меня беспрекословно.

Кладбище — место, где обитали мертвые, — располагалось на самом краю деревни, куда моя мать привезла меня с моими братьями и сестрами после того, как нас бросил отец, и было моим любимым уголком, моим убежищем и приютом. Мы так часто переезжали с места на место, что очередное временное жилище я не считала своим домом. Отец обычно пропадал на несколько месяцев кряду: он был странствующий торговец, разъезжающий со своими товарами по городам и весям.

— Я рожден для дороги, — говаривал он, когда мама ворчала на него. — Из поколения в поколение мы, Шанели, всегда были странниками. Неужели ты думаешь, что я могу себя переделать, ведь это у меня в крови?

Мама только вздыхала:

— Ну нет, конечно. Но ведь мы с тобой, Альбер, как-никак муж и жена, и у нас пятеро детей.

Отец лишь смеялся. Он часто громко смеялся, и я очень любила слушать его смех.

— Дети уже привыкли. Смотри сама, они совсем не против того, что я путешествую. Разве не так, моя девочка, моя маленькая Габриэль? — говорил он и подмигивал мне.

Я была его любимицей, он сам мне об этом говорил, сильными руками сажая меня на колени и пронося сигарету, чтобы сбросить пепел, над моими толстыми черными косами, и я весело смеялась.

— Габриэль, mon petit choux, мой миленький кочанчик капусты!

Потом он ставил меня на пол, и они с мамой начинали спорить и препираться. И это неизбежно заканчивалось тем, что она переходила на крик:

— В таком случае уходи! Уходи совсем, да, и оставь нас, тебе ведь плевать, что мы будем нищими, что дети твои будут страдать!

Я затыкала уши. В такие минуты я ненавидела мать. Ненавидела ее слезы, ее сморщенное плачем лицо, ее сжатые кулачки, когда отец вихрем выбегал из дому. Я боялась, что из-за нее он когда-нибудь не вернется обратно. Мама не понимала, что он должен время от времени уезжать, ее любовь к нему была подобна дыму, в котором не было огня, и он задыхался в этой атмосфере.

Но я всегда ждала возвращения отца, несмотря на то что в последний раз он ушел навсегда, и по всей Лотарингии пошли слухи, которые в конце концов добрались и до нашей деревни: Альбер Шанель устроился работать в какую-то таверну и его видели с некой женщиной, скорее всего с проституткой. Я не знала, что такое проститутка, но мама прекрасно знала. Она перед этим плакала, и теперь слезы ее мгновенно высохли.

— Ублюдок, — прошептала она.

Уложив наши скудные пожитки, мама привезла нас, то есть меня, моих сестер Джулию и Антуанетту и братьев Альфонса и Люсьена, сюда, в Курпьер, где жили три ее вдовые тетки, которые, увидев ее, зацокали языком:

— А ведь мы предупреждали тебя, Жанна. Мы говорили, что мужик твой никудышный. От таких ничего хорошего не жди. И что ты теперь станешь делать? Как будешь кормить свой выводок, который он тебе оставил?

— Отец еще вернется! — закричала я во все горло, с грохотом сдвигая на столе выщербленные чайные чашки. — Он хороший. Он нас любит!

— Девчонка дурно воспитана и грубиянка, — в один голос заявили мамины тетушки. — Сразу видно, чья кровь в ней играет. Из нее тоже ничего хорошего не выйдет.

Кашляя и прижимая тряпицу ко рту, мама поскорее отослала меня играть. К тому времени она сильно похудела, буквально таяла на глазах. Я понимала, что она больна, но не хотела признаваться себе в этом. Я окинула горящим взором тетушек и, громко топая, выскочила из дому, как это много раз проделывал отец.

И после этого тетушки старались держаться от меня подальше. Но когда мамин кашель стал надсадным — казалось, он разрывал ей грудь — и она не смогла больше работать помощницей швеи, они снова появились у нас в доме. Они буквально заполонили его, дом словно почернел после их появления. Увидев маму в постели, тетушки заявили, что она больше с нее не встанет.

— Наша мама умрет? — спросила Джулия.

Джулия была всего на год старше меня, но очень робкая и всего боялась: зимних ветров, продувающих городок насквозь, стука телег, брызгающих грязью на наши оборванные юбки, подозрительных взглядов местных жителей. Но больше всего она боялась смерти. Что будет с нами, говорила она, когда мы останемся в этом мире одни, да еще с глазу на глаз с этими противными тетками, которые молча и безжалостно наблюдали, как на глазах чахнет наша мама?

— Нет, она не умрет, — ответила я.

А вдруг, думалось мне, если я так сказала, мои слова обернутся правдой?

— Но ведь она очень больна. Я слышала, как одна из тетушек говорила, что мама недолго протянет. Габриэль, что с нами будет?

К горлу подкатил комок и застрял, словно кусочек черствого хлеба, который нам давала мама, когда в доме больше нечего было есть. Бывало, вручив мне несколько сбереженных сантимов, она посылала меня к булочнику, но строго-настрого наказывала подаяния не просить, потому что и у нас есть своя гордость. Но все равно хлеб, который давал мне булочник, всегда был твердым как камень.

Вот и этот комок в горле тоже был такой. Проглоти его, приказала я себе. Ты должна его проглотить.

— Она не умрет, — повторила я.

Но Джулия оглянулась на Антуанетту, которой было еще только пять лет и которая весело дергала траву, растущую между надгробными плитами, и, не удержавшись, всхлипнула.

— Они избавятся от нас, — заявила она, — они отошлют нас в приют или еще куда похуже, потому что отец к нам никогда не вернется.

Я вскочила на ноги, схватила куклу и замахнулась на Джулию. Я была очень худенькой — кожа да кости, как часто ворчали, глядя на меня, тетушки. Они обзывали меня вечно голодной побирушкой. Видимо, считали, что мама, щелкнув пальцами, способна была сотворить чудо с рыбами и буханками хлеба, подобное описанному в Евангелии.

— Никогда такого не говори, слышишь? Отец обязательно вернется. Вот увидишь.

Джулия расправила узенькие плечики. Я даже смутилась, увидев вдруг в этом жесте явный вызов; она была, конечно, старше меня, но мама всегда говорила, что Джулия уж очень робкая и застенчивая.

— Габриэль, — мрачно сказала сестра, — сейчас не время для фантазий.

Не время для фантазий…

Слова сестренки звучали у меня в голове, когда мы тащились обратно к дому. Одна из тетушек, высунувшись в окно мансарды, кричала на всю улицу, чтобы мы поскорее возвращались.

В гостиной уже были сняты полинявшие занавески, со стола убраны вещи, с которыми мама работала: катушки с нитками, иголки, наполовину скроенные платья, которые она шила для других, но сама не могла позволить себе носить. Тетушки уже водрузили на стол тело нашей бедной матушки.

— Отстрадала наконец, бедняжка… Ей уже не больно… Наша Жанна упокоилась с миром…

Одна из тетушек поманила нас своей сморщенной лапой:

— Подите сюда, девочки. Поцелуйте вашу мамочку на прощание.

Я так и застыла в дверях. Не в силах пошевелиться, я глядела, как Джулия послушно подходит к столу, наклоняется, касается губами посиневших маминых губ. Антуанетта плачет и причитает. Шестилетний Люсьен в углу гремит оловянными солдатиками, а девятилетний Альфонс изумленно таращит на всех глаза.

— Габриэль, — чуть ли не хором произнесли тетушки, — немедленно подойди сюда.

Мне казалось, что их голоса похожи на злобное карканье хлопающих вокруг меня крыльями ворон; они бросаются на меня и норовят побольнее клюнуть. Широко открыв глаза, я смотрела на мамино тело, на ее руки, сложенные на груди, закрытые глаза и ввалившиеся восковые щеки. Даже издали глядя на нее, я не могла не думать о том, что, когда люди говорят, будто умерший человек упокоился с миром, они лгут.

Мертвые ничего не чувствуют. Они уходят от нас навсегда. Я никогда больше не увижу маму. Она никогда больше не погладит меня по голове и не скажет: «Габриэль, ну когда ты приведешь в порядок свои волосы». Не подойдет к нашей кровати перед сном, чтобы убедиться, что мы не мерзнем, что нам тепло, никогда, с трудом волоча ноги, не поднимется по лестнице с корзинкой, не принесет нам сладких пирожных, чтобы порадовать своих деточек, чтобы мы с Джулией подкрепились и могли помочь ей с работой. Никогда больше не покажет мне, в чем разница между скрытым стежком и декоративным, никогда не засмеется своим тихим смехом, когда Джулия по ошибке пришьет одежду, которую она починяет, к собственной юбке. Maman ушла от нас, и мы остались одни, с ее мертвым телом и с тетушками, и нет никого, кто бы утешил нас.

Я развернулась и выбежала вон. За спиной раздавались сердитые крики тетушек, громкий стук их палок о пол. Я слышала, как Люсьен в голос подхватил плач Антуанетты, но не остановилась. Скатилась вниз по лестнице, выскочила на улицу и бежала, бежала без остановки, пока снова не оказалась на кладбище. И только перед могильным камнем, где оставила своих кукол, я упала на колени. Очень хотелось плакать, кричать. Я отказалась в последний раз поцеловать мертвую маму, поэтому должна теперь плакать по ней, чтобы она знала, как я ее люблю.

Но глаза мои оставались сухими, в них не было ни слезинки. Отшвырнув кукол в сторону, я припала к могильной плите, сжалась всем телом и просидела так, пока не опустились сумерки; я всматривалась в пыльную дорогу, уходящую из городка куда-то вдаль.

Отец обязательно вернется. Должен вернуться. Он никогда нас не бросит.

2

Отец появился через три дня, и мы все вместе собрались в убогой гостиной за тем же столом, на котором недавно лежала мертвая мама. На похороны он не успел.

— Работы было много, не получилось, — оправдывался отец.

Тетушки что-то недовольно кудахтали, но, главное, он теперь здесь, я прижалась к его руке, с наслаждением вдыхая запах пота и табака. Я же говорила, что он придет за нами, вот он и пришел, и мы теперь спасены.

— И что ты теперь станешь делать? — качали головой тетки. — Жена-то теперь в земле лежит, видишь, какой тебе выводок оставила, как будешь их растить?

Отец с минуту молчал.

— Что вы предлагаете, Mesdames? — наконец спросил он. Меня даже подбросило на стуле рядом с ним. — Я, вообще-то, живу и работаю в таверне, — продолжал он, — для детишек у меня места нет.

— Таверна, — сказала одна из тетушек, — для детей нехорошее место, это не важно, есть, где их разместить или нет. Так что лучше места для них, чем Обазин, не найдешь. Пускай поживут там, их научат, как зарабатывать на хлеб, чтобы, не дай бог, их не постигла участь бедной матери.

Я увидела, как бледный румянец вдруг исчез со щек Джулии, она побелела как полотно, и мне сразу пришло в голову, что Обазин — это какой-то сиротский приют или еще того хуже.

— Но мы же не сироты, — запротестовала я и с удовольствием увидела, как лица тетушек исказились от ужаса.

Ах, значит, вот так! Значит, им на нас совершенно наплевать. Они хотят, чтобы мы поскорей убирались отсюда, но отец не допустит этого. Он покажет им, что они глубоко ошибаются.

И я повернулась к отцу:

— Папа, скажи им, что мы должны жить с тобой.

В своем голосе я услышала нотку мольбы, которую безуспешно пыталась спрятать. Но он, похоже, не знал, что ответить.

— Габриэль, — наконец пробормотал он, — помолчи, когда разговаривают взрослые. Ты должна доверять нам, мы всей душой хотим вам добра.

Что он сказал? Мы? Я изумленно уставилась на него.

— Так, значит, Обазин, говорите? — спросил отец, глядя на тетушек. Он смотрел на них поверх моей головы, они выстроились перед ним рядком, как мои детские куклы на кладбище. — И вы думаете, монашки будут…

— Обязательно, — ответили тетушки хором, решительно кивая подбородком. — Они же ничего другого и делать не могут. Святые сестры Обазина посвятили себя этой цели.

— Гмм… — пробурчал отец, и у меня мурашки побежали по спине. — А с мальчиками что?..

— Всегда найдется семья, которая возьмет к себе мальчиков, — сказали тетушки, и я еще теснее прижалась к папиной руке, видя беспощадную решимость в глазах тетушек.

— Папа, прошу тебя, — начала я, пытаясь заставить его посмотреть на меня. — Мы не будем тебе мешать, от нас тебе не будет никакого беспокойства. Мы всегда спим вместе, и нам не нужна отдельная комната. Нам вообще нужно мало места. Джулия будет заботиться об Антуанетте с Люсьеном, а мы с Альфонсом будем тебе помогать. Мы же маме все время помогали. Я помогала ей шить, и еще я… ну, выполняла разные поручения. Я хорошо умею это делать. Я и работать тоже могу. С нами тебе не будет никаких хлопот.

Я повторяла это снова и снова, говорила все быстрей, заметив в его глазах растущее отчуждение, и сердце мое билось все чаще.

Он забрал от меня руку. Нет, конечно, не вырвал, он сделал это довольно мягко. Просто рука его осторожненько так освободилась от моей, наши пальцы вдруг раз — и разошлись, как плохо сплетенные нити. Секунда — и в моей руке пустота… Мне даже показалось, что и его самого уже здесь нет, но тут я снова услышала его голос.

— Не могу, дочка, — тихо сказал он. — Некуда мне вас взять. Нет места.

Он встал. Повернулся к двери. А я все сидела на стуле, застыла как примороженная. И вдруг вскочила, подбежала к нему, попыталась снова завладеть его рукой.

— Папа, папочка, прошу тебя, не бросай нас! — кричала я.

Поверх моей головы он слабо улыбнулся тетушкам и осторожно отвел мои руки:

— Mesdames, вы ведь проследите за всем этим, да? Ну… там, платья и прочее.

Тетушки согласно закивали. Сверху вниз отец посмотрел на меня.

— Mon petit choux, — пробормотал он.

Потом взъерошил мне волосы и вышел. Я стояла, не двигаясь, слушая звук его удаляющихся вниз по лестнице шагов.

— Ни стыда, ни совести у этой девчонки, — раздался за спиной голос одной из тетушек. — Где она научилась так дерзить, дрянь такая?

Я не стала дожидаться, когда они схватят меня, и рванулась за отцом. Выбежала на улицу, но его уже и след простыл. Я металась то в одну сторону, то в другую, высматривая его высокую, шагающую прочь фигуру в плотно нахлобученной шляпе.

Он исчез, словно его вообще здесь никогда не было. Весь мир померк перед моими глазами. Внезапно меня охватил страшный холод. Вот тут-то я и поняла, что Джулия была права.

Время мечтаний закончилось.

3

Я уже собиралась отправиться на поиски отца, но тетушки не дали мне уйти, они сбежали вниз, изловили и притащили обратно к себе на чердак. Я как могла сопротивлялась, пиналась, но они заперли все двери и приказали нам собирать пожитки. Вытащили наш старый, видавший виды парусиновый саквояж и швырнули его на кровать.

— Я никуда не пойду, — сказала я им. — Я вас ненавижу. Мама из-за вас умерла. Это вы убили ее.

— Габриэль, прошу тебя, перестань, — прошептала Джулия.

Но я продолжала злобно смотреть на тетушек.

— Если не будешь слушаться, — прошипела одна из них, — отдадим тебя старьевщику. Хочешь целыми днями ковыряться в отбросах? Что ты там пела отцу? Что умеешь работать? Ну давай иди работай.

Братья, съежившись, прижались друг к другу в углу. Джулия дернула меня за руку.

— Габриэль, — умоляющим голосом произнесла она, — ну перестань же. Давай собираться. Тебе что, трудно?

Тетушки уселись за стол, чтобы наблюдать, как мы укладываемся. Я повернулась к ним спиной и стала разбирать свою скудную одежонку, сшитую мамиными руками, измятую, во многих местах штопаную-перештопаную.

На следующее утро явился какой-то старик в берете и с зажатой в зубах сигаретой. Мы едва успели обняться и попрощаться с Альфонсом и Люсьеном, как тетушки затолкали нас в его тележку, на кучу твердых как камень мешков с мукой.

— Сидеть смирно! — приказал он.

Одна из тетушек высыпала в ладонь старика несколько монет из кошелька. Я узнала его: этот вышитый кошелек принадлежал моей маме.

Тележка дернулась и медленно тронулась в путь. Джулия прижала к себе Антуанетту, старик щелкнул кнутом по костлявой спине мула, и мы затряслись по разбитой горной дороге. Подпрыгивая на глубоких выбоинах, мы крепко вцепились друг в друга. Остатки мужества совсем покинули меня. Когда уже опускались сумерки, тележка свернула на пыльную узенькую дорожку, и через некоторое время мы остановились перед крепкими деревянными воротами в высокой стене.

За стеной в полумраке смутно виднелась каменная башня и группа каких-то строений, но я едва обратила на них внимание — так встревожил меня вид довольно большой группы женщин в черном и с белыми апостольниками на голове. Возница принялся разгружать мешки, а монахини повели нас внутрь и уже во дворе разделили. Нас с Джулией отправили в одно крыло, а Антуанетту — в другое, поскольку она была еще маленькой, как сказали монашки, и должна жить с детьми ее возраста.

Лицо Джулии было мертвенно-бледным от усталости.

— Мы здесь совсем чужие, — сказала я.

Одна из сопровождающих нас монашек сразу же повернула ко мне голову:

— В совершенном мире дети не бывают чужими. Но этот мир далек от совершенства. Ничего, постепенно привыкнете.

Она привела нас в дормиторий, где сразу сотня любопытных лиц повернулась и стала разглядывать нас. Я сжала кулаки.

— Мы здесь долго не задержимся, — объявила я, хотя вопросов мне никто не задавал. — Скоро за нами приедет папа и заберет отсюда, вот увидите.

Джулия дернула меня за руку.

— Габриэль, прекрати сейчас же, — прошептала она.

Задули свечи, и огромное помещение наполнилось храпом и вздохами спящих. Чтобы никто не слышал, я закрыла голову подушкой и заплакала. На следующий день, куда бы я ни повернула голову, мой взгляд натыкался только на черный или белый цвет или промежуточные между ними оттенки: черные одеяния монахинь, развевающиеся на ветру и создающие впечатление, будто эти женщины не идут, а плывут по воздуху; черный цвет наших форменных платьев, скромных и прочных. Накрахмаленное белоснежное белье, сложенное в стопки на полках шкафа или аккуратно постеленное на наших узеньких койках, мерцающая, словно ореол, белизна головных уборов монахинь и всевозможные оттенки унылого серого, начиная от меняющего в свете дня оттенок плитняка, которым были выложены полы, и заканчивая монотонными голосами тех, кто обязан был за нами надзирать.

Первые несколько недель пребывания в монастыре я чувствовала себя глубоко несчастной. Отчаянно скучала по братьям, ведь я привыкла жить с ними вместе. Скучала по маме. Жизнь наша с ней была, конечно, суматошная, но все равно мне очень не хватало мамы.

— Зато здесь нам ничто не угрожает, — сказала как-то вечером Джулия. — Разве ты не видишь? Здесь с нами не может случиться ничего плохого.

Но я не хотела этого видеть. Я не могла принять этой жизни, потому что если бы приняла, значит смирилась с мыслью, что отец никогда больше не вернется. Я все никак не могла поверить, что он нас бросил.

— Нет, здесь просто ужасно, — ответила я. — Ненавижу их всех.

— Ты не права. — Джулия протянула руку к моей койке и сжала мне пальцы. — Надо быть им благодарными. Разве не лучше для нас самих, что мы оказались здесь? Что бы мы делали одни-одинешеньки, кто бы о нас позаботился? — (Я отвернулась.) — Ты просто попробуй, — услышала я ее шепот. — Ты же сильная. Мама всегда говорила, что на тебя можно положиться. Обещай, Габриэль, что попытаешься. Ты ведь так нужна нам с Антуанеттой.

Я очень любила своих сестер, поэтому послушалась Джулию и попробовала смириться. В последующие недели я изо всех сил старалась как можно больше улыбаться и быть вежливой, послушно вставала до зари на звон колоколов, тащилась вверх по крутой лестнице и по выложенной камнем дорожке шла в часовню слушать заутреню. Потом нас вели в трапезную на завтрак, после завтрака начинались занятия, затем второй завтрак и ежедневные хозяйственные работы, после этого мы снова отправлялись в часовню на вечерние молитвы и обратно в трапезную обедать, а с наступлением темноты ложились спать и опять вставали на рассвете, и все начиналось сначала. Ничего интересного здесь не происходило, но и плохого тоже ничего не случалось. Не было вечно брюзжащих тетушек, не ломился в дверь хозяин дома, требуя платы за жилье. Неожиданно впервые в жизни я стала понимать, что мне полагается делать и чего от меня ждут. Жизнь подчинялась определенному порядку, постоянному, неизменному и монотонному, но, как ни странно, дающему некоторую опору в жизни и даже надежду.

Шли дни, они складывались в недели, те, в свою очередь, в месяцы, и незаметно для себя самой я стала воспринимать Обазин своим домом.

Впервые я жила в таком месте, где во всем соблюдалась идеальная чистота, строгая и безукоризненная, достигаемая с помощью щелочного мыла, которым и мы тоже умывались каждое утро; чистота была здесь во всем: в молодых побегах розмарина, придающих запах свежести нашему белью, в воде с известью, которой мы тщательно мыли полы. Мыши не шуршали за облупившимися стенами, вши или блохи не заводились у нас в волосах или в простынях, уличная грязь не проникала через крепкие окна или дверные щели. Может быть, жизнь в Обазине была серой, регламентированной правилами и во всем предсказуемой, но она была идеально чиста.

Меня удивляло, как хорошо мы здесь питались. Кормили нас три раза в день — горячая овсяная каша и суп, свежий козий сыр, теплый хлеб только что из печи, фрукты и овощи из своего сада и огорода, ветчина и жареная курица, а на Рождество даже сладкий пудинг с изюмом. Но мне все было мало; пришлось научиться скрывать свой вечный голод, как и свое недовольство; я упорно отвергала все предложения подружиться и всегда старалась держаться только с Джулией.

— Вот видишь? — часто говорила она. — Здесь нам очень даже неплохо.

И действительно, нам было неплохо, как ни противилась я признавать это. Не сказать, конечно, что в монастыре жилось легко и вольготно. Девочки мы были живые, подвижные, и от этого страдала наша учеба. Очень скоро я поняла, что к учебе у меня нет никаких способностей, в отличие от Джулии, которая аккуратно заполняла свои тетрадки правильным, красивым почерком, и рядом с ними мои тетрадки, все в кляксах и исправлениях, выглядели очень неопрятно. Монашка, которая курировала наш класс, сестра Бернадетта, каждый день оставляла меня на час после занятий, но это было бесполезно, все равно я писала как курица лапой.

— Ты должна постараться, Габриэль, — уговаривала меня сестра Бернадетта. — Ты не любишь писать, вот и не стараешься. Если хочешь добиться успеха, всегда надо стараться.

«Старайся, старайся, старайся» — эти слова я слышала с утра до вечера. Это выводило меня из себя, я очень расстраивалась, потому что прежде считала себя сильной и способной, и Джулия так всегда говорила, а теперь выходило, что я ни на что не способна.

Впрочем, огромное удовольствие я получала от чтения. Быстро расправившись с детскими сказками, я перешла к книгам серьезней, и монастырская библиотека стала моим излюбленным местом, где я могла подолгу рыться в книгах. Благодаря книгам я словно сама побывала в тех местах, о которых и мечтать не могла, я буквально глотала одну книгу за другой, начиная с Житий святых и кончая историями о героях древности и мифами. Мне даже стало нравиться шествие в часовню, которое мы совершали два раза в день, потому что рисунки на дорожке, непонятные символы и знаки, связанные с монастырем, например пятиконечная звезда, казались мне загадочными и возбуждали любопытство. Но вот молитвы, как и уроки, были для меня сущим мучением.

Закрыв глаза, я пыталась говорить с Богом. Я спрашивала у Него, вернется ли за нами Papa, увижу ли я снова своих братьев. Мне очень хотелось ощутить Его присутствие. Монахини постоянно твердили нам, что Бог слышит все, что мы Ему говорим, что Он слышит нашу молитву. Но я ничего не чувствовала, кроме твердого пола, от которого болели коленки. И как я ни старалась, я слышала только свой голос, эхом звучащий у меня в груди. Я незаметно поглядывала на других девочек, видела их доверчивые лица, воздетые вверх, словно к небесам, исполненные чистой веры взоры. У Джулии всегда было при этом такое лицо, будто она переносилась куда-то в иные сферы, где сам Господь беседовал с ней.

Почему же я не чувствовала такого же утешения? Почему Бог не обращал внимания на мои молитвы?

Я стала искать пути, как улучшить мои достоинства. Постепенно я стала понимать, что в своем упорядоченном мире монахини ценят тех людей, кто усердно трудится, смиренно и без суеты, в частности тех, кто часами может сидеть на одном месте, вышивая монограммы на приданом для каких-то неизвестных женщин. Сестры в Обазине прекрасно умели шить и вышивать, и им платили за эту работу деньги, которые потом шли на содержание сирот.

О, эти бесконечные стежки, монотонная работа иголки с ниткой! Я воображала себе все эти груды простыней и наволочек, носков и передников, юбок и ночных сорочек, вздымающиеся на стеллажах до самых стропил. Невозможно представить, что кто-то нуждается в таком огромном количестве этих вещей. И тем не менее поток их не прекращался, как вода, льющаяся на мельничное колесо. Кончики пальцев моих так огрубели, что я уже ничего ими не чувствовала, даже уколы иголкой. Каждый день я приступала к новому заданию с жаром, каковой сестра Бернадетта хотела бы видеть у меня на занятиях грамматикой. Только здесь я могла отличиться, только здесь я выделялась среди других. Мама часто говорила, что я словно родилась с иголкой в руке.

Однажды мне дали задание подрубить целую простыню. В конце дня сестра Тереза, которая заведовала нашей швейной мастерской, ходила между столами и внимательно наблюдала за нашей работой. Она остановилась у моего столика и взяла сложенную простыню:

— Какие красивые у тебя стежки. Габриэль, кто научил тебя так шить?

— Мама, — ответила я. — Она была швеей. И я иногда помогала ей.

— Сразу видно. У тебя прекрасно получается. Сколько тебе лет?

— Скоро будет четырнадцать, сестра. — Произнеся эти слова, я сама удивилась. Неужели так быстро прошли целых два года?

Сестра Тереза взяла мою руку и стала ее разглядывать.

— Какие маленькие у тебя ручки. Идеальные для шитья, — улыбнулась она. — Если так пойдет дело, скоро ты и сама станешь швеей, откроешь свою мастерскую. Ты бы хотела открыть свою мастерскую?

Я никогда не думала об этом. Для меня стать швеей значило разделить судьбу своей матери, с утра до вечера чинить чужую одежду; жалкая работа, такой много не заработаешь. Теперь у меня каждый день есть еда, не очень-то хочется снова голодать. Но вот иметь собственную мастерскую…

— Да, сестра, — тихо ответила я. — Мне кажется, хотела бы.

— Хорошо. В следующий раз я попрошу тебя украсить вышивкой носовой платок. Хорошая швея должна досконально знать все стороны своей профессии. — Она окинула меня строгим взглядом. — А это значит, надо знать и грамматику, и математику тоже, поэтому, я надеюсь, ты будешь очень стараться и на уроках сестры Бернадетты.

Она повернулась и пошла по проходу обратно, а я облегченно вздохнула. Что ж, если сестра Тереза считает, что я могу проторить свою дорогу в жизни, может, это и вправду так.

А увидев, как сестра Тереза, глядя на наволочку Джулии, укоризненно качает головой, я только укрепилась в этой мысли. Возможно, моя сестра умеет хорошо писать, но руки ее, столь искусно обращающиеся с пером, иголку держать не умеют, становятся неуклюжими и неловкими.

Со своего места Джулия бросила на меня унылый взгляд, а Мари-Клер, кудрявая блондинка, наша соседка по дормиторию, любимица всех монахинь, всегда неизменно вежливая и обходительная, но за их спиной насмехавшаяся над ними, криво усмехнулась.

— А стежки-то у тебя на простыне все наперекосяк. Ты никогда не станешь швеей. Из тебя вообще ничего путного не выйдет, — прошипела она.

Она злилась на меня, потому что я отказалась присоединиться к кружку ее обожателей, а я в свою очередь презирала Мари-Клер, потому что она безжалостно дразнила Джулию. Я всегда защищала сестру, но, видя, как округлились ее бедра, как похорошела ее девичья грудь (не то что у меня, я все еще оставалась плоская как доска), все остальные девчонки ей просто завидовали. Это наша Антуанетта была еще совсем ребенок и жила в детском крыле, а Джулии уже исполнилось пятнадцать, она, в сущности, превратилась в женщину, и ее красота, ее робкий, застенчивый вид вызывали зависть и делали из нее мишень для насмешек. Мари-Клер и ее подруги совали Джулии в туфли тряпицы со следами менструации, плясали вокруг нее, взявшись за руки, хором обзывая ее нехорошими именами, пока однажды я не набросилась на них с кулаками и не пригрозила кое-кому выбить зубы, если они будут так продолжать.

А теперь я внимательно рассматривала шов, о котором говорила Мари-Клер. А когда увидела, что она права, то чуть не задохнулась от ярости. Шов-то и вправду оказался неровным. Мне вдруг захотелось схватить ножницы и искромсать простыню в клочья, но я все-таки взяла себя в руки.

— А зато я знаю, что ты делаешь по ночам под одеялом. Когда вырастешь, станешь шлюхой. Придется изгонять из тебя нечистую силу, как из луденских монахинь.

Я до сих пор еще не совсем понимала, что такое шлюха, но чтение книг подсказывало, что это нехорошая, грязная женщина, а увидев, как вспыхнуло испуганное лицо Мари-Клер, сразу поняла, что попала в точку, и губы мои сами собой разъехались в довольной улыбке.

Но Мари-Клер, недолго думая, тут же доложила обо всем сестре Терезе.

— Габриэль Шанель — злобная тварь, — прошипела она. — Говорит, что я одержима бесами, назвала меня шлюхой.

— Габриэль! — горестно воскликнула сестра Тереза и немедленно потащила меня к аббатисе.

— Это правда, что мне про тебя сообщили? — спросила аббатиса, позвякивая связкой ключей на поясе.

— Да, преподобная матушка, — послушно ответила я.

Ну вот, мелькнула мысль: я ведь только что нашла себе цель в жизни, а сейчас меня возьмут и вышвырнут отсюда за плохое поведение.

— Ну а ты хоть знаешь, что приличные дамы таких слов не употребляют? Где ты научилась таким словам?

— В книжках написано, матушка. Я… я читать люблю.

— Читать? — как эхо переспросила аббатиса.

Она и представить себе не могла, что я сейчас уже могу повторить по памяти все деяния и подвиги Карла Великого, пересказать историю нашего монастыря со дня его основания священником Этьеном Кающимся до осквернения в дни Революции, но мне не хотелось хвастаться, ведь это тоже было бы неприлично.

— И много ли ты читаешь, дитя мое?

Вопрос был задан прямо, без обиняков, но я не могла понять, хочет она похвалить меня или в ее словах кроется какая-то ловушка.

Я опустила глаза. Разве тут можно ответить правдиво, сказать, что чтение для меня — бегство от реальности, ведь меня отправили в этот монастырь, не спрашивая моего согласия?

— Только тогда, когда я могу этим укрепить свою веру, — наконец пробормотала я.

— Понятно. — Аббатиса облегченно вздохнула. — Искать Божественную истину похвально при условии, что это не ведет к искушению. В сердце простой девушки не должно быть места для бесплодных желаний и амбиций. Мы должны покоряться только воле Всемогущего Бога.

Слова ее прозвучали жестко, у меня даже дыхание перехватило. Если желания — грех, значит ли это, что я обречена? Но разве я не молилась Богу, не просила Его помочь мне найти то, к чему у меня есть способности?

Но аббатиса на этом отпустила меня, правда, кое о чем предупредила:

— С этой минуты я ограничиваю твой допуск в библиотеку. Тебе надо поменьше читать и побольше молиться. И чтобы больше никаких разговоров о бесах, ты меня поняла? — прибавила она, когда я направилась к двери. — Другие девочки тебя уже боятся. Скромнее надо быть. Мне кажется, Габриэль, ты слишком много думаешь. Тебе надо научиться быть терпимой к людям.

С таким же успехом она могла попросить меня достать луну четками. Но с этого дня я старалась хотя бы внешне вести себя смиренно. Через некоторое время ограничения допуска в библиотеку смягчились, а престарелая сестра Женевьева, заведующая библиотекой, после второго завтрака вечно клевала носом и не слышала, как я, крадучись, на цыпочках, проходила мимо, спрятав под передником очередную книжку. И когда в свободное время другие девочки уходили на двор, играли, прыгали через скакалку, я забиралась куда-нибудь в тихий уголок и читала. Читала и по ночам под одеялом в тусклом свете свечного огарка, рискуя устроить в дормитории пожар. Читала и во время мессы, делая вид, что держу в руках сборник церковных песнопений, и обрекая свою бессмертную душу на вечные муки. Другие девочки знали об этом, но никто не осмеливался донести на меня. Все хорошо помнили мою отповедь Мари-Клер. А у каждой из них тоже были свои секреты.

В общем, мне нужно было лишь быть осторожной и не попадаться.

Чтобы посмотреть, как я умею вышивать, сестра Тереза дала мне носовой платок и показала в книге рисунок цветка камелии.

— Я хочу, чтобы ты украсила этот платочек по краям вот такой вышивкой. Справишься?

Я кивнула и стала внимательно разглядывать рисунок, пока не запомнила все его нюансы. Потом, не обращая внимания на быстрые взгляды Мари-Клер, подшивающей ночную сорочку, вдела нитку в иголку и стежок за стежком принялась вышивать. Работа оказалась не такой уж простой. Вышивала я в жизни всего несколько раз, когда помогала матери, по большей части это были простенькие узоры на манжетах, а этот рисунок был гораздо сложнее, со скругленными углами, и здесь требовалась большая аккуратность и точность. Я несколько раз ошиблась, и пришлось переделывать; подняв один раз глаза на Мари-Клер, я увидела, что она самодовольно ухмыляется. Стиснув зубы, я решила довести работу до конца, чего бы это мне ни стоило, пусть увидит, на что я способна. Но едва я закончила вышивать первую камелию, ко мне подошла сестра Тереза:

— Ого, Габриэль, да ты молодец, очень даже красиво получается.

Я тут же позабыла и про Мари-Клер, и про всех остальных. И сразу наша мастерская со стропилами наверху и белыми оштукатуренными стенами, с большим распятием над дверью, рядами столов, над которыми склонились девичьи головы, словно перестала для меня существовать. Остались только я и моя иголка, с каждым стежком которой, как по волшебству, рождались камелии. И когда в следующий раз я подняла голову, то с изумлением обнаружила, что в комнате, кроме меня, никого нет.

Я встала и поморщилась от боли — отсидела задницу. Поднялась со своей табуретки в углу и сестра Тереза. Она медленно, словно плыла по воздуху, подошла ко мне. Подол ее одеяния колыхался и отбрасывал на пол подвижные тени.

— Ну что, закончила? — спросила она, и я кивнула.

И до меня вдруг дошло, что за работой я забыла обо всем, кроме своих расцветающих перед глазами камелий, пропустила молитвы, а также, судя по всему, и обед. А вдруг она скажет, что я не справилась?

Сестра Тереза взяла платок, перевернула, чтобы посмотреть на крохотные узелки с изнанки, потом внимательно оглядела вышивку.

— Прекрасная работа, — тихо сказала она, и я, не веря собственным глазам, увидела, как увлажнились ее глаза. — Просто прекрасная, деточка. В первый раз в наших стенах я вижу девушку, которая так хорошо вышивает.

Я не знала, что ей ответить. Ее похвала была столь неожиданна, что я смотрела на платок в ее руках и молчала.

— Когда я поняла, как это нужно делать… стало уже не очень трудно, — пробормотала я.

— Не очень трудно? Да это же один из самых сложных узоров, сложней я просто не нашла! Камелия — святой символ нашего ордена, мы выращиваем ее в нашем саду, но мало кому удается воспроизвести этот цветок так красиво. — Она помолчала. Следующие слова она произнесла так тихо, что я едва их расслышала. — Неужели сам Господь водил твоей рукой? Не сам ли Бог говорит с тобой?

Я посмотрела ей прямо в глаза. Вот наконец предо мной шанс заработать вечную награду. И если бы я солгала, то могла бы стать сначала послушницей, а потом монашкой и до конца дней своих укрыться, замуровать себя в безопасной тиши этого монастыря. Но сестра Тереза так нетерпеливо смотрела на меня, что я не могла заставить себя обмануть ее.

Не говоря ни слова, я отрицательно покачала головой.

Она глубоко вздохнула:

— Не бойся, тебя не ждет кара Божия. Господь всех нас любит. Он не может заставить всех и каждого служить только Ему одному. Мы нужны Ему всякие, и в миру тоже.

— Я боюсь, — подняв голову, прошептала я.

Еще никогда и никому я не признавалась в этом, даже Джулии. Страх был моим злейшим врагом, он мог пустить в душе моей корни и остаться в ней навсегда.

Сестра Тереза улыбнулась:

— Тебе нечего бояться, глупышка. Ты разве не знаешь о том, что мы будем присматривать за тобой, помогать, если надо, даже когда ты покинешь нас? Всех, кто подает мало-мальские надежды, по достижении восемнадцати лет разошлют по другим монастырям совершенствовать свое мастерство и подыскивать место. Это наш долг. Мы не хотим, чтобы наши девочки сбились с пути.

— Это правда? — недоверчиво спросила я.

— Мы сделаем все, что в наших возможностях, — закивала она. — Ты не должна ничего бояться, я сердцем это чувствую. Твое мастерство спасет тебя, дитя мое. Бог и в самом деле любит тебя, Габриэль. Не сомневайся в этом.

4

Весной и летом по воскресным дням нас выпускали из монастыря погулять на природе. Лично я никогда не понимала, зачем нас держат взаперти, — ворота монастыря всегда были закрыты на засов. Бежать было некуда: Обазин окружен горами и густыми лесами. Да и куда мы пойдем, если нам выдавали по две пары обуви и чулок, по две сорочки, одному плащу, перчатки и шерстяную шляпу и носили мы эту форменную одежду до тех пор, пока она не расползалась по швам?

И все равно девочки с нетерпением ждали, когда же начнется ритуал отпирания ворот. Шум стоял оглушительный, мы всей толпой с восторженными криками выбегали на свежий воздух, и, как ни бранились, как ни распекали нас монахини, они не могли подавить наши распирающие грудь чувства, и радостные крики летели до самых вершин, возвышающихся над долиной. Открывались корзинки с припасами, раздавался хлеб и сыр. Даже монахини, сбившись в кучку, сидели, с удовольствием подставив лица солнечным лучам.

Это случилось во время одной из таких вылазок в конце июля, незадолго до моего дня рождения, когда мне должно было исполниться восемнадцать лет.

— Скоро ты нас покинешь, — неожиданно сказала Джулия.

Я скользнула по лицу сестры взглядом. Мы сидели на берегу горной речки, болтали ногами, опустив их в ее быстрые воды, питающие и рыбный пруд на территории монастыря. Теперь поток был полон тающего горного снега. Это был редкий день, когда нам разрешили сбросить за пределами монастыря чулки и туфли.

— День рождения у меня еще в августе, — отозвалась я. — А если ты до сих пор не ушла из монастыря, зачем тогда мне уходить?

Вообще-то, я уже не раз задумывалась, почему Джулия остается в монастыре. Восемнадцать лет ей исполнилось еще в сентябре, и мы с ней со страхом ожидали, когда же аббатиса призовет ее к себе. Но этого так и не произошло.

— Ты что, решила постричься в монахини? — спросила я.

Дело в том, что я сама еще не знала, как реагировать, если услышу утвердительный ответ. Похоже, Джулия смирилась с мыслью о том, что всю оставшуюся жизнь проведет в Обазине, тогда как я после разговора с сестрой Терезой уже прикидывала, как буду жить за пределами монастырских стен. Ее вера в меня, ее убежденность в том, что я искусная швея, придавали мне уверенности в себе, и, хотя будущее виделось весьма неопределенно, я уже предвкушала тот день, когда смогу выйти из монастыря и броситься в бурное житейское море.

— Ах, если бы я только могла, — вздохнула Джулия и умолкла. — А ты? — помолчав минуту, спросила она. — Сестра Тереза всегда хвалит твою работу. И даже сестра Бернадетта все меньше к тебе придирается.

— Сестра Бернадетта подняла лапки кверху. Примирилась с фактом: я никогда не смогу выучиться грамматике и чистописанию.

— Габриэль, ты не ответила на мой вопрос.

Я выдержала ее пристальный взгляд.

— Нет, — наконец сказала я. — У меня нет призвания стать монахиней. Это не для меня.

Я чуть было не проболталась ей, что́ обо мне говорила сестра Тереза. Я сама не вполне понимала почему, но не стала открывать сестре, что эта монахиня уверена в моей способности самостоятельно зарабатывать себе на хлеб. А поняла, только услышав слова Джулии:

— Они сами не знают, что со мной делать. Я не умею шить, у меня ничего не получается, а куда в таком случае я пойду? Если меня отпустят сейчас… — Она снова замолчала. Как и я, она, по-видимому, тоже тревожилась о своем будущем. — Вот ты другое дело, — продолжила она со слабой улыбкой, — ты можешь делать все, что хочешь. У тебя талант.

Я рассмеялась. Да так неожиданно, что вздрогнула не только она, но и я тоже. Смех получился какой-то резкий, как у отца, какой-то слишком уж громкий и грубый, даже странно, как он мог родиться в моей узенькой груди. С монахинями меня сближало то, что смеялась я очень редко.

— Черт возьми, Джулия, с чего ты взяла?! Если я умею подрубать простыни и вышивать по рисунку, это еще ничего не значит.

— Нет, значит, — торжественно и важно заявила она, как и в тот день на кладбище, когда умерла наша мама. — Может, ты еще сама этого не видишь и не понимаешь, а может, и не хочешь понять, а вот сестра Тереза все понимает, да и преподобная матушка тоже.

— Ха-ха, — сказала я и пошевелила пальцами ног: они уже стали замерзать, но не хотелось вынимать их из воды. — Твоя преподобная матушка не разрешает мне ходить в библиотеку и брать книги. Заставляет меня молиться лишние несколько часов и учить наизусть Послания апостолов. Не очень-то верится, что она думает, будто у меня есть талант.

Еще даже не договорив, я вдруг поймала себя на том, что затаив дыхание жду ответа Джулии. Сестра Тереза действительно говорила, что я самая умелая из всех, кого она обучала шить. Но значит ли это, что у меня есть талант?

— Преподобная матушка только испытывает тебя, поскольку знает, что ты не такая, как все. Она знает, что ты во всем сомневаешься, во всем хочешь разобраться сама. И еще знает, что ты украдкой таскаешь из библиотеки книги.

— Не может быть!

Джулия вскинула брови:

— Сестра Женевьева не слепая. И всем известно, что ты читаешь каждую свободную минутку. Ты что, думаешь, свечки у тебя под одеялом невидимые? Думаешь, никто не замечает, как ты выставляешь коленки под простынями, стараешься скрыть, чем ты занимаешься?

— Ну ладно… По крайней мере, я не занимаюсь тем, чем Мари-Клер под одеялом, — усмехнулась я.

Джулия снова вздохнула:

— Тебя пошлют в другой монастырь, а уж там выйдешь на свободу и найдешь себе место. Нет, ты не кончишь жизнь, как наша мама. Или как я.

Я сжала ее руку:

— Да что ты, я никогда не оставлю вас с Антуанеттой. Что бы ни случилось. Если у тебя нет призвания стать монахиней, подыщем и тебе подходящее занятие. Только не позволяй Мари-Клер с ее подружками третировать себя. Они делают это только потому, что считают тебя слабой.

Она посмотрела на наши переплетенные руки:

— А я и есть слабая. Я совсем не похожа на тебя, Габриэль.

— Значит, ты должна научиться быть сильной. Будешь давать слабину, на тебе все кому не лень станут верхом ездить.

Монахини объявили, что пора возвращаться. Девочки, которые лазили по скалам, вернулись с измятыми юбками, а мы с Джулией подхватили туфли с чулками и затрусили вниз по склону холма, туда, где нас ждали монахини.

Мы присоединились к остальным и направились к монастырю, и я вернулась к прежнему разговору:

— Не знаю, есть у меня талант или нет, но я сделаю все, чтобы с вами ничего не случилось.

— Да, — отозвалась Джулия, не поворачивая головы. — Не сомневаюсь, ты постараешься.

* * *

День, когда мне исполнилось восемнадцать лет, начался, как и всякий другой день: нас разбудил звон колокола, еще совсем сонные, мы собрались в часовне, потом был завтрак, развод по урокам и ежедневным обязанностям. Я вышивала узор на наволочке и все поглядывала на дверь, ожидая, когда меня вызовут к аббатисе. Я была так рассеянна, что работала спустя рукава, пока на это не обратила внимания сестра Тереза.

— Габриэль, что с тобой сегодня? — недовольно проворчала она. — Посмотри, как ты тут напутала. На тебя это так не похоже.

Я взглянула на свою вышивку и увидела, что она права: нитки у меня спутались, образовалось много узлов.

— Распусти и начни сначала, — приказала сестра Тереза. — Немедленно, слышишь?

После того триумфа, когда мне удалось вышить камелии на носовом платке, я уже редко делала ошибки. А если и ошибалась, никто другой не ругал меня так, как ругала себя я сама, и добиться успеха мне помогало страстное желание сделать красиво, стремление к совершенству. А тут вдруг я ощутила отвращение к шитью.

— Я что-то плохо себя чувствую, — отозвалась я. — Овсяная каша утром была какая-то странная, живот разболелся. Можно, я в туалет выйду?

— Да-да, конечно, но долго не задерживайся, — махнула рукой сестра Тереза.

Я пулей выскочила в коридор и рванула на шее высокий воротничок. Я чувствовала, как моим легким не хватает воздуха. Добежав до крытой галереи, я перешла на шаг. Сколько раз я ходила по этим галереям, окружавшим фонтан. В воздухе стоял густой аромат белых камелий. Все здесь было мне знакомо, я изучила все как свои пять пальцев, вплоть до мозаики на дорожке, за несколько сот лет истертой тысячами подошв настолько, что изображения были уже почти неразличимы.

Сама не знаю почему, сейчас я остановилась и стала разглядывать мозаику, стараясь разобрать, что там когда-то было изображено, будто могла тем самым облегчить свое смутное состояние, где смешалось и некое облегчение, и разочарование, терзавшее мне грудь. Значит, аббатиса решила, что я еще не готова. Она намеревается оставить меня здесь, как и Джулию, пока я не объявлю, что хочу стать монахиней, или не состарюсь настолько, что меня просто нельзя будет прогнать из монастыря.

— Они символизируют число пять.

Я вздрогнула и резко обернулась. За спиной стояла аббатиса.

— А ты разве не знала? — спросила она с насмешливой ноткой в голосе. — Я-то, грешным делом, думала, что ты перечитала все имеющиеся у нас книги и прекрасно знаешь значение этих символов.

Я снова взглянула на мозаику:

— Пять? — Теперь я действительно увидела: пять одинаковых символов или пятиконечных звезд, повторяющихся снова и снова. — А почему именно пять?

— Если бы ты столько же внимания уделяла катехизису, сколько всяким посторонним вещам, то знала бы: число пять для нас священное число, это идеальное воплощение Божьего творения: воздух, земля, огонь, вода… и, что самое главное, дух. Все, что мы видим вокруг, содержит в себе эти пять элементов. Пять — это самое священное и на небесах. — Она поманила меня рукой. — Пойдем. Я посылала за тобой в мастерскую, но сестра Тереза просила передать, что ты плохо себя чувствуешь.

Она не стала задавать вопросов о причине моего недомогания. Я молча шла за ней, сердце в груди бухало так сильно, что отдавало в ушах, и мне пришлось усилием воли заставить себя не прижимать к нему руку, чтобы унять этот стук.

Мы вошли в кабинет, аббатиса указала мне на табуретку перед ее рабочим столом. Я послушно села, а она подошла к окну. Молчание длилось так долго, что я испугалась: уж не собирается ли она отчитать меня за непослушание, ведь она приказала, чтобы ноги моей больше не было в библиотеке.

Внезапно аббатиса нарушила молчание:

— У меня есть для тебя добрая весть. И хотя ты сомневаешься в милосердии Господа, Он наблюдает за тобой и твоими сестрами с благоволением.

А-а, значит, правда, она хочет, чтобы я постриглась в монахини. Давно решила все за меня. Вокруг меня неожиданно сомкнулись тяжелые стены. Я, конечно, благодарна за то, что монахини заботились обо мне, обеспечили кров и спокойное существование, дали возможность найти себя. Я давно смирилась с мыслью, что отец уже никогда не придет за нами, да он и не собирался. Но мне ведь нужно как-то поддерживать своих сестер. Как я стану делать это, если постригусь в монахини?

Аббатиса повернулась ко мне:

— Я написала твоим родственникам. Правда, не сразу разыскала их, но они ответили и сообщили, что хотят забрать тебя к себе.

— Родственникам? — как эхо повторила я. — Но у меня нет родственников, преподобная матушка.

Я знала, что говорю. Хотя я давно уже перестала ждать чего-нибудь от отца, но не забыла, как сестры моей матери буквально прогнали нас: с глаз, как говорится, долой, из сердца вон, ни одна из них не захотела брать на себя ответственность за нас.

— Нет-нет, у тебя есть родственники, — возразила аббатиса и взяла со стола какую-то бумагу. — Сестра вашего батюшки, мадам Луиза Костье, ответила на наше письмо и сообщила, что может устроить вас с Джулией, вместе с ее собственной младшей сестрой Адриенной, в монастырь Святого Августина в Мулене, рядом с которым они проживают. И вы сможете проводить в их доме каникулы, а тем временем искать место ученицы с тем, чтобы в дальнейшем выйти в люди и самостоятельно зарабатывать на хлеб. — Объявив мне все это, она замолчала, ожидая ответа.

Я сидела, крепко стиснув руки. Именно об этом мне и говорила сестра Тереза, именно такой весточки я и ждала. Но, не глядя даже на письмо, которое аббатиса держала в руке как некое полученное с небес знамение, я твердо произнесла:

— Я не знаю никакой мадам Луизы Костье. Должно быть, вас ввели в заблуждение, преподобная матушка.

Душа моя как бы нарочно протестовала против слов аббатисы, хотя я прекрасно понимала, что никто не осмелился бы ввести ее в заблуждение или обмануть. Я своими глазами видела письмо, доказывающее правоту слов аббатисы, но, с другой стороны, откуда могли взяться у меня родственники, желающие принять меня? И где они были все эти семь лет?

— Я уверена, что это не так. Может быть, ты не знаешь, но родители твоего батюшки еще живы, они живут в небольшом городке под Муленом. Луиза — их старшая дочь, она уверяет меня в письме, что если бы знала, что ты и твои сестры находятся здесь, то обязательно приехала бы повидаться с вами.

Ногти больно вонзились в мои ладони. Повидаться? Ах, она приехала бы повидаться, но отнюдь не забрать нас отсюда! Я оказалась права, и я не хочу ее видеть. Что касается меня лично, я не сомневаюсь, что эта Луиза Костье ничем не лучше других наших тетушек, такая же черствая душонка, скроенная из того же грубого материала.

Наверное, мое раздражение не укрылось от глаз аббатисы.

— Вижу, ты, как всегда, проявляешь упрямство. Я серьезно боюсь за тебя, весь твой характер передо мной как на ладони, ты всем и всегда недовольна. И все же сестра Тереза уверяет меня, что Господь не разделяет моей озабоченности. — Она так и не отдала мне письма, и теперь я сидела как на иголках, едва удерживаясь, чтобы не вскочить и не выхватить его из рук аббатисы. — Итак, готовься к отъезду. И сообщи Джулии радостную весть. Смотри, чтобы я не слышала на тебя никаких жалоб. И выбрось из головы свои недостойные сомнения. Ты меня поняла?

— Да, матушка.

Я стояла, не чувствуя под собой ног. Кое-как повернулась к двери и застыла на месте, пытаясь осмыслить всю громадность случившегося. Как только откроются ворота монастыря и выпустят меня в мир, они закроются за моей спиной навсегда, если только я не стану умолять о позволении постричься в монахини. Попав в монастырь, я всегда хотела только одного: поскорей выбраться отсюда. Теперь же, когда настал этот момент, я колебалась. А если у меня ничего не выйдет? Что станется с нами, со мной, с Джулией и Антуанеттой? Иголкой швеи воевать с жестоким миром не так-то просто: маму это оружие не спасло. Спасет ли оно меня и моих сестер?

Я набралась храбрости и оглянулась. Возможно, впервые с тех пор, как я перешагнула порог кабинета аббатисы, она заметила оживший в моей душе страх.

— А что будет с Антуанеттой?

— Закончится ее срок пребывания здесь, и она тоже отправится в монастырь Святого Августина. — Аббатиса помолчала. — Помни о моем предостережении, Габриэль. В сердце простой девушки не должно быть места для бесплодных желаний. В жизни порой надо стремиться к чему-то совсем простому.

Я вышла, а она осталась сидеть за столом с письмом в руке от некой тетушки, которой я никогда в жизни не видела.

5

Я смотрела на нее и видела себя, с единственной разницей, что с самого рождения эту девушку баловали и нежили и ей, в отличие от меня, посчастливилось иметь не только обоих родителей, но и любящую старшую сестру, вышедшую замуж за нежного и преданного человека. Одним словом, передо мной было идеальное воплощение благополучной девушки.

Звали ее Адриенна Шанель. С первого взгляда мне захотелось возненавидеть ее.

Она выскочила из дому, чтобы встретить нас после нашего трехдневного путешествия от Обазина до монастыря Святого Августина. Возможно, от меня не укрылись бы все те же мрачные и унылые монастырские стены, тонкая колокольня и за двойными воротами двор, если бы я не устремила сейчас взор на ее тонкую фигуру, на пышную, как и у меня, копну черных как смоль волос. Она вела себя так, словно с самого детства нас знала, приветствуя жарким объятием и поцелуями в обе щеки, и несколько часов после этого я еще ощущала на себе запах ее лаванды.

— Как чудесно, наконец-то вы приехали, — заявила она сразу же.

Я смотрела на ее лицо, глаза с длинными пушистыми ресницами, широкий рот, стараясь обнаружить хоть малейшую тень сомнения или нерешительности. Вряд ли можно было обвинять ее в том, что она не пришла к нам на помощь, не спасла нас тогда, ведь мы с ней были одногодки. Когда умерла мама, Адриенна была еще совсем девочкой. И все же я поймала себя на горячем желании найти в ней хоть какие-нибудь недостатки.

— Ну вот, наконец-то мы вместе, и больше нам не надо разлучаться, никогда, — добавила она.

Я сразу заметила, что Джулия всем своим существом так и потянулась к Адриенне, излучающей поистине солнечное тепло. Мне бы вздохнуть с облегчением, поскольку надоел уже вечный скулеж моей бедной сестренки, которая со страхом смотрела в будущее, но в бездонных глубинах души уже шевелилось беспокойное чувство, еще не вполне осознанное и называемое завистью.

Но если бы я и осознала это чувство, то скорее бы откусила себе язык, чем призналась в нем. Я ведь прежде никогда и никому не завидовала. Как же теперь признаться себе в том, что мне так хочется быть похожей на мою добрую, великодушную тетушку?

В последующие несколько недель от нее нигде не было мне спасения. Нам обеим было по восемнадцать лет, и меня поместили в тот же дормиторий, что и Адриенну. Очень скоро я узнала, что это помещение предназначено для девушек из бедных семей, а вот дочери уважаемых семей, которые платили за образование дочерей, занимали куда более изысканный дормиторий в противоположном крыле. То есть снова все тот же Обазин, с такими же обидами, враждой и соперничеством. И я понимала: будучи новенькой, из нищей семьи, к тому же строптивой, одним словом, не такой, как все, я скоро стану мишенью для издевок и насмешек.

Но Адриенна без видимых усилий расчищала передо мной путь от всех помех и препятствий.

— Главное, не обращай на них внимания и не бери в голову, — сказала она, когда мы с Джулией, тесно прижавшись друг к другу, вошли в класс.

Девочки из богатых семей, в своих нелепых капорах, с пухлыми щечками, дружно повернули к нам свои носы.

— Что-то жареными каштанами запахло, — произнес кто-то.

Ага, намекают на нашу крестьянскую кровь. В Обазине я бы сразу на них набросилась. Однако Адриенна и бровью не повела. Она остановилась и спокойно оглядела их всех:

— Боже мой, Анжелика, какая очаровательная шляпка!

Та, кому адресовался столь неожиданный комплимент, покраснела как рак: ей стало стыдно своей бессердечной неучтивости.

— Спасибо, Адриенна, — промямлила она. — Кстати, ее сшила твоя сестра, мадам Костье.

— Правда? — заулыбалась Адриенна. — Очень, очень миленькая, просто прелесть. И тебе очень к лицу.

— Ты сказала «прелесть»? — не веря своим ушам, спросила я Адриенну, когда мы отошли в сторонку. — С чего ты это взяла? Капор ей совсем не идет, ни капельки. Как корове седло.

Адриенна рассмеялась. И даже смех ее был какой-то иной, возвышенный что ли, и это отличало нас друг от друга, несмотря на поразительное внешнее сходство.

— Ох, Габриэль, какая же ты чудна́я. Ну конечно, в этом капоре она выглядит нелепо, ясное дело. Но нельзя же всегда говорить человеку то, что думаешь. Ты только представь, какая это будет жизнь, если все вдруг станут говорить друг другу то, что у них на уме, особенно если им что-то не нравится.

— Красивых шляпок станет больше, — проворчала я.

Впрочем, нельзя было не признать, что она права, что в ее словах звучит здравый смысл. А вот мне очень не хватало ее способности одним обаянием обезоруживать самых упрямых своих противников, и это, кстати, меня всегда раздражало, хотя и казалось ужасно привлекательным.

Вечером, когда двери дормитория закрылись, девочки разбились на группы, разбрелись по своим уголкам. Адриенна потихоньку подкралась к моей кровати и залезла под одеяло.

— Ну давай расскажи какую-нибудь историю, — прошептала она.

Взволнованная ее близостью, я молчала.

— С чего ты взяла, что я знаю разные истории? — наконец спросила я.

— Да ладно тебе, не скрытничай. — Она протянула руку и ущипнула меня за нос. — Джулия уже рассказала, что в Обазине ты всю библиотеку перечитала. Значит, есть что рассказывать, истории и все такое.

Ага, выходит, Джулия уже успела с ней посекретничать. Почему только это меня совсем не удивляет?

— Могу рассказать про мучеников и про святых, — сказала я, не желая поддаваться ее чарам. — Наверняка ты сама читала про них. Тут тоже есть библиотека.

— Ну уж нет, книжек я не читаю, если только иначе никак нельзя, — ответила она, и я с удовольствием отметила ее откровенное признание в невежестве.

— Не читаешь?

— Не-а. — Адриенна откинулась на подушку, и густые волосы совершенно скрыли ее лицо. — Не люблю. Зато слушать люблю, если рассказывают. Так интересней. Герои словно оживают, я слышу их голоса, вижу их прямо перед собой, как на сцене.

Радость, с которой я встретила ее недостаток, сразу погасла.

— Ммм… Интересных историй я знаю мало, — продолжала я стоять на своем, краешком глаза наблюдая за ней, как, бывало, в Обазине наблюдала за другими девочками. — Скажи, а тетя Луиза правда делает шляпки?

— Нет, она их не делает, — ответила Адриенна. — Просто помогает украшать для местных торговцев и портных. В горячую пору берет работу в Виши, так как в мастерских там не хватает рук, не успевают с заказами. Ты когда-нибудь бывала в Виши? — Я бросила на нее сердитый взгляд, и она толкнула меня под ребра. — Вечно ты хмуришься! Морщины на лбу появятся, а ведь ты хорошенькая, очень даже. И в Виши скоро отправишься, вот увидишь. Луиза сейчас ездит туда в два раза чаще, чем обычно, отвозит товар и покупает отделку. И я с ней частенько езжу тоже. Мы и тебя возьмем с собой. Тебе очень понравится.

Я почти не слушала, что она там говорит про поездку в Виши, мне сейчас было не до этого.

— Так ты… ты считаешь меня хорошенькой?

Этот отчаянный вопрос я задала с отвращением, но приготовилась слушать, ожидая еще один быстрый и бесцеремонный ответ.

Но вместо этого она приподнялась на локте и с удивлением уставилась на меня:

— Конечно. У тебя такие тонкие, выразительные черты лица. Ты вообще ни на кого не похожа.

— А Джулия говорит, я похожа на тебя. Говорит, мы с тобой больше похожи на сестер, чем с ней.

— Правда? — Адриенна, казалось, искренне удивилась. — Ну, в общем-то, есть, конечно, некоторое фамильное сходство. Как не быть? Ведь твой отец — мой старший брат! Конечно, мы внешне как сестры. Темные глаза, смуглая кожа, да еще эти великолепные волосы. — Она тихо засмеялась. — Но это только внешне. Внутренне, я думаю, мы с тобой совсем разные.

И снова я обнаружила, что у Адриенны есть совершенно неожиданные черты характера.

Она отодвинулась и в упор посмотрела на меня:

— Тебе, должно быть, все это кажется жутко наивным.

Я онемела. Она что, забыла? Я ведь только что вышла из монастыря, расположенного где-то на краю света.

— Кем бы ты хотела стать, очень-очень, когда мы выйдем отсюда? — спросила она. — Осталось всего два года. Я думаю, ты должна стать актрисой. Или, скажем, grande cocotte. Да-да, это тебе очень пошло бы! Ты бы ходила в оперный театр с жемчужным ожерельем на шее, и от одного взгляда твоих бесстыдных черных глаз мужчины падали бы перед тобой на колени.

Ну как тут не рассмеяться? Просто невозможно было удержаться. Зажав ладонью рот, чтобы было не очень громко, я гоготала так, что узенькая кровать тряслась и раскачивалась. Когда веселье улеглось, я увидела, что она с любопытством разглядывает меня.

— У меня нет никакого желания становиться этой… Как ты ее назвала?

— Grande cocotte, — ответила она. — Куртизанка.

— Ага. Но я не хочу быть куртизанкой и не хочу, чтобы мужчины падали передо мной на колени. Вот у тебя это получилось бы здорово.

— Нет, ты ошибаешься. — Адриенна покачала головой. — Я хочу выйти замуж по любви.

Вот оно что. А она, оказывается, еще и дурочка. Выйти замуж по любви невозможно, только наивные девочки верят, что такое бывает. Даже я это знаю.

— Я всегда мечтала встретить мужчину, который влюбится в меня без памяти, — продолжала она, не догадываясь, что я слушаю ее с усмешкой в душе. — Чтобы он был красивый и обходительный, не обязательно богатый или благородного происхождения — хотя это не помешает, — но добрый и рассудительный, который хочет на мне жениться, потому что жить без меня не может.

— Понятно, — сухо отозвалась я. — Интересно, у этого твоего галантного рыцаря есть имя?

— Еще нет. — Она повернулась ко мне и улыбнулась. — Но будет, в этом я не сомневаюсь. Мы с ним встретимся и…

— И ты упадешь перед ним на колени, — перебила я, но, увидев, как она вздрогнула, прибавила более мягко: — Или он перед тобой. В конце концов, это все равно. Так говорят.

Она так и просияла:

— Ну а ты что? Я рассказала, о чем мечтаю. Теперь твоя очередь.

— Я… Да ни о чем я не мечтаю, — запинаясь, ответила я. — Знаю одно: хочу что-то делать.

— Делать? — как эхо повторила она, словно впервые услышала это слово.

— Ну да. Быть кем-то.

Надо же, прежде я и не думала об этом, просто в голову ничего такого не приходило, я и не подозревала, что во мне таятся такие мысли. Она сейчас станет надо мной смеяться, подумала я, потому что моя мечта была еще более нелепой и смешной, чем ее собственная. У меня за душой ни гроша, к тому же я женщина. Хорошо бы найти хоть какую-нибудь работу — это уже был бы огромный успех.

Но Адриенна задумчиво смотрела на меня, и по ее лицу видно было, что она считает, будто такое вполне возможно.

— Думаю, у тебя получится, — наконец сказала она. — Мне кажется, ты сможешь делать все, что захочешь. Тебе нужна лишь благоприятная возможность.

— А возможности описаны в книгах, — резко отозвалась я. — Надо только уметь выбрать.

— Похоже, ты уже выбрала. Ты хочешь кем-то стать в этой жизни. — Она поцеловала меня в щеку, откинула одеяло и вернулась на свою кровать.

6

Варенн-сюр-Алье — городишко так себе. Подобные ему я уже успела повидать в детстве: горстка тесно сгрудившихся в одном месте, побеленных известкой жилых домов и прочих строений, вокруг которых проходит дорога, где любая, даже самая маленькая повозка, трясущаяся куда-то вдаль в поисках лучших мест, поднимает огромные клубы пыли.

В городке, окруженном пшеничными полями, рядом с постоялым двором и железнодорожной станцией, где работал мой дядя Костье, стояла старинная церковь. Когда мы шли по дорожке мимо огородов к дому тети Луизы, простому каменному строению с красной черепичной крышей, мужчины снимали перед нами береты, а одетые во все черное вдовы провожали нас долгими взглядами. У входа в дом стояла опрятного вида женщина и махала нам рукой. Ее сходство с моим отцом, Адриенной и мной было поразительным. Ну конечно, она ведь тоже сестра моего папы, как и Адриенна. Но почему же тогда меня вдруг охватило острое желание поскорее бежать без оглядки? Разве я не хотела жить с ними, разве не хотела стать членом их семьи? В глубине души — да, хотела, но я кипела от злости, что эти самые люди в свое время не потрудились найти нас. На языке у меня вертелась тысяча вопросов. Почему они бросили нас в трудную минуту? Известно ли им что-нибудь об отце и братьях? Но я промолчала. В Обазине меня научили сдержанности.

— Боже мой, вы только посмотрите на нее! — воскликнула тетя Луиза. — Так похожа на моего брата Альбера… и маленькая, как мама. Джулия, да ты у нас красавица, ну прямо как артистка какая!

Она расцеловала сестру и меня в обе щеки и повела в изысканно обставленный дом с обилием фарфоровой и серебряной посуды, что свидетельствовало о том, что после замужества она явно поднялась по социальной лестнице.

Тетя Луиза подала чай с маленькими пирожными, облитыми сахарной глазурью, и разложила салфетки.

— Ты, наверное, проголодалась, дорогая, — заговорила тетя Луиза, глядя на меня. — Не стесняйся, кушай на здоровье. Бедняжка, у тебя такой вид, будто ты неделю не ела. Неужели в монастыре так плохо кормят? Хорошо? Ну, тогда ты плохо ешь. Погляди на Джулию, вон она какая пухленькая. А ты на что похожа? Кожа да кости. Знаешь, у меня есть очень вкусный свежий хлеб и копченая ветчина. Коптили-то здесь, в Варенне! Вот, угощайся. Поешь хоть немножко. Нет-нет, кушай еще. Не стесняйся. Здесь тебе не монастырь, дорогая. Можешь есть до отвала.

Я встала из-за стола с набитым животом, и меня потащили в гостиную, в уголок, который не мог не вызвать в сердце женщины ответный отклик. Если сравнивать с другими помещениями дома, чистыми и опрятными, здесь царил легкий беспорядок: корзинки с разноцветными материалами для отделки и украшениями, обрезки кружев, катушки с тесьмой, которые валялись буквально везде, разве что не на стульях с плетеными спинками. На рабочем столе, словно пухленькие детишки перед осмотром, выстроились в одну линию несколько шляпок, работа над украшением которых была еще не закончена.

— Габриэль так хотелось поскорей увидеть это! — объявила Адриенна. — Ей очень интересно посмотреть, как ты делаешь шляпки. В монастыре я видела Анжелику в одной из таких шляпок, и теперь Габриэль только и спрашивает об этом. А она у нас девушка настойчивая.

Конечно, это было преувеличением, но вышло ловко и к месту; тетя Луиза сразу встрепенулась и обратила ко мне радостный взгляд:

— Это правда? Так ты у нас тоже шьешь, дорогая?

— Да, — промямлила я, подавив отрыжку: переела-таки этой вкусной ветчины. — В монастыре я…

— В Обазине она была лучшей швеей! — воскликнула Джулия. — Монахини хвалили каждую ее работу. Она умеет подрубать носовые платки, чинить порванные рукава так, что они выглядят как новенькие. Разве не так, Габриэль?

Я неуверенно кивнула. Мне было неловко слушать неумеренные похвалы сестры.

— О, если уж монахини хвалили, то это высокая оценка, очень высокая, — сказала Луиза. — Им трудно угодить. Они такие придирчивые, им надо, чтобы все было идеально! А ты бы не хотела поработать над шляпкой, дорогая? Давай не стесняйся. Вот, возьми хотя бы эту. — Она сунула шляпку мне в руки. — Еще не закончена, а у меня их так много, боюсь, не успею к началу сезона в Виши. — Луиза обратила сердитый взгляд на Адриенну. — Вот ты скажи, думаешь, легко торговцу обучиться своей профессии? Ей-богу, он ждет до последней минуты, берет все заказы подряд, суетится, паникует, боится, что ему никто не заплатит, и так до тех пор, пока заказы не доставлены и клиент не удовлетворен, и…

Но я уже смотрела на шляпку, которую она сунула мне в руки и почти не слушала ее причитаний. Так, значит, не закончена? Лично мне казалось, что сейчас у шляпки отрастут ноги и, цокая каблучками, она выйдет в сад, сгибаясь под грузом красновато-розовых побрякушек, ленточек и оранжевых перьев.

Вдруг до меня дошло, что в комнате воцарилось молчание, я подняла глаза и увидела, что все трое выжидающе глядят на меня. Может, просто учтиво сказать, что шляпка превосходна, и поставить ее обратно к своим чересчур увешанным украшениями сестрицам? Что я знаю о шляпках? Но я продолжала внимательно разглядывать ее, все остальное для меня как бы исчезло, как это бывало в Обазине, когда я вышивала камелии на носовом платке. Я неуверенно, словно боялась, что шляпка сейчас протестующе завопит, протянула руку и оторвала перья.

Уже лучше. Но еще не совсем как надо. Я повернула шляпку, убрала одну ленточку. Ага, гораздо лучше. Выявляется ее истинная форма. Ладонью я расправила одну штучку, остальные разогнула. Теперь видны торчащие концы ниток. Нащупала на столе ножницы — чик-чик — и готово. Ну вот, теперь, кажется, можно носить.

Я еще несколько раз повернула шляпку, чтобы оценить ее критическим взглядом, и осталась довольна. С ее основой уже ничего не поделаешь — обычный дамский головной убор с лентами, чтобы подвязывать под подбородком, не очень глубокий, должен сидеть на голове весело и вызывающе-дерзко. Не идеальный, конечно, но вполне себе неплохой. Я повернулась к остальным и увидела, что и сестра, и обе тетки выпучили на меня глаза. Мне даже показалось, что на их лицах написано некое потрясение. По спине побежали мурашки. Неужели я все испортила, наверняка над этим заказом, доверенным ей модисткой, Луиза трудилась не одну неделю.

Луиза раскрыла рот. Адриенна захихикала:

— Вот видите? Что я говорила? Она у нас девица решительная.

— Да уж вижу, — сдержанно произнесла Луиза. — Явный талант, только развивать надо. — Она помолчала, разглядывая обновленную шляпку, словно еще не решила, сердиться или хвалить. — А остальные… С ними что бы ты сделала?

— Ничего. — Я постаралась изобразить на лице улыбку. — Они и так все красивые.

Луиза смотрела на меня изучающе:

— Да говори прямо, не бойся. Не надо меня жалеть. Что бы ты с ними сделала?

— Ободрала бы и все начала сначала, — ответила я, сама не зная, откуда у меня взялось столько нахальства.

— Почему? — продолжала приставать Луиза, вгоняя меня в краску. — Некрасивые, что ли?

Меня снова охватило то же чувство, как и тогда, в кабинете аббатисы, когда я не знала, что ответить, поскольку ответить было очень непросто.

— Да нет, не в этом дело. Почему некрасивые? Но понимаете… неудобные. Легко ли ходить по улицам с корзиной фруктов на голове?

— С корзиной фруктов! — Из груди Луизы вырвался нервный смешок. — О господи! Давай говорить спокойно и не спеша. Все эти шляпки — новейшего фасона. Кроме того, сейчас лето. Шляпка должна защищать лицо от солнца, а еще говорить окружающим, что перед ними дама, а не торговка рыбой.

Конечно, даму нужно обязательно видеть за милю, хотелось мне ответить. Но я не стала.

— А если попробовать что-нибудь другое? Булавку, например, или две?

— Булавку? — переспросила Луиза.

— Ну да. Шляпную булавку. С каким-нибудь простеньким камнем, чтобы не закрывать форму шляпки, а, наоборот, подчеркнуть ее. Шляпка же все-таки, а не букет цветов. И должна выглядеть как шляпка. Разве не так?

Луиза повернулась и еще раз оглядела свои произведения. Что и говорить, в шляпках, как и в еде, она себя не ограничивала. И при этом в душе оставалась простой овернской крестьянкой. И вдруг, к моему изумлению и к ее чести, кстати, она выдвинула ящик шкафчика, потом вытащила его совсем и поставила передо мной на стол:

— Такие подойдут?

В ящике было полно шляпных булавок самых разнообразных размеров и форм, некоторые уж очень декоративные, такую вряд ли заметишь на пышно украшенном капоре, другие поскромнее. Я выбрала костяную булавку с искусственным голубым сапфиром:

— Можно?

Луиза сделала шаг в сторону. Я поискала среди шляпок наименее пышную, выбрала соломенное канотье с голубой лентой и воткнула булавку в ленту, затем порылась в украшениях, валяющихся на столе. Нашла что хотела — белый цветок из материи, напомнивший мне камелии Обазина, — взяла иголку с ниткой и слегка закрепила его сбоку; получилось словно случайно упавший на шляпку бутончик.

— Вот так. Видите?

Адриенна не стала ждать приговора сестры. Тут же выхватила, примерила и, подбоченившись, кокетливо наклонила голову:

— Ну как мне? Идет?

Испуганное оцепенение на лице Луизы сразу прошло.

— А что, пожалуй… Пожалуй, очень даже. Она стала такая… в общем, совсем другая. — Она повернулась ко мне. — Где ты этому научилась?

Я пожала плечами. Откуда я знаю? И, сама от себя не ожидая, повторила когда-то сказанные мне слова аббатисы:

— Порой надо стремиться к самому простому.

Я не хотела повторить фразу слово в слово, ведь в устах аббатисы она прозвучала не как ободрение, а скорее как предостережение. И все же, глядя на шляпку, украшающую голову Адриенны, я вдруг поняла: как и простынями, носовыми платками и прочими вещами, которые мне приходилось шить в Обазине, я могу гордиться и этой шляпкой. Она, конечно, не в моем вкусе, но надеть ее я вполне могла бы. Носить ее было не стыдно.

— Я оставлю ее у себя, — сказала Адриенна. — Буду щеголять, когда поедем в Виши.

Луиза принялась говорить, мол, шляпка уже куплена, и нельзя разгуливать по Виши с чужой собственностью на голове: заказчица обидится, будет скандал, но я уже смотрела не на них, а на Джулию — она сидела на табуретке и щипала глазированное пирожное.

Улыбка ее была недвусмысленной.

— Ну, что я тебе говорила? — громко сказала она, так громко, словно бросала свой вопрос в лицо равнодушного мира.

И впервые после того, как мы покинули Обазин, в душе у меня затеплилась надежда.

Что ж, может, и правда у меня есть какой-то талант.

7

По сравнению с Обазином Мулен оказался не столь ужасным местом. Городишко гордился несколькими тавернами, кафе и магазинами, а неподалеку от города находился гарнизон офицеров-резервистов, которых я видела марширующими по главной улице Мулена; впереди колонны шли барабанщики и горнисты — крепкие молодые люди с эполетами, в украшенных шнурами куртках и до блеска начищенных сапогах.

Имелась также классическая мужская гимназия, прямо напротив монастыря, через дорогу. Каждый день после полудня, когда звонили колокола, из нее выбегали мальчики с ранцами за плечами, все одинаково одетые: черная гимнастерка, подпоясанная ремнем, с крохотным белым воротничком, короткие брючки, открывающие шишковатые коленки, и гольфы, тесно обтягивающие худые лодыжки, ну прямо как у меня, и высокие ботиночки со шнурками. Я часто смотрела на них из окна дормитория, очарованная их молодостью и красотой, мне ужасно нравилось наблюдать, как они важничают друг перед другом, толкаются, дергают друг друга за цветные шнуры, сбивают друг у друга шляпы с взъерошенной головы, с гиканьем и криком носятся по улице, словно банда маленьких разбойников.

Но, увы, наблюдать это можно было только через окно. Девочкам не разрешалось никуда ходить без сопровождения взрослых. Стены монастыря мы покидали, лишь когда отправлялись в расположенную неподалеку церковь, чтобы принять участие в службе, петь в церковном хоре, а еще во время общегородских праздников, но по улице передвигались только группами, обязательно в сопровождении нескольких монахинь.

Петь я очень любила. Мне нравилось слушать собственный голос, который поднимается все выше и выше; я казалась себе птичкой, летящей над городом. Как на ладони я видела Мулен и дремлющие в тишине деревни, которые раскинулись по берегам многочисленных речек, вьющихся в зелени лесов и полей и впадающих в Сену, которая острым лезвием рассекает пленительный и великолепный город Париж.

Эх, сбежать бы отсюда в Париж! Эта мысль буквально преследовала меня, не давала покоя. Библиотека монастыря Святого Августина по разнообразию книг мало отличалась от обазинской, а от религиозных обрядов я уже порядком устала. С помощью Адриенны, потакавшей моим прихотям, я обнаружила, что в монастыре процветает черный рынок. Оказывается, среди девочек из богатых семей постоянно идет тайный, но интенсивный обмен сигаретами, ленточками, мылом с запахом гардении и так далее и они готовы достать для нас все, что нужно, если мы будем оказывать им кое-какие услуги. Я чинила и гладила их форменную одежду, таскала из колодца воду, грела на кухне и носила наверх, наполняя их медные тазики. А за это они покупали для меня единственное, чего мне здесь так не хватало. Новое чтиво.

Не книжки, конечно. Книжки были очень дорогие, да и спрятать их в дормитории было невозможно. Монахини периодически прочесывали его в поисках запрещенных вещей. Я получала вырезки из парижских газет, где печатали бесконечные романы с продолжением. По просьбе девочек из богатых семей мамаши совали их в еженедельные посылки со всякой всячиной, а я потом сшивала их в самодельные брошюры, достаточно плоские, чтобы незаметно хранить под матрасом, и по ночам, укрывшись с головой одеялом, читала. Чаще всего это были наполненные всякими ужасами и чувствительными сценами истории про благородных куртизанок, погибавших от безответной любви или козней злых королев, которые расправлялись со своими врагами с помощью ядов.

Королевы мне нравились больше. Куртизанки, казалось, наслаждаются своими страданиями, страдают ради самого страдания, в то время как королевы просто делали то, что нужно делать в сложившейся ситуации. Но как бы ни были банальны эти истории, даже самые примитивные таили в себе некое зерно истины, высвечивающее тайны и загадки этого мира. Чем больше я читала, тем больше мне хотелось поскорее начать самостоятельную жизнь. Будь моя воля, я бы босиком отправилась в Париж, где, казалось, перед человеком, даже таким ничтожным, как я, открываются безграничные возможности.

В 1903 году нам с Адриенной исполнилось двадцать лет, и нас наконец выпустили из монастыря. Джулия, пробывшая в монастыре на два года больше, чем должна была, объявила, что решила жить с нашими дедушкой и бабушкой и помогать им торговать в палатке на рынке.

Я испугалась. Мне было известно, что она часто ходит к ним в гости. В последние несколько месяцев она вообще перестала навещать со мной Луизу. Скорее всего, Джулия отправлялась в городок, где жили дедушка с бабушкой. Даже меня звала с собой, но я всегда отказывалась. А тетя Луиза, хотя я ни о чем ее не спрашивала, сообщила, что Джулия навела справки о наших братьях Альфонсе и Люсьене и узнала, что, после того как нас отправили в монастырь, их отдали в семьи каких-то крестьян и все детство они работали на полях. Где они сейчас, неизвестно. Во мне с новой силой разгорелась злость на всех, кто от нас отказался. Тетя Луиза, конечно, внесла в ситуацию свои поправки и несколько сгладила мое недоброе отношение к людям, но для меня она была единственным человеком, которого я понимала и могла простить. А вот Джулия меня восхищала: характер ее оказался гораздо крепче, чем она считала сама, если так беспокоилась за тех, с кем мы давно расстались. Лично мне не о чем было говорить с дедушкой и бабушкой. Они уже были старенькие, со своими привычками, и я считала, что лучше держаться от них подальше.

— Не понимаю, почему ты хочешь жить с ними? — спрашивала я сестру. — Там для тебя нет никакого будущего. Так и состаришься за прилавком, на всю жизнь останешься торговкой овощами.

— А куда еще я пойду? — вздыхала она. — Шить я не умею, это вы с Адриенной шитьем можете зарабатывать на жизнь. А я буду тебе только обузой. А кроме того, сами они уже не справляются. Вот подрастет Антуанетта, выйдет из монастыря и тоже будет жить с нами. Ей ведь не помешает своя крыша над головой, работа. А Луиза говорит, что будет часто приходить в гости. Да и тебе не надо будет обо мне беспокоиться.

— Но ведь вы с Антуанеттой можете жить со мной! — неожиданно для себя самой рассердилась я. — Джулия, ты все время твердишь, что ни на что не годна, что ничего не умеешь делать… Откуда ты знаешь, ты же ни разу не попробовала? Главное, тебе надо остаться со мной, а там что-нибудь придумаем. Они же никогда нас не любили, им было на нас наплевать. Даже ни разу не попытались с нами встретиться!

Джулия печально улыбнулась:

— Габриэль, ты говоришь это только потому, что считаешь себя обязанной, но ты же сама понимаешь: со временем я стану для тебя обузой. Меня вполне устраивает торговля овощами, вдобавок я буду заботиться о двух стариках. Я на них не в обиде, они ни в чем не виноваты. Что им оставалось делать? Мы были еще дети, а это значит, лишние рты. А теперь я взрослая, могу приносить пользу, поэтому, прошу тебя, не будем спорить, не будем ссориться. Давай расстанемся как сестры, мы же любим друг друга. — Джулия притянула меня к себе, крепко обняла и поцеловала в щеку. — Не теряй храбрости, — прошептала она. — Ты у нас сильная. Всегда такой была.

Я едва сдерживала слезы, глядя, как она садится в экипаж, который должен был отвезти ее к родителям нашего отца. Хотелось силой оставить ее с нами, но я понимала: это бесполезно. Джулия, конечно, не обладала моей смелостью, но упрямства — семейной черты всех, кто носит фамилию Шанель, — у нее хватало: уж если что решила, не отступится. Экипаж тронулся, и я снова ощутила себя покинутой, как и тогда, в Обазине. Но, положа руку на сердце, как ни презирала я себя за это, не могла избавиться от постыдного чувства облегчения.

Джулия понимала меня лучше, чем я сама. Она знала, что, став мне обузой, она нанесет непоправимый удар нашей с ней взаимной любви, а этой мысли перенести она не могла.

Что касается нас с Адриенной, монахини посоветовались с Луизой, и та подыскала нам местечко в Мулене, в заведении с пышным названием Дом Грампейр, хотя по сути это была лишь скромная мастерская по ремонту женского платья, белья и чулочных изделий, обслуживающая местных дам и солдат гарнизона. Владелица мастерской, мадам Г., как сразу же окрестили ее мы с Адриенной, занималась починкой обычного ассортимента предметов женской одежды, а также приведением в порядок изорванных и испачканных passementerie[3] офицерской формы. Помимо работы, она, по ее выражению, «почти даром» предоставила нам тесную комнатку на чердаке, совсем рядом с мастерской.

Все было бы прекрасно, если бы не каторжная работа за мизерную плату. Работали мы с семи утра и почти до восьми вечера, отлучаться с рабочего места было нельзя, кроме короткого перерыва на обед в душной задней комнате. Мы буквально изнемогали над горами расползающихся по швам платьев с рваным подолом, плащей с оторванными пуговицами и неоднократно менявшимися подкладками и множеством иной изношенной одежды. Постоянно болела спина. По вечерам, после работы, мы забирались к себе в комнатушку, садились возле крохотной печки, которую страшно боялись топить, опасаясь, как бы не спалить весь дом. Прошло три месяца, и я объявила Адриенне (о, это была уже не прежняя хохотушка Адриенна, а тень ее), что надо срочно искать другие средства существования. Так больше жить нельзя: почти весь недельный заработок возвращался мадам Г. в виде платы за жилье, питались мы овощами, ветчиной, хлебом и сыром, которыми нас снабжала Луиза каждое воскресенье, наш единственный выходной, который мы проводили у нее в доме.

— Другие средства? — удивилась Адриенна. — Но ведь это место для нас нашла Луиза. Разве можно вот так взять и бросить его?

— Я не говорю, что бросить, — ответила я, хотя, потирая распухшие костяшки пальцев, я как раз думала о том, что бросить это проклятое место было бы для нас великое благо. — Просто надо поискать дополнительный заработок. Например, прикупить каких-нибудь простеньких шляпок, довести их до ума и снова продать. Мне кажется, если у меня получится, можно показать мадам Г. и предложить ей процент с прибыли, чтобы она позволила этим заниматься.

Ничего другого мне в голову пока не приходило. Тетя Луиза продолжала украшать и отделывать свои шляпки так, словно это вазы с фруктами для банкетного стола, однако шляпку, которую переделала я, она доставила клиентке в моем варианте. И сообщила мне, что та, забирая свой заказ из магазина в Виши, назвала ее очаровательной и заказала еще две, другого цвета, но чтобы они были изготовлены с нуля. Луиза стала учить меня, как, послюнив палец, проверить, не перегрелся ли утюг, чтобы, не дай бог, не подпалить тесьму, как зажимать между пальцами ткань, чтобы делать складку, как пользоваться доской, чтобы придавать отделке форму, как делать нужные складки и прочим приемам и хитростям профессии, призванной некрасивое, ничем не примечательное превратить в прекрасную вещь, которой можно любоваться и восхищаться… ну и заплатить за нее свою цену, конечно.

Монашки постоянно твердили нам, что приличная девушка не должна стремиться к большим деньгам, но ведь без них никуда, а у меня денег вообще не было. Если я собираюсь отправиться в Париж, деньги нужны позарез, и чем больше, тем лучше.

— Ох, вряд ли у меня будут силы делать что-то еще, — стонала Адриенна.

Да, нелегко ей далась обретенная свобода и независимость: она сильно похудела. Часто жаловалась, что, может быть, все-таки стоит смириться и переехать к Луизе. Я вынуждена была напомнить ей, что если в Мулене надежда встретить красавца-рыцаря маловероятна, то в Варенн-сюр-Алье ей вообще придется рассчитывать только на какого-нибудь козопаса с гнилыми зубами.

— А что, если толкнуться в «Ротонду», попытаться прослушаться, что скажешь? — предложила я.

Мы с ней уже несколько раз побывали в этом кафешантане, построенном в виде пагоды недалеко от площади, в сопровождении молодых офицеров, которым вздумалось поухаживать за нами, когда они сдавали свои изорванные шинели или штаны для починки. Заведение это вряд ли можно было назвать модным или высокого класса, его посещала разношерстная публика ради сомнительного удовольствия хриплыми голосами подтягивать певцам, развлекающим публику, чтобы посетители покупали больше выпивки. Впрочем, в нашем случае пели только мужчины, мы же просто сидели рядом, крепко надвинув на брови шляпки, наглухо, до самой шеи, застегнув блузки, скромные и недоступные. Конечно, богатых родственников у нас не было, но и нельзя было спутать нас с наглыми профессионалками, которые охотились там за клиентами, даром что платили им куда больше, чем нам, и работали они, когда хотели, по свободному графику.

— Ты что, хочешь подавать там напитки? — с ужасом в голосе спросила Адриенна.

— Да нет же, глупенькая. Прослушаться, чтобы петь. Мы же пели в хоре Святого Августина и репертуар «Ротонды» знаем почти наизусть.

Я встала, стукнулась головой о свес крыши (по этой чердачной комнате нам приходилось передвигаться согнувшись в три погибели), скривилась от боли и приняла позу. Одну руку уперла в довольно костлявое бедро, другую положила на грудь, правда не там, где она вздымалась, прочистила горло и, раскрыв рот, запела: «Qui qu’a vu Coco dan l’Trocadero?»

— Я потеряла своего бедного Коко, — пела я, — в окрестностях Трокадеро. Он сейчас далеко, если еще живой. Еще больше мне жаль любимого, он изменил мне, а вот мой Коко всегда был мне верен. Вы, случайно, не видели моего Коко? Бедный Коко, где-то рядом с Трокадеро?

Тут я сделала знак Адриенне, и она подхватила припев:

— Ко возле Тро… Ко возле Тро… Коко возле Трокадеро. Кто видел Коко? Мой бедный Коко! Кто видел бедняжку Коко?

Закончив петь, я изящно сделала ручкой вверх:

— Ну как? Неплохо?

— Ужасно, — ответила она. — Нас забросают гнилыми помидорами.

Мы от души расхохотались, и напряжение, которое порой возникало между нами, сразу пропало.

— Неужели так ужасно, неужели не заплатят ни гроша? — наконец проговорила я, задыхаясь от смеха.

Я ждала, глядя, как сменяют друг друга противоречивые чувства на ее выразительном лице, — в этом мы с ней тоже были совсем разные. В отличие от меня, Адриенна не умела скрывать своих чувств.

— Да нет, шучу. Заплатят, куда денутся. Я слышала и похуже. Думаю, и здешняя публика тоже.

— Ну, тогда решено. Завтра после работы пойдем и попробуем. Несколько вечеров в неделю, пока не накопим на шляпки.

— А если узнает Луиза… или монашки? Они же будут в ярости, — предостерегающе сказала Адриенна. — Порядочной девушке в «Ротонде» делать нечего. Ну разве с кем-нибудь аперитива глотнуть. Но только не работать.

— Да как они узнают? Мы же им ничего не скажем.

Спать в тот вечер я отправилась, окрыленная радужными надеждами. У меня все получится, говорила я себе. Судьба крестьянки не для меня. Удача не торопится осчастливить меня, и, как ни пытайся, тяжкой работой ее не приманить. Кто узнает, на что я способна, если гну спину от зари до зари в захудалой мастерской?

Но когда мы начали приводить мой план в исполнение, дело оказалось не таким уж простым. Хозяин «Ротонды» взял нас, видимо, за свежие и миленькие мордашки. Сразу было видно: девушки только что покинули монастырь. В вечер нашего дебюта я так волновалась, что на сцене стояла как столб, слова песенки пела заикаясь, посетители шикали, свистели и бросались в меня гнилыми оливками и вишнями, а Адриенна ходила между столиками и дрожащими руками протягивала почти пустой кошелек.

Увидев улов, я присвистнула и скорчила гримасу:

— Меньше трех франков. Не хватит даже на билет в Виши, не то что на шляпку.

Каждый вечер я репетировала, оглашая воплями чердак, а Адриенна прятала голову под подушку, и вот наконец мне показалось, что я вполне обрела и нужное нахальство, и определенную пикантность интонации, и свободу в движениях и жестах, без которых никуда. Следующее выступление прошло лучше, потом еще лучше. Через несколько недель хозяин посчитал, что нас можно выпускать по пятницам, когда был наплыв офицеров, покидающих казармы на выходные.

В пятницу я уже владела собой вполне, и если голос на каждой высокой ноте дрожал, то в конце исполнения раздались невероятные, оглушительные рукоплескания, удары ладонями и кулаками по столикам и восторженные крики.

— Коко! Коко! Коко! — неслось из зала.

Господи благослови, они хотят, чтобы я спела еще.

Свои сбережения я хранила в жестяной банке, спрятанной под досками пола. Когда мне показалось, что накопилось достаточно, я заявила недовольно брюзжащей мадам Г., что нам с Адриенной нужно несколько дней отгулов, потому что якобы заболела Луиза. Мы быстро собрались и почтовым экипажем отправились в Варенн; на поезд денег у нас не было.

Наконец-то я куплю шляпки.

8

Виши — первый настоящий город, который я увидела в жизни, город-курорт с широкими бульварами, большими гостиницами, казино. Сюда съезжались, как объяснила мне тетя Луиза, богачи ради знаменитых целебных минеральных вод. После завтрака в дешевой auberge,[4] где спать пришлось втроем на одной кровати, мы с Адриенной и Луизой отправились по магазинам, куда она разносила заказанные ей готовые изделия, а потом весь оставшийся день выбирали необходимые для работы побрякушки и шляпки для меня. Я смогла купить только три штуки, но была так счастлива, будто приобрела целую дюжину. Когда на Виши опустились летние сумерки, Луиза разрешила нам вдвоем погулять немножко, уже без нее: ей нужно было дать отдых больным ногам. Но она строго-настрого запретила нам заговаривать с незнакомцами, особенно с мужчинами, а также совать нос в кабаре или пивные, привлекавшие не столь уважаемых обитателей города.

Я еще никогда не видела на улицах так много народу, не слышала столько шума; казалось, все говорят одновременно и никто никого не слушает. Покровительственно взяв меня под руку, Адриенна повела меня, словно какая-нибудь герцогиня, показывающая свой дворец, ведь она уже не раз бывала здесь раньше.

— Ну разве это не изумительно? — с придыханием повторяла она, вышагивая в зеленом жакете с рукавами-буфами, который красиво облегал ее стройную фигурку, и в строгой юбке со сбегающими сбоку пуговицами из китового уса (настоящий шедевр, созданный Луизой из обрезков и остатков ткани). — Смотри, как все здесь благородно!

Действительно, только в Виши я в полной мере поняла, насколько мы были изолированы от мира в монастыре. Поездка явилась для меня настоящим праздником, особенно эта прогулка. Мне казалось, что мы шагаем слишком быстро и я не успеваю как следует все рассмотреть.

— Здесь все такое яркое, — отозвалась я, — даже в глазах пестрит.

Когда я это произносила, мы как раз поравнялись с группой молодых офицеров с дымящимися сигаретами в руках; они не спеша выходили из кафе. Кто-то из них, заметив нас, даже присвистнул, заставив меня бросить на нахалов уничтожающий взгляд. Вот грубияны! Я уже успела наглядеться на таких в «Ротонде».

— Ты это уже не раз говорила, — сказала Адриенна. — Но признайся, здесь очень интересно, просто дух захватывает. Меня не обманешь, можешь не стараться, я ведь все вижу на твоем лице. Ты смотришь на все тут такими глазами… как вон тот элегантный мужчина сзади, он глаз от тебя оторвать не может.

Я замедлила шаг и осторожно оглянулась. Офицеры в шутку прижали ладони к груди и сделали вид, будто падают в обморок, крича на всю улицу, что их бедные сердца пронзили острые стрелы, выпущенные парочкой жестоких Диан. Но там действительно был один весьма элегантный мужчина, в широком пальто из коричневого бархата, штанах кремового цвета с безупречно отутюженными стрелками, а из жилетного, с вышитым узором кармана свисала золотая цепочка для часов. В руке он держал шляпу-котелок.

Похоже, и вправду смотрит на меня. Да еще улыбается.

Я резко отвернулась.

— Ого, — захихикала Адриенна, — да ты вся покраснела.

— Вовсе нет!

— А вот и да! Красная как помидор.

— Не смотри на них, а то еще привяжутся! — зашипела я, но она меня не послушала и снова оглянулась.

— Кажется, ты разбила ему сердце, — сказала она, но я потащила ее вперед, ускоряя шаг и не чуя под собой ног от страха.

— Просто нахальный тип, вот и все. Думает, если две девушки гуляют одни, то они…

— Grandes cocottes, так, что ли? — продолжала дразнить меня Адриенна. — Я же тебе говорила, перед твоей красотой никто не устоит. Тебе мало, что ты завоевала сердца публики в «Ротонде», не важно, хорошо ты пела или нет, здесь вот тоже все только на тебя и смотрят, несмотря на твой траурный наряд.

— Просто мне нравится черное, — отрезала я.

Подражая школьникам из Мулена, я подпоясала свою длинную блузку кушаком, подобрала в тон к ней юбку до щиколоток и свободный жакет. На голову я надела морскую шляпку с черной лентой и квадратной тульей. Из ящика Луизы я стащила перламутровую брошку, но прикрепила ее не к шляпке, а к лацкану. Я думала, что выгляжу вполне элегантно, пока, гуляя по бульвару, мы не встретились с местными дамами в пышных юбках и подходящими к ним жакетах из красивой, словно мерцающей, ткани; головы их с зачесанными вверх волосами были увенчаны легкими, словно из пузырьков пены, шляпками. И я сразу почувствовала себя гадким утенком. И не потому, что мне хотелось быть похожей на них — в таких костюмах невозможно свободно двигаться, — а потому, что мне показалось, денди, который шел позади, насмешливо улыбается, глядя на мои убогие попытки выглядеть нарядно.

— А он все идет, не отстает, — сказала Адриенна, от волнения переходя на шепот.

Я тут же потащила ее в ближайшее заведение, еще одно насквозь прокуренное кафе.

— Закажи что-нибудь, — попросила я, усадив ее за столик в углу, и она тут же принялась рыться в своей сумочке.

Мы ведь не рассчитывали больше ничего покупать. Но только когда она с отчаянием на лице повернулась ко мне, до меня дошло, что денег у нее нет, а свои я все потратила на шляпки. И вдруг глаза ее расширились.

Мне не понадобилось поднимать голову, чтобы догадаться: денди зашел в кафе вслед за нами.

— Могу ли я чем-нибудь вам помочь, милые барышни? — спросил он вежливо, хотя и слегка иронически, тоном человека, который никогда не заходит в кафе без денег.

— Думаю, нет, если, конечно, вы не хотите заказать нам два кофе и пирожных, — отрезала я.

Резким ответом мне хотелось заставить его отказаться от своего опрометчивого предложения: с какой стати ему тратить на нас свое время и деньги, когда наверняка он может найти других, более сговорчивых женщин.

Но он улыбнулся, обнажая под ухоженными усами превосходные зубы:

— С огромным удовольствием.

И пошел к стойке. Адриенна встревоженно подняла брови. Я только пожала плечами. Пусть этот нахал купит нам лакомство, что тут такого? Ничего неприличного мы себе не позволяем. Но я видела, что она вся дрожит от страха за последствия, к которым может привести мое необдуманное приглашение. Разве тетя Луиза не запрещала нам… Боже, не то что распивать кофе с незнакомцами, но даже заговаривать с ними?

— Может, сядем сюда? — Он уже вернулся и указал на свободный столик с мраморной столешницей.

Он даже выдвинул для каждой из нас стул и предупредительно ждал, пока мы с Адриенной не усядемся.

На меня это произвело огромное впечатление, хотя я изо всех сил старалась это скрыть.

Пока официант расставлял перед нами чашки, я улучила момент, чтобы разглядеть его получше. И сразу заметила, что он очень богат: у него были небольшие, с ухоженными ногтями руки, а пальто его наверняка стоило больше, чем мы с Адриенной могли заработать за год. Он не был красавцем: вытянутое лицо, круглые щеки, длинный нос и тонкие губы, однако в близко посаженных карих глазах светился ум. От него исходил отчетливый запах одеколона, который я терпеть не могла. Подобного рода мужчин я видела в «Ротонде» и раньше, хотя и не очень часто, как правило состоятельных, которые вышли проветриться, поискать запретных развлечений.

Но если он думает, что кофе с пирожными даст ему на нас какие-то права, то сильно ошибается.

— Позвольте представиться, — сказал он, когда Адриенна отпила из своей чашки, а я из принципа к своей не притронулась. — Меня зовут Этьен Бальсан, и я полагаю, мы с вами…

— Бальсан! — Адриенна чуть не поперхнулась.

Он улыбнулся:

— Должно быть, мадемуазель, вы уже слышали мое имя?

— Нет, я… то есть да, конечно, слышала, но я…

Я так и вытаращилась на нее через столик. Что это с ней? Такой вид, будто перед ней сам маркиз Ришелье.

Бальсан кивнул и поправил наманикюренными пальцами светло-каштановые волосы, на макушке уже слегка редеющие, как я успела заметить, и повернулся ко мне:

— Я как раз собирался сказать, что мы с вами уже встречались.

— Вряд ли, — ответила я. Адриенна толкнула меня ногой под столом. Я выдавила из себя скупую улыбку. — То есть я хочу сказать, если бы встречались, то я бы обязательно вас запомнила.

— Да? — Он откинулся назад, аккуратно держа перед собой чашку и согнув мизинец. — Неужели?

— Габриэль, — вставила Адриенна, — этот джентльмен…

— Да, — прервала ее я, не отрывая от него взгляда. — Запомнила бы. Я ни разу в жизни не видела вас, прошу прощения, месье.

— Прощения? У меня? — Он усмехнулся. — Ну нет, это я должен просить у вас прощения, мадемуазель. Как вам сказать… Боюсь, я спутал вас с прелестной певичкой по имени Коко, которая приводила в восторг публику в «Ротонде» в Мулене. Жаль, конечно, я надеялся, что вы — это она, и хотел бы поздравить ее и поблагодарить, поскольку считаю, что ее исполнение песенки «Qui qu’a vu Coco dans l’Trocadéro» — самое прелестное из всех, что мне доводилось слышать. — Он отпил из своей чашки. — Вы обязательно должны когда-нибудь это послушать. У нее выдающийся талант.

Я смутилась и почувствовала, что краснею. Я сделала небольшой глоток черного кофе и обожгла язык. Этьен Бальсан снова улыбнулся, взял тарелку с миндальными пирожными и протянул ее Адриенне. Он что, нарочно дразнит меня? Трудно сказать, но что бы он ни имел в виду, мне все равно, и я уже собиралась высказать ему это в лицо, но не успела, меня опередила Адриенна:

— Ни с кем вы ее не спутали, месье Бальсан. Она и есть Коко из «Ротонды».

— Правда?! — Он сделал вид, что не на шутку потрясен. — Возможно ли это?

— Ну скажи ему, Габриэль, скажи ему правду! — с такой наигранной веселостью прощебетала Адриенна, что мне даже захотелось убить ее на месте. — Не будь такой бессердечной. Месье слышал, как ты поешь, хочет похвалить тебя…

— Мало того что слышал, еще и денег дал, — прибавил он. — Я никогда не скуплюсь на чаевые.

Я поставила чашку на блюдечко. Не хотелось его обижать, ведь было ясно, что человек он действительно не бедный, но я понимала: если он видел меня на сцене, значит считает девушкой свободного нрава.

— Я стараюсь хорошо петь и ради чаевых тоже, — сказала я, — как вы сами только что объявили. Или вы хотели бы, чтобы я дарила свой выдающийся талант бесплатно, месье?

Адриенна смотрела на меня, раскрыв рот.

— Прекрасный ответ, мадемуазель. — К моему удивлению, он произнес это мягким, спокойным голосом. — Простите меня, я не хотел вас обидеть.

— Я не обиделась, — ответила я, потом взяла с тарелки три оставшихся пирожных, завернула их в носовой платок и встала. — Приятно было познакомиться, месье, но, боюсь, нам надо идти. Мы благодарим вас за щедрость и желаем вам хорошо провести вечер.

Он тоже сразу же встал и поклонился:

— Что вы, это мне было очень приятно, мадемуазель.

— Надеюсь, — сказала я и улыбнулась Адриенне. — Ну что, пошли?

Она кое-как поднялась со стула; на ее верхней губе остался бледный след кофе.

— Извините нас, месье, — дрожащим голосом произнесла она. — Мы действительно уже опаздываем, и мы…

Я, не оглядываясь, решительно направилась к выходу, правда, у самой двери пришлось немного задержаться, пока за спиной не послышался быстрый цокот каблучков — это спешила за мной Адриенна. Оказавшись на улице, я, не останавливаясь, зашагала по бульвару к нашей гостинице. Наконец Адриенна догнала меня, схватила за руку и заставила остановиться:

— Габриэль, ты что, с ума сошла? Ты хоть понимаешь, кто это был?

— Понимаю. Этьен Бальсан, который много на себя берет, выдавая себя за джентльмена.

Она еще крепче сжала мне руку:

— Этьен Бальсан с братьями — наследники одного из самых больших состояний Франции. Его семья владеет в Лионе фабриками по производству шерстяных тканей для пошива военной формы. Да что там, они фактически хозяева города Шатору, у них знаешь сколько великолепных дворцов? И не сосчитать! И ни за кого он себя не выдает, понятно? Он настоящий джентльмен! Он очень, очень богатый!

— Подумаешь, богатый. Это вовсе не значит, что он умеет себя вести. Сама слышала, что он сказал. Мол, не скупится на чаевые. А я не такая, кроме песен, ничего не продаю.

Адриенна ослабила хватку, взяла мой сжатый кулак, разогнула пальцы и положила в ладонь визитную карточку кремового цвета с тиснеными буквами.

— Вот тебе его карточка, — сказала она. — Наверное, он совсем обезумел, хочет встретиться с тобой еще раз. Сказал, что ты, как он и ожидал, существо совершенно необузданное и что на следующей неделе он посетит нас в Мулене. — (Я смотрела на нее и молчала.) — Надеюсь, когда он придет, ты уже не будешь ему грубить. Такие люди не часто попадаются в жизни. Еще неизвестно, к чему может привести такое знакомство.

«Я прекрасно понимаю, к чему этот Бальсан хочет привести наше знакомство», — чуть не сказала я, но придержала язык. Адриенна все еще лелеяла надежду встретить своего рыцаря и выйти за него замуж, но я сомневалась, что кто-нибудь (разве что сын мясника) увидит в нас нечто большее, чем просто забаву.

Это было летом 1904 года.

Карточку его я, конечно, спрятала в карман и сразу про него забыла, но оказалось так, что этот человек стал моим спасителем.

9

Этьен Бальсан все-таки появился у нас в мастерской, и мадам Г. взволнованно трепетала, когда он отдавал ей для починки несколько рубашек. Впрочем, я не нашла в них ни единой дырочки, и на меня это никак не подействовало. Тем не менее он настойчиво продолжал заходить ко мне после работы, предлагая покататься в экипаже, прогуляться по площади или поужинать. Частенько приводил своих богатых друзей, сыновей влиятельных родителей, которые, как и он, были связаны с военным ведомством, хотя, в отличие от него, все страстно желали, чтобы поскорей разразилась война с Пруссией или Германией.

Бальсан лишь ухмылялся, когда они топали сапогами, заявляя, что истинный джентльмен может доказать свою храбрость только на войне.

— Пока немцы не нападут, они так и не узнают, в чем разница между пушкой и обыкновенной трубой, — говорил он, наклоняясь ко мне. — Вот таких дураков порождают деньги.

Несмотря на все свои опасения, я находила его сдержанное остроумие довольно забавным. Но сам он меня не очень привлекал, хотя и не подавлял своим высоким положением. Следующие несколько месяцев промелькнули в круговороте веселых обедов с вином; с нами была и Адриенна. Я питалась лучше, чем когда бы то ни было, и по городу нас всегда сопровождали знатные холостяки из офицерских казарм, чаще всего барон Морис де Нексон, совершенно очарованный Адриенной, которая отвечала ему взаимностью, поскольку он по всем статьям соответствовал ее представлениям о настоящем рыцаре. Но у нее были и другие поклонники, которые ходили за ней по пятам. Неожиданная популярность страшно взволновала Адриенну. И она не давала мне уснуть, до рассвета обсуждая со мной, кого из них осчастливить своей благосклонностью.

Свою долю мужского внимания получала и я. Мои сомнения насчет собственной внешности серьезно поубавились. Друзья Бальсана осыпали меня столь горячими комплиментами, что у меня даже возникло искушение поверить им. Тем не менее верила я не очень, поскольку уже успела выработать в себе серьезное недоверие к лести. С беззаботным смехом я отмахивалась от комплиментов, которые расточали мне отпрыски благородных семейств. Днем я тяжко трудилась в Доме Грампейр, а несколько вечеров в неделю пела в «Ротонде», а потому не желала, чтобы на меня смотрели как на нищую швею, готовую пожертвовать своей добродетелью и лечь в постель с каким-нибудь богачом. Каждый лишний заработанный мной сантим я складывала в жестянку, спрятанную под половой доской. И продолжала отделывать шляпки, хотя мадам Г. отказывалась продавать в своем магазине «этот ужас» и мне приходилось самой носить свои творения, тщетно надеясь привлечь внимание какой-нибудь модистки.

Бальсан регулярно посещал мои вечерние выступления. Стоило только вглядеться в зал сквозь густые клубы табачного дыма, поднимающиеся над столиками, как я видела его на своем обычном месте, неподалеку от сцены. Он сидел, положив ногу на ногу в дорогих итальянских ботинках, одетый в плотно облегающую военную форму синего цвета с эполетами, а порой и в строгом штатском костюме, но неизменно с улыбкой на губах.

После выступления он обычно приглашал меня куда-нибудь на поздний ужин. И во время этих вечеров я постепенно узнавала о нем все больше. Он рассказал, как его послали учиться в привилегированное закрытое учебное заведение в Англии, где он обнаружил страсть к породистым лошадям и продемонстрировал полное пренебрежение к учебе. «Я послал телеграмму своим близким от имени Рекса, своей собаки. Рекс уведомлял их о том, что я провалил все экзамены», — смеялся Бальсан. Все родственники ждали, что после смерти отца Бальсан займет его место в семейном бизнесе. Но он взбунтовался и не оправдал их ожиданий.

— А служить в армию я пошел из-за дядюшки, — рассказывал Бальсан, когда мы не торопясь попивали кофе. — Дядя сказал, что разведение лошадей — это хобби, а не занятие, достойное нашей фамилии, и что я должен поддерживать честь. Не представляешь, как мне противно было слушать это, — вздохнул он, прикурил сигарету и передал ее мне.

Заметив, что другие певички в «Ротонде» используют сигареты, чтобы казаться обольстительней (кроме того, искусство пускать дым кольцами приносило дополнительные чаевые), я тоже стала тренироваться: терпеливо вдыхала дым в легкие, кашляла, пока не овладела этим пороком вполне. Адриенна искренне презирала эту привычку, называла ее отвратительной, но благодаря ей я стала зарабатывать больше. Почему-то мужчинам нравилось смотреть, как у женщины из ноздрей струйками идет дым.

— Военную службу я терпеть не могу, — продолжал Бальсан. — Поначалу я вступил в пехотный полк, но служба там оказалась просто невыносимой. Мне хотелось быть с лошадьми, пришлось использовать связи, чтобы перевестись в кавалерию. Уж если я должен служить фамильной чести, пусть и фамилия послужит мне. Меня отправили в Алжир, в полк Африканской легкой кавалерии, где я изнывал от скуки. Там было невыносимо жарко и страшная скука.

— Вы повторяетесь. Уже дважды употребили слово «скука», — заметила я.

— Правда? — переспросил он и поднял глаза к небу. — Потому что так оно и было. Там действительно было невыносимо скучно, так скучно, что однажды на посту от нечего делать я заснул, и меня посадили на гауптвахту. Но потом лошади вдруг подхватили какую-то кожную болезнь, и наши ветеринары никак не могли с ней справиться. Тогда я пошел к командиру и предложил заключить договор. Если я вылечу их, он добьется моего перевода во Францию. Я приготовил мазь, которую используют в Англии для лечения таких болезней. Я понятия не имел, поможет ли она, но она помогла, и вот я здесь, в Мулене, в Десятом полку легкой кавалерии. Впрочем, я должен добавить, служба здесь оказалась так же скучна, как и в Африке, пока я не встретил вас.

Я изобразила легкую улыбку, хотя его история мне очень понравилась. Ничего себе, думала я, отказаться от выгодного места в семейном бизнесе, чтобы не отказать себе в удовольствии быть с лошадьми, бросить вызов ожиданиям влиятельного дяди — от этой мысли моя голова шла кругом. У меня не было вообще ничего, ни имени, ни состояния, и меня пьянило и потрясало его презрительное равнодушие к таким возможностям и выгодам.

— Как только срок службы подойдет к концу, — говорил он, — я буду делать только то, что сам захочу. Мне уже двадцать шесть лет, я могу по праву пользоваться своим наследством, и дядя уже не отберет его у меня, хотя все еще грозит пальчиком. Куплю себе замок и стану разводить таких скаковых лошадей, каких в стране еще не было. Лучших в мире. И плевать, что обо мне думают. У человека только одна жизнь. И свою я собираюсь прожить по собственным правилам.

И хотя я не считала его привлекательным для себя мужчиной, но чувства мои к нему становились все глубже. Почему? Этого я и сама не могла объяснить. Возможно, потому, что я еще не встречала подобных ему людей; его уверенность в себе, доходящая порой до дерзости, его вечно бесстрастный вид — все это оставляло в моей душе свой след, делало свою неторопливую работу, пока я не стала ловить себя на том, что уже с нетерпением жду его прихода, что, если его нет рядом, мое существование кажется мне унылым и серым.

Адриенна уже не раз прощупывала меня насчет моего к нему отношения.

— Он хоть как-нибудь выразил свои намерения? — спрашивала она, когда мы с ней, совершенно обессиленные, лежали на своих кроватях: всю ночь протанцевали с Бальсаном и его друзьями. — Я же вижу, как он на тебя смотрит. Просто глаз с тебя не спускает. Похоже, ему совершенно плевать, что ты поешь в каком-то кафешантане и чинишь кому-то нижние юбки. Как думаешь, он тебя любит? Он уже пытался поцеловать тебя?

Она вся так и дрожала от возбуждения. Видно было, что ее-то уже целовали, и не раз. Но от ее нетерпеливых вопросов в моей груди лишь поднималась волна тревоги: Бальсан и за руку-то меня редко брал. Значит, были причины, хотя я и сама не очень-то позволяла ему таких вольностей. Он, должно быть, догадывался, что другие мужчины из его окружения уже пробовали, но всякий раз обжигались. Кроме того, я была молода и достаточно привлекательна, возможно, даже красива, чтобы завлечь нескольких обожателей, как это делала Адриенна. Но у меня не было такого желания. Все эти напыщенные гордецы меня не интересовали. Меня привлекал только Бальсан, но тогда почему он не возбуждал во мне ни единого чувства, о которых я наслышалась от Адриенны по отношению к ее барону?

Может, со мной что-то не так? Я еще никогда не хотела принадлежать ни одному мужчине, кроме своего отца. Неужели он преподал мне такой жестокий урок, что я не могла заставить себя доверять мужчинам? Неужели мне не хочется выйти замуж и завести свою семью? Для Адриенны это цель всей ее жизни, но я… У меня подобных устремлений не было, хотя для таких девушек, как мы, это было единственно приемлемым и желанным.

— Мы с Бальсаном просто друзья, — наконец ответила я и отвернулась, чтобы пресечь дальнейшие вопросы.

Но уже скоро я поймала себя на том, что гляжу на Бальсана такими же глазами, какими и он на меня, пытаясь уловить хоть какой-нибудь знак, что я для него значу больше, чем простая забава. А он такие знаки мне подавал: интересовался моим прошлым, и его интерес пробуждал во мне неуверенность. По словам Адриенны, если джентльмен задает подобные вопросы, это означает, что он оценивает, подходит ли эта женщина для брака.

В своих стараниях выглядеть более интересной, чем на самом деле, я плела ему нелепые истории о том, как после смерти матери мой отец отправился в Америку, чтобы нажить состояние, оставив меня с сестрами на попечение заботливых тетушек, отдавших нас в обучение к монашкам. Я ни разу не упоминала ни Обазин, ни своих утерянных братьев, ни то, что я фактически отказалась от своих дедушки с бабушкой. Эти лживые байки с легкостью слетали с моего языка, но в душе я каждую минуту со страхом ждала, что он рассмеется мне в лицо: «Ну, Коко, какая же ты мастерица вешать лапшу на уши!» Но так и не дождалась. Он принял все мои россказни за чистую монету, и я поняла, что утаить подробности собственного прошлого довольно легко. В конце концов, другие девушки должны понять меня, ведь я, не жалея сил, искала свою дорогу в жизни, а альтернативный вариант — прибегнуть к услугам свахи или выйти замуж за парня из знакомой семьи, где меня знают как облупленную, — меня абсолютно не устраивал.

— Хотя, конечно, — беззаботно прибавила я, — когда-нибудь и я выйду замуж, куда я денусь.

— Ну да, понимаю. — Он прижался ко мне. — Похоже, у нас с тобой аллергия на ожидание. Наверное, сама судьба свела нас с тобой, ma petite Коко.

В первый раз он намекнул на то, что нас ждет общее будущее, и при этой мысли меня охватило чувство, в котором смешались надежда и страх. Мои планы заработать на шляпках рухнули, я не продала ни одной. Ни одна модистка в Мулене не удостоила мои шедевры вниманием. Я все еще была рабыней мадам Г., я надрывала глотку, распевая песенки, и, хотя денежек в моей жестяной копилке медленно, но верно становилось все больше, я не знала, что делать: шляпки мои никому не были нужны. Если так пойдет дальше, как ни барахтайся, но меня ждет судьба моей матери: я обречена работать и работать, получая лишь столько, чтобы иметь крышу над головой, а этого ничтожно мало, чтобы выбраться со дна общества.

И тем не менее я стала избегать Бальсана, потому что он все не объявлял о своих намерениях. Прошло почти два года, как я работала в Мулене, и оставаться здесь дольше для меня не имело смысла. Нам с Адриенной надо было затеять что-то новое, и вот, после долгих упрашиваний, я уговорила ее поехать со мной в Виши, снять там комнату и поискать работу в более изысканных кафе города. Опыт у нас уже есть, убеждала ее я, а это много значит. Она долго не соглашалась, пока Бальсан не пообещал, что обеспечит нас средствами для устройства на новом месте. Более того, Адриенна настолько вскружила своему барону голову, что он объявил, что поедет за ней хоть на край света, а уж в Виши, который был совсем неподалеку, сам Бог велел.

— Но не будет ли это выглядеть, будто… — волновалась она, когда я швыряла наши скудные пожитки в чемоданы, с чувством глубокого удовлетворения уведомив мадам Г. о нашем решении уйти от нее.

— Будто — что?

Я почти не слушала ее, пытаясь отодрать доску, под которой хранила свою драгоценную жестянку с деньгами, а потом уселась пересчитывать их в надежде, что они там хоть слегка сами собой размножились.

— Ну, будто… — Она понизила голос. — Будто мы с тобой такие женщины, которые торгуют собой?

Я просто ушам своим не поверила.

— Не хочешь ли ты сказать, что если мы примем помощь Бальсана, то станем проститутками?

— Ну, не совсем, конечно, — возразила она, хотя встревоженное лицо ее говорило, что именно это она имела в виду. — Только… Ммм… Он же дает нам деньги, и если мы примем их, это пробудит в нем определенные надежды…

Я подавила желание напомнить ей, что совсем недавно она предлагала мне стать grande cocotte и, похоже, не видела в этом ничего дурного. А теперь беспокоится, стоит ли принимать помощь от человека, которого она знает больше года и который не позволил себе со мной ничего неподобающего или непристойного.

— Это не одно и то же, — возразила я, поскольку, считая ее страхи нелепыми, понимала, что предположение ее не было лишено некоего основания, что тревожило и меня тоже. — Этьен Бальсан — наш друг. Мы берем у него в долг. И в свое время вернем ему.

— Луиза очень расстроилась, — продолжала Адриенна, кусая губу. — Я была у нее недавно, и она сказала, что наш переезд в Виши весьма необдуманный, в этом городе мы не сможем жить спокойно и самостоятельно, ни от кого не завися. Сказала, если нам здесь плохо, лучше вернуться в Варенн и жить с ней.

— И что нам там делать? — Я с такой силой брякнула жестянкой о пол, что Адриенна вздрогнула. — Помогать украшать ее идиотские шляпки и валять дурака? Раскрой глаза, Адриенна. У тебя есть твой барон, он влюблен в тебя по уши, у тебя есть я, в конце концов. Если хочешь ехать в Варенн, давай поезжай. Но я еду в Виши, с тобой или без тебя.

Глаза ее наполнились слезами. Я крепко обняла Адриенну, и она, всхлипывая и шмыгая носом, пожаловалась, что это я такая смелая, что она трусиха и что иногда я бываю такая жестокая.

— Знаю, — отвечала я, а сама удивлялась, почему у меня нет этого буквально парализующего страха перед жизнью свободной и независимой, который есть у нее, у сестры Джулии, у многих других девушек. — Мы уже были в Виши раньше, к тому же ты можешь делать там то же, что делала здесь, и даже поехать к Луизе на поезде, если мы заработаем денег на билет.

— Там все будет по-другому, — бормотала она, однако осталась рядом с нашими чемоданами, пока я пререкалась с мадам Г. насчет того, сколько мы ей должны.

Бальсан купил нам билеты до Виши в вагон третьего класса, на этом настояла я, поскольку не хотела принимать от него благодеяний больше, чем это было необходимо. Сам он на месяц уезжал в Лион, в гости к родственникам, но обещал навестить нас, как только вернется.

Третий класс поезда, конечно, лучше, чем дилижанс, но нам пришлось всю дорогу до Виши стоять — все сидячие места были заняты. И комната, которую я сняла в прошлый приезд с Бальсаном, оказалась совсем не так хороша, как в первый раз, когда я осматривала ее. Одно-единственное перекосившееся окошко выходило на улочку, где всегда было полно подгулявших посетителей близлежащих ресторанчиков; здесь стоял устойчивый запах сырости и гниющих отбросов, и мне пришлось раздавить ногой огромного таракана и поскорей отшвырнуть его под кровать, чтобы не заметила Адриенна. Зато обстановка была довольно сносная, включая треснувшее зеркало над покосившимся комодом, и, пока Адриенна с печальным смирением разглядывала свое отражение, я решительно принялась распаковывать вещи.

— По крайней мере, нет этой ужасной печки — пожара не наделаем. Все будет хорошо, вот увидишь. Через пару недель у нас будет столько работы, что только успевай.

Но все обернулось совсем не так, как я ожидала. В большинстве кафе певичек хватало, к тому же у заднего входа в такие заведения выстраивались очереди из желающих получить работу. Нам удалось устроиться на неполную неделю в ателье починки одежды, но платили там не больше, чем у мадам Г., и, хотя я опустошила свою драгоценную жестянку, чтобы купить подходящий для прослушиваний костюм, ни один из владельцев кафе на бульваре не пожелал меня взять. Наконец закончился летний сезон, отдыхающие разъехались, и Виши опустел, а я вдруг получила приглашение от хозяина одного кабаре под названием «Le Palais Doré»,[5] расположенного вдали от модного бульвара; единственное, что можно было бы с натяжкой описать здесь словом «позолоченный», — это никотиновые пятна на стенах.

Итак, каждый вечер я пела в этом beuglant.[6] Нас было десять певичек, и мы хором исполняли популярные песенки под крики и вопли разгоряченных матросов и прочего сброда. Господи, как же я ненавидела тянущиеся ко мне со всех сторон жадные и грязные лапы и слюнявые губы, от которых не было отбою! Поздно вечером, возвращаясь домой, я то и дело на каждом углу натыкалась на пьяных. Но, открыв дверь и глядя на Адриенну, сгорбившуюся на кровати над бесконечной починкой и штопкой одежды, грудой валяющейся на полу, я широко улыбалась и объявляла, что получила нынче больше чаевых, чем за неделю в «Ротонде».

— Замечательно, — недоверчиво говорила она, и мы на скорую руку сооружали холодный ужин из черствого хлеба и жирной ветчины, купленной в charcuterie,[7] где нам продавали ее со скидкой.

И вдруг однажды я пришла домой, состояние хуже некуда, чувствую, совсем почти дошла до точки, а Адриенна поджидает меня, а на ней грязный дорожный костюм, чемодан упакован, на голове мятая шляпка.

— Я возвращаюсь в Мулен. Я люблю тебя, Габриэль, ты для меня как сестра. Но я больше не вынесу… — Голос ее пресекся. — Морис ни разу не навестил меня, и если я останусь здесь надолго, так далеко от него…

— Ну-ну. Молчи, я все понимаю, — прошептала я и обняла ее.

Потом проводила ее на вокзал, купила билет в третий класс до дому и помахала ей с платформы рукой, когда окутанный черным облаком дыма поезд, лязгая, отъезжал от станции.

И только кое-как добравшись до дому, снова оказавшись в своей убогой комнатушке, я поняла, что меня в очередной раз бросили.

Правда, на этот раз я по-настоящему осталась одна.

10

Живя в Мулене, я так привыкла к тому, что рядом всегда был Бальсан, что сначала его отсутствие вызывало чувство растерянности, потом обиды, и наконец меня охватило такое возмущение, что в гневе я усилием воли постаралась подавить в себе всякие воспоминания о нем, как давила бесчисленных тараканов, бегающих по комнате.

Однажды вечером, выступая в beuglant с каким-то совершенно ужасным номером в оскорбляющем мое достоинство платье с голыми плечами, в которое нас всех вырядили по требованию владельца, да еще высчитали за него из жалованья, я вдруг увидела, как в помещение входит Бальсан. Я узнала его сразу, хотя нас разделял зал, для меня это было как удар под дых. С горечью во рту я продолжала распевать идиотскую песенку, а он тем временем, явно ошеломленный, озирался, вглядываясь в громко топающих ногами, жующих табак и со смаком сплевывающих в плевательницы посетителей. Потом медленно повернулся к сцене.

Должно быть, он тоже сразу заметил меня, самую костлявую, в корсаже, который держался только благодаря булавкам, поскольку за это время я страшно похудела, но я сделала вид, что не вижу его. Закончив номер и сопровождаемая жутким свистом, я бросилась за кулисы, стащила с себя ужасный наряд, а тем временем администратор орал как резаный: «Ты еще не закончила! Твоя очередь собирать чаевые!»

Чаевые мы собирали в особый кошель, который он всегда проверял, приличную долю отбирая лично для себя. Но я только бросила на него злобный взгляд и ринулась через черный ход вон, уже не заботясь о том, что испачкаю единственную пару приличных туфель в блевотине перепивших посетителей.

Я пулей примчалась домой, и на душе у меня было гадко. Сбросив плащ, я посмотрела на себя в зеркало. Уже несколько недель я старалась в него не заглядывать: не хотелось видеть, до чего меня довело мое упрямство. А теперь, увидев свое отражение, я отчаянно застонала.

На меня смотрело худенькое личико девочки, какой я была когда-то: огромные черные и потухшие глаза над впалыми от постоянного недоедания щеками. Я отвернулась, полезла в сумочку, достала полупустую пачку сигарет. Курила я теперь непрерывно, самую дешевую дрянь, какую могла себе позволить, поскольку табачный дым помогал мне не чувствовать голода.

И вдруг послышался стук в дверь.

Я замерла, стояла не двигаясь, пока зажженная спичка не обожгла мне пальцы. Я не отвечала. Пускай стучит сколько угодно, хоть костяшки в кровь обдерет. Пускай проваливает к черту наслаждаться своим беззаботным существованием, и будь он проклят со своими лошадьми и пустыми обещаниями!

— Коко! — Голос его прозвучал отчетливо, поскольку дверь была такая же тощая, как и я сама. — Я знаю, что ты здесь. Открой. Я хочу тебя видеть. Я повсюду искал тебя.

Тут уж я устоять не могла. Рванувшись к двери, я распахнула ее настежь и, не успел он переступить порог, заорала:

— Повсюду искал, говоришь? Интересно, где же ты смотрел? Все это время я была здесь, в этой комнате, которую мы с тобой сняли вместе. Ты хотел меня видеть? Ну вот она я, перед тобой. Смотри!

Я хотела уже захлопнуть дверь перед его носом, но Бальсан успел подставить ногу. Он зашел в комнату, а я пятилась перед ним, такая разъяренная, что готова была задушить его голыми руками.

— Боже мой… Что они с тобой сделали? — тихо произнес он.

Я так и обмерла на месте, закрыла лицо руками; меня душили рыдания. Столь глубокого горя я не испытывала с того дня, как нас бросил отец. Нахлынуло все сразу: и горечь моих утрат, и растерянность от путаницы и неразберихи в голове, и потеря веры в себя, и отчаянное чувство, будто, несмотря на все мои старания выкарабкаться, несмотря на уверенность в своей силе, окружающий мир всегда будет сильней меня, а все мои иллюзии рано или поздно погребут меня под своим тяжким весом и станут мне могильным надгробием.

— Немедленно уходим отсюда, — услышала я его шепот. Его руки обвились вокруг моей талии и прижали меня к себе; я плакала и пыталась оттолкнуть его. — Мы будем жить у меня в замке. Хватит с тебя гордыни, побаловалась, и будет. Я хочу, чтобы ты была со мной.

11

Какая девушка не хочет, чтобы о ней кто-нибудь заботился?

Именно это я повторяла себе, когда Бальсан отвез меня обратно в Мулен, чтобы я попрощалась с родными. После сурового испытания в Виши даже этот городишко показался мне сущим раем, но приехала я туда лишь для того, чтоб навестить своих тетушек. В новом черном льняном жакете и такой же юбке, которые мне купил Бальсан (прежнюю мою одежду мы просто выбросили), я сидела и скромно помалкивала, в то время как он уверял Луизу, что с ним я ни в чем не буду нуждаться.

Адриенна радостно захлопала в ладоши, будто видела, как Бальсан стоит передо мной на коленях и протягивает мне обручальное кольцо. За несколько месяцев нашей разлуки к ней вернулось прежнее самообладание, она вся так и сияла, потому что Морис де Нексон действительно чахнул по ней, хотя она так и не объяснила толком, почему он не приехал навестить ее в Виши. Луиза подыскала ей подходящую компаньонку, искусную сваху, которая предложила устроить для Адриенны с бароном и еще нескольких пар путешествие в Египет, чтобы возлюбленные оказались подальше от привычного окружения, окунулись в иную атмосферу и убедились, что брак — это именно то, чего они желают. Позже, гуляя со мной по городской площади, Адриенна призналась, что родственники Нексона хотят, чтобы он женился на девушке его круга, но он твердо заявил, что, кроме нее, никого не желает, и теперь она готовится к схватке, в которой хочет перетянуть их на свою сторону.

— Я очень рада за тебя, — сказала я.

Впрочем, я была несколько удивлена ее готовности терпеть неизбежные унижения, выступая в роли любовницы барона. Как удивлена и готовностью Луизы допустить такое, не важно, будет у Адриенны компаньонка или нет. В то же время я понимала, что и сама собираюсь поступить точно так же по отношению к Бальсану, хотя он ни о чем таком и не заикался. Едва ли я могла трезво судить о ситуации, которую и сама готова была принять. К тому же Адриенна была влюблена, тогда как мои чувства к Бальсану и отдаленно не были похожи на ее любовь. Благодарность — да, за утешение, за помощь, которую он оказал мне, ведь, оставшись одна, я бы просто погибла. Однако, как ни искала я в сердце хоть что-то похожее на страстное влечение Адриенны к Нексону, так и не нашла. На самом деле я страшилась развития наших с Бальсаном отношений в сторону дальнейшего сближения, хотя и понимала, что это неизбежно. И снова, пока Адриенна потчевала меня своими надеждами, я задавалась вопросом: неужели я не способна на пылкую страсть, которую Адриенна с таким жаром описывала?

Тетя Луиза пожелала мне bonne chance[8] и отвела глаза в сторону, тем самым как бы признавая, что мой отъезд был для нее облегчением. Выходило, что я дочь своего отца и у меня своя дорога. Для всех будет лучше, если Адриенна выйдет из-под моего влияния. Я была всего лишь племянницей, тогда как Адриенна — родной сестрой, о будущем которой Луиза должна заботиться, если хочет, чтобы брак Адриенны с бароном стал реальностью. Я была для Луизы обузой, нежелательным напоминанием того, как может кончить простая девушка. Как и в детстве, мне следовало исчезнуть, убраться с глаз долой.

И эта мысль укрепила мою решимость. Я уехала из Мулена без колебаний, несмотря на то что младшая сестра Антуанетта все еще оставалась в монастыре, а Джулия была всего в часе езды у бабушки с дедушкой. Мне очень хотелось увидеться с ними, не хотелось только объясняться. Все равно тетя Луиза скоро им сообщит, что я сбилась с пути истинного, потеряла надежду стать респектабельной женщиной. Я понимала, что она именно так и думает, читала ее мысли по глазам. Она не верила, что Бальсан когда-нибудь на мне женится.

Да я и сама не верила в это. Но решение принято, хорошее оно или нет.

* * *

Имение XVII века с пышным названием Руайо, которое купил Бальсан, находилось в окрестностях Компьеня, хотя сам замок был отнюдь не столь пышным: старый, запущенный, отапливался только огромными, покрытыми копотью каминами, мебель и портьеры на окнах и дверях пропахли плесенью. Многие годы комнаты оставались необитаемыми и были заставлены тяжелыми, покрытыми чехлами креслами и столами. Трубы водопровода проржавели, и вода из них текла бурого цвета. Всюду в углах виднелся мышиный и крысиный помет.

Но как ни странно, Бальсан оставался невозмутимым, несмотря на всю свою привередливость и брезгливость. Он лишь мимоходом заметил, что давно навел бы в доме порядок, но сейчас не время, надо срочно готовиться к приему только что приобретенных лошадей, устроить конюшни, расчистить буйно разросшийся лес для скаковых дорожек и лужайки для игры в поло.

Я не могла не заметить, что Бальсан сильно изменился, хотя как именно — не могла понять. Он возобновил прежние дружеские связи, признавшись, что так долго не являлся ко мне, потому что ему неожиданно пришлось уехать в Париж, уладить какое-то неотложное дело. Что за дело, он говорить не стал, а я и не спрашивала. Я начинала понимать, что любовница, задающая слишком много вопросов, его вряд ли устроит.

А вот что именно его может устроить, какие планы у него были на мой счет, мне открылось не сразу. Он великодушно позволил мне самой выбрать себе спальню со смежными ванной комнатой и гостиной, где я могла читать книжки и заниматься своими шляпками. Это была, конечно, роскошь, если не считать, что вода в кране то била мощной струей, то текла тоненькой струйкой, а трубы стонали, как раненые животные. В этих огромных помещениях я наслаждалась покоем, мне очень нравилось чувство, что я могу уходить и приходить, когда и куда мне угодно, таскать к себе из довольно богатой библиотеки, приобретенной вместе с домом, книги тяжелыми стопками и часами подряд валяться на кровати или ковре, предаваясь мечтам и фантазиям.

Бальсан дал мне денег, чтобы я купила еще шляпок и всего остального, что нужно для их отделки. Меня вдруг охватил творческий недуг, он заставлял меня работать даже по ночам, пока законченные шляпки не заполнили собой все горизонтальные поверхности моей гостиной, а также и соседней комнаты. Бальсан принимал это как должное, с улыбкой на тонких губах; сам же бо́льшую часть дня отсутствовал, занимался своими проектами.

Виделись мы с ним по вечерам за обедом, который нам подавали незаметные слуги. Наслаждаясь только что приготовленной едой, я без умолку щебетала, с упоением рассказывая ему о своих новых творениях и романах, которые прочитывала за один присест. После Виши я никак не могла наесться вволю.

— Когда ты только все успеваешь? — спрашивал он, закуривая послеобеденную сигарету. — Я думал, ты до полудня спишь и до трех принимаешь ванну.

— Ну, не без этого, конечно, — призналась я. — Но я не все время бездельничаю.

По правде говоря, я ощущала страшное неудобство, что пользуюсь его щедростью, а сама ничего не делаю. Всю свою жизнь я работала. И не привыкла весь день сидеть сложа руки. Конечно, я тратила время на чтение книг, это занятие никогда не было для меня пассивным, оно давало мне много пищи для ума, еще я занималась своими шляпками, но прошло несколько недель, и у меня появилось тревожное чувство бесцельности своих занятий. Размышляя о том, что бы такое сделать, чтобы отработать все, что даровал мне Бальсан, я чувствовала легкую панику. Я не была еще готова дать ему то, чего он, должно быть, ждал от меня.

— Послушай, научи меня кататься верхом, — однажды выпалила я.

Он лениво улыбнулся:

— А что, это было бы интересно. Лошадей не боишься?

— Конечно нет, — обиженно ответила я, хотя ни разу в жизни не сидела на лошади. — Мне кажется, это довольно легко.

Он вынул изо рта сигарету и усмехнулся:

— Ну смотри, моя маленькая Коко, как только прибудут лошади, будешь учиться держаться в седле. Неплохая мысль, тем более что я собираюсь приглашать друзей, а большинство из них обожают охоту.

Мне показалось, что в его тоне я уловила какую-то странную нотку. Он отправился в библиотеку, а я вернулась к себе наверх — поработать над шляпками. Но привычная всепоглощающая сосредоточенность вдруг покинула меня. Я расхаживала по комнатам, подходила к окнам, вглядывалась в плотную тьму ночи, где на фиолетовом фоне неба проступали темные силуэты деревьев.

Когда за моей спиной заскрипела дверь, я все поняла и повернулась к нему. Он остановился на пороге. Потом шагнул в комнату, закрыл за собой дверь. Поднял руку, чтобы снять воротничок рубашки, а я молча смотрела на него во все глаза.

— Ну как… ты не против? — спросил он.

Я стояла не двигаясь, в руке у меня дымилась сигарета.

— Только если ты сама хочешь, — прибавил он, доставая серебряный портсигар из брючного кармана и кладя его на ночной столик возле кровати. — Я не хочу принуждать тебя.

— Нет… Конечно не против, — ответила я.

Сердце бешено заколотилось в груди, трясущимися пальцами я нащупала застежку платья. С почти небрежным равнодушием он наблюдал, как я стащила его, а потом и сорочку. Так и стояла перед ним, скрещенными руками закрыв груди, в одних только сбившихся на бедрах панталонах. Настал момент, которого я боялась больше всего, и я понятия не имела, что сейчас от меня требуется. В голове мелькали образы хористок из «Позолоченного дворца», вилявших бедрами и низко наклонявшихся над столиками, чтобы продемонстрировать свои груди. Он что, хочет, чтобы я прямо сейчас исполнила перед ним какой-нибудь канкан в полуголом виде?

Но он все так же спокойно откинул одеяло, снял рубашку и брюки. Грудь его на удивление оказалась худой, как у мальчика, белокожей и узкой. Особенно мне не понравились его странно мясистые соски, и я опустила глаза на его бедра, оказавшиеся шире, чем я представляла у мужчин, и ниже, на ноги, толстые и волосатые. В нем было что-то от кентавра, тощего в верхней части своего уродливого тела и тяжелого в нижней. А когда я увидела его маленький, безвольно повисший член, торчащий из пучка густых каштановых волос в паху, по цвету темнее, чем на голове, я почувствовала отвращение. В одежде Бальсан смотрелся гораздо лучше.

Он скользнул под одеяло, похлопал по свободному месту рядом. Я двинулась к кровати, а у самой в голове мелькнула мысль, что в этих панталонах на бедрах и с голыми маленькими грудями я выгляжу совершенно нелепо. И как можно скорее я залезла под одеяло.

Он протянул руку, принялся поглаживать мне шею, груди, легко пощипывать соски. Я закрыла глаза, стараясь ни о чем не думать, но все равно видела перед собой паутину в углу под потолком, в ней притаился паук, за которым я с любопытством наблюдала каждый день; поймав муху, он аккуратно заворачивал ее, пока она все еще продолжала подергиваться, в кокон. Не паук — паучиха, конечно. Я даже окрестила ее Марго. Сейчас она сидит неподвижно, ждет очередного пиршества, и мне казалось, что я тоже ее жертва, а Бальсан тем временем стал целовать меня в шею.

Надо же, в романах все происходит совсем не так. А тут ничего похожего. Такого я совсем не ожидала; в голове мелькнула догадка: романные экстазы выдуманы писателями, в действительности все происходит гораздо прозаичнее, разве может столь примитивный акт, совершаемый людьми регулярно, с его пресловутой le petit mort,[9] быть вершиной человеческих переживаний? И все же я ждала, надеялась, что хоть что-нибудь почувствую. Но вот досада, я не чувствовала решительно ничего. Когда от шеи он снова перешел к моим грудям и принялся жадно сосать их, как ребенок мамкину сиську, я чуть было не захихикала, мне с трудом удалось подавить неожиданный приступ смеха. Все это казалось так курьезно, так нелепо.

— Тебе нравится? — послышался его невнятный шепот, поскольку он держал мой сосок во рту.

Я быстренько сообразила, что мне должно нравиться, и фальшиво застонала. Похоже, ему это тоже понравилось, он сразу заерзал, зашевелился, покусывания стали энергичней, язык работал вовсю, и наконец отвердевший член стал толкаться мне между бедер, и я пошевелила бедрами, чтобы избавиться от него. Бальсан принял это за приглашение взобраться на меня верхом, что он немедленно и сделал.

— О Коко, как долго я ждал… — задыхаясь, прошептал Бальсан.

Ой-ой, как больно! Неожиданная боль обожгла меня, я даже задохнулась, а он прижался ко мне теснее и проткнул меня чуть ли не насквозь, и еще, и еще, сквозь сжатые зубы издавая при этом какие-то сдавленные звуки. Казалось, это никогда не закончится, но вдруг раз! — и все, я даже не ожидала. Он закричал, торопливо вытащил член, и из него мне на живот брызнула теплая и липкая жидкость. Я заглянула под простыню, увидела сперму, пятна крови на простыне и у меня между бедер и испуганно заглянула ему в глаза.

— Почему ты ничего не сказала? — спросил он, но в тоне его прозвучал не упрек, а лишь некоторое удивление. — Знал бы, не был бы так настойчив.

Я пожала плечами:

— Когда-то это должно было случиться. Я рада, что это сделал ты.

Он поцеловал меня и лег рядом, потянулся было к брюкам, но передумал, взял свой серебряный портсигар. Прикурил две сигареты, одну протянул мне. Мы лежали бок о бок, не касаясь друг друга, и молча курили.

— Ну ладно, — наконец сказал он. — Все было просто чудесно. Доброй ночи, Коко. Спасибо тебе.

Мне удалось выдавить из себя слабую улыбку. Он быстро оделся и вышел из комнаты. Марго пробежалась по нитям паутины к одной из своих спеленатых жертв и с упоением принялась терзать ее.

Да, ощущения, конечно, любопытные, но повторять их что-то не очень хочется… Но если такова была необходимая цена, я могла и потерпеть.

12

Приехали друзья Бальсана, нарушив безмятежное однообразие нашей жизни. В постель ко мне Бальсан залезал еще всего лишь два раза. Ничего особенного я так и не ощутила, но он, похоже, этого не заметил. Всякий раз после соития он выкуривал со мной сигарету, а потом уходил. Такая предупредительность была мне приятна, можно было спокойно принять ванну и смыть с себя запах одеколона и той дряни, которую он выплескивал мне на живот. После ванны я обычно читала или занималась очередной шляпкой и старалась не думать о том, что со мной явно что-то не так, поскольку я не получаю никакого удовольствия от акта, который ему приносит явное наслаждение. Но я не могла не думать о том, что неужели всякая пара, как и мы, исполняет тот же самый ритуал с бесстрастной правильностью и аккуратностью. Как ни была я неопытна в таких делах, но все же сомневалась в этом. Мне казалось, люди вроде Адриенны с Нексоном не стали бы подвергать себя таким испытаниям только для того, чтобы пожениться, а потом всю жизнь получать столь жалкое вознаграждение.

Прибытие незнакомых людей усилило мое смятение. Услышав шум внизу и различив среди множества голосов женский голос, я бросилась к шкафу и пробежалась руками по отделанным оборками, тесьмой и кружевам платьям, которые мне накупил Бальсан и в которых совершенно терялась моя индивидуальность. Я предполагала, что эта женщина внизу, кто бы она ни была, наверняка затмит меня, поскольку все эти платья превращали меня в кого угодно, только не в того человека, которым я была на самом деле. Тогда я плюнула на все и решительно надела ансамбль, который сшила сама.

Как-то раз от нечего делать я взяла две вещицы из гардероба Бальсана и составила смелый ансамбль. Ушила в талии его старую вечернюю рубашку, добавила круглый воротничок и обтянутые тканью пуговицы. К рубашке я подобрала облегающую светло-коричневую юбку, купленную во время одной из поездок в Компьень за новым запасом шляпок, подпоясала мешковатый бежевый пуловер, также принадлежавший Бальсану, но севший в результате неправильной стирки, и надела туфли на низком каблуке кремового цвета.

Быстрым взглядом я окинула в тусклом зеркале свое отражение. Что и говорить, костюм оригинальный, даже экстравагантный, явно в мужском стиле: я была похожа на девочку, которая в шутку переоделась в отцовскую одежду, но в этом-то и было нечто неуловимо элегантное, мне очень нравилось, как костюм гармонирует с моей слегка угловатой фигурой. Наверняка произведу впечатление, подумала я, и неуверенная улыбка в зеркале разъехалась еще больше.

Пусть лучше о тебе говорят что угодно, чем совсем не обращают внимания.

Я спустилась в общую гостиную, где уже собрались Бальсан и его компания.

Все холеные и прекрасно одетые; над головами пелена табачного дыма, лениво потягивают виски, о чем-то болтают. Как только я появилась, они, словно по команде, повернулись в мою сторону, но в глазах гостей не видно было ни открытого осуждения, ни даже порицания, скорее любопытство, будто я некий трофей, которым Бальсан решил перед ними похвастаться. Он подошел и взял меня за руку:

— Коко, позволь представить тебе…

Обстоятельно перечисленные имена выскочили у меня из головы в ту же секунду, как я их услышала. Позже некоторых из них я узнала поближе, но сейчас мне было не до того, я была слишком взвинчена. Я лишь улыбалась и кивала. Наконец он подвел меня к роскошной женщине с локонами и в платье с оборками; ее зеленовато-голубые глаза под густыми ресницами разглядывали меня с откровенным интересом.

— А это Эмильена д’Алансон, знаменитая актриса.

Та разразилась колючим, как шампанское, смехом:

— Для тебя знаменитая, дорогой Этьен, но не для этого чу́дного создания. Она небось обо мне и не слышала. — Эмильена улыбнулась, обнажив небольшие зубки цвета слоновой кости. — Enchanté, ma chère.[10] Именно такая, какой вас описывал Этьен.

Она говорила о нем странным тоном, и я сразу почувствовала, что они близки. Видно невооруженным глазом: они больше, чем просто друзья.

— Эмильена была моей любовницей. Помнишь, я уезжал по делам в Париж? Я ездил к ней. — Он проговорил это сухо, как бы мимоходом, тем же тоном, каким благодарил меня после того, как мы с ним были в постели.

Своей удивительно гладкой ладошкой Эмильена игриво шлепнула его по руке:

— Проказник! Бросил меня, не заплатив, так что будь готов, я пришлю тебе счет. Ни один мужчина, будь он хоть самый распрекрасный, не бросает Эмильену д’Алансон, не уплатив по счетам.

Бальсан весело рассмеялся и вернулся к мужчинам. Эмильена снова улыбнулась мне, еще более дружелюбно. Она была потрясающе красива: безупречная кожа, бледная, с розовым оттенком, хотя это не был румянец, золотисто-рыжеватые волосы зачесаны вверх по последней моде, длинные локоны обрамляют ее овальное лицо. На ней было небесно-голубое шелковое платье с оборками и с вышитыми китайскими мотивами: аистами и водопадами; на любой другой женщине это выглядело бы ужасно. От драгоценностей на шее и на запястьях дух захватывало, но тут был, пожалуй, явный перебор, я еще не видела, чтобы женщина со вкусом днем навешивала на себя столько побрякушек. Впрочем, все в ней было избыточно, чересчур театрально, но, как ни странно, это лишь усиливало ее привлекательность.

Я поняла: передо мной нечто большее, чем просто актриса: Эмильена д’Алансон была одной из тех самых grande cocotte, о которых когда-то говорила Адриенна.

— Как вам нравится в Руайо? — спросила она и, взяв меня под руку, повела к двойным застекленным дверям, ведущим на веранду. — Отвратительное место, вы не считаете? Такое чувство, будто именно здесь останавливалась Мария Антуанетта на пути к гильотине.

Я не могла сдержать улыбку. Поразительно, как это у нее получалось? Что бы она ни говорила, это не могло ни обидеть, ни оскорбить.

— Пожалуй, дом не мешает хотя бы слегка подновить, — ответила я.

— Еще бы, — радостно промурлыкала она. — Но Этьен так занят своими лошадьми, что о доме вспомнит, только когда он рухнет ему на голову. Слава богу, у него хотя бы теперь есть вы. — Она помолчала, окидывая меня взглядом с головы до ног. — Судя по вашему стилю одеваться, я думаю, вы вполне могли бы взять на себя реконструкцию. Надеюсь, он допускает вас к своим деньгам?

Я не знала, что и ответить.

— Думаю, не откажет, если я попрошу, — наконец промямлила я.

— Ну, тогда вы просто обязаны это сделать. — Она наклонилась ближе. — Берите у него все, что сочтете нужным… Вам полагается. Молодость и любовь со временем увянут, но деньги никогда не потеряют своего блеска. — Она увлекла меня за собой на веранду. — О, какой чудесный здесь воздух, свежий и такой приятный, не то что отвратительная парижская вонь! Прогуляемся? — Не успела я раскрыть рот, чтобы выразить согласие, как она вдруг остановилась. — Ох, я забыла в доме chapeau. Вы не могли бы оказать мне любезность? Принесите, пожалуйста.

Я вернулась в дом за шляпой — трудно было не заметить этого монстра, сплошь усеянного розетками и пучками перьев. Мне еще ни разу не приходилось исполнять роль девушки на побегушках, но я охотно принесла Эмильене эту шляпу и с любопытством смотрела, как она прилаживает ее на голове; более того, я даже помогла Эмильене приколоть шляпку, чтобы она паче чаяния не съехала набок.

— Сколько возни из-за таких пустяков, — сказала Эмильена. — Как много приходится женщинам суетиться, чтобы быть в форме. Я так рада, что вырвалась на свободу хоть на несколько дней, здесь можно обойтись без панциря. — Она изогнула запястье, грациозно помахала над головой ручкой. — Но не без шляпы. Дамы должны следить за цветом лица. — Эмильена повернулась и оглядела сад. — Я слышала, вы прекрасно владеете иголкой, — добавила она. — Когда Этьен был в Париже, то рассказывал, что вы делаете очаровательные шляпки.

Я так и застыла на месте. Она наблюдала за мной, видимо забавляясь.

— Ну так как же, ma chère? Это правда?

— Да, делаю. Но это так… просто хобби.

— Так мы должны посмотреть на это ваше хобби. Новые шляпки всегда меня интересовали. Мода в Париже меняется так часто, просто поразительно, ходишь вся такая модная, а буквально через день надо мчаться к портнихе и снова тратить огромные деньги. Такова цена славы: когда все на тебя смотрят, нельзя позволить себе надеть не то.

А она мне нравится, подумала я. Эмильена, должно быть, почувствовала мое восхищение и снова взяла меня за руку:

— Я бы очень хотела подружиться с вами. Бальсан — славный малый, я его очень люблю, несмотря на его отказ принимать мои услуги, и он без ума от вас. Не думаю, чтобы я когда-нибудь видела его таким счастливым.

Так-таки без ума?

Я улыбнулась, глядя ей в глаза:

— Я бы тоже хотела.

И тут мне пришло в голову, что прежде у меня никогда не было ни одной подруги, кроме Адриенны, конечно, но это не в счет, тем более что теперь она от меня так далеко. Отправилась со своим бароном в Египет, будет готовиться к жизни, от которой я решительно отказалась. О чем мы с ней станем говорить, если снова встретимся? Она совсем потеряла голову, как, наверное, и Бальсан, но у меня не было иллюзий в том, что мы с ним влюблены.

Эмильена повела меня по ступенькам веранды вниз. Мы молча гуляли по заросшим травой дорожкам сада, и я все время ощущала ее руку на своем локте, и должна признаться, у меня давно не было так легко на душе.

* * *

Пока Этьен и остальные мужчины щеголяли друг перед другом костюмами для верховой езды, мы с Эмильеной попивали на веранде кофе, лакомились шоколадом и рассуждали о ее жизни в Париже, где она играла в театре и жила в квартире, выходящей окнами на Тюильри. Она рассказывала о Париже так, будто я не раз там бывала и знала все эти места как свои пять пальцев: опера, театры, кафе, бистро и магазины. Я делала вид, что так оно и есть, мне было стыдно признаться, что я почти нигде не была и ничего в мире не видела.

В выходные она предпочитала не надевать свои роскошные платья и chapeaux размером с небольшой поднос и лениво слонялась по комнатам в расшитых шелковых халатах с широкими рукавами и украшенными бриллиантами застежками, а ее длинные и густые волосы, совсем как у Мадонны, струились по спине. Казалось, что она передвигается, окутанная неким облаком. Но каким бы небрежным ни был ее наряд (с ее точки зрения, но не с моей; я считала, что она всегда появляется одетая как на праздник), я заметила, что она никогда не снимает корсета.

Когда я наконец набралась смелости и спросила ее, не тяжело ли ей с утра и до вечера ходить закованной в китовый ус, Эмильена усмехнулась:

— Мучительное испытание, конечно, но надо терпеть, тут есть свои плюсы. Между нами, молодость моя уже далеко в прошлом, ma chère, а потому приходится как-то поддерживать хотя бы ее иллюзию. — Она задумчиво посмотрела на меня. — А вы разве никогда не носили корсета?

Конечно носила, хотя старалась делать это как можно реже и совсем перестала после того, как прекратила петь в ресторанах.

— Я не люблю их, — покачала я головой.

И снова мне пришло в голову, что она видит меня насквозь и понимает, что перед ней девушка, которая нигде не бывала, ничего не знает и не умеет одеваться.

— Вот она, упругость и эластичность юности, — вздохнула Эмильена. — Когда вы поворачиваетесь, становитесь ко мне боком, вас практически не видно. Такая плоская и тоненькая… Как я вам завидую! Хотя корсет приподнял бы вам грудь, а такие люди, как Бальсан… В общем, они предпочитают женщин попышнее, с округлостями.

Это что, недостаток — отсутствие округлостей?

Потом она неожиданно переменила тему и попросила показать ей мои шляпки. На мгновение я испугалась, мне было страшно, что, с ее утонченностью, изысканностью, она посчитает мои творения жалкими суррогатами. Но я все же повела ее наверх, в свой салон, куда до сих пор ее не пускала и где просиживала часами, доводя свои шляпки до того, чтобы они выглядели в наилучшем свете. Она сразу подлетела к стоящему возле окна столу, где рядами выстроились мои творения. У меня болезненно сжалось сердце. Эмильена молчала и лишь осторожно водила над шляпками пальцами, не касаясь их. Один Бог знает, о чем она думала. Я уже хотела было выпалить, что, мол, занимаюсь этим от скуки, чтобы только время проводить, и мне все равно, понравятся они кому-нибудь или нет, как вдруг она бросила на меня взгляд через плечо:

— Можно примерить?

Она выбрала самую нарядную из моих шляпок: круглую, с загнутыми спереди маленькими полями, с камелиями из черного шелка и черными перышками. Лично мне она нравилась меньше остальных. Я считала, что в ней нет изюминки, однако когда Эмильена развернулась к зеркалу, я вдруг поняла: ей эта шляпка подходит просто идеально. Внешне мы с Эмильеной были совсем разные. Она была довольно широка в кости, высокая, скорее не толстая, а пухленькая. Ее фигура, затянутая в корсет, напоминала песочные часы: полная грудь, осиная талия, округлые бедра. И моя шляпка лишь подчеркивала статную фигуру Эмильены, не подавляя ее роскошных форм. Пристроив шляпку на голове, Эмильена слегка сдвинула ее набекрень и едва заметно нахмурилась.

Я поспешила к Эмильене, поправила шляпку, надвинув ее пониже на лоб.

— Ее что, надо носить так? — неуверенно спросила она.

Я кивнула:

— Она должна как бы обрамлять лицо.

— Но тогда прическа должна быть…

— Да-да, как можно проще. Шляпка будет плохо сидеть, если волосы зачесаны слишком высоко.

— И никакого каркаса из конского волоса, чтобы приподнять прическу? — Эмильена поймала в зеркале мой взгляд. — Да это настоящая революция, честное слово. Каждый день приходится тратить часы на модную прическу. А если отказаться от этого, куда прикажете девать свободное время?

Я улыбнулась. Шляпка очень шла Эмильене, но это было лишь мое мнение, а Эмильена уже повернулась взглянуть на другие шляпки, и тут я решилась:

— Шляпка — всего лишь аксессуар, ее задача оттенить выгодные черты лица и линии одежды. Не думаю, что носить большую тарелку с фруктами на голове очень удобно или привлекательно.

— Понятно. А вы свои шляпки… Как вы их делаете?

— Беру уже готовую основную форму. И украшаю.

— Ни одной в традиционном стиле, к тому же вы не используете никаких других украшений, только перышки и кусочки цветной ткани то здесь, то там. И вместе с тем это настоящая революция… — Она опять повернулась к зеркалу. Несколько секунд молчала. — Ну что вам сказать, ma chère, у вас на самом деле удивительные шляпки. Такие необычные и вместе с тем такие изысканные. Как и вы сами. А вы думали их продавать?

Я хотела солгать, но, к моему удивлению, честно ответила:

— Пробовала, когда жила в Мулене. Как-то я сделала шляпку, и одна женщина в Виши похвалила, сказала, что она очаровательна, но больше никто не заинтересовался. Теперь я делаю в основном для себя. Мне… мне просто нравится это занятие.

— Это видно. А эти свои интригующие наряды, которые вы носите, вы тоже сами делаете? Правда? Как это удивительно! — (Уже во второй раз она употребила слово «удивительный». В груди у меня стало жарко.) — Знаете, в Париже, на улице Лафайет есть превосходный галантерейный магазин. И там продают шляпы самых разных форм. Если хотите, в следующий раз я привезу для вас кое-что.

Я готова была расцеловать ее:

— Конечно хочу, даже очень! В Компьене выбор не очень богатый.

— Ну уж, сравнили тоже, Компьень и Париж! Интересно, что бы сказал по этому поводу Бальсан? — Эмильена минутку подумала. — Все равно что сравнить осла с породистой лошадью. — Она засмеялась и сняла шляпку. Я протянула руку, чтобы взять и поставить на место, но не тут-то было. — Сколько за нее хотите?

Я так и замерла. Понятия не имею, сколько сейчас стоит готовая шляпка.

— Пусть это будет для вас подарком.

Она прищелкнула язычком:

— Ma chère, вы должны назвать свою цену. Женщина не должна ничего отдавать бесплатно.

— Ну, десять франков, — выпалила я.

Мне казалось, что я запросила слишком много, но она лишь вздернула бровь:

— Всего-то? Продано. Я надену ее, когда в следующий раз отправлюсь в Тюильри пить чай. Там все лопнут от зависти и обязательно захотят узнать, где я купила столь очаровательную chapeau.

Вся дрожа от волнения, я повернулась к столу, ломая голову, как бы получше завернуть ей покупку, но она положила руку мне на плечо. Ее чистый запах, приправленный эфирным маслом с ароматом розы, пронизал все мое существо.

— Думаю, вас ждет большой успех, Коко Шанель. И я помогу вам в этом.

13

Когда Эмильена уехала в моей шляпке, весело помахав рукой на прощание и обещая скоро вернуться, мне стало грустно. Несчастная, одинокая и покинутая, я стояла у входа в дом, у моих ног вертелись, что-то вынюхивая, борзые Бальсана, а я печально смотрела, как ее экипаж удаляется по дороге к железнодорожной станции.

Подобные обещания я слышала и прежде. Я повернулась и вошла в дом.

— Ну чего ты раскисла? — спросил Бальсан. — Эмильена всех очаровывает, но мало кто нравится ей самой. И если уж она сказала, что вернется, то обязательно это сделает.

Он не понял, отчего мне стало грустно, откуда ему было знать о моей уверенности, что мне на роду написано: рано или поздно все от меня уходят, а я остаюсь одна. Мне не верилось, что Эмильена вернется, но я знала: если она не вернется, жизнь моя потеряет смысл. Я с головой погрузилась в работу, всякий раз хмуря брови, когда чуяла ее запах: все, к чему она прикасалась, пахло ею. Но, увы, запах этот быстро улетучивался. Бальсан заметил мое настроение. Он перестал навещать меня в постели, с утра до вечера занимался лошадьми. Наконец я не выдержала одиночества, спустилась вниз и разыскала его на конюшне, где он о чем-то беседовал с конюхами.

— Хочу учиться ездить верхом. Прямо сейчас, — заявила я.

Он оглядел меня с головы до ног:

— Прямо вот так?

Я сразу ощетинилась, нервы не выдержали его насмешливого тона, его самодовольства и благодушия, которые, казалось, постоянно исходили от него, хотя совсем еще недавно именно эти качества меня восхищали в нем.

— Да, прямо вот так. А в чем проблема?

Он еще раз оглядел меня. На мне был коротенький жакет, под ним простая блузка, юбка и сапожки, а на голове широкое канотье.

— Тебе придется осваивать дамское седло, — сказал он.

— Отлично!

И я решительно зашагала к конюшне, а Бальсан тем временем приказал конюху срочно приготовить для меня кобылу. Взобраться на нее оказалось трудней, чем я думала. И хотя Бальсан поставил передо мной специальную скамеечку, юбка моя оказалась недостаточно широкой, чтобы поднять ее, не оголяя при этом бедер. Наконец я весьма ненадежно устроилась в седле, и мне объяснили, как продеть ногу в стремя, а другую использовать для равновесия, и неожиданно мне показалось, что я выгляжу совершенно нелепо и смешно.

— Крепко держись за вожжи, но туго не натягивай, иначе порвешь ей губы, — объяснил Бальсан. — Для начала поедем медленно, не торопясь.

Я хотела сказать, что не нуждаюсь в его советах, но тут кобыла тронулась с места, следуя за Бальсаном, сидевшим верхом на призовом мерине, и я закачалась в седле, как мешок с мукой. Никогда прежде я не чувствовала себя такой неуклюжей, никогда прежде мне не было так страшно за свою жизнь. Я смотрела вниз, на землю, которая, казалось, была ужасно далеко. Обеими руками я вцепилась в поводья, но кобыла лишь храпела и мотала огромной головой, пытаясь укусить меня.

Мы медленно двигались по периметру недавно огороженного луга. Прогулка была совсем коротенькой, но к тому времени, когда мы вернулись к конюшне, я вся взмокла от пота, отбила себе ягодицы и была страшно недовольна собой.

— Ну что ж, неплохо, — сказал Бальсан, помогая мне слезть. Похоже, он даже несколько повеселел, видя, что я проявила инициативу, перестала хандрить и очередной день не просидела в своей комнате над шляпками. — Завтра получится еще лучше, — добавил он.

Сияя от похвалы, я вернулась в дом. Конечно получится. На другое я просто не согласна. Но только все будет не так, как сегодня. Если уж ездить верхом, так по-настоящему, обеими ногами в стременах, а не восседать на кобыле, как кремовая фигурка на торте.

Я отправилась в комнату Бальсана, порылась в его шкафу — прежде я не осмеливалась совать туда нос — в поисках чего-нибудь подходящего, из чего можно было бы соорудить костюм для верховой езды. Одежды у него было много, ни у кого из своих знакомых такого количества я не видела: сотни пиджаков, жилеток, брюк и рубашек, хотя нельзя сказать, что он был тщеславным, просто богатым, покупал все, что приглянется, и большинство из этих вещей так ни разу и не надевал. Наконец я наткнулась на слегка поношенную пару бриджей для верховой езды, вернулась к себе и принялась за работу, на которую потратила весь остаток дня и почти всю ночь. Зато когда на следующее утро я явилась к конюшне, Бальсан все понял с первого взгляда.

— Ну, Коко, ты действительно далеко пойдешь! — рассмеялся он.

Я не обратила внимания ни на его насмешку, ни на изумленные взгляды работников, глядевших на меня круглыми глазами. В новых, подогнанных по фигуре бриджах и в широкополой фетровой шляпе я с легкостью влезла на кобылу. Усевшись верхом, я взяла в руки поводья и посмотрела на все еще улыбающегося Бальсана:

— Вот теперь у меня получится лучше.

Так оно и вышло. Следующие несколько недель я занималась верховой ездой каждый день, пока мои импровизированные бриджи не протерлись на заднице, зато я могла уже скакать галопом, и сердце при этом не замирало от страха. Когда Бальсан сообщил, что на ближайшие выходные он снова планирует собрать друзей, моя уверенность в себе только окрепла. Я отправилась в Компьень, где у Бальсана был свой портной, предоставлявший ему кредит, и заказала для себя сразу два костюма для верховой езды — из твида и льна.

Портной, выслушав меня, недовольно засопел:

— Мадемуазель, дамы не носят брюк.

— А это не брюки, — отпарировала я. — Это бриджи для верховой езды. И дама, которая стоит перед вами, будет их носить, — сказала я, дав понять, что возражения бесполезны.

Теперь все знакомые Бальсана знали, что у него в доме живет maîtresse.[11] Даже Адриенна, которая время от времени писала мне, сообщая последние новости о непрекращающейся битве за то, чтобы женить на себе Нексона, прислала письмо, где упомянула, что Луиза и другие наши родственники, узнав, что я живу с мужчиной, весьма обеспокоены моим поведением. Впрочем, то же самое можно было сказать и про саму Адриенну, с единственной разницей, что на мне никто не обещает жениться. Словом, ее озабоченность я проигнорировала. Это мое личное дело, и других оно не касается. Так всегда со мной было, с самого детства. Родственники не думали обо мне, не заботились о моем будущем или, по крайней мере, о том будущем, которое меня бы устроило, так теперь пусть хоть Бальсан позаботится.

Тем не менее однообразная жизнь в Руайо потихоньку стала мне надоедать. Парадоксально, конечно, но после всех испытаний и лишений, через которые мне пришлось пройти, я не могла в полной мере наслаждаться окружавшей меня роскошью, тогда как большинство девушек ради этого были готовы на все. Свобода, которую я рисовала себе в воображении, казалась столь же недостижимой, как и в те ужасные дни, когда за кусок хлеба я кривлялась на сцене. И хотя теперь я питалась как королева, спала на перине и работала в свое удовольствие, мне было не вырваться за пределы невидимых границ. Все это я не заработала своим трудом, то есть была обязана другому человеку, и такое положение начинало меня раздражать. Неудовлетворенность, даже досада — эти чувства смутной тенью вползали в мое сердце по ночам, когда я стояла перед полной окурков пепельницей и, окутанная облаком табачного дыма, курила одну сигарету за другой. Рабочий стол и пол были усеяны ленточками и обрезками ткани. В квадрате окна зияла чернота, такая же чернота зияла и в моем сердце.

Чего же мне не хватало? И сколько можно еще оставаться в роли просительницы? Ответов на эти вопросы у меня не было. Как не было и душевного покоя. Но я точно знала, что не собираюсь вечно быть любовницей Бальсана. Я не любила его по-настоящему, как он того заслуживал. Пройдет время, и я надоем ему. Он поймет, что у меня к нему только дружеские чувства, и подыщет себе более пылкую партнершу. Хотя Бальсан ни единым намеком не дал мне знать, что устал от моего общества или ждет от меня чего-то большего, он все же мужчина, и довольно привлекательный. Эмильена была его любовницей, и не единственной, хотя это случалось нечасто. Найдутся другие, которые с радостью ухватятся за возможность заменить меня. И хотя я боялась, что мне снова в одиночку придется бороться за выживание, но понимала, что не стану скучать по его редким ласкам и, более того, у меня не будет чувства вины из-за того, что я не смогла достойно отплатить Бальсану за его щедрость.

С тех пор я очень полюбила верховую езду. Страстью, конечно, она не стала, поскольку я все-таки предпочитала ходить по земле, но это увлечение было для меня отдушиной, отвлекавшей от беспокойных мыслей, еще одним достижением в жизни, которое могло бы сослужить свою службу когда-нибудь потом, хотя я не вполне понимала, каким образом.

Пройдет еще два года, пока я не найду ответа на свои сомнения. И он будет куда более внезапным и неожиданным, чем все остальные события, что со мной случались прежде.

* * *

В эти выходные в доме появилась сияющая Эмильена в окружении своих подруг — артисток и куртизанок — шумный рой бесстрашных красавиц, но, как ни странно, ни одна из них даже не пыталась пустить в ход свои чары или острые коготки, чтобы вырвать Бальсана из моих прохладных объятий.

Все они желали лишь одного — купить мои шляпки.

Когда они заполнили мою мастерскую и принялись ворковать над моими творениями, Эмильена наклонилась ко мне поближе и прошептала:

— Дорогая моя, с вами все в порядке? Вы уверены? Вы так похудели с тех пор, как мы не виделись. Уж не чахотка ли у вас?

Я опустила глаза.

— Нет-нет, все в порядке, — пробормотала я и продолжила заниматься ее подругами.

По словам Эмильены, увидев ее в Тюильри в моей шляпке, они налетели на нее, умоляя познакомить с эксцентричным шляпником, которого Эмильена ото всех прячет. Когда же она сказала, что шляпки делает женщина, у них отвисла челюсть, и теперь они горели желанием приобрести мои творения.

— Вы только представьте, — заявила одна из них, расхаживая по комнате в одной из моих шляпок с перьями на голове, — что скажет месье Ворт, когда узнает, что мы больше не носим его шляпок. Mon Dieu, скандал! Об этом заговорят во всех салонах Парижа.

Скандал был той приманкой, которая держала поклонников куртизанок в постоянном рабстве, афродизиаком, по словам Эмильены, не менее мощным, чем устрицы: какой мужчина с горячей кровью в жилах страстно не желает запретного и одновременно возвышенного?

— Откуда мне знать, — ответила я, когда мы уютно устроились в моей комнате.

Эмильена постелила свою вышитую шаль на канапе и накидала туда множество подушек. Ее подружки отправились погулять с мужчинами в саду, а Эмильена явилась ко мне в халате-кимоно и с распущенными волосами, и это значило, что остаток дня мы можем посвятить только себе.

Она внимательно оглядела меня своими кошачьими глазами:

— Не знаете? Дорогая моя, у вас такой жалкий, такой несчастный вид. Неужели вы не рады, что я привезла своих знакомых, чтобы они купили ваши изделия?

Она махнула рукой в сторону моего совершенно пустого рабочего стола, где сиротливо лежала одна-единственная, простенькая черная шляпка с квадратным верхом, одна из самых моих любимых. На полу громоздилась куча коробок из галантерейного магазина на улице Лафайет, а в них основа для моих будущих шляпок. Эмильена купила и привезла их специально для меня.

— Ну посмотрите, они смели все ваши шляпки. Готовьте новую партию, а я в следующий раз привезу вам еще толпу, они снова все раскупят. Глазом не успеете моргнуть, как ваше имя будет у всех на устах.

— Нет, конечно, я рада, — ответила я с натянутой улыбкой. — Просто я…

Я не знала, стоит ли рассказать о поселившемся в моей душе гнетущем чувстве, будто меня несет куда-то в жизненном океане без руля и ветрил, без цели, без единой надежды на настоящее счастье.

Она сразу же наклонилась ко мне:

— О нет, ma chère, только не это. Скажите, что это не так.

— Что? — Я удивленно посмотрела на нее. — Что не так?

— Я могла догадаться и раньше… — вздохнула она. — Эта странная меланхолия, потеря аппетита, эта худоба и бледность. Да вы enceinte,[12] милая моя.

Я не сразу поняла, о чем она говорит. А когда поняла, изумилась:

— Вы думаете, я беременна? О нет, Эмильена, уверяю вас, вы ошибаетесь.

— Нет? — нахмурилась она. — Разве такое не возможно?

Я помолчала.

— Да, — наконец произнесла я, поскольку не видела причин ей лгать, ведь она прекрасно понимала, какие именно у нас с Бальсаном отношения. — Возможно, конечно. Но я не беременна.

Видимо, что-то в моем тоне сказало ей больше, чем я того хотела. Она вдруг глубоко задумалась — такой я еще ее не видела. Потом она откинулась назад, кимоно распахнулось, открыв соблазнительное пышное тело в белье из кремового шелка; сегодня она была без корсета.

— Понятно, — проговорила Эмильена.

— Да неужели? — Мне было любопытно, что она себе навоображала.

— А вы никогда не думали о том, чтобы направить его? — спросила Эмильена все тем же интимным тоном. — Мужчины — существа вполне обучаемые. Они с готовностью все усваивают, если не пожалеть времени и показать им что да как. Немного терпения и настойчивости, и они смогут приспособиться к нашим потребностям, надо только предоставить им такую возможность. — Она говорила, конечно, не о финансовых потребностях, уж это-то я поняла. Но я была так удивлена неожиданным поворотом нашего разговора, что не могла произнести ни слова. — Со мной он все проделывал достаточно хорошо, — прибавила она, приподняв выщипанную бровь. — Может, и не идеально, с другими бывало и лучше. — Она скорчила гримасу. — Я не держу тех, кто отказывается приспосабливаться, а у меня под дверью их много, целая очередь.

Наконец я обрела голос:

— Вы считаете, я должна научить Бальсана? Тренировать? Как собак?

— Ну да. Он не доставляет вам удовольствия. И вы должны что-то сделать, чтобы изменить ситуацию. Все женщины разные. Он мужчина и может не знать этого, но мы-то знаем. Откуда он это узнает, если вы не научите его?

Я не верила собственным ушам и не смогла удержаться от смеха:

— Научить? Да я сама себя плохо знаю! — Не успела я произнести это, как тут же поняла, что неумышленно попалась в собственную ловушку.

Она облизала губы:

— Так вы никогда… — Поскольку я не смогла ей ответить ничего вразумительного, хотя на этот раз прекрасно поняла, о чем идет речь, она продолжила: — Никогда не получали в постели удовольствия?

— Почему, я очень люблю спать, — едва слышно пролепетала я.

Не признаваться же ей, что я нашла применение собственным рукам, чтобы достичь сладостного трепета, от которого перехватило дыхание, — вот каков был итог моего удовольствия в постели.

— Ох, милая, да вы действительно еще совсем невинны. Просто очаровательно! Такое редко бывает в нашем кругу. И вы серьезно думаете: то, что он делает с вами… или не делает… это все?

— Я вообще об этом мало думала, — продолжала я лгать. — Хотя, признаюсь, я была…

— Разочарованы? — Она нежно погладила мою руку, и я задрожала, хотя прикосновение Эмильены не было мне неприятным. — Так часто бывает, — продолжала она, — в первый раз. Но нельзя же допустить, чтобы первое разочарование обманывало нас. Ведь мы не жены, в конце концов, а они не мужья. У нас есть иные возможности и альтернативы.

Нежное поглаживание ее пальцев проникало сквозь ткань, сладко охватывая все мое существо. Я слегка отпрянула, что было вызвано отнюдь не отвращением. Мне нравился ее запах: аромат чистого тела, тщательно вымытого с мылом, без приторного цветочного благоухания, характерного для demimondaines.[13] Именно такой чистотой пахло в свое время от нас в Обазине. Белоснежная кожа Эмильены напоминала свежевыпавший снег, сквозь кружевное белье соблазнительно просвечивали груди с розовыми сосками. И тем не менее мне стало страшно. Ведь это и была та самая пресловутая сила, которой славилась Эмильена, запретная, темная, притягивающая к себе мужчин. Вот почему она стала одной из самых преуспевающих куртизанок Парижа. Эмильена д’Алансон была воплощенным соблазном и искушением, а теперь она направляла свои женские чары на меня. И я не знала, как мне на это реагировать.

Она, конечно, все поняла.

— Хотите, я вам покажу, ma chère? — спросила она.

И фраза эта содержала не столько вопрос, сколько утверждение. Она наклонилась ко мне и прикоснулась губами к моим, я сидела неподвижно и с интересом ждала, что я буду чувствовать.

Ее поцелуй был как взбитые сливки — теплый и влажный, и сладкий вдобавок, как мед. А тем временем ее руки делали свое дело: легкие, как ветерок, они расстегивали пуговицы, сбрасывали с меня одежду, но мне не было противно. Однако и желания пока не возникало, я была лишь поражена ее смелостью и решимостью, позволяющей отбросить всякое притворство и не разыгрывать из себя скромницу. И как ни странно, меня совсем не беспокоило, что мы с ней обе женщины. В Обазине я часто видела, как девочки залезают в постель друг к другу, и думала, что монашки делают то же самое. Словом, я никого не осуждала. Я считала: если люди что-то делают, то это их личное дело и кто я такая, чтобы осуждать их, при условии, что меня не заставляют делать то же самое?

Меня никто и не заставлял. Она опрокинула меня на спину и принялась дразнить своим проворным язычком и шаловливыми пальчиками, разжигая во мне доселе спящее желание. Я настолько распалилась, что в порыве страсти запустила пальцы ей в волосы и полностью отдалась новым для меня ощущениям. Я словно снова стала хозяйкой своего тела. Теперь оно больше не служило лишь для демонстрации нарядов или удовлетворения скромных запросов Бальсана. Нет, теперь оно стало инструментом для получения невероятного удовольствия. И когда губы Эмильены отыскали мой клитор, меня охватило безграничное и безбрежное наслаждение.

Наконец она подняла над моими раздвинутыми ногами возбужденное, раскрасневшееся лицо, волосы ее растрепались, губы блестели.

— Я… — прошептала я, задыхаясь, — я была не права.

— Да еще как, — пробормотала она. — Вот видишь? Милая моя, возможность выбирать — это оружие женщины.

14

Вот так мы с Эмильеной стали любовницами, хотя в то время такого слова я не употребляла. Для меня оно все еще имело тот смысл, к которому я привыкла, который извлекла, беспрерывно читая романы, то есть безумное соединение двух жаждущих сердец. После своих визитов к нам она на несколько месяцев возвращалась в Париж, лишь время от времени приезжая на выходные с очередной толпой подруг, страстно желающих приобрести мои шляпки, а ближе к вечеру она уединялась со мной, чтобы доставить мне наслаждение. Мы с ней ни разу не заикнулись о любви, и, хотя мне доставляли удовольствие ее прикосновения, ее смех, ее острый ум, я не любила Эмильену.

Это все, что я могла сказать по этому поводу. Похоже, любовь — чувство мне чуждое и любить я не способна.

И как часто случается, когда возникает близость, Эмильена стала говорить такое, что меня встревожило. Однажды, после того как мы занимались любовью, вместе приняли ванну и уселись на канапе поболтать, она как бы невзначай обронила, что имей я желание, то в Париже могла бы сделать великолепный дебют.

— Ты такая необычная, похожа на девчонку-сорванца, — сказала она. — Мужчины будут ломать голову, девочка ты или мальчик, они с ума станут сходить, покупать тебе все, что пожелаешь. Ты всем нам дашь сто очков вперед, а сама сколотишь кругленькое состояние. — Она лениво улыбнулась, томная, ослабевшая после наших горячих ласк и не менее горячей ванны, ароматизированной олеандром. — А ты разве не думала об этом? Ты же сама говорила, что тебе здесь не нравится, мало радости, да и Бальсан… Ну, ты все понимаешь, у него совсем другие интересы.

Я вздрогнула и убрала голые ноги, касавшиеся ее ног. Мы обе откинулись назад, откровенно глядя друг другу в лицо; внезапно близость Эмильены показалась мне тягостной. Я понимала, что она имеет в виду. Бальсан частенько уезжал к родственникам в Лион или в Париж к друзьям, причем надолго, порой его не было по нескольку недель, но ни разу не пригласил меня с собой. Его отлучки даже нравились мне, поскольку я могла делать, что хотела: работать, кататься верхом, читать, бродить по всем комнатам этого огромного замка, где угодно стряхивать сигаретный пепел и оставлять после себя беспорядок. Возвращаясь, он неизменно был очень рад меня видеть, даже волновался. Но я никогда не ждала от него верности, учитывая собственные к нему чувства.

Тем не менее, когда все это было высказано вслух, я не на шутку встревожилась. Потянулась к портсигару, закурила и с деланой самоуверенностью пустила струю дыма:

— Конечно, я знаю, у него есть и другие женщины, но я не говорила, что несчастлива.

— Ну конечно не говорила. Но я же вижу, что ты несчастлива. Почему бы тебе не прокатиться в Париж? Я введу тебя в свой круг, будешь у меня первой ученицей. — Она провела ладонью по шее. — Наступит время, когда мне придется смириться с неизбежным и позволить другой занять мое место. Почему бы мне самой не выбрать ее?

Видно было, что Эмильена говорит искренне. Честность в отношениях с людьми она ценила очень высоко, правда, мужчин, которых она завлекала своими чарами, это не касалось. Я же о Париже мечтала всегда. Но надо как следует все обдумать. В принципе, конечно, она права, я с неохотой, но признавала это. В последнее время я стала какой-то беспокойной; даже невозмутимый Бальсан порой бормотал, что мне надо почаще выходить на воздух и прекратить возиться с этими чертовыми шляпками.

И все же я понимала, что не смогу стать такой, как Эмильена, несмотря на все ее замечания.

— Да и ты, моя милая, — говорила она, — моложе не становишься. Сколько тебе сейчас? Двадцать семь?

— Двадцать пять, — ответила я.

— Вот-вот. — Она махнула рукой, словно несколько лет были не в счет. — Это все равно, как раз тот возраст, когда большинство женщин или давно уже замужем, или становятся любовницей, которую скоро бросят, или примиряются с ролью старой девы. И ты хочешь для себя такой участи? Мрачноватая перспектива.

— Нет, не хочу, — покачала я головой. — Но и того, что ты предлагаешь, тоже не хочу. — Но, увидев, как застыло ее лицо, я мягко добавила: — Ты только не подумай, что я осуждаю тебя, ничего подобного. Просто это не для меня. Я не хочу быть куртизанкой.

Она молчала, словно размышляла над моими словами.

— Eh, bon.[14] Тогда чего же ты хочешь? Только не говори, что хочешь остаться здесь навсегда в качестве особой подруги Бальсана, все равно не поверю.

Я пожала плечами, затянулась сигаретой:

— Вот в этом-то вся и загвоздка. Я пока сама не знаю. Мне хотелось бы самой зарабатывать, как я хочу. Работы я никогда не боялась.

— А что, по-твоему, делаю я? Если это не тяжкая работа, тогда я вообще не знаю, что это такое. — Эмильена помолчала, задумчиво меня разглядывая. — Понимаю, — наконец сказала она, — другими словами, ты хочешь настоящей работы. Может, тебе нужно свое ателье?

Неизвестно, откуда ей пришла в голову эта мысль, скорее ехидная, чем просто дурацкая, но я вдруг подумала: это лучшее, что мне до сих пор приходилось слышать.

— А почему бы и нет? Вон твои подруги, все без ума от моих шляпок. Ты же сама говорила, что стоит им увидеть на тебе такую, сразу спрашивают, где ты ее купила. Я откладываю каждый франк, который зарабатываю. Почему мне нельзя открыть собственное ателье?

Эмильена поджала губы:

— Чтобы открыть ателье, нужны деньги, много денег, несколькими франками тут не обойдешься.

— Могу попросить у Бальсана, — сказала я, но представила его реакцию и сразу упала духом. — Он ведь может помочь мне, как думаешь?

— Вопрос не в том, может или не может, главное — захочет ли. И внутренний голос говорит мне, что ему эта мысль покажется, мягко говоря, весьма оригинальной. — Она встала. — Мне надо одеться. Они скоро вернутся с охоты, и нам, как благовоспитанным дамам, надо сидеть в гостиной с чашечкой кофе, n’est-ce pas?

И она ушла, оставив меня одну, с сигаретой в руке. Вот и весь наш разговор о моем положении. К чести Эмильены, она больше ни разу не предлагала мне стать куртизанкой, даже не заговаривала об этом. Но вот мысль, которую она столь беспечно обронила, пустила в моей душе корни.

Собственное ателье. Почему нет?

* * *

Как только представилась благоприятная возможность, я изложила свою просьбу Бальсану. Сначала я намеревалась обсудить все после одной из наших недолгих интерлюдий, но не выдержала и без предупреждения заговорила об этом за ужином, когда лакей уже смахивал щеткой со стола крошки.

— Я хочу открыть шляпное ателье! — выпалила я.

Бальсан поднял на меня насмешливый взгляд.

— Ателье? — как эхо повторил он.

— Да, — ответила я и выдала заранее отрепетированный монолог о том, что Эмильена и все ее знакомые ценят и любят мои шляпки, что я сама уже кое-что заработала и скопила, что не видать мне душевного покоя, пока не найду себе дела. — Ателье — идеальный вариант, я могла бы заниматься своими шляпками, а все, кому это интересно, могли бы приходить и смотреть, и это дало бы мне возможность…

— Если Эмильена со своими красавицами потакают твоему странному хобби, — резко перебил он, — это не значит, что ты должна немедленно куда-то бежать и открывать свое ателье.

Слово «ателье» он произнес так, словно оно оставляло у него во рту неприятный привкус, и впервые у меня в голове мелькнула мысль, что в душе он обыкновенный буржуа, богач, рожденный для денег и взращенный на деньгах, которых у него куры не клюют.

— Так ты считаешь, что это хобби? — сквозь зубы процедила я.

Чтобы разозлить меня наверняка, большего и не надо, достаточно просто намекнуть, что не я сама решаю, что мне делать и как.

— А что, разве не так? — Он постучал сигаретой по столу и подождал, когда лакей поднесет ему зажженную зажигалку. — Твои шляпки очень милые, конечно, и красивые. Да, они произвели некоторое впечатление на дам, которые вьются вокруг Эмильены, но с чего ты взяла, что я стану поддерживать эту авантюру? Я считаю ее безнравственной. Женщины у нас не работают и не должны работать, а если кто и пытается, никогда не добивается успеха, если только не идет по стопам Эмильены — лежа на спине.

Я резко вскочила, едва не перевернув стул.

Он пустил в потолок кольцо дыма:

— И не смотри на меня такими глазами. Я что, мало даю тебе денег? Если надо больше, спроси. Я никогда тебе ни в чем не отказывал.

— Мне не нужны твои деньги! — фыркнула я.

— Правда? Должно быть, я что-то неправильно понял. Я думал, именно этого ты всегда и хотела.

Я развернулась и пулей выскочила из комнаты, не обращая внимания на его смех и призывы вернуться и не вести себя как ребенок. Он вовсе не хотел уязвить или обидеть меня, просто такой он был человек. У него в голове не укладывалось, что женщина может желать чего-то большего, чем он давал мне, ведь большинство женщин так себя не ведут.

Но я к этому большинству не принадлежала. Ярость, которая заставила меня мчаться, перепрыгивая через ступеньки, в свою комнату, где я тотчас закрылась на ключ и весь остаток вечера не хотела его даже видеть, эта ярость ожесточила мою душу, чувство благодарности к нему потускнело, как серебро, покрытое патиной.

Ненависти я к нему не питала и не хотела питать. Он слишком мне нравился.

Любым путем, как угодно, я должна найти собственный путь.

* * *

Желая поднять мне настроение, Бальсан уговорил меня прокатиться на ипподром, подальше от Руайо. Я хотела отказаться — мол, пусть знает, что у меня своя голова на плечах, что я буду делать только то, что мне самой нравится, — но соблазн хоть на время вырваться из замка оказался слишком силен. Изоляция сделалась для меня невыносимой. Меньше всего мне хотелось превращаться в мегеру, с обиженным видом бродящую по пустому дому.

И мы отправились в Лонгшан пообщаться с представителями высшего парижского общества. Дорогие скаковые лошади мчались по беговым дорожкам, а все те, кто хоть что-нибудь собой представлял, из кожи вон лезли, чтобы их тоже заметили. Что касается моды, она почти не изменилась. Был 1908 год, прошло почти десятилетие нового века, газеты провозгласили расцвет революционной эпохи. А женщины по-прежнему горделиво расхаживали все в тех же дурацких платьях с тесным лифом, сидеть в которых было сущим мучением, и с похожими на кочан капусты, нелепыми сооружениями на голове.

Я очень удивилась, когда встретила здесь Адриенну: она приехала в Лонгшан посмотреть на скачки со своей новой опекуншей, мадам Мозель, той самой свахой, организовавшей бегство в Египет. В первую минуту я не узнала свою юную тетушку, скромно прохаживающуюся вместе с сопровождающей ее мадам у самой беговой дорожки, огороженной белым заборчиком: тонкая фигурка в белых и кремовых тонах, вся в лентах, затянутая в корсет так, что, кажется, еще немного — и дух вон. Адриенна остановилась и мельком бросила на меня взгляд. Я стояла одна, в мужской шляпе с мягкими полями, простой блузке, с коротеньким шелковым галстуком под воротничком (я взяла галстук Бальсана и подрезала его), в подпоясанном ремешком черном жакете, юбке до щиколотки из верблюжьей шерсти и сапожках на низком каблуке. Лицо Адриенны вдруг осветилось.

— Габриэль! — крикнула она.

Я стала в замешательстве озираться, пока не поняла, что она обращается ко мне.

С тех пор как я уехала из Мулена, меня никто не называл по имени. Мадам Мозель окинула меня оценивающим взглядом, в котором читались и насмешка, и отвращение, а тетя обняла меня.

— Вы только посмотрите на нее, — тихо произнесла она, — как всегда, элегантна. Господи, как я по тебе соскучилась! Ты мне совсем не пишешь. Обидно даже. А ты? Ты скучала по мне?

Да, очень скучала, я поняла это только теперь. Скучала по ее мягкой, кроткой натуре, по ее живому природному изяществу — она совсем не изменилась, хотя любовь к Морису подняла ее общественный и материальный статус довольно высоко, судя по роскошному платью и сверкающим на запястьях браслетам с драгоценными камнями.

— Ты вышла замуж? — спросила я.

Почему-то мне пришло в голову, что она давно замужем, хотя на свадьбу меня не пригласила.

Мадам Мозель громко фыркнула, и тогда Адриенна взяла меня под руку и предложила пройтись.

— Нет еще, — грустно ответила Адриенна. — Ну а ты как поживаешь? Рассказывай, рассказывай все. Ты, наверное, так любишь своего Бальсана, ты живешь у него в замке, вот приехала с ним сюда. Завидую я тебе. А мы с Морисом делаем все тайком. Мы должны доказать его родственникам, что нас связывает настоящая, чистая любовь. Я не живу с ним, а вижусь всегда в присутствии мадам Мозель. Мы ни на минутку не остаемся одни: порядочная дама не может позволить мужчине таких вольностей.

Я продолжала молчать. Если так судить, то я никакая не дама, тем более порядочная. Но скоро я поняла: Адриенне абсолютно неинтересно знать, как я живу. Она почему-то была уверена, что я вполне устроилась с Бальсаном и всем довольна. Это главное, а об остальном нечего и спрашивать. Зачем? Она настолько увлечена борьбой за респектабельность своего положения, что мне оставалось только слушать ее горячий шепот, которым она сообщала о своих желаниях и мечтаниях, словом, обо всем, что обычно пишут в романах. Я узнала, что, несмотря на ее блестящую внешность, несмотря на всю решимость женить на себе барона, родственники Мориса упорно сопротивляются, утверждая, что она для него неподходящая партия, и это глубоко ранит ее, терзает душу, хотя Морис не сдается и не устает заявлять о своей преданности. Услышав ее признание, что они никогда не видятся наедине, я удивилась. Мне это казалось просто невероятным: неужели он не осмелился сделать то, что она всячески отрицала, неужели между ними ничего не было? Возможно, нетерпеливое ожидание и предвкушение грядущих наслаждений и было тем самым горючим, что разжигало его страсть. Ведь прошло уже два года, а они все еще вместе. Жаркая борьба за обладание титулом баронессы сделала Адриенну гораздо более стойкой, чем когда она была со мной в Виши.

Наконец она выложила все, что лежало у нее на душе, перевела дух, и в наступившей тишине, под строгим взглядом мадам Мозель, я сообщила:

— А я собираюсь открыть свое ателье.

Сама не знаю, как это сорвалось с языка. Я совсем не собиралась говорить об этом, но неодобрительно кривящиеся губы мадам Мозель не давали мне покоя, и меня понесло.

— Бальсан обещал помочь. Я подыскиваю подходящее местечко, вот мы с ним и решили прокатиться.

— Ателье? — Адриенна даже растерялась и озадаченно посмотрела на меня. — Зачем это тебе? — Но, увидев мое лицо, она торопливо добавила: — Ах да, шляпки. Ты все еще занимаешься ими? — спросила она, словно сама эта идея была для нее удивительна и непостижима, как некий пережиток нашего с ней бездарного прошлого, которое я должна вычеркнуть и забыть.

— Представь себе, занимаюсь. Уже довольно много продала, причем парижским модницам, а теперь хочу открыть свое дело. — Я помолчала, оценивая вдруг наступившую, явно гнетущую тишину. — И замуж, похоже, я выйду очень не скоро, если вообще выйду, — продолжала я, вонзая воображаемый нож по рукоятку в живот мадам Мозель. — Я хочу работать. С нетерпением жду, когда же наконец приступлю.

— О, это… просто чудесно, — промямлила Адриенна, и я поняла, что ее глубоко въевшееся восхищение мной все-таки победило первоначальный испуг. — Ты всегда была такой смелой, Габриэль. Мне кажется, это просто чудесная идея… Что вы скажете, мадам? — Она бросила взгляд на свою дуэнью. — Миленькое маленькое ателье — это же так прекрасно!

— Да, — сухо сказала мадам. — Чудесно. И вы уже выбрали, в каком городе хотите обосноваться? Я думаю, Париж для такого предприятия потребует ужасно много расходов.

— Деньги, — отмахнулась я, — не проблема. Нет, подходящего места я еще не нашла. Мы рассматриваем самые разные варианты.

Я с удовольствием наблюдала, как на лице поверившей мне мадам проступило выражение зависти, поскольку в конечном счете деньги были единственным божеством, которому она служила, и она прекрасно знала, что у Бальсана денег куры не клюют.

— Ты обязательно должна мне сообщить, когда откроешь свое ателье, — сказала Адриенна. — Очень хочу посмотреть. Может, и меня в помощницы возьмешь, помнишь, как мы раньше мечтали? — Мадам аж задохнулась от возмущения, но Адриенна не обратила на нее никакого внимания. — Кажется, я еще не скоро выйду замуж, — прибавила она и со слегка истерической ноткой в голосе засмеялась. — Так что и у меня будет занятие, если, конечно, я тебе все еще нужна.

— Ну конечно, — кивнула я. — Мне обязательно понадобится помощь.

Я с наслаждением принялась расписывать свои перспективы, которые, конечно, пока еще вилами по воде писаны. Но мне было все равно. Я хотела, чтобы эта мадам проглотила язык, а Адриенна, вернувшись в Мулен, всем рассказала, как я преуспеваю. Пускай Луиза и все остальные призадумаются.

— Вот, можешь писать мне на адрес мадам. — Адриенна достала из вышитого ридикюля в руках мадам записную книжечку и прикрепленную к ней серебряную ручку и нацарапала адрес. Оторвала листок и протянула мне. — Я живу у нее, а по воскресеньям хожу в гости к Луизе. О, Габриэль, — она нежно обняла меня, — я так счастлива, что мы с тобой встретились. Обещай, что будешь писать обо всем. Я так рада за тебя. Я всегда говорила, что если ты что-то решила, то обязательно сделаешь.

Ее восторженность была искренняя. Адриенне хотелось, чтобы все были довольны и счастливы, даже если сама она не была таковой, и, когда мы прощались, я твердо решила послать за ней, когда настанет время. У меня было такое чувство, что моя мечта о собственном ателье гораздо более реальна, чем желание Адриенны выйти замуж за барона.

С легкой душой я вернулась к трибунам, где Бальсан криками подбадривал своего жокея. Конечно, многое в этой жизни меня не устраивает, многое хотелось бы изменить, но я ни за что не поменялась бы местами с Адриенной. Слава богу, у меня все еще сохранилось страстное желание достичь чего-то в жизни.

Бальсан стоял у стойки бара, выпивал с друзьями и, отчаянно жестикулируя, о чем-то говорил с такой страстью, которую приберегал только для своих обожаемых лошадей. Двоих его собеседников я узнала: граф Леон де Лаборд и Мигель Юриб, богатые компаньоны, регулярно бывавшие в Руайо. Когда я подошла, они повернулись, чтобы поприветствовать меня; я уже успела стать почетным членом их клуба: моя способность скакать верхом и охотиться с ними на равных, как и вкус к своеобразным нарядам, внушили им любовь и уважение ко мне. Все звали меня la petite Coco, и сейчас я весело поздоровалась с ними, а Бальсан с несколько унылым видом поманил меня поближе.

— Мы были четвертыми. Этот жокей еще на старте погнал Тройку слишком быстро, а к финишу потерял скорость, дурак этакий, чертов гном!

И тут я заметила в их компании человека весьма необычного, прежде я никогда его не видела.

Лицо у него было довольно смуглое, густые черные волосы напомажены и зачесаны назад, хотя несколько прядей выбились и падали на лоб. Глаза, дымчато-зеленые, глубоко посаженные, смотрели серьезно. Вот глаза-то и привлекли мое внимание, когда я разглядывала его безукоризненный твидовый костюм табачного цвета, казавшийся очень мягким на ощупь. Под безупречно скроенной, элегантной одеждой угадывалась ладная фигура. Он протянул мне квадратную ладонь. С удивлением ощущая на его ладони мозоли, я пожала ему руку, а сама подумала, что он поздоровался со мной, как обычно здороваются с мужчиной. Никакого сравнения с изящной, наманикюренной рукой Бальсана — это было рукопожатие рабочего, с той единственной разницей, что ни один рабочий не мог бы позволить себе такой костюм.

— А вы разве не знакомы? — спросил Бальсан.

— Не думаю, — ответил мужчина низким голосом, и Бальсан нахмурился:

— Но я готов поклясться… Гм… Ты ведь бывал в Руайо уже после того, как туда приехала Коко, разве нет? Нет? Ах вот оно что. Артур Кейпел, это Габриэль Шанель. Габриэль, позволь представить тебе господина Артура Кейпела, моего английского друга, обладающего весьма эксцентричным вкусом, что касается перемещения в пространстве.

— Для друзей я просто Коко, — улыбнулась я, так как Артур Кейпел не торопился отпускать мою руку.

— А я для друзей — просто Бой, — в тон мне ответил он, слегка вздернув украшенную усами верхнюю губу. — Для меня большая честь познакомиться с вами, Коко Шанель.

По-французски он говорил безупречно, без малейшего акцента.

Интересно, думала я, что Бальсан наговорил обо мне Кейпелу? Наши с ним отношения были, что называется, irrégulière,[15] и Бальсан не делал попыток ввести меня в общество, если не считать сборищ в его замке. Но ему наверняка задавали вопросы о девушке, с которой он живет. Хвастался ли он друзьям, что подобрал меня, как беспризорную девчонку, на улице и сделал своей любовницей?

Красивое лицо Кейпела было непроницаемым, но пристальный взгляд его, казалось, прожигал меня насквозь. Нет, пожалуй, не насквозь, взволнованно думала я, этот взгляд направлен именно на меня. Кейпел смотрел так, словно видел меня такой, какая я есть, в чистом виде, не придавая значения той роли, которую я играла в жизни Бальсана, что бы там ему ни наговорили обо мне.

Этот взгляд ужасно меня смущал. Должно быть, он видит перед собой женщину свободную, а значит, доступную и прикидывает, как ко мне подступиться, но так ли это, я понять никак не могла.

Я высвободила руку. Ладонь Кейпела была сухой, и на моих пальцах не осталось ни капельки пота, хотя стояла страшная жара. Этот человек был холоден, как стакан со льдом.

— Покажи Коко свой автомобиль, — попросил его Бальсан. — Как можешь заметить по ее манере одеваться, Коко обожает нарушать традиции, а этот твой драндулет — штука очень оригинальная. Покатайтесь, а мы пока посмотрим еще один заезд. Коко у нас к бегам равнодушна, правда, chérie?

А я все стояла как столб и глядела на Кейпела, и даже ласковое слово, сказанное Бальсаном в мой адрес, не заставило меня пошевелиться. Бальсан никогда не демонстрировал на публике своих чувств ко мне, и я бы не удивилась, если бы он сейчас шлепнул меня по заду, чтобы я не забывала, кому принадлежу, Наконец я вышла из столбняка и послушно пошла за Кейпелом вокруг трибун. Мы прошли мимо столиков под зонтиками, за которыми, обмахиваясь веером и потягивая лимонад, сидели дамы со своими детишками. Мы направились туда, где стояли экипажи, запряженные лошадьми.

— Вы когда-нибудь видели автомобиль? — спросил Кейпел, замедляя шаг, чтобы я могла идти рядом с ним.

При ярком солнечном свете в его зеленоватых глазах видны были янтарного цвета крапинки, и мне стало ясно, что Кейпел смуглый не от природы, а лицо его просто загорело, поскольку он не носил шляпу. И я еще раз подумала о его происхождении. Если он владелец новомодного моторного экипажа, которые совсем недавно появились в продаже, значит у него есть средства. Но всем своим внешним видом он, скорее, был похож на крестьянина из моего детства, этакого трудягу, который любит одиночество, потому что откровение всегда дается недешево.

— Только в газетах, — ответила я, — но мне любопытно увидеть своими глазами.

— Правда? — Жесткое выражение лица его смягчилось, угрюмые движения обрели явную привлекательность. — Любопытство в наши дни редко встретишь.

Кейпел не прибавил слов «среди женщин», но понятно было и так, что он имел в виду. Наконец он подвел меня к ярко-красному двухместному автомобилю, чьи металлические крылья были так отполированы, что я видела в них свое карикатурно искаженное отражение. Верх автомобиля был откинут, и на вид он казался довольно неуклюжим: большие, напоминающие веретено колеса делали его похожим на жука-водомерку на длинных ногах.

Кейпел погладил рукой капот:

— Мотор часто перегревается, радиатор у этой модели — проблема, но один американец, Генри Форд, сейчас разрабатывает кое-что получше. Это наше будущее, мадемуазель. Лет через пять самое большее экипажи с лошадьми уйдут в прошлое, даже железные дороги будут терять и пассажиров, и прибыли.

Я слушала его как зачарованная, потом осторожно обошла машину кругом, в любой момент ожидая, что она заревет, оживет и помчится неведомо куда.

— Она быстро бегает? — спросила я, поднимая на него глаза.

— Хотите попробовать? — предложил он.

Едва различимая нотка в его голосе сразу заставила меня вспомнить об Эмильене, в нем звучал некий предосудительный соблазн. Похоже, он заигрывает со мной, причем нахально. Да, я не замужем и сплю с Бальсаном, но из этого не следует, что я доступна всякому gentilhomme,[16] одетому в модный костюм и покупающему себе дорогие игрушки. Тем не менее я кивнула, он открыл передо мной небольшую дверь и помог устроиться на стеганом кожаном сиденье.

Потом он зашел спереди, крутанул заводную рукоятку, двигатель чихнул, зафырчал и довольно громко взревел, машина мелко задрожала, и я вместе с ней. Он уселся перед рулевым колесом на место водителя, нажал ногой на педаль, и машина рванула вперед, не так быстро, конечно, как лошадь, когда ее пускают в галоп, но все-таки с неожиданной живостью.

Мы помчались по дороге, идущей вокруг ипподрома, обгоняя рессорные экипажи, запряженные лошадьми, со свистом проносясь мимо пораженных зевак; скорость кружила мне голову. Такой вот головокружительной и безумной я всегда себе представляла любовь в постели, но, увы, никогда не получала ее, никогда еще во время любовных игр у меня не захватывало дух от радости и возбуждения, никогда не хотелось громко кричать от счастья. Я подняла обе руки вверх, и мои широкие рукава затрепетали от встречного ветра.

Вдруг машина закашлялась, затряслась и остановилась. Из-под капота повалил дым.

— Вот видите? — крикнул Кейпел, быстро перепрыгнул через дверь, раскрыл боковую часть капота и замахал руками, разгоняя дым. — Перегревается. Теперь придется несколько минут постоять, чтобы мотор охладился.

Я обернулась, достала свою шляпу и протянула ему — шляпу сдуло ветром, и она, оказывается, лежала в крохотном пространстве за спинкой моего сиденья (как оригинально, подумала я, увидев там еще одно складное сиденьице, словно крошечный диванчик).

— Возьмите дым разгонять.

И тут он в первый раз улыбнулся мне, обнажив белые квадратные и крепкие зубы.

Мотор остывал гораздо дольше, чем несколько минут. Кейпел достал из-под водительского сиденья закупоренную бутылку воды и вылил ее куда-то в двигатель. Когда дым совсем рассеялся, Кейпел закурил и протянул мне золотой портсигар. Он не спрашивал, курю я или нет, хотя дамы обычно не курят на людях. Поправив растрепанную прическу, я взяла сигарету и прикурила; вот так мы с ним и стояли, прислонившись к машине, не касаясь друг друга, курили, глядя на окружающую природу. Откуда-то сзади доносились слабые крики с ипподрома, и это означало, что Бальсан либо выиграл, либо проиграл свою ставку. Загасив окурок о каблук, Артур Кейпел повернулся к машине:

— Ну, давайте-ка поглядим, заведется или нет.

А я все раздумывала, что будет дальше. Бальсана мне видеть сейчас не хотелось. И тут меня словно громом поразило: я поняла, чего хочу. Кровь бросилась мне в лицо, я кивнула и вернулась на свое сиденье. Кейпел крутанул рукоять, двигатель ожил, и теперь уже более спокойно мы покатили обратно к ипподрому.

Бальсан с друзьями стоял в окружении еще каких-то незнакомых людей; скачки на сегодня закончились. Когда мы подъехали, он помахал рукой. Кейпел остановил машину и открыл передо мной дверь. Я вылезла после него, оправив юбку. Наверное, выгляжу совершенным пугалом, подумала я, но мне уже было все равно.

— Я бы не прочь еще раз как-нибудь встретиться с вами, — тихо произнес Артур Кейпел.

Я обернулась и поймала его пронзительный взгляд. Свой неожиданно осипший голос я услышала как бы со стороны и даже не сразу узнала его.

— После этого он едет в По. У него там охотничий домик. Я собиралась вернуться в Руайо, но…

Кейпел промолчал. Я подошла к Бальсану, он расхохотался, сказал, что я похожа на чучело и что автомобили — вредное увлечение и пустая трата времени и денег. Я улыбнулась, что-то ответила. Сейчас и не помню что. Во всяком случае, теперь это было не важно.

Как я могла объяснить ему, что наши с ним отношения уже больше ничего для меня не значат?

15

Бой застиг меня врасплох.

Других объяснений у меня нет. После того как отец разбил мое сердце, я не раскрывала его ни перед одним мужчиной. Да, я жила с богатым аристократом, которого не любила, я давно оставила всякие надежды на личное счастье, а тут вдруг обнаружила, что во мне зарождается и наполняет все мое существо желание, которое могло бы мне показаться нелепым, если бы я сама не испытывала его.

В общем, Бой отправился вместе с нами в По. В охотничьем домике Бальсана, окруженном густыми лесами, я сошлась с Кейпелом так, как не сходилась прежде ни с кем другим, хотя речь не идет о физической близости. В этом отношении он был джентльмен до кончиков ногтей, хотя в долгие ночи, когда вино «Жюрансон» лилось рекой, его страстный взгляд разгорался только сильнее. Мужчины один за другим пьянели и, спотыкаясь, отправлялись спать, и мы оставались с Бальсаном, который всегда пил сколько хотел, но вино его совсем не брало.

Мне было очень странно, что Бальсан совершенно не почувствовал, как изменилась атмосфера, он продолжал рассказывать анекдоты, и Бой кивал, оставляя свой бокал нетронутым, а я курила сигарету за сигаретой, пока во рту не становилось сухо, пока не казалось, что дым уже из ушей валит. Неужели Бальсан настолько слеп, что не видит моего состояния: я страстно желала, чтобы он поскорее ушел и Бой мог бы сесть рядышком, а не как поклонник на балу, где девушка находится под неусыпным взором компаньонки? Неужели он не видит, что узы, связавшие нас, натянуты до предела и готовы лопнуть, что наши с ним отношения трещат по швам, как изношенный плащ, из которого мы давно выросли?

Я оказалась права, когда подумала, что Бой в чем-то похож на крестьянина: когда речь заходила о нем, он был очень сдержан. И все же за те несколько недель в По я узнала, что он на два года старше меня, что он единственный сын в семье, не считая еще трех сестер, что родился он в простой семье верующих католиков, что покойная мать его француженка — следовательно, он наполовину француз, а отец — предприимчивый ирландский бизнесмен, который всю жизнь работал не покладая рук, поднимаясь по социальной лестнице все выше, пока не сколотил состояние и не стал владельцем железнодорожной и судоходной компаний. Детство Бой провел в Париже, куда отец, добившись успеха, перевез семейство. Образование он получил по высшим стандартам: лучшая закрытая школа в Англии, путешествия по Европе, Ближнему Востоку и даже по Америке. Став старше, он вращался в кругах представителей высшей буржуазии и haute monde,[17] когда прежние понятия устарели и единственной визитной карточкой в обществе стали деньги, не важно как заработанные. Не меньше, чем автомобили, Бой, как и Бальсан, любил игру в поло, это увлечение сближало их. Но самым странным для человека с такими средствами, как у него, было то, что он любил работать, и это для меня было самым главным.

Это изумительное качество делало его в моих глазах человеком весьма незаурядным. Взращенный и воспитанный для того, чтобы вести праздную жизнь привилегированного члена общества, Бой хотел сам зарабатывать деньги. Он поработал в фирме отца на разных местах, пока не приобрел достаточно опыта, чтобы начать собственную деятельность, вкладывая деньги в угольную промышленность, усовершенствованные двигатели для железнодорожных локомотивов, в строительство железных дорог и элитные клубы игроков в поло — словом, во все, что привлекало его внимание и обещало хорошую прибыль.

— Я не хочу быть одним из тех, кто бездельничает ради безделья, — сказал он, когда мы сидели перед гаснущим камином, после того как Бальсан наконец ретировался. — Это, конечно, хорошо — с утра до вечера резвиться, скакать верхом, наслаждаться жизнью, ведь действительно, — он пожал плечами с насмешливым безразличием, — о чем им беспокоиться? Но мне нужно работать. У меня должно быть что-то свое, принадлежащее только мне. — Он обратил на меня колдовской взгляд своих удивительных глаз. — Вы меня понимаете? Вы же понимаете, я не такой, как Бальсан.

Ему не нужно было спрашивать. Более разных людей, чем они с Бальсаном, быть не могло. Бальсан с его принципами не совать носа в чужие дела казался таким банальным, таким мелким и ограниченным. Он был продуктом давно ушедшей эпохи, который живет как автомат, катит по накатанной колее, совсем не то, что Бой, живущий осмысленно и целеустремленно.

— То, что ты не заработал сам, — говорил Бой, — по-настоящему тебе не принадлежит. Это всегда можно у тебя отобрать. Даже теряя все, ради чего работаешь, то, чего достиг, не потеряешь, это навсегда останется с тобой.

Ну разве тут можно устоять, разве можно не влюбиться до безумия? Он явился передо мной как подарок судьбы, которого я всегда ждала, даже не подозревая, что такое бывает на свете, о таком человеке я и мечтать не могла, да и как мечтать, если таких людей я просто никогда прежде не видела? В те долгие осенние ночи и короткие морозные дни он рассказывал мне то, что я всегда хотела услышать, хотя прежде не знала, где такие истории рассказывают. Однако он ни разу даже не намекнул, что хочет от меня чего-то большего, чем просто дружбы; правда, порой, от излишнего волнения, он брал и крепко сжимал мою руку.

В свою очередь я поведала ему историю своего обездоленного детства, рассказала об Обазине, о нашей мансарде в Мулене, об унизительных выступлениях в Виши и о своем стремлении к чему-то большему в жизни, стремлении всегда идти вперед и наконец призналась, что мечтаю открыть собственное ателье. Я говорила неуверенно и осторожно — с такой осторожностью разворачивают сверток с хрупкой фамильной ценностью. Бальсана насчет своего происхождения я обманула, а теперь первый раз в жизни рассказывала постороннему человеку неприукрашенную правду, и, хотя мне было очень неловко: слишком уж откровенным был мой рассказ, — у меня словно камень с души свалился, о котором прежде я даже не подозревала.

Выслушав мой рассказ, Бой улыбнулся:

— Я думаю, у вас все будет хорошо. Конечно, потребуется много денег, и поначалу вы будете тратить больше, чем зарабатывать, но не это главное. Главное, вы будете счастливы, потому что занимаетесь тем, что любите.

Еще никто и никогда не говорил мне таких слов. В Обазине монахини превозносили жизнь, в которой нет ни ожиданий, ни надежд, словно человек не способен сам добиться своего счастья, своими руками построить счастливую жизнь. Если раньше я не догадывалась, что люблю Боя, то именно тогда поняла это каждой клеточкой своего существа. Попроси он меня лечь с ним в постель в ту ночь, я бы согласилась не раздумывая, даже с радостью, меня не остановило бы, что охотничий домик набит пьяными гостями, которые могли бы нас услышать.

Но он не попросил, и тут бы мне встревожиться, не считает ли он меня не в своем вкусе, не любит ли он другую, что тоже было возможно. Для меня же он совершенно неотразим, так почему бы ему не понравиться любой другой женщине, ведь по жизни, наверное, ему приходится со многими встречаться. И Бальсан, конечно, в конце концов заметил наше сближение, потому что после того, как Бой укатил в Париж, он заметил:

— Вот проходимец! У него любовница в каждом порту. Может, по рождению он и наполовину англичанин, но в душе истинный француз, ни одной юбки не пропустит. Большего француза я в жизни не видел.

Если бы я больше прислушивалась к тому, что творится в душе Бальсана, то давно догадалась бы, что он человек обидчивый и уязвимый, и сразу поняла бы это предостережение: мол, держись от Кейпела подальше. Но Бальсан не устраивал скандалов, не угрожал, что прогонит, и меня ничто не сдерживало. Может, и правда, что на счету у Боя сотни разбитых сердец, а я дожидаюсь своей очереди, но, как говорится, что должно случиться, обязательно случится. Это неизбежно.

В общем, мы были созданы друг для друга.

А потому я не особенно беспокоилась о том, что могла показаться ему непривлекательной. И не волновалась, почему он не действует, ведь у нас с ним так много общего. Я знала: пройдет время и он это сделает. Должен сделать. Мы оба должны.

Мне нужно было лишь обрести свободу.

И все же я была не совсем уверена. Новый, 1909 год мы отметили грандиозной вакханалией в Руайо с маскарадом, на который явились все друзья Бальсана, включая Эмильену и ее подруг. И только Бой не явился. Он отправился в Англию навестить родственников. Но не поэтому я все откладывала решительный шаг. Сама не знала почему. Я боялась сделать этот последний шаг, боялась плюхнуться в воды незнакомого озера, боялась застрять там, где застряла Адриенна и многие другие, надеявшиеся на то, что все как-то само собой образуется.

Сдаваться, капитулировать я не собиралась, тем более перед мужчиной.

Эмильена сразу заметила во мне перемену. В доме было слишком много народу, чтобы можно было снова предаваться нашим незаконным утехам, но в день своего отъезда она улучила минутку, чтобы пошептаться со мной.

— Нутром чую, кто-то другой занял мое место в твоем сердце, ma chérie, — сказала Эмильена, а когда я начала было протестовать, жестом заставила меня замолчать. — Не надо никаких объяснений. Не забывай, у нас у всех должен быть выбор.

Но как раз эта самая необходимость выбора и парализовала меня, лишила воли. Я не могла работать, бродила по мастерской, полной шляпок, ждущих, когда я наконец за них возьмусь, а мысли были далеко-далеко: я думала, где сейчас Бой, что он делает, вспоминает ли обо мне. Представляла, как он сидит в парижском кафе с какой-нибудь cocotte, смеется или фланирует по набережной Сены с одной из тех, чье сердце он покорил, и моя душа болела невыносимо. Не сразу я поняла, что это называется ревностью. А когда поняла, то пришла в ярость, не в силах бороться со своей беспомощностью и страстностью, но на этот раз не на кого было излить свою злость.

Я вся горела, всем своим существом жаждала хотя бы прикосновения Боя.

Он приехал весной, когда снег уже стаял, а почки каштанов набухли. Послышался бронхиальный хрип перегретого мотора, машина по подъездной дорожке подкатила к замку, я отбросила ножницы, босиком помчалась из комнаты, скатилась вниз по лестнице. Он еще не успел зайти в прихожую и расстегнуть плащ, не успел провести рукой по растрепанной ветром шевелюре, как я бросилась ему на шею.

И он поцеловал меня. Поцеловал крепким, перехватившим дыхание поцелуем и так прижал к себе, что буквально расплющил меня на его груди. Я как-то сразу ослабела и одновременно раскрылась ему навстречу, вся преобразилась, словно моя душа разлетелась на кусочки и, воссоздавшись вновь, засияла чистым, без единого пятнышка светом; и тело мое тоже словно обрело новую жизнь, стало упругим и одновременно мягким и эластичным.

— Я очень скучал, — прошептал он.

Наконец он поставил меня на пол, но мои босые ноги не чувствовали холодного как лед пола… И тут вдруг раздались хлопки в ладоши.

Я резко обернулась. В дверях, ведущих в библиотеку, стоял Бальсан. Это он аплодировал нам, скорчив кислую гримасу:

— Браво! Наконец-то нашелся человек, который сумел растопить холодное сердечко моей маленькой Коко.

Бальсан вернулся в библиотеку, где паковал вещи, собираясь в путешествие, на этот раз в Аргентину. В этой стране разведение породистых лошадей было национальной страстью, и он слышал, что именно там можно найти образцы превосходнейших пород. Не дождавшись, когда он появится снова, я спросила Боя:

— Ну и что теперь делать?

— Скажи ему правду. И мы едем в Париж. Я хочу дать тебе денег на устройство ателье. — (Я разинула рот.) — После поездки сюда ко мне зашла Эмильена. Она считает, что ты обречена на успех. Кстати, я тоже так считаю. И хочу поучаствовать в этом деле, если ты не против.

Я хотела еще раз поцеловать его, но он повел меня в библиотеку, где мы нашли Бальсана сидящим за столом с большим бокалом коньяка.

— Хотите выпить? — спросил он, не поднимая головы.

— Этьен, mon ami… — начал было Бой, и Бальсан с кривой улыбкой посмотрел на него:

— Берегись, англичанин. У нас во Франции не принято похищать у друзей любовниц.

— Да я не хотел и не собирался, — отозвался Бой, но тут я перебила его, расплела наши пальцы и шагнула к Бальсану:

— Если тебе обязательно надо найти виноватого, можешь обвинить меня.

Губы его задрожали.

— Ты ничего не понимаешь. Осталась такой же наивной дурочкой, какой была, когда я вытащил тебя из этой дыры в Виши.

— Может быть, — сказала я, спиной ощущая, что Бой позади так и застыл на месте. — Но я этого хочу.

— Правда? — улыбнулся Бальсан. — А ты уверена? Ведь как только ты уйдешь отсюда, назад дороги не будет. Я не стану великодушничать, хотя ты мне очень небезразлична.

— Да, — сказала я. — Я это знаю.

Он поднял свой взгляд на Боя:

— Ты позаботишься о ней?

Я не оглядывалась на него, но знала и так, что Бой утвердительно кивнул.

— Ну, тогда решено, — сказал Бальсан. — Она уходит к тебе.

— Не ко мне, — поправил его Бой. — Она уходит со мной. Тут есть разница.

Не успел Бальсан что-то сказать, как вступила я:

— Он хочет помочь мне открыть ателье. И тогда мне больше никогда не понадобится ничья поддержка.

Бальсан закатил глаза к небу, потом осушил бокал:

— Опять это ателье! Боже мой, да она упряма как ослица! — Он встал и пошел через всю библиотеку к столику, где стоял графин из граненого стекла. Налив еще порцию коньяка, он обратился к Бою: — Она разорит тебя, если ты станешь потакать этой дурацкой фантазии. Останешься без единого сантима.

— А что, я готов, — ответил Бой. — Ты небось думаешь, у нее это все несерьезно, но я так не считаю. Я дам ей в долг, и она вернет с процентами, когда сможет.

— Неужели? Ну-ну… — Бальсан снова осушил бокал. И хотя говорил он твердо, я видела, как он дрожит, и мне стало его жалко. Было больно смотреть на эту закрытую, словно устрица в раковине, душу, которую я когда-то считала открытой всему миру, было больно видеть человека, цепляющегося за привычный мирок, который блекнет и исчезает. — В долг, говоришь, с процентами, значит. — Он явно насмехался. — Очень щедро, особенно если учесть, что тебе придется ждать не один год, если она вообще когда-нибудь вернет.

— Посмотрим, — сказал Бой и махнул мне рукой. — Пойдем, Коко.

— Я не возьму ничего, что мне не принадлежит, — сказала я Бальсану. — Даю слово.

— Тогда уходи только в том, что на тебе, ничего больше тебе здесь не принадлежит.

— Вот поэтому я и должна уйти отсюда.

Я подошла к Бою с таким гордым видом, на какой только была способна.

Уже у двери я оглянулась, хотя и не знала, что надеялась увидеть. Бальсан хлебал свой коньяк, глядя куда-то в пространство. Я ухожу от него с одним лишь чемоданом, набитым моими шляпками и кое-какой одеждой, которую сшила сама. Он спас меня, он защищал меня, но в ту минуту я почти не сожалела о том, что делаю ему больно. Этот дом, который почти четыре года был и моим домом, казался мне теперь бездушным нагромождением камней, и, как только я отсюда уеду, он сразу забудет обо мне.

Я снова повернулась к Бою и тут услышала, как Бальсан тяжело вздохнул:

— Я приоткрыл дверцу клетки, а ты, мой вороватый друг, решил отпустить ее на волю. Но будь осторожен. Как волка ни корми, он все в лес смотрит.

Бой ничего не ответил, только крепко взял меня за руку, и мы пошли прочь.

Действие второе

Улица Камбон, 21

1909–1914 годы

«Я хочу участвовать в том, что происходит».

1

Париж.

Как описать эти первые месяцы? Я стала жительницей города, о котором мечтала всю свою жизнь. Работы по сносу домов, построенных еще в Средние века, перепланировке узких улочек, начатые во времена Второй империи, были завершены, запутанные лабиринты кривых переулков с дешевыми многоквартирными домами сменились широкими бульварами с роскошными зданиями цвета слоновой кости, великолепными парками и площадями с фонтанами.

Несколько недель я привыкала к городскому шуму, к громким автомобильным рожкам, заглушающим стук экипажей и цокот копыт запряженных в них лошадей, к грязи и экскрементам, наполняющим воздух смрадом и вонью. И всюду люди, множество людей на улицах, в бесконечных кафе, ресторанах, бистро и театрах. Художники, музыканты, танцоры, скульпторы, лавочники, владельцы магазинов, продавцы рыбой, от бедных до богатых, — все это размывало социальные границы в мире, как выразился Бой, свободном от предрассудков и условностей, где о нас судят не по тому, какими мы родились, а по тому, какими мы стали.

Это было так ослепительно и так возбуждало, что по ночам я не могла уснуть. Бой повез меня на авеню д’Илен в 16-м arrondissement[18] показать дом, где он вырос. При виде великолепного особняка, когда-то принадлежавшего баронам Рошфо, меня охватила паника, поскольку только теперь я начала понимать, какие мы с Боем разные по происхождению. Потом уже, во время обеда в «Максиме», он рассказал, что после смерти матери, когда ему был двадцать один год, его отец вернулся в Лондон. И теперь их дом арендует какое-то посольство. И все это таким тоном, будто для него подобные перемены — обычное дело. Пускай Бой и не аристократ, как Бальсан, но его семья почти так же богата, однако я подозревала, что они намного богаче Бальсана.

Бой водил меня и в другие места: мы побывали в великолепных торговых центрах с огромными витринами — в универмагах «Принтемпс» и «Бон Марше», в роскошной «Галери Лафайет», где продавалось все, что душа пожелает: от мебели до готовой одежды, дешевых чулок и доступной обуви. В этом изобилии было нечто языческое. Накупив кучу новых шляпных заготовок для работы, одежды, необходимой для того, чтобы вписаться в этот новый мир, поскольку все, что я привезла с собой, за исключением шляпок, сидело на мне как на огородном пугале, я, зачарованная увиденным, открывала для себя этот новый мир, а Бой только усмехался.

У Боя были и деловые встречи, но на них он меня с собой не брал, например торжественные собрания, мероприятия в престижных клубах. Бой объяснял это просто: хотя ему было совершенно наплевать, что говорят о нем люди — и действительно, на таких мероприятиях он частенько появлялся не в черном фраке, как того требовал этикет, а в твидовом костюме, — однако он не мог позволить себе обидеть или больно затронуть щепетильные чувства тех, с кем у него были деловые отношения, появляясь в обществе с любовницей, какой бы очаровательной она ни была.

Так что я оставалась одна и бродила по его пустой холостяцкой квартире в районе Елисейских Полей среди бордовых стен, мебели красного дерева и натюрмортов с дичью и пшеничными колосьями. С террасы я видела черный скелет Эйфелевой башни и наблюдала, как модно одетая публика фланирует по бульвару, заходит в магазины или в кафе выпить вечерний аперитив.

Было ли мне одиноко? Еще как, словно ягненку в лесу. Париж казался мне свирепым и жадным волком, которому не терпится проглотить всякого несчастного неудачника, а я была совершенно не готова к битве с ним — пока. Зато я лихорадочно работала, устроившись в свободной комнате в дальней части квартиры: надо было изготовить как можно больше новых шляпок. Бой частенько возвращался домой поздно ночью и находил меня склонившейся над работой. Во рту у меня торчала вечная сигарета, глаза горели фанатичным огнем, а пальцы были в кровь исколоты иголкой.

— У нас скоро места совсем не останется. — И, забрав у меня ножницы и иголку, Бой отводил меня в ванную комнату — отделанный мрамором и изразцами храм чистоты, — наполнял горячей водой ванну, стоящую на когтистых лапах, и я отмокала, снимая напряжение трудового дня.

А однажды он сам вытер меня пушистым белоснежным полотенцем, высушил мои волосы и отнес в свою кровать орехового дерева.

Даже сейчас я не решаюсь говорить об этом. О, эти минуты, исполненные неподдельной, бурной страсти, которая, казалось, готова взорвать тебя изнутри. Много говорить об этом я не хочу и не буду. Скажу только, что все было именно так, как я об этом читала в книжках, и гораздо лучше. Тело Боя было худощавым, лицо, шея и руки до локтей загорели, но все остальное оставалось белым как молоко, а под гладкой кожей чувствовались крепкие мускулы. Бой был достаточно костистым, но когда прижимал меня к себе, острые углы тела казались мягкими. Мы подходили друг к другу, как ключ к замку. Благодаря Бою моя душа, заледеневшая в тот час, когда отец нас покинул, постепенно оттаивала. Бой погружался в меня, и я трепетала всем телом, отвечая на его движения.

— Я люблю тебя, Коко, — шептал он, задыхаясь, как молитву, — о, как я люблю тебя!

Эту молитву шепчут все любовники, но я никак не могла заставить себя прошептать ее в ответ, и тогда он, не прекращая двигаться внутри меня, брал мое лицо в свои крепкие ладони и требовал:

— Скажи и ты. Скажи!

— Я… я люблю… Я тоже люблю тебя, — отвечала я, но это всегда звучало как-то фальшиво, словно эти банальные слова не способны вместить в себя всю громаду моего чувства.

Потом уже, когда он курил, а я лежала, положив голову ему на плечо и запустив пальцы в густую растительность у него на груди, Бой усмехался:

— Бальсан оказался прав. Ты очень упрямая.

Я хотела было отодвинуться, но он обнял меня еще крепче.

— Нет-нет, молчи и не двигайся, — пробормотал он. — Ну не можешь и не говори. Не обижусь. Я и так знаю, что ты меня любишь.

О да, я любила его, очень любила. Умереть была готова за него. Для меня он был все: любовник, семья, близкий друг. В Париже я почти никого не знала, хотя со временем у нас стал появляться кое-кто из тех, с кем меня познакомил еще Бальсан. Одним из первых был Леон де Лаборд, всегда обходительный и любезный. Он явился с рассказами о путешествии Бальсана в Аргентину и принес корзинку лимонов от него, поскольку Бальсан знал, что кожуру лимона я использую, чтобы снять отеки с глаз. Таким образом Бальсан давал знать, что просит прощения, другого способа сделать это он не придумал, а я была так счастлива с Боем, что без колебаний приняла его посылку.

Счастлива…

Да, я была счастлива. Но не скажу, что это было безмятежное счастье. Иногда, после бурных объятий, Бой засыпал, а я наблюдала за ним, как кошка возле мышиной норки, смотрела, как мерно вздымается и опускается его грудь, вдыхала исходящий от него запах никотина, слушала, как время от времени он что-то бормочет во сне. И меня охватывал ужас, когда я представляла себе, что его могут у меня отнять, что наша идиллия долго не продлится, ведь так было всегда: все, кого я любила, со мной не оставались. Кто сказал, что я, ребенок без роду, без племени, заслужила такое счастье? Но такой страх накатывал на меня только по ночам, днем никогда. Лишь в ничем не заполненные часы, когда я оставалась одна рядом со спящим возлюбленным, прошлое тихонько подкрадывалось, как призрак, и тяжким грузом ложилось на сердце.

— Мне уже не хватает места, — заявила я однажды утром после завтрака на террасе; Бой уже собирался идти на деловую встречу. — Как насчет моего ателье?

Бой, поправляя воротничок, посмотрел на меня в зеркало.

— Будем присматривать что-нибудь, — ответил он и помолчал немного. — Бальсан предложил свою холостяцкую квартиру на бульваре Мальзерб. Сказал, что ты можешь пользоваться ею сколько угодно, пока не подыщешь что-нибудь получше. — Я посмотрела на него с изумлением, и Бой пожал плечами. — Он прислал мне письмо на адрес офиса. Раскаивается. Говорит, что вел себя с нами непростительно дурно. Хочет искупить вину.

В этом весь Бальсан: долго сердиться он просто не способен. Мне не нравилось только одно: я приняла в подарок лимоны, но заставить себя принять этот щедрый дар я никак не могла.

— А что, идея неплохая, — продолжал Бой, чувствуя мое смятение. — А еще он предложил помочь найти опытную модистку в помощь тебе. Говорил о некой Люсьене Рабате. Сейчас она работает у Мейсона Льюиса, но, похоже, хочет попытать счастья на новом месте с новыми возможностями.

Салон Мейсона Льюиса был одним из самых престижных в Париже. Кейпел водил меня туда, и я была удивлена, что цены месье Льюиса уж слишком были высоки для его безвкусных, вычурных шляпок. Но модистка из такого известного ателье была для меня подарком. Она могла бы помочь мне достичь в моем ремесле вершин мастерства, а возможно, и переманить в мое ателье ценных и влиятельных клиентов.

— И это все, что он сказал? — спросила я и закурила, глядя на Боя сквозь вьющийся дымок.

— Нет, он сказал кое-что еще, но тебе это знать не обязательно. — Бой усмехнулся, застегнул пиджак и взял в руки фуражку для езды на автомобиле.

— Ладно, я подумаю, — проворчала я.

Он наклонился и поцеловал меня в щеку:

— Думай. А пока думаешь, напиши Адриенне и спроси, не хочет ли она помочь тебе в твоем ателье. Ты легко возбуждаешься, с клиентами тебе общаться нельзя.

Адриенне я написала в тот же день. Ответ пришел через неделю, на конверте стоял штамп Мулена. Я пробежала глазами первые строчки и так заорала, что сразу прибежал напуганный Бой.

Ноги мои подкосились, он подхватил меня за талию, письмо выпало у меня из рук.

— Моя сестра Джулия… — прошептала я, прижав лицо к его груди. — Она умерла.

2

Произошло несколько ужасных событий, писала Адриенна. Я сидела на террасе, августовское солнце опускалось за крыши, а я читала письмо, где был подробный рассказ о том, как моя сестра влюбилась в какого-то офицера местного гарнизона, познакомившегося с ней, когда она стояла за прилавком на базаре. Он стал за ней ухаживать. Джулия, невинная и доверчивая Джулия, забеременела, и, как часто бывает в таких случаях, офицер срочно написал рапорт с просьбой о переводе в другой гарнизон и исчез. Бабушка с дедушкой осудили ее, и тогда Джулия собрала вещи и переехала к тете Луизе. Через девять месяцев она родила, а потом вскрыла себе вены. Адриенна послала записку в Руайо с сообщением о похоронах, но в доме никого, кроме слуг, не оказалось: я была уже в Париже, а Бальсан — в Аргентине. Так что письмо Адриенны осталось без ответа, затерялось среди корреспонденции, поджидающей возвращения Бальсана, а может, и вообще не было доставлено.

Приезжать в Париж Адриенна отказалась. Сейчас она жила в Мулене с бароном, то есть в своей бесконечной войне за него она одержала небольшую победу, и оставить его хотя бы на время означало подвергнуть их отношения риску. Но она спрашивала, не могу ли я взять на себя заботу о своем племяннике, маленьком Андре, который пока жил с Луизой, а также посоветовала написать моей сестре Антуанетте, которая уже покинула монастырь и сейчас работает, как и мы когда-то, в этом ужасном Доме Грампейр.

Насчет Антуанетты я ни секунды не колебалась. Чувство вины перед ней было таким сильным, что я срочно отправила ей весточку. С помощью Боя я послала по телеграфу банковский чек с довольно большой суммой на содержание Андре, обещая, что, как только он достигнет надлежащего возраста, я позабочусь о его образовании, но только не в монастырском приюте. После долгого разговора с Боем мы решили, что Андре должен учиться в Итоне, в закрытой школе в Англии, которую рекомендовал Бой, предложив все расходы взять на себя. Он послал письмо директору школы, с которым был знаком лично, чтобы гарантировать поступление Андре, когда придет время.

Смерть Джулии подействовала на меня угнетающе. Я уехала, так и не попрощавшись с ней. Я корила себя в бездушии и бессердечии, вспоминала о тех временах, когда мы были вместе, о своем горячем обещании в Обазине, что никогда ее не брошу, и при этом никак не могла отделаться от ужасной мысли: если бы я взяла ее под свое крылышко, то сейчас она была бы жива.

Однажды вечером Бой вернулся из очередной деловой поездки и нашел меня плачущей на диване в гостиной. Он сел рядом, прижал мою голову к своему плечу.

— Коко, — прошептал он, — не кори себя так. Ты ни в чем не виновата. И прошу тебя, не отказывайся от предложения Бальсана. Открывай свое ателье поскорее. Что поделаешь, сестру ты уже не вернешь. Не умирать же тебе вместе с ней.

И Бой повез меня на квартиру Бальсана на бульваре Мальзерб. Причем заранее созвонился, и там нас уже поджидала Люсьена Рабате. Рыжеволосая, вся покрытая веснушками и самоуверенная, она шагала впереди меня, осматривая небольшое помещение на первом этаже, на уровне улицы, прямо под пустой холостяцкой квартирой Бальсана, хмыкая при виде толстого слоя пыли на дощатом полу.

— Не Вандомская площадь, конечно, — сказала она. — Но если подать должным образом, постелить ковер и повесить колокольчик на дверь, будет, пожалуй, неплохо. — Она помолчала, пристально глядя на меня.

Я все еще не могла понять, понравилась она мне или нет. У Люсьены был острый взгляд коренной парижанки, она опытная модистка, а я никто, новичок, который делает странные шляпки.

— Хочу заранее предупредить, — продолжила Люсьена, — что, перед тем как принять ваше предложение, мне нужно посмотреть, что вы намерены продавать. Я должна поддерживать свою репутацию. И не собираюсь бросать нынешнее место работы, чтобы торговать непонятно чем.

Я как раз захватила с собой четыре шляпки, но прежде, чем я успела достать их из коробки, Люсьена быстро сунула в нее руку и выдернула оттуда одну из них. Поднесла ее поближе к свету, который сочился сквозь грязное стекло, и стала вертеть так и этак, словно выискивая недостатки.

— Хм… — Она протянула мне шляпку обратно. — Еще одну, будьте добры.

Внимательно осмотрев каждую шляпку, она поджала губы. Бой отошел в сторонку покурить. Наконец Люсьена повернулась ко мне:

— Ваши шляпки, конечно, совсем не похожи на то, что продают в других салонах. Они просты и элегантны. Могут привлечь нужных клиентов. Но это будет не так-то просто. Признанные модистки, да и Ворт с Полем Пуаре конкуренцию не жалуют. Вообще-то, они на ножах с тех пор, как Пуаре ушел от Ворта и открыл собственное ателье. Вы с ними знакомы? — (Я покачала головой; ее разглагольствования меня совершенно расстроили.) — Нет? — Она топнула ножкой. — Ну, мадемуазель, если вы хотите открыть шляпный бизнес, то вам следовало бы их знать. Месье Фредерик Ворт — англичанин, он одевал всех знатных женщин Парижа, включая членов королевской семьи. Его платья — это престиж. Ни одно не похоже на другое, для каждой клиентки он создает уникальный наряд. Пуаре учился ремеслу у Ворта, а теперь обшивает дам легкого поведения, создавая для них вызывающие ансамбли в восточном стиле. В их наряды обязательно должен входить головной убор, поэтому Ворт и Пуаре нанимают модисток и заключают с ними конфиденциальный договор, чтобы сохранить свои права на дизайн. Не хотели бы этим заняться?

— Нет. — Я расправила плечи. — Нет, — повторила я уже более твердо. — Я хочу работать самостоятельно.

— И у вас, я полагаю, есть клиентура? — Она сделала пренебрежительный жест. — Это место далеко не идеальное. Ателье Пуаре расположено рядом с Оперой, а салоны Ворта — на Вандомской площади и в Лондоне. Вам нужно искать своих покупателей, и вряд ли они потащатся сюда на свой страх и риск.

— В таком случае я буду искать.

Я принялась укладывать шляпки в коробку, как вдруг слышу, она подходит ближе. Я подняла голову. В руке Люсьена держала какую-то бумагу.

— Здесь список потенциальных клиентов, которых я могу пригласить, меня с ними познакомил Мейсон Льюис. Прошу вас, внимательно просмотрите его, и при данных обстоятельствах я вынуждена просить мадемуазель не требовать от меня рекомендаций. Я не хочу, чтобы мой работодатель знал, что я подыскиваю место на стороне.

Я тихо рассмеялась:

— Да я, мадам, не знаю ни одного имени в этом списке.

— Еще бы! — Она бросила взгляд в окно, туда, где на тротуаре возле машины стоял Бой. — Но месье Кейпел, возможно, знает.

— Возможно, — резко ответила я, забирая свою коробку. — Но он не мой работодатель.

Я уже шагнула к двери, как вдруг услышала за спиной ее голос:

— В таком случае, мне кажется, мы с вами договорились.

Я остановилась и оглянулась:

— Я не смогу вам много платить. Как вы говорите, все будет не так-то просто.

— У меня есть кое-какие сбережения, — сдержанно ответила она. — И еще: я никогда не боялась трудной работы.

Да, похоже, у нас с ней есть кое-что общее.

— Договорились, мадам Рабате, — кивнула я.

* * *

Мы с Люсьеной убрали всю паутину, отскребли полы, вымыли окно и в тесной задней комнатке, расположенной возле лестницы, ведущей в квартиру, устроили помещение для работы. Бой открыл для меня в банке кредитную линию, чтобы я могла купить стеклянные стенды для шляп, заказать прилавок с мраморной столешницей, позолоченное кресло, большое зеркало, ковер и колокольчик над дверью. Я хотела установить над дверью навес с моим именем, но управляющий домом запретил, и тогда я приказала написать на витрине крупными печатными буквами: ГАБРИЭЛЬ ШАНЕЛЬ.

За несколько дней до открытия магазина в дверях с чемоданом в руке неожиданно появилась Антуанетта. К этому времени моя коллекция шляпок уже красовалась на болванках, а витрину украшала эксклюзивная модель, созданная мной и Люсьеной: элегантная кремовая шляпа с черной шелковой лентой и пером белой цапли.

Одного взгляда на Антуанетту было достаточно, чтобы из глаз у меня покатились слезы. В свои двадцать два года она была похожа на испуганного воробышка: огромные, как и у всех носящих фамилию Шанель, глаза под густой шапкой волос; впрочем, волосы у нее были несколько светлее моих, а лицо такое же живое, как у нашей матери. Мне показалось, что Антуанетта несколько недель ничего не ела. Я сразу повела ее в кафе на углу и стала угощать круассанами с ветчиной, горячим шоколадом, а она рассказывала мне все ту же историю о бесконечно долгой жизни в монастыре, а потом про ученичество у злобной мадам Г.

— Все уже позади, — успокаивала я ее. — Будешь жить в квартире Бальсана, она прямо над магазином, там есть прекрасная спальня и гостиная, работать будешь у меня, — клиентов обслуживать, самой мне просто не справиться, надо же шляпки делать.

По правде говоря, я не была уверена, справится ли Антуанетта, уж очень она робкая и застенчивая. Впрочем, под руководством Люсьены она со временем расцвела, а вот меня все время пугал этот чертов колокольчик над дверью, который звякал каждый раз, когда приходила любопытная покупательница. Люсьена сдержала свое слово и послала приглашения людям, фамилии которых стояли в ее списке. Явились все. Дамы в шикарных нарядах, да еще со служанками, внимательно рассматривали мои изделия, а я пряталась в задней комнате, отказываясь выходить. Если бы они попросили меня отдать им мои шляпки даром, ей-богу, отдала бы. Я страшно боялась: как они меня примут, какова будет их реакция?

Мой бизнес потихоньку шел в гору в значительной степени благодаря поддержке преданных Люсьене клиенток, а также благодаря прибытию Эмильены со своим окружением, которые скупали все, что попадалось им на глаза. Люсьена постоянно информировала меня о том, что происходит за пределами мастерской.

— Пуаре устроил у себя в ателье бал-маскарад в духе сказок «Тысячи и одной ночи» и переманил к себе у Ворта десять клиенток, между прочим из самых влиятельных. — Люсьена фыркнула — ее обычная реакция на происходящее. — Такие маскарады он использует в своих интересах. Модели Ворта становятся старомодными, в них не видно полета фантазии. Пуаре изгнал из моды корсеты и взамен предлагает легкие юбочки и штаны, как в гаремах. А еще он разработал фирменные духи «Nuit de Chin», которые раздавал на маскараде. Страшно разят мускусом, но все его клиентки ими пользуются. Он сколачивает целое состояние на них. Ворт в ярости. — Она со значением помолчала, надеясь оторвать меня от работы. — Он и про вас знает, мадемуазель. Некоторые его клиентки уже щеголяют в ваших шляпках.

— Правда? — недоверчиво спросила я.

Она кивнула:

— А вы выйдите из мастерской, тогда сами увидите. Всем страшно любопытно узнать, кто такая эта Габриэль Шанель.

— Я… я не люблю общаться с покупателями, — запинаясь, пробормотала я, хотя мы с ней уже не раз обсуждали эту тему.

Она частенько напоминала мне, что обычно в салонах модельеры лично обслуживают своих клиентов, подают им кофе, пирожные, всячески угождают. Женщина способна провести в ателье целый день, и кутюрье мертвой хваткой вцепляется в своих клиенток, заставляя носить только его модели.

— Вам обязательно надо научиться этому. Или хотя бы не показывать, что это вам не нравится. Хотите достичь успеха — делайте так, чтобы вас видели. Покупательница желает видеть руки, создавшие то, что она покупает.

— Но условия диктует только она, — парировала я. — Даже Пуаре при всем его влиянии никогда не удостоится приглашения в ее дом, никогда не будет представлен в ее обществе. Как только покупательница покидает его ателье, он для нее больше не существует.

— И тем не менее он всегда рядом. Лично наблюдает, даже когда примерка без корсета.

Звякнул колокольчик, и Люсьена вернулась в магазин.

— Подумайте об этом, — бросила она через плечо, призывая меня к благоразумию. — Он оказывает на них влияние, даже когда отсутствует. Нужный человек в нужное время и с правильным подходом может оказать большее влияние, чем вы себе представляете. Хотите добиться того же?

Я изумленно смотрела ей вслед. Да, хочу. Больше всего на свете. Но держать свое ателье, к моему глубокому смущению, оказалось совсем не то, что я себе воображала прежде. Исполняя заказы, я работала не покладая рук. Люсьену мне сам Бог послал, ей удалось переманить двух помощников Мейсона Льюиса, они помогали в нашем производстве, но мы с ней постоянно и яростно спорили обо всем: о ценах, фасонах, методах торговли и демонстрации изделий. Мне хотелось продавать как можно больше шляпок. Когда Эмильена с толпой своих подруг приходила к нам — о, эта милая Эмильена с ее неизменной веселостью и способностью подбодрить и утешить! — я позволяла им брать сколько душе угодно, рассуждая так: если все будут видеть их в моих шляпках, то и другим тоже захочется. Одна из ее подруг, актриса, даже на сцене играла в моей шляпке, и об этом писали в популярной газете «Comeodia Illustré»; и конечно, такая бесплатная реклама должна была принести свои плоды.

— Да, — бушевала Люсьена, — конечно, обязательно принесет плоды! У нас появится толпа всяких там актрисок, у которых нет настоящего вкуса, но которые хотят получить все даром. У нас что, благотворительный фонд? Последняя проверка бухгалтерской книги показала, что у нас нет денег не только на материалы, но и на зарплату мне и вашей сестре.

Мы препирались с ней, как уличные торговки, кричали так, что Антуанетта не выдержала и тоненьким голосом запела песенку, которую когда-то я исполняла в кафешантане в Мулене, и мы сразу же замолчали.

— «Я потеряла моего бедного Коко, Коко, мой миленький песик, — пела она, — потерялся неподалеку от Трокадеро. Вы, случайно, не видели моего Коко?»

Я расхохоталась, согнувшись пополам, Люсьена, сдерживая смех, прижала ладонь к губам, и вдруг мы все трое грянули хором: «Ко под Тро… Кто видел моего Коко?»

Однажды вечером мы с Боем сидели в «Кафе де Пари», и он наконец удосужился спросить, как идет мой бизнес.

— Чудесно, — ответила я. — Зарабатываю кучу денег, появилось много знакомств. Все идет как по маслу, успевай только работать в мастерской и выписывать квитанции.

Я не хотела признаваться, что не высыпаюсь, что могу уснуть прямо за столом, уронив голову в тарелку с супом, что ноги мои покрылись волдырями и болят, а пальцы на руках не разгибаются, и мне кажется уже, что у меня не руки, а птичьи лапы. Все должно быть или хотя бы казаться просто чудесным. Сам-то Бой, похоже, легко шел от успеха к успеху, а потому не поймет, насколько я ошеломлена.

— Это правда? — Он разглядывал меня без малейшей тени улыбки на губах. — Коко, почему ты меня обманываешь? Я внес гарантийный залог на твой банковский счет, чтобы покрывать расходы магазина, и мне предоставляют официальный отчет о балансе. Ты опять превысила кредит, в пятый раз за несколько месяцев.

Сердце мое гулко застучало, тошнота подкатила к горлу.

— Как такое могло случиться?

— Такое бывает, — сухо ответил он, — когда мы тратим больше, чем зарабатываем.

— Но я… я же каждую неделю кладу на счет деньги. И банк не стал бы мне выдавать, если бы их у меня не было.

Он вздохнул:

— Они выдают тебе деньги, радость моя, потому что я их даю. Твои вклады не покрывают расходов. Их едва хватает на жалованье мадам Рабате.

— Значит, ты хочешь сказать… я тебе задолжала?

Он посмотрел прямо в мои наполненные ужасом глаза. Я отодвинула стул, шатаясь, отошла от столика, стоящего посередине заполненного ресторана, схватила пальто и шляпу и выбежала на улицу. А там лило как из ведра, стояло осеннее ненастье, превратившее город в болото. Я побрела по улице, ослепшая от дождя и текущих по лицу слез ярости. Я не слышала, что он идет за мной, не воспринимала его криков, пока он не схватил меня за руку и не развернул лицом к себе. Мокрые волосы прилипли к его голове.

— Коко, прекрати сейчас же! Будь благоразумна. Это всего лишь бизнес.

— Да, но это мой бизнес! — Я выдернула руку. — Мой! Мой, понимаешь? Я не хочу быть содержанкой у тебя или у кого другого, все равно. Я не об этом тебя просила. И мы с тобой так не договаривались.

Он стоял не двигаясь, и потоки дождя лились ему на плечи.

— Я же говорил, что буду помогать, если ты позволишь. Не хочешь помощи, так и скажи.

— Помогать? — Я рассмеялась, и смех получился отвратительный, грубый, мне вдруг стало ужасно стыдно, когда я поняла, что променяла одну золотую клетку на другую. — Однажды ты сказал мне: все, что человек не заработал сам, ему не принадлежит, что это всегда можно у него отобрать. Не это ли означает твоя помощь? Выходит, ты можешь закрыть мое ателье, когда только тебе захочется, да?

Глаза его потемнели, и я поняла, что Бой тоже разозлился, а это с ним бывало редко, но если бывало, успокоить его было нелегко.

— Ты меня очень обидела. А что еще хуже, ты обидела нас обоих. Не можешь вести дело как надо? Не получается? Прекрасно! Ты и не должна это делать. Найми бухгалтера. Делай только то, что у тебя получается лучше всего, а цифрами пусть занимается тот, кто знает, как с ними обращаться. Но чтобы я никогда больше не слышал, что я у тебя собираюсь что-то отобрать. Я этого не потерплю!

Я сразу размякла, промокшая одежда всей тяжестью давила на плечи, мне стало дико холодно от непрерывно льющихся с неба потоков воды.

— Ничего подобного я не говорила, — промямлила я и отвернулась.

— Нет, говорила. Я же сказал тебе: я не Бальсан. То, что я даю, ты потом вернешь. Я уверен. Хочу только, чтобы до тебя это дошло. Чтобы ты поверила мне. Не важно, сколько я вложу денег, главное, ты веришь в свой талант и говоришь искренне.

Я закусила дрожащую губу:

— Я все верну. До последнего сантима.

— Надеюсь. — Он задумчиво посмотрел на меня. — Ты очень гордая, таких, как ты, я еще не встречал, но не забывай: ты все равно всего лишь женщина. И хотя я люблю тебя за это, твоя гордыня принесет тебе много страданий.

Всего лишь женщина… Неужели он смотрит на меня такими глазами? Видит перед собой беспомощное создание, которое во всем от него зависит? Было страшно даже подумать об этом. Он такой же, как Бальсан, только Бальсана я не любила, а в него влюблена, и против этого у меня нет никакой защиты.

Бой обнял меня и повел обратно к машине. Когда на следующий день я пришла в ателье, то собрала весь персонал:

— Я не могу швыряться деньгами направо и налево, они не растут на деревьях. С этого дня я лично буду следить за всеми расходами. И еще, — добавила я, бросив быстрый взгляд на довольное лицо Люсьены, — бесплатных шляпок больше не будет.

Это был маленький шажок, принимая во внимание мое умение сорить деньгами, но и он нелегко мне дался.

Деньги давали мне свободу. И эту свободу я не собиралась больше бездумно транжирить.

3

Летом 1911 года Бой повез меня отдохнуть на курорт в Довиль.

Он настоял на этом, несмотря на то что мне очень не хотелось оставлять свое ателье. Дела мои постепенно шли все лучше, отчасти благодаря суровому образу жизни: я работала по пятнадцать часов в сутки, частенько не ложилась спать и ночью. Клиентура неуклонно росла, как и качество ее, к куртизанкам и актрисам прибавились и дамы из общества, пользующиеся услугами Пуаре. Заказывая у него платья по последней моде, эти дамы считали, что их наряды идеально гармонируют с моими шляпками. Правда, знатные дамы из haute monde[19] оставались в рабстве у Ворта и других модных ателье, одевавших их с головы до ног, и меня пока обходили стороной. Но другие, которым меньше было чего терять, хозяйки салонов, где радушно принимали художников и других представителей богемы, уже передавали друг другу мою простенькую белую визитку. И вот однажды, во время тщательного просмотра еженедельных счетов, я наконец увидела, что наступил перелом и я могу отдать часть долга Бою. А скоро и совсем перестану зависеть от его поддержки и кредита.

Он ничего не сказал по этому поводу, впрочем, должно быть, и так видел официальный отчет банка с балансом, который пришел в его офис. Я по достоинству оценила его прозорливость, способность наблюдать за ходом моих дел и не злорадствовать, что он оказался прав. И когда он предложил немного отдохнуть, я хоть и неохотно, но согласилась.

Довиль оказался поистине целебным бальзамом для меня. Он был расположен в Нормандии, на самом побережье пролива Ла-Манш. В Довиле было множество шикарных ресторанов, гостиниц, казино и длинных променадов. Здесь я отдыхала так, как нечасто позволяла себе: каждый день купалась в купальнике с открытыми руками и плечами, а по вечерам мы обедали в нашем люксе отеля «Нормандия», окна которого выходили на пирс.

Однажды вечером я попросила Боя встретиться с ним за обедом в казино. Уже несколько вечеров мы проводили там время в компании его друзей, которые тоже жили в Париже, но раньше я их не встречала. Эти люди всегда приветствовали Боя с такой фамильярностью, что я только стискивала зубы от злости. Среди них были и длинноносые, увешанные сверкающими драгоценностями красавицы. Лениво помахивая веером, они пристально разглядывали меня. Я отчетливо представляла себе, как они безжалостно оценивали эту торговку, с которой связался Артур Кейпел, да еще был настолько бестактен, что взял ее с собой. И я твердо решила показать им, кто я такая на самом деле.

В одном бутике в центре города я купила белое шелковое платье, изящно облегающее фигуру, присобранное на талии, идеально подходящее для жарких вечеров. В Париже я таких платьев не видела. К нему я надела длинную нитку жемчуга, подаренного мне Боем, волосы зачесала назад и изящным узлом завязала на затылке, стянув плотной лентой, и вот в таком виде я неторопливо прогуливалась по комнатам казино; моя длинная шея и руки успели загореть, глаза я слегка подкрасила, чтобы оттенить их блеск.

Бой ждал меня за столиком. Увидев, что я приближаюсь, он встал и, хитро улыбаясь, выдвинул для меня стул. Вокруг нас за соседними столиками расположились представители haute monde, лакомясь кто икрой, кто лососиной в мятном соусе. В ведерках со льдом остывало шампанское. Я остановилась, наметила себе жертву, потом наклонилась к Бою и прикоснулась губами к его щеке. И тут же услышала, как по залу прошел шелест, словно стены превратились в ткань. Это тревожно зашушукались посетители, и все глаза обернулись в мою сторону, когда я села не напротив Боя, как это было принято, а рядом с ним.

Остальные стулья вокруг нашего столика, как я того и хотела, оказались свободны.

После обеда все собрались в зеркальном салоне, чтобы познакомиться со мной. Я была в ударе, обаятельна и остроумна, расточала улыбки, словно в подобном изысканном обществе я вращаюсь каждый день с утра и до позднего вечера. В минуты опасности женщины обладают поистине сверхъестественной интуицией, и к концу вечера меня уже буквально осаждали, желая получить мою визитку, со всех сторон слышались горячие обещания по возвращении в Париж немедленно посетить мое ателье.

— Вы такая смелая, — говорили они, — ваша кожа просто бронзовая. А вы не боитесь, что от солнца появится сыпь? Нет? А какое на вас платье, и этот жемчуг… О, дорогая, просто потрясающе! Так вы говорите, делаете шляпки? Боже мой, мы просто обязаны на них взглянуть. Так надоело все обыкновенное, как у всех.

Когда мы вернулись домой, Бой задумчиво наблюдал, как я распускаю волосы и они падают на спину.

— Думаю, ты будешь выглядеть изысканней с короткой прической, — сказал он.

— Не все сразу, — улыбнулась я. — Не пугать же до смерти толпу с первого раза.

— Кого пугать, их, что ли? — прорычал он, прошагал через всю комнату ко мне и обнял. — Да знаешь, кто ты? Ты настоящая львица, вот ты кто. Ты способна всех их проглотить живьем, и тебе мало будет.

Он был прав. Эти доверчивые овечки не способны удовлетворить мою алчность.

Но это было только начало.

* * *

Мы вернулись в Париж, и Бой сказал, что отвезет меня в ателье. Мне не терпелось вернуться к работе, не терпелось узнать, сколько за время моего отсутствия появилось заказов, и как следует подготовиться к наплыву новых посетительниц, который я уже предвкушала. Я нисколько не сомневалась, что все дамы, с кем я познакомилась в Довиле, скоро явятся ко мне.

Однако, вместо того чтобы ехать прямо на бульвар Мальзерб, Бой направился в район Вандомской площади, где торговали дорогими мехами, драгоценностями и парфюмерией, и по очень престижной улице Сент-Оноре выехал на улицу Камбон, куда выходила задняя дверь отеля «Риц». Бывший дворец XVIII века, превращенный в роскошный, известный своей исключительной изысканностью и дороговизной отель. Бой остановил машину перед зданием белого цвета, с лепниной над классическим фасадом в виде гирлянд и головок херувимов.

— Что это? — озадаченно спросила я.

Он полез в карман и достал связку ключей:

— Я подписал договор об аренде. Задняя комната и мезонин твои. Время пришло. Пора.

С зажатыми в руке ключами я молча прошла в свои новые владения. Следуя за мной, Бой только усмехался. И вдруг раздались аплодисменты. Как сквозь туман я увидела прилавки и витрины со шляпками, расположенные в черно-белой симметрии в тон интерьеру, а рядом Антуанетту, Люсьену и наших продавщиц Анжелу и Мари-Луизу; они встречали меня, и в их глазах светилась искренняя радость.

Я обернулась к Бою, но он был уже на улице, лишь помахал мне рукой, сел в машину и уехал.

* * *

Вот так я открыла Дом моды Шанель. Новый адрес был достаточно престижный, чтобы приманить сначала богатых жен и дочек, встреченных в Довиле, а за ними потянулись графини и разные принцессы. В 1912 году мои фотографии за рабочим столом появились в «Comoedia Illustré», а в популярном журнале «Les Modes» меня назвали оригинальным художником.

Дела мои весьма оживились, но приходилось много работать и постоянно все контролировать. Мы с Боем стали видеться реже в нашей квартире на авеню Габриэль: мимолетный поцелуй, чашка кофе, быстрые объятия на кровати — и каждый бежал по своим делам. Он вкладывал много денег в угольную промышленность, тревожные сообщения из-за границы пророчили скорый конфликт с Германией и резкий взлет цен на топливо. Я сосредоточила все внимание на том, что мне было ближе, прикидывая глубину непрекращающейся вражды между Пуаре и Вортом. Вечером все расходились по домам, а я оставалась в мастерской и экспериментировала, сочетая между собой блузки, жакеты с поясами и свои излюбленные прямые юбки. Одних шляпок мне уже было мало, во мне просыпался интерес к другим предметам одежды. Я могла бы расширить дело, места хватало, но по договору об аренде мне запрещалось продавать платья на улице Камбон, поскольку в этом здании уже была одна портниха — злобная старая карга, которая любила совать свой нос в мое ателье, грозить пальцем и каркать: «Если я увижу у вас хоть одно платье, то добьюсь вашего выселения».

Что же делать?

И снова решение проблемы пришло от Боя, хотя на этот раз все получилось нечаянно. Он уехал по делам в Англию и вернулся с полными чемоданами всякой всячины, которую в Париже невозможно было купить. Рыбацкие свитера из грубой пряжи, кардиганы из шотландки нежных расцветок, пуловеры из прочной материи под названием джерси, которой я никогда не видела прежде и из которой английские портные шили школьные блейзеры, спортивную одежду, а также военную форму, но вот из женских нарядов — ничего.

Я взяла один из привезенных пуловеров и примерила. Сидел он на мне потрясающе, даже странно, поскольку Бой был гораздо выше ростом, но главное, мне очень понравилась искусная вязка, без лишних швов, с тонким пониманием, где должно быть подогнано, а где свисать свободно.

Боя это весьма позабавило.

— Это я не для тебя покупал, — заявил он, когда увидел, что я брожу по квартире в его свитере, пытаясь прочувствовать и осмыслить, как сидит и как смотрится эта ткань. — Это для игры в поло, понятно? Поносишь, и останется твой запах, как я смогу играть? Голова кругом пойдет.

Рисовала я как курица лапой, но это не остановило меня, и несколько ночей я потратила на эскизы, пробуя, что можно создать из джерси. Потом показала свои примитивные наброски Люсьене, но она покачала головой:

— Мы только-только со шляпами поднялись с колен, а тебе теперь еще и платья подавай? Забудь. Не имеем права по договору аренды. Хочешь, чтобы нас отсюда вышвырнули?

Но я решительно топнула ногой и подвинула наброски к ней:

— Разуй глаза, где ты видишь тут платья? Жакеты, блузки, свитера, пальто и юбки. Ни одного платья. — Я помолчала с недовольной гримасой на лице. — Да и не нужны нам эти платья, которые шьют твои деспоты Пуаре и Ворт, нормальная женщина в них задыхается. А я предлагаю повседневную одежду для таких, как мы с тобой, чтобы можно было ходить по улицам, чтобы она соответствовала нашему образу жизни.

Люсьена даже не взглянула на мои рисунки:

— Женщины, которые ходят по улицам, покупают одежду в дешевых универмагах. А твои вещи дорогие — чтобы создавать их, надо потратиться. Понадобятся новые работники, придется покупать швейные машины. Это все слишком непросто. Мы не выдержим конкуренции.

Наши с ней споры и препирательства стали уже нормой, и сотрудники не обращали на это никакого внимания. Однако сегодня, наверное, спор получился слишком горячим, и к нам тихонько подошла Антуанетта; она внимательно рассмотрела каждый рисунок и только тогда осмелилась раскрыть рот:

— А почему бы не попробовать? Модели ни на что не похожи, а с нашими шляпками они будут в самый раз. Мне кажется, нашим покупательницам понравится.

Моя сестра почти никогда не высказывала своего мнения, и ей удалось успокоить Люсьену, которая поняла, что́ я хочу ей втолковать.

— Я модистка, и торговля одеждой не в моей компетенции.

— Вспомни, что ты однажды мне советовала. Придется научиться, — сказала я. — Мы все должны учиться. Я хочу, чтобы Дом мод Шанель рос и развивался. А сейчас самое время, когда столько внимания к нашим шляпкам и список клиенток становится все престижней. Никто, кроме нас, не предложит такую моду. Я уверена, нас ждет успех.

— Только без меня, — сказала Люсьена. — Я не для того пришла к вам работать.

— Тогда уходи. — (Антуанетта рот раскрыла от изумления.) — Но с тобой или без тебя, я все равно буду это делать. Не волнуйся, я дам тебе самые лучшие рекомендации, — прибавила я, не желая, чтобы излишняя чувствительность или страх потерять Люсьену заставили меня передумать.

Бой говорил, что я должна верить только в себя; а я верила в это новое предприятие, верила даже больше, чем когда-то в свои шляпки.

Люсьена кивнула и отвернулась. Я посмотрела на сестру.

— Но как мы справимся без нее? — испуганно спросила Антуанетта.

Я быстро собрала свои наброски:

— Справимся. Я всегда справляюсь.

* * *

Люсьена ушла от нас в другое шляпное ателье. Со временем она возглавит его и станет известна как лучшая модистка Парижа. Мне очень не хватало ее решительности и напористости — она была из тех редких женщин, с которыми я могла бы работать вместе, — но к тому времени я приобрела достаточно опыта, чтобы самостоятельно руководить мастерской, а по нашим с ней ссорам я не скучала.

Главной швеей, или première, я назначила Анжелу, именно она принимала на работу arpètes — девушек, которых мы нанимали учиться в нашей мастерской ремеслу и быть на посылках, например ползать с магнитом по полу в поисках упавшей иголки или отпаривать ткань. Самые способные из этих arpètes, которым удавалось выучиться и дорасти до petite main, или подручной швеи, продолжали учиться дальше, чтобы уже самостоятельно шить одежду. Хотя я и сама искусно владела иголкой и ножницами, но опыта создавать новые модели у меня не было. Мой метод заключался в том, что я драпировала ткань на манекене, а еще лучше на живой модели — в основном на Антуанетте. Я часами просиживала с сигаретой во рту, закалывая ткань и сметывая все на живую нитку. Потом Анжела со своими девушками преображали мою задумку в лекала, по которым уже дальше шили из муслина образцы для показа. И хотя мы приобрели электрические швейные машинки, бо́льшую часть работы выполняли вручную, поскольку каждое изделие подгонялось по размерам клиентки. Подгонкой руководили Антуанетта и Анжела, а на мне была последняя примерка и дальнейшая доработка с тем, чтобы наряд идеально сидел с учетом индивидуальных особенностей фигуры клиентки.

Разумеется, на все это требовалось время. Время, чтобы доставить из Англии джерси, время для того, чтобы запустить мою линию и хорошенько продумать, стоит ли рисковать, делая это на улице Камбон. Задержки выводили меня из себя, поскольку к концу 1912 года Пуаре стал выпускать упрощенные модели одежды, явно подражая моим идеям. Он не устоял перед соблазном внести изменения в фасон, добавив рукав «летучая мышь» или утяжелив повседневные пальто вышивкой или собольим мехом. И тем самым искажал чистоту линий, к которой стремился. Однако следует отдать ему должное: у Пуаре был нюх на носящиеся в воздухе новые тенденции, а потому я беспокоилась, что он украдет мои идеи еще до того, как я начну их осуществлять.

Все это выбивало меня из колеи, и я искала отдушину в какой-нибудь деятельности за пределами ателье. Я сделала ремонт в квартире Боя, перекрасив красные стены в кремовый цвет, заменила восточные ковры коврами более сдержанной расцветки, а натюрморты на стенах — на изысканные коромандельские ширмы. Покончив с этим («Не квартира, а бедуинский шатер», — проворчал Бой), я стала искать еще чего-нибудь, куда можно было направить свою энергию.

Новаторские выступления американской танцовщицы Айседоры Дункан произвели в Париже настоящий фурор. Ее принципы освобождения духа через движения тела чрезвычайно привлекали меня. Мне было двадцать девять лет, и я хотела сохранить стройную фигуру. Кутюрье, говорила я себе, должен сам выглядеть соответственно. Я отмахивалась от мысли, что истинный мотив был в другом: Бой довольно много разъезжал, и я подозревала, что, кроме меня, у него есть еще любовницы. Мы никогда не обсуждали проблемы моногамии или брака; чтобы я не забеременела, Бой предохранялся довольно дорогими презервативами, и я никогда не слышала даже намека о каких-нибудь его внебрачных детях и предполагала, что с другими он поступает точно так же. Задавать вопросы мне не позволяла гордость. Наоборот, я даже часто дразнила его:

— Небось в своих разъездах частенько встречаешься с хорошенькими женщинами.

Он поднимал глаза от газеты:

— С такими, как ты, ни разу.

— Правда? — продолжала издеваться я. — А разве я хорошенькая?

— Нет, — отвечал он. — Ты не хорошенькая, ты настоящая красавица. Таких красавиц я еще не встречал.

И я решила так: его случайные знакомства, ничего не значащий флирт во время поездок — пустяки по сравнению с тем, что я остаюсь самой красивой женщиной в его жизни, и я с легким сердцем записалась на уроки к весьма авторитетной преподавательнице Элизе Тулемон, известной под именем Кариатис. Каждый вечер я шагала вверх по крутой улочке к ее студии на Монмартре, терпела стук ее трости по дощатому полу, который напоминал мне о моих les Tantes, а если я неправильно держала спину, то и щипки между плечами, которые напоминали мне о монахинях Обазина. Однако я была твердо настроена преодолеть все трудности, хотя возраст и не позволял мне стать настоящей балериной.

Моя страсть к танцам забавляла Боя. В 1913 году он купил билеты на премьеру балета «Весна священная» русского композитора Игоря Стравинского.

4

Сравнительно недавно построенный Театр Елисейских Полей был полон. «Русский балет» под руководством известного антрепренера Сергея Дягилева уже получил известность после одноактного балета «Послеполуденный отдых фавна», в котором Нижинский, любовник Дягилева, шокировал зрителя танцем, симулирующим оргазм, и поистине ошеломительными пируэтами. Я еще не видела выступлений этой труппы и предвкушала большое удовольствие. У нас были билеты в ложу, лучшие места в театре, но я скорчила недовольную гримасу, увидев внизу море диадем, плюмажей и страусиных перьев. Буквально на каждой присутствующей даме можно было увидеть платье из лилового тюля или шелка цвета нектарина, и эти увешанные драгоценностями райские птицы, балансируя на каблуках в стиле барокко, бродили по проходам в поисках своего места, а затем садились с таким видом, будто под платьями у них острые шипы.

— Я бы всех их одела в черную саржу, — пробормотала я, и Бой посмотрел на меня с недоверчивой улыбкой.

На мне было черное бархатное, облегающее фигуру платье с воротником в виде шелковых лепестков камелии. И среди всех этих разодетых дам я напоминала ворона на могильном камне, но, когда начался балет Дягилева, публике уже было не до меня.

Сначала вразнобой завыли фаготы. Затем на сцену выбежали балерины в париках, заплетенных в косы, и в туниках, украшенных русским народным орнаментом, они изгибались, принимая какие-то немыслимые позы, под режущую ухо музыку. В публике раздались первые свистки. Бой в волнении подался вперед, но таких, как он, среди зрителей было меньшинство, остальные же открыто освистывали артистов, даже заглушая оркестр. В финале, когда в очень откровенном черно-белом костюме вышел Нижинский, чтобы с ликованием возглавить священный ритуал, прославляющий приход весны, публика совсем обезумела, начался хаос. А какая-то светская дама даже набросилась с криками на композитора, толстогубого господина в очках, сидевшего прямо под нами, обвиняя его в нарушении всех мыслимых приличий.

Напор толпы, желающей поскорей покинуть театр, захватил нас и повлек за собой к выходу. Бой сердито посмотрел на мужчину с моноклем, который локтями так энергично пробивал себе и своей жене дорогу к собственному экипажу, что досталось и нам.

— Какая мерзость! — отчаянно кричала она.

Я едва сдержала язык, увидев еще одну упакованную в корсет матрону.

— Еще никто и никогда в жизни не смел меня так одурачить! — вопила она.

«Посмотри на себя в зеркало, чучело, твой портной именно это с тобой и сделал», — подумала я.

— А что, Дягилев определенно умеет задеть публику за живое, — заметил Бой.

— Да, и я даже не прочь с ним как-нибудь познакомиться, — отозвалась я. — Впечатление незабываемое.

Бой бросил на меня насмешливый взгляд:

— Так тебе понравилось?

Я пожала плечами:

— Честно говоря, мне все это безразлично, но я не понимаю, из-за чего этот сыр-бор. Но, по крайней мере, новаторство нельзя не признать.

— Так и знал, что ты это скажешь, — усмехнулся он.

Мы вернулись домой; глубокая задумчивость все не покидала меня. Ажиотаж, поднятый балетом, был для меня еще одним знаком: старые устои рушатся и даже один человек способен сделать здесь много.

И не исключено, что скоро настанет моя очередь.

* * *

Я изложила свою идею Бою. Он задумался, теребя свой ус. И наконец посмотрел на меня:

— Я так полагаю, тебе нужен начальный капитал?

Именно это я и хотела от него услышать. Ни протестов, мол, ателье на улице Камбон лишь недавно избавилось от долгов, ни упреков, что я тороплюсь непонятно куда. Я бросилась ему на шею, осыпала поцелуями, а он нерешительно освободился от моих объятий, а потом потащил в спальню.

— Ты просто ребенок, — сказал он уже потом, когда я вся светилась от счастья, после того как он яростно расправился со мной в постели, и одновременно мучилась от почти что невыносимого предвкушения. — Совсем не думаешь о возможных последствиях.

Я нежно прижалась к нему:

— Не думаю, потому что знаю: все пойдет как надо. Пока у меня есть ты.

Летом 1913 года я открыла бутик в Довиле и представила коллекцию летней одежды на том самом курорте, где ко мне пришел первый успех. Помещение я сняла на улице Гонто-Бирон в самом центре района, где было множество магазинов и торговых лавок и где любили прогуливаться все отдыхающие, так что ни один человек не мог пройти мимо белого навеса, на котором большими черными буквами было написано «ГАБРИЭЛЬ ШАНЕЛЬ».

Я наняла пять местных девушек, прошедших обучение в швейных мастерских и прекрасно владевших иглой, Антуанетту с Анжелой оставила в Париже присматривать за ателье на улице Камбон и послала письмо Адриенне в Мулен с просьбой навестить меня. Она приехала со своим обожаемым Нексоном, красивая, как всегда, но одетая довольно убого, в каком-то старомодном черном пальто с отороченным мехом воротником, хотя на улице стояла жара, и в шляпке с вуалью. Что до меня, то я разгуливала по городу в белой плиссированной юбке, в блузке без воротника и мешковатой вязаной кофте с карманами, набитыми моими визитными карточками. И праздные дамы, привлеченные моим нарядом, рекой стекались в мой бутик. У меня были модели из трикотажа — для них не требовался корсет, — изготовленные по образцу тех пуловеров, что Бой надевал для игры в поло, а также жакеты с поясом, юбки до щиколотки и простенькие повседневные платья из джерси — материала, который я обожала.

Мне часто приходилось отвечать на полные сомнений вопросы относительно моих моделей: джерси мало кто знал, считалось, что вязаная ткань подходит только для мужского белья. Без особого удовольствия я вела за собой нерешительных покупательниц в примерочную, помогала им разобраться в образцах, щелкала пальцами своим помощницам, чтобы живо несли соломенную шляпку или шляпу с мягкими полями для завершения ансамбля. И как только клиентка чувствовала, что на ее ребра больше ничего не давит и видела в большом, во весь рост, зеркале, что теперь она выглядит совсем иначе, выражение ее лица поразительно менялось.

— Не слишком ли будет простенько, как вы думаете, мадемуазель? Вы уверены? — спрашивала баронесса Китти де Ротшильд, внимательно разглядывая себя в одном из моих жакетов средней длины и в юбке из джерси.

Она явилась в магазин неожиданно: подруга посоветовала. Сердечко мое сразу застучало быстрее, чем обычно, поскольку баронесса была одной из самых известных и влиятельных женщин Франции, замужем за богатым финансистом из семейства Ротшильд, с бесчисленным количеством связей, и она могла очень даже поднять мою репутацию.

— Мне нравится, так все удобно, чувствуешь себя так покойно, однако на вид так… неброско, знаете.

Я улыбалась:

— Быть элегантной, мадам, — значит уметь от чего-то отказываться. Женщина должна носить одежду, которая к лицу только ей одной.

Китти подергала за края жакета:

— Но он, кажется, плохо на мне сидит.

Я убрала в спинке жакета на талии всего лишь дюйм, не больше. Китти была высокой и изящной; овальное, аристократическое лицо, но грудь маленькая, зато бедра широкие, поэтому жакет должен был свисать свободно, чтобы скрывать недостатки.

— Мы все сделаем как раз по вашей фигуре, баронесса. То, что вы видите на витрине, — образцы. А мы сошьем как раз по вашим размерам.

— Так, значит, это уже не будет исключительно мой ансамбль? — упрямо гнула она свое.

Это было самым трудным в работе с заказчиками. Как и другие клиентки ее круга, Китти де Ротшильд твердо придерживалась господствующего мнения, что ее одежда должна быть единственной в своем роде, уникальной, специально для нее созданной и сшитой опытным и модным кутюрье, частное ателье которого она удостаивает своим визитом, а не мало кому известной хозяйкой бутика, пусть даже расположенного на самой оживленной улице Довиля.

Я сделала глубокий вдох:

— Каждая женщина по природе уникальна, поэтому одежда не обязательно должна быть таковой, уникальной ее делает женщина, если правильно ее носит. А моя одежда скроена таким образом, что в толпе, баронесса, именно вас будут видеть в первую очередь.

Она замолчала, молчание длилось бесконечно долго, и я ждала, понимая, что, если сейчас она уйдет, не сделав заказа, я потеряю тот круг клиентуры, которого отчаянно добивалась.

Но вот баронесса кивнула, и у меня словно камень с души свалился.

— Ну хорошо, посмотрим, как эта ваша теория работает на практике. Я беру этот ансамбль и еще два ваших платья на каждый день… Как, вы говорите, называется эта ткань?

— Джерси, — ответила я, чувствуя, что у меня вдруг закружилась голова, и я даже слегка покачнулась.

— Да-да, джерси. Значит, еще два платья. Надеюсь, вы сохраните у себя в картотеке мои размеры, вдруг мне захочется купить что-нибудь еще. Примерки так утомительны, — вздохнула она. — Терпеть их не могу.

— Ну конечно. Подождите минутку, я пришлю Адриенну: мерку у нас снимает она.

Душа у меня пела и ликовала, я весело обещала баронессе, что ее заказ будет готов в течение недели, потом прошла в заднее помещение, где за длинными столами со швейными машинами с обеих сторон трудились мои девочки.

— Больше ни одной примерки, — сказала я, погрозив пальчиком. — Размеры баронессы у нас есть. Я очень надеюсь, что через три дня она выйдет отсюда одетой с иголочки. Вы меня поняли?

Однажды, когда магазин уже был закрыт, а я засиделась допоздна, разглагольствуя перед усталыми швеями по поводу небрежно подрубленного края или несимметрично пришитого рукава, сама не понимая, доходят ли до них мои слова, как вдруг явилась взволнованная Адриенна. Она вызвала меня на улицу и показала на толпу прохожих:

— Ты только посмотри, Габриэль! Видишь вон там баронессу де Ротшильд, на ней твои юбка и жакет. А с ней рядом, видишь, это ее подруга, примадонна Сесиль Сорель, она приходила к нам в магазин на прошлой неделе, помнишь? И на ней твоя блузка в полоску с синим пуловером. А вон там, смотри, все эти женщины, они все в твоей одежде!

Я щурилась, какая-то пелена застилала мне взор. Увидев меня в дверях магазина, они остановились, обернулись к нам с Адриенной, дружно кивнули и только потом двинулись дальше в сопровождении служанок, вспотевших от тяжести коробок из других магазинов.

— Они… они все… они поздоровались со мной, — потрясенно пробормотала я.

Никто и никогда публично не здоровался с теми, кто их одевает. Даже властный Пуаре не сумел завязать дружеских отношений со своими клиентками.

— Господи, они признали меня…

Адриенна сжала мне руку:

— Ну да, конечно признали. О, Габриэль, это наконец случилось. Ты добилась успеха! Они расскажут о тебе всем своим друзьям. И те повалят к тебе толпами. Не успеешь оглянуться, как тебя примут в высшее общество, иначе и быть не может! Ведь ты не какой-нибудь мужлан, обшивающий женщин, ты шьешь для себя, ты одеваешься так же стильно, как и они, даже лучше, потому что ты учишь их хорошему вкусу. — И она обняла меня прямо там, в дверях магазина. — Я так горжусь тобой! Я всегда знала, что такой день наступит. И я буду тебе помогать, — сказала она, отступая на шаг. — Морис говорит, что нам пора переезжать в Париж, что я могу чем-то заняться и не ждать, пока его родственники позволят нам пожениться. И я буду работать у тебя в магазине на улице Камбон, если, конечно, я тебе еще нужна.

Я терпеть не могла слезы. И сама плакать терпеть не могла. Но тут не удержалась, потащила ее в бутик и крепко обняла. Потом вытерла мокрые щеки; она тоже хлюпала носом.

— Allez![20] — приказала я ей. — Снимай свой корсет к чертовой матери. Хочешь у меня работать — должна одеваться только в моем стиле.

* * *

Неожиданный вихрь того лета из Довиля докатился и до Парижа.

С окончанием летнего сезона, когда Адриенна уже помогала Антуанетте в ателье на улице Камбон, туда явились те же самые дамы, что разгуливали по курорту в моих моделях, и с разочарованием обнаружили, что у меня ничего из одежды нет, но тем не менее, увидев мои ни на что не похожие, новаторские шляпки, немедленно захотели их приобрести. В течение нескольких месяцев, буквально кусая ногти до крови от волнения, я устроила демонстрацию своих трикотажных изделий, воспользовавшись ситуацией, когда в моду вошло увлечение спортом. Дамам теперь страшно захотелось кататься на велосипедах в красивых юбках и жакетах из джерси, играть в гольф или крокет в элегантных пуловерах и гонять на автомобилях во фланелевых пальто. «Да нет у меня никаких платьев», — уверяла я сварливую портниху, грозившую меня выселить. Это просто одежда, которую можно носить в разных комбинациях, словом, ничего такого, что можно было считать посягательством на ее сферу бизнеса. Впрочем, я уже начала рисовать в своем воображении такие платья, которые наконец окончательно освободят женщину от необходимости затягивать тело в корсет и покажут всему миру, что элегантно выглядеть она может и демонстрируя свою естественную фигуру.

Мой банковский счет быстро пополнялся, я надоедала Бою просьбами выкупить договор об аренде и расширить магазин, сняв дополнительные помещения в здании. В списке клиенток у меня теперь было более сотни влиятельных светских дам, включая титулованных, благодаря любезности Китти Ротшильд, которая рекомендовала меня всем своим знакомым. Хотя на светские мероприятия меня еще не приглашали, я стала достаточно известной фигурой и даже удостоилась карикатуры в газете «Le Figaro», где Бой был изображен в виде кентавра с клюшкой для игры в поло и с надетой на ее конец шляпкой, а рядышком, приобняв его, стояла я с коробкой в руке, на которой было написано мое имя.

— Смотри-ка, мы стали знамениты, — сказала я Бою, хвастаясь карикатурой. — И я зарабатываю больше чем достаточно, так что самое время расширяться.

Он нахмурился:

— Надо немного подождать. Все изменится раньше, чем ты думаешь.

— Изменится? Как? До сих пор я всегда была права, — категорично заявила я. — Не хочешь помочь, обойдусь без тебя.

— Коко, ты в газетах читаешь хоть что-нибудь, что написано не только про тебя? Не успеет закончиться год, как будет война. Все политики, которых я знаю лично, в один голос твердят…

— Но женщины все равно хотят одеваться. Не станут же они провожать солдат на войну голые!

Он закатил глаза и вернулся к своим газетам:

— Делай что хочешь. Тебя все равно не переубедить.

Мне бы следовало понять: он так встревожен, что у него не было сил спорить со мной. Но я была слишком взволнована своими успехами. Бой был, конечно, прав: газет я почти не читала. Победы вскружили мне голову, и ни о чем другом я не могла думать. Оставалось взять последний бастион, быть принятой в высшем обществе — это была вершина моих амбиций. Я решительно настроилась стать первым модельером, которого радушно примут в этот избранный, недоступный простым смертным круг, где я стану диктовать всем, что и как надо надевать и носить.

Это было в ноябре 1913 года. Летом 1914 года Европа уже пылала.

Действие третье

Сбросить лишние побрякушки

1914–1919 годы

«Если родился без крыльев, хотя бы не мешай им расти»

1

Телеграмма пришла, когда я была в Довиле, — короткое сообщение от Боя, что его призвали на военную службу. Все лето новости поступали одна зловещее другой, прежде всего о страшном убийстве эрцгерцога Фердинанда Австрийского в Сараеве. За этим последовало объявление Австрией войны Сербии и агрессивные действия Германии, которая объявила войну России и потребовала от Франции и Британии нейтралитета, что правительства обеих стран, разумеется, отвергли.

А я все еще оставалась в блаженном неведении. Летний сезон в Довиле обещал быть еще более прибыльным, чем предыдущий, жара стояла жуткая, воздух был как в бане. Каждый свободный час, призывая на помощь продавщиц и Адриенну, мне приходилось снова и снова заполнять полки. Китти Ротшильд привела своих знакомых; тут были и принцессы, и графини, и жены известных художников, например мадам Дега, и все они буквально опустошали мои запасы.

Прочитав телеграмму, я похолодела. Я уже давно поджидала приезда Боя, а он все запаздывал. Из Парижа я уехала рано, надо было подготовить бутик, а он остался закончить кое-какие дела. И вот я стояла и тупо смотрела на телеграмму с тремя короткими фразами:

Призван в действующую армию. Магазин не закрывай. Люблю, Бой.

Всего три фразы. Девять слов. Точка.

Над моим плечом склонилась Адриенна. Не успела она испуганно вскрикнуть, как я схватила ее за руку и потащила в заднее помещение.

Лицо у нее было белое как мел, она вся дрожала.

— Молчи, не говори ни слова, — прошипела я. — У нас покупатели. Это не может быть чем-то серьезным, иначе Бой не стал бы писать, чтобы мы не закрывались, нельзя допустить, чтобы об этом стали болтать. Мы должны заниматься своим делом, подождем новых известий.

— Но Морис… Он ведь тоже в Париже. Его тоже призовут в армию!

— Он сообщит тебе, если надо будет, разве нет? А теперь давай-ка вернемся. Надо заканчивать с каймой для принцессы де Сен-Совёр. Ты же знаешь, она терпеть не может, когда торчат нитки.

Двигаясь словно лунатик, Адриенна вернулась к работе. Я сунула телеграмму в карман свитера и пошла за Адриенной, внимательно за ней наблюдая. Она монотонно отвечала на вопросы принцессы, а другие клиентки бросали в ее сторону пытливые взгляды.

— Что-то случилось? — спросила Китти Ротшильд, когда я пересчитывала ее покупки, а Андриенна рассеянно записывала все в гроссбух.

— Она только что узнала об объявлении войны, — ответила я, поскольку, если честно, сама была слишком растеряна, чтобы с ходу придумать что-нибудь убедительное. — Беспокоится за своего барона Нексона.

— Всего-то? — Китти пожала плечами. — Было бы о чем. Все закончится еще до того, как мы вернемся в Париж. Эти немцы такие забияки… Прямо как мальчишки.

Я рассмеялась и расцеловала ее в обе щеки.

— Demain,[21] — сказала она, прощаясь, и служанка, нагруженная моими черно-белыми коробками с покупками, нетвердой походкой двинулась за ней, — снова приедет Сесиль Сорель, а еще мадам Сантос-Дюмон: им не терпится посмотреть на ваши новинки. Plus tard![22]

Она послала мне воздушный поцелуй и важно выплыла из магазина вслед за принцессой. Вдвоем они раскупили половину всего, что у меня было.

Адриенна снова заплакала. Я велела ей возвращаться в гостиницу. В нынешнем состоянии от нее толку было мало, и мне хотелось подсчитать сегодняшнюю выручку без ее причитаний.

Мы будем продолжать торговать, мы не закроемся, как и просил Бой. Но когда я вытаскивала свои бухгалтерские книги, руки мои дрожали.

* * *

Так много ветра в траве…

Легкомысленное и небрежное заявление Китти Ротшильд жило в моем сердце до конца лета, но вот оно закончилось и унесло с собой всех временных обитателей-солнцепоклонников. Довиль опустел. Война с забияками-немцами обрела наконец свой чудовищный смысл: нам грозит страшная участь быть сожранными живьем.

В Париж я не вернулась. Зачем, если там нет Боя? Но Адриенна отправилась, села на первый попавшийся поезд и, задыхаясь, пообещала написать, как только будут какие-нибудь новости.

— Лучше позвони, — сказала я. — Ты что, забыла, у нас в отеле есть телефон?

Возвращаясь по призрачным улицам города в «Нормандию», я удивлялась своему упорному нежеланию поддаваться тревоге, своему невозмутимому спокойствию. И только стоя на балконе, где я по капельке цедила коньяк, затягиваясь сигаретой (много я никогда не пила) и любуясь прекрасным видом на Ла-Манш, я поняла, что это была совсем не беззаботность или безразличие.

Я отказывалась даже думать о том, что с ним что-то может случиться.

* * *

Медленно тянулись месяц за месяцем. Я получила от Боя еще одну телеграмму, в которой он сообщал, что ему присвоено звание лейтенанта британских войск и что его дивизия стоит на Марне. Довиль снова был полон народу, но на этот раз беженцами, поскольку немцы с боями прорвались через Бельгию и угрожали Парижу. В город они не вошли, но одного вида их касок было достаточно, чтобы толпы женщин штурмовали поезда или бежали в ближайшие гавани, откуда можно спастись, сев на корабль, плывущий через пролив. У меня снова было по горло работы, и я послала срочную телеграмму Адриенне — телефоном она пользоваться так и не научилась, — мол, хватит хныкать по своему Морису, который вступил в армию добровольцем и отправился на фронт, чтобы остановить наступление немцев до того, как нас заставят приветствовать кайзера, и приезжай, для тебя найдется работа. Несколько раз она отказывалась, потом наконец приехала. К тому времени у нас уже буквально не хватало рук, чтобы выполнить все заказы. Многие женщины теперь страстно желали поддержать общее дело, в официальных отчетах сообщалось о множестве убитых и раненых на фронте, формировались добровольческие отряды сестер милосердия в госпиталях.

А им требовалась удобная повседневная одежда, практичная, а главное, ноская, в которой можно работать. И нечаянно так случилось, что мои модели спортивной одежды оказались именно тем, что нужно, и я с головой окунулась в работу, создавая специальные платья-халаты, отвечавшие необходимым требованиям. Матроны из высшего общества, которые перчаток никогда самостоятельно не снимали, теперь засучили рукава моих рубашек с открытым воротом и совали рулончики марли и пузырьки с морфином в карманы жакетов, сшитых по моей модели. И снова женщины Довиля носили одежду моих фасонов, но мне это не приносило никакого удовлетворения. Судьба была благосклонна ко мне, но какой ценой? Весь мир рушился. Мне не хватало sang froid[23] видеть все это, душа болела и ныла.

Конечно, варианты, которые прежде я даже не рассматривала, в нынешней ситуации быстро становились возможными. Узнав, что немцы оккупировали Руайо, а конюшни для отборных призовых лошадей превращены в казармы, я ушла в заднюю комнату, чтобы подальше от всех прийти в себя от страха и успокоиться.

Если от опасности не защищен замок Бальсана, если Париж под угрозой, что тогда будет с Боем?

* * *

Пришли обнадеживающие известия: Морис жив, и Адриенна немного успокоилась. Чтобы с ней жить и работать, требовалось немало терпения, и, как только прошел слух, что можно возвращаться в Париж, я оставила довильский бутик на попечение весьма внушительной главной швеи и села с Адриенной на парижский поезд.

Лишенный здоровых, трудоспособных мужчин, Париж был похож на кладбище, где обезумевшие от горя и неизвестности матери, дочери и жены жадно ловили ежедневные сводки с именами погибших. Однако дела на улице Камбон шли лучше, чем я ожидала. Здесь тоже в одежде ценились практичность и удобство, поэтому я выставила те же самые модели одежды, что и в Довиле, кроме платьев, разумеется. Целые дни я проводила в ателье, а после работы шла в «Риц», поскольку в баре отеля любили проводить время офицеры союзных войск, снабжавшие меня самыми свежими новостями с фронта.

Их рассказы потрясали меня, я дрожала от ужаса. Потери доходили до десятков тысяч, германский сапог разбивал вдребезги целые армии. Каждый вечер, вернувшись домой, в квартиру на авеню Габриэль, я долго не могла освободиться от страшных образов, они кружились и мелькали в разгоряченном сознании: Бой в траншее, разорванный снарядом на куски, повисший на колючей проволоке с вывалившимися внутренностями, и прочие не поддающиеся описанию жуткие кошмары. Порой приходили телеграммы, но я не могла заставить себя их читать и отдавала Антуанетте, просила, чтобы первой прочитала она. Когда из Мулена пришло известие, что умерли родители Адриенны, мои дедушка с бабушкой по отцу, причем от старости, я шепотом прочитала благодарственную молитву, а потом проводила Адриенну на поезд, чтобы она успела на похороны. Дала ей денег на цветы и банковский чек для моего пятилетнего племянника Андре, которого я распорядилась немедленно послать учиться в закрытую школу в Англию. Хотя он был еще совсем маленьким и мы с ним никогда не встречались, я не хотела подвергать его жизнь здесь риску.

О своем давно потерянном отце и братьях я и не вспомнила. Прошло слишком много времени, как мы не виделись, и не было причин притворяться, будто у нас есть что-то общее, кроме кровного родства.

Главное, чтобы остались в живых мой племянник и Бой, и мне было все равно, кто погибнет вместо них.

* * *

Весной 1915 года Бой прибыл на побывку после почти целого года отсутствия, худой, изможденный, но живой. Сразу завалился спать и проспал как убитый почти двое суток, а когда проснулся, тут же заявил, что после войны он обязательно напишет книгу о том, что пережил. Он сказал, что назовет ее «Размышления о победе», достал из брезентового вещмешка томики Наполеона, Бисмарка и Салли и положил эти потрепанные, испачканные окопной грязью книги на кровать. Он читал их, когда рвались бомбы и ядовитый газ заполнял траншеи. Закрыв лицо руками, я расплакалась, и на душе полегчало: со слезами меня покинул страх и тревога за него.

— Ну не надо, не надо, моя Коко, — бормотал он, обнимая меня, — успокойся, моя храбрая львица. Терпеть не могу, когда ты плачешь, кто угодно, только не ты.

Бою дали всего несколько недель отпуска, а потом он должен был возвращаться на фронт, и эти несколько недель он предложил провести в Биаррице, курортном городе неподалеку от испанской границы и, в общем-то, не очень далеко от По, где мы с ним полюбили друг друга. Испания отказалась вступать в войну, и беззаботность с примесью некоторой тревоги смягчала атмосферу курорта, где отдыхали аристократы, дельцы черного рынка, скучающий haute monde и ищущие развлечений отпрыски богатеньких родителей, для которых страдания тысяч людей были не более чем досадное недоразумение.

Бой нуждался в серьезном отдыхе, и я не обращала внимания на его причуды, на его расточительность в это время всеобщего отчаяния. Мы танцевали до упаду в «Мирамаре» и «Отеле дю Пале», ездили в Сен-Жан-де-Люз по дороге вдоль побережья на новеньких, сверкающих хромом автомобилях. Устраивали пикники на берегу с нашими новыми знакомыми: наследником сахарных заводов Константином Сэ и его знаменитой любовницей-примадонной Мартой Давелли. Лебединой шеей, загадочными черными глазами и широким ртом Марта чем-то неуловимо напоминала меня. Она настаивала на том, чтобы я по ее примеру коротко подстриглась, и тогда, надев одинаковые платья, мы могли бы дурачить своих любовников. Я поддалась на ее уговоры, но позволила подстричь свои волосы только до плеч. И когда мы вошли в казино в похожих белых платьях и с жемчугом на шее, Бой нарочно поцеловал не меня, а ее, а потом повернулся ко мне с шаловливой улыбкой:

— Здравствуйте. Позвольте узнать, с кем имею честь?

Ему надо было только отдыхать, ничего больше. Марта крепко подружилась с нами и стала моей клиенткой, но у меня и в мыслях не было, что наша поездка даст мне что-то еще, однако как-то вечером, незадолго до отъезда Боя в Париж, а оттуда опять на войну, она вдруг заговорила:

— Почему бы Коко не открыть магазин в Биаррице? Закончится эта противная война, и сюда повалят толпы народу. Цены на недвижимость здесь растут быстрее, чем на бензин. После ее успеха в Довиле она здесь наверняка удвоит или утроит свою клиентуру.

Бой внимательно посмотрел на меня сквозь облако табачного дыма, плавающего над нашим столиком. Мы уже успели изрядно выпить шампанского, и я плохо соображала. Когда мы с ним шли до нашего номера в отеле «Мирамар», у меня было такое чувство, будто я плыву в каком-то пузыре. И раздевать меня пришлось тоже ему.

Уже погружаясь в пьяный сон, я вдруг услышала его голос:

— А знаешь, это неплохая идея.

2

Мой maison de couture[24] в Биаррице должен был стать pièce de resistance,[25] первым на этом курорте домом моды в самом центре города, на улице Гардер, в здании, похожем на замок, которое называлось вилла «Ларральд». Фасадом оно выходило на казино, и мимо него пролегал путь на пляжный променад — местечко лучше не придумаешь, оно наверняка должно бросаться в глаза самым богатым отдыхающим. Чтобы удовлетворить их интерес к новинкам и модным фасонам, надо было предлагать образцы одежды наивысшего качества, но при этом я не должна была поступаться своими принципами простоты и практичности. Однако в Европе бушевала война, и достать нужные ткани было проблемой.

— Я свяжу тебя с поставщиками шотландской шерсти, — сказал перед отъездом Бой, положив на мое имя в банк внушительную сумму. — Свяжись также с братьями Бальсана в Лионе. Их текстильные фабрики производят много тонкого черного сукна для нужд армии. Бальсан всегда предлагал тебе помощь. Пусть это будет его вклад в твое дело.

Похоже, Боя не волновало, что мы извлекаем выгоду в то время, когда кругом царит разруха и хаос. Меня беспокоил моральный аспект такого предприятия, а еще я сомневалась: смогу ли управлять сразу тремя заведениями, не говоря уже о проблемах доставки товаров, когда кругом идут боевые действия. Бой отбросил мои сомнения, как несущественные:

— Войну начала не ты. И всякий, кто может, ищет в ней свои выгоды, почему нам нельзя? Уж я-то точно намерен выйти из этой катастрофы более богатым, чем когда все начиналось. Если честно, если не мы, так другие, а уж они-то стараются вовсю.

Я связалась с Бальсаном, и он с готовностью пообещал прислать все, что мне нужно, и предоставить также в мое распоряжение семейные запасы шелка. С его помощью я нашла фабриканта по имени Родье, выпускающего сырье для джерси, из которого шили белье для спортсменов. Его образцы оказались грубоваты, вызывали зуд, и у него осталось приличное количество нереализованного материала, который он безуспешно пытался продать. Я запросила все, что у него есть, и заказала еще. Из образцов присланной им кремовой и бежевой ткани я изготовила несколько пальто сюртучного покроя с достаточно скромной вышивкой на рукавах и с подкладкой из шелка, присланного Бальсаном. Пальто разошлись за несколько часов. И вскоре прибыл мой второй заказ. Я предложила Родье добавить в ткань для мягкости немного хлопка и выкрасить ее в коралловый, небесно-голубой, серый и светло-желтый цвета. И разработала новые фасоны платьев, кардиганов и пальто. Некоторые из них были сшиты из шерсти, полученной благодаря Бою, а воротники и манжеты были отделаны относительно доступным мехом, например кролика, белки или скунса. В то время импорт меха из России или Южной Америки был затруднен, да и вообще, использование шкур местной выделки поддерживало отечественного производителя. Для этих ансамблей я специально разработала новую линию самых разных замшевых и фетровых шляпок, с бархатной и черной шерстяной лентой и с булавками с искусственным жемчугом.

Спрос был такой, что я едва успевала удовлетворять его. Заказы приходили даже из Мадрида, поскольку испанские аристократки вернулись из Биаррица домой с чемоданами, набитыми моими изделиями, а снедаемым завистью знакомым указали на мой магазин. Был даже большой заказ от королевской семьи Испании, с фотографиями инфант, гуляющих по Эль-Прадо в моих платьицах и пальто.

Я наняла шестьдесят швей и послала Антуанетте распоряжение срочно подыскать себе на улице Камбон замену и как можно скорее приехать в Биарриц. Написала и Адриенне, но она так и не решилась, потому что Морису как раз дали отпуск с фронта. Я разозлилась — нашли, мол, время давать отпуска — и стала искать кого-нибудь из местных, кто мог бы присматривать за работой девушек.

Явилась мадам Дерэ, ну точная копия Люсьены, ветеран профессии, властная, требовательная, несгибаемая и неутомимая. Разногласия у нас возникли с первой минуты знакомства, когда она подвергла критике мои модели за их бесформенность. И я не задумываясь взяла ее к себе. Она, в свою очередь, оказалась очень полезна и, приняв на себя командование, железной рукой навела порядок. Ей приходилось кормить многочисленную родню, разных там двоюродных сестер и тетушек, которые потеряли мужей на войне. Жалованье я положила ей приличное, но пообещала прибавить, если она увеличит выпуск готовой продукции. И ей это с блеском удалось. Она работала даже больше, чем я сама: осваивала новейшие швейные машины, осуществляла руководство огромным отрядом швей, воплощавших мои идеи в готовый продукт, и одновременно лично контролировала примерку каждой клиентки, чаще всего первой появлялась на работе и последней уходила. Мы с ней так и не подружились, но я доверяла ей больше, чем всем остальным своим premières, и полагалась на нее во всем, потому что знала: если мне понадобится уехать из Биаррица по делам, мой дом моды останется в надежных руках.

Антуанетта приехала непривычно угрюмая. Я спросила, в чем дело.

— Мне уже двадцать восемь лет, Габриэль, а ты хочешь, чтобы я руководила этим салоном в курортном городе, где зимой никого нет. Как же я найду себе мужа? У тебя вон есть Бой. А у меня нет никого.

— Никого?! — воскликнула я, пораженная ее капризами. — У тебя есть я! Ты моя сестра. И неужели ты хочешь назвать то, чем мы здесь занимаемся, пустым делом?

Она надула губки:

— Это ты занимаешься. А я на тебя работаю. Я хочу выйти замуж и иметь свою семью. А ты разве нет? От женщины ждут именно этого.

— Кто это ждет? — вспыхнула я. — Лично я, разумеется, не жду. Если уж ты так мечтаешь о муже, то где ж его еще искать, как не здесь? В Биарриц съезжается столько богатых мужчин. Что касается меня, я уже давно замужем… за моей работой.

Сердито развернувшись, я пошла прочь. Что же это такое, вертелось у меня в голове, я работаю не покладая рук, хочу освободить женщину от тяжелых вериг неудобной одежды, а сознание ее остается все таким же косным, она не допускает даже мысли о том, что заслуживает гораздо большего, чем получить мужа и детей и в конце концов превратиться в старую вешалку.

После закрытия сезона я уехала из Биаррица: надо было проконтролировать работу других своих ателье и подготовить новую коллекцию на весну. Антуанетта продолжала дуться на меня за то, что я заставила ее сидеть на месте, но новое предприятие и в мертвый сезон требовало присмотра: зимой частенько наезжали гости из Испании.

Я ехала на скором парижском поезде, в купе первого класса, где можно было вытянуть ноги, просмотреть счета, прикинуть бюджет. Мой первый сезон в Биаррице принес невероятную прибыль, и все благодаря мадам Дерэ, которая назначала на мои платья цену от 3000 франков за штуку. Еще я размышляла над словами Антуанетты, удивлялась, как могла подумать, что для нее замужество — пустой звук. Я никогда не заговаривала с ней на эту тему, да и вообще с кем бы то ни было, даже с Боем.

От женщины ждут именно этого.

Может, и вправду ждут, но меня больше беспокоило сознание, что я сама теперь постоянно думаю об этом, и снова, как и тогда, когда я жила с Бальсаном, мне приходит в голову мысль: может, что-то со мной не так, если я не стремлюсь к тому, к чему стремятся столь многие представительницы моего пола? Почему я не мечтаю о собственном доме, о семейном уюте, о муже и детях, бегающих под ногами? Может, в детстве со мной что-то такое случилось, если я сознательно отказываюсь от всего, о чем мечтает каждая женщина, что делает ее счастливой?

Мне уже тридцать два года. В 1916 году у меня уже три сотни работниц. В мире моды меня считают восходящей звездой. Лучшие журналы Америки «Womens’s Wear Daily» и «Harper’s Bazaar» опубликовали статьи, в которых объявлялось, что в своих последних моделях я установила столь смелую длину юбки, которая позволяет порой мельком увидеть женскую щиколотку и даже часть женской ножки. И даже в таком авторитетном журнале, каким являлся «Vogue», печатались фотографии моих моделей и признавалось, что я модельер, на которого надо обратить пристальное внимание.

Меньше всего в своей жизни я хотела бы прослыть конформисткой.

* * *

Война продолжала безжалостно косить мужчин, как сенокосилка траву. Бой снова вернулся в Париж на побывку, выглядел бодрее и здоровее, чем в прошлый раз, но к своим обязанностям уже относился как-то странно, даже загадочно. Я подозревала, что он сотрудник английской разведки, но с самого начала наших отношений как-то само собой установилось, что вопросов я не задавала.

Он страшно обрадовался, узнав, что дело мое процветает, я показывала ему журнальные вырезки, и он с удовольствием читал их, хотя до сих пор ни в одной из французских публикаций, посвященных моде, положительно обо мне не отзывались. Бой уже закончил писать свою книгу, и скоро она будет опубликована в Англии — и снова я не спрашивала, где и как он нашел на нее время. Мы решили отпраздновать его возвращение.

Париж вновь обретал свой несколько поблекший шарм. Мы уже привыкли к войне, и пока все жаловались на лишения военного времени (худшим из них для меня было отсутствие горячей воды), мы стойко переносили трудности благодаря многочисленным кабаре и бистро. Кстати, там всегда было полно офицеров-фронтовиков самых разных национальностей, приехавших в отпуск; они выпивали и ухаживали за доверчивыми и легкомысленными француженками. Обедали мы с Боем в «Максиме» или «Кафе де Пари», ходили в театр, а однажды даже были приглашены на великосветский обед. Это актриса Сесиль Сорель постаралась, она была частой гостьей моих ателье, а представила ее мне моя бесстрашная сторонница баронесса Ротшильд.

И вот на этом-то обеде я и познакомилась с Мисей.

* * *

Ее дом на улице Риволи фасадом выходил на Тюильри и был похож на антикварную лавку, если, конечно, антиквары собирают огромные коллекции африканских масок и примитивных статуэток, фарфоровых безделушек из России, позолоченных английских чайных столиков, античных бюстов из Италии и десятки картин, рисунков и набросков всевозможных известных и неизвестных художников, работающих в Париже.

— Это все продается? — прошептал Бой мне на ухо, когда мы пробирались сквозь завалы этих предметов.

Увиденное здесь шокировало Боя, поскольку его вкусы отличались традиционной строгостью. Он не мог оторвать взгляд от копии микеланджеловского «Давида» из черного мрамора, стоящей в углу и одетой в выброшенные шляпы, шарфы и пальто.

— А вот это мой портрет, его написал Тулуз-Лотрек, когда я играла ему на фортепьяно, — сказала Мися, указывая на картину, втиснутую в пустое пространство между двадцатью другими, хаотично висящими на стене. — Я ведь очень даже неплохая пианистка, училась у самого Ференца Листа. Когда-то сама давала уроки. Сначала я училась в Петербурге, я ведь там родилась. О, Лотрек был такой изумительный маленький человечек! Как все над ним смеялись! Им бы Бог даровал хотя бы половину его способности настолько живо видеть мир. Я так горевала, когда он умер. — Она помолчала. — А вот Ренуар. Ему я тоже позировала. Он хотел, чтобы я обнажила грудь, и я до сих пор жалею, что отказалась. Никто лучше его не знал, как уловить внутренний свет женского тела. А вот и мое последнее приобретение. Это Ван Гог. Вы знаете его? Нет? Он превосходен. Посмотрите на его палитру, он просто купается в цвете. Забудьте о Боттичелли и да Винчи, это все такая чепуха, такое старье! А вот этот человек… У него была искра Божия. Какая жалость, что талант часто рука об руку идет с безумием. — Мися вздохнула. — Он буквально убил сам себя. Этот человек был не только совершенно безумен, но и ничего не понимал в торговле картинами. Да если бы и понимал, все равно никто не знал, что делать с его картинами.

Мися расхаживала по своим комнатам, сметая на своем пути нотные листы с партитурой и пометками Стравинского, Равеля, Дебюсси, и небрежно сообщала, что всех этих музыкантов она знала лично и именно она взращивала их талант.

Она была вся такая мягкая, пухленькая и суетливая, с прической в стиле помпадур, которая все равно не могла распрямить ее натуральные кудри. Круглые сияющие глаза, казалось, вбирают в себя все, что попадает в ее поле зрения, преувеличенными жестами она любила сбрасывать с диванов разномастные подушки. В ее доме было нечем дышать. В нем пахло старой парфюмерией и пылью, влажной землей из джунглей домашних растений, растущих в китайских горшках, и книгами, которых было непомерно много, и сама она казалась столь же обворожительной, сколь и отвратительной. Голос, которым она бросала отрывистые фразы, звенел авторитетно и властно; она рассадила гостей за столом, и во время перемены блюд, когда с дичью было покончено, а бобов еще не подавали, напыщенно рассуждала на самые разные темы, от музыки до безобразной реакции парижской публики на произведения художников-кубистов.

— Пабло сам говорил мне, что он чуть было не сбежал обратно в Каталонию, несмотря на то что он ее не выносит, — вещала она, нанося вилкой удары в воздух. — Я потребовала, чтобы он не поддавался в споре с Браком и ни в коем случае не губил свой огромный талант; в конце-то концов, с какой стати он должен идти в армию, если Испания не имеет к этой войне никакого отношения? Он обязан оставаться с нами и писать картины, именно это он умеет делать лучше всего, именно за это мир когда-нибудь его оценит.

Никто из сидящих за столом не успел и рта раскрыть, чтобы как-то ответить, — нас было девять, включая Сесиль, меня с Боем, Хосе-Марию Серта, толстого каталонца, любовника Миси, скульптора и живописца, который, урча, ел все подряд, и Мися продолжила:

— Вот почему я настояла, чтобы Пабло оформил декорации к новому сезону Дягилева. Бедняжка Дяги очень переживает, что «Русский балет» не имел здесь ни одной премьеры с тех пор, как провалилась его «Весна священная». У него было фантастическое турне по Америке и Испании, но надо же возвращаться к своим корням. Конечно, — добавила она, трагическим жестом прикладывая руки к той самой груди, которую отказалась показать Ренуару, — предательство Нижинского… Это нож в самое его сердце. Сколько сил он положил на него за все эти годы, вскормил его талант, терпел ужасный нрав этого неблагодарного человека, и стоило Дяги на минутку отвернуться, как этот негодяй бежит и женится на первой попавшейся бабе, которая способна закрывать глаза на его слабость к мужскому члену.

Густоволосый юноша с рябым лицом, сидевший рядом со мной, хихикнул.

— Интересно, как прошла у них первая брачная ночь? — полюбопытствовал он.

Мися насмешливо хмыкнула:

— Жан Кокто, замолчи сейчас же!

— А как еще может она пройти? — прогремел Серт. — «Дорогой, кажется, у тебя там проблемы. Может, тебе кулачок вставить в задницу, как, бывало, делал Дяги?»

Мися с наслаждением загоготала, и я почувствовала, что Бой цепенеет, сидя рядом со мной. Сесиль посмотрела на меня, подняв бровь, словно хотела извиниться: она, мол, понятия не имела, какой вульгарный получится вечер. Но я не обиделась, не оскорбилась. В те времена, когда мы дружили с Эмильеной и другими куртизанками из ее свиты, я слыхивала кое-что и похлеще, но вот Бой стиснул зубы, когда увидел, что Кокто жестом проиллюстрировал работу вышеупомянутого кулачка.

— Нижинский еще пожалеет об этом, — заявил он. — Мы с Дяги готовим новый балет, «Парад» называется. Весь Париж встанет на уши. Пародия на карнавал, каждый найдет там что-нибудь свое. И разврата подпустим, чтобы остальным понравилось. У Дяги есть новый танцор, весь такой утонченный… Как бишь его? Забыл…

С глумливо-похотливой физиономией он повернулся к Мисе, и Бой бросил на него суровый взгляд. Гомосексуалист, к тому же и не скрывает этого. Бой терпеть таких не мог.

— Кто знает, кто знает, — пожала плечами Мися. — Дяги всегда любили мужчины и будут любить, в его жизни их было и будет много. Но самое главное, он хочет снова работать. И если Пабло напишет декорации, ты, дорогой мой Жан, набросаешь сценарий, а Сати сочинит музыку. Дорогие мои, это же будет нечто выдающееся.

Я не стала говорить, что была свидетелем катастрофического провала «Весны священной». Разговор, которым дирижировала и в котором царила, конечно, Мися, перешел на политику, заговорили о том, соизволят ли нам помочь американцы или нет, пока не уничтожили всю Европу. Бой сказал, что у президента Вильсона просто нет выбора, он обязательно вступит в войну, поскольку Германия стала применять подводные лодки и ядовитый газ. На самом деле, заверил он нас с таким авторитетным видом, что все сидящие за столом умолкли, Вильсон готовит закон о выборочном призыве в армию, а это значит, что на полях сражений появится более миллиона американских солдат.

— Будем надеяться! — прокричала Мися. — Немцы такие сволочи! Вокруг Германии нужно выстроить стену, чтобы они сидели там, как свиньи, и никуда не рыпались.

Ее любовник Серт, выслушав это предложение, отодвинул тарелку, громко рыгнул и, даже не извинившись, закурил такую ядовитую сигару, что у меня из глаз покатились слезы. Он бросил на меня плотоядный взгляд и сладострастно подмигнул.

В общем, вечер оказался совершенно провальным, особенно если судить с точки зрения Боя. Он заявил, что людишки, с которыми ему довелось познакомиться, глупы, невежественны и ведут легкомысленную жизнь, в то время как весь мир за стенами их дома отчаянно борется за выживание. Но я была заинтригована. Я еще не встречала людей, столь исполненных вызывающего духа беззаботности. Они были мне интересны, и, очевидно, я им тоже была интересна, впрочем, скорее, не им, а их энергичной хозяйке. Когда мы прощались и я надевала свое отделанное скунсом красное бархатное пальто, Мися с любопытством оглядела меня с головы до ног:

— Боже, да вы очаровательны, милочка! Каков фасон! Как, говорите, вас зовут?

Я улыбнулась. Вероятно, когда я называла себя, она пропустила мое имя мимо ушей, а если и нет, то сразу же забыла в горячке своих напыщенных разглагольствований.

— Коко, — ответила я.

Бой стоял рядом со мной, держа в руке шляпу.

— Коко? — нахмурилась Мися. — Какое глупое имя для столь интересной особы, словно собачья кличка, честное слово! Вы разве чья-то собачка, милочка? Я что-то не замечаю на вас ошейника или поводка.

Пока я лихорадочно думала, что ответить, вмешался Бой.

— Если вам не нравится Коко, мадам, можете называть эту особу Габриэль, — отчеканил он. — Габриэль Шанель. Владелица шляпного ателье на улице Камбон.

— Ателье! — воскликнула Мися. — Как интересно! Обожаю шляпки. Завтра же приду к вам с визитом, милочка. А потом мы вместе где-нибудь пообедаем. Я хочу узнать про вас все.

Она расцеловала меня в обе щеки, окутав облаком сандаловых духов.

Я отвела глаза и посмотрела через ее плечо на шаткую стопку книг в углу. А Мися бросила на Боя быстрый взгляд и коварно улыбнулась:

— А вы, месье Кейпел, непременно сообщите нам, когда выйдет ваша политическая книжка. В этом доме очень любят читать.

Мы спустились по лестнице вниз и вышли в Тюильри, и тут нас бегом догнал маленький Кокто, прижимая к своей густой, как заросли вереска, шевелюре берет и криво улыбаясь:

— Через месяцок пришлю вам билеты на наш балет. Вы обязательно должны прийти. Дягилев захочет познакомиться с вами, мадемуазель. — Он прищурился. — А с Мисей будьте поосторожнее. Ужасная интриганка, особенно с друзьями. — Он кивнул Бою, но тот сделал вид, что не замечает его. — И не верьте ей насчет книг, все врет. В жизни не прочитала ни одной книги.

— А вот в это, — пробормотал Бой, когда Кокто умчался в темноту, — я, пожалуй, верю.

Я сжала ему руку. В первый раз за восемь лет нашей совместной жизни мне стало жалко его: он был не способен понять, что нынешний вечер во многом предопределит наше будущее.

3

Как и обещала, Мися появилась в моем магазине на следующее утро, одетая на скорую руку. Любая другая женщина в таком наряде выглядела бы совершенно нелепо. Я продала ей три шляпки, четыре свитера и пять юбок, хотя она сопротивлялась как могла, раздраженно заявляя, что уже не в том возрасте, чтобы оригинальничать. И правда, ей уже было сорок два, то есть она была на одиннадцать лет старше меня, но она была легка, подвижна и вела себя совершенно непринужденно; таких знакомых у меня еще не было. Совершенно без тормозов. За ланчем в «Рице» она поведала мне о своем детстве: она росла в холе и довольстве и тем не менее всегда была одинока. Ее мать умерла в Петербурге во время родов.

— Помчалась туда вдогонку за моим отцом, скульптором, а он не хотел иметь с ней ничего общего, — сообщила она.

После чего заботу о ней взяли на себя дед с бабкой. Они жили в Брюсселе, и в их доме давал концерты сам Лист. Потом этот бабник и донжуан, ее папаша, забрал Мисю к себе и сунул в монастырскую школу Сакре-Кёр в Париже.

— О, как я ее ненавидела! Эти монашки все были лесбиянки, вечно подглядывали, как мы купались.

В конце концов она сбежала оттуда и стала зарабатывать уроками игры на фортепьяно и позировать для художников — до первого своего замужества.

— Первый муж мой был поляк, дальний родственник, Таде Натансон. Он основал журнал «La Revue blanche», который помогал пробиться молодым художникам. Я познакомилась с ним, когда позировала Лотреку для рекламы журнала… Милый мой карлик. Мой первый брак был настоящей катастрофой! Таде в постели был ужасен. Просто никакой, и у меня начался роман с Альфредом Эдвардсом, владельцем «Le Figaro». Таде нужен был для журнала благотворитель, и Альфред согласился, но поставил условие, что Таде даст мне развод, чтобы мы могли пожениться. Вот так я и переехала в этот дом на улице Риволи, где познакомилась с Равелем и Энрико Карузо. Помню, с Карузо мы пели неаполитанские дуэты, а Равель нам аккомпанировал на фортепьяно. Какой восторг!

Она тараторила без передышки и тем не менее как-то незаметно умудрилась проглотить свой крок-месье и опрокинуть уж не знаю сколько чашек чая, — видимо, это от чая на зубах у нее были пятна.

— Альфред был настоящий мужлан, деревенщина. В постели, конечно, тигр, что и говорить, но в других отношениях совершенный мужлан. Спал со всеми подряд. С мужчинами, женщинами — ему было все равно. Мы развелись в девятом году. Я подняла скандал, и он оставил мне этот дом. Это было самое меньшее, что он мог для меня сделать, тем более что я занималась его ремонтом. А сколько гениев, перешагнувших его порог, я взрастила! Через пять лет встретила Серта. Обожаю его работы. Он будет очень знаменитым художником. Он расписывал стены в Отель-де-Виль, и несколько американских миллионеров наперебой приглашают его расписывать и декорировать свои дома в Нью-Йорке. Я бы очень хотела побывать в Нью-Йорке, а вы, милочка? Американцы бывают такие консервативные, но они все же очень любят современное искусство, и, в отличие от многих здесь, у них есть на это деньги. Я постоянно твержу Серту, чтобы он принял хотя бы один заказ, но он, видите ли, каталонец, ленив и слишком разборчив в еде. Говорит, в Америке едят только белый хлеб, поэтому и отказывается туда ехать. — Она наконец перестала трещать и замолчала. Но ненадолго. — Ну а вы? Как так случилось, что вы стали держать ателье и жить с таким завидным мужчиной, как месье Кейпел? Ну давайте рассказывайте, не стесняйтесь. Если хотите, чтобы мы подружились, рассказывайте все без утайки.

Я рассказала, но только чтобы утолить ее любопытство, слегка приглушив все, что касалось моего успеха, хотя она сразу заметила это, когда я вскользь упомянула магазины в Довиле и Биаррице. На деньги в любом их виде у нее было такое же безошибочное чутье, как на подающих надежды художников, но ничто не приносило ей такого удовольствия, как чья-нибудь неудача, потому что это означало, что она могла подобрать осколки и снова сложить, и тогда подобранный будет ей всегда по гроб жизни обязан. Я заметила это в ее доме, когда она рассуждала про Дягилева: «Безнадежный романтик, но слишком жаден, обожает потакать собственным слабостям. Глотает все подряд без разбору: мужчин, шоколад, талант, деньги. Если бы не я, он бы давно стал нищим, просил бы на улицах милостыню, но я очень, очень люблю его». Я сразу подумала: будь осторожна, Коко, не то и ты падешь жертвой ее разрушительных инстинктов.

Вот так мы и подружились, но лишь потому, что этого упорно хотела она: Мися регулярно являлась с визитами ко мне и таскала меня по блошиным рынкам в Сен-Жермен-де-Пре, где могла часами рыться в старом хламе, к которому мне противно было притрагиваться. Она стала, пожалуй, единственной моей подругой после Эмильены, с которой я потеряла всякую связь, но я так и не смогла понять, чего Мися хотела больше: преклоняться передо мной или меня уничтожить. Кокто окрестил ее подпольной акушеркой, и я на всю жизнь запомнила это прозвище, хотя наша с ней дружба стала одной из самых долгих в моей жизни.

* * *

Шел четвертый год войны, самый страшный и разрушительный, с ужасающими потерями на фронтах, пока союзники ждали прибытия американских войск. В России разразилась революция, а в результате полная анархия, убийство царской семьи, массовые расстрелы и убийства или изгнание из страны без гроша в кармане русских аристократов и дворянства.

На премьере нового балета Дягилева «Парад», где снова случился скандал и вся публика была до предела возмущена, чего и следовало ожидать, Мися высморкалась — она простудилась, и врач назначил ей постельный режим — и только потом заговорила, гнусавя сквозь заложенный нос и растягивая слова:

— Все так оно и есть, разве нет? Дураки есть и здесь, в Париже, дураки есть и в Москве. Только здесь дураки выступают на сцене, а там дураков расстреливают.

Чаша терпения Боя переполнилась. Перед балетом мы пригласили Мисю с Сертом к нам на обед, где Бой преподнес им экземпляр первого издания своей книги, получившей, кстати, множество хвалебных отзывов в прессе за глубокие размышления о войне, но Мися, едва взглянув на нее, принялась разглядывать мои коромандельские ширмы, а потом стала уговаривать меня подарить ей одну из них, и это буквально взбесило Боя.

— У нее для ширмы нет места, — уверяла я его уже в театре. — Она же тащит в дом все, что под руку попадет. Сам видел, что у нее там творится. Попадись ей носорог, она бы и его затащила к себе в гостиную.

Но отвращение к Мисе было столь велико, что после балета Бой сразу отправился домой, и сидеть на праздничном обеде в честь «Русского балета» мне пришлось без него. Здесь я познакомилась с великолепным, осанистым Дягилевым, в его русской шапке из собольего меха и шерстяном пальто, богато вышитом славянскими орнаментами. Он был пьян, нежно поглаживал одного из своих танцоров, но мне улыбнулся и сказал, что нам надо как-нибудь вместе отобедать, поскольку Мися якобы сообщила ему, что я настоящее сокровище. Меня представили композитору Стравинскому, чьи редеющие белокурые волосы и близорукий взгляд вызвали во мне чувство, очень похожее на нежность, а также художнику, который расписывал декорации для балета в стиле кубизма; его звали Пабло Пикассо. Он очень смущал меня своим пристальным взглядом и явно выраженным мужским началом. Пикассо уже успел увлечься одной из ведущих дягилевских балерин, Ольгой Хохловой, на которой впоследствии женится. Но меня он поразил как мужчина, обладающий поистине ненасытным аппетитом ко всему и ко всем.

В квартиру на авеню Габриэль я попала уже далеко за полночь, но в ней никого не оказалось. На столике в прихожей Бой оставил записку. Его неожиданно вызвали в Англию.

Смяв записку, я взяла ножницы и отправилась в ванную комнату. Встала перед зеркалом и с преднамеренным вызовом, который мгновенно высушил накатившиеся на глаза слезы, обрезала спадавшие на плечи волосы до уровня подбородка. Так я выразила свой протест перед непредсказуемой реальностью.

4

Беду я почувствовала еще до того, как она нагрянула.

Война продолжала потрясать мир, и в 1918 году ее кровавое завершение отправило в могилы еще тысячи здоровых людей, а я успела выкупить свой договор об аренде на улице Камбон, 21, добилась выселения надоедливой портнихи и стала подыскивать себе дополнительные помещения в ближайшем шестиэтажном здании под номером 31.

Кроме того, я до последнего сантима выплатила весь долг Бою, даже с процентами, включая 300 000 франков, которые он вложил в мой maison в Биаррице. Мы виделись довольно часто, всякий раз, когда новые обязанности офицера связи приводили его в Париж. Надо сказать, он был рядом и на показе моей весенней коллекции на улице Камбон, в тот самый день, когда германские войска в последний раз подвергли город страшной бомбежке. Окна в окрестных домах разлетелись вдребезги, люди бросились через Вандомскую площадь искать укрытие в подвалах отеля «Риц», полностью оборудованных для таких случаев: бар был полон запасов, обеспечен противогазами и спальными мешками. На следующий день я собрала огромную выручку от продажи пижам из шелка-сырца, поскольку вечерами под землей женщины хотели прикрываться чем-то более основательным, чем легкие ночные сорочки.

Но Бой казался странно озабоченным и холодным. Когда я осмелилась спросить, что его беспокоит, ожидая услышать, что он тревожится за исход последнего наступления на германские войска, он тихо ответил:

— Боюсь потерять тебя.

В груди у меня зашевелилось недоброе предчувствие. Почему он боится этого после того, как весь мир разрушился, а нам с ним удалось не только выжить, но и, как он сам хотел, стать богаче, чем прежде, когда мы начинали? Потом я стала замечать, что из квартиры начали исчезать разные вещицы: бутылочка с жидкостью после бритья, которую он предпочитал всем другим подобным средствам, халат, кое-какие книги, щипчики для ногтей. Ничего существенного, ничего такого, что могло бы послужить поводом для обвинения его в измене.

— Он нашел себе другую, — не без злорадства сделала вывод Мися. — У него аристократические замашки. Это всем известно. Он никогда не женится на торговке, не важно, каких ты успехов добилась, не важно, что стала знаменита. Просто для него это неприлично. Нереспектабельно.

Это было уже не первое из ее небрежно произнесенных оскорблений, и я бросила на Мисю свирепый взгляд:

— У меня и в мыслях не было выглядеть с ним респектабельно. И если, скажем, твой Серт когда-нибудь сочтет уместным жениться на тебе, дважды разведенке, не понимаю, почему Бой не может жениться на мне.

Мися пожала плечами. Оскорбления в ее адрес отскакивали от нее как от стенки горох, наверное, потому, что сама она раздавала их направо и налево.

— А знаешь, на набережной Токио, прямо напротив Трокадеро, есть прелестная квартирка с окнами на Сену. Один мой знакомый недавно освободил ее, не дождавшись окончания срока аренды. Прекрасная квартирка, можешь въезжать хоть завтра.

— А зачем мне другая квартира? Меня и эта устраивает, — сказала я, но поддалась ее уговорам и согласилась посмотреть.

Квартира и в самом деле оказалась прелестной — зеркала во всю стену, черный лакированный потолок, шелковые обои, — несмотря на стойкий, все пропитавший запах какао в воздухе.

— Это опиум, — пояснила Мися. — Этот мой знакомый обожает его. Уехал только потому, что в Париже его сейчас не достать.

Впрочем, и огромная статуя Будды у входа мне тоже не очень понравилась. Я подписала договор и сунула ключи в карман, не имея ни малейшего намерения переезжать сюда. Так и сказала Мисе, а она потрепала меня по руке:

— Ну конечно, дорогуша. Но на всякий случай не помешает, мало ли что.

Я сразу вспомнила слова Эмильены: «Не забывай, у нас всех должен быть выбор». И как только Бой появился снова, без предупреждения, что в последнее время вошло у него в привычку, я задала ему вопрос прямо в лоб:

— В чем дело? — Я остановилась перед ним подбоченившись, с дымящейся сигаретой, когда он с усталым видом направлялся к своему шкафу, стараясь не смотреть мне в глаза. — Это моя прическа? Неужели она тебе не нравится? Ты говорил, что короткая стрижка мне очень пойдет.

Он ничего не ответил, но я не отставала, поскольку его упорное молчание напугало меня.

— Ты что, из-за Миси дуешься? Знаю, ты не любишь ее, и ее друзей тоже, но благодаря ей у меня появились выгодные клиенты, и я не заставляю тебя с ней встречаться…

— Коко, — повернулся он ко мне, и я замерла, чувствуя, что сигарета жжет мне пальцы, — я собираюсь жениться. — Должно быть, у меня было такое лицо, словно он ударил меня по голове своей клюшкой для игры в поло. Но Бой не пытался оправдываться, просто продолжал говорить, бесстрастно, без единой эмоции. — Ее зовут Диана Листер Уиндхем, она дочь лорда Рибблсдейла. Я познакомился с ней в Аррасе, когда ездил на фронт, она работала в Красном Кресте. На войне она потеряла мужа и брата. Наши родственники одобрили наше решение.

Вот так все просто. Познакомился на фронте. Родственники одобрили. Я поднесла сигарету к губам, уронив столбик пепла себе на пижаму. Сердце разрывалось на части, но я взяла себя в руки и постаралась изобразить на губах ироническую улыбку.

— Да что ты говоришь! Интересно, неужели у всех этих аристократок сразу по три имени? Как думаешь, если я стану называться своим полным именем Габриэль Бонёр Шанель, добьюсь ли я в жизни еще большего успеха?

Он смотрел на меня с беспомощным выражением на лице, таким беспомощным, что мне захотелось броситься к нему через всю комнату и ногтями вцепиться ему в лицо.

— Она очень хорошая, Коко. Думаю… она тебе понравится.

— Не сомневаюсь. Может быть, я даже сошью ей подвенечное платье. Никогда раньше не шила подвенечных платьев. Впрочем, нет… — Я размяла окурок в дорогой пепельнице работы Рене Лалика, размышляя при этом, не лучше ли швырнуть сейчас эту пепельницу Бою в голову. — Нет, это было бы неудобно. Она наверняка захочет пригласить дизайнера-англичанина — это же долг истинной патриотки своей страны. Она у тебя патриотка? Ну да, как и ты. — Круто повернувшись, я пошла в гостиную.

Я тряслась как в лихорадке, до боли сжимая кулаки. Слышно было, что он идет следом.

— У нас с тобой все останется по-прежнему, — бормотал он. — К нам с тобой это не имеет никакого отношения. Все равно по службе я подолгу буду жить в Париже, и мы сможем…

— Хорошо, что я вовремя успела снять квартиру, как ты считаешь? — Я развернулась к нему так быстро, что от неожиданности он запнулся, остановился как вкопанный, а потом сделал шаг назад. — И я как можно скорее постараюсь съехать отсюда, — вбила я еще один гвоздь.

— Но зачем? В этом нет необходимости. Я всегда хотел эту квартиру отдать тебе.

— Ну уж нет! — Я двинулась дальше, подошла к дивану и вынула из кармана портсигар. — Я считаю, что сделать это необходимо. Даже обязательно. — Я слышала свой голос как бы со стороны, голос какой-то другой женщины — безучастной, холодной как лед, легкие которой наполнены едким дымом и которая не имеет никакого отношения к той жизни, что мы с ним строили вместе. — Теперь я ни за что не стану в ней жить.

Он тяжело вздохнул, вздох его был исполнен глубокой печали.

— Вот видишь? Этого я и боялся. Боялся, что потеряю тебя.

— Об этом надо было раньше думать, еще до того, как ты обручился со своей аристократкой с тремя именами, — резко ответила я.

Я уселась на диван, подобрала под себя ноги и набросила на них лежащую рядом шаль. Мне вдруг стало страшно холодно, казалось, я больше никогда не смогу согреться.

Он вернулся в спальню. Через несколько минут снова появился с кожаным чемоданом, в накинутом на плечи пальто. Я и бровью не повела, когда он повернулся к двери, собираясь уйти, и, быть может, навсегда. И тут он остановился.

— Прости, я не хотел сделать тебе больно, — сказал он.

Я все так же сидела, свернувшись клубочком, на диване и молчала. Он открыл дверь и вышел.

Чтобы встать, мне понадобились все мои силы. Босиком, едва волоча онемевшие ноги, я проковыляла в спальню и распахнула дверцы его шкафа. Смотрела на вешалки с брюками, рубашками, свитерами, которые он оставил, словно отправился в очередную командировку, и мне захотелось взять в руки ножницы и безжалостно искромсать все его вещи. Когда он в конце концов вернется — поскольку он должен был вернуться, хотя я не знала, когда именно, — то увидит, насколько я презираю его, если от всей его одежды оставила одни только клочья.

Но вместо этого я достала его светло-бежевый пуловер, почти невидный под остальными, тот самый, который примеряла, когда Бой привез его из Англии, и его мягкая ткань подсказала мне много новых возможностей. Трясущимися руками я осторожно поднесла пуловер к лицу. От него исходил едва уловимый запах Боя, запах его пота, оставшийся после игры в поло, а также запах лимонной жидкости после бритья.

Но больше всего от пуловера пахло мной.

Прижав пуловер к себе, как ребенка, я кое-как добралась до кровати, легла и закрыла глаза. В последний раз поплачу о нем, сказала я себе. В последний раз. Ни один мужчина больше никогда не застанет меня врасплох, не приведет в замешательство, не вызовет такой отчаянной растерянности. Никогда. Никогда, клянусь, никогда, пока я жива.

В ту ночь я не сомкнула глаз. И к своему удивлению, не проронила ни слезинки.

Впрочем, никаких слез не хватило бы, чтобы заполнить зияющую пропасть в моей груди.

5

На новую квартиру я переехала, когда сопротивление германских армий тяжелым ударам союзников было сломлено и кайзер обратился к нашему командованию с унизительной просьбой о перемирии. Весь Париж вышел на улицы, на Новом мосту непрерывно хлопали пробки шампанского, люди плясали на столах, дудели в трубы, сигналили в автомобильные рожки, набившись в машины по десять человек и гоняя по Елисейским Полям. Отрезвление придет позже, когда сообщат, что в одной только Франции на войне погибло более двух миллионов человек, что уж говорить о бесчисленных потерях союзников. Северо-восточная часть страны лежала опустошенная и разграбленная. Германия была поставлена на колени, но продолжала бурлить.

Я все это видела и слышала, но жила словно под стеклянным колпаком. В новую квартиру я перевезла только одежду, туалетные принадлежности и коромандельские ширмы. Все остальное оставила в квартире Боя. Мися кудахтала вокруг меня, хлопая крыльями, то есть хлопотала и делала вид, что хочет помочь. Навязывала мне слуг, которые бы заботились обо мне.

— Отправлю-ка я к тебе своего дворецкого Джозефа и его жену Марию, у них такая миленькая девочка Сюзанна. Серт собирается вызвать из Каталонии семью, которую знает с детства. А нам не нужны два дворецких и две служанки.

Я отказалась. Бо́льшую часть времени я проводила в ателье, и мне вполне хватало приходящей служанки, чтобы более-менее поддерживать в квартире порядок. И не нужны мне ее соглядатаи, Мися вечно сует свой нос в мои дела. Тогда она приволокла две статуи отвратительных арапов на мраморных постаментах, которые якобы будут украшать вход в квартиру. Я их сразу возненавидела, но ничего не сказала, хотя меня так и подмывало спросить: почему она сама избавилась от своего жуткого Будды, а мою квартиру хочет захламить всяким барахлом, приобретенным на блошиных рынках?

Откровенно говоря, она могла притащить и чучело носорога, которым я всегда дразнила ее, и я бы ни слова не сказала против. Не знаю, откуда взялись во мне силы привести в порядок спальню и еще кое-какую полезную площадь, чтобы можно было сносно жить и ходить на работу в свое ателье, которое я как раз в это время переселяла в другое здание, в дом номер 31 по улице Камбон.

— Да здравствует новая жизнь и прощай старая! — воскликнула Мися.

Она всегда любила звонкие фразы, особенно теперь, когда машина войны сбавила обороты, а потом остановилась совсем. В Париж на мирные конференции съезжались дипломаты, генералы и посланники, а вместе с ними их жены, дочери и любовницы. Все они слышали про мое ателье и толпами устремлялись сюда, чтобы посплетничать, похвастаться достижениями своих мужчин и их наградами, а заодно и скупить все, что я предлагала на продажу.

Снова началась шикарная жизнь, хотя и без прежнего изобилия. Те дни канули в прошлое, унеся с собой жизни множества молодых мужчин. Оставшихся охватило буйное веселье, joie de vivre,[26] породившее искрометные ритмы джаза. Толпы амбициозных писателей, художников и музыкантов, переживших войну, восхищались Парижем и жаждали сделать себе имя в городе, который никогда не спит.

Это было время настоящего процветания, особенно для меня. Смелые силуэты и фасоны моей одежды соответствовали духу эпохи. Женщины больше не признавали никаких ограничений. После тяжелого трудового дня, когда они ухаживали за ранеными с их гноящимися язвами и кормили их жиденькой кашкой, сидели за рулем карет «скорой помощи» или в кабине трамвая, женщины желали свободы в самовыражении и в нарядах. Теперь я демонстрировала свои коллекции на манекенщицах, а манекены отправила на склад. Тем более что мои модели никогда на манекенах хорошо не сидели и их должны были демонстрировать женщины из плоти и крови. И клиентки собственными глазами видели, как ниспадающие с плеч складки позволяют скрыть заломы на ягодицах, как струятся при ходьбе мои пальто, как стильно смотрятся на коротко стриженных волосах мои шляпки. Короткие стрижки, впрочем, как и все остальное, тоже появились в результате войны, поскольку девушкам, работавшим в госпиталях, было некогда ухаживать за длинными волосами.

Всем хотелось получить модель от Шанель: пижамы и кардиганы, трикотажные двойки, блузки и пальто с подкладкой в тон блузки. Мои вечерние платья с расшитым бисером кружевом Шантийи, мои накидки из черного бархата, отороченные страусиными перьями, были на пике моды. Однажды утром я проснулась и обнаружила, что действительно стала знаменитой. Этот оплот моды, Поль Пуаре, вернулся в свое ателье, проведя годы войны за разработкой образцов военной формы. И что? Пуаре снова обратился к своему экстравагантному стилю, предлагая пальто, отделанные мехом леопарда, и платья с эполетами! Но его время уже ушло. Ему так и не удалось попасть в ногу с быстро шагающим вперед миром с его бодростью и энергией, с его пренебрежением даже к малейшему намеку на консерватизм и устарелые принципы. У меня были и другие конкуренты, например известная портниха Мадлен Вионне, чьи изысканные вечерние платья с косым кроем, смоделированные по античным образцам, были подлинными произведениями искусства, но цена таких платьев была высока, их могли себе позволить лишь представители самых высших слоев общества. Я с уважением относилась к ее искусству и со временем трансформировала многие ее идеи для создания своих образцов, но мы безоговорочно держали дистанцию и клиентуру друг у друга не отбивали, исполнившись решимости добиваться успеха, не затрагивая чужих интересов.

Моя одежда, напротив, стала как бы мостиком между эксклюзивной и обычной, заурядной. Я часто говорила своим клиенткам о том, что мы ошибаемся, когда роскошь противопоставляем бедности; на самом деле роскошь — противоположность вульгарности.

— Истинная элегантность в простоте, — утверждала я. — Хорошо одетая женщина — это почти обнаженная женщина. Во что она одета, должны заметить только после того, как увидят ее саму.

И все толпами валили ко мне, и казалось, все мне дается легко, успех сам плывет в руки, хотя работала я больше и напряженней, чем всегда, поддерживая иллюзию, будто успех приходит без всяких усилий с моей стороны. Женщина, которая много работает, все еще воспринималась обществом как деклассированная. Понадобится несколько послевоенных лет, чтобы по-настоящему оспорить социальные ограничения, мешающие нам зарабатывать на жизнь самостоятельно в любой области, а не только швейным делом, актерской профессией и проституцией.

Но я больше не обращала внимания на язвительный шепот в свой адрес: «Ну вы же сами понимаете, торговка».

Торговка, которой в моем салоне расточали комплименты, улыбались и льстили, а за спиной порочили и чернили, теперь обладала бо́льшим влиянием и была богаче, чем большинство из тех, кого я одевала, и все, в том числе и я сама, прекрасно это понимали.

* * *

Старые друзья вернулись ко мне сразу же после того, как мы с Боем расстались. Одним из первых был Бальсан, которого призвали в действующую армию, и он буквально чудом избежал смерти. Бальсан выглядел изможденным, осунувшимся, но говорил, что у него все в порядке, что чувствует он себя прекрасно. С собой Бальсан привел и Эмильену. Ее эпоха тоже ушла в прошлое — эпоха великих куртизанок, которых обессмертил в своем знаменитом романе Дюма, а затем в своей опере Верди. Эмильена вышла замуж за одного из жокеев Бальсана, но быстро развелась, потом у нее было несколько страстных романов, она все так же вела активную светскую жизнь, однако не столь бурную, поскольку ей было уже сорок девять лет. Как и всегда, она была очень ласкова со мной, сразу обняла меня своими пухлыми руками.

— Радость моя, — прошептала она мне на ухо, — какая же ты худенькая. Он оставил тебя ни с чем, этот глупый англичанин.

Мне неприятно было о нем слышать. Я ничего не хотела о нем знать. Он находился во Франции, участвовал в переговорах о заключении мира, я часто слышала его имя, но сама никогда его не произносила. Я даже не обратила внимания на заметку в газетах о его женитьбе. Не прошло и месяца, как Мися, с трудом скрывая торжество, сообщила мне, что его жена Диана беременна.

И снова я воздержалась комментировать эту новость. Вела себя так, словно его не существовало на свете.

Бальсан, почувствовав мой настрой, ни разу не упомянул его имя, а просто вручил мне букет желтых роз, которые, по его словам, срезал в саду Руайо. Я представила Бальсана Мисе и Серту, Кокто, Пикассо и Дягилеву. Им очень понравилось добродушие Бальсана, его непомерные увлечения женщинами и выпивкой, его небрежность, с которой он относился к своему огромному богатству (его родственники, владеющие текстильной промышленностью страны, как, впрочем, и я сама, благодаря войне сколотили неплохое состояние). Бальсан вложил немалые деньги в последний балет Дягилева и посоветовал мне сделать то же самое. Он купил несколько картин Пикассо, а когда услышал, что Стравинский хочет вывезти жену и дочь из охваченной хаосом России, то упросил меня помочь ему организовать фонд. Мне было очень обидно, что человек, которого я никогда не любила, с такой готовностью принят в мир богемы, в то время как человек, которого я обожала, неизменно воспринимался в нем чужим.

Я утешала себя тем, что все это уже в прошлом. Да, я продолжала любить Боя, я отчаянно страдала по ночам от одиночества, но этого человека для меня больше не существовало.

О, как я ошибалась!

6

Конец начался с дезертирства Антуанетты.

Это случилось в 1919 году — в первом после окончания войны году мирной жизни. Весна и лето были наполнены суетливой деловой активностью, я металась между своими ателье в Париже, Довиле и Биаррице. Совсем не было времени видеться с друзьями, и Мися даже пригрозила, что перестанет со мной общаться. Но на первом месте у меня было дело, мне надо было удержаться на плаву. Я готовилась к первому официальному показу коллекции вечерних платьев и ансамблей. Чтобы хоть как-то отдохнуть от настойчивых телефонных звонков Миси, от ее неожиданных появлений, я сняла виллу в Сен-Клу под Парижем, где свежий воздух и множество садов, а также расторопные безымянные слуги могли успокоить мои расстроенные нервы.

По правде говоря, виллу я решила снять еще и потому, что хотела избежать любой возможности случайно встретиться с Боем, особенно после того, как однажды мы с ним неожиданно столкнулись в ресторане. Он поймал меня, когда я вышла из дамской туалетной комнаты, в то время как его хорошенькая беременная жена сидела за столиком в обществе своих английских друзей. Бой бесцеремонно схватил меня за руку и увлек в укромный уголок:

— Ты что, теперь всегда будешь избегать меня? Я думал, эта фантазия у тебя скоро пройдет, мы снова сойдемся и все будет как прежде.

Я бросила ледяной взгляд на его руку и не сказала ни слова до тех пор, пока он не убрал ее. Выглядел Бой плохо. Пополнел, а ведь я привыкла видеть его сухощавым и подтянутым, на коже пятна, глаза красные, воспаленные. Его взгляд рассеянно блуждал, от прежней уверенности, что так всегда влекла меня к нему, не осталось и следа.

— Как прежде, больше не будет никогда, — твердо сказала я, чтобы у него не осталось никаких сомнений. — У тебя теперь есть жена. И скоро родится ребенок. А моя, как ты ее называешь, фантазия не пройдет, так что мой тебе совет: образумься, и как можно скорее. По твоему виду этого что-то не видно.

— Коко, прошу тебя… — Голос его осекся. Он смотрел на меня, в глазах его было такое страдание, что мне показалось, он сейчас заплачет. — Что ты со мной делаешь? Я же люблю тебя. И всегда буду любить. Мне пришлось жениться ради семьи, все родственники ждали от меня этого, настаивали. Если бы я знал, что потеряю тебя, то никогда бы этого не сделал. Клянусь, я бы женился на тебе!

Я и не подозревала, что дело обернется еще хуже. Как бы ни было мне больно, я считала, что самое страшное уже позади, хотя это было и слабым утешением. У меня есть моя работа, мои друзья, у меня своя полная и насыщенная жизнь. Но когда он произнес эти слова, я вспомнила и другие, о том, что гордыня принесет мне много страданий, и я захотела расхохотаться ему в лицо и крикнуть, мол, если бы он раньше потрудился хотя бы раз попросить меня об этом, может быть, я ответила бы согласием. Может быть, вышла бы за него и нарожала бы ему детей.

Но сейчас с моих губ сорвался лишь смех, жестокий и издевательский, услышав который он побелел как мел.

— Ты что, серьезно думаешь, будто я очень хотела выйти за тебя? Думаешь, мне хочется принадлежать тебе, стать твоей собственностью, твоим имуществом, супругой, которая обязана таскаться с тобой на разные приемы и сборища и украшать собой твой дом, в то время как ты будешь шляться неизвестно где и заниматься неизвестно чем? Нет уж, лучше я буду жить, как живу. Так у меня есть хоть прекрасные воспоминания, которые никто не может отобрать, даже ты. Возвращайся туда, где от тебя вечно чего-то ждут. Я тебя больше не люблю.

Я протиснулась мимо него и гордо пошла прочь, схватила со стула меховую накидку, а Мися и Кокто, с которыми я обедала, увидев мое состояние, швырнули на чек деньги и поспешили за мной. Вихрем покидая ресторан, я прошла мимо столика, за которым сидела жена Боя. Она бросила на меня полный сочувствия взгляд, и я разозлилась еще больше. Понятно, она прекрасно знала, кто я такая.

— Там был он, это правда? — спросила Мися, когда я махала рукой, подзывая свою машину. — Я же видела, как он пошел за тобой, когда ты выходила в туалет. Он хочет, чтобы ты вернулась к нему. Умоляет дать ему еще один шанс.

— Мися, прекрати, — пробормотал Кокто. — Ты же видишь, как она расстроилась.

— Еще бы не расстроилась! Это он расстроил ее. Коко, дорогая, успокойся. Давай мы…

Мой шофер уже подогнал машину, и я резко обернулась к ней.

— Оставь меня в покое, — ледяным голосом произнесла я, и она мгновенно побледнела. — Все вы, черт вас побери!

* * *

Вот вскоре после этого я и сняла виллу. Мися умоляла простить ее — с ней такое бывало крайне редко, и это лишь доказывало, что она действительно меня любит. Нечто подобное сказал мне и Кокто, когда явился с визитом. Мы сидели на веранде и пили кофе, вот тогда Кокто и поведал мне тайну Миси.

— Она жестока и вероломна, особенно когда видит, что человек уже у нее в руках, — вещал Кокто, — но ваш разрыв приводит ее в отчаяние, я это точно знаю. Да и здоровье у нее не ахти. Уже не один год.

— Здоровье? — фыркнула я. — Я знаю, у нее кое-что побаливает, но она сама виновата. Поменьше надо есть. Они со своим Сертом жрут в три горла.

Кокто захихикал, он всегда был готов самоутвердиться за чужой счет.

— Еда тут ни при чем, ее убивает другое. — Он наклонился ко мне ближе. — Она лотофаг, пожиратель лотоса… С тех самых пор, как стала музой Лотрека. Это он подсадил ее на лотос. Он употреблял эту штуку, чтобы уменьшить боли в ногах.

Где-то я уже слышала подобное выражение.

— Она что, принимает лауданум? — недоверчиво спросила я.

Я еще ни разу не видела Мисю под действием наркотика, хотя могла и не заметить. Я не очень в этом разбиралась.

Кокто кивнул, явно довольный тем, что у нас есть теперь общая тайна.

— Да, и лауданум тоже, если нет ничего другого под рукой. А так опиум или морфин, когда сможет достать. Спасибо войне, помогла. При ампутациях он шел бочками. И сейчас на черном рынке его можно приобрести почти даром. Она принимает его только дома или если идет на какой-нибудь прием, где будут люди, которых она не выносит. Когда вы в первый раз приходили к ней, она была под кайфом. Неужели вы не поняли? — Он закатил глаза и посмотрел на меня так, словно я свалилась с луны. — Коко, неужели вы такая наивная? Это же обычное дело, все художники и писатели употребляют. А как, вы думаете, ее обожаемый Пабло сочинял свои кошмарные декорации для Дягилева?

— И вы тоже? — спросила я, хотя уже знала, каков будет ответ.

— Время от времени — да, когда есть настроение. Но с этим надо быть осторожнее. Лотос надо уважать. И держаться от него подальше. Как и от Миси! — засмеялся он.

Больше я ничего не стала спрашивать. Пожалуй, он единственный человек, которого я еще могла выносить, он, по крайней мере, проявил ко мне чуткость после моей неожиданной встречи с Боем, но после этого разговора я не хотела больше встречаться ни с ним, ни с Мисей, да и вообще ни с кем, без крайней необходимости. А Мисю мне было все-таки жаль. Любая зависимость, кроме работы, пугала меня, я и так все время преодолевала трудности. Кроме того, от меня зависели сотни людей, которым я платила зарплату, поэтому я установила для себя жесткий график, отодвинув все остальное в сторону, но в голове постоянно звучали слова Боя: «Гордыня твоя принесет тебе много страданий».

Когда после изнурительной поездки в Биарриц я появилась в салоне на улице Камбон, меня уже поджидали Адриенна и моя сестра Антуанетта, которая с вызовом заявила, что обручилась и скоро выходит замуж за некоего Оскара Флеминга.

— За кого, за кого? — Я пыталась отыскать в памяти это имя. — А-а, не тот ли это канадский летчик? Но ты же с ним познакомилась всего несколько месяцев назад. Черт побери, Антуанетта, ты хоть знаешь, где находится Канада?!

— Он любит меня. — Она выставила вперед челюсть и чем-то неуловимо-тревожным стала похожа на меня. — Он хочет, чтобы я стала его женой и уехала с ним в Онтарио. Он говорит, у него прекрасная семья, и если я захочу, то могу открыть салон и там продавать твои платья.

Я отбросила пальто и полезла в дорожную сумку за сигаретами. Щелкнула новенькой золотой зажигалкой от Картье — роскошь, которую я позволила себе в Биаррице, — прикурила и пустила струю дыма прямо в лицо Антуанетты, так что она закашлялась.

— Ты с ума сошла! Ты в курсе, сколько этих иностранных летчиков и прочих военных делали подобные предложения глупеньким французским девушкам, как только закончилась война? Готова поспорить, у твоего мистера Флеминга в нашем городе наберется с десяток таких, как ты, и все они собирают приданое, чтобы отправиться в Онтарио или еще куда.

Антуанетта сделала шаг назад, подальше от облака дыма. Было видно, что мой насмешливый тон ее очень задел.

— Все равно я выйду за него, хочешь ты этого или нет. Если твой Бой не женился на тебе и теперь ты вся такая несчастная, это не значит, что и все остальные рядом с тобой должны быть несчастными! — Она побежала наверх, оставив нас с Адриенной одних.

— Габриэль, ей уже тридцать лет, — начала Адриенна. — Это, может, ее последний шанс получить мужа и детей. Разве ты не считаешь, что она заслужила…

Нетерпеливо махнув рукой и погасив окурок о подошву, я прервала ее:

— Ладно, хватит, не начинай! Хочет ехать в Онтарио? Пусть едет. Хочет стать женой иностранца? Прекрасно! — Я посмотрела Адриенне прямо в глаза, и она потупилась. — Боже мой, Адриенна! Что ты смотришь на меня так, будто настал конец света? Война, слава богу, закончилась, мы остались живы. И принеси сюда хоть одну пепельницу, прошу тебя. — Я швырнула окурок на прилавок. — В наше время женщины могут курить открыто. Где прикажешь нашим клиенткам гасить окурки? В моих шляпках?

Громко топая, я спустилась в главное рабочее помещение — в моем новом заведении на улице Камбон, где я разрабатывала и показывала свои новые коллекции, было несколько этажей — и отругала обеих premières, Анжелу и мадам Обер, за то, что они так долго возятся с моделями вечерних нарядов.

— Я что, должна все делать сама? — Вытаскивая рулоны лионского белого атласа, я резко махнула рукой в сторону манекенщицы, стоявшей в одном белье. — Вот вы. Подойдите сюда. Встаньте и не двигайтесь. Похоже, если я захочу представить эту коллекцию перед Рождеством, придется все шить своими руками.

В тот вечер шофер отвез меня в заброшенную квартиру на набережной Токио, поскольку я слишком устала, чтобы ехать в Сен-Клу. В воздухе стояла осенняя прохлада. Роясь в своих многочисленных сумках в поисках ключей и жалея о том, что отказалась от предложенного Мисей дворецкого, я услышала неподалеку возбужденное тявканье. Наверное, кто-нибудь из соседей прогуливает собаку, подумала я. Недавно появился новый аксессуар: пушистые маленькие собачки, которых женщины носили при себе как муфты. «Это чтобы собирать блох», — саркастически ухмылялась Мися. Я по ней очень соскучилась. Соскучилась по ее острому язычку, по ее здоровому цинизму. Надо обязательно позвонить ей, договориться о встрече, заказать столик в «Рице», пообедать вдвоем, посмеяться.

* * *

А лай все приближался. И, уже доставая ключи, я вдруг почувствовала, как что-то влажное и холодное тычется мне в лодыжки. Я резко повернулась и увидела Боя, держащего на поводке двух терьеров; у них была короткая жесткая шерсть светло-коричневого окраса и живые, блестящие, как пуговицы, глаза; они запрыгали вокруг меня, угрожая изорвать в клочья мои чулки.

Я стояла столбом, и только ключи в руке тихо позвякивали. Сегодня Бой выглядел гораздо лучше, его бледное лицо было спокойным, зеленые глаза смотрели светло и ясно.

— Чего… чего тебе надо? — спросила я.

— Это тебе подарок. Их зовут Пита и Поппи. Я подумал, если уж ты меня больше не любишь и хочешь жить одна, тебе не помешает хоть какое-то общество.

— Что? — Я отвернулась и сунула ключ в замочную скважину. — Они не понравились твоей жене? А я думала, английские леди с тремя именами обожают собак.

— Коко… — Он произнес мое имя так нежно, без тени упрека, совсем как тогда, когда мы с ним были в постели и он брал мое лицо в ладони, заставляя меня признаться в том, в чем я признаться не могла.

— Это невозможно, — вопреки своей воле прошептала я, машинально протянула руку, взяла поводки и намотала на пальцы, а собаки встали на задние лапы и стали скрестись в дверь.

Пока я возилась с ключами, Бой стоял неподвижно. Наконец мне удалось справиться с замком, и я распахнула дверь ногой. Собаки рванули в квартиру, прямо к арапам Миси.

— Сейчас описают, — сказал Бой.

Он стоял за моей спиной, губы его шевелились рядом с моим ухом. Я захлебнулась внезапным приступом смеха. Он обнял меня.

И тогда все слова, которые я хотела ему сказать, куда-то пропали. Да и что тут можно было сказать?

Как ни крути, от него уже никуда не сбежишь.

7

Бой был несчастен. По нашему молчаливому уговору он ничего не сказал, но все было ясно без слов по тому, как он быстро размяк рядом со мной и почти сразу уснул; судя по его одрябшим мускулам, в поло он не играл очень давно. Почти всю эту ночь я не спала, лежала тесно к нему прижавшись. К утру в голове у меня все встало на свои места, и я приняла это как неизбежное: так оно и должно быть. Впереди еще будут сомнения и испытания, будет время, и я пожалею о своей слабости, когда он долгие месяцы будет пропадать в Лондоне, у своих родственников, а я останусь одна. Я буду ненавидеть его и проклинать, но вынесу все. Других вариантов перед собой я не видела, разве что снова изгнать его из своей жизни, а этого сделать у меня уже не было сил. Один раз попробовала — ничего не вышло. Казалось, будто между нами ничего не произошло и ничего не изменилось.

Я была единственной женщиной, которую он любил по-настоящему.

* * *

Мися учуяла это сразу, как только я уселась за столик в «Рице», где она меня поджидала. Один только взгляд — и ей все стало ясно.

— Значит, вот оно как. Ты приняла его обратно. Я с самого начала знала, что так и будет.

Я напряглась в ожидании лавины ее предостережений, что он разрушит мой душевный покой. Я собиралась сказать ей, как, впрочем, и любому другому, кто осмелится задавать лишние вопросы, что это мое личное дело. К счастью, продолжила она на удивление мягко:

— Ну конечно, как не принять, ведь он ходил за тобой, как влюбленный мальчишка, а тебе, если честно, тоже без него плохо. — Она махнула в мою сторону чайной ложечкой. — Нет-нет! И не говори, что это не так! Это же видно невооруженным глазом. Ты же нас терпеть не могла только потому, что мы — это не он. Кокто рассказал мне, как ужасно ты выглядела, когда он приезжал к тебе на виллу… Я уж не говорю о том, как расстроилась, когда ты пригласила не меня, а этого хорька. Он сказал, что ты была похожа на привидение.

Интересно, подумала я, признался ли Кокто ей, что выдал мне ее тайную страсть. Почему-то я очень в этом сомневалась.

— Но не важно, — сказала она тоном судьи, оглашающего приговор. — Ты опять выглядишь как прежде, снова похожа на себя, а это самое главное. Если он делает тебя счастливой, я только рада. — Она замолчала, разглядывая меня из-под полей шляпы — моей, которую она изуродовала, добавив пучок подсолнухов из шелка, словно хотела стать ходячей рекламой одной из картин Ван Гога. — Ты же знаешь, я хочу только одного: чтобы ты была счастлива, дорогая моя. Я бы просто не перенесла, если бы ты считала меня хоть как-то повинной в твоих страданиях.

— Да, — отозвалась я, потянулась через стол и взяла ее пухлую ладошку. — Я знаю. И мне жаль, что так все случилось. Я была не права, не надо было так с тобой поступать.

Надо же, подумалось мне, я прошу прощения. Чудеса, да и только. Влияние Боя на мой нрав оказалось поистине целительным.

Она умиротворенно улыбнулась:

— Что он такого сделал, чем он тебя купил, что ты вернулась к нему? Присылал розы дюжинами, дарил меха и дорогие украшения? Нет, вряд ли ты на это купишься. Тебе на все такое всегда было наплевать. Тогда что? Ну рассказывай… рассказывай все.

— Вообще-то, — ответила я, прикуривая и подзывая официанта, — он подарил мне собак. — (Она уставилась на меня, раскрыв рот.) — Ну да, собак, Питу и Поппи. Очаровашки, честное слово.

— Это что, неужели…

— Нет-нет, не муфты, это настоящие, живые собачки. Правда… Прости, что я говорю тебе это… но они помочились на твои статуи.

Она захохотала во все горло, тряся животом и закинув голову, весело и искренне, а вслед за ней и я, мы с ней обе перегнулись пополам над столиком, так что жеманные и чопорные дамы, сидевшие в ресторане отеля «Риц», разом повернулись в нашу сторону и удостоили нас долгими взглядами.

— Собаки… — задыхаясь, прохрипела она, вытирая с глаз слезы. — Ну кто бы мог подумать, что так легко завоевать сердце неприступной Коко Шанель?

* * *

Бой проводил время со мной в Сен-Клу. Я отложила показ коллекции вечерней одежды; шелк оказался таким трудным для шитья материалом, что я решила вместо него заказать шелковое джерси разных оттенков, а также крепдешин, чтобы посмотреть, не будет ли лучше. Пока ткали и доставляли материал, у меня образовалось несколько свободных дней, чтобы как следует отдохнуть.

До полудня мы спали, завтракали на террасе, играли в теннис, отправлялись в долгие поездки на его новой машине — быстрой ярко-синей «бугатти» с откидным верхом, на которой мы мчались через холмы в сторону Парижа. Останавливались перекусить в бистро, гуляли, взявшись за руки, по набережным Сены, и скоро по городу пошел слух, хотя мы старались не афишировать наши отношения, что мы с Боем снова вместе, но нас это не волновало.

Думала ли я о том, что в Англии его жена сейчас нянчится с новорожденным младенцем? Нет, не думала, разве что жалела ее, но чувство было мимолетным, как и у нее в ту ночь в ресторане. Может быть, она идеальная жена, о которой мечтает каждый мужчина, пусть так, но сердце Боя она так и не завоевала. И хотя он, скорее всего, никогда с ней не разведется, жена она ему только по названию, как мать его детей.

Мне пришла в голову злорадная мысль — я даже из озорства высказала ее вслух, — не послать ли ей посылочку с моими последними моделями юбок и свитеров из шотландской шерсти, идеальный наряд, чтобы коротать долгие зимние вечера где-нибудь в поместье.

Бой сидел на террасе в плетеном кресле, закинув ногу на ногу. Он поднял голову и посмотрел на меня поверх газеты:

— Ты настоящий бесенок, Коко. Она ни за что этого не примет.

— Почему? Если верить последнему номеру журнала «Vogue», я лучший дизайнер одежды в Париже.

— Не выйдет, — сказал он. — Я уже пробовал. Заказал для нее в Биаррице все твои летние образцы. Она даже не взглянула. Все отдала сестре.

— Правда? — пораженно воскликнула я.

Да, такой женщиной можно было восхищаться, и еще мне очень импонировало то, что она чувствует во мне угрозу. А это значило, что беспокоиться мне нечего, ни в малейшей степени.

В октябре, на свадьбе Антуанетты и ее канадца, Бой был свидетелем. Подвенечное платье я сшила ей из не использованного для коллекции шелка, а чтобы шелк не провисал, скомбинировала его с кружевом. Антуанетта была вне себя от радости, она думала, что я благословляю ее. Но, увы, это было не так. Мне ее офицер показался угрюмым субъектом, а в его утверждениях, что он происходит из прекрасной семьи, я заподозрила наглый обман, но кто я такая, чтобы возмущаться? Антуанетта твердо стояла на своем, и кто бы что бы ни говорил, кто бы что бы ни предпринимал, уже ничего нельзя было изменить. Более того, к моему недовольству и раздражению, Адриенна, которая все еще жаждала узаконить свои отношения с Нексоном и пропускала сомнительные мечты моей сестренки через свои собственные, ее полностью поддерживала. Все кругом словно сговорились поскорее выдать Антуанетту замуж.

Мы проводили Антуанетту с ее новоиспеченным мужем и семнадцатью огромными чемоданами на пароход, идущий в Канаду. Перед тем как подняться на борт, сестра крепко обняла меня и заплакала, пообещав написать, как только прибудет и присмотрит в Онтарио подходящее место для Дома мод Шанель.

— Да-да, — отвечала я, вытирая ее слезы. — Береги себя. Говорят, в Канаде много медведей.

Мне тогда казалось, что я никогда ее больше не увижу. Вряд ли я когда-нибудь поеду к ней. А что касается ателье или магазина, который она собиралась открыть, я этот проект считала маловероятным. Муж ее не производил на меня впечатления человека, который позволит жене работать где-то вне дома.

Адриенна ходила как в воду опущенная. Я не сомневалась, что, отправившись вечером к бедняге Морису, она принялась безжалостно пилить его по поводу тупика, в который зашли их отношения. Если раньше Нексон не был готов капитулировать, сказала я Бою, то теперь он окажется в весьма непростом положении, узнав, что младшая моя сестра вышла замуж и уехала.

Стоял декабрь. В Париже выпал снег. Бой ненадолго отправился в Англию. Я вернулась к себе в ателье, чтобы закончить коллекцию вечерней одежды. Я надеялась представить ее на весеннем показе 5 февраля — дата, которую я установила для своих премьерных презентаций, — и пригласить наиболее престижных клиентов, в том числе баронессу Ротшильд и Сесиль Сорель. Они каждый день приставали ко мне, чтобы я позволила им хоть одним глазком посмотреть на мои образцы моделей, до того как я покажу их публике. В конце концов я сдалась и даже разрешила каждой примерить одно из четырех подготовленных мною платьев. Китти совсем потеряла голову, впала в экстаз и умоляла позволить ей сразу купить платье. Я отказалась. Оно еще нуждалось в улучшении, но я заверила ее, что, достигнув желаемого результата, я предоставлю ей право первого выбора.

20 декабря, за три дня до кануна Рождества, в Сен-Клу должен был вернуться Бой. Мися весь день таскала меня по Парижу в поисках кораллов, чтобы украсить китайское рождественское дерево. Я про такие прежде не слышала и предполагала, что это должно быть нечто крайне вульгарное и пошлое.

— Но они очень даже в стиле твоей квартиры, — ныла она. — У тебя же там вся обстановка à la Orient.

Конечно, Мися была права. Парижскую квартиру надо было полностью переделать, хотя я успела оценить наконец эти странные, выкрашенные черным лаком потолки, эти зеркала и уже подумывала в том же духе перестроить лестницу между мастерской и салоном в ателье на улице Камбон.

Мне удалось убедить Мисю в том, что я должна срочно возвращаться на виллу, ведь там меня уже поджидал Бой, а ей надо остаться дома, на улице Риволи. Она недовольно хмыкала. Хотела, чтобы рождественские каникулы мы провели с ней и Сертом, а для меня это было бы катастрофой, которую я любой ценой пыталась избежать. Мися снова стала навязывать мне своего чертова дворецкого вместе с его семейством.

— К Новому году уже приезжают каталонцы, и Жожо готов начать работать у тебя. Ты что, хочешь, чтобы я выгнала собственных слуг на улицу, после того как они столько лет мне преданно служили?

Как всегда, свои проблемы она взвалила на меня. Я торопливо кивнула и поцеловала ее в щеку:

— Да-да, после Нового года, пусть приходят на набережную Токио. Там будет ремонт, понадобится помощь. Joyeux Noel,[27] моя дорогая Мися!

Выкрикнув поздравление, я кубарем скатилась по лестнице, подбежала к машине, уселась на холодное как лед сиденье и закуталась в норковое манто.

Господи, поскорей бы увидеть Боя!

* * *

— Она снова беременна. — (Обнявшись и потягивая коньяк, мы полулежали перед камином в огромной гостиной.) — Как только приехал, сразу обрадовала меня.

— Похоже на непорочное зачатие, — пробормотала я. — Тебя же там почти не было.

Во мне шевельнулось раздражение. Что она, кошка, что ли, если беременеет от первой же струи семени? Я старалась не думать о том, что Бой все-таки с ней спит, а ведь это факт, с которым не поспоришь, жена как-никак. Приличные английские леди с тремя именами любовников не берут, по крайней мере, я об этом ничего не слышала; со мной он на всякий случай всегда пользовался презервативами.

— И что ты собираешься делать? — спросила я.

Наматывая на палец прядь моих волос, он вздохнул:

— Она хочет, чтоб новогодние праздники мы с ней провели в Каннах. Говорит, что в Англии зимы слишком суровые, что им с дочкой нужно переменить обстановку.

«Скорее всего, ей просто необходимо разрушить наши с тобой планы», — чуть не брякнула я. Бальсан пригласил нас в Руайо, чтобы отметить начало нового десятилетия.

— Так, значит, до тысяча девятьсот двадцатого года мы не увидимся, — саркастически заметила я.

Бой поцеловал меня в кончик носа:

— Зато Рождество мы с тобой проведем вместе. Я сказал ей, что у меня в Париже важные дела, а она будет праздновать с родственниками. Потом я поеду в Лондон и отвезу ее в Канны. Оттуда всего девять часов на «бугатти», так что я буду приезжать так часто, как смогу. Диана хочет, чтобы с нами поехали ее сестры, моя сестра Берта и ее свекровь. На самом деле Берта и леди Мичелхэм уже в Каннах, остановились в «Гранд-отеле». На мой вкус, многовато женщин на один дом. И мне от них нужен отдых. Довольно часто.

Ну вот, пришло то, чего я всегда боялась: приходилось смиряться с капризами его жены.

Я вымученно улыбнулась:

— Ладно, что поделаешь. Когда едешь?

— Думаю, завтра. Рано утром. Еду на машине в Канны, прихожу с визитом к Берте, подыскиваю подходящий дом и на следующий день возвращаюсь к тебе, поедем смотреть твою… Как ты его назвала?

— Китайское рождественское дерево, — сказала я и ткнула локтем ему в ребра. — Мися считает, что в квартире, устроенной в восточном стиле, я смотрюсь прекрасно.

— Ну да, рядом с носорогом и арапами. — Он взял меня за подбородок. — Зато я, — прошептал он, приближая губы к моим, — вручу тебе рождественский подарок прямо сейчас…

Бой уехал на рассвете. По холодному небу ползли бледно-лиловые тучи. Я лежала, закутавшись в покрывало, еще сонная и непротрезвевшая до конца после выпитого накануне коньяка; у ног моих посапывали собаки.

— До завтра, — прошептал он, погладив мне волосы. — Жди.

8

Резкий звонок в дверь, и Пита и Поппи, валявшиеся на кровати, с громким лаем рванули из спальни к выходу. Напрасно прождав весь день звонка от Боя, я с горя выпила еще коньяка, а потому нетвердо держалась на ногах. Когда я в конце концов догадалась проверить телефон, то оказалось, что из-за непогоды что-то случилось на линии. Сейчас я пыталась нащупать шлепанцы, но безуспешно. Выскочила в коридор босиком и услышала в холле чьи-то голоса.

Отчаянный лай собак стих. Внизу зажгли свет, и я, спускаясь по лестнице, заморгала и, прищурившись, увидела в холле Бальсана; шляпа и пальто его были запорошены снегом. Он что-то тихо говорил дворецкому, который открыл ему дверь. Рядом с Бальсаном стоял его друг Леон де Лаборд, который как мог пытался успокоить собак. Надо было надеть халат, запоздало подумала я, пятерней приглаживая спутанные волосы. Но делать нечего — я уже стояла перед ними, в пижаме и босиком.

— Поздновато гуляете, — прохрипела я осипшим от непрерывного курения голосом. — Даже в Рождество. Лучше места не нашли, чтобы проспаться?

Лаборд поднял на меня глаза. Встретив его взгляд, я почему-то похолодела. Бальсан шагнул вперед, снимая шляпу. Лицо его было мертвенно-бледным.

— Коко, случилась неприятная вещь… В общем, несчастный случай… — Он замолчал. Я тоже не говорила ни слова. — Понимаешь, Бой… У него по дороге лопнула шина. Его сестра пыталась до тебя дозвониться.

— Да-да… телефон… — произнесла я, запинаясь, одеревенелыми губами. — Он не работает.

— Тогда они позвонили Мисе. Она перезвонила мне. Она бы приехала сама, только…

Ну да, подумала я, она приняла дозу и была под кайфом. Не могла.

— Коко… — Бальсан сделал ко мне еще один шаг.

Я подавила желание вскинуть руки, как это делают суеверные крестьянки, чтобы защититься, не дать ему продолжать. Если не услышу, значит как бы ничего и не было. Это происходит не наяву, это кошмарный сон, он сейчас закончится, и все будет по-прежнему, надо только проснуться.

— Машина перевернулась, — продолжал он. — Бой серьезно ранен.

Губы стоящего позади него Лаборда зашевелились.

— Скажи ей правду, Этьен. Она уже все поняла.

Бальсан встретился со мной взглядом:

— Машина загорелась… — Голос его осекся. — Мне очень жаль, Коко.

Я кивнула. Не говоря ни слова, пошла наверх, собаки поплелись за мной, словно чувствовали мое горе. Запрыгнули на кровать и, положив морды на лапы, стали смотреть, как я складываю в дорожную сумку одежду, даже не глядя, что кладу.

Спустившись в холл, я увидела, что Бальсан успел снять пальто и стоял, прислонившись к Лаборду.

— Твой дворецкий пошел приготовить чай, — невнятно произнес он. — Давай присядем и…

— Нет, — сказала я жутко спокойным голосом. — Я должна туда поехать. Немедленно. Вы отвезете меня?

Бальсан колебался.

— Возьми мою машину, — предложил Лаборд. — А я останусь с собаками. — Он повернулся ко мне. — Мы сделаем все, что потребуется, Коко. Я серьезно. Все, что угодно, только скажи.

Я благодарно кивнула, но почему-то не смогла выговорить ни слова. Дворецкий вернулся, помог мне сесть в машину и положил сумку в багажник, а я устроилась на сиденье рядом с Бальсаном.

— Ты сможешь вести? — спросила я, учуяв, что от него несет алкоголем.

Мися, скорее всего, отыскала его в мансарде какого-нибудь художника или где-нибудь в ночном клубе, где он был завсегдатаем. А я думала, он давно в Руайо, готовится принимать гостей…

Потом до меня дошло, что в голове вертятся пустяки, которые сейчас не имеют никакого значения, а о главном, о том, что недавно случилось, я совсем не думаю.

— Смогу, — ответил Бальсан.

Он завел двигатель, потом потянулся ко мне, кажется хотел взять меня за руку.

— Не надо, — прошептала я.

Если я почувствую хоть одно прикосновение, хоть малейший намек на сострадание, я развалюсь на куски.

Нет, нельзя, не сейчас.

Выжав сцепление, Бальсан покатил вниз по склону холма.

За все двенадцать часов езды до Канн я едва ли сказала хоть слово. Мы прибыли на место вечером, подъехали к «Гранд-отелю», где остановились сестра Боя и ее свекровь. Бальсан выглядел смертельно усталым, поскольку я просила его ехать без остановок. Отель был переполнен, управляющий елейным голосом, как человек, который всю жизнь угождает чужим прихотям, сообщил, что на праздники, первые после окончания войны, понаехала куча британцев и все гостиницы и казино в Каннах переполнены.

— Вы хоть знаете, кто перед вами стоит? — заорал Бальсан, указывая на меня.

Мне пришлось дернуть его за рукав.

— Перестань, все в порядке, я могу спать где угодно, хоть на полу в холле, если понадобится. Только не кричи.

Управляющий позвонил в номер Берты, и она спустилась вниз. Берта была так похожа на Боя, что у меня перехватило горло. Те же зеленые глаза и черные волосы. Мы с ней уже встречались раньше, но мимолетно, когда она приезжала в Париж к брату. Берта была замужем за каким-то аристократом, свекор ее, престарелый лорд, умер через неделю после их свадьбы. Муж ее оказался наследником целого состояния, так что судьба ее была обеспечена. Под глазами у Берты были черные круги от слез; она сделала движение, чтобы обнять меня, но мне захотелось оттолкнуть ее, мне вдруг пришла в голову мысль, что смерть ее свекра явилась дурным предвестием гибели Боя.

Берта безутешно зарыдала на моем плече. Наконец ей удалось овладеть собой, и я мягко отстранила ее:

— Я хочу видеть его.

Она приложила дрожащую руку к груди:

— Это невозможно. Он… Гроб еще в морге… Он запаян.

Я посмотрела на нее так, будто она только что грязно выругалась:

— Как запаян?!

— Вот так. — Берта содрогнулась, подавляя слезы. — Габриэль, он весь обгорел, его невозможно узнать. Вы бы сами не захотели смотреть на него в таком виде. И он бы не захотел. Позавчера, когда он уезжал от нас, видно было, что ему так хочется поскорее добраться до Парижа, поскорее встретиться с вами. Он… он очень вас любил.

Да, он ехал домой. В Париж. Ко мне.

Я не выдержала и завыла во весь голос. Я слышала этот вой словно со стороны, мои вопли до смерти перепугали и всех портье, и управляющего, и проходящих мимо любопытных постояльцев. Но потом я посмотрела на Берту и поняла, что крики мои разносятся только у меня в мозгу. И почувствовала, как Бальсан берет меня за локоть:

— Коко, тебе надо отдохнуть. Тут уже ничего не поделаешь.

Я позволила ему с Бертой отвести меня в ее номер.

* * *

На следующее утро, в светлое Рождество, я сказала Берте, что хочу посмотреть, где это случилось. Ее свекровь, леди Мичелхэм, — одна из тех настоящих леди, у которых было три или даже четыре заслуживающих уважения имени, — уже успевшая облачиться во все черное, неприязненно надула губы:

— Какое нездоровое желание! Что там смотреть? Сгоревшие останки машины? Мы уже распорядились их убрать, чтобы не пугать проезжающих. Кстати, похоронят его в Париже, — продолжала она. — Согласно его завещанию, которое засвидетельствовала Берта, он хотел, чтоб его похоронили на Монмартрском кладбище, этой чести, мы полагаем, он удостоился во время войны, как рыцарь ордена Почетного легиона, за свой вклад в победу над врагом.

Она сообщила эту новость так, словно пересказывала статью из раздела светской хроники, причем таким тоном, будто отчитывала незваного гостя, пролившего вино на ее скатерть. Впрочем, я сразу поняла, что этим незваным гостем, конечно, была я. Ей не нравилось мое неожиданное вторжение, ведь тут сугубо семейное дело, ей не нравилось, что я провела бессонную ночь на кушетке в ее роскошном номере, что непрерывно курила и все время молчала. Наверное, я показалась ей бессердечной, хотя чего, собственно, ожидать от плебейки, любовницы, неспособной понять, где ее место, а ее место было где угодно, но только не здесь. Можно было считать, что мне еще повезло: Бой не успел привезти сюда жену и дочь. Если бы они были сейчас здесь, не сомневаюсь, его теща не пустила бы меня на порог своего номера.

Не обращая на нее внимания, я обратилась к Берте:

— Бальсан очень устал. Вы не дадите мне свою машину?

Она кивнула. Но когда я, в темно-синем пальто, и шляпе спустилась в холл, там меня уже ждал Бальсан. Я знала: разубеждать его бесполезно. Плотно сжатые челюсти говорили о его решимости хоть пешком шагать до места, где случилась трагедия.

Бой не успел далеко отъехать. Это случилось где-то примерно в часе езды от Канн. Здесь был крутой поворот дороги, и на каменном километровом столбике неподалеку виднелось яркое пятно синей краски.

Его красивый автомобиль, великолепный «бугатти», на котором мы с ним разъезжали по Парижу, валялся на боку, обугленный и разбитый, шины сгорели начисто, спицы покорежились и почернели, вылетели из гнезд и торчали во все стороны, как пальцы умоляющего о пощаде.

Шофер Берты остановился совсем близко. Бальсан остался с ним в машине, а я одна подошла к останкам «бугатти». Под каблуками хрустела обгорелая земля. Дрожащей рукой, словно только что ослепла, я ощупала края дыры рядом со смятой дверью; ее пробили, видимо, для того, чтобы вытащить тело.

Вокруг была тишина. Совершенное безмолвие. Ни одна птица не чирикала в ветвях застывших поблизости тополей, ни один порыв ветра не шевелил моей юбки. Словно весь мир затаил дыхание, не мешая мне предаваться горю, обрушившемуся на меня так неожиданно, созерцать следы несчастного случая, совершенно уничтожившего меня, обессмыслившего мое существование, отнявшего у меня единственного человека во всем мире, чья жизнь была столь изумительна, столь насыщенна, что ее не могли обуздать никакие банальности нашего времени.

Ему было тридцать восемь лет, он был всего на два года старше меня.

Как жаль, что я не погибла вместе с ним.

Я повернулась и, спотыкаясь, подошла к выщербленному от удара километровому камню. Села, закрыв лицо руками, и стала ждать, пока не расплавится лед, сковавший мне душу, не превратится в жидкость, потом в пар, который вырвется скорбным криком ярости, таким же горячим и безжалостным, как и пламя, поглотившее его.

Я сидела там целую вечность. Может быть, я осталась бы там навсегда, если бы не Бальсан. Он подошел ко мне, приобнял за плечи:

— Ну-ну, Коко. Позволь отвезти тебя домой.

Действие четвертое

Духи «№ 5»

1920–1929 годы

«Либо я тоже умру, либо доведу до конца то, что мы начали вместе».

1

Бальсан хотел отвезти меня домой. Но через несколько месяцев после гибели Боя такого места уже не существовало. Я покинула виллу в Сен-Клу, закрыла квартиру на набережной Токио, которую я собиралась в конце концов продать, и купила в Гарше, западном пригороде Парижа, крытый шифером дом с причудливым названием «Бель Респиро». Окруженный стеной с воротами, он стоял посреди парка. На вилле поселились бывшие слуги Миси, чтобы ухаживать за мной. Жозеф Леклерк с женой Мари и дочкой Сюзанной верой и правдой служили в доме общепризнанной эксцентричной чудачки, но служить у меня они, должно быть, считали еще более сложной задачей.

Я приказала задрапировать все стены своей спальни в черное, так как этот цвет поглощает все остальные цвета, но не смогла провести в ней и ночи. Пришлось позвать Жозефа, чтобы он спас меня из этого склепа и устроил мне постель в любой другой комнате. Я почти ничего не ела, хотя Мари пыталась соблазнить меня самыми разнообразными каталонскими национальными блюдами — острыми мясными похлебками, но после трех ложек я неизменно отодвигала тарелку. В ателье персонал шептался, мол, мадемуазель выглядит очень плохо, тает буквально на глазах, а Адриенна ходила вокруг меня на цыпочках, будто я могу взорваться.

И на то были причины. Я превратилась в сущую фурию, на работу являлась раньше всех и, глядя на часы и притопывая ногой, наблюдала, как, торопясь и спотыкаясь, собираются мои работники, а потом выговаривала, что в Доме мод Шанель твердо установленный режим работы и что я не потерплю разгильдяйства. Я знала, как горе одного человека может обернуться благом для другого, разве я сама не нажила состояния благодаря ужасам войны? И я следила за ними, требуя точного исполнения своих обязанностей согласно условиям, по которым я их наняла, придираясь к каждой мелочи. Я дотошно проверяла счета, пока мадам Обер, одна из самых моих верных и добросовестных premières, не заявила, что, если я подозреваю ее в воровстве, она немедленно подаст заявление об уходе. Я приняла ее угрозу к сведению. Никак не могла себе позволить, чтобы она ушла. Мой персонал на улице Камбон разросся: более сотни работниц, а также habilleuses,[28] которые помогали в примерочных комнатах, и vendeuses,[29] работающие за прилавками внизу. Вопреки рекомендациям, что, мол, клиенты обожают, когда их обслуживает сам модельер, я работала лично только с немногими избранными.

А клиенты все шли, бизнес был так же неумолим, как и сама смерть. Кое-кто осмеливался давать мне советы:

— Ужасно, конечно, но нельзя же так отдаваться горю. Подумай о себе.

Ужасно, конечно.

Для них смерть Боя означала только одно: неудачное стечение обстоятельств, как война или эпидемия испанки, от которой уже погибли тысячи людей, словом, нечто такое, что нужно признать, о чем можно жалеть, но это же не конец света. Однажды в порыве ярости, когда Адриенна подсчитывала стоимость покупок, я сжала в пальцах ручку, которую мне очень хотелось вонзить клиенту в глаз, и стала выводить на бумаге каракули: «Кейпел и Коко, Коко и Кейпел, Кейпел и Коко…»

«К» и «К». Латинские «С» и «С». Со временем мне придет в голову развернуть эти буквы в разные стороны и соединить, повернув как бы спиной друг к другу: они независимы, но вместе. Навсегда. Это станет моим символом, моей эмблемой. Так я увековечу его и мое имя.

Из моих личных клиентов только Китти Ротшильд проявила ко мне искреннее сочувствие. Примчалась в ателье со слезами на глазах и, отбросив все приличия, крепко обняла меня:

— О, когда я узнала, то была вне себя! Бедная моя Коко, как тебе, должно быть, сейчас плохо. Я же помню, как он смотрел на тебя, будто, кроме тебя, больше не на что смотреть. Он так любил тебя! Так мало кто любит, особенно в наше время. Если тебе тяжело об этом думать сейчас, вспомни когда-нибудь потом. О, как многие хотели бы получить то, что получила ты от него!

Никогда не забуду ее доброты, благодаря ей на какое-то время исчезла несоизмеримая разница в нашем общественном положении, поскольку в высшем обществе даже теперь меня не воспринимали как равную. Китти очень утешила меня, хотя в то время я не признавалась в этом. Ведь именно она высказала истину, которую не осмелился высказать никто другой: нам с Боем завидовали, поскольку мы друг для друга были всё.

Работа очень поддерживала меня, хотя порой, склоняясь над тканью или отпарывая непослушную манжету от рукава, приходилось глотать слезы. Как бы там ни было, но надо создавать новые модели, шить и продавать их, хотя я решила на время отложить свою так и незавершенную коллекцию вечерних платьев.

Но как только заканчивался рабочий день и я оставалась в своем доме одна со слугами, меня охватывало отчаяние. По ночам я никак не могла уснуть, сон бежал от меня. Ночи напролет я бродила по дому, а где-то там, как призрак, маячила наша кровать. В те ужасные месяцы бывали моменты, когда мне казалось, что я больше не выдержу без него, все вокруг виделось в черном цвете, таком же черном, как и спальня, куда я не в силах была войти. Я вызвала декоратора и приказала переделать эту траурную комнату в будуар, задрапированный розовым атласом. Но даже и тогда, даже на красновато-розовых простынях я никак не могла уснуть.

Мои любимые Пита и Поппи были единственными существами, не дававшими мне сойти с ума. Им ведь была нужна моя любовь, с ними нужно было гулять, ласкать их перед сном. Они прижимались ко мне, как бессловесные детишки, которые понимали, какой удар мне пришлось перенести, они так шумно протестовали по утрам, когда я одевалась на работу, что я стала брать их с собой в ателье. А когда мадам Обер заявила, что накануне они с Адриенной весь день очищали выставленные образцы одежды от собачьей шерсти, я свирепо посмотрела на нее:

— Вас никто здесь не держит. Но мои собаки останутся.

Эти теплые и живые существа были последним подарком Боя, больше у меня от него ничего не осталось. Ради них я была готова разогнать весь свой штат.

* * *

На похороны я не пошла, хотя там были многие важные господа, в том числе и мои друзья. Потом я узнала, что и жены его тоже не было, она была так потрясена его гибелью, что у нее чуть не случился выкидыш. В январе огласили его завещание, и я получила от его лондонского поверенного письмо. Бой завещал мне 40 000 фунтов стерлингов, что составляло полную стоимость моего заведения в Биаррице, долг за которое я вернула ему с процентами. Вместе с письмом принесли и небольшой пакет от Берты. Когда в конце концов я заставила себя открыть его, то увидела наручные часы Боя, все еще показывающие точное время.

В тот день я не вставала с постели.

* * *

Шло время, но раны мои, вопреки общепринятому мнению, все не заживали. Горе только углублялось, разъедая душу, где непрерывно горело пламя воспоминаний.

Но время все-таки текло, принося с собой некоторое облегчение. Постоянно надоедала Мися, умоляя сходить с ней куда-нибудь — к друзьям, в театр, на балет. Каждую неделю она являлась в ателье, чтобы вытянуть меня в «Риц» пообедать. Звонила по вечерам, когда я была еще на работе (я стала оставаться в ателье за полночь, чтобы как можно меньше бывать в своем заброшенном доме), и приглашала пойти куда-нибудь втроем с Сертом, но я неизменно отказывалась, ссылаясь на долгую обратную дорогу. Наконец она предложила либо отремонтировать пустующую квартиру над ателье, либо снять номер в «Рице», чтобы можно было чаще видеться.

Обе идеи звучали вполне разумно. И хотя ни одна мне не понравилась, я все же поддалась уговорам, пригласила дизайнера посмотреть, что можно сделать с квартирой, и сняла апартаменты в «Рице», с окнами на Вандомскую площадь, и теперь я имела удовольствие по ночам наблюдать за прогуливающимися влюбленными парочками.

— Ну и видок у тебя, страшнее смерти, — проворчала Мися, когда пришла за мной, чтобы забрать на какой-то праздник в имении графа де Громона и его жены, кстати моих клиентов.

Мы, по сути дела, собирались прорваться на эту вечеринку, как говорят американцы. Единственное приглашение на этот знаменитый весенний прием, где Громоны наряжаются в маскарадные костюмы, где смешиваются представители haute monde и avant-garde, было только у Серта, который расписывал там декорации. Мися была вне себя от ярости, когда узнала, что в списке приглашенных меня нет.

— Ты же одеваешь графиню! Как они смеют так к тебе относиться?

Она заявила, что, если я не пойду, не пойдет и она. Ей таки удалось вытащить меня из добровольного заточения, хотя идти к Громонам мне совсем не хотелось.

— У меня бессонница, я плохо сплю по ночам, — пожаловалась я ей.

— Плохо спишь? Да ты вообще не спишь, моя дорогая! Вон какие мешки под глазами, хоть выставляй на продажу в твоем магазине. Так больше не может продолжаться. И я не допущу, чтобы ты схоронила себя заживо.

Услышав это, Серт загоготал.

В машине я сидела зажатая между Мисей и Сертом, словно сэндвич.

— Уж она не допустит, наша Тоша, это точно, — промычал он, назвав ее прозвищем, которое дали ему самому. — Если надо, силком станет кормить тебя паштетами и будет спать на полу возле твоей кровати.

Праздник мне очень не понравился. Не было никакого настроения слушать завывание саксофонов, танцевать с кем попало, прижавшись к чужой щеке, и выслушивать сплетни, но Громон был в восторге, что мы явились без приглашения, и с ходу предложил мне заказ на костюмы к следующему празднику.

Серт с Мисей проводили меня обратно в гостиницу. Прощаясь, Мися открыла вышитую бисером сумочку, в которой таскала всякую всячину, и сунула мне в руки маленький синий пузырек:

— Десять капель перед сном. Будешь спать как младенец. И чтобы я больше не слышала про твою бессонницу. Ты будешь хорошо питаться, работать и отдыхать. Или я перееду жить к тебе.

Не знаю, подействовала ли эта угроза или сама вечеринка, на которой я чувствовала себя одинокой, словно выброшенная на берег рыба, но, поднимаясь по лестнице в свои апартаменты и слыша, как за дверью лаем меня встречают Пита и Поппи, я крепко сжимала пузырек в руке.

Я поставила его на ночной столик и повела собак на прогулку. На приеме я почти ничего не ела, несмотря на множество предложенных закусок, но голода не чувствовала. Усталости тоже. Если уж говорить точнее, я была за пределами всякого утомления, в состоянии вечного изнеможения. Сознание мое было как бы окутано неким облаком, в котором смешались осколки воспоминаний о прошлом и страх перед будущим.

Лотос надо уважать. Но очень близко не подпускать…

Открутив крышечку со стеклянной пипеткой, я накапала десять капель горькой мутной жидкости на язык. Потом, повернувшись к собакам, которые уже развалились на кровати и спокойно спали, как делают обычно все здоровые животные, капнула еще пять.

Я ни о чем не думала. И ни в чем не сомневалась.

Мися оказалась права. В первый раз после того, как я потеряла Боя, я спала, как невинный ребенок.

2

— Спрашивают, нет ли у нас в продаже духов, — сказала Адриенна, поднявшись в квартиру, где я осматривала работу декоратора.

Надо было одобрить новую меблировку, осмотреть objets d’art[30] и прочее, чтобы квартира наконец стала тем местом, где иногда можно жить. В первый раз в жизни передо мной было не полностью меблированное и устроенное кем-то пространство, а как бы чистое полотно, с которым я могла делать все, что придет в голову. Это будет мое особое обиталище, где можно будет укрыться от треволнений, связанных с работой, жизненных передряг, и, честно говоря, слушала я ее вполуха.

— Там пришли американцы, — повторила Адриенна, — скупают у нас все, что есть, и спрашивают, почему у нас нет в продаже духов.

Я поморщилась, перелистывая образчики обоев:

— Потому что у нас не сувенирный киоск. В Париже сотни магазинов, где продаются тысячи вариантов самых ужасных духов, такие американцам очень нравятся. Отправь их туда. — (Адриенна повернулась и пошла.) — И не давай им никакого кредита. Пусть платят сразу, наличными. Если нет в Париже постоянного адреса, никакого кредита. Иначе не выставить счет, уедет — и поминай как звали. Поняла?

— Да, Габриэль.

Она ушла, скорбно опустив уголки губ, как часто с ней бывало в последнее время; надежда выйти за Нексона, как и прежде, все никак не сбывалась, и Адриенна постоянно хандрила.

Я закурила и подошла к окнам, которые недавно расширили. Здесь было довольно уютно, и места, казалось, не намного больше, чем в моих апартаментах в «Рице». Смогу ли я здесь спать — это уже другой вопрос. Размышляя об этом, я бросила взгляд на сумочку, лежащую на одном из кресел в стиле ампир, которое оставил мне дизайнер для пробы.

Нет. Я отвернулась. Днем ни в коем случае, тем более на работе.

Эликсир Миси стал моим талисманом. Регулярный сон восстановился, не столь глубокий, как до гибели Боя, но уже гораздо лучше. Я даже стала немного злоупотреблять, с первоначальных пятнадцати капель поднявшись до двадцати, потом до двадцати пяти, и это приводило меня в состояние оцепенения. Я погружалась в какую-то темную пропасть, без снов, без видений. Просыпалась я вялая, еще несколько часов ходила, пошатываясь, как хмельная; в конце концов я смирилась с таким распорядком и являлась в ателье только в полдень — к великой радости для всех работников, разумеется.

Вспомнив про американцев, сметающих внизу все с моих полок, я усмехнулась. После войны они буквально наводнили Париж; куда ни глянешь, всюду слышится их противная, скрипучая, гнусавая речь, я уж не говорю о жутких попытках говорить на ломаном французском. Они колонизировали почти каждый район города: Латинский квартал, Монмартр, Сен-Жермен, они пожирали бесконечное количество бифштексов и pomme frites,[31] они швыряли свои доллары направо и налево, словно выращивали эту зелень у себя на полях. Деньги, деньги, деньги… У них были бесконечные ресурсы, у них были преимущества во всем: в строительстве, в автомобильной промышленности, в сталелитейной и железнодорожной индустрии, да и во всем остальном, что можно было разрабатывать и использовать, они превратили свою огромную страну в бездонные золотые копи. Вспомнив, как Бой частенько говорил, что Америка — это проститутка, ради доллара готовая на все, я громко рассмеялась. Что ж, это меня вполне устраивает. Благодаря им мои и без того уже доходные заведения и мою репутацию игнорировать больше нельзя.

Спрашивают, нет ли у нас в продаже духов…

Я фыркнула, погасила сигарету и кликнула собак, которые тут же прибежали из других комнат. Духов, значит. Будто они в этом понимают, будто способны оценить приличный, тонкий запах. Небось думают, что eau de toilette,[32] которую продают в местных аптеках, — это и есть духи!

Тем не менее, спустившись вниз, чтобы взглянуть, сколько выручки принесли мне сегодня американцы, я все никак не могла избавиться от этой мысли.

Parfum от Шанель. А что, может быть, в этом что-то есть?

* * *

— Мне пришла в голову одна мысль, — сказала я через несколько недель, сидя за обеденным столом с Мисей и Жожо. — А что, если создать собственные духи? Под своим именем?

Я снова стала посещать непринужденные сборища, где бывали все те же сомнительные личности: Кокто, Пикассо, его жена Ольга, ну и целая толпа других периодически сменяющихся лиц; они сидели на диванах, бродили по дому, выпивали и спорили об искусстве. У нас образовался тесный кружок, членов которого связывал бунтарский дух и любовь к искусству. Лично для меня все это было окрашено в синий, кремовый и коралловый. Вечера у Сертов никогда не были скучными или слишком эстетскими. После обычных споров о ценности и смысле искусства и о том, насколько оно способно преобразить мир, разговоры не поднимались выше таких проблем, как арендная плата за мастерскую или способ проникнуть в наиболее модный ночной клуб; горячо обсуждали также, кто с кем спит и кто угощает самым вкусным коктейлем.

Мне очень нравилась естественность и непринужденность наших встреч. Мне так хотелось, чтобы все проходило легко, доставляло удовольствие и так же легко забывалось. Чем меньше я думала, тем реже возвращалась мыслями к Бою. Конечно, мысли о нем никуда не делись, он всегда был со мной, образ его таился в укромных уголках моей души. Но я хотя бы не видела его в каждом встречном, перестала, затаив дыхание и с бьющимся сердцем, оборачиваться на людной улице или в ресторане, мельком увидев высокую фигуру мужчины с темными волосами. Были дни, когда я даже почти не плакала. Состояние мое достигло той стадии, когда память о Бое словно впиталась под кожу, как татуировка, стала такой частью моего существа, которая всегда хранится в закоулках памяти. Но меня все еще преследовал стойкий, невыветривающийся запах его тела, он исходил от его пуловера, который я сохранила у себя, и простыней, на которых мы с ним спали в последний раз; они так и остались нестираными. Это был тонкий аромат мыла и кожи, мускусного запаха, слегка окрашенного лимоном, он уже становился как бы тенью духа, который я тщетно пыталась вызвать.

Запах, аромат. Вот он снова здесь. Почему это вдруг я решила заняться чем-то столь неуловимым?

— Духи, — пропищал Кокто. — L’eau de Coco![33] — Тут он увидел мою недовольную гримасу и ухмыльнулся. — Нет-нет, ты, пожалуй, права. Пошловатое название. А как бы ты сама назвала их?

Он всегда проявлял интерес к тому, что я говорю. Мозги у него были как у сороки. Недавно он увлекся радикальными теориями психоанализа Фрейда, а вместе с ними поэзией Рембо. Хотя его ядовитый язычок частенько безжалостно жалил Мисю, Кокто нравился мне все больше: из всех завсегдатаев Сертов он был один из немногих, кто серьезно интересовался модой.

— Еще не знаю, — ответила я. — Пока это так, мечты.

— Кажется, Пуаре продавал духи, не помните? — сказал Кокто. — «Nuit de Chin», «Lucreze Borgia» и еще какие-то. Помню, он устроил грандиозную презентацию первых своих духов. Не думаю, что он много заработал на них, но для его клиентов они стали чем-то вроде de rigueur.[34]

— Да-да, от них так несло… — Я даже содрогнулась.

Великий мастер по части лести своим клиенткам, Пуаре переживал последнюю стадию упадка. Потеря клиентуры довела его до ручки. У него осталась жалкая горстка напудренных дам, золотые деньки которых далеко в прошлом. Эти дамы все еще были верны его излюбленному изречению: чем роскошней и дороже наряд, тем состоятельней ты выглядишь. Однако молодое поколение — дочери и внучки его клиенток — почти все сбежало ко мне.

— Чистой прибыли духи дают мало, это верно, — согласилась я, — да и конкурентов много. Может, и правда идея так себе.

Так это или не так, Мисе, видимо, было все равно, она уже зевала.

— Не слишком увлекайся новыми прожектами, дорогая, я хочу, чтобы ты сшила мне подвенечное платье. И в наше свадебное путешествие в Италию ты поедешь с нами, правда, Жожо?

Я вздрогнула, повернулась, чтобы посмотреть на Серта, полулежащего на диване рядом со мной и попыхивающего сигариллой. Он был толстым маленьким гномом, покрытым черной жесткой растительностью, даже на тыльной стороне его заляпанных краской ладоней, за исключением абсолютно лысой головы. Я обожала его. Он был воплощением родной почвы, земли, где он родился, грубой и простой, и в то же время удивительно эрудированным, причем без малейшего стремления демонстрировать это. И очень терпеливый и настойчивый. Еще бы, куда он денется, если живет с Мисей.

— Значит, ты в конце концов попросил ее руки, — сказала я.

Мися доставала его уже много месяцев, хотела официально оформить их отношения — и вовсе не потому, как я подозревала, что ее заботили эти формальности. Смерть Боя так потрясла ее, что она задумалась о своем будущем. Поскольку, в отличие от меня, сама она не умела заработать себе на жизнь, при отсутствии завещания или бумаги о полюбовном урегулировании отношений она рисковала остаться ни с чем. Серт зарабатывал деньги заказами, и приглашение американского миллионера Рокфеллера поработать в Нью-Йорке еще оставалось в силе.

— Она достала меня, — добродушно ответил Серт. — Моя Тоша не понимает слова «нет» и никогда не могла понять. — Он лукаво улыбнулся. — Ну вот, теперь и ты это знаешь. Так что пакуй чемоданы, едем в Венецию.

— Да, но когда же свадьба? Я до сих пор про нее ничего не слышал! — вскричал Кокто.

Никто из остальных, сидящих в комнате, не обратил на новость никакого внимания. Пикассо был увлечен разговором с каким-то танцором из «Русского балета», его жена Ольга уселась к нему так близко, что легко можно было подумать, она сидит у него на коленях, — очень забавная картина. А у ее по-мужски привлекательного Пабло глаза были как у блудливого кота.

— Я и тебя собиралась пригласить, — сказала Мися. — На свадьбу. Не в Италию.

Кокто недовольно надул губы:

— Я же маленький. Легко помещусь в чемодане.

Но Мися уже смотрела на меня:

— Мы женимся в июне, а потом почти сразу поедем в Италию. Тебе это удобно, дорогая?

Перспектива создавать для нее платье меня мало устраивала, даже захотелось сказать, что я совсем не умею шить. Серт тоже это понимал. Он оскалился, демонстрируя желтые от табака зубы.

— В июне я никак не могу, — сказала я, стараясь говорить примирительным тоном, хотя на душе у меня стало несколько легче. — Я должна быть в Биаррице, уже запланировала поездку. Давно там не была, надо присмотреть за своим maison, и Марта Давелли хочет там со мной встретиться. Пробуду до конца июля.

Мися бросила на меня сердитый взгляд. Ее раздражало любое упоминание о других моих друзьях.

— Но ты мне ничего об этом не говорила.

— Выскочило из головы. Прости, Мися. Но все равно я смогу сшить тебе платье.

— Нет-нет. — Она махнула рукой, брякая многочисленными браслетами. — Мы подождем.

— Чего подождете? — Я снова посмотрела на Серта.

— Пока ты не сможешь, — объяснил он. Потом наклонился ко мне ближе. — Ей бы надо выйти не за меня, а за тебя. Если тебя нет рядом, я для нее ноль без палочки.

Он произнес эти слова добродушно, без малейшего недовольства. Я рассмеялась и потянулась за сигаретами, а он вскинул брови и самодовольно откинулся назад.

На следующий день я позвонила Марте и подтвердила, что к концу месяца буду в Биаррице.

3

Мое заведение в Биаррице для меня лично оказалось золотым дном. Моя première мадам Дерэ встретила меня с улыбкой, хотя улыбалась она редко, и проводила через безукоризненно чистый салон в рабочие помещения, где из дорогих тканей шили разработанную мной спортивную одежду и одежду для досуга, чтобы предложить приехавшей на курорт и знающей в этом толк клиентуре.

Я сделала несколько замечаний, распорядилась внести кое-какие, самые минимальные изменения, лишь бы поддержать свой авторитет, и все остальное время проводила с Мартой Давелли, которая в свое время и подсказала мне открыть в Биаррице maison. Марта, очень эмоционально выразив мне свои соболезнования по поводу гибели Боя, видимо, решила отвлечь меня от мрачных дум в вихре увеселений: по утрам мы ходили на пляж, завтракали поздно, обедали уже вечером, а там азартные игры, вечеринки с джазом и шампанским, ночные клубы, снова казино, и так до самого рассвета.

Она успела бросить Константина Сэ, потерявшего свое состояние во время войны. Но поскольку ее собственная карьера всеми признанного сопрано достигла апогея, она могла позволить себе выбирать любовников, невзирая на их материальное положение. Последним, как она сообщила мне, был бежавший из своей страны Романов.

Тут не было ничего удивительного. Русская революция, убийство последнего царя побудили к бегству из страны всех, кого можно было хоть в малейшей степени подозревать в принадлежности к аристократии. Потерявшие гражданство князья и княгини, графы и графини вместе со слугами и без них бежали из неблагодарной отчизны, захватив с собой только то, что могли унести, то есть зачастую просто ни с чем.

На одной из вечеринок Марта познакомила меня со своим любовником:

— Дорогая, разреши представить тебе великого князя Дмитрия Павловича, сына великого князя Павла Александровича и двоюродного брата царя Николая Второго.

Хотя нет никакой необходимости упоминать о его достоинствах, попытаться все же стоит. Можно много говорить о династии Романовых, об их непростительном невнимании к нуждам голодающих крестьян и прочее, но мужчины у них в роду всегда были великолепны. В частности, и склонившийся к моей руке с поцелуем.

— Enchanté,[35] мадемуазель.

Ну прямо живой пример романтического представления о том, каков должен быть настоящий князь, принц крови. Высокий, стройный как кипарис, светло-каштановые волосы, смазанные бриллиантином, красивая голова, прекрасно слепленный орлиный нос, полные губы. Он не отрывал от меня глубоко посаженных, живых глаз янтарного оттенка, и я было подумала, не ждет ли он, чтобы я присела перед ним в реверансе.

— Дмитрий, — сказала Марта, — будь умницей, принеси Коко чего-нибудь выпить. Смотри, бокал у нее уже пустой.

Он взял у меня фужер, легко при этом скользнув ладонью по моим пальцам. У него были прекрасные руки, узкие и белые; и в прежней жизни наверняка ничего тяжелее парадной сабли, которую надо было повесить на пояс перед торжественным выходом, он не поднимал.

— Ну разве он не прекрасен? — прошептала Марта, когда я провожала взглядом его широкую, удаляющуюся в сторону бара спину.

А я вдруг почувствовала в груди некий толчок и поняла… Сама не знаю, что поняла. Впрочем, ничего сверхъестественного… Ну да, ничего похожего на то чувство, которое охватило меня, когда я впервые увидела Боя. Хотя кое-что шевельнулось, и я не удержалась от улыбки:

— И не говори. Роковой мужчина.

— Он очень хотел с тобой познакомиться. Стоило мне произнести твое имя, как он только об этом меня и просил. Знаешь, ведь он участвовал в убийстве Распутина. Если почувствуешь взаимное влечение, забирай его себе. Мне он слишком дорого обходится.

* * *

И я затащила его в постель. Другого способа познакомиться поближе не существует.

Остаток ночи он не отходил от меня, во всех подробностях рассказывая печальную и, надо сказать, скучноватую историю своих несчастий, начиная с убийства любимца царицы и кончая ссылкой в Сибирь. После войны ему удалось бежать сначала в Италию, потом в Испанию и, наконец, во Францию, где его тетушка, великая княгиня Мария Павловна, тоже изгнанница, живущая в Париже, познакомила его с Мартой. История эта действительно показалась мне довольно нудной — я не испытывала особой жалости к аристократам, — но его интерес, очевидно, выходил за рамки простого общения, о чем он ясно дал понять к концу ночи, когда оргия на вечеринке достигла своего апогея и я уже собиралась отправиться домой.

— Вы разрешите нанести вам завтра визит, мадемуазель Шанель? — прошептал он с такой старомодной чопорностью, что я чуть было не рассмеялась.

Вокруг нас кружились пьяные и обкуренные парочки, Марта визгливо хохотала, когда двое мускулистых чернокожих из оркестра подняли ее себе на плечи, продолжая дудеть в свои тромбоны.

— А чего ждать? — спросила я, достала из сумочки запасной ключ от своего номера и вручила Дмитрию. — Номер двадцать пять. Прихватите шампанского.

И зашагала к выходу, не дожидаясь ответа, не думая, что увижу его еще раз. Я сделала это по наитию, подчиняясь мгновенному импульсу. Я рассуждала так: этот человек, рожденный и воспитанный в строгих правилах, посчитает меня совсем простушкой, слишком современной на свой утонченный вкус.

Через час раздался стук в дверь. Он не воспользовался ключом. И когда я, облаченная в пеньюар, открыла, причем собаки лаяли как сумасшедшие, пока я на них не прикрикнула, он вошел с бутылкой «Боланже». Поставил ее на туалетный столик и с пылающими щеками повернулся ко мне.

— Дорогая бутылочка, — заметила я, глянув на шампанское. — Полагаю, вы записали ее на счет моего номера?

И снова я не ждала ответа. Стояла и глядела на него, а он тем временем протянул свои длинные, слегка дрожащие руки и стал расстегивать пуговицы на своем темно-сером, видавшем лучшие времена костюме.

Но у него ничего не получалось. Руки дрожали так сильно, что я не выдержала и подошла к нему ближе:

— Позвольте мне.

Я сняла с него пиджак и рубашку, и он стоял передо мной голый по пояс, не столь мускулистый, как Бой, но весь такой изысканный в своей строгой мраморной чистоте.

— А вы красивы, — только и произнесла я.

Теперь, когда он стоял здесь передо мной, я уже сожалела о своей импульсивности. Прошло чуть больше года со дня смерти Боя. При мысли о том, что ко мне может прикоснуться другой мужчина, все мое существо запротестовало.

Но он не позволил мне высказать вслух свои сомнения. Он быстро подошел ко мне, поднял на руки, тонкие, но поразительно сильные, и прижался губами к моим губам с такой страстью, которая могла соперничать с самыми горячими поцелуями в моих любимых романах. Можно было бы посмеяться над нелепостью происходящего: скорбящая любовница погибшего мужчины ведет себя как шлюха с обнищавшим русским князем, который скоро станет обдирать ее как липку, но я снова почувствовала в душе трепет, тот самый, только более сильный, более настойчивый, и ответила ему с животной страстью.

Целуя меня в шею, он что-то бормотал по-русски, какие-то непонятные слова, которые казались мне удивительно эротичными. Я закрыла глаза, и он понес меня к кровати.

В кои-то веки я ни о чем не думала.

На этот раз мне хотелось испытывать только такие чувства, которые ничего для меня не значили.

* * *

Дмитрий стал моим любовником. Вернувшись в Париж, я поселила его в своем доме в Гарше. Жозеф с Мари и бровью не повели, когда я объявила им, что мой гость будет жить в одной из свободных комнат. Долго ли — там посмотрим. Внешние приличия должны быть соблюдены, хотя каждую ночь он приходил ко мне в постель. Мы встречались также за обеденным столом после работы, он сопровождал меня в театр и в гости к Сертам.

Поначалу Мися растерялась. Никогда прежде, ни потом я не видела, чтобы она не знала, как реагировать в такой ситуации. После обеда Жожо принялся потчевать Дмитрия разговорами о своем искусстве, а Мися потащила меня в гостиную.

— Ты что, любишь его? — прошипела она.

Я только рассмеялась:

— Не болтай глупостей.

— А что я такого сказала? Он довольно молодой. Кстати, а сколько ему лет?

— Тридцать, — ответила я и подняла руку, чтобы остановить поток вопросов. — Я прекрасно понимаю, что он на восемь лет моложе меня и что у него ни гроша за душой. Мне все равно. Он как раз то, что мне сейчас нужно.

— Что тебе нужно? А ты не думала, что будет скандал? Он же член царской семьи! Многие считают, что если в России будет восстановлена монархия, то он наследует трон Романовых. — Она вдруг замолчала на минуту, прищурившись. — Может, ты нарочно все это затеяла? Хочешь попасть в высшее общество, думаешь, тебя примут, если будешь таскаться с ним? Впрочем, у него ничего нет, кроме того, что на нем, и все это купила ты. Однако каждая матрона с голубой кровью в жилах готова на смертоубийство, лишь бы только заполучить его. Все буквально помешались, все наперебой зазывают этих изг