/ Language: Русский / Genre:sf,

Метаморфозы Вампиров 2

Колин Уилсон


Уилсон Колин

Метаморфозы вампиров - 2

Колин Уилсон

Метаморфозы вампиров-2

- Какие еще возражения? - спросил Крайски на удивление ровным голосом.

- Я думаю, доктор Карлсен понимает.

- Ты понимаешь? - покосился Крайски.

- Я вижу, - сказал Карлсен, - он в нем разуверился.

- Почему? - голос у Крайски, хотя и ровный, выдавал любопытство.

Монах промолчал, и ответил за него Карлсен.

- Потому что секс основан на некоей незрелости. Мужчины и женщины считают, что желанны друг другу, потому что представляют друг для друга своеобразный вызов, где одолевается конкретная личность.

Крайски перевел взгляд на Мэдаха.

- Правда, - отреагировал тот. - Секс - это желание вторгнуться во внутреннюю сущность другого человека. То же, можно сказать, влечение, по которому взломщика тянет на взлом. Иными словами, по сути это влечение преступно.

Крайски лишь недоуменно покачал головой.

- Что в нем преступного? Ваши что, этим друг другу как-то вредят?

- Нет, не вредят, - согласился монах. - Но зачем они хотят заниматься любовью? Тот же импульс, по которому шаловливые ребятишки играют в сексуальные игры.

- По-твоему что, весь секс преступен?

- По сути, да.

Крайски растерянно развел руками.

- Для меня твои слова такой абсурд, что ни в какие рамки не вписываются. Ты рассуждаешь, как какой-нибудь замшелый кальвинист.

Мэдах лишь возвел брови. Карлсен понимал, почему он предпочитает в ответ молчать. Непонимание такое кромешное, что нет смысла чего-то доказывать.

Прерывая затянувшуюся паузу, Крайски спросил:

- Ну ладно, даже если, по-твоему, секс - это безнравственно, почему ты все-таки желаешь себе человеческого обличья? Объясни.

- Я думал, что как раз этим сейчас и занимался.

- У нас на Земле секс тоже существует, - напомнил Карлсен.

- Но вы не выбрали его решением эволюционной проблемы.

- А эвату, что ли, да?

- Это и есть главный аргумент моей книги. Наши предки уяснили, что секс может повышать интенсивность сознания. Этот проблеск они развили с помощью логики, неотъемлемой частью своего толанского наследия. - Он словно цитировал по памяти. - Результат, как видим, был, безусловно, замечательный. Но в основе своей ошибочный. Ошибка лежала в предположении, что секс сам по себе может выводить ум к новым высотам озарения и духа. Они проигнорировали тот факт, что половое влечение основано на запретности, которая в свою очередь исходит от незрелости. Иными словами, наши предки на перекрестке эволюции свернули не туда.

- И возвращаться теперь поздно? - заключил Карлсен.

- Возможно, и нет. Но вы же видите, что это бесконечно сложно. Для моих сородичей-криспиян секс не просто главное удовольствие - это еще и их религия. Что мне, по-вашему - начать движение за запрет секса и разрушение храма Саграйи? До добра это не доведет. Да и чем им это заменить? Что им ежедневно прикажете делать в час Саграйи?

- Но если вы видите, в чем здесь ошибка... - начал Карлсен. Мэдах с неожиданным норовом тряхнул головой.

- Даже я не вижу возможности низложить культ Саграйи. Что ни сутки, то в полдень меня, как и всех, разбирает вожделение. Каждый день я гляжу на свою красотку-библиотекаршу и жадно ею насыщаюсь. И в Солярий когда иду и смотрю на женщин, то в голове одна мысль: чтобы час Саграйи длился месяц, чтоб я успел овладеть ими всеми - подряд, одну за другой. Пусть это меня погубит, но пыл такой неодолимый, что умереть я бы хотел за любовным актом. В этом городе есть отдельные мужчины, побывавшие действительно со всеми женщинами, и женщины, перебывавшие со всеми мужчинами. Сограждане их очень высоко чтят за такое рвение в служении Саграйе. Здесь это считается буквально святостью.

Он смолк, и Карлсен вдруг осознал глубину его страданья. Вот почему, оказывается, Мэдаху по нраву выдавать себя за монаха и рядиться в коричневую сутану: это единственный способ выразить протест. Он считает себя аддиктом, безнадежно порабощенным наркотиком похоти.

Эти слова открыли и кое-что еще. Теперь ясно, чем занимался монах, сидя в храме у статуи Саграйи: возносил молитву. Эмоциональный ее осадок все еще гнездился в его мозгу, точно как неловкость от скрюченной позы сказывалась в коленях и голенях.

- Теперь-то ясно, почему мне нравится в человеческом теле? - воскликнул Мэдах.

Карлсен кивнул. Обуревающие сейчас чувства и откровения были так сильны, что трудно было говорить.

- Вы по-прежнему не возражаете против того, чтобы иной раз обмениваться телами?

Карлсен кашлянул.

- Конечно же.

Мэдах медленно кивнул. Карлсен понимал, почему он молчит: размениваться на "спасибо" было бы просто ханжеством.

- Ну что, готов? - словно из иного мира раздался вдруг голос Крайски.

- Да.

- Я вас оставляю, - спохватился Мэдах.

- Мы еще встретимся, - сказал Карлсен

- Хорошо, - монах повернулся уходить.

- Еще один только вопрос! - окликнул вдогонку Карлсен.

- Слушаю?

- У вас в книге говорится что-нибудь о подлинной цели эволюции?

- Да. Я утверждаю: "Сознание должно контролироваться знанием ума, а не реакциями чувств".

Карлсен выжидательно молчал, но Мэдах, видимо, все, что нужно, уже сказал. Повернувшись, молча пошел, Карлсен взглядом проводил его спину, постепенно поглотившуюся теменью коридора.

- Ты понял, о чем он? - после выжидательной паузы поинтересовался Крайски.

- Безусловно. А ты?

Крайски, поколебавшись, пожал плечами.

- Похоже, понял. Только я вижу, вы оба с ним... ошибаетесь. (Наверняка хотел сказать: "Вижу, что вы оба сумасшедшие").

Карлсен промолчал.

- Ну, пойдем, - встряхнувшись, сказал Крайски. Он направился к ведущему вниз проходу, Карлсен пошел следом.

- А я понимаю, почему он это место недолюбливает, - гулко докатился откуда-то спереди голос Крайски. - Я сам его терпеть не могу.

Порода под ногами была металлически гладкая, хотя стены по бокам покрывала сеть трещин и впадин. В жмущейся по стенам полутемени они прошли примерно сотню ярдов, после этого туннель взял вправо и они очутились в огромной пещере, залитой ровным свечением желтых кристаллов. Где-то на расстоянии смутно рокотало - похоже, бурный поток или водопад. Холодный сквозняк, казалось, веял в лицо откуда-то снизу. Своды такие высокие, что и не разглядишь.

Идущий снизу сквозняк, между тем, все усиливался. Карлсен передвигался медленно, осторожно, чувствуя где-то впереди приближение пропасти. Расстояние от стен было уже такое, что и рук толком не видно, а полупрозрачного Крайски и подавно. Так что, облегчение наступило, когда впереди очертились две заостренных башенки - Карлсен сразу понял, что передатчики. По размеру они были гораздо крупнее тех, что на берегу Ригеля, но с виду похожи.

Он зябко передернул плечами: руки-ноги от холода свело как каменные, трудно даже ступать. Ветер из по-прежнему неразличимой бездны тоже действовал на нервы. Звонкий шелест воды в ее пучине слышался теперь предельно ясно: сила течения, судя по всему, колоссальная.

Что-то шевельнулось (Карлсен невольно вздрогнул). Оказывается, всего лишь дверь башенки, бесшумно распахнувшаяся впереди. Ступив внутрь, он оказался среди усеянных серебристыми точками стен, образующих безупречной формы цилиндр. Огоньки вокруг сновали пронырливыми светляками, опять нагнетая странную отстраенность. Хотя здесь что-то другое, не снование: "светляки", когда потрогал их пальцем, оказались вмурованы в стену. Спустя секунду дверь сзади замкнулась, прервав ровный шум воды.

Почти мгновенно тело пробрало знакомое кружение. Одновременно с тем промозглость сошла, а с нею и скованность. За облегчением, как уже бывало прежде, повлекло вверх. Секундным всплеском донесся шум воды, мгновенно канувший в такт подъему по какому-то темному туннелю или трубе. Запрокинув голову, Карлсен сумел углядеть в вышине кружок бледного света, навстречу которому несся с огромной скоростью. Через несколько секунд он вынырнул на свет, продолжая взмывать, пока внизу не простерлась плоская белая поверхность какой-то планеты. Западный ее горизонт полыхал безжалостным сиянием, оттеняя небо подобием зеленоватых сумерек. Наружу Карлсен вышел через одну из тех дыр, что впервые увидел, когда приземлялся на Криспел.

Он вздрогнул от неожиданности, заслышав короткий смешок Крайски. Прозвучало где-то в груди, так что не понять откуда, но оглядевшись, Карлсен увидел: вот он Крайски, висит ухмыляется - с виду нормальный, непрозрачный, только кожа в зеленоватом свете отливает странной белизной, будто снег.

- Ну что, рай у нас позади", - подытожил Крайски с иронией, угадавшейся даже при телепатии.

Посмотрев вниз на поверхность, Карлсен понял, что она перестала надвигаться и они сейчас виснут в воздухе. Странное ощущение: зависать в гравитационном поле луны, явно не испытывая ее воздействия.

- Что теперь?

- Ждать, пока вибрация у нас не подстроится под волны Ригеля; энергия Саграйи их временно нейтрализовала. В общей сложности займет минут пять.

- А потом?

- Потом наведаемся на Ригель-3, страну моих сородичей.

- Ньотх-коргхаи?

- Нет, нет. Там все давно ушло под воду. Ригель-3 - земля уббо-саттла. На нашем языке зовется Кайраксис.

- Это что означает?

- "Самая возвышенная". Хотя в основном ее называют "Дреда", то есть просто "почва".

- Возвышенней, чем здесь? - спросил Карлсен. С такой высоты белое сияние равнины с куполами гор смотрелось крайне эффектно.

- Если сравнивать, - сухо заметил Крайски, - то здесь перед тобой вообще детский лепет.

Карлсен поглядел вниз на вершину горы, колпаком покрывающей подземный город, и удивленно заметил, что смотрит на кратер с милю шириной. И что более удаленные вершины тоже напоминают собой вулканы.

- Я и не заметил, что это вулкан.

- Он молчит уже с полмиллиона лет.

- А почему поверхность такая плоская?

- Потому что эвату весь свой инженерный опыт направили, чтобы ее максимально разгладить.

- Ты вроде не говорил о ее рукотворной природе.

- Ты меня не так понял. Криспел - осколок более крупной планеты, разорвавшейся в свое время от собственной вулканической активности. Он попал на орбиту Саграйи и стал спутником. Когда эвату впервые сюда пришли, здесь был типичный вулканический пейзаж. Они превратили его в зеркально гладкую поверхность.

- Зачем?

- Зачем вообще зеркало делают? Чтобы отражало свет.

- Но для чего?

- Пойдем, покажу. Делай как я.

Крайски как пловец провернулся на пол оборота в воздухе, так что тело у него пришлось параллельно земле. Карлсен попробовал как он, но лишь перевернулся вверх тормашками. Лишенный веса, он не мог использовать силу гравитации для управления своими движениями. Лишь распластавшись, с крайней осмотрительностью сумел он принять одинаковое с Крайски положение.

- Держи к свету, - велел Крайски. Он уже направлялся в сторону горизонта.

Указание это было для Карлсена пустой звук, однако, стоило поднапрячься, и он сумел пристроиться следом.

- Что нас двигает?

- Ментальная сила. Мысль нагнетает давление, как солнечный свет.

И вправду. Стоило жестче сконцентрироваться, и оказалось возможным управлять скоростью и нагнать Крайски. Как психолог, он частенько цитировал изречение - Мэплсона о том, что мысль - это разновидность кинетической энергии, сам при этом относясь к нему как к некоей метафоре. И тут, впервые убедившись в реальности этой фразы, потрясение представил себе ее потенциал.

Саграйя все еще находилась ниже линии горизонта, хотя на востоке небо за саблезубыми пиками уже налилось пронзительным сиянием. Этот "восход солнца" смотрелся куда внушительнее, чем на Земле - видимо потому, что Саграйя находилась гораздо ближе к своему спутнику, а потому казалась намного крупнее земного светила. По мере того как отраженный свет становился все ярче, Карлсен почувствовал у себя на щеках рдеющее тепло и тот самый, знакомый уже, трепет. Похоже, это как-то связано с сонмищем ярких искорок, вихрящихся над ореолом восхода (эдакое полярное сияние в миниатюре), проявление электрической активности, наверное. Ощущение легко перетекло в паховую область, преобразовавшись в сексуальное желание, близкое к эрекции. Невольно подумалось о хорошенькой библиотекарше Кьере, и зависть пробрала к Мэдаху: надо же, обладает ею каждый день. Но тут, когда за хребтом саблезубых пиков взору открылся торцовый срез спутника, скальным отвесом обрывающийся во мглу, невольный ужас смел всякое возбуждение, показав всю его тривиальность. В этот миг предельно ясно раскрылась основа пристрастия, порабощающего обитателей Криспела: они нагнетают его сами, своей волей.

Взору опять открылась мятущаяся поверхность Саграйи с ее неистовыми электрическими бурями и мглистыми смерчами, напоминающими вихри отдаленной пыли. С этого ракурса различалось, что Криспел не шар, а просто продолговатая глыбина породы, плоская и, словно, поддолбленная снизу резцом неуклюжего каменотеса. Этот самый низ, уныло черный и до странности пористый, напоминал чем-то жженый кокс. Скорее всего, луну эту швырнуло в космос каким-нибудь титаническим взрывом (хотя представить трудно: какой же силы должен быть вулкан, чтобы отколоть такой кусище!). Безусловно, есть во Вселенной силы, о которых земные астрономы не догадываются.

Проплывая под нижней стороной Криспела, Карлсен уяснил, что выдолбленность представляет собой некую гигантскую воронку диаметром как минимум с полсотни миль. Тускло черные закраины сходились посередине к дыре, точащейся, казалось, к самой сердцевине луны; просто смотреть в нее, и то голова шла кругом.

- Вот она, поверхность, вбирающая энергию Саграйи, - указал Крайски. Когда Саграйя непосредственно вверху, эта воронка канализирует энергию через центр планеты и дальше наружу, на другую сторону. Вот тебе тот самый фонтан Саграйи.

- И это все естественного происхождения?

- Частично да, а частично уже довершено. Боже, какой безмерно грандиозный замысел! Пятисотмильную глыбу породы превратить в невиданных размеров солнечную батарею, верхнюю часть забелив, чтобы не уходила энергия... Если сравнить, то крупнейшие технические достижения человечества покажутся чем-то несущественным.

Но уже проникшись соблазном предложить приземлиться на черную поверхность, он ощутил в себе то особое внутреннее напряжение, предупреждающее: что-то надвигается. Уши заложило как под местным наркозом, и голова закружилась. На секунду пронизала мысль о неистовом ветре, подхватившем его, Карлсена, словно перышко - вот-вот сейчас возьмет и ахнет о глыбу Криспела. И опять свет размазался, а тело будто вытянуло тугим жгутом, хотя и не так сильно, как бывало раньше. Сознание растворилось в некоем полусне, где все происходило с такой скоростью, что моментально забывалось - осенний мглистый ветер с лоскутьями мертвой листвы. Время пошло как бы урывками...

Придя в чувство, он снова зажмурился от нестерпимого, слепящего света Ригеля - жесткие лучи обдавали тело словно водяные струи. Напор не ослабевал и тогда, когда Карлсен отвернул голову и притиснул к лицу ладони (терпеть уже сложно: ощущение на грани болевого). И тут дискомфорт неожиданно схлынул, сменившись умиротворенной тишиной. Все равно, что из- под хлещущего града нырнуть под навес.

Он открыл глаза и понял, что причиной этого внезапного спокойствия была планета, отгородившая его, Карлсена, от солнца. С этого расстояния она смотрелась примерно вчетверо крупнее земной луны. Серого цвета и с вертикальными прожилками темных облаков, она походила на жемчужно- мраморный шар. Поверхность напоминала фотоснимки Сатурна. Секунду Карлсен недоумевал: как, интересно, планета различается, когда солнце находится сзади, но тут сообразил, что в небе еще как минимум три спутника, гигантскими зеркалами отражающих голубое сияние. Интриговало и то, что у темных прожилок вертикальная направленность (планета вращалась с севера на юг, под прямым углом к эклиптике спутников). Уже на его глазах темное пятнышко на северном полюсе неторопливо сместилось за горизонт.

Видимо, Ригель-3 имел сходство с Венерой: его тоже покрывала плотная кора облаков. С приближением (спускались, судя по всему, со скоростью тысяч миль в минуту, хотя скорость ощущалась не больше чем на авиалайнере) Карлсен в районе экватора различил нечто, напоминающее обширную прогалину в облачном слое. Но когда повернул, было, в том направлении, в груди упредительно ожил голос Крайски:

- Не туда. Нам на другую сторону планеты. Чуткое подрагивание - признак гравитационного поля планеты - указывало, что тяготение здесь гораздо сильнее земного. Может, именно поэтому по мере приближения нагнеталось какое-то неизъяснимое ощущение: зловещесть и поистине магнетическое влечение одновременно, словно затягивающие в водоворот.

- А почему не через ту брешь в облаках? - поинтересовался Карлсен.

- Это известило бы о нашем появлении.

- Оно может кому-то не понравиться?

- Местами, - тон Крайски не располагал к дальнейшим расспросам.

По мере приближения, все больше впечатлял сам размер планеты. Вот уже четверть часа летели к ней, не снижая хода, а она, во всю ширь заполонив собой горизонт, так и не приближалась. Что-то в силе ее магнетизма наполняло душу странной беспомощностью, от чего вспоминалось детство.

Наконец приблизились настолько, что в стратосфере стали различаться змеисто трепещущие языки молний, стомильной длины каждый. Временами облачный слой, казалось, разрывался вспышками напряженного огня - с шипением, как какое-нибудь опасное пресмыкающееся. Карлсена начали было разбирать опасения, но один взгляд на лицо спутника вселил уверенность, что бояться нечего.

Неожиданно, они на лету упруго вошли в ватную серость (мелькнула мысль, что вода). Прошло несколько секунд, прежде чем дошло, насколько плотна здесь облачная взвесь: облака буквально, полужидкие. Поглядев мимолетом наверх, Карлсен заметил, как за ними обоими тянется сероватый истаивающий след: что-то вроде шлейфа пузырьков, стелящегося следом за ныряльщиком.

Чем глубже проникали в атмосферу, тем темнее становилось вокруг. Крайски в какой-то момент сменил направление, и двигаться начали параллельно поверхности. Вскоре окунулись в черноту темнее ночи, и присутствие Крайски угадывалось лишь благодаря телепатической связи. Мрак, казалось, длился вечность. Наконец, к облегчению, забрезжили первые проблески света. Еще несколько минут, и вокруг занялось мутное белесое свечение, будто в толще океана. Тут Крайски снова сменил направление, и они начали терять высоту по наклонной. Удивительно то, что, несмотря на многомильный спуск через осязаемо плотный пар, свет не убывал.

- У атмосферы высокая проводимость, - прочел его мысли Крайски, - и от этой статики возникает свечение, во многом, как неоновый свет.

Совершенно неожиданно они вынырнули под облаком, милях в десяти над поверхностью, и от открывшегося вида Карлсен в благоговейном ужасе затаил дыхание. Во всех направлениях, куда ни глянь, тянулись заснеженные горы, разделенные широкими обледенелыми низинами. Только горы такие, каких он прежде не видел. В призрачном свете они смотрелись чернильно черными, и по высоте перекрывали высочайшие земные пики - у иных вершины терялись в облаках. Однако, в отличие от земных, эти были шероховаты, изогнуты, выщерблены и выскоблены так, будто созданы безумным скульптором в порыве самовыражения. Геолог впал бы в прострацию от такого вопиющего противоречия законам геологических формирований. Сама гротескность иных очертаний (звериные морды, уродливые людские силуэты) намекала, что порода здесь может быть только осадочная, вроде песчаника или мела, однако, встречались места, где она волокнисто вытягивалась подобием дьявольских языков, напоминая плавленную пластмассу или стекло. На других участках исполинские, забитые снегом зубья вершин напоминали гранит, источенный шквальными ветрами и градом.

Один из принципов формирования гор мгновенно прояснился, когда облако вверху озарилось вдруг изнутри, словно магниевая вспышка, заставив невольно зажмуриться. Секунда, и вслед за жестоким взрывом внутри облака полыхнула молния, прямая как лазерный луч. Удар, взметнувший сноп синеватого дыма, пришелся на один из горных зубцов. Когда рассеялось, порода расщепилась на преострые пики, расплавленная порода стекла по отвесным склонам, взняв курящиеся султаны пара - странно змеистые, словно живое существо.

- А что, если... - завершить мысль Карлсен не успел: белый жгут молнии, пронзив его тело, с сухим треском шарахнул внизу по вершине, от чего их обоих обдало клубами пара. Не было ни боли, ни шока, наоборот, молния наводнила шалой радостью, какая накатывает, когда на пляже с ног до головы окатит волна. Карлсен, переведя дыхание, безудержно захохотал.

Состояние усугублялось еще и тем, что впервые после отлета с Земли тело ощущалось абсолютно нормальным. Хотя интуиция подсказывала, что все это из-за мощного притяжения планеты, при которой земное тело было бы несносным гнетом. Получается, ошибкой было считать, что "астральное тело" не подвержено гравитации.

- И так у них по всей планете? - спросил Карлсен.

- Нет. Массив этот зовется Горами Аннигиляции из-за...

Еще одна вспышка молнии на полуслове обволокла его огнистым коконом. Крайски оказался вовсе не таким плотным, от молнии тело у него сделалось фактически прозрачным.

- Надо двигаться, - поморщившись, сказал он и указал на горизонт, где небо начинало светлеть. - Днем здесь вообще неописуемо.

Не дожидаясь, он начал удаляться в сторону светлеющего северного горизонта: корпус почти параллельно земле, руки притиснуты к бокам. Карлсену проще было лететь, вытянув руки впереди. Крайски скользил удивительно ходко, и не угонишься. Оказывается, притяжение на этой планете также влияет на способность передвигаться "ментальным давлением". Легкости и непринужденности в движении больше не было, требовалось одолевать встречное сопротивление, примерно, как в море. Видя, что Крайски отдаляется все сильнее, Карлсен раздраженно окликнул:

- Куда спешка-то такая?

Крайски слегка замедлил ход.

- Опасно здесь.

- Что опасно, как? Молния же на нас не действует.

- Меня не молния волнует.

- А что?

- Пошевеливайся, - только и сказал Крайски.

Через несколько минут рассвет заполонил северный небосвод действом, напоминающим фейерверк. Встающее солнце даже сквозь облака сияло голубизной, ярче раскаленного металла. Вокруг рассветным накалом пылали полукруглые кольца, пульсируя словно сердца. Крайние из них метали кривые искры-ракеты. Само небо бесконечно преломлялось, словно вот-вот взорвется.

Эта гонка с неизменным отставанием начинала утомлять.

- А что, помедленней нельзя?

- Нельзя.

На этом слове Карлсена резко накренило, словно они угодили в воздушную яму. Крайски ругнулся. Завертело будто рыбу от взрыва толовой шашки.

- Давай за мной! - как бы издалека донесся голос Крайски, и тут Карлсена, схватив словно клещами за запястье, поволокло вниз.

Опомнившись, он обнаружил, что навстречу с неистовой скоростью мчится земля. Далеко внизу по дну долины змеилась белая река. Карлсен не успел еще всполошиться, как отвесная стена утеса слева перестала нестись и он понял, что спуск замедляется, словно кто-то аккуратно подтормаживает. Еще в тысяче футов над землей они остановились и зависли в полутьме.

- Что случилось?

- Горный червь уловил наши вибрации.

- Червь??

Крайски долго молчал, будто прислушиваясь. Когда заговорил снова, в голосе чувствовалось облегчение.

- На языке коргхаи оно звучит как "нодрукир", земляная змея. Это простая форма вампира; живет тем, что поглощает жизнь.

- Мы же бесплотны, как он нас улавливает?

- Он улавливает любую форму жизни.

Крайски, не договорив, снова начал снижаться, Карлсен следом. Вскоре они уже стояли на подобии жесткой травы - темно-синей, близкой по оттенку к индиго, и прихваченной изморозью. Вокруг - тонкая взвесь тумана.

Зубастые пики были уже ярко озарены, отраженное сияние все заметнее сказывалось и на долине. Они стояли в сотне ярдов от широкой реки, несущейся с такой силой, что над водой клубилась завеса тумана. Оглушительный рев то и дело перемежался стуком и скрежетом, словно где-то работали жернова. Цепко вглядевшись в туман, Карлсен различил, что это огромные глыбы льда (иные с дом величиной), кружась по течению словно лодчонки в бурю, бьются друг о друга, выстреливая искристые осколки - некоторые из них снежинками таяли у него на коже. Такая слепая сила вселяла ужас. Карлсен минут пять стоял, не отводя глаз, будто загипнотизированный этим буйством.

Свет все прибывал, различалась уже каждая травинка под ногами, жесткая как провод. Холод стоял промозглый - хотя теперь, когда тело будто бы обрело нормальный вес, пробирало не так как на Криспеле.

- Что теперь? - спросил Карлсен (если б не телепатия, голос бы утонул в немолчном грохоте).

- Надо двигаться, пока не стало совсем светло.

Позвав рукой, Крайски стад медленно подниматься в воздух. Освеженный короткой передышкой, Карлсен последовал за ним. Шум реки пошел на спад. Да-а, теперь и представить сложно, как можно будет свыкнуться со своей оболочкой на Земле, вновь под гнетом притяжения.

Ближе к верхотуре, где-то в пяти тысячах футов над долиной, опять вырвались под солнце. Приятной неожиданностью было окунуться в жар синеватого света, чуть покалывающего занемевшую кожу. По обе стороны горизонт властно урезали зубастые пики, хотя, снижаясь, крутые стены полого сходили в долину. С такой высоты река внизу смотрелась серебристой ниточкой - видно, циклопический этот каньон вытачивался в породе сотни тысячелетий, и река изначально находилась на уровне их теперешнего полета.

Почти уже поднявшись к вершине откоса, усаженной черными остробокими валунами, Крайски снизил скорость. Не добрав полусотни футов (гребень снизу смотрелся зазубренным ножом), остановился и вовсе, а затем тронулся вдоль, держась футах в десяти от стены. Карлсена начало разбирать неуемное любопытство, что же там наверху, однако чутье подсказывало: лучше на это не поддаваться.

Пройдя примерно милю, они добрались до места, где в породе открывалась трещина, рассекающая стену с верхотуры до самой низины, словно от удара невиданного молота. Почти незаметная на расстоянии, сверху она разверзалась десятифутовой брешью, уходящей, казалось, в самую сердцевину горы. По ней Крайски проделал путь наверх, вместо ступеней используя клинья породы, засевшие в трещине. Облюбовав один из них под лежак, он осторожно выглянул сверху, после чего поманил Карлсена.

- Вон, что зовется у нас нодрукиром.

Карлсен взгромоздился на плиту у закраины бреши и выглянул в долину. Покачал головой: никакого червя и в помине нет. Лишь сизая от синего света порода, круто уходящая в голую низину, а посередине не то белая река, не то наледь, издали и не разберешь.

- Где?

- Голову пригни, - сердито зашипел Крайски. Карлсен, силясь побольше рассмотреть высунул и голову и плечи.

- Не видно все равно, - сказал, нагнувшись, Карлсен.

- Ты смотри внимательно, только не высовывайся. Ничего такого не замечаешь?

Поизучав долину с минуту, Карлсен сообщил:

- Ледник там какой-то странный. С низины до половины склона, по обе стороны.

- Оно и есть, - кивнул Крайски. -- Нодрукир, можно перевести как "зоолит". Иными словами, форма жизни - нечто среднее между живым существом и минералом.

- Но как...

- Смотри.

Он указал на север. Щурясь на солнце, Карлсен заметил в небе стаю крупных птиц. С приближением стали слышны их резкие крики, напоминающие лягушачье кваканье. Они летели на юго-запад, направляясь в сторону от долины. Но еще в двух милях стая сменила направление и взяла прямо на расселину. На более близком расстоянии Карлсен разглядел, что это не птицы, а скорее огромные летучие мыши с размахом крыла футов двадцать с лишним, нескладно хлопающие крылья выдавали вместе с тем недюжинную сноровистость.

И тут дошло, что заставило их сменить направление. Он и сам почувствовал некую тягу, словно тело превратилось в металл и норовило прильнуть к плите. Ощущение не лишенное приятности: легкий трепет, от которого по коже волнами расходится тепло.

Птицы опасности явно не чуяли: странные крики, вблизи напоминающие скорее отрывистое рявканье, служили тому, чтобы стае держаться скопом. Вытянутые за туловищем лапы поражали своей длиной, а когти такие, что уцепят барана.

И вот, когда стая затмила небо, подул сильный ветер. Одновременно увеличилась магнитная сила, притиснув к камню так, что мышцы занемели. Ветер постепенно перерос в бурю, разметавшую птиц, словно осеннюю листву. Горы огласил заполошный клекот - сигнал тревоги.

В этот момент произошло нечто неожиданное. Гогот становился все пронзительнее и назойливей, а разметанная было стая снова сбивалась в кучу. Совершенно неожиданно сумятица утихла и стая, сменив направление, взмыла единым согласованным порывом. Даже те из птиц, что потеряли ориентир, перестали пикировать в низину и быстро набирали высоту. С минуту Карлсен четко сознавал, что между совокупной волей стаи и силой, влекущей вниз, идет некая борьба: кто кого. Несколько секунд, и стая, заложив вираж на запад, скрылась за зазубренной кромкой откоса по ту сторону долины.

Посмотрев вниз, Карлсен увидел, что несколько птиц вырваться не смогли - они отчаянно бились, продолжая между тем снижаться. Все дальше и слабее слышалось испуганное квохтанье. Через несколько минут все было кончено: они недвижно лежали, черными мотыльками распластавшись на наледи.

- Они мертвы? - спросил Карлсен.

- Нет, что ты. Жизнь из них убудет через несколько часов.

Крайски начал выбираться, страхуя спуск руками. Карлсен попытался направиться следом, и тут с беспокойством заметил, что соскальзывает вбок. Плита, к которой он прижимался, имела покатость, вначале как бы и не существенную: удавалось упираться носками в трещину. Теперь этого не хватало: ветер гнал верхнюю половину тела к краю плиты. А уж там зоолит через брешь вытянет в смежную долину.

- Крайски!

Крайски, подняв голову, раздраженно фыркнул. Упираясь коленями в скалу, двинулся обратно.

- Быстрее, держаться нет сил, - поторопил Крайски, стараясь голосом не выдать страха.

Крайски будто не слышал - осмотрительно полз. Резкий порыв ожившего вдруг ветра безошибочно предназначался для Карлсена. Левой рукой он судорожно искал за что-нибудь ухватиться, но закраина плиты была округлой, и пальцы соскальзывали. Он что было силы притиснулся к гладкой поверхности, пытаясь обхватить ее руками, носки вогнав поглубже в трещину. Между тем корпус дюйм за дюймом смещался вправо, выворачивая обе лодыжки. Мышцы левой руки жгло от напряжения: удержаться!

Почувствовав у себя на щиколотке хватку Крайски, он забеспокоился, что сейчас его потащит вперед ногами. А от этого держаться за камень еще трудней, и потянет дальше в сторону.

- Да нет, не так...

- Заткнись давай, и ноги вынь.

Карлсен послушался, и его тут же буквально опрокинуло. Плита внизу мгновенно сдвинулась. Отпустись сейчас Крайски, и он вылетит как пробка из бутылки. Но Крайски прочно держал обеими руками с такой силой, что не ровен час кости хрустнут. В считанные секунды его стянуло с шаткой плиты и прижало к стене утеса, где появилась возможность зацепиться пальцами за шероховатую поверхность. Ветер усилился, но тем самым лишь сильнее прижимал Карлсена к утесу. От облегчения он закрыл глаза и припал щекой к скале будто к подушке. На секунду, показалось даже, задремал.

Тычок снизу дал понять, что ветер прекратился, и пора двигаться. Он оттолкнулся от стены и начал спускаться.

- Спасибо, - сказал он вниз.

Крайски не ответил.

Десятью футами ниже сила, прижимавшая к скале, также исчезла, отчего тело сделалось легким как воздушный шар. Тепло солнца показалось вдруг волшебным даром.

- Может, отдохнем чуть-чуть? - спросил он у Крайски.

- Нет. Отдыхать в этом краю опасно.

С этими словами Крайски, повернувшись, легко толкнулся в воздух. Карлсен устало взлетел следом. Что угодно б сейчас отдал, лишь бы поспать на солнышке.

Вскоре стало ясно, что Крайски держит курс на самый высокий из пиков, уходящий вершиной в серую кору облаков. Но еще задолго до того он отклонился к вершине поменьше, петушиной шпорой выпирающей из склона, и приземлился на ее заснеженную поверхность.

- Вот здесь безопасно. Никаких тебе зоолитов, - сказал он, дождавшись, когда Карлсен опустится рядом.

Карлсен посмотрел вниз, в долину, чьи похожие на седло склоны покрывала трава, манящая, словно теплая постель.

- Куда нам?

Крайски указал на равнину, едва различимую с такой высоты. Под голубым солнцем она отливала серебром.

- Вон она, земля Хешмар. Видишь вон тот вырост, напоминает дерево? (Карлсен покачал головой: свет слепил глаза). - Там внизу Хешмар-Фудо, город женщин.

- Сколько до него?

- Недолго. Только подходить надо осторожно, долина за долиной.

- А напрямую пролететь нельзя?

- Лети, если хочешь. Зоолиты тебя быстро проводят куда надо.

Миль сто до серебристой равнины, никак не меньше. Карлсен вздохнул.

- В таком случае мне надо отдохнуть. Сил уже не осталось.

- Ладно, - Крайски покорно пожал плечами. - Полчаса.

Облегчение от этих слов охватило неимоверное. Встреча с женщинамигруодами в теперешнем состоянии - перспектива мало заманчивая.

Долина хотя и была залита светом, в самой низине воздух пока еще не прогрелся. Журчащий понизу ручеек наполовину был покрыт льдом, вытекал он из скважины в холме. На прихваченной инеем жесткой траве лежать было невозможно, но, пройдя немного вдоль ручья, Карлсен у истока набрел на толстый мох, похожий на синий бархат. Нагнувшись, пощупал: и вправду мягкий, вот удача-то. Распластавшись на спине, он закрыл глаза.

- Я тут рядом поброжу, - сказал Крайски.

Карлсен кивнул, уже разморенно.

Но через несколько минут резко очнулся. Оказывается, безопасность чувствовалась лишь в присутствии Крайски, стоило остаться одному, и ее как не бывало. Карлсен открыл глаза навстречу серому небу, и нахлынула вдруг безмерная тоска по дому: ужасно тянуло обратно на Землю. Бескрайность Вселенной пугала, выбивая точку опоры из-под такой пустячной, погрязшей в себе безделицы, как человеческий род. Как-то разом, вдруг он почувствовал себя невыразимо одиноким, заброшенным.

Понятно, причиной здесь было утомление - следствие только что пережитой опасности. Вместе с тем, напряжения и угнетенности это не снимало. Как ни внушай себе, что это глупо, страх все равно остается.

Он повернулся на бок и попытался расслабиться, прогнав все мысли и слушая единственный в долине звук - звонкое журчание воды. Оно чем-то напоминало Землю, а потому успокаивало. Хотя и здесь крылось какое-то различие. Чего-то словно не хватало: какой-то земной размеренности, гладости шума.

Или это просто чудится? Карлсен из любопытства пошевелился на спине и наклонил голову, чтобы лучше слышать. В чем различие? Может, лед на поверхности дает странно металлический отзвук, сродни колокольцам? Или вода течет через какой-нибудь полый камень? Карлсен, сев, вгляделся в ручей. Глубиной буквально с дюйм, на дне розовые камешки в медно-зеленую крапинку, задумчиво вьются в струях нити синих водорослей. Лед под солнцем начинал уже подтаивать, обламываясь слоинками слюды.

Снова закрыв глаза, Карлсен внезапно уловил сходство звука со стрекотанием печатающей машинки - не сам по себе звук, а его распределение. У машинки стрекот механический, но если вслушаться, непременно станет заметна постоянная перемена в звучании - из-за того, что слова чередуются по длине. Примерно как в музыке: ритм кажется ровным, а мелодический рисунок нет. Именно эта неровность, подобно речевому потоку, дает ощущение связности.

Воздух постепенно прогревался, размаривало. Смежив веки, шум воды Карлсен воспринимал с каким-то отрадным чувством, словно слушал фугу Баха в великолепном, точном исполнении. Сознание незаметно изникало, сменяясь умиротворенностью, что иной раз навевается наступающим сном. Вместе с тем звук воды по-прежнему проникал в его дремоту, постепенно донося, что он и есть некий язык, причем, поддающийся пониманию. А доносил он своим шумом не то историю, не то сказку, и впечатление было, что началась она задолго до того, как в нее вслушаться.

Ощущение связной речи было настолько сильным, что Карлсен вклинился с вопросом:

"Где ты?"

Не прерывая потока, голос откликнулся:

"Разве в этом дело?"

Слова не отделялись от общего потока, а как бы проступали сквозь него. Смешение рационального и иллюзорного было точно как во сне.

Повременив несколько секунд, Карлсен снова вставил вопрос:

"Чего ты хочешь?"

"Сказать, что ты прав. Ты глуп."

"Почему?"

"На этой планете глупо страшиться. Страх привлекает опасность. Безопасность твоя единственно в том, чтобы не страшиться."

Логика какая-то странная...

"А если опасность все же наступит?"

"Безопасность единственно в том, чтобы не страшиться", - повторил голос".

"Но..."

"Лучше не задавать вопросов. Вопросы лишь порождают смятенье".

"Tы, по крайней мере, можешь сказать, где ты?"

"В этом нет смысла".

"Или как тебя называть?"

"Йекс", - произнес голос после некоторой паузы. Прозвучало гулко, будто эхо в пещере.

"Йекс?"

Ответа не последовало. "Йекс?", - повторил еще раз Карлсен и тут же поймал себя на том, что проснулся. Не смолкая, журчала вода, только смысла уже не было.

- Пора вставать, - послышался голос Крайски. Солнце стояло уже высоко: судя по всему, прошел как минимум час. Карлсен сел, зевая и протирая глаза.

- Ну как, спалось нормально? - поинтересовался Крайски.

- Да, спасибо. Даже очень. У этой долины есть название?

- Я что-то не знаю. Эта вот гора зовется Джираг, "сторожевая башня". Главная вершина - Мадериг, высочайшая во всем хребте. А что?

- Сон был приятный.

Сдерживая очередной зевок, он заметил, что Крайски покосился как-то странно. Карлсен лег на живот возле ручья и плеснул в лицо пригоршню воды. Холод такой, что заломило лоб. У воды был характерный грунтовый привкус.

Он еще раз вгляделся в каменную скважину. Родник как родник, хрустально чистый, течет себе откуда-то из черноты.

- Э-эй! - сложив ладони рупором, крикнул Карлсен. Голос раздвоился эхом, будто в пещере.

- Ты чего? - удивленно спросил Крайски. - а Карлсен пожал плечами.

- Эхо пробую.

Крайски поднял брови, но ничего не сказал. Небо выцвело почти добела, лишь вблизи светила облака полыхали синим цветом, отдаленно напоминая облачный закат на Земле. Ригель смотрелся внушительно, во много раз крупнее земного солнца и, видимо, гораздо жарче. Зной становился все более гнетущим.

- Уходить пора, - знающе сказал Крайски.

Прижав руки к бокам, движением ныряльщика он взмыл в воздух - без рисовки, но с некоей животной грацией. Карлсен толкнулся следом, вытянув руки над головой - в сравнении с Крайски, понятно, угловато и неумело. Однако, само ощущение полета наполняло светлым восторгом. С необыкновенной силой и ясностью представилось, что именно для полета рожден человек, а прикованность к земле для него, наоборот, противоестественна.

Так одолели более десятка миль, проплыв в одном месте над полным зеленой воды вулканическим кратером и каменистой долиной, такой глубокой, что не видно и дна. Судя по прямоте маршрута и уверенности Крайски, маршрут уже разведанный.

Крайски, похоже, направлялся к холму с округлыми боками и плоской вершиной: ни дать ни взять полувкопанное яйцо с обрезанной макушкой. Склоны покрывали синие космы травы.

Зависнув над плоской седловиной, он опустился на нее обеими ногами.

- Ну вот, пока хватит.

Площадка в пятьсот ярдов была утыкана валунами.

- И что нам теперь?

Крайски подошел к северной закраине.

- Видишь вон то?

- Что?

- Да вон же оно, на свившуюся змею походит!

- Не вижу.

- Вон там видишь камень, на черепаху похож? А теперь от него чуть левее. Ну, теперь различаешь?

- Да вроде... (Ага, различишь здесь: наворочено черт знает что).

Крайски склонился над округлым камнем.

- Помоги-ка мне сдвинуть.

Камень, хотя и размером с пушечное ядро, оказался на удивление тяжелым: подкатить его к краю плато стоило труда. От дружного толчка он набирая скорость покатился по склону - гораздо быстрее, чем на Земле. Мчался он прямиком на ту самую "черепаху" и шарахнул по ней так, что долину огласило эхо, камень раскололся надвое. И тут, ярдах в сорока, неожиданно взметнувшись, чутко закачался золотисто-коричневый силуэт. На них была повернута длинная, узкая голова.

- Боже, что это?!

- По-нашему каплана, "зверь о тысяче лап".

- Она же к нам сейчас полезет!

- И хорошо. Ты помогай, помогай.

Тревога придала силы: несколько секунд, и по склону скатился еще один камень. Этот налетел на какое-то невидимое препятствие и сшибся на сторону, слегка разминувшись со змеевидной тварью. Та гневно зашипела и с неожиданной прытью устремилась в их сторону. Карлсен попытался отпрыгнуть, но ноги отяжелели, будто свинцовые.

Повернувшись к Крайски, он с удивлением увидел, что тот распластался на земле.

- Что делать-то?!

- Ничего не делай. Просто стой как приманка, и все.

Он на корточках торопливо засеменил к дальнему краю плато и где-то на закраине скрылся из виду.

Карлсен с тревогой следил, как тварь хлопотливо ползет навстречу, извилисто колыхая спиной. Крайски хотя и приободрил, скорость-то вон какая... С этого расстояния уже различалось, почему создание "о тысяче лап". Потому что не змея, а какая-то тысяченожка или проволочник с сотнями кривых лапок по бокам плоского, сегментного брюха. Глаза были вплотную уставлены в него, и к месту пригвождала некая волевая сила. Взбираясь на крутизну, каплана чуть замедлилась, растянувшись во всю свою длину (под сотню футов!) с когтистым, как у скорпиона, хвостом.

При таком темпе долезет не сразу. Глядя сверху в алчно поблескивающие оловяшки глаз и усердно семенящие лапы, он вдруг вспомнил о немом диалоге с ручьем. Одновременно всплыли те самые слова: "Безопасность единственно в том, чтобы не страшиться... " Неимоверным мышечным усилием удалось поднять одну ногу, лицо, между тем, сосредоточенно насупив так, что со стороны можно и усомниться: в своем ли уме. Едва это произошло, как тварь, похоже, поколебалась, словно почуяв перед собой неожиданно серьезного противника. И Карлсен понял, что обрел решающее преимущество.

Тут стал виден Крайски, парящий в воздухе в полусотне футов позади капланы. Карлсен не ослабил концентрации и тогда, когда тварь уже одолевала кручу, гнал всякое от себя сомнение. Хотя Крайски был с голыми руками: что у него на уме, непонятно.

Краем глаза тварь заметила Крайски и повернула голову. Гвоздящая к месту сила тотчас ослабла, и Карлсен волоча ноги (все еще как каменные) отодвинулся от края. Спустя секунду-другую над ним выросла голова - длинная, заостренная, с глазами-оловяшками и какой-то пикой вместо носа. Пасть без зубов, лишь черный язык торчком.

Вместо того чтобы перелезать, каплана продолжала вздыматься, пока не выросла над Карлсеном на двадцать футов. Голова качнулась назад, готовясь прянуть, напряженно подрагивал черный язык. Дыхание попросту разило невыносимым смрадом.

Тут Крайски, вынырнув сзади, дерзко ринулся каплане прямо на голову. Глаза у твари гнездились по бокам, и она уловила маневр - резко крутнувшись, прянула, чуть не поймав Крайски в щелкнувшие челюсти. Крайски улизнул и тут же кинулся снова, на этот раз с затылка. Дыбясь над закраиной плато, каплана не могла развернуться, не потеряв при этом равновесия (короткие лапы смотрелись нелепо) - вместо этого она лишь сильнее вытянулась при броске.

Какую-то секунду туловище с кривыми шпильками лап во всю длину прогибалось в воздухе, и тут что-то сухо треснуло. В тот же миг Карлсен почувствовал раскрепощающую легкость. Толкнувшись словно пловец, он взвился на полсотни футов в воздух. Тварь внизу, покачнувшись, наконец лишилась равновесия и грянулась с хлестким звуком, напоминающим удар бича. Скатившись по склону, она завалилась на спину, дрыгая ногами как при беге.

Крайски приземлился возле, наблюдая за агонией с мрачным удовлетворением. Карлсен приближался более осторожно, чувствуя при этом муку и смятение существа, будоражащие словно эфирные волны. Судя по голове, откинувшейся под неестественным углом, у капланы была сломана шея. Снизу в землю впитывалась желтая жидкость. Подойдя с другого бока, он увидел, что из плоти выпирает кость. Глаза уже подергивались пленкой, а из угла пасти сочилась все та же желтая жидкость. Голова в длину была шесть с лишним футов.

- У нас говорят: "Поганый как каплана". Понимаешь, почему?

Карлсен кивнул, передернувшись от отвращения. Кровь смердела не так как дыхание, но все равно приятного мало.

- Шея у нее слабое место, - со смаком сказал Крайски. - Стоит вынудить ее резко дернуть головой, как верхние позвонки лопаются.

- Ты такое прежде проделывал?

- Многократно, - ухмыльнулся Крайски. Карлсен отвел взгляд, чтобы скрыть неприязнь. Что-то в глазах Крайски (эдакая грубая удаль) смутно тревожило.

Минут десять стояли ждали, пока каплана затихнет - она была еще жива: золотистая кровь по-прежнему выходила толчками. Был момент, когда скорпионий хвост, взвившись, прыснул липкой зеленью, трава от которой почернела как от кислоты. Карлсен пошел под ветер, подальше от вони.

- Куда побежал, - окликнул Крайски, - еще не закончили.

- Разве нет?

- Я ее что, по-твоему, смеха ради убил? (Карлсен почему-то думал, что именно поэтому).

Крайски подошел к шее капланы и, протянув руку, взял на палец вытекшей крови и размазал по груди.

- Ты что делаешь?? - вскинулся Карлсен.

- Гарантия, что нас не засосет зоолит. - Зачерпнув целую пригоршню, он отер все тело. - Давай-ка присоединяйся.

- Меня-то, надеюсь, ты эту мразь втирать не заставишь?

- А чтоб заживо сожрали, не хочешь? - Крайски стоял в позе, в какой намыливаются под душем. С особым удовольствием он, похоже, втирал жидкость себе в гениталии.

Карлсен приблизился, сдерживая брезгливость.

- Что, в самом деле необходимо?

- Ты живым отсюда желаешь выбраться или нет?

- Ну ты и спросил.

- Тогда необходимо. - К гадливому удивлению Карлсена, он натер еще и волосы. - Делай как я.

Карлсен осторожно протянул ладонь под капающую кровь. Думал, что будет липко, а она оказалась маслянистой. Задержав дыхание, он втер ее в бедра и живот. Секунды не прошло, как легонько защипало. Вспомнилось, как однажды случайно перепутал противоартритную мазь с кремом для рук. Беспокойство мелькнуло, когда пощипывание переросло в жжение, но оно тут же сгладилось в приятно возбуждающее тепло. Как будто тело обрело чувствительность наравне с языком и пробовало теперь на вкус некую искристую жидкость. Понятно, почему Крайски втер ее в гениталии: ощущение определенно сексуальное.

Крайски с легкой усмешкой смотрел, как он, собрав кровь в пригоршню, стал растирать ее по груди и плечам. От приятности даже запах не казался уже таким нестерпимым: какая-нибудь растительная гниль, вполне переносимая - пил же сам когда-то на Аляске экстракт рыбьего жира, чтобы не простудиться.

Крайски между тем натирался по второму кругу.

- Интересно, откуда это... ощущение? - полюбопытствовал Карлсен.

- Жизненная сила. У капланы жизненная энергия хранится в кровеносной системе.

- А у нас нет, что ли?

- И у нас, только в меньшей степени. А то чревато

Почему, выяснять не было необходимости. Жизненная сила капланы, посвоему хмеля, впитывалась напрямую в кровь. Потому, видимо, и запах такой отталкивающий, чтобы отпугивать всяких кровососов. Кстати, при втирании в гениталии чувственного эффекта не возникло - просто поток тепла и жизни, от которого буквально перехватывало дыхание.

- А оно что, правда защитит нас от зоалита?

- Так мне рассказывали. Самому удостовериться не было случая.

Кровь из раны перестала течь. Когда Карлсен, набрав последнюю пригоршню, растер ее по ягодицам, пощипывания не ощутилось. Существо было явно мертво.

- Идем, - позвал Крайски.

Взлетая следом, на лежащую внизу каплану он посмотрел с некоей приязненностью. Невозможно было чувствовать враждебность, ощущая у себя в жилах ее жизненную силу.

Курс опять был на север. Посвежев после отдыха, Карлсен мог теперь оценить диковинную разнообразность горного пейзажа. Он знаком был с Гималаями и хребтом Кимберли в западной Австралии, но эта их превосходила и по причудливости отрешенных гор, и по глубине обширных каньонов, и по величавости ледников. Один гигантский водопад, шлейфом стелясь с десятимильной (никак не меньше) высоты, еще задолго до дна распушался султаном серебрящейся пыли. На другом участке некий циклопический взрыв, в куски разметав гору, оставил на ее месте кажущуюся бездонной воронку, расшвыряв вокруг осколки породы (иные величиной с пригорок) на десятки миль. Прямой удар пришелся на один каменный шпиль, верхняя половина которого, обломившись, рухнула словно срезанная молнией верхушка дерева и воткнулась концом в землю.

Поглощенный разглядыванием этого чуда природы, он оторопел от совершенно внезапного головокружения: откуда-то снизу их учуял зоолит. Опять зарябило и сужающейся воронкой потянуло вниз, все равно, что воду в сливное отверстие. Вон он, зоолит - с тысячефутовой высоты смотрится, словно извилистый снежный нанос там, в самой низине. Отчасти предусматривая уже такую встречу, ощущение Карлсен раскладывал более подробно. Сама тяга не такая уж и мощная, вместе с тем растерянность и дезориентация нагнетали свойственную сну иллюзорность, дрожащую дымку нереальности, от которой воля к сопротивлению ослабевала. Очевидно, зоолит насылал некую гипнотическую силу, от которой в ушах шумело как от кровяного давления.

- А ну-ка, - отрывисто бросил Крайски.

Раскрылиа руки, он пикировал вниз (ну не верх ли безрассудства!). И тут снова ожило: "Безопасность лишь в том, чтобы не страшиться", и как тогда он пересилил себя, видя приближение капланы. Направив волю на одоление растерянности, Карлсен даже удивился: не только страх, но даже беспокойство не донимает. От перелившейся из капланы жизненности в теле искрились радость и уверенность в своих силах.

Падение до зубовного скрежета резко прервалось, когда они уже поравнялись с вершиной каньона. Что-то крупно дернуло, будто сверху раскрылся парашют, и стало тормозить как при лыжном спуске. Брошенной бутылкой лопнула дезориентирующая сила. И тут все равно, что угодили в воздушную струю, настолько резко подкинуло вверх. Рядом, кувыркаясь купидоном, раскатисто хохотал Крайски. Ощущение забавное, озорное, будто на водяных горках в игровом аттракционе. Стена каньона находилась в полумиле не столкнешься - так что можно было свободно кувыркаться, как волан на ветру. Умора, с каким ворчливым негодованием оттолкнул их зоолит.

Когда сила его брезгливости перестала гнать вверх, они выровнялись, как пловцы в волнах прилива. Крайски все никак не мог отойти от смеха.

- Откуда у него такая ненависть к каплане? - спросил Карлсен.

- Так и не ясно. Коргхайские ученые полагают, он в качестве защиты выработал некую антиэнергию. Вон, видишь? - он указал на ту бездонную воронку, что уже позади. - Его работа. Зоолита оглушили излучением, а там сбросили на него дюжину каплан. Рванул как бомба, вон какой кратер образовался. И ученых всех накрыло, что делали эксперимент. Не ожидали, что такая будет реакция.

- Бог ты мой! (От одного размера дух захватывает).

Утро было уже в разгаре, солнце стояло высоко. Свет цедился сквозь облачность, поэтому виделось лишь сияние, вроде синего неона. По какой-то причуде атмосферы горизонт переливчато мерцал фиолетовым - от этого все казалось несколько сюрреальным, как в застывшем сполохе молнии.

Следующие полчаса они дважды попадали в "водоворот" зоолита, но оба раза их выбрасывало, стоило снизиться на сотню футов - как будто тот, первый разослал предостережение.

Горы резко обрывались живописным отвесом из темно-зеленого, похожего на мрамор камня: стена, - куда ни посмотри, одинаково бескрайняя, - под крутым углом сходила в раскинувшуюся внизу равнину. Свет здесь был ярче, из-за облаков яснее различались и контуры светила. Плавно круглящаяся холмами равнина была покрыта синей травой, среди которой оранжевыми вкраплениями выделялись отдельные кусты и деревца. Прогалинами смотрелись овальные островки пурпурного цвета, чуть темнеющие под дуновением ветра. На расстоянии, милях в тридцати, отчетливо виднелось то, что Крайски назвал деревом. В высоту, должно быть, миля с лишним, а с земным деревом сходство чисто условное. Ствол вздымается немного наискось - с одного бока выступов нет вообще, зато с другого "сучья" похожи больше на железные балки, идущие параллельно земле. Вообще напоминает какую-нибудь огромную абстрактную скульптуру.

Внизу - голубой простор, скорее всего, озеро (свет отражается), самый яркий объект на равнине. А в самой дали, на северном горизонте, снова горы, только уже красного цвета, причем не песчаник, а что-то ближе к алому.

Крайски, окончательно замедлив ход, ткнулся оземь у подножия скалы.

- Теперь осторожно.

- А мы что, не в город разве идем? - Мысль о городе исключительно с женским населением вызывала любопытство.

- Нас туда доставят. А пойдем без спроса, тут нам и конец.

- Они что, так ненавидят мужчин?

- Есть тому причина, - знающе кивнул Крайски.

Вблизи на скалах различались глубокие язвины и впадины, а также множество пещер. У входа в одну из них громоздилась та самая птицанетопырь. Со сложенными крыльями она странно напоминала высокого, с орлиным профилем, лысача, сцепившего руки за спиной. Завидев идущих, она тревожно рявкнула, отчего из пещер стали вытесняться десятки ее сородичей: дескать, что там происходит. Но, несмотря на грозный вид, враждебности в них не было, и удостоверясь, что летучие чужаки ничего дурного не думают, птицы ретировались в свои пещеры.

Пурпурные овалы-островки оказались чем-то вроде колосящихся злаков точнее початков, плотных и глянцевитых.

Земля у подножия, черная и странно влажная, была усажена темнозелеными осколками породы (некоторые острые как рубило). Запах специфический - едкий, можно сказать, лекарственный. Стоять босиком было отрадно мягко и прохладно.

Там, где начиналась трава, торчал высокий, с дерево, куст с плодами похоже на яблоки, только синие.

- Съедобные? - кивком указал Карлсен.

- Да. Попробовать хочешь?

Вдвоем они подошли к кусту. Синие плоды, напоминающие скорее фиги, были мягки на ощупь. Но сорвать хоть один никак не получалось, даже двумя руками.

Крайски покачал головой.

- Не так надо. Смотри.

Поднявшись на высоту в полсотни футов, он резко нырнул и, проносясь мимо куста, сорвал один плод -- на удивление тяжелый, будто из свинца.

- Надо быстро, чтобы он не успел напрячься.

Карлсен попробовал надкусить: кожура жесткая как резина. Крайски хохотнул. Высмотрев камень поострее, он сноровисто прижал плод к земле и надсек. Кожура вскрылась как рана, обнажив мясистую желтоватую мякоть. Запах густой, аппетитный.

- Точно съедобный? - переспросил Карлсен.

- Точно. Только знай наперед: как съешь - летать больше не сможешь.

- Это почему?

- Летаешь ты потому, что у тебя полярность противоположна полярности этой планеты. Но стоит лишь усвоить здешнюю пищу, как перенимается и здешняя полярность.

(Вот тебе и поел... А хочется). Карлсен разочарованно положил плод на землю.

- А я, тем не менее, вкушу, - улыбнулся Крайски.

Опустившись на корточки, он камнем ковырнул мякоть. Взыскательно осмотрев, словно дегустатор блюдо, одобрительно кивнул.

- Ты же летать не сможешь! - спохватился Карлсен.

- В Хешмаре это даже к лучшему. Не ровен час, можно поплатиться жизнью.

Он, выпрямившись, протянул плод Карлсену. Тот приняв было его на ладонь, поспешно обронил: плод сделался теплым как кровь.

- Ты попробуй, - как ни в чем не бывало сказал Крайски.

Карлсен, подняв, осмотрительно поднес плод ко рту. Мякоть оказалась плотной, сытной, хотя с каким-то непонятным фруктовым привкусом: не то перезрелая черника, не то земляника с малиной. Вкуснее, казалось, нет ничего на свете. Проходя по пищеводу, пища вызывала знакомый трепет, свойственный жизненной энергии. Карлсен куснул еще раз.

- Не увлекайся, - предостерег Крайски. - Он слегка хмелит, а навеселе нам быть ни к чему.

- Прелесть какая. Я и не чуял, что так голоден.

- Тогда тебе лучше вон того попробовать.

Крайски подвел его туда, где в сотне-другой ярдов покачивались на высоченных - в рост человека - стеблях пурпурные початки, и молниеносным усилием оторвал один из них. Карлсен взялся было подражать, но проворства не хватило: получилось все равно, что сгибать стальной прут. Крайски, рассмеявшись, повторил прием, все тем же молниеносным движением сорвав еще один початок.

- Это тебе не комара газетой хлопнуть! Тут на планете и плоды и растения борются, чтоб не достаться на съедение.

Опять же, пурпурный початок показался на удивление тяжелым, по земным меркам, кусок гранита.

- И как его едят?

- Просто надкуси как следует. Смотри-ка.

Крайски, взяв початок обеими руками, впился в него зубами. Затем, сплюнув себе на ладонь горсть семян, резко растер их друг о друга. Вытянув сложенные ладони, продемонстрировал: шелуха отделилась. Шелуху Крайски сдул, а семена стал жевать.

Стиснув початок в ладонях, Карлсен сжал челюсти - не семена, а гравий какой-то, даже за зубы боязно. Но стоило отделиться нескольким, как остальные посыпались уже сами собой, став теплыми и податливыми. Подражая Крайски, он растер их в ладонях; шелуха отделилась на удивление легко. Сдул ее, и вот они семена - мясистые, с сытным, прямо-таки мясным вкусом, да еще и теплые.

Всякий раз, когда он подносил початок ко рту, семена сопротивлялись, все равно, что напрягая мускул. Но стоило надкусить как следует, и напряжение пропадало.

Карлсен попробовал выскрести все семена наружу острым камнем оказалось, так быстрее и проще. После некоторого упорства все семена высыпались совершенно свободно. Удалив шелуху, он стал жадно насыщаться. И опять показалось, что приятней пищи нет.

- А почему теплые-то?

- Они всю свою жизненность сплотили на сопротивление. Стоит его сломить, как она переходит в тепло.

Зерна оказались на редкость сытными, только вызывали странноватую тяжесть. Действительно возникало ощущение, что прибываешь в весе. Доев, Карлсен вернулся к оранжевому кусту и смахнул еще один плод. С обретенной сноровкой это давалось легче: ребенком он горазд был ловить мух на лету занятие сродни этому. Хотя здесь открылось, что плоды еще и телепаты: напрягаются до того, как поднял руку, так что надо лишь смахивать их сразу, пока не отреагируют.

Нажевавшись сочной мякоти, Карлсен удовлетворенно вздохнул. Прав Крайски: слегка пьянит. Тепло прямиком передалось в пах, вызвав неуемную эрекцию. Перспектива встречи с женщинами наполняла томным вожделением (причина, видимо, в только что поглощенной, энергии), как у чующего еду голодного животного.

Вольготно растянувшись на спине, Карлсен заложил руки за голову. Да, веса несомненно прибавилось, но ничего неприятного в этом нет, даже наоборот. Он зевнул.

- А теперь что?

- Ждем, - коротко ответил Крайски, сидящий спиной к деревцу.

- Ты уверен, что им про нас известно?

- Абсолютно.

- А откуда?

- Для начала, им все должен сообщить джерид, - он кивком указал на "дерево", виднеющееся на горизонте.

- Что-то вроде системы раннего оповещения?

- И гораздо больше.

- Ты сказал, у женщин есть причина ненавидеть мужчин. Из-за чего?

Карлсен посмотрел на него, подняв брови.

- Ты все еще не понял?

- Не забывай, я с этим местом едва знаком.

- Какая разница. Есть же логика. Вдумайся: когда на Земле примечаешь какую-нибудь красотку, чего тебе хочется? Поцеловать, приобнять, затащить в постель. Ты ее, попросту говоря, почитаешь за пищу. Половой акт приносит удовлетворение не хуже еды. Теперь доходит? На Дреде мужчина, добиваясь женщины, хочет поглотить ее, съесть, осушить словно бокал вина.

- И что, при этом обязательно с ней что-нибудь такое, сотворить?

- Нет, конечно. Чаще обходится без этого. Но для них в этом какая-то неполнота... как если бы мужчине на Земле позволялось лишь гладить женщину по волосам, но никак не целовать или тем более любиться. Разумеется...

Он осекся так внезапно, что Карлсен распахнул глаза и поспешно сел. В нескольких футах находилась женщина.

Она пристально смотрела на них из какого-то приземистого транспортного средства, белого, похожего на машину с откидным верхом, только без колес. -Чего вам надо? - резко спросила она.

Язык совершенно незнакомый, но мысль так отчетлива, будто произнесена на английском.

- А-а, Логайя, - сказал Крайски с несвойственной ему робостью. - Рад снова тебя видеть.

Рыжие волосы женщины были подстрижены очень коротко, можно сказать, бриты. Лицо красивое и очень сильное, с неподвижным взглядом, под которым глаза у Крайски начинали бегать.

- Ты знаешь, что вас сюда никто не звал.

- Извиняюсь. Я не знал, что... - Крайски звучал провинившимся школьником.

- Кто этот человек? - она перевела взгляд на Карлсена.

- Я назначен его учителем.

- Вот как, - это ее, похоже, удовлетворило. - И зачем ты его сюда привел?

- Показать вашу планету.

Она продолжала молча их разглядывать, очевидно полностью владея ситуацией - судья, в силах которого казнить или миловать.

- Я возьму вас, - произнесла она наконец. - Но не могу гарантировать, что вас примут.

- Спасибо тебе, - смиренно кивнул Крайски.

- Полезайте.

Сойдя со своего сиденья, она жестом указала на заднюю, открытую часть машины. Удивительно: роста в ней было всего около пяти футов - властный вид словно придавал ей размеров. На ней было практичное одеяние в коричневую и черную полосу - без рукавов, длиной чуть ниже колена. Фигура ладная, только шире и сильнее, чем у земной женщины. Силы явно хватает, чтобы каждого из них поднять одной рукой.

Задние сиденья были низкими (уселись практически на полу) и покрыты пурпурным материалом, по виду, кожей того плода. Женщина забралась на переднее сиденье. Как только устроилась, машина взнялась в воздух и рванула с такой скоростью, что их придавило к стенке. Двигалась она абсолютно бесшумно. Ясно теперь, как ей удалось незаметно приблизиться чуть ли не вплотную.

Непонятно, как она управлялась с вождением: ни руля не было заметно, ни каких-либо кнопок. Странно то, что, несмотря на скорость, ветер не бил в лицо. Вытянув руку, Карлсен наткнулся на невидимый барьер: понятно, что какое-то силовое поле.

- Ригмар вам не обрадуется, - не оборачиваясь, сказала она. - Она велела мне дать вам от ворот поворот.

- Извини, - промямлил Крайски.

- Твой товарищ гребир?

- Нет, землянин.

- А-а, понятно, - произнесла она вроде чуть приветливей. Впечатление подтвердилось, когда спустя секунду она бросила совсем другим тоном:

- Вы оба смердите.

- Пришлось натереться кровью капланы...

- Да уж вижу, - оборвала она. Крайски поспешно смолк.

Неслись так быстро (где-то сотню миль в час), что пейзаж по обе стороны сливался в рябь - в основном просторы синей степи с островками пурпурных початков. Через какое-то время мимо замелькали возделанные угодья с ярко-желтыми листьями, только слишком быстро, плодов не различить. Потянулись поля - красные побеги, питонами путающиеся по земле. Свыкнувшись уже с тем, что зеленой растительности здесь нет, Карлсен неожиданно увидел ярко-зеленые участки с зародами какой-то травы - длинные скатки, напоминающие колонны античного храма. В сравнении с земной растительностью зелень была гуще, сочнее. Небо к этой поре выцвело до слепяще-белого, от чего все цвета обрели варварскую роскошь тропиков. Пастельных тонов в этом мире не было.

На подъезде к дереву открылась его истинная высота: миля с лишним. Причем именно дерево, а не какая-нибудь абстрактная скульптура. Необычное расположение сучьев стало ясно, когда из облаков верхушку ствола полоснул зигзаг молнии. В небо взвился сноп черного дыма, а верхушку на несколько секунд опоясал огненный венец.

- Как ему удается уцелеть? - спросил он у Крайски.

- Посередине ствола у него проходит своего рода естественный громоотвод. Большинство деревьев на этой планете имеют защиту от электричества.

Скорость начала замедляться над одним из полей, и тогда на деревьях стали различаться черные округлые плоды размером с яблоко. Через несколько минут они выехали на плоскую равнину с милю шириной. По ту сторону открывалось широкое голубое озеро (на Земле такими бывают искусственные водохранилища). В центре озера раскинулся город.

Первое впечатление разочаровывало. Он ожидал чего-нибудь экзотичного, невиданного, с величавыми зданиями вроде солярия на Криспеле. А впереди за длинным плавучим мостом теснился городок с невысокими строениями, чьи серебристые крыши отражали свет. Если б не последние, то вообще можно было подумать, что приехали в летний поселок где-нибудь в лесной зоне Калифорнии. Обильно пушились деревца с золотистыми соцветиями. Единственное, что впечатляло, это странно абстрактный силуэт вздымающегося дерева - смотрелось нелепо, как какой-нибудь небоскреб на фоне хижин.

Карлсен так увлекся панорамой, что буквально вздрогнул, когда машина неожиданно встала. Они находились в полусотне ярдов от моста, где к озеру полого сходил белый песчаный берег: вода лазоревая, ласковая. Силовое поле исчезло - это стало ясно по внезапно ожившему теплому ветерку, приятно пахнущему чем-то вроде лимона и сирени.

- Вот здесь омоетесь, - указала Логайя.

По удивительно прохладному песку они прошли к воде. Карлсен с интересом убедился, что голубизна у нее естественная, словно с примесью соли меди или кобальта. Солнце и белое песчаное дно придавали озеру поистине чарующую привлекательность. Он ступил в мелкую воду: ого! - оказывается, густая, как желе. Причем такая, что и войдешь не сразу.

Крайски, забавляясь, наблюдал, очевидно предугадывая его реакцию.

- Вот это и есть тяжелая вода.

- Ты серьезно?

- Да нет, шучу. Только в самом деле -- тяжелая, почти, как ртуть на Земле.

Медленно добредя туда, где вода по колено, он запрокинулся на спину: она подперла его снизу как надувной матрац. Карлсен брел с трудом - еще голени не скрылись, а уже норовило опрокинуть. Нагнувшись, он попробовал плеснуть себе на бедра: с тем же успехом можно было пытаться выкупаться в густом масле. Последовав примеру Крайски, он улегся на поверхность; тело погрузилось на несколько дюймов. Оказалось достаточным, чтобы окатить себя всего и очиститься от крови капланы. Вода, попав на волосы, склеила их как гель. Попало еще в рот: как ни странно, на вкус вода как вода - ни соли, ни горечи, разве что чуть пенистей обычного.

Когда отмылся дочиста, телу стало на редкость прохладно и свежо. Трепет возбуждения в паху, и тот исчез. Логайя, сидя вполоборота на сиденье, терпеливо за ними наблюдала. Возвращаясь по песку к машине, Карлсен, чувствуя влагу на своей коже, спохватился, что совершенно гол. Юбка у нее хотя и поднялась изрядно выше колена, он не испытывал и намека на соблазн: так же неуместно, как подростку чувствовать вожделение к школьной директрисе.

Когда пересекали мост, Карлсен вскинув, голову проводил взглядом дерево-исполин. Не дерево -- башня, просто ум заходится. Вздымающийся с западной стороны озера покатый ствол (несколько сот метров в диаметре!) был покрыт какой-то синей плесенью. Непосредственно вверху простирались четыре черных сука, один длиннее другого, концы как будто опалены и расщеплены молнией.

Зачарованный рассматриванием, Карлсен не заметил, как остался позади мост. Неожиданно до него дошло, что машина-то уже едет по улице, мощенной каким-то бледно-синим материалом, а прохожие вокруг - исключительно женщины. На машину смотрели с нескрываемым любопытством, улыбались Логайе, та в ответ тоже улыбалась, махала рукой. Оказывается, женщины здесь различались между собой не меньше, чем в любом городе на Земле (он почему-то думал, что все будут походить на Логайю, чисто по логике: высокая гравитация Дреды как бы предполагает некий усредненный тип - мускулистые, охватистые). А между тем оказалось, что при среднем росте встречаются здесь и стройняшки, и вообще, хрупкие.

Остановились на небольшой площади (одноэтажные здания здесь покрупнее, чем на центральном проспекте). Силовое поле снова исчезло, и повеяло странно приятным запахом, вызывающим ассоциацию с весенним утром. Удивляла и отрадная прохлада.

- Ждите здесь, - велела водительница и выйдя из машины, скрылась в ближайшем здании.

- Ну, как тебе Хешмар-Фудо? - повернулся Крайски.

- По-моему, очень приятно.

Чем-то напоминало Скандинавию: такая же опрятность, продуманность. У дерева, под которым припарковались, листва была золотистого цвета, среди нее благоухали белые цветки-звездочки - запах вроде лимона с сиренью, хотя и ни то и ни это. Одноэтажные дома, построенные, похоже, по типовому проекту, радовали разнообразием оттенков (преобладали голубой и желтоватый) и по архитектуре тоже слегка различались: вон тот, впереди, как бы объят пятнистым розовым спрутом. В обтекаемых крышах зеркально отражалось небо.

На улицах немноголюдно, даже на самой площади прохожих всего десятка три. Одеты просто (в фаворе, судя по всему, туника без рукавов), хотя по цвету и фасону разнообразие впечатляющее. Часто встречался и однотонный наряд вроде купальника, во множестве цветовых вариантов. Карлсен сразу сообразил, что стиль одежды здесь - своего рода искусство.

Женщины в основном красотой не блистали - у многих лица достаточно простые. Хотя всех отличал характерно прямой взгляд и до странности твердая походка.

- Ну, какое у тебя о них мнение? -- поинтересовался Крайски.

- Знаешь... почему-то смотрю, и ассоциация возникает со здоровыми животными.

Действительно, впечатление такое, будто попал на лыжный курорт, где женщины сплошь спортсменки-рекордсменки.

При более пристальном взгляде (сами женщины, проходя, чужаков нарочито игнорировали) он сделал вывод, что из внешности у них больше всего выделяются волосы. Фасоны варьировались от короткой стрижки, как у их водительницы, до тех, что по плечи, а то и по пояс. У одной стройной блондинки шлейф волос был ярчайше желтым, контрастируя со строгой черной туникой. У многих прически отливали серебром, отражая свет.

- Какая жалость...

- Ты о чем? - спросил Крайски.

- Что никто из мужчин этого не видит, чтобы оценить.

Карлсен хмыкнул.

- Они так не считают. Мужчины у них называются "гребирами" непереводимое словечко, можно сказать, оскорбительное.

- А вон там разве не мужчина? - спохватившись, указал рукой Карлсен.

- Где?

- Мне показалось, мужчина. Вон в ту галерею зашел.

- Мужчин в Хешмаре нет. Он не в серой тунике был?

- Именно.

- А, тогда это каджек. Странноватые такие создания с планеты Каджан. Как бы бесполые, в математике просто гении.

- А что они...

Договорить не удалось. Вернулась водительница, а вместе с ней какая-то женщина в белой тунике и с броскими рыже-золотистыми волосами (стрижка похожа на плотно пригнанный шлем).

Крайски поспешно вылез из машины.

- Ригмар! Рад тебя видеть.

Рыжеволосая без слов вперилась в него, затем перевела взгляд на Карлсена.

- Ты кто?

Как и тогда с водительницей, голос раздался с удивительной силой и четкостью.

- Я Карлсен, психолог.

В сравнении с ней прозвучало слабо, ущербно, все равно, что с заиканием. Буквально чувствовалось ее нетерпение.

- Ты груод?

Четкость такая, что кажется, губы движутся.

- Нет, я землянин.

- Зачем ты привел его сюда? - спросила она у Крайски.

- Он недавно обнаружил, что стал боуркабом. Я назначен его каапо. Мы уже побывали на Ригеле-XVII и Криспеле.

- Но чего вам надо здесь?

- Я хотел, чтобы он увидел Хешмар-Фудо.

- Очень хорошо, это ему уже удалось. Что теперь?

Сейчас, наверное, скомандуют: "Кругом, шагом марш". Неловко как-то. А город просто очаровывает.

- Ему можно как-нибудь повидать вашу лабораторию?

- Мне только и дела, что строить из себя экскурсовода.

Сидеть сжавшись было уже невмоготу. Карлсен, побарахтавшись, поднялся. И тут, взглянув себе под ноги, невольно ахнул. В глаза ему пялилась крупная рыбина, беззвучно пожевывая челюстями. Оказывается, голубой "тротуар" представлял собой некое стекло, сквозь которое проглядывало озеро (синий цвет давала сама вода). Среди змеящихся там древесных корней мелькала стая пестрых рыбок. Эта секундная оторопь позабавила обеих женщин, и они улыбнулись (Ригмар даже хохотнула).

- Что, лабораторию хочется посмотреть? - взглянула она более дружелюбно.

- Э-э... да.

Неуверенность Карлсена была ей понятна.

- Ты, я вижу, впервые о ней слышишь? Ничего, покажу. - Она повернулась к Логайе. - Вот этого, - она кивком указала на Крайски, - приткни куданибудь, пусть подождет за зофией и кайо. Только сначала что-нибудь надеть.

- По щелчку ее пальцев из здания вышла женщина, с виду сестра Логайи (видимо, дожидалась сигнала) и подала им белые одеяния вроде античной туники. Как и все на этой планете, одежда была непривычно тяжелой: не туника, а кольчуга какая-то.

- А я что, получается... - вскинулся было Крайски. Ригмар ожгла его таким взглядом, что он мгновенно смолк.

- Не знаю, куда ты копаешь, но доверия у меня к тебе нет. Идем, кивнула она Карлсену, к Крайски повернувшись спиной.

Карлсен украдкой мелькнул взглядом на Крайски (тот лишь беспомощно поднял брови) и следом за Ригмар пошел в здание.

Матово-серебристые стены и потолок казались металлическими. Нелегко было свыкнуться с прозрачностью пола, открывающего под ногами бездну. Чистая голубая вода просвечивала вниз на много саженей. Встречалось несколько разновидностей рыб, в основном, большая, с глазами-плошками, вроде ската в буро-желтую полосу. Было еще полупрозрачное, вроде морской змеи или угря длиной футов двадцать - с легкостью свиваясь в грациозные петли, оно затем единым движением расправлялось. Вода была насыщена светом, поэтому освещения как такового не требовалось. Стены и потолок подсвечивались блесткими каплями, отражающими нижний свет.

Вот и причина общей прохлады в городе: солнечный свет, не нагревая тротуаров, проходил насквозь.

Карлсен, собравшись с духом, задал вопрос:

- У вас город по какой-то причине построен на озере?

- Безусловно, - обернулась женщина удивленно. - Оборона.

- Вы уж простите мою наивность, но я, видите ли, совершенно незнаком с вашей планетой.

- Понятно, - (тон вежливый, дружелюбный, хотя чувствуется, что собеседник интересен ей постольку поскольку). - Но ты, должно быть, в курсе, что мужчины и женщины здесь живут в разных полушариях?

- Даже этого не знаю.

Они шли по широкому - вроде больничного - коридору, когда из неожиданно распахнувшейся двери чуть ли не выскочил человек в серой тунике (Карлсен едва успел увернуться).

- Ой, извините, - вздрогнув, спохватился тот, округлившимися глазами уставясь на Карлсена. - Вы кто?

- Я с Земли.

- Ой, а вы мне вообще показались прозрачным.

Да, действительно, сходство с мужчиной чисто условное. Лицо человеческое, только голова грушевидной формы, как бы с обрезанной верхушкой, и едва заметным подбородком. Серый нарост вверху напоминал скорее гриб, чем волосы. Странной деталью внешности смотрелись зеленоватые глаза можно сказать, вообще без углов, овальные как прорези в капюшоне. Пол определить затруднительно: голос мягкий, женственный, а черты (в особенности узкая щелка рта) будто специально лишены половых признаков. Но самое необычное - это огромный лоб, плоский и совершенно гладкий, словно вытесанный из куска мрамора, с лицом до странности вытянутым, как подтаявший воск.

- С Земли? Откуда именно? - спросил человек, улыбнувшись с грустной добротой, с какой старушка улыбается малому дитю.

- Из Нью-Йорка.

- Вы знаете Иммануэля Грауна?

- Слышал о нем (Граун считался одним из самых выдающихся математиков в мире). - Карлсен сделал вывод, что перед ним сейчас один из тех самых "каджеков", о которых упоминал Крайски.

Ригмар молча ждала, хотя чувствовалось ее нетерпение. Каджек этого, похоже, не замечал.

- Вы понимаете его "теорему Геделя"?

Глаза у него при разговоре периодически подергивались полупрозрачной пленкой - судя по всему, что-то сродни морганию.

- В принципе, понимаю...

- Вам никогда не казалось, что его трактовка метаматематики относится также и к метафизике?

- Граун недавно то же самое сказал на математической конференции.

- В самом деле? - лицо расплылось в поистине обаятельной улыбке. - Я бы с удовольствием с вами побеседовал. Вы что сейчас делаете?

- Вообще-то я пыталась показать ему лабораторию, - вмешалась Ригмар.

- Чудесно. Превосходная идея. Может, я этим займусь?

Секунду казалось, что она уступит, но нет - покачала головой.

- Лучше я.

- Ладно, ладно, - досадливо согласился каджек. И тут же, преобразившись от яркой улыбки: - Рад познакомиться. Увидимся. - Повернувшись, он шагнул обратно в дверь, через которую вышел, вслед за чем появился снова, забыв, очевидно, куда направлялся.

Карлсена случайная встреча порадовала: каджек чем-то напомнил ему университетского преподавателя философии в Оберлине, известного своей редкостной рассеянностью. Да и Ригмар как-то подобрела.

- Меня что, насквозь видно? - поинтересовался он.

- Насквозь.

Он оглядел собственное тело: совершенно не просвечивает.

- Хочешь узнать, коково здесь жить?

- Д-да, - кивнул Карлсен без особой уверенности.

- Идем.

Она завела его в помещение - по виду лаборатория (внешне оборудование мало о чем говорит) с кушеткой, изголовье которой снабжено циферблатами. Вдоль стен по верху светились синим стеклянные трубки, от которых книзу ответвлялись гибкие отростки, смыкаясь с приборами на серебристых металлических скамьях. Прибор разом и привлекал и настораживал: ажурное переплетение изящных стеклянных трубок придавало ему сходство с произведением абстракциониста.

- Это энергия? - указал Карлсен на одну из потолочных трубок.

- Энергия. Только на Земле вы используете электричество, а мы здесь биоэлектричество.

Ригмар подвела его к прозрачному розоватому конусу футов семь высотой. Прикосновение к пульту на соседней скамье, и конус сам собой поднялся в воздух. - Становись вон туда.

Когда он занял место, конус снова опустился. Ригмар, повернувшись к скамье, склонилась над пультом. Внезапно Карлсена объял синеватый, до странности холодный, свет, пронизавший кожу холодными искрами - даже в волосах зачесалось. Чем дальше, тем сильнее пробирало: глянув себе на грудь, он оторопело увидел на ней слой инея. Он тщетно попытался поднять руку, чтобы постучать по стеклу - губы, и те онемели.

Тело на миг перестало ощущаться вовсе, будто под наркозом. Теперь от холода окаменели и глаза, а губы вообще сковало металлом. Карлсен подумал было, что сейчас остановится сердце, но тут свинцовость пошла вдруг на спад. Одновременно с тем облегченно почувствовалось, что сердце по- прежнему бьется.

Когда конус поднялся снова, столбняк сошел. Но все равно что-то не так: нервы, все равно что колкие спицы, а туловище - колода железного дерева. В попытке удержаться он оперся о стену.

- Что это со мной? Как будто кто свинцом залил.

- Это твоя нервная система фокусничает. Попробуй-ка, пройдись.

Неприятное покалывание прекратилось, сменившись несусветной тяжестью. Отяжелело все: ступни, ладони, вплоть до век. Шагнуть удалось, но ощущение при этом было как в средневековых доспехах. Карлсен уже привычным усилием сдержал вспышку паники.

- Вот так вы себя и ощущаете?

- Ощущать не ощущаем, а просто весим втрое больше вашего.

- О Господи! - несколько шагов он сделал уже без малого со смехом, забавляясь самим весом своих конечностей.

- Я присяду, ничего?

- Пожалуйста, - она указала на стул.

- Впрочем, обойдусь. А то потом, не ровен час, не встану.

От этих слов она почему-то рассмеялась (впервые за все время).

- Ковыляй-ка лучше обратно.

На это он и надеялся. Конус снова опустился. Сразу же начало прерывисто колоть, только теперь так глубоко и резко, что Карлсен чуть не вскрикнул. Хорошо, что тело опять сковала немота, - постепенно, от скул и ниже, ниже. На миг сделалось дурно, и обдало волной болезненного жара. Странно: сознание, как бы вот-вот готовое раствориться, вдруг с ошеломляющей внезапностью выправилось. Карлсен с невыразимым облегчением опять стал собой.

- Теперь ты уяснил, что именно на Земле обстоит не так, - сказала Ригмар, когда он выходил из-под конуса.

- В каком смысле? - не понял он.

- Ваша гравитация слишком слаба. Уровень эволюции на планете всегда примерно равен силе ее гравитационного поля. Представляешь, каково бы жилось на нашей планете вам? Встать поутру - и то бы не хотелось. Волоклись бы кое-как, напрочь вымотанные. От любой нежелательной мелочи впадали бы в отчаянье. Согласен?

Карлсен с угрюмым пониманием кивнул.

- Похоже на то.

- Так вот, все на этой планете училось тому, как справляться с высокой гравитацией. Потому все здесь наделено повышенной жизненностью. Растительный мир у нас по уровню ближе к животному, минералы приближены к уровню растений. Почва, и та насыщена более сильной жизненной энергетикой в сравнении с Землей.

- Получается, по-вашему, эволюция на Земле достигла мертвой точки?

- С окончательным выводом я бы не спешила, но, похоже, близко к тому. Особи в основном завершают свое развитие на уровне одолеваемых препятствий.

- А как же эволюция разума?

- Разум не может развиваться в вакууме. Ему нужны свои препятствия. Каджеки у нас изучали историю мысли на Земле и уверяют, что всякий поступательный шаг разума у вас делался в рамках своей эпохи.

- Но существуют же, наверное, и другие пути, по которым можно эволюционировать.

- Мне на ум приходит только один - увеличить гравитацию вашей планеты, как сделали у себя криспиане.

А и вправду: откуда у такого недоростка, как Криспел, явно ненормальная гравитация? Как-то даже и не задумывался.

- И как они это сделали?

- В центр их спутника, по-видимому, впрессован кусок метеорита из какой-нибудь плотной материи.

- Они сами все сделали?

- Или для них кто-нибудь. При нынешней галактической технологии это не проблема.

- И на Земле такое тоже возможно?

- Думаю, да.

- А кто бы нам в этом помог?

- Здесь я ответить не могу, - покачала Ригмар головой. - Может, у того недавнего каджека есть кое-какие соображения.

- Как его звать?

- Его называют К-97. Имен у каджеков не бывает, они считают это чересчур интимным, - она почему-то улыбнулась. - Ну ладно, идем дальше?

Карлсену очень не хотелось бросать начатую тему.

- Позвольте еще один вопрос. - Ригмар ждала. - Вы говорите, уровень эволюции пропорционален уровню гравитации?

- Иного мне не видится.

- Ну, а ваша планета? Вы достигли своего эволюционного потолка?

- В основном да. Как особь мы не меняемся вот уж несколько тысячелетий.

- Не меняетесь? Или застыли?

Ригмар пожала плечами (одна из немногих проявленных эмоций).

- Не вижу в стабильности ничего дурного.

- Неужто вас это удовлетворяет? И нет желания эволюционировать?

Судя по всему, ее терпение было на исходе.

- Надо считаться с фактами. Отвергать их не сулит ничего хорошего.

Карлсен подавил в себе растущую тоскливую безнадегу.

- Да нет, я так. Согласен.

Ригмар почувствовала, что это не так, и всмотрелась в него с особенной проницательностью. Видно, что решается: смолчать или все же сказать.

- Есть и еще одна причина, почему мы прекратили развитие, - сказала наконец она. - Наша особь к тому же достигла сексуального предела.

- Это как?

- Ты считаешь, почему мы живем по разные стороны планеты?

- Я ничего не знаю о вашем народе, - скованно признался Карлсен.

- Мы держимся от гребиров подальше, потому что, живи мы вместе, они бы нас извели.

Незыблемая уверенность, с какой она это произнесла, слегка пугала.

- Но ведь это же в ущерб продолжению рода?

- Да уж, безусловно, в ущерб, - губы ей покривила улыбка. - Особенно учитывая, что мы предпочитаем оставаться в живых.

- Не понимаю. К чему мужчинам вас уничтожать?

Ригмар вновь раздумчиво посмотрела на него.

- Идем со мной.

Вместе они прошли через лабораторию, Ригмар остановилась перед выпуклым экраном.

- Грубиг! - позвала она.

Голубой экран потускнел. Когда прояснилось, стал виден лежащий на кровати мужчина в короткой черной тунике. На секунду показалось, что Крайски: такой же формы голова, то же мощное сложение.

Отличался единственно нос, приплюснутый и курносый.

- Грубиг, - обратилась она, - мне нужно, чтобы ты сюда подошел.

- Зачем еще? - нарочито помедлив, недовольно спросил тот.

Норов, пожалуй, покруче чем у Крайски: вон какие глазища пронизывающие.

- Нужно, чтобы вы обменялись телами с нашим гостем.

Карлсен уставился на Ригмар не веря глазам; то же самое и мужчина.

- Ты что, рехнулась?

- Ты отказываешься?

- Ясное дело! - не сказал, отрезал тот.

- Ты же знаешь, я и заставить могу (мужчина в ответ лишь вызывающе вызверил глаза). - Ну давай же, - сказала Ригмар уже более мирным тоном. Это ненадолго.

- На сколько?

- На десять минут.

Поднявшись, тот нехотя подошел, пока курносое лицо не заполнило экран. Таких разбойничьих глазищ (темные с прозеленью) Карлсен еще не видел.

- Обещаешь?

- Я слова никогда не нарушаю.

Экран опустел.

- Я б не хотел... вызывать проблем, - неуверенно произнес Карлсен.

- Понять ты сможешь единственно так, - пояснила она.

- Что представляет собой этот Грубиг? - заполнил Карлсен короткую паузу.

- Груод с той стороны Гор Аннигиляции. Их мы называем "бараш" "агрессивный, враждебный" на их языке.

- Он пленник?

- Да.

Дверь на том конце комнаты отворилась, и вошел Грубиг. На поверку он оказался кряжистей и приземистей, примерно на фут ниже Крайски. Походка выдавала вкрадчивую, тигриную мощь, от которой Карлсену стало слегка не по себе.

Он исподлобья посмотрел на Ригмар - на Карлсена даже не взглянул.

- Так десять минут.

- Да.

Лицо и жестокое, и вместе с тем странно привлекательное; эдакий обветренный первопроходец, привыкший к опасностям и невзгодам.

- А потом отпустите меня?

- Ты же знаешь, это не от меня зависит.

- Но ты могла бы...

- Нет! - спокойно, но властно отрезала она. - Пустой разговор.

Грубиг взметнул бровищи.

- Ну ублаженьице, хоть какое-нибудь!

- Посмотрим.

Грубиг вперился ей прямо в глаза: между ними явно происходил какой-то обмен. Тут, к удивлению, лицо у Ригмар зарделось.

- Еще раз так сделаешь - я тебе знаешь что устрою!

- Эх, да посмачнее бы, - распутно осклабился Грубиг (видно, все нипочем). Он впервые перевел взгляд на Карлсена. - Откуда будешь?

- С Земли.

- Гм! - лишь презрительно хмыкнул тот.

- Мы попусту теряем время, - одернула их Ригмар и указала жестом на дверь.

Небольшая комнатка с обшивкой из матово-серебристого металла напоминала чем-то ту, что на квартире Крайски в Бауэри. Широкие стеклянистые столпы из пола в потолок - и те знакомые, только эти цилиндрические и более прихотливого вида, со стеклянными подиумами и рядом соединительных трубок.

Грубиг открыл дверь и шагнул в столп с таким видом, будто уже знаком с процедурой. Линия, составляющая кромки двери, моментально исчезла из виду, словно стекло заплавилось и слилось воедино. Едва войдя в соседний столп, Карлсен увидел, как Ригмар переключает что-то на пульте управления. Вокруг ног и головы у него сгустился красный туман, перетекший постепенно в оранжевый, желтый, синий. В этот миг приятная сладость расслабила в ощущение доверия и приятия. Время как бы замедлилось, затем потекло вспять любопытный эффект, все равно, что перематывать жизнь наоборот. С возвращением сознания Карлсен он моментально ощутил силу и удовлетворенность вроде тех, когда у них с Аристидом был обмен в солярии. Веса значительно прибавилось (по земным меркам, никак не меньше трех центнеров), но мышцы играли силой куда большей, чем требуется для поддержания веса.

Слева, когда оглянулся, ничего не оказалось. Столп стоял теперь справа, и в нем находилось его, Карлсена, собственное тело - странно застывшее, с закрытыми глазами.

Ригмар открыла дверь и выпустила его. Карлсен изумленно увидел, что и женщина изменилась - он даже подумал было, что на ее место пришла какаянибудь помощница.

Она наблюдала за его изумлением.

- Ну, что?

- Ты... выглядишь иначе.

Он понимал, что ухватывает ее реальность совершенно по-иному, а следовательно и видит ее другим человеком. Никогда еще с такой ясностью не ему приходилось убеждаться, что восприятие каждого имеет сугубо свой ракурс.

- Как именно?

Если б не самоконтроль, Карлсен бы сейчас вспыхнул до корней волос.

- Ты можешь быть откровенен, - подсказала она. - Более того, в этом вся и суть.

Вздохнув всей грудью, Карлсен попытался вызвать в себе отстраненность ученого.

- Когда я находился в своем теле, - заговорил он медленно, - ты мне виделась довольно чопорной, вроде школьной директрисы. Теперь, - он прокашлялся, - мне хочется тебя изнасиловать.

Выражение он намеренно смягчил. На самом деле возобладать ею жаждалось так, как изголодавшемуся тигру вонзить клыки в кус мяса. Хорошо хоть, короткая туника скрывает то, что там творится ниже пояса.

- Я знаю, - сказала Ригмар. - Мы и с ним менялись телами.

От изумления даже неистовое желание чуть приослабло.

- Вы с ним?? Как?

- Мне надо было узнать, что значит быть особью мужского пола.

- И как оно было?

- Неприятное было ощущение, - взвешенно сказала она, - видеть женщин добычей, которую тянет сожрать, поглотить. У меня потом кошмары были.

- Но что, разве нельзя что-то с ним сделать?.. - Карлсену подумалось о чем-нибудь вроде кастрации, допустим, вживлении женских гормонов.

Ригмар покачала головой.

- Это невозможно, по двум причинам. Прежде всего, телами можно меняться только по согласию - иначе есть риск серьезного повреждения. Я пообещала, что не изменю его нервной системы. Во-вторых, изменение зависит от ума. Если я не могу изменить ему ум, то это напрасная трата времени.

Понятно, почему. Штат Теннеси как-то принял закон о кастрации сексуальных преступников. Оказалось, бесполезно: они так и продолжали заниматься тем же самым. Они не видели себя иначе, а то, как человек себя видит, составляет его наисущественную часть.

- У нас не так много времени. Мы с ним условились, только на десять минут. Так, вначале давай проверим твои соматические реакции. Ты чувствуешь какую-нибудь явную разницу между восприятием своим и Грубига?

Карлсен оглядел лабораторию.

- Да нет... в целом никакой. Белые предметы, разве что, по краям окружены как бы спектром.

- Ладно. Подойди теперь к окну.

Он послушно подошел. Окно выходило в сад за лабораторией. Само обилие красок от цветущих кустов и клумб вызвало волну восхищения. Краски словно живые.

- Чудесно! Техниколор какой-то.

- Это потому, что ощущения у него острее твоих.

Карлсен оглядел до едкости броские, пестрящие цвета - даже сосредоточиться трудно.

- Как тебе вон тот куст? - указала Ригмар. Посмотрев по ее пальцу, Карлсен ошеломленно покачал головой.

- Это что за цвет??

- Мы зовем его "криль", - с улыбкой сказала она. - На Земле он известен, как инфракрасный.

- Тепло?

- Почти. Цветовой спектр у нас шире вашего. Одно из следствий повышенной гравитации. Теперь туда взгляни.

И опять странная роскошь темных соцветий в окружении голубоватых листьев: сплошное изумление. Приняв их поначалу за темно-синие, сейчас он различил, что такого цвета на Земле не существует: глубже индиго или фиолетового, и в то же время явно не тот и не другой.

- Называется "дельфан". У вас зовется ультрафиолетом.

- А вон там что? - он указал на цвет не то оранжевый, не то желтый, хотя так же отстоящий от них по цветовой гамме, как зеленый отстоит от синего.

- Мы зовем его "галлекс". Что-то из средних волн. Некоторые мужчины на этой планете различают, помимо этих, еще пять. То же самое в отношении вкуса и запаха. По вкусу у нас гораздо больший диапазон, чем у вас на Земле. Сводить бы тебя на плодовый рынок, показать... Ладно, переходим к тестам.

Идя за ней в следующую комнату, он поражался такому зверскому напору желания: пах чуть ли не судорогой сводило при виде ее стройной шеи и эффектных бедер. Вожделение такое, что казалось, можно взорваться от одного лишь прикосновения губ к ее плечу. Однако чувствовалось и то, что бросаться на Ригмар гибельно: у женщины есть сила, способная его уничтожить. Причем, что интересно - смесь похоти и боязливой осторожности совершенно не касалась лично Карлсена, будучи лишь инстинктом тела, в которое он сейчас был ввергнут.

Ригмар указала на кушетку в углу.

- Давай-ка, приляг.

Он рад был вытянуться и расслабиться - это хоть как-то сглаживало неистовое вожделение. Хотя и сейчас близость жизненного поля Ригмар, как бы сочащегося из нее потаенным теплом, оставалась сущей пыткой. Чувствовал он и то, что вполне способен это жизненное поле поглощать - так же естественно, как вдыхать воздух, пить воду. Ее равнодушие к этой нужде казалось поистине садизмом, ответом которому может быть только садизм. Впервые за все время Карлсен с полной ясностью понял, какой мукой исходят сексуальные преступники в Ливенуорте.

Удивительно было лежать в чужом теле, лелея мысль о насилии и уничтожении, и одновременно приходить от этой мысли в ужас. Никогда еще он не чувствовал такой раздвоенности.

Ригмар приладила к его темени и голеням влажные электроды (прикосновение прохладных пальцев сказывалось просто невыносимо). Пенис так разбух от вожделения, что казалось, жил обособленной жизнью.

- Сейчас, когда будет записываться психограмма, надо, чтобы ты все внимание переводил на различные части своего тела, начиная с головы. Начни с того, что закрой глаза, открой, и смотри на экран.

Экран, о котором шла речь, находился на стене, в одном футе над кушеткой. В данную минуту он был пуст.

- Для начала сфокусируйся на голове. Я сперва хочу снять психограмму твоего ума. Закрой глаза. Представь, что остального тела у тебя как бы не существует. Когда почувствуешь, что внимание зафиксировано, глаза открой. Хорошо, отлично. - Экран постепенно затопила лазоревая синева. - В алхимии синий - традиционный цвет интеллекта. Могу сказать, что интеллект у тебя значительно сильнее, чем у Грубига.

В душе неудержимо шевельнулась гордость.

- А у Грубига какой цвет?

- Я покажу. - Она коснулась пульта. Экран сделался грязно-серым, с невнятным оттенком голубизны. - Примерно того же цвета, что у идиота.

- Странно. Мне он идиотом не показался.

- Это потому, что ты интеллект путаешь с хитростью. Теперь надо, чтобы ты внимание перевел на сердце. Нет, вначале глаза закрой. Так, теперь открой. - Экран закраснел (по краям чуть блеклый, до розового). - Красный, можно сказать, цвет самосохранения, необходимость оставаться сильным и здоровым. Для человека у тебя примерно средний.

- А у Грубига?

Она показала. Экран стал пронзительно-алым.

- Так что сам видишь, - улыбнулась она, - у барашей самосохранение развито очень даже сильно.

Интриговала сама интенсивность цвета: красный просто наичистейший, никакой блеклости по краям.

- Теперь твое солнечное сплетение. - На этот раз экран заволокла дымчатая желтизна с коричневатым оттенком. - Это источник интуиции.

- Ну как, хорошая или не очень?

- Серединка наполовинку. А вот у Грубига. Экран вспыхнул яркой желтизной.

- Бог ты мой!

- Да, у барашей интуитивность очень мощная. Хотя сильно не расстраивайся. Просто они котируются первыми на этой планете. - Экран снова погас. - Теперь надо, чтобы ты сконцентрировался у себя на половых органах. Закрой глаза.

До этой минуты интерес к происходящему отодвигал вожделение на задний план, теперь оно возвратилось с мрачной неутоленностью, от которой гормоны лавиной хлынули в кровяное русло.

- Открой глаза.

Экран представлял собой прихотливую, похожую на абстрактную живопись сумятицу кроваво-красных и черных пятен; под неподвижным взглядом они беспрестанно двигались, как рябь на воде. - Красные, - указала Ригмар, - это мужская сексуальная энергия, животный гон продолжать род.

- А черные?

- Чистого вида деструктивность, тяга насиловать и убивать.

Карлсен что было сил старался смотреть отчужденно, но никак не удавалось. Слишком сознавалась связь между вожделением к Ригмар и пляшущим двуцветием на экране. Он намеренно избегал на нее смотреть.

- Смущаться ни к чему. Я сама ощущала черную энергию, когда находилась в теле Грубига.

Он протяжно вздохнул, чтобы хоть как-то испустить напряжение.

- И подумать-то страшно. Получается, он что-то вроде закоренелого сексуального маньяка.

- Не "что-то вроде", а именно закоренелый сексуальный маньяк, - она выключила экран. - И таких на этой планете миллион с лишним. Потому нам, как видишь, и нужна сильная оборонительная система.

Карлсена от этих слов заполонило горькое, на грани отчаянья, сожаление (непонятно, Грубига реакция или его самого).

- Благодарю, - сказала Ригмар. - На этом хватит.

Карлсен, поднявшись, отправился было в соседнюю комнату.

- Хотя за мной еще одно обещание Грубигуг

- Грубигу? - недопонял он.

Ригмар указала на розовый конус.

- Встань-ка туда еще раз.

Недоумевая, в чем дело, Карлсен взошел под конус. Из-под него он видел, как Ригмар проделала что-то за пультом, после чего цветность в конусе сменилась на синий, затем на фиолетовый. Одновременно тело прониклось теплом, переросшим вскоре в неимоверный, тоскующий восторг. До него сразу же дошло, что это. Конус наполнила некая чистая форма женской сексуальной энергии, которую плоть поглощала с хищностью голодающего. Возникло иллюзорное ощущение, будто о тебя томно трутся телами нагие красавицы, лаская влажными губами чувствительные места. Наслаждение такое, что приходилось сдерживать себя от бессмысленного, восторженного хохота. По мере того как сладкое безумство все нарастало, он стал полностью пассивен, словно растворясь сущностью во Вселенной (ощущение примерно как тогда у снаму).

И тут внезапно все кончилось. Он полностью насытился - настолько, что малейшее продолжение, и сделалось бы дурно. Когда свет потускнел, а конус пошел вверх, он почувствовал сбегающую по бедру скользкую влагу и понял, что незаметно закончил оргазмом.

Тело так отяжелело, что хотелось лечь на кушетку и закрыть глаза. Ригмар, очевидно, это понимала.

- Некогда, - потянула она в соседнюю комнату. - Ну-ка быстро туда. Грубиu уже очнулся: под конус Карлсен взошел под взглядом собственного тела. Через несколько секунд чувства схлынули, а восстановившаяся вскоре тщедушная легковесность дара понять: возврат в свою всегдашнюю оболочку произошел. Тепло и отяжеленность держались еще около минуты. В сравнении с остротой и ясностью ощущений Грубига собственное восприятие казалось каким-то размытым и невнятным: все равно, что из-за руля нового красавца- автомобиля пересесть в разбитый драндулет. Выходя из комнаты, Карлсен поймал себя на том, что в теле пока держатся и следы пребывания Грубига: грубая сила и постепенно утихающее вожделение к Ригмар.

К удивлению, Грубиг вид имел сердитый и раздосадованный.

- Ты почему ему дала, а не мне, а?!

- Ты знаешь, почему, - ответила Ригмар. - И на том спасибо.

- Нет не знаю!

- Ступай давай, - велела она.

Грубиг, свирепо зыркнув, тряхнул башкой и вышел.

- А сбежать он не может?

- Исключено. Каждый шаг его прослеживается. Интересно: не имея ни капли женской энергии у себя в теле, Карлсен тем не менее ощущал в себе сладостное насыщение. И Ригмар также утратила свою холодность и угрюмость - приобщения к восприятию Грубига хватило, чтобы она оказалась желанной.

- Что ты такое со мной сделала? - поинтересовался он.

- Влила немного женской жизненной энергии.

- Но как вы ее храните?

- Это наш секрет, - уклончиво ответила она.

Перемена в женщине спровоцировала на вопрос:

- Почему ты не дала это ощутить ему?

Ригмар посмотрела с удивлением.

- Разве не ясно? Он бы в таком случае делал все, чтобы его повторить. И стал бы крайне опасен.

- Жаль все-таки, что нельзя ему дать того, чего он хочет. При достаточном вливании он бы ведь наверняка перестал быть опасным?

В ее взгляде читалось изумление.

- Как, ты так и не понял? Побывал в его теле и не уяснил?

- Извини, такой уж дурень, - виновато улыбнулся Карлсен.

- Ложись снова, - кивнула она на кушетку. Карлсен без вопросов подчинился. Ложе теперь ощущалась гораздо жестче: немудрено, при таком уменьшении плотности тела.

Ко лбу ему она присосками прикрепила электроды, затем к голеням с помощью ремней. Затем, - неожиданно, - еще и к гениталиям, ремешок пропустив под мошонкой.

- Сейчас ты увидишь, почему это необходимо, - спокойно сказала она. Выпрямившись, Ригмар вернулась к пульту.

- Так, смотри на экран. - Синева монитора сменилась на сиреневый, затем на нежно-розовый, цвета весенней зорьки, и, наконец разом на яркий, чистый желтый, цвета подсолнуха. Одновременно от электродов заструились успокаивающие вибрации, от которых задышалось глубже, а веки смежились сами собой.

- Сейчас ты ощущаешь сексуальную энергию непосредственно, в чистом виде - ту, что оживляет мужскую сперму и оплодотворяет женскую яйцеклетку. Это одна из простейших форм жизненной энергии. От нее чувствуешь себя младенцем.

Точность ее описания удивляла. Его преполняло лучистое, кроткое счастье младенца, лежащего на руках у матери. Словно действительно заново переживаешь первые часы своей жизни.

- А теперь что будет, если я усилю поток. Вибрации усилились, вызвав прилив эротической энергии, от которой он с присвистом втянул воздух, словно от боли.

- Видишь?

Вначале до него не дошло, о чем она. И тут он увидел" что желтизна психограммы сменилась на красный, который снизу между тем разбавился серым, будто туда просочилась грязная вода. Ненадолго: поколебавшись, серость отхлынула. С усилием овладев голосом, Карлсен спросил:

- Что там серое такое?

- Вожделение, - ответила Ригмар с улыбкой.

Когда она снова сработала на пульте, паводок эротической энергии поднялся настолько, что им зажглось все тело.

- Попытайся освободить ум, - сказала она.

Невозможно: пронизывающий живой поток экстаза наводнял ум наисексуальными сценами. Самая желанная - притиснуть к себе Ригмар и пить, упиваться ее жизненной энергией. Серость между тем наводняла экран странно хлябающим движением, все равно, что капля чернил, пущенная в стакан с водой. Удивительно: в определенный момент вместо того, чтобы смешаться с красным и создать некий красно-коричневый колорит, серость пошла обособляться, создавая быстро чернеющие пятнышки-островки неправильной формы. Два цвета как бы отказывались сочетаться, все равно, что нефть и вода. Минуты не прошло, как экран напоминал уже абстрактную живопись вроде той, что на психограмме у Грубига. Хотя не ярко алое и черное, а как бы выцветшее. Разница еще и в том, что у Грубига алое и черное приходились примерно наполовину, а здесь красное преобладало на три четверти как минимум.

Карлсен в очередной раз начал испытывать смущение, уловив связь между абстракцией на экране и неистовым желанием возобладать женщиной, стоящей сейчас за пультом и направляющей поток. Ригмар не могла не понимать, что является объектом этого хлещущего фонтана вожделения. Через несколько секунд проблема разрешилась сама собой: нестерпимое наслаждение увенчалось оргазмом.

Когда Ригмар отсоединяла электроды, Карлсен пассивно, закрыв глаза лежал на кушетке. Чувствовалось, как она влажной тряпицей промокает ему на животе сперму.

- Ну, теперь понимаешь? - спросила она, глядя на него сверху вниз.

- Похоже, да.

- Что именно?

Карлсен с усилием сосредоточился.

- Сексуальное желание не может существовать без запретности.

- Нет, - она покачала головой. - Ты же помнишь ощущение сексуальной энергии, когда я только еще включила аппарат. Я тогда сказала тебе: вот она, сексуальная энергия в чистом виде, та, что оплодотворяет яйцеклетку. Но стоит этой энергии направиться на объект, как она разбавляется тем, что ты назвал "запретностью". И тогда красная энергия становится черной.

- У нас это еще называется "первородным грехом", - кстати вспомнил Карлсен.

- Да. Я знаю вашу легенду о садах Эдема. Но она не вполне соответствует. По Библии, Адам решает ослушаться Бога и вкусить яблока. На самом же деле это вина Бога. Природа решила сделать секс привлекательным, придав ему дух запретности.

Карлсен, слегка нахмурясь, покачал головой. Он сам над этим многократно размышлял.

- Но ведь это же, безусловно, не относится к более простым формам жизни - животным, птицам?

Ригмар покачала поднятым пальцем.

- Наши ученые всех их опробовали. Это относится к любой форме жизни, размножающейся совокуплением.

- Даже к снаму?

- Секс в общепринятом смысле к снаму не относится. Они ближе к простым биоорганизмам, которые множатся делением.

-Да, но...

Та вдруг остерегающе взметнула руку. На лице - обостренное внимание.

- В чем дело? - спросил Карлсен.

Не успел договорить, как свет в комнате стал тускнеть. Посмотрел через прозрачный пол и стало ясно, почему: вода под ногами заметно потемнела.

- Грубиг, - негромко произнесла Ригмар. - Пытается сбежать. Грубиг! резко окликнула она, подойдя к экрану связи. Высветилась лишь пустая камера.

- Так и знала, что рискнет именно сегодня, - она натянуто улыбнулась. Идем.

Следом за ней он вышел в коридор. Дойдя быстрым шагом до пересечения, они вышли навстречу одной из идущих женщин. Карлсен подумал вначале, что Логайя, хотя нет, повыше.

Ригмар преградила ей дорогу.

- Как тебя зовут?

- Живана, - ответила женщина. - Я из социолаборатории...

- Грубиг, бесполезно! - еще ближе подошла к ней Ригмар.

- Ой, извините... - замешкалась чего-то женщина.

Карлсен во все глаза смотрел на Ригмар - особа не из тех, кто может обознаться. При этом он краем глаза уловил мимолетное движение. Секунды не прошло, как женщина, схватив Ригмар, притиснула ее к своей груди. Сделав было шаг, чтобы вмешаться, Карлсен вдруг единым толчком почуял сильную опасность. Чужую хватку Ригмар внешне сносила совершенно пассивно. Послышалось потрескивание, и в воздухе основательно повеяло паленым. Неожиданно женщина ослабила хватку, и отшатнувшись вполоборота, грузно осела на пол. Он посмотрел сверху вниз: Грубиг.

Паленым так и несло. Настолько, что даже подташнивало.

- Что ты с ним сделала?

- Взяла из него энергию, которую он хотел выпить из меня.

Лицо у Грубига как-то разом пожухло и пожелтело, как у тяжелобольного, одна щека искажена, как при параличе.

Выглянув из-за своей двери, к ним подошел Каджек.

- Бедняга, - мягко сказал он. - Я предполагал, что до побега ему еще как минимум неделя.

- А я поняла, что сегодня, - сказала Ригмар. - Он нынче утром похитил у меня немного энергии.

- Почему ты его не остановила?

- Хотела, чтобы гость наглядно представил себе одну из наших насущных проблем.

- Позову сейчас помощников, пускай уберут, - каджек удалился по коридору.

- Идем, - сказала Ригмар. - Надо еще много чего посмотреть.

Вновь выйдя на свежий воздух, он испытал облегчение. Ощущать в помещении такую толщу воды под ногами было настолько непривычно, что нервировало. Под открытым небом игнорировать это было проще: помогало отражение от тротуаров и мостовых.

По-прежнему точила мысль о Грубиге, все никак не шла из памяти искаженная щека. Ригмар, напротив, лучилась мягкой, уверенной жизненностью (сказывалась, видимо, поглощенная энергия).

Становилось ощутимо жарко, хотя прохладный ветерок делал температуру сносной.

- Ты голоден? - спросила Ригмар.

- Нет, спасибо.

- Все никак о Грубиге забыть не можешь?

Карлсен улыбнулся, признавая ее проницательность. Но желание быть откровенным и одновременно тактичным никак не могли ужиться между собой.

- Я постоянно к нему испытываю некоторую симпатию. Видимо, это естественно после того, как побываешь в одной шкуре.

- С эдакой-то зверюгой? - она пожала плечами.

- Так уж необходимо было его убивать?

- С чего ты взял, что он мертв?

- Разве нет? - удивленно посмотрел он.

- Я просто вытянула из него энергию.

- Так он восстановится?

- Физически да. А вот клетки хранения энергетики навсегда теперь с изъяном. Прежним он уже не будет никогда.

Ее откровенность располагала.

- А без изъяна никак нельзя было с ним сладить?

- Никак, - со спокойной твердостью сказала она. - Видишь ли, мне пришлось столкнуться с исходящим от него напором: вытянуть из меня жизненную силу. Причем все это мгновенно, не раздумывая. Хорошо, что я уже ожидала нападения. Если б нет, он бы пересилил.

- Он бы тебя убил?

- Нет. Я уже объясняла: желая этого, он сам бы и погиб. У меня была цель лишь противостоять его намерению.

Через площадь они прошли на окольную улицу. Торговые ряды, изобилующие всевозможной рыбой, съедобными моллюсками и ракообразными, придавали картине сходство с каким-нибудь норвежским портовым городком. Горками навалены были желтые в черную полоску раковины, а из ракообразных выделялся размерами один, напоминающий гигантского омара. Встречались водяные улитки с пятнистыми синими ракушками, лакричного вида черный гриб, и еще какой-то странного вида кочан в сером меху, ровно, как сердце, пульсирующий. Расспрашивать было бессмысленно, иначе пришлось бы теребить вопросами, не умолкая.

Карлсен шел, оглядывая безупречно чистые улицы Хешмара, со вкусом оформленные витрины, нарядные дома под серебристыми крышами. Абсурд всетаки вопиющий: женщинам не иметь возле себя мужчин. Ну что такого? Жили б себе да жили.

- А что, ну неужели никак договориться нельзя с мужчинами?..

- Договоренность у нас есть, - перебила она. - Раз в году в Хешмар из Гавунды прибывают мужчины, давать нам свое семя. Без них род бы вымер.

- Но в таком случае?..

- Ты не понимаешь, - нетерпеливо перебила она. - Видел результаты теста, и все еще не понимаешь.

"Извини", - сказал было Карлсен, но вовремя себя одернул: может вызвать раздражение. На Земле это лишь разменное словцо, здесь же, в телепатическом сигнале, прозвучал бы весь сокровенный его смысл. Вместо этого он произнес:

- Я хотел бы понять.

- У тебя будет возможность, - смягчилась она... - Как раз сегодня они нагрянут.

Дальше шли молча. Карлсен замечал, что женщины, проходя, улыбаются его спутнице, на него при этом и не глядя. Причем не то чтобы из неприязни, а просто игнорируют, будто его нет вовсе. Исключение составила одна, чуть не столкнувшаяся с ними на выходе из дверей магазинчика. Прежде чем вступить с Ригмар в разговор, она с любопытством мелькнула на Карлсена взглядом. Как-то странно: Ригмар при этом его не представила, не заикнулась даже, кто он такой. Более того, был еще момент, когда женщина (по виду лет на десять старше Ригмар) вдруг взяла и легонько сжала ей запястье. Разговор (смесь слов и телепатии) шел, похоже, о какой-то "Массаре". Что или кто это, он так и не уловил.

Когда двинулись дальше, он спросил:

- А зачем она тронула тебе руку?

- Убедиться, что ей не мерещится. Потому что рядом был ты.

- Она что, заподозрила, что перед ней галлюцинация, как Грубиг?

Ригмар кивнула.

- Гребиры частенько пытаются просочиться в наш город. Джерид дает сигнал тревоги, но все равно приходится их выявлять.

(Джерид? - Ах да, то самое дерево, высоченное).

- А что означает "джерид"?

- Шептатель.

Смерив взглядом скрюченные, изломанные ветви, он подумал, что это дерево свое давно уже отшептало.

Женщины, проходя мимо, Карлсена по-прежнему игнорировали.

- Но почему они смотрят так, будто меня вообще нет?

- Тебе не понять, насколько гребиры ненавистны в Хешмаре.

- Но смотрели же, когда мы только въезжали в город?

- Потому что вы были в машине. Они-то думали, вы пленники. А так, если со мной, они принимают тебя за какого-нибудь гребира. Для нас, - перебила она, видя, что Карлсен пытается сказать что-то в оправдание, - все мужчины так или иначе гребиры. Нам постоянно надо быть начеку.

Улица в конце неожиданно расширялась. Вначале подумалось, что еще на одну площадь. Но оказалось, из затенения домов они вышли на подобие огромной арены, сходящей вниз рядами амфитеатра - пятьсот ярдов в поперечнике и ярдов триста глубиной. Ступени четырех секторов вели на дно, где посредине белым куполом возвышалось какое-то здание. Белизна ослепительно контрастировала с кобальтовой синевой амфитеатра - красота архитектуры обворожительная.

- Это наш Архивный Зал, - указала Ригмар. Мысль о спуске по меньшей мере на тысячу ступеней нагоняла тоску. И тут, к облегчению, Ригмар села на синее сиденье в верхнем ряду, Карлсену указав занять другое, рядом пониже. Такие же роскошные сидения-кресла шли до самого низа. Едва сели, как кресла мягко и бесшумно двинулись вниз, словно фуникулер или эскалатор. Под стеклом порскнули в стороны всполошившиеся рыбы. Устройства эскалатора уяснить не удавалось: не было видно ни троса, ни приводного ремня, на котором крепились бы кресла.

Во всю величину здание (по сути, усеченная сфера с плоским основанием) предстало вблизи дна - габариты несравненно больше любого из городских строений: футов сто в высоту. Причина такого исключения выяснилась, когда ступили на стеклянный пол. Оказывается, здание покоилось на основании из материковой породы - судя по неровностям, дну озера.

- Грандиозно. Кто же это возвел?

- Каджек К-17.

- Кстати, вопрос: А откуда каджеки родом?

- С планеты в системе Эпсилон. Они называют ее Каджан.

- Они в самом деле бесполы?

- Этот вопрос, - Ригмар улыбнулась, - ты сумеешь задать уже вот-вот.

Озадачивало то, что у сферического здания не было видимого входа всюду лишь гладкая белая поверхность. Лишь на подходе взору открылась идущая под плоское основание лестница - вырублена непосредственно в породе и, в отличие от всего остального, не взята под стекло. При спуске взгляд подмечал вмурованные окаменелости раковин, отпечаток какого-то примитивного земноводного. В конце лестницы плавно отъехала дверь, открыв подъем в десяток ступеней. Поднявшись, они оказались в смутно освещенном интерьере, напоминающем чем-то концертный зал Алькатраз: вдвое меньшие размеры придавали ему странное сходство с утробой. Темно-зеленое покрытие пола напоминало отложения водорослей, теплые и бархатисто мягкие.

Вышедший навстречу каджек, на первый взгляд, точь в точь походил на своего сородича: то же бесхитростное одеяние, грушевидная голова с наростом вместо волос, плоский лоб с округленными, как от постоянного удивления, глазами. Лишь вблизи стало понятно, что он гораздо старше К- 97.

- Доброе утро, К-17. Вот он, человек, о котором я тебе сообщала. Его имя Доктор Карлсен.

К-17, как и К-97, улыбнулся с той же редкостной, видимо типичной для каджека, обаятельностью. Тепло рукопожатия контрастировало с ледяной холодностью пальцев (ассоциация почему-то с пригоршней сырой осенней листвы).

- Вы доктор философии? - спросил каджек словами (вот это да!), английские фразы произнося с забавной точностью иностранца, прилежно окончившего языковые курсы.

- Скорее медицины: я психолог.

- А-а, - протянул тот с чуть заметным разочарованием.

- Это вы спроектировали этот комплекс?

- О нет. Это мой прадед. Я К-17 пятый. Просто нам удобнее значиться под прежним именем.

- Я вас покину, - вмешалась Ригмар. - У меня встреча Массары. К-17 с удовольствием тебе поотвечает.

- Благодарю.

Перспектива насытить наконец свое любопытство вызывала волнение. Так голодный радуется подносу с обильной трапезой. Остаться наедине с К-17 тоже неплохо: к Ригмар за это время он успел уже проникнуться, но все равно подспудно чувствовалось, что ей с ним скучновато.

- Хорошо, - сказал К-17, когда женщина удалилась. - Побеседовать с человеком для меня неожиданное удовольствие.

- Вы бывали на Земле?

- Нет. К сожалению, лицом не вышел: неизбежно бы привлек у вас внимание, - сказал каджек без намека на шутливость.

- Но существует же обмен телами.

Глаза у К-17 подернулись пленкой (похоже, выражение иронии или усмешки).

- Мы, каджеки, крайне консервативны. - Он вернулся к телепатии, человеческий язык считая, видимо, затяжным и нудным.

Ментальный контакт был исключительно ярким, отчетливым. - Для нас пользовать чужие тела надо сказать, на редкость зазорно. - Лицо его вновь преобразилось восхитительной улыбкой.

- Ну, а теперь любые ваши вопросы.

Несмотря на неуемное любопытство, приступить к расспросам оказалось не так-то легко.

- Вы не могли бы рассказать что-нибудь о каджеках?

- Мы происходим с десятой планеты в системе Эпсилон, единственной наделенной жизнью. Эпсилон, как вам известно, двойная звезда, потому у нас страсть к абстракциям.

- Почему? - сморгнул, не понимая, Карлсен.

- А-а, вы же не знаете, что двойные звезды в своих планетарных системах подвергают все живое колоссальному напряжению: постоянные перемены в гравитационном поле сказываются на жизни дезориентирующе. Мы реагируем тем, что ищем чего-то неизменного, вроде мира математики и науки. Религии у вас на Земле основаны на том же принципе.

- Религия и наука в вашем понимании одно и то же?

К-17 посмотрел несколько удивленно.

- А как же. Безусловно, одно и то же.

Карлсен решил не углубляться: и без того вопросов уйма.

- И где вы храните свои архивы?

- В секретном подземном хранилище. Лишиться их было бы колоссальной утратой. Карлсен растерянно оглядел огромный пустой зал.

- Я-то считал, это и есть архивный зал?

- Именно так. Откуда вам желательно начать?

- Признаться, понятия не имею. Мне ничего не известно о ньотх-коргхаи.

- Разумеется. Тогда позвольте показать, чем мы располагаем. Прошу сюда.

Следом за ним Карлсен прошел к центру пола, где среди мшистого ковра находился большой круг из того же фосфорно-белого материала, что и купол. Стоило в него ступить, как тело пронизал трепет - некая мощная вибрация, исходящая от пола и электризующая волосы.

Совершенно внезапно свет усилился и все вокруг преобразилось. Непонятно, что именно сделал для этого каджек, смотрящий при этом в другую сторону, но помещение приняло вид библиотеки с необозримыми анфиладами книг - чем-то похоже на Лестерскую библиотеку во дворце Топкапи. Спицами колеса тянулись от стен к центру подвесные тендеры с книгами.

- Это раздел по этой планете, - повел рукой каджек, - в помещении, как видите, самый обширный. Прочие разделы содержат историю всех обитаемых планет в галактике, и даже нескольких за ее пределами.

- Кто же, интересно, собирал весь этот материал?

- В основном мои прапрадед, прадед и дед. Кое-что для разделов поменьше добавили мы с отцом. - Каджек повел Карлсена по залу.

Лишь покрытие под ногами давало понять, что помещение прежнее, обстановка сменилась неузнаваемо. Начать с того, что купола над головой не было, а тянулся высокий плоский потолок.

К-17 указал на тендер и идущие за ним полки. Если б не единообразный темно-коричневый цвет томов с номерами на корешке вместо названий, зал вполне сошел бы за земную библиотеку. Сами полки как будто из красного дерева, эффект, нарушаемый белыми кружками на торцах полок, вроде наклеек-указателей.

- Вот история вашей Земли, а вот здесь - Марса, с его десятью древними цивилизациями...

- Так Марс все же был обитаем? - переспросил невольно Карлсен.

На Земле в среде археологов развернулась недавно огромная дискуссия: в Море Времени среди пустыни были обнаружены массивные камни, предположительно высеченные разумными существами.

- Безусловно. Только последняя цивилизация погибла еще в вашу эпоху динозавров.

- Но откуда вы это все знаете?

К-17 глубоко вздохнул и, чуть повременив, сказал:

- В двух словах: все события происходят одновременно на трех разных уровнях вибрации, причем у второго уровня, выражаясь доступным языком, нет времени. Так что, вибрации, можно сказать, замораживаются, как в каком-нибудь хранилище. Для воссоздания любого исторического события его достаточно разморозить. Объяснение на редкость неуклюжее и бестолковое, но на более четкое уйдет весь день.

Карлсен смотрел на тендер, относящийся к истории Земли. Потянул было одну книгу с полки - вделана будто намертво.

- Не так, - вежливо заметил К-17. - Для доступа к содержанию требуется нажать вот на это. - Он потянулся к белому кружку под полкой, но задержался с выставленным пальцем. - Кстати, хочу предупредить: сразу же возникает голограмма, так что не удивляйтесь. Лучше развернуться.

Хорошо, что предупредил. Стоило повернуться, и зала как не бывало. Вокруг гудел невнятный рокот голосов. Карлсен позади толпы стоял на какой-то площади, вокруг которой теснились старинные деревянные дома с освинцованными окнами - нижние наглухо закрыты ставнями, зато из верхних гроздьями свешиваются зеваки, в основном добротно одетые мужчины и женщины. В центре площади - виселица с уныло покачивающейся полуголой фигурой на веревке.

- Бог ты мой, что это?

К-17 вгляделся в экранчик на углу полки.

- Судя по всему, казнь эпохи королевы Елизаветы - человек по фамилии Лопез. Не вижу толком, что... ах да, казнен за измену, с двумя другими сообщниками.

- Понятно. - Топчущийся впереди детина в окровавленном фартуке, смердящем мясной лавкой, сделав неосторожный шаг назад, наступил Карлсену на ногу, совершенно его при этом проигнорировав. Карлсен попробовал тронуть его за голое плечо - как живой, только ноль внимания.

- Это просто голограмма, - напомнил К-17.

- А ощущение, будто настоящий.

- Потому что голограмма высокоэнергетическая, прикосновение отражает как твердая материя. Они...

Голос потонул в радостном реве толпы. Палач, невысокий, по пояс голый человечек, срезал покачивающееся тело. Висящий грохнулся на доски под враз воцарившееся выжидательное молчание. Палач, осклабясь на толпу, сорвал с упавшего набедренную повязку и вынул большой мясницкий нож. Карлсен с ужасом понял, что тот собирается кастрировать бездыханное тело. Собираясь уже отвернуться, он неожиданно услышал отрывистый вопль. "Труп" стоял на ногах, а палач валялся на спине. Толпа взревела от восторга, когда палач, попытавшись подняться, стал один за другим получать увесистые тумаки от набросившейся жертвы. Даже Карлсен с одобрением наблюдал за неистовой местью казнимого. Палач, понимая, что выставляет себя на посмешище, отбивался и несколько минут удерживал перевес, хотя висельник очевидно дрался с отчаянием обреченного. Но тут, получив связанными руками удар по физиономии, запнулся о какое-то орудие пытки (похоже, клещи) и снова упал. Толпа впала в буйство: прорвав жидкую цепь обграждавших эшафот стражников, начала криками подбадривать голого висельника. Карлсен сам так заинтриговался, что поднялся на каменное крыльцо ближнего дома, чтобы лучше видеть (ростом он выделялся над всей толпой). Отсюда на эшафоте различались еще два неподвижных изувеченных тела.

Палач теперь снова был на ногах, но повторно распластался, поскользнувшись на крови, еще несколько секунд, и он свалился с эшафота. Тут двое стражников решили положить шутовству конец: ринулись на эшафот, и один из них толкнул приговоренного назад, а другой хватил его по голове шипастой палицей. Человек рухнул лицом вниз. Стражники перевернули его на спину, один сел ему на ноги, другой крепко взял за руки. Палач при этом (явно униженный и рвущийся отомстить) всей пятерней обжал висельнику мошонку и взмахнул ножом. Когда бесформенный кусок мяса шлепнулся на землю, толпа с глумливым азартом вовсю уже приветствовала палача, который, похотливо раздувая ноздри, вогнал нож жертве в живот и, вспоров, начал, визжа ругательства, выдирать оттуда внутренности. Над площадью пахнуло смрадом; Карлсену сделалось дурно.

Внезапно обрушилась тишина, и вокруг опять возникла библиотека. Смрад, хвала святым, тоже сгинул.

- Думаю, с нас вполне достаточно, - учтиво сказал К- 17.

Карлсен крупно сглотнул, глаза слезились.

- Это, - он закашлялся и сплюнул, сдерживая рвотный позыв, омерзительно...

К-17 кивнул.

- Однако самый эффективный способ изучения истории. Кстати, после обнаружилось, что все трое ни в чем не виновны.

Карлсен поймал себя на том, что машинально нащупывает носовой платок, хотя никаких карманов на тунике не было. К-17 подал ему кусок ткани из своего менее аскетичного одеяния. Вытерев глаза и высморкавшись, Карлсен немного успокоился. Сцена потрошения потрясала сильнее стычки с капланой.

- Вы лучше присядьте, - предложил К-17.

В белом кругу по центру Карлсен с удивлением увидел стул и стол.

- А вы?

- Каджеки никогда не присаживаются, разве что за едой. Это одна из наших особенностей.

Карлсен с облегченным вздохом опустился на стул. Стол на поверку оказался покатой плоскостью пульта.

- Что бы вы хотели увидеть прежде всего? -- спросил каджек.

- Боюсь, я совершенно незнаком с историей вашей планеты.

- Очень хорошо. Но вы уже посещали Ригель - и, видимо, знаете кое-что из истории снаму и толанов?

Он коснулся пульта, и Карлсен увидел вдруг себя самого, озирающего на знакомом берегу ровно мреющее светом море.

- Да.

- И Криспел тоже видели?

Берег истаял, уступив место галерее над, городом и величавому шпилю солярия.

- Да.

Он опять очутился в библиотеке. Было что-то до странности бодрящее и жизнестойкое в этой способности возвращаться в иные места, видя их во всей достоверности. Сердце при этом наполнялось надеждой и радостью, источник которых толком не угадывался.

- Тогда вам известно, что многие из толанов-гибридов - "эвату" перебрались на Криспел. Они остановили выбор на человеческих телах. А другие, именовавшиеся "ньотх-коргхаи", переселились на эту планету, Ригель-3, и на соседний Ригель-4, находящийся на этой же орбите. Ригель-4 почти дублирует условия Ригеля, с той лишь разницей, что на нем жарче и он почти полностью находится под водой.

- Они плавали, как снаму?

- Нет. В вашем понимании они были бесплотны. То есть, просто научились вселяться в тела с более высоким уровнем энергетики.

- Астральные тела?

- Если угодно. Они предпочитали тела с более высокой энергетикой, поскольку это позволяло им исследовать другие галактики: "ньотх-коргхаи" означает "исследователи Вселенной".

- Когда все это было?

- По земному времени около ста десяти тысяч лет назад. Ньотх-коргхаи были так же бесполы. Узнав максимально возможное о сексе от толанов, они решили придерживаться однополости, вроде снаму, на секс глядя как на приятную забаву, не более. Будучи бесплотными, они утратили интерес и к науке, по крайней мере, в смысле технического прогресса. Интересовались ньотх-коргхаи только религией и философией. Целью их было способствовать эволюции менее развитых цивилизаций. Дело здесь не в чистом альтруизме - они сами при этом достигали более высокого уровня.

Так группа их явилась к вам на Землю сотню с лишним тысяч лет назад. Самым разумным существом тогда был человекообразный гуманоид, которого вы прозвали неандертальцем... Ой, прошу прощения.

Библиотека снова исчезла, и на ее месте возникла зеленая равнина, кишащая напряженно работающими темнокожими людьми в набедренных повязках. Карлсен изумился, моментально узнав в возводящемся сооружении величавую пирамиду - начать с того, на заднем плане безошибочно угадывался сфинкс. Картина тотчас растаяла.

- Не то, - пояснил К-17.

- Извините, - встрепенулся Карлсен, - позвольте-ка... Что там было?

- Строительство пирамиды Хеопса,

- Я так и понял. Но пески-то где?

- То, что вы видели, происходило в 2654 году до новой эры, когда Сахара была еще зеленой и плодородной. Эрозия ее началась где-то через пару веков.

- Невероятно! Можно подробнее рассмотреть?

- Если так уж хочется. Только скоро вернется Ригмар, а увидеть еще надо бы многое.

- Да, конечно, извините. Прошу вас, дальше. - Мысль о всей панораме человеческой истории, готовой развернуться сейчас с единым нажатием кнопки, тело словно пробирало ватное тепло.

Комната разом наполнилась неуютным холодом. Одновременно с тем картина сменилась наиболее впечатляющей покуда панорамой. За пещерным лазом, широким и низким, вплоть до дальних заснеженных гор расстилался зимний пейзаж: свинцово-серое небо покрывало вершины одеялом из туч. Впереди, буквально в нескольких футах, сидели несколько существ - судя по всему, неандертальцы. Маленькие серые глаза, покатые лбы, широкие носы и почти отсутствующие губы придавали им сходство с обезьянами. Очевидно, это была семья: сидящая у огня мать кормила грудью младенца. Двое детей постарше играли с костями животных. Сгорбившись, сидел мужчина (рост - максимум четыре фута): руки длинные, массивные плечи и предплечья. Необычайно густой волосяной покров до самых стоп был уже именно человеческим, а не животным. Утлая одежда из шкур, кажущаяся издевкой на промозглом холоде, кое-как прикрывала наготу. Пованивало, как бывает в зверинце.

Сам пейзаж был унылым, гнетущим, с полузамерзшей рекой и снегом во впадинах. В четверти мили, наполовину скрытое хвойным перелеском, паслось по серо-зеленой тундре оленье стадо. Каменистую землю вокруг пещеры покрывал зеленый лишайник.

- Вот таких существ, - указал К-17, - ньотх-коргхаи попытались превратить в людей. Представляете, что за задача перед ними стояла? (Как не понять: существа эти, напоминающие больше орангутангов, чем людей, с виду обучению вообще не подлежали). Но у них было одно преимущество неандертальцы, не различая ньотх-коргхаи, тем не менее сознавали их присутствие. Естественно, они относились к ним как к сверхъестественным существам, и развили у себя чувство священного ужаса и преклонения - свой первый основной шаг к человеческому облику. Кроме того, ньотх-коргхаи несколько усовершенствовали им голосовые связки, так что они смогли развить у себя зачатки речи - что, как известно, является основой всякого проявления разума.

- Прошу прощения, - виновато пробормотал Карлсен, - холод можно слегка убавить? - у него стучали зубы.

- Ой, извините. - К-17 потянулся к пульту, и картина исчезла: стоило появиться библиотеке, как температура мгновенно нормализовалась. Сам каджек на холод либо не реагировал вообще, либо так был занят рассказом, что ничего не замечал. Он спешно продолжал с тем особым, свойственным именно каджекам энтузиазмом:

- После этого ньотх-коргхаи переключили свое внимание на другие миры, среди них и наша планета Каджан, - и тысяча с лишним лет минула, прежде чем они снова наведались на Землю. Им не терпелось взглянуть на результат своего эксперимента, но увиденное разочаровывало. Неандертальцы так и жили себе по пещерам, общаясь примитивным гуканьем. Причина была безусловно в их полной прикованности к сиюминутному физическому существованию. Они не видели причины, ради которой стоит меняться.

И вот тогда великого биоинженера Кубена Дротха посетила мысль. Беда неандертальцев состояла в том, что у них не было воображения. Как можно было простимулировать у них развитие воображения?

- ... Секс?

- Точно! Как и прочих животных, самцов-неандертальцев секс занимал только тогда, когда у самок начинался гон. Иными словами, он был исключительно орудием размножения. И вот, Кубен Дротх рассудил: если усилить у них половое влечение, у самцов станут пробуждаться сексуальные фантазии. Поэтому он в порядке эксперимента решил усилить половые гормоны. Вначале все шло вроде бы успешно. У самцов резко увеличилась половая активность, так что к женским особям они начали приставать и тогда, когда у тех не было гона. Большинство из них, безусловно, притязания отвергало. Но те, что не давались, приносили и меньше потомства. Мало-помалу самки неандертальцев перестали испытывать гон только в определенную пору.

Но и это их не изменило. По сути, они оставались такими же тупыми. Вот тогда-то ньотх-коргхаи и пошли на самый свой дерзкий эксперимент. Они стали вживляться самцам в мозг и учить их, как фантазировать. Тем, кто находился на охоте, они внушали сексуальные сны. Результаты просто изумляли. Секс у неандертальцев беспрецедентно возрос. А с ним, разумеется, и рождаемость. Равно как и соперничество из-за самок у самцов. С приближением Ледникового периода охотникам в поисках пищи приходилось все больше времени проводить вдали от жилья. Молодые мужчины начали соперничать, стремясь завладеть наиболее желанными женщинами: самые искусные охотники могли выбирать свой собственный гарем. Через десяток поколений неандертальцы изменились до неузнаваемости. Как видите.

Библиотека в очередной раз исчезла, и повеяло холодом. Окружающая картина в целом узнавалась, с той разницей, что горы теперь были наполовину скрыты свинцово-серыми тучами, а равнина в основном была белой, а не зеленой. При входе в пещеру дюжий неандерталец разделывал рубилом тушу животного (что-то вроде буйволенка). Помогал ему в этом дикарь помоложе похоже, сын. С пучком хвороста на спине подходила старуха, Еще одна женщина, сунув в горящий снаружи огонь заостренную палку, жарила на ней мясо. Внутри пещеры виднелась еще одна женщина и двое детей. Хотя непонятно, что имел в виду К-17 под "неузнаваемой переменой".

Каджек прочел его мысль.

- Вглядитесь внимательно в их лица, особенно в мужчину. Ничего не замечаете?

Карлсен, подойдя ближе, пытливо всмотрелся в лицо мужчины, сноровисто освежевывающего тушу. Физиономия такая же невзрачная - мелкие глазки, широкие ноздри и покатый подбородок. А впрочем, чем-то она знакома. Разгадку подсказал широкий, чувственный рот.

- Ну конечно! Я видел его на Криспеле, в музее...

К-17 кивнул.

- Первый человек. Адам.

- А это, значит, Ева...

Карлсен подошел к женщине, зажаривающей мясо. Выглядела она старше (волосы с проседью), но явно та самая, которую он видел в музее. Рот тоже широкий и чувственный, хотя и не настолько, как у мужчины. Но несло от нее так, - смесь застоявшегося пота и какого-то прогорклого жира, - что Карлсен брезгливо отвернулся. Он покачал головой.

- Что-то мне кажется, женщины не особо изменились.

- Он пристально посмотрел на сидящую в пещере женщину помоложе возможно, дочь. - Разве не так?

- На лицо, может, и нет.

- А-а, - неожиданно понял Карлсен. Женщина, которую он видел раньше, была одета в одинаковую с мужчинами набедренную повязку. На "Еве" же было своего рода примитивное платье из шкуры, покрывающее ей правое плечо и грудь - левая оставалась неприкрытой. То же самое и у женщины, что в пещере.

- Они уяснили, что сокрытие усиливает привлекательность, - указал каджек. - А вот вам и еще одно различие.

- Он указал на старуху, сбросившую со спины вязанку хвороста. - Они научились плести что-то вроде веревки, и даже вязать узлы. Через пару тысяч лет они изобретут лук и стрелу, и начнут высекать солнечные диски. Еще несколько поколений, и они научатся добывать из земли охру, раскрашивать ею тела. Все это - результат сексуального воображения.

Картина снова истаяла, вызвав на этот раз смутное огорчение. Несмотря на холод, мысль о том, что перед тобой первые предки человека, очаровывала.

- А Кубен Дротх, интересно, как выглядел?

К-17 тронул панель. В следующую секунду Карлсен отскочил так, что чуть не опрокинул стул. Над ними вылетевшим из бутылки джинном вздымался толан, головой едва не касаясь потолка. У них на глазах он согнулся и как бы вперился отсутствующим взором.

Подобно толанам, чьи портреты Карлсен видел на Ригеле, Кубен Дротх был обнажен. Как и у них, у него была зеленая кожа и приплющенная сверху голова. Руки с узловатыми веревками мышц опушал белый волос. Опоясывающие голову красные глаза и нос-пятак вызывали невольную оторопь. Вместе с тем более пристальное изучение его лица, - а Кубен Дротх, безусловно, был личностью наивыдающейся, - открывало в нем максимум серьезности и сосредоточенности. Спустя секунду Кубен Дротх исчез.

- Довольны? - с улыбкой спросил К-17.

- Да-а, - только и протянул Карлсен, - ощущение не для слабонервных. Но вы же говорили, ньотх-коргхаи бесплотны?

- Такими они казались на Земле, из-за того, что были на более высокой вибрационной волне. Хотя себя они считали толанами.

- Но потомки-то их, эти женщины, с виду вроде бы люди как люди.

Овальные глаза К-17 округлились еще сильнее - ни дать ни взять испуганный медвежонок коала.

- Вам что, никто и не объяснил? - Карлсен мотнул головой. - Но вы же были в музее на Криспеле! Куратор что, не рассказывал вам о раздоре с толанами?

- Так, упомянул слегка.

К-17 покачал головой:

- Засмущался, должно быть.

- С чего?

- Из-за чего? Толаны изгнали эвату из-за того, что считали их безнравственными и растленными.

- Об этом он мне сказал, но не объяснил почему.

- Разве не понятно? Ньотх-коргхаи преобразовали неандертальцев тем, что входили к ним в тела и вызывали сексуальные грезы...

- Это я понял.

- А включившись в это, и сами пристрастились к сексуальному наслаждению.

- Но ведь и толаны не были его лишены?

К-17 покачал головой.

- Только не на том уровне. Их удовольствия находились на более высокой шкале телесных ощущений. Им не хватало той сугубо физической интенсивности человеческого экстаза. Удовольствие толана, если так говорить - это квартет Бетховена, а человеческая страсть - это бетховенская симфония. - Он улыбнулся удачному, как ему самому показалось, сравнению.

- Так и не вижу, что в этом возмутительного для толанов.

- Да то, что человеческое наслаждение основано на чувстве запретности.

- Я это понимаю.

- Тогда надо понять и то, почему толаны относились к сексу пуритански. Они считали, что природа допустила ошибку, основав секс на запретности. Секс, по их убеждению - удел лишь брачных пар, и по идее ему отводиться лишь роль размножения, никак не удовольствия.

- Но толанам же нравилось предаваться...

- Действительно. Но они считали это своего рода детской слабостью и тяготились тем, что ее не переросли. Точно так же считали и ньотх- коргхаи, когда прибыли на Землю. И тут, начав обучать неандертальцев фантазиям, они открыли для себя в сексе неожиданное наслаждение. Оказалось, что человеческое тело куда лучше приспособлено для сексуального удовольствия, чем тело толана, и стали по большей части пребывать в телах людей. Для человеческой эволюции это обернулось благом, а для ньотх-коргхаи крахом.

- Но отчего? Не пойму.

- До того как пристраститься к сексу, ньотх-коргхаи были близки к четвертому вибрационному уровню эволюции. После этого они скатились на второй.

Карлсен растерянно развел ладони. Все его либеральные принципы восставали против такого довода.

- Да не поверю, чтобы секс действительно был чем-то греховным!

Каджек перетерпел его несдержанность.

- Поверьте мне, вы заблуждаетесь, в самом что ни на есть научном смысле. Вам Ригмар демонстрировала психограф?

- Да.

- Тогда вы видели: когда на предмет направляется сексуальная энергия в чистом виде, она насыщается черной энергетикой - желанием к запретному. Ученый-толан однажды провел ряд экспериментов над подростками-толанами. Им внушили запрет на ряд предметов, даже таких невинных как "эсковер", - что-то вроде сладкого картофеля, - и зонты. Через несколько недель у подопытных возникало сексуальное возбуждение при виде эсковеров и зонтов. Ученый неоспоримо доказал, что половое влечение основано на обусловленности, и предмет здесь безотносителен.

- А вампиры об этом знают?

- Вы имеете в виду, гребиры? Конечно.

- И им безразлично сознавать, что наисильнейшее их побуждение основано на иллюзии?

- Ну и что? На Земле кто-то придал бы значение, начни вы убеждать людей, что секс основан на иллюзии?

- А-а, так на Земле-то секс имеет практическую цель - продолжение рода. Здесь же, на Дреде, такой цели нет. Гребиры даже не живут со своими женщинами. Вампиризм у них напрочь деструктивен.

- Но так было не всегда. Начать с того, это был вопрос жизни и смерти. Вы забываете, какая катастрофа постигла их на пути домой.

- Черная дыра? Так это был не вымысел?

- Ни в коем случае. Вы еще и сомневались?

- Я думал, в черной дыре не может уцелеть ничто.

- Четыре корабля из экспедиции не уцелели. Пятый выжил лишь от того, что угодил вокруг нее на орбиту. Они думали, что гибель в конце концов уготована и им. Но оказалось, не так. Через тысячу лет черная дыра исчезла, - выпала из нашей Вселенной, - и они оказались вдруг на свободе. Но они уже израсходовали всю энергию на оставшиеся четыреста световых лет пути. Зависли в космосе, в полном изнеможении. Им было ясно, что единственная надежда выжить - это найти миры с развитыми формами жизни и поглотить их жизненную энергию. Так эти уцелевшие сделались "уббо- саттла", губителями жизни.

- Но они возвратились-таки на эту планету?

- В конце концов, через две с лишним тысячи лет, им удалось накопить достаточно энергии для возвращения. Они ожидали, что сородичи им обрадуются. Так оно вначале и было, однако, вскоре ньотх-коргхаи почуяли: что-то здесь не так. От уббо-саттла, по их мнению, как будто несло мертвечиной. Уббо-саттла показались им такими несносными, что они предпочли перебраться на планету-близнец, Ригель-10, оставив Дреду во власти этих "губителей жизни". Уббо-саттла какое-то время умоляли их вернуться, помочь им восстановить четвертый вибрационный уровень. Но, в конце концов решили, что уж лучше оставаться как есть.

Карлсен лишь изумленно покачал головой.

- Они предпочли остаться на более низком эволюционном уровне?

- Они теперь так не считают. Твердят, что цель эволюции - достичь наивысшей степени порыва и жизненной силы. Одно из их основных изречений гласит: "Непостижимо, что за выгода в слабости".

- Я, в общем-то, не могу с этим не согласиться.

- А-а, только порыва-то и жизненности они достигали исключительно через агрессию. На этой планете водятся очень даже опасные особи, - ульфиды, гриски, варбойги, - так уббо-саттла покорили их всех. А затем возвели себе в честь триумфа громадный монумент - город Гавунду.

- Можно на него взглянуть?

- Конечно, - К-17 коснулся пульта.

И вправду, Гавунда зачаровывала. Взору открывался широкая, кровавокрасная панорама, обитаемая невиданными зданиями. Черными перстами вздымались здания-трубы, многие из них вместе, словно пучками. Ясно, что уббо-саттла не терпели плоских поверхностей: все их небоскребы были изогнуты или выпуклы. Хотя по высоте ни одно из зданий не превышало небоскребов Нью-Йорка, внешнее сходство лишь прибавляло эффекта, а контраст между алостью тротуаров и чернотой зданий действовал неотразимо. Все в этой архитектуре дышало каменной грозностью, от которой почесывалось у корней волос.

- До вас должна доходить символика, - подал голос К-17. - Улицы цвета чистой сексуальной энергии, а здания черны. Уббо-Саттла усвоили, что вся сексуальная энергия в основе своей разрушительна.

- Вся?

- Почему вы упорно этого не воспринимаете? - посмотрел К-17 с легкой укоризной. - Надо же учиться видеть факты.

Карлсен растерянно пожал плечами:

- Нелегко это. - Он поглядел по сторонам. - А люди-то где?

- Это всего-навсего увеличенная модель. А вот типичный гребир той поры.

Готовый увидеть очередного великана, Карлсен неожиданно разочаровался, когда, неожиданно возникнув, навстречу им пружинистой походкой двинулся некто, напоминающий рослого мужчину в черном. Сходство полное, за исключением необычно больших и сильных рук. И еще голова, продолговатостью и плосковатой лысой макушкой напоминающая скорее толана, к тому же зеленоватая. Уши крупнее человеческих и без мочек. Плотно сжаты тонкие губы.

- Что-то не пойму... - произнес Карлсен. К-17 повел на него своими кроткими глазами. - Он совсем не похож на Грубига.

- Разумеется, нет. Грубиг не уббо-саттла. Он "бараш" - из породы рабов, завезенных с Икс-59, что в системе Эпсилон. Его соплеменники бежали из Гавунды во время Великого восстания. Хотя они все так же держатся там в рабстве.

Карлсен не сводил глаз с одетого в черное гребира, который переходил сейчас дорогу. Было в нем что-то, разом и чарующее и отталкивающее.

- Как у них обстояло с сексом?

- А, это интересно. Сейчас покажу.

Улица по обеим сторонам пришла в движение. Ощущение странное, поскольку представить невозможно, чтобы эти громады двигались - а между тем, они словно скользили по тротуару, не переставляя ног. Глазницы окон, круглые и овальные, были не застеклены, то же самое и отверстые зевы дверных проемов.

Пересекли обширную площадь, где взметал изумрудно-зеленые струи сиротливый фонтан, и оттуда открылось одно из самых впечатляющих зданий фактически целый их ряд, напоминающий трубы громадного органа. Самой широкой была центральная башня - видимо, главное здание в городе.

- Это место называется у них Кубенхаж, - пояснил каджек. - Главная башня - обиталище их правителя, Гребиса.

Однако вошли не в центральную башню, а в ту, что ниже всех, слева. Пересекая порог, Карлсен как бы почувствовал легкий удар током - понятно теперь, почему не надо здесь ни окон, ни дверей: силовые барьеры. Помещение чем-то напоминало мечеть, с той разницей, что арки здесь округлые, а не сводчатые. Внутри цветовая гамма смягчалась до того, что чернота стен начинала контрастировать с прочими цветами спектра, где преобладали зеленый и желтей. Все цвета чистые: полутонов гребиры, очевидно, не использовали.

Каджек провел его по переходу на дальний конец передней.

- Вот их Зал Женщин.

- А-а, ну да. Грондэл рассказывал, они для сексуальных игрищ создавали себе роботов.

Помещение, видимо, представляло собой лабораторию или мастерскую, хотя утварь, состоящая в основном из различных трубок и капсул, была по большей части из стекла. В ближайшей из них, закрыв глаза, словно во сне, лежала нагая женщина. Грудь ее тихо приподнималась и опадала. Карлсен, приблизившись, склонился над стеклом. Да, действительно, красавица просто редкостная. Янтарно-золотистые волосы до плеч, как раз такие, что наиболее популярны у женщин Хешмара. Кожа совсем как человеческая; синеватые прожилки еще сильнее подчеркивают сходство. Изъян единственно в излишнем совершенстве: слишком уж утонченные для женщины черты, а приоткрытые чувственные губы, безупречный бюст и выпуклый лобок явно созданы творцом, более заинтересованном в сексуальной привлекательности, чем в скульптурном реализме. И наконец, соблазнительно приоткрытые бедра, словно манящие к более тесному знакомству. Карлсена мгновенно проняло поистине мучительное желание.

К-17, видимо, это уловил.

- Лично у меня в голове не укладывается, что они такого находят в этих поделках. Мне так она кажется на редкость примитивной.

- Я понимаю, о чем вы, - деланно согласился Карлсен (хорошо хоть, под туникой ничего не проступает).

К-17 коснулся выключателя сбоку стола, и крышка капсулы бесшумно сдвинулась. Это, видимо, привело в действие некий механизм: женщина, открыв глаза, улыбнулась им обоим. Естественность ее мимики поражала: взгляд больших пушистых глаз был именно взглядом настоящей женщины. Когда Карлсен машинально улыбнулся в ответ, она протянула ему руку. Одновременно с тем, разведя бедра, она чуть приподняла ягодицы, словно умоляя, чтобы в нее вошли. Желание током ожгло пах и солнечное сплетение, в горле внезапно пересохло. Возбуждение охватило такое, что и о каджеке как-то забылось. Карлсен не противился, когда она, потянувшись, взяла его руку и сунула ее себе меж бедер. Удивительно, губы у нее были теплые и влажноватые - поверить невозможно, что это действительно не женщина, которая, пробудившись только что от эротического сна, желает теперь удовлетвориться в реальном смысле. Лишь когда она, выпустив руку Карлсена, сама потянулась к нему под тунику, открылась вся нелепость положения. Любовная услада была так близка, - вот она, заберись лишь в капсулу!, - что в воображении он уже отчасти ей предавался - оставалось лишь решиться. И тут иллюзия лопнула словно пузырь, заставив опомниться. Карлсен отдернул руку и тут же устыдился своей грубости. Женщина в ответ кротко улыбнулась, как бы снимая с него всякую вину, и Карлсена заполонила буря чувств. Не стой здесь рядом К-17, он бы проник к ней из одного лишь оправдания. К-17 с любопытством поглядывал.

- По-моему, мастерство просто невероятное, - откашлявшись, сипло выдавил Карлсен. - Прямо-таки живой персонаж!

Каджек словно не замечал его смятения.

- Да, личность подлинная, в своем роде копия с реального прототипа. Они изготовили модель под именем Елены Троянской - такую, чтобы превосходила красотой любую из когда-либо существовавших женщин. Прототипом была реальная Елена Троянская, - он задвинул крышку, и глаза у женщины моментально закрылись.

- Но я по-прежнему представить не могу, как вампиры могли заниматься любовью с роботами! - откровенно признался Карлсен.

- Хотя сами сочли ее привлекательной.

- Да, но у людей секс основан на зрительном восприятии. Уббо-саттла же были вампирами, привыкшими поглощать жизнь. Уж они-то наверняка различили бы, что перед ними просто заводная игрушка. - Непонимание каджека озадачивало. - Сами-то каджеки испытывают в том или ином виде сексуальное возбуждение?

- По сути, никакого. Пол у нас только один, причем ни мужской ни женский.

- А как же вы размножаетесь?

- Партогенезом, как снаму.

- Тогда ясно, - кивнул с улыбкой Карлсен, - почему секс вам непонятен.

- Что здесь понимать? - пожал плечами К-17. - Секс - иллюзия.

Еще несколько часов назад Карлсен не стал бы вступать в полемику. Но время, проведенное в лаборатории Ригмар, дало понять, что в целом вопрос здесь не такой простой.

- Это правда лишь отчасти. Согласен, секс по большей части основан на условном рефлексе: мужчина машинально реагирует при виде раздевающейся женщины. Такой секс действительно без малого иллюзия, за которой ничего нет. Когда же мужчина, полюбив, оказывается в постели с женщиной, которую обожает - это более высокий уровень реальности. Частично иллюзорность, разумеется, присутствует и здесь, но, чувство, по крайней мере, не испаряется с окончанием соития. Различие достаточно существенное.

- Вы в таких вещах лучше разбираетесь, - К-17 печально и добродушно развел ладошками (хотя, судя по всему, ничегошеньки не понял).

Они теперь шли по проходу в дальний конец помещения. По обе стороны тянулись стеклянные скамьи, на которых лежали женщины-роботы в различной стадии сборки. Разнообразие изумляло. Преобладали брюнетки, хотя встречались и блондинки, и русоволосые, и рыжие. Все расы налицо: негритянки, белые, азиатки, толстушки и стройняшки, высокие и невелички, причем иные вовсе не красавицы. По возрасту они варьировались буквально от нимфеток до тех, кому за сорок. И у всех начинка - розовое желе, такое же, как у той служки в капсуле у Грондэла.

Собирались они, очевидно, по сегментам: верхняя часть туловища с нижней, кисти рук, предплечья, ключицы, ступни, голени, бедра. Бюст, оказывается, прилаживался отдельно. Вон одна - без рук и без ног, и только одна грудь - вторая рядом на скамейке. Карлсен, воровато оглянувшись, поднял ее и приладил к соответствующему месту. Секунда- другая, и она приросла, как будто с помощью всасывания, да так, что даже места сращивания незаметно. Одновременно с тем удивленно раскрылись глаза, а губы тронула вкрадчивая, робкая улыбка. Глаза такие одушевленные, что Карлсен опять почувствовал что-то вроде укора совести, и поспешно повернул к двери.

- Нет-нет, постойте, - окликнул К-17, - еще не все.

Он провел Карлсена в помещение меньших размеров. Вот это да! Оказывается, здесь у роботов была и анатомия. Уже не розовое желе, а близкие к натуральным органы, ткани и кости наполняли отделенные руки, ноги и туловища. Вон один с пустой брюшиной, а рядом емкость с внутренностями, как на анатомических занятиях в медучилище. У самой женщины лицо красивейшее, с тонкими чертами, а кожа такая нежная, какой у земных женщин и не бывает. Карлсену трудно было оторвать взгляд от ее лица - сейчас вот нагнулся бы и поцеловал.

- Невероятно... В первый раз такую кожу вижу.

- Это потому, что она тоньше обычной, и кровь скорее розовая, чем красная. - Он указал туда, где в ногах скамьи стояло подобие реторты с розоватым содержимым. - Эти роботицы изготавливались специально для членов правящего совета. Поточным способом изготавливать было их невозможно. На создание каждой уходило больше года... Почему вы хмуритесь?

- Что-то не могу понять... Какая, в конце концов, разница, с внутренностями они или без? - Тут до Карлсена дошло нечто ужасное: - Уж не потрошили ли они их?

- Сомневаюсь: слишком уж дорого они обходились. Хотя ваше знание психологии может дать ответ. Создатели роботиц, - "пикрины", по местному, считали себя людьми искусства: реализм у них был предметом гордости. Каждая роботица здесь считалась неким шедевром. Одна из самых знаменитых, - по имени Заава, - помимо красоты обладала таким рассудком, что стала главной помощницей Гребиса - таков титул повелителя гребиров. С другой стороны, очень популярны были роботицы и небольшого ума. Здесь прославился один пикрин по имени Вольке: он создал строптивых роботиц, перечащих своим хозяевам и ведущих себя предосудительно, за что хозяева были вынуждены их то и дело шлепать. Сложились даже хитросплетения любовных интриг, ставшие характерной частью жизни в Гавуиде. Например, некоторые из хозяев как бы разыгрывали к своим наложницам ревность, так чтобы другие испытывали приятную, неподдельную дрожь запретного, соблазняя чужую роботицу.

Карлсену почему-то стало ужасно смешно, и он во весь голос расхохотался. К-17 лишь бесстрастно моргнул, очевидно, не видя в этом ничего смешного. Когда Карлсен успокоился, он продолжил:

- Из самых удачных экземпляров некоторые сдавались в городской публичный дом. Точно так, как у вас есть публичные дома для мужчин, особо вожделеющих женщин в одежде школьниц или сестер милосердия, или таких, кому нравится стегать или стегаться хлыстом, так и пикрины стремились ублажить всякую фантазию. За тысячу с лишним лет сексуальная фантазия стала своего рода искусством, вроде японского театра масок.

- Удивительно, что они не завозили настоящих женщин.

- Вот именно это они и сделали. Примерно в пятитысячном году до новой эры Дукториум, - "совет вождей", - снарядил экспедицию на Землю, которая возвратилась, привезя тысячу с лишним женщин. Из них пятьдесят были отобраны для поддержания племени, - теперешние жительницы Хешмара - их потомки, - а остальные отданы в рабство. К сожалению, из рабынь лет через двадцать в живых не осталось никого.

- А что произошло? - несказанно удивился Карлсен.

- Неужели не догадываетесь? - Карлсен покачал головой (так проще). Несмотря на то, что, настоящих женщин, убивать было запрещено под страхом смерти, вампиры не могли устоять перед соблазном. Они так привыкли к роботицам, утоляющим любую их прихоть, что сексуальные фантазии стали у них на редкость тонкими и извращенными. Теперь, обладая настоящими, женщинами, они никак не могли совладать с соблазном поглощать их в момент оргазма. Скажем, гребис по имени Мардрук, известный своим врагам как "Грекс-разрушитель", убил более сотни женщин, прежде чем его удалось свергнуть и умертвить.

- А потому женщины спаслись бегством и обосновали свой собственный город?

- Это случилось позже: тысячелетия прошли. История гребиров - просто беспросветное насилие и кровь. Женщинам обрести независимость удалось лишь семь веков назад, с помощью женщины-вождя по имени Орйа Друвеш...

- От которой свой род веду я, - вклинился неожиданно голос Ригмар. Бесшумно войдя, она с неприязнью разглядывала пустотелую роботицу.

- Вы уже вернулись? - учтиво спросил К-17. - Чуть быстрее, чем мы ожидали. - Мастерская тел при этом исчезла, их снова окружала библиотека.

Карлсен тряхнул головой (ощущение такое, будто очнулся от сна).

- Ну теперь, наверное, понял, - обратилась к нему Ригмар, - почему мы не горим желанием вернуть себе участь рабынь в доме терпимости?

- Выходит, жаль...

- Что жаль? - переспросила она сузив глаза.

- Жаль, что жители Гавунды не смогли просто обратить процесс вспять. Если сексуальная фантазия вывела их из нормы, почему б ее не восстановить опять-таки через нее?

Ригмар саркастически улыбнулась.

- Интересная идея, хотя нереальная. Я-то надеялась, повернулась она к К-17, - у тебя получится все ему разъяснить. - Каджек в ответ лишь тускло улыбнулся. - Ты знаешь, почему мы зовем их гребирами? - снова спросила она Карлсена.

Тот молча покачал головой.

- В вашем языке этому слову эквивалента нет. Оно означает "эгоисты", или "центрованные на самих себя". Хотя в целом значение шире.

- Солипсисты? - переспросил Карлсен.

- Уже ближе. То есть партнер, когда речь идет о сексе, является просто орудием наслаждения. Гребиры не заинтересованы в том, чтобы давать удовольствие. Более того, для них это фактически невозможно. Стоит гребиру почувствовать, что партнер испытывает удовольствие, как у него самого оно исчезает.

Карлсен состроил недоуменную мину.

- У нас бы их сочли за душевнобольных.

- Вот и мы их считаем, - холодно, без всякого юмора улыбнулась Ригмар.

- Но чем они мотивируют такое поведение?

- Говорят, что оно продиктовано логикой. Любые моральные идеи они считают иллюзией. Утверждают, что сама природа безнравственна.

- Так они что, не хотят жить с вами?

- Разумеется, нет. К нам они относятся с полным презрением.

Карлсен покачал головой. С мгновенной ясностью высветилось ему нечто самоочевидное.

- Они напрашиваются на гибель...

Удивительна была их реакция: в неожиданном изумлении распахнувшиеся глаза.

- Почему ты так сказал? - резко спросила Ригмар. Напор ее взгляда вызывал некоторую растерянность - трудно было говорить откровенно. Помявшись, Карлсен скованно произнес:

- Потому что такое отношение губительно для них самих.

- Но вы сказали "напрашиваются", - уточнил К-17

Ах, вот оно что...

- На Земле мы говорим "напрашивается", когда кто-то ведет себя настолько плохо, что как бы, сам накликает на себя беду.

Оба молчали, в упор глядя на него. Наконец Ригмар сказала:

- Ты говоришь так, будто тебя посетило озарение. Только чересчур быстро, и я не успела уловить (Карлсен не нашелся, что сказать). Видишь ли, мы с К-17 слишком уж хорошо гребиров знаем, из-за такого плотного соседства. Они нам кажутся совершенно неразрешимой Проблемой. Твердят, что нуждаются в нас, но стоило б нам так или иначе дать, чего они хотят, тут нам и конец. А теперь ты говоришь, что это ОНИ напрашиваются на гибель. Вот почему я желаю знать, что ты имел в виду.

И опять - пронзительная ясность!

- Что они подсознательно желают собственной гибели.

Ригмар с каджеком переглянулись:

- Интересно, если б ты был прав, - произнесла она задумчиво. Чувствовалось, что она взволнована, хотя пытается это скрыть.

Внимание отвлек шум сверху: дробное постукивание, напоминающее дождь. Через несколько секунд оно переросло в ровный шелест ливня, заполонивший весь зал. Гулко грянул гром.

- Что это?

- Гребиры прибыли, - ответила Ригмар.

Сквозь затихающий раскат прорезалось гудение - высокое, вроде зуммера.

- А это что?

- Джерид вызванивает тревогу, - улыбнулась Ригмар. - Они любят демонстрировать, что оповещение у нас оставляет желать лучшего. Ну что, мы пошли, - повернулась она к каджеку.

К-17 протянул Карлсену руку.

- Надеюсь когда-нибудь снова с вами встретиться.

- Рано прощаешься, - сказала Ригмар, - Тебе б тоже не мешало с нами сходить.

- Разумеется, - с готовностью откликнулся К-17 (если и удивился, то виду не подал).

И правда, на подходе к двери стало видно: ливень, можно сказать, невиданный. На тротуаре воды было уже с дюйм. Между тем, хлестало так, что капли рикошетили будто градины, у верхнего пролета уже по колено.

Каджек тронул что-то там на стене, и послышался всасывающий звук. Через несколько секунд воды у лестницы как небывало: унеслась по стоку.

Карлсен, видя, что явно Ригмар собирается наружу замешкался.

- А переждать нельзя, пока остановится?

- Не остановится. Это у них шутки такие. - Твердой походкой поднявшись по ступеням, она вышла под ливень, в считанные секунды промочивший ее до нитки. Когда наружу вышел и каджек, Карлсену ничего не оставалось, как зашлепать следом.

У него перехватило дыхание. Это тебе не Земля, где удельный вес воды вдвое меньше. Струи лупили внавес будто из брандспойтов.

Удивительно то, что К-17 и Ригмар шли так, словно для них это легкий душ. Да, массы в них больше, но чтобы с такой, поистине вызывающей непринужденностью...

Поминутно поскальзываясь, он доковылял до транспортера и рухнул в ближайшее кресло (Тьфу! Не сиденье, а ковш с водой). Кресла моментально двинулись вверх по амфитеатру, где каждая ступень представляла собой миниатюрный водопад. В сидячей позе хлестало еще сильнее. Карлсен прикрыл голову руками.

В этом положении он обнаружил под стеклом необычайно бурное движение. Оказывается, это неистово метались рыбы, а какие-то существа вроде пестрых осьминогов, прилепившись к стеклу присосками, пучили на Карлсена овальные, как у каджека, буркалы. От такого вида даже дискомфорт и гвоздящие струи ливня на миг забылись. Секундное это отвлечение обернулось проблеском свободы. С небывалой четкостью Карлсен убедился, что тело лишь придаток ума. Дождем теперешний дискомфорт объяснялся лишь отчасти. Подлинная же проблема состояла в том, что ум усиливал этот дискомфорт, предполагая, что он имеет отношение к нему. Стоило переключиться мыслями на что-то другое, как неудобство перестало донимать, словно происходило с кем-то другим.

Одновременно с тем его повторно охватил взмыв светлого восторга. Ливень вдруг перестал восприниматься как нечто тягостное, показавшись, наоборот, чем-то удивительно расслабляющим, все равно, что циркулярный душ. Убрав с головы руки, Карлсен поднял лицо навстречу курящемуся небу.

Кресло остановилось, и он открыл глаза. В нескольких футах стояла Логайя, неожиданно чувственная в облепившем рельефные формы платье. Позади стоял угрюмо нахохлившийся Крайски.

- Ну как, понравилось?! - прокричал он, перекрывая зуммер джерида и оглушительный шелест ливня.

Карлсен в ответ лишь кивнул. Все впятером они без разговоров двинулись через площадь.

От чуть маслянистой воды тротуар сделался скользким, так что даже босиком ступать приходилось осторожно. Но стойкая и вместе с тем легкая радость без всякого напряжения пропускала сквозь себя и хлесткие удары струй и порывы ветра, которые, набирая разбег по прямым коридорам улиц, били иной раз, казалось, разом с нескольких сторон. Без воздействия ума тело двигалось непринужденно и легко, ведомое особой, животной сноровкой.

Вышли на набережную, где швартовались лодки - в одной из них, укрывшись от ветра у стены причала, двое женщин сортировали пеструю груду рыбы. На плотной воде озера ветер не сказывался фактически никак: так, легкая рябь. В конце причала Карлсен с интересом заметил прозрачное, напоминающее снаряд судно, футов двадцати длиной, цепями пришвартованное к двум штангам. Форма изящная, обтекаемая.

- Что это там? - спросил он у каджека.

- Корабль гребиров.

Жаль, что путь лежал в противоположную сторону: хотелось как следует рассмотреть вблизи. Начать с того, у судна не было заметно двигателя или иного двигательного приспособления. И сидений не было, лишь несколько прозрачных цилиндров в рост человека, приделанных, видимо, к полу.

Оказывается, шли на окраину города, к зданию с видом на озеро. Своим видом оно разительно отличалось от других: чуть ли не вдвое выше, с островерхим конусом, словно раковина моллюска. Было что-то странно фривольное в его розоватом, с белыми прожилками цвете: эдакий детский пляжный балаганчик. Прихотливых очертаний вход, кажущийся естественной частью раковины, выходил на озеро, посреди которого эксцентричной скульптурой вздымался джерид.

- Зал Ритуала, - лаконично сказала Ригмар. Ливень с ветром расходился так, что лишь на самом подходе под портиком различились четыре фигуры. Вначале показалось, что это молодые девушки - стройные, с короткими светлыми волосами, в белых туниках. Лишь когда один, шагнув вперед, поднял в приветствии руку, стало ясно: мужчины.

В эту секунду ливень прекратился - резко, будто кто выключил поливочную машину. Одновременно перестал гудеть и сигнал. Воцарившаяся тишина казалась неестественной.

- Я Макрон, - представился мужчина в белом. - А со мной Проспид, Мискрат и Бальтаир. - При этом каждый, кого он называл, слегка кланялся. Каждый был по-своему очень эффектен. Макрон - тонкими чертами и чуть вытянутым подбородком, Проспид - продолговатым лицом с квадратной челюстью. Мискрат выделялся худощавым лицом, перебитым носом и пронзительными синими глазами, Бальтаир, последний из четверки, был плотнее и выше остальных, орлиным профилем и странно холодным взором напоминая какого-нибудь развращенного и на редкость опасного римского тирана.

- Это Ригмар, - представила в свою очередь Логайя, - главный исполнитель мессары и управитель Ритуала. А я Логайя, главный распорядитель.

- Добро пожаловать в Хешмар-Фудо, - сказала Ригмар.

Карлсен был несколько растерян. Он-то ожидал увидеть, облаченных в черное уббо-саттла, вроде тех, что на макете Гавунды. А тут, оказывается, что-то вроде студенческой спортивной команды.

- Это двое гуманоидов с Земли, - повела рукой Ригмар, - и К-17, наш ведущий технический советник.

Крайски, он заметил, ограничился просто кивком, хотя когда их взгляды с Макроном встретились, между ними мелькнуло понимание. Сам Карлсен эдак церемонно склонил голову. И наконец, К-17 состроил какую-то невнятную гримасу.

- Мы рады быть вашими гостями, - сказалг вслух Макрон.

При этих словах температура стала ощутимо повышаться. Еще секунда, и сверху снопом ударил солнечный свет. В облаках (надо же!) образовалась прореха, в которой обнажилась пронзительная зелень неба. Причем облака не плыли, а как бы всасывались в некую воронку. Сама Вега хотя и не была видна, свет неприятно слепил глаза. Хлынула жара, словно кто открыл печную заслонку. Через несколько секунд от тротуаров густо повалил пар.

- Великодушный жест с твоей стороны, кивнула РигМар. -- Но мы предпочитаем избегать прямого солнечного света.

- Как пожелаешь, - склонил голову Макрон. Секунда, и облака затянулись, а вместе с тем потускнел, и свет. - Только прошу, позволь мне высушить вашу мокрую одежду.

- Пожалуйста, не беспокойся.

- Однако я настаиваю, - улыбнулся Макрон участливо. При этом откуда-то задул теплый ветер, словно из гигантского фена, в струе которого захлопали, полощась, туники. Причем дуло как будто отовсюду разом, даже снизу. Ригмар с Логайей терпеливо стояли, прижав руками юбки, в то время, как Макрон смотрел на них с бесстрастной улыбкой. Карлсен, наслаждаясь приятным теплом, тем не менее, чувствовал во всем этом явный подвох: Макрон, несмотря на свою показную учтивость и церемонность, вел себя явно вызывающе. Все было направлено на то, чтобы навязать свою волю. Причем женщины не могли выразить протест, не выйдя при этом за рамки вежливости, что создало бы Макрону лишь дополнительное преимущество.

Продержавшись с минуту, струи жара унялись. И тунюка Карлсена, и волосы были теперь совершенно сухими.

- Может, проведешь нас внутрь? - с улыбкой обратился к Ригмар Макрон.

Юноши выстроились в ряд, и Ригмар с Логайей пошли впереди, Крайски сзади. Карлсен задержался - хотелось кое о чем спросить у каджека.

- Они в самом деле могут управлять погодой, или это какой-то трюк?

- Нет, не трюк.

- А почему они все так молоды?

- Никогда не суди гребира по внешности, - только и сказал тот в ответ.

В портике они остались одни. Раковина просто зачаровывала; такое затейливое переплетение завитков и спиралей. Теперь различалось, что это, в сущности, панцирь какого-то морского животного, причем толщиной не больше полудюйма. А когда вглядываешься, ощущение такое, будто тебя втягивает в какое-то невероятное хитросплетение.

- Что это за создание? - спросил он у каджека.

- Мы называем его экандрианский керт.

Узор настолько магнитил взгляд, что с трудом можно оторвать.

- Хищник?

- Пожалуй, самое смертоносное из всех морских чудищ на этой планете. Естественной смертью они не умирают. Это, например, пришлось убить, прежде чем заложили город.

Когда подошли к двери, вход им преградила спина того самого юноши с лицом римского тирана.

- Прошу прощения, - подал голос Карлсен.

Тот, обернувшись, окинул его бесстрастным взглядом.

- Думаю, вам придется подождать снаружи.

- Как, ведь нас пригласили?

- Не мы же, - ответил Бальтаир.

Вроде и грубостью не назовешь, но налицо скрытая враждебность. Карлсен почувствовал вспышку раздражения. Ясно, что Бальтаир и не думал сторониться, так что подвинуть его можно было лишь силой. Хотя попробуй- ка сдвинь глыбу весом в четверть тонны.

И тут из помещения ясно послышался голос Ригмар:

- Пропусти их, пожалуйста.

Бальтаир странно пустым взором уставился Карлсену в лицо и так простоял секунд десять, будто не слыша. Затем, снисходительно отстранившись, дал пройти. Карлсена буквально трясло. Как психиатру, работающему в тюрьмах, такой взгляд ему доводилось видеть часто. Взгляд опасного психопата.

Внутри было людно. Два с лишним десятка женщин (иные совсем еще девочки) стояли вдоль зеркально-серебристых стен. Мужчины сидели на длинной скамье у задней стены. Напряженность поз придавала им смутное сходство с гладиаторами, ждущими вызова на арену. Свет от озера, отражаясь на стенах и потолке, давал видимость не хуже дневной. Примечательно, что у всех женщин, кроме Ригмар и Логайи, волосы до плеч.

В центре помещения, где стояли Ригмар с Логайей, возвышался аппарат: два сообщающихся цилиндра вроде тех, что в здешней лаборатории. Разница лишь в том, что от каждого цилиндра ответвлялась трубка поуже диаметром дюймов шесть, где пульсировало что-то вроде белого пара, который то и дело пронизывался мерцающими спиралями. Перед аппаратом стоял пульт в форме трибуны, а возле - высокий металлический цилиндр.

Ригмар повернулась к дружно поднявшимся мужчинам.

- Кто будет первым?

Они вежливо переглянулись. Наконец вперед выступил Бальтаир.

- Я.

Он прошел на центр и остановился у одного из цилиндров.

- Кого ты выбираешь? - осведомилась Ригмар.

Бальтаир не колеблясь поднял руку и указал:

- Ее.

Девушка, на которую пал выбор, из всех присутствующих казалась моложе всех: стройные бедра, едва оформившаяся грудь.

- Гэйлис, - позвала Ригмар.

Девушка если и нервничала, то вида не подала: лицо бесстрастное как у куклы. Она шагнула вперед, на Бальтаира и не глядя. Тот разглядывал ее с таким явным вожделением, что оно передалось в этом помещении всем - некое вибрирующее, сродни электрическому току тепло в области сердца.

Оба, словно соблюдая некий обусловленный ритуал, повернулись к цилиндрам, и, открыв дверцы, вошли. Буквально следом пульсирование в газовых трубках усилилось, а вместе с ним стал меняться и цвет - у Бальтаира через несколько секунд, сменился на ярко алый, а у девушки на столь же чистый индиго.

Карлсен цепко смотрел -- впервые процесс перехода наблюдался снаружи. Хотя все выглядело до странности непримечательно. Логайя подошла к пульту, и верх-низ обоих цилиндров напряженно дрогнул синеватым свечением. Бальтаир и Гэйлис закрыли глаза. А когда, через секунду, открыли, у девушки трубка стала алой, а у гребира сменилась на индиго. Причем у Гэйлис она теперь полыхала ярче, а у Бальтаира чуть потускнела.

Тишина воцарилась полная, все словно затаили дыхание. Гэйлис из цилиндра вышла первой, и смотрелась теперь совершенно по иному - улыбалась и лучилась вожделением, которое прежде исходило от Бальтаира. Последнее, более того, усилилось, буквально звеня под сводами. Изменился и показавшийся из цилиндра Бальтаир. Агрессивность схлынула, вид кроткий, присмиревший.

Гэйлис шагнула навстречу Бальтаиру и медленно завела руку ему за шею будучи на полголовы ниже, она невольно приподнялась на цыпочки. Сунув руку ему под тунику и высвободив наружу вялый пенис, девушка у всех на глазах влажно скользнула языком Бальтаиру меж губ. Через несколько секунд пенис набряк и она ввела его себе меж бедер, чуть подправив сзади рукой, после чего притиснулась к гребиру, обняв его за шею.

Электризующий трепет в области сердца, усилившись, перерос вдруг в томительную, по-весеннему свежую сладость. Одновременно с тем что-то сменилось в атмосфере, враз забурлившей вдруг жизненной энергией, пронизавшей всех присутствующих. Слияние концентрации было сродни слиянию голосов в хоре, создавая поистине молитвенное единение.

Тут в неожиданном проблеске Карлсен понял. Серебристые стены служили неким телепатическим изолятором, от которого все ментальные импульсы средоточились в пределах зала. А, поскольку внимание каждого было приковано к находящейся в центре паре, ее внутреннее состояние сказывалось на каждом из присутствующих. Все равно, что пьеса, которую смотришь с таким поглощающим вниманием, что невольно сливаешься душой с персонажем.

Девушка явно растерялась и занервничала, очутившись в мужском теле, но тем не менее отзывалась на возбуждение партнера. Зрелище захватывающее, и к тому же трогательное: извечная драма женской невинности, одолевающей предвзятость и покоряющейся в итоге мужскому вожделению. Бальтаир так полыхал желанием, что оно оглашало своды подобно реву. Просто каннибал какой-то, рвущийся растерзать, сожрать. Но это было невозможно, поскольку он находился в ее теле. Теперь понятно, почему в ритуал входил обмен телами: предосторожность, чтобы гребир не уничтожил партнершу.

Напряжение вдруг схлынуло: Гэйлис, отстранившись, юркнула ладонью в карман туники. Выпростав оттуда прозрачный мешочек, она обеими руками водрузила его Бальтаиру на жезл. Чуть-чуть не успела: первый неистовый плевок спермы пролетел на тунику одной из женщин. По залу пробежал негромкий ропот (ни дать ни взять болельщики осуждают неудачный удар на теннисном корте). Бальтаир исходил эякуляцией с полминуты, пока мешочек не отяжелел от белесой жидкости - вот-вот хлынет через край. Изумляло само обилие семени на Земле такое увидишь разве что у быка. Гэйлис передала мешочек Логайе. Та, проворно запечатав, сунула его в металлический цилиндр (безусловно, холодильный агрегат). Бальтаир, между тем, впал как бы в изнеможение: глаза закрыты, руки обвисли плетьми, словно вот-вот свалится в обморок. Внезапно зал будто наводнила сонная удовлетворенность - весеннее утро переросло в спелый летний день (Карлсен сдержался, чтобы не зевнуть. Сейчас, видимо, разойдутся по цилиндрам и снова разменяются).

Но ритуал, оказывается, предусматривал нечто иное. Гэйлис вместо этого вернулась в круг женщин, все так же улыбаясь и лучась чувственностью. Бальтаир поплелся назад к скамье и ахнулся на нее так, что пол задрожал. Закрыв глаза, голову он откинул к стене. Вскоре стало ясно: спит.

Кто следующий, спрашивать не пришлось: вперед уже выступил Макрон. На этот раз ритуальную фразу произнесла Логайя:

- Кого ты выбираешь?

- Тебя, - ответил гребир с улыбкой. На миг все потрясение застыли. Наконец нашлась Ригмар:

- Ты знаешь, что это запрещено.

Макрон не сводил глаз с Логайи: было ясно, что он пытается подавить ее своей волей. Карлсен проникся невольным восхищением. Ясно, почему его избрали лидером. Неуверенности или сомнения в нем не было ни на йоту (дескать, "отказ отказом, но свое я все равно возьму").

- А как считает Логайя? - дерзко спросил он.

- У тебя нет права... - начала было та.

- Я знаю. Но все равно хочу тебя.

Логайя с Ригмар переглянулись.

В эту секунду всем стало ясно: верх одержал гребир.

- Решение за тобой, - никчемно подытожила Ригмар. Логайя, пожав плечами, направилась к ближнему цилиндру. Когда вошла, индикатор высветился цветом индиго.

Макрон открыл дверцу соседнего цилиндра. Секунда, и индикатор вспыхнул кроваво-алым.

Секунд через десять цвета поменялись. Макрон при переходе даже не закрывал глаз.

Первой из цилиндра вышла Логайя. Лицо, хотя и спокойное на вид, так или иначе выказывало глубокое довольство Макрона: свое все же взято. Удовлетворение прямо-таки максимальное. Приспустив наплечные лямки, платье он сбросил на пол. Обнаженной Логайя смотрелась безупречно. Ноги словно литые, замечательной формы, грудь крупная и упругая, без малейшего намека на дряблость.

Макрон появился следом - осанисто, достойно, без робости и нерешительности, которые все же выказала Гэйлис. Судя по виду, в мужском теле Логайя чувствовала себя совершенно свободно. Было совершенно ясно, почему он выбрал именно ее. Отчасти в шутливое назидание Бальтаиру, из всех присутствующих выбравшему самую молоденькую и уязвимую: Макрон, в противовес ему, выбрал фигуру авторитетную. И то потому, что ритуальную фразу произнесла Логайя. Произнесли ее Ригмар, он бы избрал ее.

Первым вперед выступил мужчина - с подобием улыбки, словно забавляясь от мысли, что сейчас предстоит любовь с собственным телом. Бесцеремонно притянув Логайю, он ее поцеловал. Ясно, что Макрон сейчас находился в невыгодном положении. Такой решительности он не ожидал. Правой рукой обвив партнера за шею, левой он полез под мужскую тунику. Все почувствовали мелькнувшую меж ними искру, отозвавшись на нее вспышкой возбуждения. Логайя, в отличие от Гэйлис, намеревалась продемонстрировать, что гребиру не уступает ни в чем. Тем не менее, первоначальное столкновение воль вскоре растворилось в чувственном наслаждении. Оба перестали сознавать чужую индивидуальность, уйдя в пылкий обмен ощущениями.

Удивляло, что все присутствующие сопереживают это соитие с прежней остротой. Казалось бы, внимание могло уже и поистощиться. Впрочем, теперь понятно: людские мерки он пытается применить к существам, уровень концентрации которых неизмеримо превосходит любого человека. Более того, у него и собственные силы выросли в сравнении с тем, что было на Земле. На занятиях йогой и медитацией Карлсен иной раз достигал повышенной степени контроля, тем не менее оно ни в какое сравнение не шло со стойким свечением интенсивности, что впервые заставило его осознать силы собственного ума.

На этот раз Карлсен специально дистанцировался от пика оргазма, но мимоходом удовлетворенно подметил, что спермы сейчас не пропало ни капли. В тот момент когда Логайя передавала Ригмар мешочек (та его сноровисто запечатала и бросила в холодильник), Макрон, казалось, тоже вот-вот потеряет сознание, как Бальтаир. Не ничего - встрепенувшись, выпрямился и расправил плечи. Размена телами, как и в предыдущий раз, не было: Логайя прошла к остальным женщинам, а Макрон твердой поступью направился к скамье. А когда проходил мимо и их взгляды встретились, Карлсен ошеломленно поймал себя на том, что смотрит на Логайю: улыбка, выражение глаз, мимика губ - ошибка исключена.

Мискрат, - юноша с перебитым носом, - шагнул уже вперед. Но не прошел он и двух шагов, как раздался голос Ригмар:

- Поскольку Макрон изменил порядок церемонии, я воспользуюсь своим положением главной исполнительницы Совета, и внесу дальнейшее изменение. Она сделала паузу, для полноты эффекта. - Следующий выбор сделаю я.

Макрон в образе Логайи, прислонясь среди женщин к стене, наблюдал с улыбкой: дескать, детство все это. Секунду спустя улыбка сменилась ошарашенным выражением, когда Ригмар объявила:

- Я выбираю его, - и указала на Карлсена.

- Я протестую! - шагнула вперед Логайя. - Это нарушает все договорные рамки.

- Согласна, - парировала Ригмар, глядя на него со спокойствием, скрывающим вызов. Прием тот же, какой он сам использовал десять минут назад: полная уверенность, что "будет так, как я сказал".

- Но это же несерьезно, - Логайя явно была потрясена. - Это будет абсолютно бессмысленно.

- Почему же?

- Потому что он человек, - Макрон-Логайя метнул на Карлсена презрительный взгляд.

- Способный, тем не менее, давать нам мужское семя.

Макрон полностью вышел из равновесия.

- Ты... Так вы говорите нам, что намерены изменить правила?

- Какие именно? - надменно улыбнулась Ригмар. Макрон молчал. Ригмар оглядела остальных гребиров. - Кто-нибудь еще возражает? Нет? Идем, позвала она Карлсена.

Впервые за все время он почувствовал себя неуютно. Мысль о прилюдном соитии вызывала беспокойство. А вдруг не получится? Впрочем, что за вздор: он же будет в теле Ригмар. Карлсен твердой поступью прошел в середину круга.

Ригмар вошла в свой цилиндр, вспыхнувший синим - цвет несколько светлее и холоднее, чем у Логайи. Войдя в соседний, Карлсен смущенно увидел, что индикатор лишь чуть порозовел, вроде разбавленного вина. Краем глаза успел заметить: гребиры на скамье глумливо скалятся.

Ощутив знакомое головокружение, Карлсен закрыл глаза. Вскоре повышенная энергичность с ровно тлеющим огоньком сексуальности дали понять, что он перекочевал в тело Ригмар. Но лишь с выходом из цилиндра различилась вся степень перемены в сознании. Ни один из прежних обменов не был хотя бы опосредованно связан с переселением в женское тело. Все ощущения сейчас казались более четкими, от тепла щек до прохлады стеклянистого пола под босыми ступнями. Как он и ожидал, тело ощущалось гораздо тяжелее, хотя это совершенно не сказывалось на дышащих ровной силой мышцах: ни дать ни взять атлет на пике спортивной формы. Хотя самыми поразительными были умственное и эмоциональное различие - такое ошеломляющее богатство, что полностью и не охватишь.

Ригмар, приблизившись, прижала его к себе, вызвав в теле встречную вспышку удовольствия. Со странно вязким ощущением того, что нарушается некий запрет. Карлсен обнял ее за шею и припал губами к ее рту, одной рукой, между тем, потянувшись под тунику, нащупать мужской орган. Тот, к счастью, пребывал уже в эрекции: получается, для Ригмар его тело было таким же возбуждающим. Он приподнял тунику, чтобы сподручнее вправить жезл между бедер, и когда их гениталии пришли в контакт, сразу же ощутил знакомый поток жизненной силы. В точности, как то первое ощущение дифиллизма с Хайди Грондэл, только роли сейчас поменялись.

С началом соития все остаточное напряжение сошло на нет. Странность женского обличия перестала восприниматься, враз очаровав способностью вызывать такой отклик желания в партнере. Мужское тело лишь производило сексуальную энергию - своим откликом он формировал ее и трансформировал, как дирижер формирует звуки оркестра. (Просто откровение, надо будет обязательно над этим поразмыслить). Что удивительно, текущая встречно энергия партнера была явно женская - от нее веяло личностью Ригмар, а стоило сомкнуть веки, как перед глазными яблоками замерцал поток цвета индиго.

Из всех прежних ощущений этот обмен был, пожалуй, самым интенсивным. Пыл, вызванный тогда Фаррой Крайски, казался в сравнении с ним никчемным фарсом, каким-то злым детским озорством. С Ригмар чувство запретности быстро подчинилось взаимному стремлению, неожиданно невинному по своей сути. В нем мгновенно угадывалась та чистая сексуальная энергия, что ощущалась в лаборатории у Ригмар - та, подсолнечно-желтая. Взаимодействие продолжалось, и стало ясно, что энергии сливаются подобно двум ручьям, сохраняя вместе с тем свою индивидуальность. Наблюдение настолько интересное, что сексуальное возбуждение как бы сместилось на второй план: тело полыхало, а ум взирал сторонним наблюдателем.

Крупная дрожь чувственности возвестила приближение оргазма. КарлсенРигмар полез в карман туники и вынул оттуда паутинно тонкий мешочек. Он зачарованно пронаблюдал, как головка пениса исторгла в него тугую струйку спермы. И горькое сожаление пронзило от того, что все закончилось так быстро.

Он замешкался, не зная, будет ли Ригмар размениваться сейчас телами. Но это явно противоречило порядку ритуала. Она сделала знак смуглой женщине, представленной как Ашлар; та заняла место распорядительницы, а сама Ригмар в образе Карлсена прошла к стене за спины гребиров. Карлсен же, с облегчением убедившись, что маскарад окончен и он теперь опять неброский зритель, прошел и встал среди женщин.

С соитием схлынуло и все остаточное напряжение. Первой реакцией на выход сексуального напряжения была дремливая умиротворенность, сродни блаженству в теплой ванне. Вскоре оно сменилось сексуальным подъемом частично отклик на общую атмосферу в зале, но, прежде всего, непосредственно восприятие тела, в котором он сейчас обитал. По глубине оно намного превосходило обычную мужскую возбужденность от прикосновения к обнаженной женской плоти, поскольку контакт теперь был прямой. Вот она, наивысшая форма интимной близости: тело женщины принадлежало ему сейчас в самом, что ни на есть, буквальном смысле.

Возвратившись вниманием к церемонии, он увидел, что новая распорядительница вызвала Мискрата, который в свою очередь избрал черноглазую шатенку, стоящую рядом с ним, Карлсеном - ее звали Герлинна. Провожая взглядом ее невесомую поступь танцовщицы, Карлсен ошеломленно поймал себя на том, что знает эту девушку близко словно сестру. Все в ней казалось странно знакомым.

Сквозная эта ясность озадачивала, похоже, ее можно было "вызывать", будто по памяти. При прежних обменах, - с Аристидом ли, с Грубигом, - чужая память оставалась недоступной, все равно, что автоматически блокировалась. С Ригмар подобного не происходило. Невозможно, чтобы это была случайность. По какой-то причине Ригмар решила открыть ему доступ в свою память.

Чувствуя полную поглощенность остальных, он сумел, расслабившись, отвести внимание. Понятно, было бы верхом неприличия, если б кто-нибудь это заметил (так школьник-хорист, отлынивая, лишь открывает-закрывает рот во время общего пения), но тело Ригмар очаровывало настолько, что этим можно было пренебречь. Как будто происходила некая химическая реакция, где скопляющаяся в диафрагме и солнечном сплетении теплота медленными кругами расходилась по телу.

Внезапно стало ясно, почему Ригмар избрала в партнеры именно его. С гребиром эта алхимия была бы невозможна: слишком уж поглощены они собой, замкнуты в своей мужской одержимости властвовать. А если б возможность и была, то допускать их к этой внутренней перемене было бы опасно: они бы усмотрели в ней дерзость, вызов своему мужскому началу.

Ясно и то, почему Ригмар решила позволить ему остаться в Хешмар-Фудо: с первого взгляда она углядела в нем потенциальное решение своих проблем...

Происходило, очевидно, некое слияние, которое, возникнув от его мужской сексуальной энергии, продолжалось потому, что он фокусировал теперь на нем свое внимание. Причем обе энергии не просто смешивались, а сочетались химически: при закрытых глазах смесь индиго и желтого сменилось холодно изумрудной зеленью. Напоминало медленно разрастающийся оргазм, только в отличие от него, здесь не было конкретного пика и спада. Напротив, возникало стабильное и незыблемое ощущение силы и уверенности.

И вот сейчас, в метнувшейся искре догадки, Карлсен понял свое недавнее ощущение - то, что он как бы дирижирует оркестром. "Дирижирование" это было по сути процессом усвоения и трансформации. Теперь ясно, что именно с человеческой сексуальностью обстоит не так. Все равно, что глотать пищу не распробовав, хлебать вино, не чувствуя его аромат. Все это исходит из человеческой пассивности.

Жизненной энергии надлежит трансформироваться через волю: она и есть реторта алхимика. С груодам и итого хуже: не видя нужды в трансформации, они качество заменяют количеством, попусту транжиря похищенную энергию. Глупо, все равно, что сливать вино в дырявый сосуд.

Страх вызывало в основном то, что кто-нибудь из гребиров заметит сейчас, что происходит. Карлсен нутром чувствовал: процесс тогда моментально пойдет насмарку. Медленное это слияние лишало Ригмар зависимости от мужской сексуальности - то, что гребиры безусловно сочтут за оскорбление. К счастью, они так поглощены были брачным ритуалом Мискрата и Герлинны, что ничто остальное их не занимало.

Из груди и плеч мреющая теплота и уверенность передались в голову. При этом на миг закружилась голова, а затылок пронзила острая боль, лопнувшая медно-золотистыми искрами. Это длилось лишь мгновение: следом стало ясно, что внутреннее преображение завершено. Зал словно вдруг отступил, ужался, как будто смотришь на него сверху. И все, на что ни глянь, подернуто медно-золотистым свечением.

И тут ему с внезапной ясностью открылось все происходящее в зале, а также мысли и чувства каждого из присутствующих. Самым поразительным было воспринимать сексуальность гребиров глазами женщин. Каджекам секс виделся иллюзей, для женщин же Хешмара он был полон трагизма. Они изнывали по мужской энергии, столь необходимой для этой алхимии внутреннего слияния. Мужчины жаждали женской энергии по той же причине. Но у мужчин вожделение достигало такого накала, что утолить его не было возможности. Не сознавая нужды в трансформации, они маялись в замкнутом круге буйства и неутоленности. Объясняло это и то, почему гребиры способны заниматься любовью с роботицами. В сексе они настолько сориентированы на самих себя, что достоверность партнера их толком и не занимает. Мискрат даже сейчас, при обмене жизненной энергией, на деле предавался некоей фантазии мастурбирования. То же самое и в отношении всех других мужчин-гребиров. Их тянуло овладевать женщинами вплоть до уничтожения. Достичь же желаемого не получалось ни у мужчин, ни у женщин: и те и другие обречены были на безмолвный голод отчаяния.

Как ни странно, сквозная эта ясность не вызывала ни беспомощности, ни уныния. Ригмар постигла теперь суть проблемы (пожалуй, первая за все времена женщина на планете); в конце концов к этому придут и остальные, положив таким образом конец трагедии (или комедии) противостояния. Гораздо важнее осознание того, что нет ума "мужского" или "женского", а суть дела, очевидно, в самом уме. Карлсен же ощущал сейчас главную цель полового влечения: именно это слияние, где мужское и женское переплавляются в нечто, объединяющее и охватывающее обоих.

Напряжение в зале усилилось: Мискрат приближался к оргазму. Тот оказался таким бурным, что гребир, зажмурясь откинул голову, стиснув зубы как в нестерпимой муке. Все изумленно уставились, когда белесая жидкость, переполнив кулек, заструилась на пол. Ноги у юноши на миг подкосились: вот-вот свалится в обморок. Ашлар что-то прошептала ему на ухо, и он коекак выпрямился. Последовавший глухой ропот можно было приравнять к аплодисментам. Мискрат, двигаясь явно через силу, возвратился на скамью. Герлинна на свое место прошла по-мужскому твердой походкой (вовсе не той восхитительно грациозной поступью), с победной улыбочкой на устах.

Она-то и олицетворяла собой неприглядную суть гребиров. Все-то для них сила, все агрессия. И реальность-то у них единственно в упражнении воли. Как можно быть так по-ребячьи глупыми? Неужто не видно, что истинная сила к помыканию посторонними отношения не имеет?

Встретившись на миг глазами с Герлинной, он понял, что выдал свое раздражение. Ну и ладно: с высоты теперешнего прозрения гребиры казались ему попросту детьми.

Встал со скамьи Проспид. Но не успел он сделать и шага, как чей-то голос велел: "Остановись!" Это была Логайя, выступившая со стороны женщин. Ашлар взглянула на нее со смешливым недоумением:

- Очередное изменение процедуры, Макрон?

- Нет. Но мне надо кое-что сказать.

Исподволь Карлсен мгновенно уловил, что слова эти относятся к нему. Собрав волю, он внутренне приготовился к неприятному,

- Ну что ж, Макрон, давай, - кивнула Ашлар.

- Кое-кому необходимо покинуть этот зал.

- Изволь объясниться.

- В этом нет необходимости, - раздался неожиданно в ответ его собственный, Карлсена, голос, хотя безусловно с темпераментом Ригмар. Она поднялась со скамьи. Тон такой же властный как у Макрона (кстати, интересно: тело у него смотрелось как-то более внушительно и грозно, чем у гребиров). Я главная исполнительница Совета и распорядительница ритуала. Если есть какие-то претензии, пускай подождут до окончания. Все, продолжаем.

- Сначала пусть уйдет твой соглядатай! - В голосе Макрона сквозило какое-то мальчишеское упрямство, выдающее незрелость. При этом он повернулся к Карлсену. Последовал жесткий, как удар дубинкой, толчок воли, от которого отнялось дыхание и замерло сердце. Но, будучи исподволь к нему уже готовым, Карлсен сумел приглушить удар. При этом чувствовался гнев Макрона, такую дерзость воспринявшего как добавочное оскорбление.

- Проспид, - обратилась Ригмар, - прошу, выбирай свою партнершу.

Проспид покачал головой.

- Макрон прав. Землянин должен уйти. - Чувстовалось, что старшего он поддерживает скрепя сердце, вынужденно отвлекаясь от вожделения.

Слушая этот диалог, Карлсен невольно ослабил бдителыюсть. Оказалось, напрасно: лязгнув, сжало так, будто тело обратилось в соляной столп, а следом будто и вовсе растворилось. Осталось лишь отобщенное сознание, мысли, но никак не тело.

- Я приказываю, остановитесь! - резко сказала Ригмар. Прозвучало до странности глухо, будто уши заложило.

Ум, несмотря на дискомфорт, оставался отстранен, на происходящее взирая как бы сверху. Оказывается, гребиры все вчетвером сплотили свою волю против него - давление куда как сильнее, чем от капланы. Однако он по-прежнему хранил покой и хладнокровие. Памятуя о том, что страх - предвестник поражения, ум взирал на происходящее со скучливым презрением.

Умы у них сейчас контактировали напрямую, а потому среди гребиров чувствовалось замешательство. Опыт противостояния у них основывался на существах вроде капланы или противниках вроде Грубига, для которых поражение, - сломленная воля, - означает унизительную, мучительную смерть. В сознании у них закрепилось, что как бы ни был силен противник, точку надлома у него можно нащупать всегда. А тут какой-то слабый, жалкий гуманоид, не заслуживающий ничего кроме презрения, нагло нарушает законы природы, оставаясь безразличным к угрозе уничтожения. Такой парадокс не укладывался для них ни в какие рамки.

В голове мелькнуло: а как же у Ригмар с сердцем? Если полностью остановилось, то не опасно ли для жизни? Он вовремя спохватился, что размышлять над этим чревато: появится уязвимость, а теперешнее отчуждение как раз от него и зависит.

Едва отогнав ощущение уязвимости, Карлсен почувствовал, что будто бы плавно взмывает вверх. Словно ум, отрешившись от тела, обрел легкость надутого гелием шара и от малейшего толчка может тронуться в том или ином направлении. Считанные секунды, и он снова плыл в атмосфере чистой свободы. Мир и безопасность были такие полные, что Карлсен напрочь позабыл о своем местонахождении. Ощущение времени схлынуло - все равно что спать и вместе с тем полностью бодрствовать. И тут, когда ощущение покоя начало переплавляться в физическую сладость (сродни несказанно уютному теплу), до него дошло, что окружающий мир вот он, возвратился. Ощущение непостижимо переросло в трели искристого света, словно кровь преобразилась в молодое шампанское, средоточащее в себе все запахи весны, лета и осени. Но вот оно прошло, и Карлсен почувствовал, что все так же стоит прислонясь к стене, а все в зале на него смотрят. Макрон стоял непосредственно напротив, с напряженным недоумением вглядываясь ему в лицо. Голос Ригмар:

- Мы условились, что тебе следует выйти.

Карлсен натянуто улыбнулся ей, затем Макрону. Нечего и гадать, решение принято единственно с целью умилостивить гребира. Ашлар с тревожнорастерянным видом кивнула: иди, мол. Макрон, прежде чем посторониться, секунду-другую нарочито помедлил. Карлсен, чтобы как-то ему досадить даже не кивнул (детский сад какой-то: кто кого переупрямит). Подойдя к ближнему цилиндру, он открыл дверцу и ступил внутрь. Странно: индикатор при этом вспыхнул белым, причем не дымчато-белесым, как клубящийся в трубке газ, а чистым, слепяще-ярким, словно свежевыпавший снег. Карлсен все еще недоумевал, когда знакомое уже головокружение, взвихрясь, ненадолго затуманило сознание. О возвращении в свое тело дало знать иглистое покалывание. По сравнению с телом Ригмар ощущение какое-то тусклое, безынтересное, как блеклый зимний день. Из цилиндров они с Ригмар вышли одновременно. На мгновение их взгляды встретились (так, доля секунды) - но и этого мига хватило, чтобы понять: эту женщину в своей жизни он теперь знает ближе всех. Направляясь уже к двери, Карлсен успел заметить, как Ригмар вызвала очередную волну замешательства, пройдя в круг женщин, вместо того чтобы отправить туда Ашлар, а самой снова взяться за роль распорядительницы. Встретившись глазами с Крайски, он понял: все считают, что Ригмар так и продолжает этот затянувшийся поединок с Макроном. Истинная причина была видна лишь Карлсену: женщине хотелось скрыть от гребиров, что в ней произошло.

Непривычно было находиться снаружи, под открытым небом. Зал Ритуала создавал интимность и замкнутость, свойственные сауне. Мысли и впечатления теперь как бы простирались в бескрайнюю пустоту - так гаснет вдали безвозвратное эхо. На мгновение Карлсена охватил странный, бесприютный холод, все равно, что ступить под промозглый ветер. Хотя воздух вокруг дышал отрадным теплом. Осваиваясь с обычным своим восприятием, Карлсен уловил, что некое изменение произошло и в собственном теле. Начать с того, ощущалось оно теперь как-то тяжелее (Ригмар как бы тщательнее его подстроила под гравитацию планеты). Одновременно продолжали ощущаться покой и равновесие, сопровождавшие ее внутреннюю трансформацию. При взгляде на джерид, а следом на неестественно синие воды озера, осознание как бы щелчком пришло в резкий фокус, на миг повергнув Карлсена в восторженное изумление.

- Да-да, - послышался вдруг голос К-17, - это всегда происходит одновременно.

Он стоял сзади, под портиком. Изумляла тщательность, с какой каджек прочел его мысли.

- Как ты догадался?!

- Потому что без меня этого бы не произошло, - чуть ли не виновато произнес тот.

- Ты все это вызвал?

- Нет, что вы. Я был просто катализатором. Как вон и оно, - он кивком указал на джерид.

- Не понимаю.

Изнутри донесся негромкий ропот, словно приглушенные аплодисменты.

- К сожалению, времени на разъяснения нет. Вам необходимо немедленно уйти.

- Уйти?? (чушь какая-то). С какой стати?

- Вы видели гребиров, и так и не поняли?

- Нет.

- Они только что выдворили вас с ритуала плодородия, - не повышая голоса сказал каджек. - Но у них осталось смутное чувство, что победа за вами. Вы отказались признать их превосходство. В отношении гребиров такое всегда опасно.

- Почему? Выставили так выставили, чего такого?

- Вы не гребир. Кроме того, - уж извините, - вы допустили большую оплошность, выказав свое к ним отношение. Для них это наихудшее из оскорблений. Поэтому вы должны немедленно ретироваться.

- А товарищ мой?

- Пока вы с ним, вы в опасности.

- Но как же я вернусь на Землю?

- Это все обустроено. Уходите как можно скорее.

Настойчивость в голосе дала понять: положение опаснее, чем кажется.

- Но куда?

- К подножию джерида.

- И как?

- Вплавь, - каджек указал на воду.

- Л-ладно, - проговорил Карлсен, все еще колеблясь.

Дорога, подходя к озеру, образовывала футовый уступ. Осмотрительно сев, он обе ноги сунул в воду. Не вода, а батут какой-то: упругая.

- Спешите.

Карлсен, толкнувшись, с головой ушел под воду. Подозрение оправдалось: тело действительно потяжелело. Тут теплая желеобразная вода снова вытолкнутла его наружу. Выровнявшись, он резкими отмашками поплыл получалось как раз вдоль дороги. Дистанция давалась неожиданно легко. Вода сама вытесняла тело, так что с каждым взмахом он продвигался как минимум на два корпуса. Когда через какое-то время обернулся, каджек уже исчез.

Пловцом Карлсен был великолепным, и вскоре покрыл уже значительное расстояние. Оглянувшись через плечо, увидел на берегу нескольких женщин стоят, смотрят вслед. Хотя вряд ли кому было дело до одинокого пловца: вон они, постояли и разошлись.

Расстояние оказалось больше, чем он предполагал: вот уж полчаса как в воде, а до джерида все еще по меньшей мере миля. Карлсен решил устроить себе короткую передышку, звездой раскинувшись на поверхности. Город в такой дали, что уже не различат. Тем не менее, какой-то инстинкт подгонял, и Карлсен поплыл длинными, размеренными гребками, от которых вода вытесняла корпус чуть ли не целиком. Странное внутреннее напряжение держалось, покуда он, выбравшись шаткой поступью на берег, не рухнул в спутанные, проволочно-жесткие космы синей травы. Сердце колотилось так, что казалось, оно одно переполняет грудь, тесня дыхание. От подножия джерида его отделяла лишь сотня-другая ярдов.

Вблизи габариты просто подавляли. Корни-анаконды, изогнутые как изувеченные артритом пальцы, обвивали ствол (в основании не меньше сотни ярдов). Само дерево вздымалось подобно небоскребу с нарушенной землетрясением вертикалью. С несолнечной стороны серую кору покрывало что-то вроде плесени, синеватой. Причем кора эдакими ромбами, как кожура ананаса. А за деревом густилась лиственная поросль.

Он в изнеможении лежал с закрытыми глазами, когда небо раскололось обвальным громовым раскатом, вслед за чем засквозил набирающий силу ветер. Моментально очнувшись, Карлсен вскочил и стремглав помчался к дереву. Поздно: уже на полпути буря разыгралась такая, что того гляди, сдует обратно в воду; ливень наотмашь хлестал бичами струй. Карлсен распластался на земле и видя, что буря по-прежнему набирает силу, обеими руками схватился за пряди травы, ногами вжавшись в сыпучую почву. Мелькнул страх, что траву сейчас вырвет с корнем, но тут вдруг почувствовал, что она будто сама норовит втянуться поглубже в грунт. Гребиры беснуются, никак не иначе.

Так он пролежал минут пять в надежде, что буря уймется, но видя, что та лишь крепчает, решил ползком пробираться под прикрытие корней. Каждое движение требовало тщательной подготовки: сначала, согнув ногу в колене, врыться для подстраховки носком в грунт. Закрепившись, как следует, ногу подтянуть, и одной рукой цепко держась, другой хапнуть очередной клок травы. Затем то же самое с другой ногой. В одном месте подвела поспешность, за что Карлсен поплатился: отшвырнуло на десяток футов как листик, прежде чем изловчился уцепиться. После этого двигаться стал медленней и осмотрительней, иной раз довольствуясь считанными дюймами. Пыль кусала лицо, битым стеклом жалила костяшки пальцев.

Он надеялся, что за прикрытием ствола пробираться станет легче. Однако ярдах в двадцати от дерева ветер задул вдруг сбоку и держаться стало еще труднее. Такая перемена встревожила и озадачила - получается, гребиры конкретно знают, где он находится и что делает. Карлсен зарылся лицом в траву, уберегаясь от колкой пыли, и продолжал двигаться с медлительностью черепахи.

Голова глухо стукнулась: все, приехали. Хорошо, что вовремя успел обхватить корень и сцепить руки в замок: сбоку наддало так, что туловище на секунду приподнялось над землей. Ну уж дудки, теперь-то. Карлсен, смачно ругнувшись, забился под прикрытие толстого как дерево корневища. Прислонясь к стволу, закрыл глаза и тяжело перевел дух. В этот миг где-то внутри медно сверкнуло, и Карлсен отрадно уяснил: да будь ветрище хоть стократ сильнее и тогда не подточить ему того сокровенного ощущения неуязвимости, созданного алхимией ритуала.

Искристую бодрость молодого вина удалось воссоздать, буквально прикрыв глаза.

Поверхность озера крупно перекатывалась зыбучими валами, в кипящий прибой не перерастающими лишь из-за плотности воды. Город на заднем плане плавно колыхался - единственное сколь-либо заметное воздействие волн. Но и они, сгладившись, постепенно угасли: ветер стих.

Воцарилась полная, нарушаемая разве что отдаленным криком птицы тишина. Благодаря ей Карлсен уловил в где-то в древесной толще слабую вибрацию; вроде водопроводной трубы, по которой идет напор. Прижался ухом к стволу, но ничего не расслышал. Вибрация почему-то вызвала вспышку ностальгии, воскресив какое-то полузабытое событие детства.

Карлсен, покрутив головой, посмотрел вверх. От самой высоты джерида заходился ум. Один лишь ствол, пожалуй, больше мили, а тянущийся над озером сук и того длиннее. На расстоянии сложно было представить, что за корни способны выдерживать такого исполина. Вблизи - же открывалось, что силы этих огромных деревянных волокон хватит и на два таких гиганта; судя по толщине корней, вглубь они уходили так же далеко, как ствол ввысь.

Карлсен, протянув руку, коснулся синей плесени - влажная, упругая, а при нажатии начинает зудеть слабым током: явно самостоятельная форма жизни. Причем дерево, по-видимому, использует ее как резервный источник жизненной энергии.

Трехфутовые ромбы коры были покрыты влажными синеватыми пятнами мха, посередине каждого - шип, иной с каплей липкого сока. В целом впечатление такое, будто дерево облицовано рыцарскими латами.

Сорвавшаяся с ветки дождевая капля увесисто долбанула по голове, разом приведя в чувство. А ведь в самом деле, пора двигаться. Вымокшая одежина льнула к коже, но он решил ее не снимать: тепло такое, что вскоре высохнет сама. Выбравшись из-под корня, Карлсен шелестя травой, побрел к противоположной стороне дерева.

И там, озирая наклонную громаду ствола, запоздало прикинул, что надо было расспросить каджека подробнее. Что теперь? Будь здесь какая-нибудь дорога или тропа, можно было по ней пойти. Но дерево с трех сторон окружала непроходимая поросль, в основном высокие пурпурные колосья. Безусловно, не тот маршрут, которым следовать. Еще один вариант - по песчаному берегу озера: поля к северу и югу кажутся плоскими и, судя по всему, возделанными.

А иначе остается одно: лезть на дерево. Кстати, занятие вполне посильное. Ствол джерида в несколько раз толще баобаба, а судя по уклону, карабкаться по нему не сложнее чем по крутому холму. Только не прознали бы об этом гребиры. На середине ствола, где кончаются сучья, укрыться будет уже негде. Нашлют бурю - сдует как букашку. Надо ж было налопаться здешней пищи: теперь уж не взлетишь.

Обойдя дерево еще пару раз, он, решив, что это будет единственно логично, начал проворно и легко взбираться. Прощелины в дюйм с лишним глубиной, разделяющие пластины-ромбы, позволяли упереться ступнями, а шипы по центру удобно ложились в руку. Однако минут через пять от крутизны уклона и ширины пластин засаднило в коленях. К тому же шипы: концы такие острые, что кровь выступает даже от легкого прикосновения - одно лишь неосторожное движение изукрасило ногу царапиной от лодыжки до колена. А крона вверху как была, так и оставалась недосягаемой.

Еще через пять минут Карлсен остановился передохнуть, ногами уперевшись в борозду, а руками сжимая шипы. Прикрыв глаза, мечтательно подумал: "Вздремнуть бы". Хотя понятно, что об этом и речи нет: уклон сам по себе не опасный, но пока докатишься, всю кожу оставишь на шипах.

Прильнув щекой к твердой, гладкой коре, он снова уловил вибрацию дерева. Было в джериде что-то от радиомачты, хотя вибрация явно не электрическая. И уж безусловно не сок: различить его циркуляцию невозможно, даже в таком исполине. Тем не менее, само восприятие вибрации странно умиротворяло. Открыв глаза, Карлсен почувствовал себя приятно отдохнувшим и полез дальше.

По мере подъема ствол все сужался. Даром что сто с лишним футов в ширину - само расстояние вызывало неуютный холодок. Внезапный порыв ветра (на такой высоте в общем-то задувало) или, - того хуже, - молния, и неминуемо загремишь вниз на полмили. Хотя внизу теперь и озеро, но с такой высоты и об такую воду - в лепешку.

По крайней мере, пластины становились меньше, и потому легче было перемещать ноги от одной к другой. Но и шипы стали мельче и теснее, так что не всякий раз и избежишь. Щели между пластинами тоже измельчали (меньше полдюйма), и ступни то и дело соскальзывали: в одном месте пришлось схватиться за шипы, пока ногами лихорадочно нащупывал опору.

Почти час прошел, прежде чем удалось долезть до точки, где от вершины отделяла уже сотня ярдов, последний отрезок сопровождался частыми передышками. Отсюда взбираться было уже более опасно, поскольку кора отщеплена была ударами молний. Хвататься оставалось единственно за остовы шипов, из ствола торчащих не дольше чем на полдюйма. Перед последним отрезком Карлсен минут пятнадцать отдыхал, после чего, набравшись сил и решимости, в считанные минуты одолел оставшееся расстояние.

Верхушка ствола футов на шесть выдавалась над идущим параллельно озеру суком. На нее, очевидно, пришелся немыслимый по силе удар молнии, подпаливший ее и обугливший, даром что непогода с той поры нагар в основном сточила. Молния шарахнула с юга, от чего ствол, накренясь, в верхушке треснул, ощетинясь пиками щепы. За две такие Карлсен (уже порядком выдохшийся) и ухватился, ногами оттолкнувшись от гладкого, свободного от коры дерева. За все время момент, пожалуй, наиболее рискованный: если хватка подведет, неминуемо отбросит назад, и тогда катиться по стволу до самого озера. Но ничего: перемахнув через закраину, Карлсен очутился на некой площадке, отдаленно напоминающей лодку- долбленку.

Вот черт: оказывается, и здесь ни прилечь, ни отдохнуть: даже там, где дерево обуглено, врезается в ступни острая щепа. Стянув просохшую уже тунику, Карлсен сделал из нее скатку, на которую, по крайней мере, можно сесть.

Отдых получился недолгим. Через несколько минут облака проредились и показался гигантский диск Веги, крупнее Солнца в десяток раз. В считанные секунды воцарился гнетущий зной. Так как светило находилось на западе, затенение можно было найти лишь на востоке. Осторожной поступью, иной раз с присвистом втягивая воздух от боли, Карлсен подошел к той стороне дерева, что выходила на Хешмар-Фудо. Десятью футами ниже от ствола ответвтлялся сук, голую поверхность которого (вот радость-то) покрывали выщербины и трещины, дающие прочную опору. В месте стыковки со стволом ширина составляла с полсотни футов. Не спеша надев тунику, Карлсен перемахнул через закраину и, повисев на вытянутых руках, съехал по гладкому стволу вниз, притормаживая ладонями и пятками. Поглядел наверх: все, путь назад заказан, обратно уже не взобраться. В случае чего остается единственно спрыгнуть в озеро.

Он сел, прислонясь спиной к стволу и вытянув ноги. Так, по крайней мере удобно. Город с высоты впечатлял своей красотой: серебристые крыши, разноцветные дома. Картина разнообразилась пятнами света и тени от проплывающих вверху облаков. До Карлсена внезапно дошло, почему буря оборвалась так внезапно. Видимо, слишком уж большой переполох вызывали волны, так что женщины в конце концов взроптали. От такой мысли Карлсен не без злорадства ухмыльнулся.

Мысль о Ригмар всколыхнула чувство участливой опеки. Перед женщинами Хешмара встала наисерьезнейшая проблема. Гребиры соблюдали нейтралитет лишь потому, что считали их эдакими безобидными хранительницами генофонда. Стоит им заподозрить, что женщины пошли своим эволюционным путем - возникнет рознь, а там вражда, и ничто их не спасет. Если вдуматься, то его, Карлсена, изгнание с ритуала можно назвать судьбоносным: для раздора повод просто идеальный. Это привело к очередной пронзительной догадке. Ригмар, безусловно, ошибалась, полагая, что их род достиг эволюционного потолка. Событие в Зале Ритуала возвестило новое начало. Перемена, вне всякого сомнения, постоянная: из подсознания на клеточный уровень, к дальнейшему генетическому отложению. Как человек он мог бы позавидовать, но как дифиллид - чувствовать лишь признательность и облегчение. Во время пребывания в ее теле их сущности полностью совместились, равно как и значимость их эволюции. Да, у него самого трансформация далека от завершения - во всяком случае, до клеточного уровня. Важно то, что случившееся он осознал: шаг уже сам по себе архиважный.

В этот миг, словно вторя взлету его оптимизма, сквозь расступившиеся облака на водной глади бравурно вспыхнул солнечный свет, от которого на душе сделалось безмятежно и радостно.

Лишь возвратясь мыслями к своему теперешнему положению, Карлсен справедливо рассудил, что к лучшему оно не изменилось. Зачем К-17 послал его к джериду? Может, он имел в виду, чтобы Карлсен прятался здесь до темноты, единственное место, где гребирам не придет в голову его искать, - а там он сам явится и разыщет? Хотя интуиция сразу же подсказала: слишком уж ординарное решение для такой планеты неожиданностей.

Беспокоиться не было смысла, и Карлсен позволил себе блаженство отдыха, закрыв глаза. Несмотря на тропический зной, в тени было сравнительно прохладно, а в веющем с северных гор ровном ветре даже чувствовалось дыхание снега. Насколько, оказывается, за время пребывания на Дреде обострилась чувствительность.

Весь утопающий в солнечном свете простор полыхал до едкости насыщенными красками. Панорама с джерида открывалась на редкость величавая. К югу на полсотни миль, вплоть до темно-зеленых скал у подножия Гор Аннигиляции, стелились голубые поля с оранжевыми и фиолетовыми островками, вдоль окоема насколько хватает глаз тянулись горы. Даже на таком расстоянии Горы Аннигиляции смотрелись иллюстрацией к какой-нибудь сказке: игольчато острые пики, изогнутые башни. Цвет в основном желтый. Горная цепь к северу состояла из таких исполинов, что вершины уходили в белесый облачный слой. По цвету они варьировались от тускло красного, вроде угасающего костра, до осеннего багрянца. Склоны в нижней части пестрели оранжево-лиловыми мазками (по-видимому, листва), верхние же уровни, где по идее должен быть снег, блистали желтизной - неуместный чуб серы в воздухе словно подтверждал подозрение, что все это - действующие вулканы. Покрывающие вершины облака то и дело просвечивались мгновениями огненных разрывов, спустя минуты докатывался отдаленный гром. К востоку тянулся характерный, - голубой и медный с золотом, - пейзаж Хешмара, а дальше что-то серебристо-яркое должно быть, море. Хешмар, судя по всему, представлял собой длинную полосу земли меж двумя горными хребтами.

Что-то восторженное было в самой необъятности пейзажа и великолепии его красок. Даже зной, волнами начавший слоиться над долиной, казался частью этой жизненности и изобилия. Хотя и теперь, созерцая все это, Карлсен чувствовал немое отчаяние, неоднократно пробиравшее его при виде величественных пейзажей. Все равно что, нюхая розу, обнаруживать вдруг, что у нее нет запаха. Пейзаж словно отделялся от него невидимой стеной.

Скопляющийся зной начинал досаждать даже в тени. Карлсен, сняв тунику, свернул ее и подложил под голову вместо подушки. Затем сменил позу, плечами плотнее прильнув к стволу, а ноги приподняв как в гамаке, закрыл глаза. Голой кожей вибрации дерева воспринимались гораздо четче, и опять смутно мелькнуло какое-то приглушенное воспоминание. Ах, вот о чем. У его тети Нуэми, - матери Билли Джейн, - был матрас-массажер, вибрирующий под током. Кто-то внушил Билли Джейн, что вибрации якобы стимулируют сексуальное возбуждение, и вдвоем они как-то решили это испробовать на неуютно холодной поверхности матраца. От возбуждения он тогда забыл о слабом электрическом жужжании. Когда же наконец, утолив желание, они изнеможенно раскинулись, вибрация начала пробирать их теплым, умиротворяющим ощущением, все равно что блаженствовать в теплой постели, когда за окном шумит дождь. Через полчаса сластолюбцев вывел из дремоты шум въехавшего во двор автомобиля, и они заспешили вниз, к неоконченной партии шахмат на кухонном столе, чувствуя разом и вину и приятную утоленность.

Воспоминание о "массажере" послужило своего рода катализатором. Карлсен закрыл глаза и дал вибрациям унять напряжение, забыв о внешнем мире и погрузившись в себя. Физическая усталость лишь способствовала этому. Через несколько минут он впал в невесомую эйфорию, при которой тело как бы обратилось в некую прозрачную субстанцию. Пульс замедлился, а там и вовсе сошел на нет.

И тут до него начало доходить, что вибрация - не просто успокоительное средство. Начать с того, она сложнее, чем кажется. То, что по ошибке принималось за приглушенный шум вроде гудения пчелы или урчания кошки, фактически состояло из ряда вибраций различной частоты, с насыщенностью звука, напоминающей звучание отдаленного оркестра.

Наконец попытка различить компоненты равеяла приятную, на грани сна, дремоту. Чем тщательнее он вслушивался, тем явственнее различались слагающие уровни гармонии, различимые меж собой так же безошибочно, как звуки скрипки, флейты или рояля. Как раз это узнавание дало понять, что вибрации по сути представляют собой некую форму сообщения - скорее музыкальную, чем речевую. Вспомнилось звучание ручья в долине Джираг.

Новая степень внимания привнесла и более глубокую степень релаксации. Словно некая дверь открылась внутри, пропуская вниз по лестничному пролету. Одновременно вибрации зазвучали гораздо четче, как будто оркестр играл теперь на соседней улице. Это усиление вызвало восторженный трепет, углубивший в свою очередь релаксацию: еще одна дверь открылась, пропустив еще дальше внутрь. Каждая ступень все дальше уводила из мира физической реальности в мир реальности внутренней.

Сообщение, несмотря на свою музыкальную форму, характер имело ясный и фактический. В считанные секунды Карлсен уже видел и ухватывал вещи, которые в прошлом открывались лишь в редкий солнечный миг озарения. Первым и самым основным в этих проблесках было то, что человек обитает разом в двух мирах: мире внешних обстоятельств и мире внутренней реальности. Внешний мир довлеет настолько, что внутренний в сравнении с ним кажется зыбким и тусклым. На самом же деле мир внутренней реальности бесконечно подлиннее, чем мир сугубо физического существования.

Тут до него дошло, что до слуха доносится не монолог, а некий разноплановый диалог. "Голос" джерида был на самом деле многоголосьем, какое слышишь иногда, включившись в телефонную сеть, где стоит гулкий гомон десятка абонентов. Но что это за голоса? Едва сформулировав вопрос, он уже знал ответ. Это другие джериды, разбросанные по поверхности планеты. Но что они передают? Вот с этим уже сложнее. Каждый, судя по всему, сообщал свое теперешнее состояние и то, что происходит вокруг.

Сфокусировавшись на этом инсайте, он как бы углубился еще сильнее, начав неожиданно различать по голосам. Многие исходили из этой же области по ту сторону планеты. Решив же намеренно выделить эти голоса из остальных, он инстинктивно догадался, что они исходят из леса джеридов, насчитывающего сотни деревьев. Чувствовалась даже их грандиозная высота, и запах прелой почвы в подлеске.

В эту секунду он спохватился, что с телом происходит что-то неладное. Лицо застыло, будто нашпигованное анестезином, а мышцы покалывало словно искрами тока, да больно так. Попытался открыть глаза - не получилось. Карлсен забился как спящий, силящийся пробудиться от кошмара.

И тут все равно что распахнули окно: он почувствовал, что пулей летит по воздуху. Это длилось буквально секунды, вслед за чем воцарилась внезапная тишина. Снова потянуло сыроватым воздухом, и донеслись звуки внешнего мира. Ничуть не удивившись, Карлсен почувствовал, что стоит в кромешной темноте, вдыхая запах перегноя и еще какой-то - пряный, что-то вроде эвкалипта.

Насчет местоположения и гадать нечего: вибрация и отдаленный шорох листвы давали ясно понять, что он на противоположной стороне планеты, среди джеридового - леса. Воздух у земли был абсолютно недвижен, ни ветерка. Дрожащая вспышка молнии на секунду выхватила из тьмы исполинские стволы, колоннадой уходящие вверх. Аромат эвкалипта - очевидно, древесная смола.

Вытянув вперед руки, Карлсен сделал несколько осторожных шагов по толстому, - чуть не до колена, - лиственному ковру и, споткнувшись, шлепнулся плашмя. Потрогал на ощупь: корень дерева. Шаря по нему, он добрался до ствола и сел на влажную землю. Не было даже надобности прижиматься к дереву лицом: вибрация слышалась четко, как гудение высоковольтных проводов.

Всего несколько секунд потребовалось, чтобы снова уйти в полудрему. Едва это произошло, как характер вибрации будто бы изменился: ощущение в точности такое, будто слышишь за закрытой дверью приглушенный рокот голосов, и тут дверь открывется и становится слышен сам разговор. С той нелепой разницей, что перекликание здесь было бессмысленным как болтовня на вечеринке: просто несмолкающая, волна за волной, разноголосица. От нормального разговора ее отличало то, что никто из говорящих не умолкал звуки длились и длились словно хорал.

За минуту-другую он усвоил, что по направлению вибраций можно установить расположение деревьев. Каждый звук подобен был вспышке маяка, четко указывающего свое местонахождение. Более того, плотность встречного звукового напора говорила, что лес уходит как раз в этом направлении, а за спиной деревьев не больше дюжины. Карлсен поднялся, отдалился от дерева (чтоб подальше от корней) и медленно, осторожно двинулся туда, где край леса.

Упустил он то, что из-за одного лишь размера расстояние между деревьями составляет сотни ярдов. Полчаса, а то и больше брел, пока отсутствие листвы под ногами дало знать, что лес, наконец, позади. Через несколько минут призрачный сполох молнии высветил, что движется он в сторону какого-то крупного водоема, - не то озера, не то моря, - зеркалом отражающего молнию. На секунду встревожило то, что вода как бы вот она, чуть ли не под ногами. Нет, лучше сесть, дождаться, пока снова сверкнет. Когда облака высветила очередная магниевая вспышка, до Карлсена дошло, насколько близко была беда. В десяти футах берег резко обрывался, а вода виднелась где-то далеко внизу. Что странно, близость падения воспринялась со спокойным сердцем. По-прежнему согревало сокровенное чувство неуязвимости. И все же лучше подождать до рассвета. Развернувшись, Карлсен ощупью добрался до ближайшего дерева и начал охапками собирать листья в согнездие между корней, чтобы там улечься.

Он как раз сгребал себе подушку, когда в отдалении наметился блуждающий огонек, - примерно в четверти мили, - свет постоянный, похожий на фонарик. Карлсен спиной прижался к дереву, вникая в вибрацию: если есть опасность, то наверняка почувствуется.

Минут через десять свет приблизился достаточно и стало видно, что огонь сдвоенный, вроде фар, отстоящих друг от друга примерно на фут. Следом различился силуэт человека, несущего на плечах по фонарю. Узнав приземистую, мощную фигуру бараша, Карлсен тут же пожалел, что не перебрался на ту сторону дерева. Теперь-то уж поздно: под лучом света на дерево пролегла тень.

Бараш остановился в нескольких футах, словно точно знал, где сидит Карлсен, и молча нашел его взглядом. В белесом свете, выхватывающем неухоженную бороду, он походил на Грубига, только более старого и неприглядного: вздернутый нос на гостеприимство не намекал. Угрюмец что- то сказал на непонятном, гортанном языке, правда, телепатический сигнал был достаточно ясен.

- Надо, чтобы ты шел со мной. - В телепатии, видно, он искушен был не очень, и потому без речи обходиться не мог.

- Куда?

- Туда, - повернувшись вполоборота, бараш неопределенно указал куда-то во тьму.

Затем, как будто что-то решив, он поднес руку к плечу, при этом Карлсен разглядел, что два огня представляли собой крупных насекомых вроде стрекоз, светящихся ровным, матовым светом. Одно из них словно ручная птица перебралось на вздетую руку. Насекомое он пересадил на плечо Карлсену. То, развернувшись и как следует приспособясь на лямке туники (кстати, неожиданно увесистое), нюхнуло Карлсену ухо и моментально засияло, выхватив из тьмы ближние деревья.

Бараш повернулся и пошел, не оглядываясь, причем настолько ходко для таких коротких ног - того гляди отстанешь. По крайней мере ясно, что за пленника он Карлсена не считает.

На мягком, толстом мху их шаги были бесшумны. В воздухе - прохлада и странная эйфория (видимо, бодряще сказывается смолистый запах). Ясно слышалась и вибрация деревьев, вызывающая на сердце необычную легкость.

Карлсен, как мог, удерживался от расспросов: бараш как пить дать или ухом не поведет, или фыркнет что-нибудь односложное. И без того чувствовалось, что провожатый относится к нему с тем же снисходительным презрением, что и гребиры. Ригмар, помнится, сказала, что "бараш" означает "агрессивный", "враждебный" - теперь вполне ясно, почему. Предстоящая встреча с подобным сборищем особой радости не вызывала, хотя после последних событий не сказать, чтобы и заботила. В себе он чувствовал колоссальный источник силы и жизненности, с которым все по плечу.

Шли уже примерно с четверть часа, когда начался спуск по каменистому склону. Здесь уж глаз да глаз, иначе все ноги исполосуешь. Насекомое на плече засияло еще ярче: открылся даже противоположный склон, с виду еще более крутой. Карлсен перевел было дух, когда, добравшись до низа, повернули налево и дальше, к воде. Но беспокойство стало разбирать, когда бараш прямиком пошел к клинообразному выступу на самой кромке обрыва. Там он остановился, как бы собираясь с мыслями, и начал сходить по идущей наискось тропке-карнизу. Карлсен тронулся следом, мысленно ругая не в меру распалившуюся дурищу: свет отражался на воде, пугающей своим черным безмолвием на глубине тысячи футов. Освещала бы тропу, да и ладно.

Вдруг над головой (даже в груди екнуло) раздалось сухое хлопанье. Мимо с оголтелым клекотом пронеслась какая-то здоровенная, на летучую мышь похожая тварь и спикировав к поверхности воды, взбила ее крылом словно морская птица. Подняв голову, Карлсен в сотне футов увидел еще двух, переминаются на карнизе, блекая пурпурными зенками. А вон и внизу повысунулись, - и еще, и еще, - пялятся вверх с недобрым любопытством. Те же самые, что встречались у подножия Гор Аннигиляции. Отвесный берег изобиловал их гнездами как дырками в сыре.

Карлсен от смятения замедлил ход и обнаружил, что потерял своего провожатого. Так как карниз все сужался (поневоле приходилось жаться к стене), решил двигаться медленнее. Минут через десять, - и на двести- триста футов ближе к воде, - бараша он застал в ожидании, с деревянно бесстрастным выражением лица. Стоял он во входе в пещеру и, как только Карлсен появился, исчез внутри.

Вход узкий, - пара футов, не больше, - а в высоту не будет и шести. Чтобы влезть, пришлось сгорбиться, а насекомое, когда его чуть не смахнули, обиженно зажужжало. "Пардон", - вырвалось у Карлсена (и ведь поняла тварешка!). Коридор клонился вниз, причем так много было выступов, что идти приходилось очень медленно, иначе стукнешься головой. Бараш тоже шел медленней, хотя и ниже на голову, чем Карлсен, из-за широких плеч и груди в узких местах он то и дело протискивался боком.

Так добрались до места, где коридор, неимоверно сужаясь, упирался в стену из точащихся влагой сталактитов. Бараш, остановившись, повернулся направо и исчез. Карлсен решил, что туда же ведет и коридор, но дойдя до конца, понял: тупик. Пока стоял в растерянности, насекомое, снявшись вдруг с плеча, прянуло прямо на стену, за которой исчез бараш. В камень вошло как в воду, оставив Карлсена в кромешной тьме. Он вытянул руки, ожидая наткнуться на сырой песчаник, но ощутил лишь пустоту. Сделав медленный, осторожный шаг, лицом и плечами прожался сквозь шероховатую бархатистость, словно сквозь паутину или водяную взвесь, и очутился вдруг на слепящем свету - таком, что зажмурясь, притиснул к глазам ладони, и лишь помедлив, отвел.

Он находился в покатой галерее, напоминающей чем-то пещеры под Криспелом. С той разницей, что в воздухе веяло теплом, а покрывающие стены кристаллы не уступали по яркости электрической рекламе. Разнообразие цветов было таким же как в пещерах Криспела - красный, синий, зеленый, желтый, оранжевый, фиолетовый; в целом напоминало детский игровой павильон, залитый светом фонариков. Вглядевшись в прозрачный, как вода, бирюзовый кристалл, он вновь ощутил поистине гипнотический восторг, словно душу втягивало в бесконечную глубину.

Обернулся на стену, из которой только что вышел. Стена как стена, каменная, и тоже в переливчатом многоцветий кристаллов. Попробовал дотронуться: рука, обдавшись электрическим трепетом, ушла в камень бархатисто, как сквозь тенета.

Бараш исчез (не бесцереммонность уже, а откровенное хамство). А стрекозоид вон он, семенит впереди по коридору. Когда Карлсен нагнал, насекомое с жужжанием взлетело ему на плечо и потерлось об ухо дружески, как ручная птица. Светиться оно почти уже не светилось, туловище стало тускло-синим.

В нескольких сотнях ярдов коридор выравнивался и расширялся. Оказывается, он переходил в своего рода зал, неуютно темный в сравнении с коридором. Через несколько минут Карлсен оказался в огромной пещере со сводом, неразличимым из-за высоты. В сотне футов над головой ее освещали неровные ряды огней. Лишь когда насекомое, снявшись с плеча, вспыхнуло вдруг ярче и устремилось к тем самым огням, он сообразил, что это все насекомые, унизывающие карнизы вдоль стен.

Стоя среди пещеры, огромной как солярий на Криспеле, он ощутил секундное замешательство. Зачем бараш привел его сюда, когда вокруг ни души?

Пещера тянулась вдаль, как какой-нибудь более обширный и пустынный вариант вокзала Гранд Сентрэл. Стены, кстати, тоже покрыты кристаллами, только не светящимися, в отличие от галереи.

Крикнуть Карлсен не решился: мгновенно замельтешат вокруг сотни стрекоз. Вместо этого он побрел к центру пола, надеясь встретить в отдалении (а расстояние, похоже, нешуточное, несколько миль) хоть одну живую душу. И тут, оглянувшись, заприметил свет, укромно цедящийся из углубления в основании стены, всего в нескольких сотнях ярдов от того места, откуда он сам только что появился. Повернув обратно и приблизившись к этому месту, он разглядел, что свет сочится из-под низкой притолоки, прорубленной, судя по примитивной форме, прямо в породе. Он заглянул внутрь и с растерянным изумлением увидел совершенно голого человека, стоящего спиной к двери за подобием столика. На карнизе у стены светили несколько насекомых. Карлсен вежливо кашлянул, но человек (что- то, похоже, пишущий) не отреагировал. Лишь на второй раз он, не спеша, отложил перо и обернулся.

- Ка-17?! Вы-то здесь какими судьбами?!

- Нет, я не К-17, - улыбнулся каджек. - Вы, я понимаю, доктор Карлсен. Я вас ждал.

- Вы, ждали?? - не веря своим ушам, переспросил Карлсен.

Каджек повернулся и стало видно, что кое-что из одежды на нем все же есть: что-то вроде подсумка на ремешке. Гениталий, кстати, не видно, ни мужских ни женских.

- Да. К-17 сообщил нам о вашем ожидаемом прибытии. Только не мог указать точно, когда. - Он изъяснялся на человеческом языке, только не так бегло как К-17 и с акцентом, напоминающим скандинавский.

- Так К-17 здесь?

- О нет. Он все так же в Хешмаре, - ответил каджек почему-то с сочувствием.

Помещение, в котором они находились, представляло собой обыкновенную келью, вырубленную, судя по следам на стенах и потолке, примитивными орудиями прямо в породе. Единственной мебелью были две деревянные балясины с проложенной поверх доской, образующие скамью, да стол - широкая плаха на двух чурбанах с кувшином, деревянными кружкой, миской и стопкой буроватых, похожих на папирус листов. Более аскетичного убранства не сыщешь ни в одной монашеской келье.

Каджек, вначале как бы подумав, протянул Карлсену руку для пожатия. Как и у К-17, кисть на ощупь - что палая листва.

- Надеюсь, вы не очень огорчены, что встретить вас я послал Рудага? Я тут занят был одним интересным исчислением. Прошу вас, садитесь, - указал он на скамью. Карлсен сел, а сам каджек остался стоять.

С К-17 у него было определенное сходство, - как два брата, - только этот почти лысый. И вид какой-то рассеянный, будто мысли витают совсем в ином месте - впечатление такое, что Карлсена он в любой момент позабудет и возвратится к своим исчислениям.

Решившись предвосхитить это одним из вопросов, которые так и роились, Карлсен спросил:

- Как же, интересно, К-17 с вами связался?

- В личном порядке, - недоуменно поглядел каджек. - Явился сюда.

- Но как, каким способом?

- Тем же, что и вы.

- Да, но я толком и не знаю, как сюда попал.

- Вы не знаете? - овальные глаза каджека, казалось, округлились еще больше.

- Не знаю. Я сам с Земли. Здесь все для меня внове.

- А-а, понятно, - протянул тот, соображая. - Получается, вы перенеслись посредством биолокации.

- Биолокации? А что это такое?

Каджек снова замешкался, подыскивая слова.

- Кое-кому из землян это удается. Мне, помнится, попадалась литература из вашего Общества Психических Исследований. Они это называют проекцией астрального тела.

- А-а. - До Карлсена начало доходить. Оккультизм не занимал его особо никогда, однако доводилось слышать о людях, якобы способных являться другим на расстоянии. - Но такие, безусловно, могут только казаться. Не могут же они перемещать свое тело в буквальном смысле.

- Разумеется, - кивнул каджек с улыбкой. - Но ведь и вы не перемещали своего тела в буквальном смысле, разве не так?

Тут Карлсен потрясение вспомнил, что тело-то у него осталось на Земле, в квартире Крайски на Бауэри.

- Но как это происходит? Это что, джерид так сработал?

- Нет, именно вы. Благодаря джериду вы лишь расслабились до того состояния, в каком это становится возможным.

- Так получается, я могу это проделывать всякий раз, когда достаточно расслаблен?

- Безусловно. Только настрой и усилие, разумеется, должны соответствовать.

- И что это за усилие? - спросил Карлсен, чувствуя себя при этом любопытным слоном из "Клуба Почемучек".

- Вы же сами его сделали, а потому должны знать, - мягко улыбнулся каджек. - Вы, видимо, обратили внимание, что как раз перед проецированием вас как будто парализовало?

- Да.

- Так вот, это потому, что в дело вступила ваша высшая воля. При этом ваша обычная воля от тела отсоединяется.

- Но как К-17 мог знать, что я прибуду именно сюда7

- Простая логика. Вам с джерида деваться было некуда. Рано или поздно вы бы неминуемо расслабились и услышали голос дерева. А тем самым установили бы и местонахождение леса Сории, крупнейшего на этой планете. И уж тогда ваше прибытие было бы решенным делом.

- А как вы прознали о моем прибытии?

- Деревья известили. Они извещают обо всем, что происходит в радиусе пятидесяти миль. Это одна из прчин, почему мы выбрали пещеры Сории.

- Чтобы укрыться от гребиров?

- Совершенно верно. Гребиры похожи на людей - в том смысле, что понятия не имея, куда девать свою энергию, то и дело попадают в какие- нибудь истории. Знай они о Сории, их непременно потянуло бы сюда. А нам бы тогда пришлось им помешать...

- От чего их любопытство разгорелось бы еще сильней, - понимающе улыбнулся Карлсен.

- Именно. Вы, очевидно, их знаете. Лес служит нам защитой.

- И что деревья здесь меж собой говорят?

- По нашему разумению, что ни попадя. Можно сказать, представляют собой ранний эволюционный эксперимент. Великая проблема эволюции, как известно, в том, чтобы не дать уму опустеть. Ведь так просто впасть в элементарное прозябание, почем зря коптя небо. Потому цель здесь - не допустить, чтобы опыт промелькнул и забылся. Мы научились этому редкостно неуклюжим способом: использовать для фиксирования своих проблесков слова. По сути - так же нерационально, как хранить вино в незакупоренных сосудах, хотя это еще куда ни шло. У деревьев метод гораздо проще. Они пребывают в постоянном контакте, подхватывая вибрации друг друга, и находятся таким образом в некоем совокупном сознании. Таким образом, они могут обмениваться опытом и учиться друг от друга. Но, разумеется, стоит связи прерваться, как они перестанут эволюционировать и впадут в бесхитростное прозябание.

- Почему же на Земле деревья не выучились тому же самому?

- Почему, выучились, только с гораздо меньшим эффектом. Многие поэты у вас воспевали умиротворяющее воздействие деревьев. Только в сравнении с джеридами они как дети-недоумки в сравнении с умными взрослыми.

Карлсен поразмыслил над этими словами. Столько еще вопросов, что трудно решить, какой задать прежде.

- А почему джериды действуют так утешительно?

- Потому что они на более низкой ступени эволюции. Они доводят релаксацию до своего уровня, от чего снимаются все стрессы. На Земле точно так же сказывается общение с животными. Однако кристаллы еще эффективнее.

- Кристаллы? - вспомнилась пещера под Криспелом. - Те, что у вас в коридоре?

- Через них, можно сказать, мы и поселились в этих пещерах. Первый из каджеков, посетивший Сорию, - мы зовем его К-1, - работал у гребиров, проектировал мост через ущелье Кундар, шириной две с лишним мили. Здесь, в лесу Сории, многие деревья высотой больше двух миль, и К-1 приехал сюда разработать метод их рубки и транспортировки в Гавунду. Но едва услышав голоса деревьев, решил, что убивать их будет злодейством и глупостью. Деревья, распознав в К-1 друга, ниспослали ему сон, в котором открыли пещеры и коридоры, облицованные кристаллами. Тут он вслушался в вибрации кристаллов и впал в глубокую медитацию, во время которой нашел необходимое решение. Гребиры сооружают свои здания из металла под названием фиалит, прочного как сталь и вместе с тем легкого как алюминий. Во время медитации К-1 представилась молекулярная структура фиалита и он увидел, как ее можно изменить с тем, чтобы вытянуть в сверхпрочные волокна, тонкие как паутина, и их уже использовать как главный элемент моста через ущелье. Гребиров идея так впечатляла, что о деревьях и забыли.

Как раз руководя строительством моста Кундар, он все возвращался в пещеры Сории, и проводил дни в медитации. На второй раз ему открылся секрет проецирования. Гребиры и не подозревали о его долгих отлучках, поскольку он то и дело проецировал в Гавунду свой образ.

- К-1 еще жив?

- Да. Только у гребиров больше не работает.

Что-то в его интонации заставило Карлсена спросить:

- Он с ними рассорился?

- Что вы. Каджеки никогда не ссорятся. Просто наступил момент, когда он понял, что продолжать невозможно. Если вы встречались с гребирами, то должны себе предоставлять...

- Извините, я перебил, - спохватился Карлсен. - Прошу вас, продолжайте.

- Множество каджеков работало по приглашению гребиров в Гавунде. Работали и у женщин в Хешмаре. Всем им рассказывалось о пещерах Сории, причем взималась клятва хранить это в тайне. Но, как и К-1, они при каждом удобном случае наведывались сюда и постепенно создали свое собственное поселение. Когда срок их работы подходил к концу, они делали вид, что собираются возвратиться на свою планету. А на самом деле оседали здесь.

Полвека назад один каджек в Хешмаре обнаружил такую же пещеру среди Гор Аннигиляции, и там образовалось наше второе поселение.

Карлсен неожиданно встрепенулся.

- У него есть название?

- Нет. Когда о нем идет речь, мы назывем его "Икс".

- Йекс?

- "Икс", неизвестное.

- А где этот Икс расположен?

- В долине Джираг. Вы о ней слышали? - уловил он волнение Карлсена.

- Я там был. А когда задремал, услышал голос. Он сказал, что единственная моя безопасность в том, чтобы не страшиться. Это, похоже, спасло мне жизнь, потому что вскоре мы встретились с капланой, и, если б я испугался, тут мне и конец.

Каджек смотрел на него странно остекленелым взором (уж не задумался ли снова над чем?). Молчание длилось несколько минут, прервавшись отдаленным звуком, напоминающим гонг, только непривычно низкий.

- Ой, извините, - каджек словно очнулся. - Мы здесь в Сории теряем во времени всякий ориентир.

- Да что вы, - вежливо успокоил его Карлсен. - А что это был за звук?

- Окончание сегодняшней лекции. - Каджек прошел к двери, при этом на плечи ему спорхнули два светящихся насекомых. - Пойдемте познакомимся с нашим сенгидом.

- Сенгидом?

- С основателем нашего поселения. Где-нибудь в монастыре он назывался бы аббатом.

В дверях остановился.

- Да, и еще кое-что. Большинство из нас не излагает мысли вслух. Я да, поскольку работал в Зале Архивов и изучал земную историю. Остальные же общаются меж собой "кримальником" - прямой передачей мысли. Только у них она развита настолько, что вы, не исключено, будете испытывать сложность в понимании. Так что если будет казаться, что вас игнорируют, то прошу вас, поймите: это не из грубости. Ну что, пойдемте?

Каджек двинулся впереди через пещеру. Привыкнув уже глазами к полутьме, Карлсен различал на расстоянии, - с четверть мили, - десятки блуждающих огней. Теперь понятно, что каджеки со светляками на плечах.

- Кстати, как мне вас называть? - поинтересовался Карлсен.

- Прошу прощения?

- Как вас звать?

- В Хешмаре я был известен как К-10. Здесь же мы вообще обходимся без имен. У нас в них нет надобности.

- Даже когда говорите о ком-нибудь заочно?

- Тогда просто передается его ментальный образ.

По пути через пещеру Карлсен то и дело замечал в стенах темные прямоугольники дверей в кельи, из которых освещены были лишь единицы (убранство точь в течь как у той, откуда сейчас вышли).

- А спальные помещения здесь где?

- Спальные помещения?? - вскинулся К-10 (опять, похоже, успел погрузиться в размышления).

- Где вы спите?

- Мы не спим.

- Как, вообще?..

- Вообще. У нас в этом нет необходимости.

- Как же вы не устаете?

- Вот так, не устаем. Настолько мы заинтересованы в бодрствовании. Слишком жаль терять время на сон. Видите ли, вам, людям, постепенно удается осваивать мир ума, но вам в нем все еще неуютно. Мы же, каджеки, основную часть времени научились проводить именно там.

- А о чем вы думаете?

К-10 улыбнулся, и Карлсен как-то устыдился своего вопроса. Словно почувствовав это, каджек поспешил с ответом:

- О многом: в основном о математике и философии. Те, кто живет здесь с самого начала, специализировались в какой-нибудь области математики: теории функций, комбинаторном анализе, символической логике, теоретической геометрии, теории чисел и так далее. Теперь мы научились комбинировать их все в одну из форм - можно назвать ее суперматематикой. Но и в ней есть множество элементов, и каждый из каджеков специализируется на одном из них. Каждый день у нас проводится лекция, где кто-то доводит до общего сведения свои последние мысли по тому или иному вопросу. Сегодня, например, речь шла об отношении между математикой и теорией ценностей.

- Вы решили не ходить?

- Я предпочел дождаться вас.

- Мне, право, неловко.

- Ничего, ничего. Я послал за вами Рудага, а сам тем временем поразмыслил.

- А что здесь делает Рудаг?

- Он был пленником в Хешмар-Фудо, пока я не уговорил их его отпустить.

- Ему здесь, наверное, скучновато?

- Почему? Он много времени проводит наверху, за своим любимым занятием - охотой, рыбной ловлей. Озеро Сория изобилует рыбой.

- А вы рыбу едите?

- Иногда. Только мы едим очень мало. Пищеварение угнетающе сказывается на мыслительном процессе. Так что мы живем больше на воде. Вода здесь богата минералами и витаминами.

Они приближались к остальным каджекам (числом около двухсот), выходящим сейчас с лекции. Если б не полная тишина, внешне напоминало академическую конференцию. Каджеки (из одежды на всех - бесхитростные набедренники, что и на К-10) стояли группками или парами. На лицах - живой, с искоркой интерес, сопровождаемый энергичными кивками или жестами несогласия, и все это молча. Странноватая, слегка забавная сцена. Сосредоточив, насколько мог, телепатию, Карлсен сумел различить подобие рокота разговора, с той разницей, что реплики звучали непривычно высоко и отрывисто, как пронзительный стрекот сверчков. Информация между собеседниками выстреливалась эдакими сухими залпами.

Видно было, что возраст каджеков варьируется от престарелых до довольно-таки молодых, хотя большинство было среднего возраста. Из стариков иные походили на живые скелеты с пергаментно-желтой кожей и ввалившимися глазами, в то время как молодежь была довольно-таки упитанной (один вон даже бокастый). Ни на Карлсена, ни на К-10 никто не обращал ни малейшего внимания.

У "аудитории" не было даже двери - просто большое углубление в стене пещеры, сотню футов вглубь и сорок в высоту. Судя по всему, естественное: стены покрыты кристаллами, мреющими тускловатым светом, что делало их похожими на витражи. В самом помещении не было ни намека на комфорт. Исключение составляла лишь скамья у стены, очевидно, для тех, кого уже не держат ноги. Странным несоответствием смотрелась висящая на дальней стене доска, испещренная математическими символами.

- Доктор Карлсен, - вслух произнес К-10, - позвольте представить вас нашему сенгиду. - Карлсен остановился перед рослым каджеком с совершенно лысой головой и почти несуществующим подбородком - лицо попросту переходило в шею, образуя некую грушу. Тело было таким сухим, что казалось, вот-вот рассыплется в прах. Вместе с тем зеленые овальные глаза искрились жизнью, а улыбка на синеватых губах просто очаровывала. -- Это К-2.

Кисть была такой призрачно-хрупкой, что и пожать боязно.

- Рад приветствовать вас в нашей академии, - медленно, с запинкой произнес К-2. Последнее, судя по улыбке, сказано было в шутку.

- Вы очень добры, - откликнулся Карлсен. - Я просто восхищен.

К-2 улыбчиво кивнул. Было в нем что-то от дедушки его пожилого учителя японского языка Акинара Тайамы: тому было уже под девяносто, и по- английски у него получалось выговорить лишь "милости просим" (в его произношении "мирасти просим"). Та же отрешенная доброта.

Каджек взял его за руку.

- Мы собираемся к трапезе. Идемте, сядете с нами.

Ощутив прикосновение холодных пальцев, Карлсен проникся легкостью и умиротворением.

Прочие каджеки, в том числе и К-10, расходились группами - некоторые почти уже скрылись из вида. Поражала сама огромность пещеры. От входа его отделяла уже примерно четверть мили, а впереди по-прежнему необозримо. В одном месте пересекли подземный источник, судя по проточенным в породе бороздкам, характерным для текущей воды. При всем том, что основным источником освещения были светляки, видимость стояла на удивление сносная. То же самое и температура: прохладно, но комфортно, несмотря на отсутствие обогрева.

Минуя участок, где стена мрела многоцветием кристаллов, Карлсен спросил:

- А что, интересно, вызывает их свечение?

- Биологическая энергия. Мы называем ее "ксилл". Она есть и на Земле, только гравитация у вас слишком низка, чтобы ее концентрировать.

- Эту ксилл-энергию можно использовать?

- Безусловно. Эти кристаллы не светятся сами по себе. Мы используем их так, как вы - электричество. А поскольку джериды производят ее в изобилии, у нас есть источник естественной энергии.

Речь сенгида, звучащая все так же сбивчиво и неестественно четко, усиливалась телепатией такой мощной, что смысл доходил уже наперед.

Прошли где-то с милю, когда купол пещеры начал снижаться, пока не достиг наконец футов тридцати над головами. Оказывается, из потолка свисали древесные корни, чуть светящиеся зеленоватым - принадлежащие, судя по размеру, джеридам. Каджек указал на один, напоминающий застывшего на потолке светящегося питона.

- Это корень одного из самых крупных деревьев в лесу. Размеры дерева можно определить по тому, как светятся корни.

Каджеки впереди скрывались куда-то в левую стену. Как вскоре выяснилось, сворачивали в узкий проем. Следом начинался длинный пологий скат из серой, судя по всему, вулканической породы со следами стесов, как и на стенах. Дальше открывалась длинная, с низким сводом пещера, явно естественного происхождения. Щербатые стены с медной прозеленью и свисающие с потолка древесные корни (многие полупетлей уходили обратно) давали стойкий свет, не уступающий, во всяком случае, по яркости свечам. Здесь стояло примерно с дюжину длинных столов, сработанных безо всякой заботы об изяществе или даже симметрии, и одинаково бесхитростные скамьи. К-2 впереди подошел к тесному углу пещеры, где за почти пустым столом сидели К-10 и еще шестеро каджеков. Все они улыбчиво кивнули Карлсену, прежде чем возвратиться к своей телепатической беседе: ясно было, что к гостям здесь отношение самое обыденное. Карлсен сел между сенгидом и К- 10.

На столах стояли каменные кувшины вроде тех, что в келье у К-10, и деревянные плошки с чем-то вроде сухой апельсиновой кожуры. Каджеки брали ее и нажевывали. Взял кусочек на пробу и Карлсен. Жесткая как кожа и с характерным запахом - вроде бы цитрус, хотя что-то явно иное.

- Вам надо запить, - обратил внимание К-10 и налил Карлсену воды в деревянную плошку. Вкус оказался на удивление тяжелым, маслянистым, а когда сглотнул, по телу разлилась блаженная легкость, как от нитиновой воды, что довелось попробовать у Грондэла. Заодно сглотнулась и "кожура", тянучая как жвачка.

Кто-то, подавшись через плечо, поставил перед Карлсеном глиняную миску. Рука белая, аристократичной формы. Обернувшись, он увидел девушку- шатенку, несущую поднос. Посмотрел в миску: в ней лежало несколько плодов, похожих на заплесневелые фиги. Есть особо не хотелось.

- А что это за девушка? - спросил он у К-10.

- Девушка? - не понял вначале тот. - А-а, это одна из роботиц, прислуживает здесь у нас. Нам отдали ее женщины Хешмара.

- А у них она откуда взялась?

- Из Гавунды, от гребиров. Они ее им подарили, только у женщин в ней не было надобности.

Между столами сейчас курсировали еще несколько женщин, разнося такие же миски. По виду действительно роботицы: груди, бедра, ноги - все как-то чересчур вычурно, как и бессмысленно-броские лица. И все чем-то напоминают ту прислужницу из грондэловской подземной капсулы.

Через несколько минут девушка возвратилась с пустым подносом, улыбнувшись Карлсену, произнесла что-то на незнакомом языке.

- Извините. Я с Земли, - улыбкой на улыбку ответил Карлсен.

- Земля... - растерянно повторила она и опять произнесла что-то непонятное. Как ни странно, общую суть ее фраз удалось ухватить. Отчасти потому, что второй вопрос наверняка был о том, что он делает в Сории. Однако улавливалась еще и телепатическая вибрация. Она указала на заплесневелые фиги:

- Почему вы не едите? (смысл абсолютно понятен). Карлсен с сомнением посмотрел в миску. Девушка, выбрав один, протянула ему. Надкусил: плод жесткий как кожура, и запах как у старой кожи. Хотя разжевывается сносно, а вкус напоминает мясо - в общем-то, даже вкусно. Девушка улыбнулась и отошла.

Карлсен повернулся к К-10 (сидит пожевывает, мыслями невесть где).

- Это точно робот?

- Да разумеется, - удивленно поглядел каджек. - Что за сомнения?

- Она связывалась со мной телепатией. У роботов же нет телепатии?

- Телепатии нет. Однако К-83, - вон он сидит, - их реконструировал.

- Каким образом?

- Можно спросить. - К-10 посмотрел куда-то вбок: сухо цвиркнул пучок телепатических импульсов. Спустя секунду откуда-то донесся ответ (даже не ясно толком, откуда) и К-10 снова повернулся к Карлсену.

- Оказывается, это не он придумал, - каджек задумчиво повел головой. Уж не сами ли гребиры, часом, научились создавать мыслительные формы? Интересное получается развитие.

- Мыслительные формы?

- Мысли, которым дается материальная оболочка, - он снова занялся едой с таким видом, словно все объяснено. Карлсен решил больше его не донимать.

Через минуту-другую он повернулся к сенгиду - тот сидел, вперясь опустевшим взором в пространство, очевидно погруженный в мысли. И миска и кружка перед ним пустовали.

- Вы что, не едите? - удивленно спросил Карлсен.

Тот не отозвался, вместо него ответил К-10.

- Сенгид никогда не питается одновременно со всеми. Понимаете, мыслительное тело у него в сравнении с нами развито до такой степени, что он не может позволить себе отвлекаться на пищеварительные процессы.

- А-а, понятно...

Сенгид словно очнулся: глаза озарились, как будто кто-то изнутри зажег в них свет. Карлсену он улыбнулся с поистине женским обаянием.

- Прошу прощения, отвлекся. Я сейчас только прозрел решение интереснейшей задачи.

- А позвольте спросить, какой?

Секунду-другую К-2 сосредоточенно раздумывал.

- Боюсь, на изложение уйдет не меньше часа. Задача из области бесконечно малых величин. - Он виновато улыбнулся. - Может, лучше другой какой-нибудь вопрос?

Карлсен на секунду растерялся.

- Н-не знаю... То есть не знаю, с чего начать, - он неуверенно мелькнул взглядом на К-10 в поисках поддержки.

- Да-да, в самом деле, - ободряюще улыбнулся тот. - Любой вопрос.

Карлсен прикинул, о чем бы он подумал расспросить К-10, останься они снова наедине.

- Что такое четвертый вибрационный уровень эволюции?

К-10 с сенгидом переглянулись.

- Непростой вопрос, - произнес сенгид. - Прежде необходимо понять, что означает третий вибрационный уровень.

- Хорошо.

- Он известен также как третий уровень внутренней направленности. Посмотрим, получится ли у меня вам показать...

Повернувшись, он сделал знак стоящему у двери барашу. Тот, видимо, понял, что от него требуется и, повернувшись, вышел.

- Существуют уровни соответственно внутренней и внешней направленности, объективность и субъективность. "Homo sapiens", прежде чем стать человеком, обитал в сугубо животном мире проблем и опасностей, и жизнь у него состояла единственно в их одолении. Это называется "нулевым уровнем". Дальше, с развитием письменности, человек научился накапливать знание и исследовать мир внутренний. Он изобрел музыку, живопись, поэзию, научился погружаться вглубь себя. Это было первым уровнем внутренней направленности. Кульминация этой фазы наступила в девятнадцатом веке, когда излишняя углубленность стала нарушать способность человека уживаться с реальностью...

- Романтики... - определил вполголоса Карлсен, сенгид мимоходом кивнул.

- В двадцатом веке, как вам известно, маятник качнулся в другую сторону, и в двадцать первом человек начал выходить на новый уровень объективности. Можно сказать, человек теперь достиг второго вибрационного уровня эволюции - второго уровня внешней направленности. Теперь ему надо научиться выходить на третий уровень направленности внутренней... Ага, спасибо.

Бараш возвратился со средних размеров черным ящиком, судя по всему, тяжелым: даже такие мышцы-глыбы вздувались от натуги. Карлсен посторонился, чтобы ящик можно было водрузить на стол, заскрипевший под таким весом. Сенгид поднял крышку, и взгляду предстал величавый кристалл, лучащийся шафранным светом.

- Этот кристалл происходит из самой глубокой пещеры на Ригеле-10. Вы знакомы с кристаллами?

- Конечно. (Невольно вспомнилась знакомая бабулька, тетя Лизбет: чуть не пришибла однажды какого-то растяпу, который "залапал" ее "магический кристалл").

Сенгид, видимо, догадался, что знание у гостя на этот счет не совсем исчерпывающее.

- Хорошо. В таком случае вы знаете, что они могут действовать как усилитель и фиксатор мыслительных волн. Можно сказать, что всякая мысль и чувство падает в кристалл как капля дождя в пруд, распространяя круги. Конкретно этот орторомбический кристалл сформировался под колоссальным давлением, поэтому его фиксирующий механизм чутче как минимум вдвое. Вглядитесь в него, чтобы он подстроился под ваше ментальное давление, и сфокусируйте затем внимание.

Инструкции эти оказались необязательны. Едва вглядевшись, он словно ввинтился в водоворот оранжевого пламени, даже лицо чуть защипало, как от легкого солнечного ожога. Сила властно всасывала, расслабляя и подчиняя в такт своему брожению. Усилие внутренней фокусировки привнесло ощущение контролируемой энергии, сродни тому, что бывает иной раз на корте, когда вот-вот собираешься нанести до звонкости точный удар по мячу.

- Теперь входите в себя, - донесся голос сенгида, - как ныряльщик в воду. Только старайтесь при этом не терять связи с внешним миром.

Через несколько секунд он мимолетно уловил, что уходит на непостижимую глубину. Оранжевый цвет, сгустившись до вишнево-красного, все темнел, пока, наконец, все не поглотила чернильная тьма. Все равно, что некий барьер одолелся, за которым пошел свободный спуск в девственное безмолвие. Однако помнился наказ сенгида не терять связи с внешним миром, и Карлсен удерживал себя от чрезмерного погружения.

Ощущение было небывалым, почти пугающим, но, тем не менее, подспудно он угадывал, что именно происходит. Кристалл каким-то образом концентрировал всю его энергию, давая возможность фокусироваться на чувствах и прозрениях, обычно не умещающихся в узкие рамки самоанализа. Все равно, что обрести вдруг невероятные слуховые способности. Более того, фокусировка вызывала взволнованное изумление, которое, мгновенно всасываясь в орбиту внимания, как бы сгущалось, создавая еще более глубокое ощущение скрытой энергии. Пульс тем временем замедлился так, что непонятно, есть он или нет.

Напоминало чем-то спуск в дремотно глубокое горное озеро. Однако, несмотря на тишину, темень вокруг населена была воспоминаниями. Память отрочества, детства - каждый час, каждая минута и секунда хранились в сокровенной глубине ума, словно в бесконечной галерее библиотечных полок. И все они доступны: можно было приостановиться, открыть каталог и воскресить любой день детства во всех его деталях. Только желания задерживаться в прошлом не было - оно казалось третьестепенным в сравнении с тем, что происходило сейчас.

Вместо этого он позволил себе медленное дальнейшее погружение. За периодом пустоты и мертвого затишья снова последовали воспоминания. Эти шли откуда-то из предыдущей жизни (всплыла смутная догадка, что он был когда-то женщиной). И, тем не менее, это интересовало не так сильно - можно будет исследовать как-нибудь в следующий раз.

Память потускнела, тьма вокруг казалась вневременной и отрешенной. Словно распалась человеческая оболочка, и он теперь стал просто кусочком живой материи, неприметной и толком не сознающей себя. Не то рыбешка, не то головастик, зависший в океане пустоты.

Похоже, здесь и конец поиску. Но оказалось не так. После невесть какого зазора во времени (не то секунды, не то часы) издали стал надвигаться стойкий шум, вроде ветра над безлюдной пустошью. Он медленно нарастал, пока далеко внизу не проплавилась какая-то смутно светящаяся энергия. Через несколько секунд Карлсена облек белесый свет, прорываемый ветвящимися султанами тьмы: все равно, что спускаться через гущу светящихся водорослей. Одновременно очнулась чуткость, от которой все внутри затрепетало. И тут свет опять истаял.

Что же это за царство светозарной энергии? Ответа на это у него не было.

Опять пошло бесцельное снижение в темноту. И когда появилось уже подозрение, что искать больше нечего, он снова почувствовал, что опускается в область пульсирующей энергии. Свечения здесь не было - нечто темное и бесформенное обжимало, вроде невидимых туч. На этот раз сама вибрация, возбуждающая и одновременно разрушительная, не оставляла сомнения: сексуальная энергия.

Этот участок спуска оборвался резко, будто разом вдруг пролетел через этаж. И опять вокруг слепое безмолвие, такое длительное, что возникла мысль о некоем безжизненном придонном слое, ниже которого затонувший корабль погрузиться уже не может. И все равно, ожидание жило и оправдалось, когда снова послышался шум ветра над пустошью. Вскоре ощутилась энергия иного рода, более тонкая и вкрадчивая. Она усиливалась по мере спуска, вновь вызывая чуткость и ясность. Возрос и шум - он теперь накатывал волнами, подобными сотрясающим порывам ветра. Наконец, он обрел силу бури, против которой невозможно было двигаться.

В эту сумятицу совершенно неожиданно ворвался голос сенгида, отчетливо прозвучавший в голове:

- Где ты сейчас, по-твоему?

- Не знаю! (получилось приглушенно, как будто кричать приходилось сквозь бурю).

- Твой предел уже близко, - послышался голос сенгида.

Тут же охватило огорчение. Сама неистовость силы зачаровывала настолько, что не было желания от нее отобщаться. Оказывается, и звука как такового не было, просто такая стояла круговерть, словно смотришь сверху в какой-нибудь неимоверный котел энергии - громокипящий водоворот внизу Ниагары. И страх, и шалый восторг.

- Спускайся теперь внутрь, - изрек сенгид.

Наказ просто нелепый, приглашение к самоубийству. Но, не успев еще перебороть смятение, он почувствовал, как его втягивает в котел. Боль была страшная. Настигнув, она опрокинула, обожгла, словно струя жидкого льда. Уверенный в своей неустрашимости и вместе с тем страдая как никогда, он сносил муку, не зная, насколько его еще хватит. Наконец боль сковала его словно глыба льда. Тело, глаза, губы, даже мозг - все застыло. Даже болью это уже нельзя было назвать - он перестал существовать как индивидуальное сознание. Все равно, что в тисках муки забыться глубоким сном.

- Теперь возвращайся, - велел голос сенгида. Команда нелепая, но вместе с тем напомнившая, что он еще жив. Стоило шевельнуться, как боль возвратилась, но внезапно схлынула. Он опять очутился над котлом, среди ревущей тьмы.

Так чувствует себя лоцман, который, преодолев на плоту опасные пороги, изыскивает тихую заводь. Едва мелькнула эта мысль, как до тошноты резко повлекло вверх. И тут, словно проснувшись, он снова очутился в уставленной столами пещере. Странно, но чувство такое, будто путешествие было долгим. Ящик на столе был закрыт, и бараш уже приподнимал его за боковые ручки. В столовой, помимо Карлсена, находились лишь сенгид и К- 10. Где-то внутри все еще осколком льда чувствовался холод.

- Это был третий уровень углубленности, - сообщил сенгид.

Карлсен ничего не сказал - холод так и сидел внутри, как скрытое безумие.

- Вы понимаете, что произошло? - спросил К-10.

Карлсен покачал головой.

- Кристалл дал вам возможность бодрствовать на уровне углубленности, где вы обычно засыпаете.

- Это я вижу. Но что, в сущности, произошло?

Каджеки переглянулись, словно решая, кому отвечать.

- Может быть, вы объясните, ведь вы участвовали? - предложил К-10. Сеигид кивнул.

- Жаль, что К-79 сейчас на Эпсилоне-Десять. Лучше него никто бы не объяснил. Ригмар рассказывала вам о его изобретении, эргометре?

Карлсен покачал головой.

- К-79 занимало, почему красная энергия переходит в черную. Ему также хотелось знать об источнике черной энергии: почему он такой мощный. Он решил сосредоточиться на измерении энергии мозжечка, так или иначе связанного, по-видимому, с бессознательным умом. С этой целью он создал самый что ни на есть тонкий энцефалограф, раньше таких и не было. Как раз здесь он нам с К-10 про него и объяснял. Вкратце это выглядит так: если бессознательное представлять как глубокое озеро, то верхние его слои, можно сказать, связаны с каждодневным выживанием - как справляться с проблемами существования. На гораздо более глубоком уровне, - где обычно гуща дрейфующих водорослей, эргометр открывает мощную энергию, приводимую в действие неотложной задачей или опасностью, - очевидно, призывом к самосохранению.

Карлсен нетерпеливо щелкнул пальцами.

- Ну конечно! (Стыдно даже за свое тугодумство).

- На более глубоком уровне он все же обнаружил еще один энергетический слой, вроде облака.

Карлсен кивнул.

- Сексуальной энергии?

- Да. За этим участком, - вы уже знаете, - как бы ничего уже и не ожидалось. Тем не менее, на этой глубине ум, оказалось, был высоко заряжен некой формой энергии, что тоньше всех остальных. И, наконец на глубине, едва уже поддающейся измерению приборами, стала встречаться самая мощная энергия из всех, которые фиксировались до сих пор. С ней ни в какое сравнение не шли ни сексуальная, ни энергия самосохранения. Он решил назвать ее тета-пси энергией: "пси" означает энергию психики, а "тета" - неизвестное.

Мы обсуждали эту проблему сообща. Я предположил, что он, вероятно, выявил некую первородную жизнетворную энергию - непосредственно жизненную силу. К-79 возразил, сказав, что эта энергия якобы имеет положительный заряд, что свидетельствует о ее приверженности некой цели - жизненная сила, по его убеждению, должна быть нейтральна. А потратив на усовершенствование своего прибора больше года, он, в конце концов, доказал свою правоту. А именно: что когда жизни возникает угроза, нормальная энергия самосохранения вдруг подкрепляется колоссальным приливом энергии с уровней "тета-пси". И заключил таким образом, что тета-пси энергия - это энергия эволюционной цели. У животных она упрятана так глубоко, что и не обнаружить. У разумных же существ, таких как толаны или земляне, она залегает гораздо ближе к поверхности.

- И все же это не жизненная сила? - переспросил Карлсен.

- Нет. Его можно описать как тяга к перемене, к поступательному развитию. Многие существа его почти лишены - например, акула, или снаму, или наш экандрианский керт, представляющий собой гигантское ракообразное.

Карлсен неожиданно понял, о чем он. Колоссальный прилив энергии, испытанный им в теле снаму, не имел, похоже, цели, помимо собственного бесконечного существования. Вроде монарха, достигшего такого могущества, что уже и азарта нет. Жизненная сила сама по себе вне цели.

- Но я не для того настоял, чтобы вы ее просто испытали, - сказал сенгид. - У большинства людей тета-пси энергия скрыта так глубоко, что они даже не догадываются о ее существовании. Мы, каджеки, обнаружили, что если позволять себе в нее опускаться, то можно перезаряжать клетки тела и жить гораздо дольше обычного жизненного срока. Сама по себе эта энергия ужасна, непереносима, но она придает силу, помогающую выдержать что угодно. Когда-нибудь вы признательны будете за то, что дерзнули в нее окунуться.

Карлсен промолчал (Да уж, посмотреть бы, как другой корчился б на твоем месте... Да когда ж эта льдина растает, в конце концов?!). И тут, словно от этой мысли, стылость начала истаивать будто местный наркоз, сменяясь обычным теплом. Странно сознавать, что даже она может быть причиной для нытья.

- То, что вы сейчас видели, - добавил К-10 с улыбкой, - это еще и секрет сексуального побуждения. Как вам известно, сексуальная энергия, направляясь на определенный объект, превращается в черную энергию. Так вот К-79 обнаружил, что в такие моменты она усугубляется приливом тета- пси энергии, энергии из самого эволюционного источника. Иными словами, в состоянии сексуального подъема мужчиной овладевает вдруг иллюзия, что овладей он предметом своего вожделения - и это будет наиважнейшим, необратимым шагом в его эволюции - как бы превратит его в некое божество. Однако иллюзия исчезает сразу же после оргазма, сменяясь разочарованием и переходя в свою противоположность.

- Разумеется, - Карлсен кивнул. По крайней мере, в этом был смысл, и ощущение было как в тот момент у Грондэла, когда тот поведал о благотворном вампиризме - словно бездна открылась вдруг перед взором. Теперь до него начинало доходить, что именно в ней крылось.

- А я так еще и не ответил на ваш вопрос насчет четвертого вибрационного уровня, - сказал сенгид.

Карлсен поспешно замотал головой.

- Для первого раза предостаточно.

- Торопиться некуда. Время здесь не имеет значения. Смысл его слов был понятен: у людей чувство времени основывается на желании достичь конца, дающего мнимую безопасность, уют. Здесь же он и без того чувствовал себя как дома. Впервые с того времени, как оставил Землю, Карлсен полностью избавился от чувства, что находится среди чужих. Еще полчаса назад эта пещера казалась местом достаточно гнетущим, а уклад каджеков, с их странной одержимостью математикой, совершенно неудобоваримым. Теперь же, приобщившись к их видению реальности, каджеков он воспринимал как единственно благоразумных существ, какие только существуют. Они понимали назначение эволюции и целеустремленно ей следовали.

Прихлебывая воду, Карлсен постепенно вошел в состояние, где время теряло смысл. С таким же успехом можно быть деревом или камнем, стоящим на одном и том же месте десятилетия, а то и века. Это ощущение вневременности, понял он, исходит от каджеков, особенно от сенгида. Совершенно непохоже на расслабление, какое иной раз испытываешь после пары мартини - там эйфория чисто физическая. Под теперешней релаксацией крылось небывалое, радостное волнение - от сознавания, что спуск в себя можно продолжить, подобно тому, как спускаешься в шахту. Там, внутри, зиждилось все знание, надо было лишь спуститься на соответствующую глубину. Получается, внешний мир абсолютно безотносителен. Понятно и то, почему каджеки не желают спать: совершенно пустое занятие. И то, почему их устраивает скудный рацион из сухой кожуры и воды, тоже ясно: это все, в чем они нуждаются. Остальное - бесконечно волнующие изыскания. Человек наслаждается пищей потому, что у него не развито чувство цели, и еда как- то скрашивает скуку. Карлсену же теперь было ясно, что скука - в высшей степени абсурд. Жить в бесконечно интересной Вселенной, и, тем не менее, не видеть причины для заинтересованности!

Глядя теперь, как каджеки посредством импульсов-стрел обмениваются идеями, он понял, что ими преодолен первый наиважнейший порог на пути к вселенскому пониманию. Они знают, что Вселенная бесконечно интересна и что она реальна, а не иллюзорна. До человека это часто доходит как некое в радостную оторопь ввергающее озарение, но через час-другой оно истаивает, оставляя всегдашний осадок, что "реальный" мир - это мир материальный, а озарение - иллюзия. Уже знать, что это не так, значит преодолеть порог, отделяющий животное от божества.

Усвоив это, он решил, что лучшее место - среди каджеков, в этой вневременной среде, где нет ни дня ни ночи, а единственное удовольствие - в волнующем поиске новых взаимосвязей, в попытке ввести бесконечность в границы изреченного.

Возвратясь в сиюминутную реальность, он увидел, как бараш, нагнувшись, говорит что-то на ухо К-10. Каджек, выслушав, сосредоточенно, без улыбки кивнул. Когда бараш удалился, сказал:

- Они ищут тебя

- Кто, гребиры?

К-10 кивнул.

- Зондируют этот район энергетическими лучами.

- Они могут меня вычислить?

- Нет. Деревья не дадут их сканнеру проникнуть в пещеры.

- Ну и хорошо, - улыбнулся Карлсен. - Значит, им меня не найти.

Он взял еще кусочек кожуры, запил, и возвратился к внутреннему созерцанию.

Через несколько минут до него дошло, что к нему обращается сенгид.

- Ой, извините.

- Я спрашивал, что вы намереваетесь делать?

- Делать?

- Куда вы думаете направиться?

- Никуда. Я хочу остаться здесь.

Каджеки мельком переглянулись. Затем К-10 сказал:

- Это будет затруднительно. Видите ли, сенгид считаете вас боркенанааром.

- Кем-кем?

- Это означает "катализатор перемен", - пояснил сенгид. Карлсен растерянно пожал плечами. - В отдельные периоды истории определенные индивидуумы становятся катализаторами перемен, носителями определенной цели.

Карлсен возвел брови.

- Судьбоносными личностями?

- Не совсем. Иногда их цель состоит в одном единственном открытии, или воздействии на одно единственное историческое событие.

- А почему вы считаете, что я из их числа?

На вопрос ответил К-10.

- Ваш рассказ о долине Джираг. Вы говорите, что во сне получили послание, и что оно, возможно, спасло вам жизнь. Это похоже на то, что вы отмечены как боркенаар. А если вы боркенаар, то здесь вам оставаться нельзя. Вам надо идти и идти, пока не свершится ваше предназначение.

- Кто же его определяет?

- Мы не знаем. Возможно, Галактический Управитель.

- Одно из имен Бога?

- Нет. Это разум, не подлежащий нашему пространству и времени.

- Я все-таки не понимаю.

- Мы, и то не вполне понимаем, - улыбнулся К-10.

- Как же вы контактируете с Галактическим Управителем?

- Мы нет. Секрет знает лишь К-1, а его с нами больше нет.

- Тогда скажите, что я должен делать. Теперь подал голос сенгид.

- Зачем вы прибыли на эту планету?

Карлсен открыл было рот, но замешкался. Мысль о разъяснении вампиризма, - насчет Грондэла, Крайски, груодов, - примитивно как-то, не то... Но каджеки ждут, надо что-то говорить.

- Я прибыл сюда с человеком по имени Георг Крайски, он один из груодов. Вы знаете о груодах?

- Нам не надо говорить словами, - вмешался К-10. - Подумайте про то, о чем желаете сказать, и тогда откройте нам свой ум. - Видя нерешительность Карлсена, пояснил:

- Ваши намерения формируются прежде, чем вы начинаете говорить. На Земле вам требуются слова, поскольку телепатия у вас развита довольно слабо. Мы легко считываем намерения. Попытайтесь.

Карлсен стал смотреть ему в глаза, испытывая неудобную пассивность вроде той, когда зубной врач велит открыть рот. Буквально через секунду К-10 сказал:

- Хорошо. Мы понимаем.

- Трудно представить, - растерянно проговорил Карлсен.

- Вы забываете, что мы улавливаем ваши намерения, а не ментальные образы.

Теперь в глаза Карлсену неотрывно смотрели оба каджека. Это длилось с полминуты. Наконец сенгид качнул головой.

- Я так и думал. Вы и есть боркенаар. Получается, оставаться здесь вам нельзя. Вам надо идти до конца.

- До какого именно?

- Не знаю. Одно ясно: на эту планету вы попали не просто постигать. Вам здесь уготована какая-то иная роль.

- Может, я ее уже отыграл (вспомнилось о Ригмар, о женщинах Хешмара).

- Нет. Предстоит еще что-то.

При этих словах как-то странно перехватило дыхание - не то от радости, не то от тревоги. К-10, видимо, это почувствовал.

- Будьте по-прежнему бдительны. Опасность гибели еще не миновала.

- Крайски думал, ночь еще не кончится, как меня не будет в живых, а я вот он, живой-здоровый, - возразил Карлсен, дивясь собственной самонадеянности.

- На Земле ночь еще не кончилась, - заметил К-10. - Время там движется медленнее, так что до рассвета еще далеко.

- И куда же мне теперь идти?

- Туда, где вас ожидают.

- Это где?

- В Гавунде.

Прозвучало зловеще, эхом отразившись под сводами.

- Как же я туда доберусь?

- Тем же способом, что и сюда.

- Но ведь я не знаю, как это у меня получилось. - Еще не закончив, Карлсен понял, что лишь пытается оттянуть неизбежное.

- Значит, надо научиться, - сказал сенгид.

- Рад бы. Но как?

- Я покажу. Но прежде один совет. Гребиры опасны и коварны. Не следует слишком им доверять. К счастью, они настолько заняты собой, что не умеют толком проникать в чужие умы.

- А что, если они захотят узнать про Серию? - вскинул голову Карлсен.

Ответил К-10:

- Чтобы скрыть от них мысли, постарайтесь секунду-другую не думать ни о чем. Упорствовать у них нет терпения. Люди в их понимании немногим отличаются от скота.

- Ну ладно, пора, - прервал сенгид. - Попытайтесь в точности вспомнить, как вы попали в Сорию.

- Прислонился к джериду, расслабился...

- Вы расслабились - кивнул К-2. - Расслабляясь, вы всякий раз погружаетесь в собственный ум. В том и секрет. Первое, что открывается при глубоком погружении, это что время нереально. Время - лишь очередное название процесса в физическом мире. Чувства внушают вам, что настоящее у вас реальнее, чем прошлое. Тем не менее в определенные моменты озарения вы знаете, что детство у вас так же реально, как и настоящий момент. На еще более глубоком уровне вы начинаете сознавать, что пространство столь же нереально. Ваш дом на Земле так же реален, как и Сория, просто чувства внушают вам, что Сория реальнее, чем Земля. Чем глубже вы погружаетесь в ум, тем четче сознаете, что это не так. Чувства вам лгут - не потому, что обманчивы сами по себе - просто энергия у вас чересчур слаба, а чувство реальности слишком сужено.

Вы должны опуститься до уровня ума, где становится известно, что пространство и время нереальны. Когда вы до этого уровня дойдете, чувство реальности перенесет вас, куда вам заблагорассудится.

Карлсен покачал головой.

- Но препроводили меня сюда джериды леса Сории. Без их помощи я бы понятия не имел, куда податься.

- Не совсем так. Есть еще более глубокий уровень ума, сознающий остальную Вселенную. Он и направляет куда нужно.

- А как мне приступить?

- Закройте глаза и опускайтесь вглубь себя.

- И что потом?

- Попытайтесь. Мы поможем.

Закрыв глаза, Карлсен после глубокого вздоха легко восстановил внутренние покой и уверенность, держащиеся под поверхностью сознания. Все равно, что превратиться в воздушный шар, с медлительной плавностью скользящий среди безмолвной выси. На Земле за таким состоянием тотчас последовал бы сон, однако эксперимент с кристаллом придал новую сноровку.

- Думайте о Гавунде, - прозвучал внутри голос сенгида.

Карлсен вызвал картину кроваво-алого проезда черных трубчатых небоскребов. При этом почувствовалось, как каджеки усиливают образ, придавая ему неожиданную четкость. Стоило этим ментальным картинам совместиться, как город стал вдруг до странности знаком - каждая улица, каждая площадь. И то, что расположен он как-то по спирали, среди черной как уголь лысой равнины.

В этот миг и обозначилась сила, преобразующая мысленный образ в реальность. Так, глядя в окно поезда на перрон, понимаешь вдруг, что на него можно ступить, всего-навсего открыв дверь. И решившись ее открыть, он вновь ощутил во всем теле покалывание, словно кровь приливала в затекшую конечность. Почти тут же тело сковала немота, какая охватывает при пробуждении от кошмара. Только на этот раз он не сопротивлялся (нет надобности: пусть довершают каджеки) и с холодным любопытством мог наблюдать за всем со стороны. "Запомни то, что усвоил в долине Джираг, - донесся голос К-10, уже откуда-то издали. - Пока не страшишься, тебе нечего бояться".

Немота исчезла абсолютно внезапно, словно он из наглухо запертой комнаты шагнул на продуваемую ветром улицу.

Секунда, и воздух превратился в тягучий, словно дыхание вулкана, поток зноя, а свет слепил так, что пришлось, зажмурившись, прикрыть ладонями глаза - от одной лишь его неистовости замирало дыхание. Проглянув меж пальцев, он увидел, что находится на черной равнине за городом, а сернистый запах исходит из трещин в обугленной земле. В медно-зеленом небе безжалостно полыхало синеватое светило. Собрав волю в кулак, Карлсен освоился глазами с жестким светом, невольно супя из-за этого лицо.

Сероватая крапчатая дорога, на которой он стоял, была гладка как мрамор: горячо, но в принципе терпимо. А вот черная земля по обе ее стороны так и пышет жаром, как духовка. Сойти хоть на секунду, и ступни моментально будут в волдырях.

Черная равнина тянулась примерно на пятьдесят миль к югу и оторочена была горами, знакомыми уже по виду. Высота такая, что верхняя часть укрыта в облаках: цвет варьируется от тускло красного до бурого и черного, с желтыми прожилками серы. По ту сторону этого хребта располагается, видимо, Хешмар. Сама равнина не сказать чтобы голая: кое- где встречаются темные, кривые деревья с пурпурной листвой - до ближайшего вон, буквально сотня ярдов. Хотя представить невозможно, как могут жить корни в этой исходящей жаром земле.

В противоположном направлении, милях в пяти, в переливчатом мареве миражом подрагивали черные стены Гавунды, отражающие свет так, словно сделаны из асбеста. За ними высились трубчатые громады небоскребов, стоящие порознь и слитно. Однако город смотрелся не так, как прежде. Гребиры, видимо, решили, что цветовая гамма слишком уж монотонна, и оживили ее прямоугольниками и узкими треугольниками едко желтого цвета, отчего создавался некий эффект зловещести, все равно, что окраска ядовитого паука. И тем не менее, при взгляде на него возникал почему-то невольный восторг.

Надо же, в такой дали очутиться от города. Сотня миль, не меньше, и жара такая изнурительная. Но делать нечего, надо добираться. Хорошо еще, что свободен от физической своей оболочки.

Поравнявшись с деревом, стоящим футах в двадцати от дороги, Карлсен остановился его рассмотреть. Интересно, что за листва: действительно пурпурные листья, или плоды, или и то и другое? Хотя разобрать было невозможно. Текучий воздух искажал изображение: видимость как сквозь водяные струи. Лужица черной тени под ветвями смотрелась чарующе соблазнительно, даром, что корни схожи были с изогнутыми когтями хищной птицы. От дерева сочился специфический въедливый запах (припомнилось из детства: примерно так пахнут жуки, если раздавить). Хотя и такая тень во благо, пока не схлынет полуденный зной. Укрыться от злого косматого солнца, и то радость.

Наклонившись, он на пробу приложил ладонь к черной почве и тут же отдернул. Не земля, а утюг: даже пальцы побелели. Тем не менее, растет же в ней дерево, так что в тени все равно должно быть прохладнее. Были б сандалии, то и рискнул бы подойти, но чтобы босиком - речи нет.

Сузив глаза, Карлсен вгляделся пристальнее - на секунду он готов был поклясться, что дерево сместилось чуть ближе. Но текучий воздух мешал, видимо, из-за него и показалось. Что до листьев, то в таком мареве они безусловно будут трепетать. Тем не менее, на его зачарованных глазах пурпурная листва снова всколыхнулась, и ствол как будто бы двинулся. Нет, не может быть: корни змеисто вживились в грунт уже на новом месте - эдакие узловатые пальцы деревянного великана.

Отвлекло заунывное гудение (что-то вроде большого комара), Карлсен завел руку, чтобы прихлопнуть. Поздно: сзади в шею уже впилось, да остро так. Хлопнув, он накрыл мохнатое насекомое размером со шмеля. С сердитым жужжанием оно вырвалось из пальцев и было таково. Через пару секунд зажгло так, будто под кожу впрыснули жидкого огня, Карлсен с присвистом втянул сквозь зубы воздух. Из места укуса засочилась кровь. Спустя мгновение он взглянул на дерево, и волосы встали дыбом. На этот раз ошибки не было: от него оно находилось уже в десятке футов.

Запоздало сообразив о возможной опасности, - хотя какая, казалось бы, опасность может исходить от дерева с пурпурной листвой, - Карлсен отвел от него взгляд (удивительно, но это удалось не сразу) и быстрым шагом двинулся в сторону города. Боль от укуса при этом разлилась до копчика, словно позвонки при ходьбе сухо терлись друг о друга. Ноги вдруг отяжелели, словно шел он во сне, и глаза начало ломить. Оглянувшись, он увидел, что дерево на месте тоже не стоит: различалось змеистое движение вонзающихся в землю корней.

Он как мог подгонял себя, усилием воли одолевая ватную слабость, и неотрывно глядел при этом на город: сколько еще осталось? На миг показалось, что там, где серая лента дороги подходит к городской стене и втягивается под высокую арку, происходит какое-то движение. Не веря обманчивому мареву, Карлсен приостановился и обе руки поставил козырьком. Навстречу проворно скользило что-то блестящее. Непонятно, что испытывать, тревогу или облегчение.

Оглянулся на дерево: движется, - Корни, поочередно выбираясь из земли, удлинялись и, словно костлявые пальцы, опять вживлялись когтями, протаскивая дерево вперед. Темп был не быстрее улитки, угнаться не угонится никогда, и все равно что-то отталкивающее было в этих змеистых движениях корней. Пристально, с зачарованным отвращением следя за деревом, он вдруг поймал себя на мысли: уж не гипнотическое ли это воздействие? Или просто боль расплавленным свинцом продолжает разливаться по спине, действуя на восприятие?

Он вздрогнул от неожиданности, когда правое запястье вдруг сжало словно тисками. На него ястребиным взором смотрел высоченный гребир, еще один сидел в прозрачной сигарообразной капсуле, стоящей в нескольких футах уменьшенный вариант того обтекаемого цилиндра, что он видел тогда на причале в Хешмаре. Секунда, и Карлсена, подняв под мышки словно ребенка, усадили на сиденье рядом с водителем. Из сиденья пружинисто выскочили прозрачные ленты и, проворно обвив пояс и грудь, надежно приторочили к спинке.

Поднявший его гребир сам забирался на заднее сиденье. Карлсен, насколько позволяла спинка кресла, оглянулся назад и увидел, что пурпурное дерево, выкарабкавшись уже на дорогу, с удивительной прытью приближается и находится уже совсем близко. Настолько, что можно разглядеть пурпурную "листву" - тонкие хлыстики-щупальца в несколько футов длиной, которые, стягиваясь, образовывали что-то вроде груш. Боковая дверца, замыкаясь, отсекла один кончик, и тот, упав на пол, некоторое время извивался. Стоило дверце закрыться, и сонную одурь как рукой сняло. Теперь совершенно понятно: дерево нагнетало какую-то гипнотическую силу. Невероятно, что его тянуло отдохнуть в этой тени и не было заметно вкрадчивого коварства этих движений. В отличие от капланы, подавлявшей галимой силой воли, дерево пыталось заманить в ловушку, навязав мысль о своей безобидности.

- Спасибо, - произнес Карлсен, поняв, что гребиры спасли ему жизнь. А они и ухом не повели.

Капсула рванулась с такой внезапностью, что его вжало в спинку сиденья. Ни шелеста шин, ни шума двигателя: видимо, или воздушная подушка, или глайдер. Местность через считанные секунды слилась в рябь - скорость совершенно никчемная на открытой равнине. Спинка кресла, прижимаясь, лишь усиливала боль в спине, и Карлсен с трудом сдерживался, чтобы не застонать. По крайней мере, в кабине было прохладно. Он искоса посмотрел на водителя: лицо с хищным профилем было бесстрастно. Одет во все черное, вплоть до перчаток. Продолговатый череп явно выдавал в нем толана, равно как зеленоватая кожа и уши без мочек. Тонкие губы и мелкие, глубоко посаженные глаза придавали ему сходство с черепахой. Как-то странно было мириться с отсутствием в капсуле руля и тем, что в прозрачном корпусе совершенно отсутствовал двигатель. Видимо, скорость нагнеталась неким прямым мысленным воздействием, вроде слогового процессора, с которого, собственно, и началась эта причудливая цепь событий.

Удивительно, но несмотря на боль и только что пережитую опасность, он ощущал странное спокойствие. Даже эти два молчаливых попутчика, источающие, казалось, силу и властность, не внушали боязни. Он сознавал тому причину: сексуальный ритуал, происшедший в Хешмар-Фудо. Словно масса разрозненных частиц слилась воедино от внутреннего огня - даже сейчас он медно-красным свечением возникал перед закрытыми глазами.

Еще несколько минут, и надвинулись черные стены Гавунды. С той стороны равнины не была даже понятна их высота - вблизи они вздымались как утесы у отрогов Гор Аннигиляции. Когда затормозили перед въездом, Карлсена бросило вперед - теперь понятно, что ленты - это обыкновенные пристяжные ремни, а не путы. Непонятно зачем остановились перед гигантской аркой, хотя проход был совершенно свободен. Лишь ощутив при въезде мгновенный электрический трепет, Карлсен понял, что осталось позади силовое поле, которое специально снизили, чтобы дать им проехать.

Сразу же за аркой цвет дороги с крапчато-серого менялся на темно-алый, словно запекающаяся кровь. Благоговейный ужас внушала простота и мощь архитектуры, а также контраст между алыми улицами и слепыми черными зданиями.

Вместе с тем, Гавунда, в которую Карлсен сейчас въезжал, в некотором смысле очень отличалась от той, чья голограмма предстала в Архивном Зале. Там улицы были невзрачны и пусты, здесь же было очень оживленно. Преобладали гребиры типично толанского происхождения с твердой, решительной поступью. Однако, много было и мужчин помоложе, в белых туниках - эти походили на тех гребиров, что он видел в Хешмаре. В сравнении с первыми они смотрелись чуть ли не неженками. Много встречалось курносых барашей с коренастыми, мощными фигурами, мелькнул даже и каджек. Помимо прочего, удивляло количество женщин (особенно рослых блондинок). Из одежды мода явно была на ту, что в узкую полоску, - красную с белым, зеленую с белым, синюю с белым, даже черную с белым, - так что и без того стройные ноги под короткими юбками казались еще длиннее. Бросалась в глаза грациозность их движений - куда там земным соратницам по полу. Однако все как на подбор исключительные фигуры, безупречные профили не оставляли сомнения: роботицы.

Было и еще по крайней мере три типа созданий, каких раньше Карлсен не встречал. Первый, - что-то вроде высокого гриба-поганки, - стоял на углу улицы и напоминал какое-нибудь декоративное растение, что выставляется у ресторана. Однако, когда они проезжали мимо, шапка-гриб накренилась в их сторону и посередине обнажился крупный зеленый глаз, пялящийся вслед с немигающим любопытством. После этого существо проворно заскользило по тротуару: колокольчатое основание стебля расширялось и сокращалось как у улитки.

Гораздо чаще встречались создания цвета трутовика, сплошь состоящие из ног, - шесть или семь, - сходящихся к плоской цилиндрической голове с дюжиной глаз. Примерно, как у долгоножки, ноги находились непосредственно под туловищем и семенили в танцующемм, прихотливом ритме. При этом часто получалось так, что туловище у них забавно кренилось под углом в сорок пять градусов. Обныривая пешеходов, они проявляли недюжинную ловкость. Чем-то напоминали головоногих моллюсков, хотя ноги гораздо крепче щупалец.

Однако больше всех поразило существо, напоминающее человека с черной лоснящейся кожей. Первое из них Карлсен увидел со спины и подивился его неуклюжей, валкой походке, длинным горилльим рукам и тупенькой макушке, выступающей сразу из широченных плеч. Мало того - рожа, как оказалось, свисала до самой груди, буквально туда врастая, а вместо носа была лишь пара дыхательных отверстий. Белые глазища выдавали в нем ночное животное, из губастого рта торчали острые зубы-коренья. Различимое сквозь пелену боли (от нее начинала уже бить ноющая дрожь), существо казалось порождением кошмара, свирепым кинг-конгом.

Теперь узнавалась улица, вдоль которой ехали: та самая, по которой проводил его К-17. Машина свернула на площадь с изумрудно-зеленым фонтаном. На дальней ее стороне, еще сильнее впечатляя своей достоверностью, высилась громада здания в виде органных труб: самая крупная по центру, остальные, - с каждой стороны по дюжине, - в порядке убывания. Полная длина с четверть мили.

Капсула подрулила ко входу в главную башню - единственной, похоже, на весь город громадной вытянутой арке. Очевидно, здание представляло собой зал собраний или храм, с той разницей, что не было ведущей к главному входу лестницы. Он находился вровень с улицей, и ясно почему: чувствовалась поистине пуританская неприязнь к декоративности.

Остановились, ремни задвинулись, отодвинулась дверца. Карлсен, превозмогая боль, вылез и, едва коснувшись ногами земли, едва не распластался. Гребир в черном даже руки не протянул. Непросто оказалось разогнуться, так и пришлось ковылять к зданию с скрюченной спиной, рядом гребир, что сидел сзади.

Интерьер существенно отличался от избыточной цветовой гаммы Зала Женщин: суровые серый и черный цвета. Черный, и тот тусклый, не отражающий света. Боль и тошнота застили теперь так, что Карлсен и лифта толком не заметил, а когда тот понес кверху, подкосились ноги. Страж и теперь не помог, глядя перед собой с полным равнодушием - пришлось выпрямляться самому, спиной о стенку лифта. Плетясь за гребиром по длинному коридору, он уже зарился по сторонам сквозь пелену легкого бреда.

Его завели в большую и яркую комнату. Свет струился через купол, в тонированные окна умещалась вся панорама города и отдаленных гор. К виду он был равнодушен. Единственно, чего хотелось, это упасть вниз лицом на черный ковер и закрыть глаза.

Судя по затянувшейся тишине, его оставили одного. И хорошо: только встреч еще не хватало. Карлсен грузно опустился в ближайшее кресло. Сделанное из простого черного дерева, оно явно не было рассчитано на удобство. Тем не менее, несказанным удовольствием было откинуться головой о твердую спинку. Но стоило закрыть глаза, как в голове закружилась карусель и такая стала наливаться тяжесть, что череп вот-вот лопнет.

- Вам нехорошо?

Пристально смотрящий на него человек так напоминал землянина, что на секунду мелькнула мысль: все, дурной сон кончился, ничего не было. Человек был высок, но лицо, хотя и моложавое, было в морщинах. Одет в черное, но держится как-то по-земному, естественно. Таких проницательных серых глаз Карлсен еще не встречал.

- Ты кто? - сипло выдохнул он и тут же понял свою бестактность. Впрочем, чего не брякнешь сквозь полубред.

- Меня зовут Клубин.

- Вы... землянин?

- Нет. - Он цепко вгляделся Карлсену в лицо. - Вам плохо?

- Жук какой-то укусил. - Язык так разбух, что казалось, не умещается во рту. И дикция размазанная, как у пьяного.

- Жук? Вы помните, как он выглядел?

- Длинный такой, мохнатый.

Человек ушел. Карлсен, закрыв было глаза, испуганно их распахнул: комната вертелась каруселью.

- Выпейте вот. - Человек, успев вернуться, протягивал мензурку, где было с полдюйма темной мутной жидкости. Карлсен, запрокинув голову, послушно сглотнул. Ф-фу! Заплесневелый суп, да и только. Но не прошло и несколько секунд, как самочувствие буквально преобразилось. В глотке, а следом и в желудке зажгло как от бренди. А там пошло разливаться жидким пламенем, спешно прогоняя тошноту. Действовало вроде трагаса, который довелось попробовать в подземном логове у Грондэла, только это снадобье давало еще и восхитительную ясность. В считанные секунды ощущение передалось в грудь и голову, и лихорадка исчезла как по мановению волшебной палочки.

- Это невероятно! - воскликнул Карлсен восторженно.

- Хорошо. - Клубин, прихватив мензурку, вышел. Надо же, все равно, что заново родиться на свет. Тело трепетало энергией, а ум был так ясен, что казалось, одно лишь усилие воли, и откроется доступ к просторам интенсивного сознания, разом распахнувшимся перед ним в пещерах Сории.

Он подошел к окну, что выходит на север, с облегчением чувствуя, что руки-ноги снова в порядке. Тонированное стекло, как видно, смягчало яростный синий свет. С этой высоты, - по крайней мере, полсотни этажей над всеми прочими зданиями, - ясно различалось, что Гавунда расположена по спирали, с ввинчивающейся со стороны стен алой лентой дороги: похоже чем-то на спиральную туманность. Общий эффект подкреплялся черной равниной, окружающей город подобно космической мгле. Сам город был гораздо больше, чем думалось: размером как минимум с Манхаттан. К северу долина постепенно сменялась бурыми отрогами, переходящими в плавные, покатые холмы, исчезающие в тумане. На полпути меж городом и отрогами с востока на запад зияла расселина шириной без малого с Великий Каньон и закраинами острыми, словно процарапанными неимоверным тесаком. Это, понятно, и было ущелье Кундар, о котором упоминал К-10. Впечатляла в первую очередь гигантская арка, смыкающая ущелье непосредственно к северу от Гавунды: в длину миль десять, а вершина изгиба с милю высотой. Карлсен когда-то хотя и имел отношение к инженерии, но сейчас представить не мог, как сооружался этот мост. Впечатление такое, будто сооружался он повдоль, а затем какой-то великан поднял и развернул его поперек, с упором в милю по обе стороны. Внешний вид отличался величавой простотой и идеально вписывался в монохромную блеклость пейзажа. Вид его вызывал все тот же возвышенный трепет, что и первый взгляд на Гавунду.

Эту простоту отражала и комната. Вполне обыкновенный черный ковер, черная мебель без обивки (похожа на квакерскую мебель Огайо двадцать первого века). Самым вычурным предметом в комнате было подобие кушетки с двумя подушками, хотя без всякого покрытия. Однако этот гарнитур совершенно не походил на каджековские столешницы и скамьи-самоделки в Сории. Здесь на всем лежала печать властного и простого предназначения.

Не вписывалась в интерьер единственно стоящая возле дверей тележка с выпуклыми прозрачными конусами - не то медицинский прибор, не то сервировочный столик (примерно такой он как-то видел в кухонном отделе су-пермаркета).

В комнату возвратился Клубин.

- Ну как, лучше?

Было что-то странно настораживающее в самой обыденности тона, столь несвойственного для такой спартански строгой комнаты, да еще на чужой планете. Тем не менее, уют и благодарность сами просились наружу.

- Да, спасибо, - кивнул Карлсен, все еще не в силах поверить, что этот человек принадлежит к уббо-саттла. По виду какой-нибудь директор корпорации иди крупный чин из разведслужбы. Лицо можно было назвать по- мужски красивым, если б не некоторая изможденность: морщинистый лоб, мешочки под глазами, чуть искривленный кончик орлиного носа и усталые складки у рта выдавали в нем человека, обремененного грузом проблем и, возможно, пьющего. Странно как-то: непонятно откуда, но его лицо казалось вполне знакомым.

В дверь коротко постучали. Клубин не успел откликнуться, как в комнату вошла светловолосая девушка с папкой-скоросшивателем. Для женщин Гавунды тип попросту редкий: эдакая стройняшка-невеличка с маленькой, крепенькой грудью. Увидев Карлсена, она с удивлением воскликнула:

- Ба-а, вот славно-то! И где вы его нашли?

- Нигде. Он сам нас нашел, - отозвался Клубин.

Молоденькая, никак не старше двадцати, она напоминала чем-то Хайди Грондэл - одета была в короткое платье из какого-то белого шелковистого материала. Положив папку на стол, она с лукавинкой посмотрела на Карлсена.

- В Сории, небось, были?

Карлсен слегка замешкался.

- Дори, у нас дела, - несколько раздраженно заметил Клубин.

- Слушаю, гребис, - девушка с тонкой иронией склонила голову. - Я в соседней комнате, если понадоблюсь.

Она вышла. Карлсена опять охватило ощущение нереальности происходящего.

- Она назвала вас "гребис"? (Клубин кивнул). Вы правитель этого города?

- Он самый. - Клубин сел на кушетку, жестом приглашая Карлсена пересесть в кресло напротив. - А вы что ожидали?

Карлсен растерянно пожал плечами.

- Что-то... совсем другое.

- А про меня что подумали?

- Секретарь какой-нибудь, - с улыбкой ответил Карлсен, решив быть откровенным.

- А что, довольно точно, - сухо ответил Клубин. Он открыл папку, в которой Карлсен удивленно разглядел свое фото, даром что перевернутое. Удивляясь тому, насколько непринужденно себя чувствует с правителем Гавунды, он спросил;

- Дори - робот?

- Почему ты об этом спрашиваешь? - Клубин продолжал просматривать содержимое папки.

- Потому что когда она меня спросила, между нами как бы возник телепатический контакт. А роботы, мне кажется, как-то неспособны на телепатию.

- Нет, она не робот. Она из Хешмара.

- Я-то думал, женщины Хешмара лишь отдают вам мужские гомункулы?

- Так оно и есть, - губы Клубина тронула улыбка. - Но это в конце концов можно исправить с некоторой помощью биоинженерии.

- Мне казалось, женщинам в Гавунде... чревато опасностью, - вывернул он, стараясь быть тактичным.

- Ну уж, в Кубенхаже-то нет. - Сухой тон дал Карлсену понять, что вопрос задан глупый. Гребис закрыл папку.

- Ну так к делу, - он с улыбкой посмотрел на Карлсена. - Как я понимаю, мне надлежит вас просить от имени одного из ваших собратьев- груодов.

- Просить?? - удивленно посмотрел Карлсен.

- Как я понимаю, вы считаете, что груоды должны вести себя в соответствии с человеческими нормами нравственности.

- Но ведь я и есть человек (Клубин возвел брови). Хотя мне говорили, что я "дифиллид", то есть как бы имеющий две натуры (Клубин с насупленной оздаченностью молчал). Вы их, кажется, зовете риадхирами.

- А вы знаете, в чем различие между человеком и дифиллидом?

- Нет.

- В способности контролировать жизненную энергию. Вы можете контролировать свою жизненную энергию?

- Не знаю.

- Скоро выясним. - Клубин прошел через комнату к столику, что возле двери, и подкатил его к креслу. Карлсен с любопытством стал его рассматривать. На вид все якобы просто: продолговатый черный ящик на скрытых колесиках, из которого возвышается большое прозрачное полушарие, а вокруг с полдюжины мелких. Вернее, не полушария, а шары, у которых нижняя половина утоплена в черную панель. Каждый шар, что поменьше, сообщается с крупным тоненькой трубкой.

- Это у нас называется "мьоргхаи", - кивком указал Клубин, - слово, с нашего языка почти непереводимое. Означает примерно "формирователь бессознательного ума".

Из отдельчика в передней части ящика он достал что-то вроде сложенного пакета из прозрачной резины, соединенного с прибором все теми же пластмассовыми трубками.

Пакет этот Клубин выправил и водрузил Карлсену на голову. Оказалось великовато, но в считанные секунды облекло голову плотно как купальная шапочка. Одновременно с тем центральный шар налился изнутри уже знакомым белесоватым свечением биоэнергии..

- Эффективнее действует на голом черепе, - оговорился Клубин, - но вы, видимо, не желаете расставаться с волосами? - Карлсен пожал плечами. Попробуем-ка вот как. - Он стянул с Карлсена шапочку и окропил ему волосы бесцветной жидкостью, холодной как эфир. Когда шапочка снова прилегла к волосам, свечение заметно усилилось до иссиня белого. - Вот так лучше. Клубин присел на край стола.

- Все очень просто. Если вращать эту ручку влево, - он указал на один из регуляторов, размещенных рядком сбоку панели, - то почувствуется депрессия. Ей можно противиться, концентрируясь. Понятна схема? - Карлсен кивнул. - Ну что, посмотрим, на что вы годны.

Подавшись вперед, он медленно-премедленно повернул регулятор. Вначале не ощутилось ничего, но по мере вращения ручки сердце овеял холод и появилось некое дурное предчувствие. Вместе с тем свечение в центральном шаре стало блекнуть.

- Концентрируйтесь, - велел Клубин. - Если потребуется, то и гримасничайте. - Он убрал с регулятора руку.

Совет показался странноватым, но как выяснилось, полезным. Чтобы не отвлекаться, Карлсен уставился в пол и, следуя наставлению, свел брови, поджал губы и, согнав кожу на лбу в хмурые складки, сузил глаза. А почувствовав внутренний подъем, зажмурился окончательно и полностью сосредоточился на концентрации.

- Хм, неплохо, - одобрительно заметил над ухом Клубин. Шар в центре, когда Карлсен открыл глаза, снова сиял чистой белизной. Причем сменился цвет и у окружающих шаров. Тот, что ближе, засветился красноватым, рядом с ним сочно желтым. Остальные - зеленым, синим, индиго и дельфановым. Интересно то, что последний он теперь различал собственными глазами: получается, чувственный диапазон за время пребывания на Дреде расширился.

- Поупражняйтесь сами, пока я переговорю с Дори, - сказал вдруг Клубин и, не успел Карлсен отреагировать, встал и вышел из комнаты.

Карлсен подкатил прибор поближе. Хорошо побыть наедине с собой. То, что приоткрылось в секунды противоборства с депрессией, бередило волнением чувством, что находишься накануне важного открытия - вернее, углубления догадки, то и дело сполохами озарявшей ему жизнь.

Сфокусировав внимание, он плавно повернул регулятор влево. Медленнопремедленно, а когда начала просачиваться депрессия, немедленно выставил ей навстречу сконцентрированную силу воли, вытесняющую враждебное проникновение. При этом он решил попробовать повернуть регулятор чуть вправо. Эффект очаровывал. Поскольку депрессия была уже сломлена, смещение регулятора увенчалось всплеском отрадной силы. Причем что интересно: не от движения ручки, а именно от собственной концентрации. Депрессия была уже одолена ее усилием, так что "всплеск", по сути, был приятной наградой собственной силы воли.

Недолгое экспериментирование слегка утомило, Карлсен, прикрыв глаза, откинулся в кресле. Однако через минуту-другую любопытство взяло верх - до возвращения Клубина хотелось освоить прибор как можно больше.

Теперь он сосредоточил внимание на самом ярком из шаров поменьше, синем, - и осторожно повернул находящийся под ним регулятор. Эффект, как он смутно и ожидал, внезапно обострил интеллектуальные силы (нечто подобное уже доводилось ощущать среди каджеков Сории). Обозначилась тяга к идеям, абстрактному мышлению. Одновременно усилился синий свет. Стоило лишь сориентриваться, и свет этому как бы вторил. Так он и поступил, вызвав тем самым прилив яркости.

Теперь внимание он перевел на зеленый шар, светящийся так слабо, что на свету едва и различишь. Регулятор внизу поддавался почему-то жестко (редко, видно, использовался), тем не менее, Карлсен осторожно повернул его вправо. Сказалось немедленно: глубокое, раскрепощающее умиротворение. Вспомнилось вдруг из школьной программы по английскому, что слова "green", "grass" и "grow" ("зеленый", "трава" и "расти") - однокоренные.

И очевидно стало, почему на Земле природа изобилует зелеными красками, а на этой планете - синими. На Земле природа испокон является колоссальным источником умиротворения, материнской силой, дающей опеку всем живым существам. А вот на Дреде с ее повышенной гравитацией такое умиротворение проблематично, а то и опасно. Вот почему природа здесь смещена к синей части спектра - цвет сознания и рассудочности. Неважно, как оно сложилось; ясно лишь, что обстоит именно так.

После зеленого естественным было заняться регулятором, что под шаром цвета индиго. При этом Карлсен уже догадывался, чего ожидать, и интуиция его не подвела. Уже в самом начале мужская сущность в нем стала как бы размываться чем-то более мягким, нежным. Видимо, индиго был цветом женского аспекта его натуры, с прямым и интуитивным восприятием действительности, максимально отдаленным от абстрактного восприятия, нагнетаемого синим цветом. Этот цвет был восприимчив, гибок и податлив как вода в целлофановом мешке. Карлсен всегда улавливал в себе некую женскую составляющую, и именно эта восприимчивость помогала ему быть хорошим психологом. Тем не менее, она всегда контролировалась чувством цели и обязательности. Лишь теперь изумленно сознавалось, насколько он подавляя в себе этот женский аспект и как мало его понимал. Вот он, классический пример кантовского прозрения о том, что мысли у нас разделяют наши восприятия.

Карлсен подвинул прибор, чтобы можно было дотянуться до ручки под желтым шаром. Стоило ее повернуть, как вспыхнуло желание расхохотаться, повернул еще, и хлынула восторженная жизненность, высвечивающая тело подобно тому, как ток высвечивает лампу. В такт тому и сам шар воссиял яркостью, озарившей, казалось, всю комнату. Ожила память о желтых кристаллах в недрах Криспела: чувство победной радости, под стать чистому звуку трубы. Радость некоторое время держалась и тогда, когда Карлсен вернул регулятор на нулевую отметку.

Чего ожидать от красного шара, догадаться было несложно: так оно и вышло. В паху затеплилось вожделение, и до Карлсена вдруг дошло, что тело-то почти голое. В укромном месте было настолько приятно, что он невольно запустил туда руку, отчего мгновенно возникла эрекция. При этом возник ясный образ Дори: вот наклоняется, вот заглядывает ему в глаза. Все так отчетливо, что можно, дотянувшись, коснуться. Войди она сейчас в комнату, он бы без колебаний стиснул ее, убежденный, что она откликнется уже на саму силу его желания. Распалясь жаждой овладеть ею, он вместе с тем обнаружил, что в алости шара начинают постепенно проплавляться сгустки черноты. Это послужило напоминанием, и Карлсен резко крутнул ручку влево. Желание тут же сгинуло, и рассудок как бы пришел в норму.

Пока ясно было то, что каждый из шаров неким образом фиксирует ту или иную деталь или свойство его, Карлсена, собственной натуры. Синий связан был с мужским началом и интеллектом, красный - с сексуальностью, зеленый - с восприятем природы, индиго - с интуицией и рецептивностью, желтый - с силой воли и целеустремленностью. Белизна же центрального шара так или иначе сводила их все в обобщенное чувство утвердительности и единоначалия.

Озарение от этих экспериментов вызывало некоторую эйфорию. Каждый из цветов давал сугубо свою утвердительность, причем одна из них могла не совмещаться, а то и противоречить другой - так, сексуальное озарение абсолютно не сочеталось с интеллектуальным. И тем не менее, белый шар некоторым образом примирял их всех.

Ну, а шар дельфанного цвета? Регулятор под ним был в форме продолговатого ромба и по назначению, видимо, несколько отличался от остальных. И в самом деле, эффект при вращении оказался какой-то двусмысленный. Вроде бы чуть прихватило сердце и солнечное сплетение, хотя непонятно почему. Даже когда повернул ручку до максимума, и то ничего не прояснилось. Попробовал до минимума - опять ничего особенного, разве что появилась легкая угнетенность.

Мьоргхаи почти наверняка служил своего рода тренажером для юношей Гавунды. На Земле ближайшим аналогом был бы целый пласт искусства и литературы - что ни цвет, то, допустим, различие между воздействием музыки или живописи от художественного слова. В детстве такие эмоции как восторг, волнение, печаль или нежность усиливались обычно через книги. Что касается мьоргхаи, то он, по-видимому, напрямую воздействовал на соответствующий участок мозга, контролирующий те или иные эмоции.

Вместе с тем главным его назначением, безусловно, было то, как научиться обуздывать депрессию, эту коварнейшую из реакций. В этом Карлсен усматривал теперь основную проблему человечества. Вся каверза в том, что она представляется абсолютно естественной реакцией на проблемы каждодневного существования. Любой здоровый человек с появлением трудностей стремится их преодолеть. Однако здесь зачастую сопутствует опасение, что они могут оказаться неодолимы, и тогда логика диктует отступить в поисках выхода, а то и просто махнуть на все рукой. Возможность поражения всегда казалась настолько логичной, что люди легко поддавались соблазну сдаться. Мьоргхаи впрямую демонстрировал ложность этого убеждения.

Он снова сфокусировал внимание и повернул центральный регулятор влево. Убыванию энергии он снова противопоставил чувство цели. Общий принцип был теперь очевиден. Отток энергии рождал смятение, и этому надо было противостоять удвоенным чувством цели.

Главным преимуществом мьоргхаи было то, что полностью сознавалась своя, без всякой сторонней причины, причастность к прободению. То есть, что ему можно противостоять без подтачивающего волнения: "А вдруг не выстою?". Волнение перебарывалось полновесным доводом, что все происходит не на самом деле. Все равно, что в лжеце изначально подозревать лжеца.

Удовлетворенность от этого прозрения была так велика, что Карлсен, откинувшись в кресле, возвратил ручку в нейтральное положение. С логической ясностью открывался однозначный ответ на эволюционную проблему человечества. Все великие философы были пессимистами, жизнь трактующими как непостижимую тайну или трагическое поражение. Теперь было очевидно, что поражение крылось в них самих. Они взрастили его посредством умозаключений, будучи во власти собственных эмоций. Внутреннюю силу можно нагнетать буквально усилием концентрации. По сути, обыкновенная уверенность, что пессимизм основан на иллюзии, сводит возможность поражения к нулю.

На этот раз, поворачивая главный регулятор влево, сосредоточиться он не пытался. Дожидался, пока чувство поражения не наводнит подобно холодному потоку, и воспринимал его с иронической усмешкой. Вращал он регулятор и тогда, когда дело дошло до физической слабости, уводящей из мышц энергию и кровь наводняющую адреналином. В эти секунды становилось ясно, как в людях, доведенных до такой крайности и убежденных, что и весь мир таков, начинает атрофироваться воля к жизни.

И вот по мере того как энергия упругим жгутом изникала из тела, Карлсена начало точить сомнение. Одно дело знать, что отчаяние умозрительно, совсем иное - возместить теперь энергию, беспрепятственно вытекающую наружу. От этого где-то в глубине шевельнулся страх, и он поспешно крутнул ручку в обратную сторону. Опасение подтвердилось: ничего не произошло. Потеря жизненной энергии была так велика, что контролировать было невозможно. Страх, взметнувшись, ожег болью где-то вверху живота.

Бог ты мой, ну что за олух! Так наплевать на инстинкты, укоренившиеся в живых существах за миллионы лет эволюции. Уверенность интеллекта, что пессимизм - илюзия, ни в какое сравнение не идет с физическим и эмоциональным чувством страха. Карлсена цепко охватила кромешная безысходность. Куда стремиться, если все и так предрешено. Ну, перекроет он этот отток, восстановит энергию - дальше что? Вся энергия мира ничто в сравнении с главным фактом, что жизнь бессмысленна, и от осознания голой этой правды человек рано или поздно оставит все свои иллюзии и перестанет бороться. Велика ль заслуга - штурмовать горную вершину, когда рано или поздно неизбежен спуск?

И вот отсюда-то надежды на спасение нет. Восстанови он сейчас хоть всю утраченную энергию, самой этой догадки хватит, чтобы подточить любое оптимистическое воззрение.

Он повернул ручку в другую сторону. От этого на мгновение вспыхнули уверенность и сила, но, как он и боялся, все это тотчас перекрылось чувством безысходности. Белизна в центральном шаре потускнела до белесой облачной взвеси, пригасив и цвета остальных шаров. Карлсен для пробы крутнул один за другим все регуляторы; эффект в сравнении с прежним чисто призрачный. Лишь от сексуального вожделенно замрело в гениталиях, но и то, вполсилы, и лишь в начале.

Напоследок он попробовал повернуть ручку дельфанного шара. И тут же понял его предназначение. Шар контролировал свойство отрешенности или безразличия. По-прежнему исходя тоскливым отчаянием, Карлсен тем не менее наблюдал за ним словно бы издали, как астронавт смотрит на Землю со спутника: ощущение спокойной отобщенности, когда никакое злоключение напрямую не действует. И тут до Карлсена вдруг дошло, что он поддался тому самому поражению, в мнимости которого так недавно был убежден. Сама абсурдность этого вызвала улыбку, от которой центральный шар замрел чуть ярче. На этот раз, чувствуя полное безразличие к собственным чувствам, он не томился уже страхом или сомнением. Закрыв глаза, он все свое внимание сосредоточил на нагнетании жизненной силы. И только почувствовал, что попытка удается, как подспудное сомнение истаяло, будто тень облака с появлением солнца. В мгновенном сполохе прозрения он уяснил, что сомнение абсолютно негативное свойство, сила которого в способности парализовывать волю.

Открыв глаза, он увидел, что цвета всех шаров углубились. Дельфановый регулятор вернув в нейтральное положение, он повернул желтый. В результате мгновенно взметнулись радость и уверенность. Вместе с тем белесовость в центральном шаре преобразилась в снежную, искристую белизну.

Понятно теперь, почему дельфановый регулятор не произвел в первый раз никакого эффекта. Так велика была утверждающая сила, что он просто не чувствовался. Какая разница, отрешенно быть счастливым или нет. А вот в состоянии депрессии, всегда склонной к разрастанию, он препятствовал отрицанию и восстанавливал самоконтроль.

От внезапного этого открытия даже голова слегка закружилась. Теперь отчетливо виделось, что склонность человека к пораженчеству, по сути, иллюзорна. Истина объективная, самоочевидная. И, тем не менее, когда тонус из-за "прободения" снижается, таким же очевидным кажется и то, что все тщетно. Карлсен сам сейчас фактически столкнулся с основной человеческой дилеммой в гипертрофированной форме. Когда человек счастлив, жизнь видится ему как нечто самоочевидно хорошее: если и борьба, то с победным концом. Когда же на душе гнет усталости и неудач, все кажется обманом, шулерской рулеткой, подстроенной на проигрыш. Причем, и то и другое состояние, казалось бы, объективно и абсолютно убедительно.

Однако ответ теперь был очевиден. Безысходность возникает от убывания жизненной энергии. Но если можно остановить ее отток усилием концентрации, то и внутреннее давление сознания тоже повышается аналогичным усилием. Единственно, чего требуется, это искоренить саму привычку пасовать перед убыванием.

- Все еще экспериментируем? - гребис успел бесшумно войти в комнату.

Карлсен, взглянув на него, с улыбкой кивнул. Было в этом человеке чтото, вызывающее странную легкость и уверенность, какие бывают при полном взаимопонимании.

Клубин угодил в столп света, отчего на прибор легла тень. Посмотрев на шары, он одобрительно кивнул и, протянув руку, стянул с головы Карлсена шапочку. Шары тут же потускнели.

Клубин пристально вгляделся Карлсену в глаза (при этом снова мелькнуло: "Где-то я его видел").

- Ну что, известен теперь секрет? - спросил тот непринужденно, чуть ли не в шутку.

- Похоже, да.

- Так поделитесь.

- Смысл таков: все зависит от натиска воли.

Клубин с прищуром улыбнулся.

- Верно, дорогой мой доктор! Поздравляю. В точку, да как просто. - Сев лицом к Карлсену, он чуть подался вперед. - Философы ваши, ученые и проповедники вариантов предлагали массу, вплоть до отрицания воли и уничтожения собственного "я". Теперь вы видите, что все они ошибались. Нет оправдания слабости. Суть эволюции в контроле, контроле над механизмами плоти. Цель эволюции - уподобиться богам. Вы в чем-то, смотрю, не согласны: качаете головой?

- Нет, правоту вашу я вижу. Беспокоит лишь то, что груоды под стать богам себя не ведут. Боги не убивают потехи ради. Так ведут себя декаданты.

Клубин, неторопливо кивнув, взглянул с разоружающей откровенностью. Да, действительно. Но только имейте в виду, что они еще и пытаются эволюционировать. Большинство из них уже превзошли людей (Карлсен покачал головой). Осуждая их, вы забываете о подлинной проблеме: сексуальном побуждении. Наденьте-ка еще раз, - он указал на лежащую на столе шапочку.

Карлсен надел. Внутри она все еще была влажновата, так что центральный шар сразу замрел мягкой белизной. - Так, сейчас я усилю сексуальную энергию, - сказал Клубин и потянулся к регулятору под красным шаром.

О том, что произойдет, Карлсен знал уже наперед. Едва ручка повернулась по часовой стрелке, как низ живота стало понемногу разбирать.

- А ну еще чуток, - прибавил Клубин. Вожделение перерастало в похоть. Позовите-ка теперь Дори. Вы знаете, как это делается, - заметил он на озадаченный взгляд Карлсена.

И вправду: он знал, как это делать. Само желание создавало некую психическую связь. Мысленно представив ее с недавней ясностью, он позволил вожделению направить свою волю. Через несколько секунд девушка вошла в комнату. Взглянула вопросительно на гребиса, затем на Карлсена и, увидев на нем шапочку, все поняла. Таким же способом Карлсен направил ее к себе и усадил рядом.

- Мне лучше выйти? - учтиво спросил Клубин. Карлсен, не отрывая взгляд от глаз девицы, мотнул головой. Когда дошло, что та откликается встречным желанием, возбуждение усилилось, увенчавшись вспышкой восторга, когда она наклонилась и приникла к его рту податливыми губами (удовольствие - просто не высказать - так сидел бы и сидел).

Судя по тому, что начинало твориться в паху, Клубин повернул ручку еще на деление. Краем глаза было заметно: в алом шаре успели местами проплавиться бусинно-черные пятнышки. Поцелуев было уже мало: вторя напору мужского желания, Дори на секунду отпрянула и потянулась себе за спину. Проворно передернув плечами, она освободилась от белого платья, опавшего ей вокруг талии. Предоставив рукам Карлсена свой маленький крепкий бюст, она крепко потянула подол книзу и, сдернув платье на пол, предстала в пленительной наготе. Сноровисто усевшись Карлсену на колени, руку она запустила ему под тунику.

Он мутно набрел взглядом на Клубина: стоит, склабится. Внимание тут же поглотила Дори, хищненько скользнув Карлсену по небу острым язычком. Клубин же между тем в очередной раз тронул регулятор. Вместе с нестерпимым жаром внутри мучительно разрасталось что-то темное, липкое. Шар полыхал гневно-закатным солнцем, и живучей силой наливались в нем инородные сгустки, как бы источая некий черный свет.

Еще секунда, и желание стало прорастать чем-то необузданно диким. Обладать женщиной было уже мало: хотелось стиснуть ее так, чтобы затрещали ребра, и губы ей искусать до крови. Как ни странно, она разделяла это желание, соблазняясь мужской жестокостью. В памяти мелькнул тот дикарский пыл с Фаррой Крайски. Со всплеском сексуальной энергии росла и жажда истязать, вплоть до того, чтобы схватить Дори за горло и душить, душить, кусая губы, лицо, сдавливая до хруста ее тело... Жажда истязать казалась теперь такой же естественной, как минуты назад желание ласкать. С содроганием, как-то даже усиливающим пыл, он поймал себя на том, что уймется лишь умертвив ее. Через плечо Дори он шало различил: шар уже не алый, а черный.

Желание лопнуло как раздувшийся пузырь так, словно скопившаяся статика грянула вдруг взрывом. Шар, оказывается, из черного снова стал красным. Видно, Клубин резко вернул регулятор в нейтральное положение. От мгновенного оттока энергии буквально отнялось дыхание.

Дори, кротко поцеловав Карлсена, подобрала с пола платье и вышла из комнаты. О том, что произойдет, она, безусловно, знала наперед. Карлсен, ошарашенный случившимся, ее ухода толком и не заметил.

- Прощу прощения, что так резко все прервал, - галантно извинился гребис, - просто других аргументов у меня не было. Нет сексуального желания, не преступного по своей сути. Вначале вам хотелось ее поцеловать, затем раздеть, а там уже и возобладать ею. Но и этого вам показалось мало - всегда тянет на что-то большее. Иными словами, дело могло дойти и до убийства.

Карлсен молча кивнул, вяло бросив шапочку на стол, он вдруг почувствовал усталость. "Убийство" - это так, мягко сказано в сравнении с тем, что он, пожалуй, мог бы учинить. Содрогаясь при одной лишь мысли об этом, он, тем не менее, сознавал, что минуту-другую назад удушить Дори казалось таким же естественным, как в нее войти.

- Теперь, надеюсь, вы начинаете понимать проблему груодов? Просто восприятие у них такое же, что буквально сейчас было у вас.

- Да, - Карлсен шумно выдохнул. - Понимаю. Кивнул, и возникло вдруг приглушенное чувство вины. Мелькнула мысль выложить все о том, что испытал в Зале Ритуала с Ригмар, однако сдержался и вместо этого сказал:

- Но мне понятны и проблемы большинства убийц в Ливенуорте. Не значит же это, что я должен сносить убийства.

- Безусловно, - с редкой невозмутимостью кивнул Клубин. - А вы думаете, я их сношу? Или Бенедикт Грондэл? Вовсе нет. Только пока приходится признать, что с груодами нам ничего не поделать. Хорошо ли, худо ли - они свои, и предавать их нельзя. - Карлсен покачал головой. - Скажите-ка мне вот что. Соверши вдруг убийство ваш родной брат: вы бы выдали его - зная, что обрекаете его на смерть?

- Нет. Но и не сидел бы сложа руки, пока он еще чего-нибудь сотворит.

- Вот и прекрасно, - улыбнулся Клубин. - Значит, мы друг с другом солидарны. - Сказал с такой спокойной уверенностью, что Карлсен на миг поверил, что так оно и есть, но тут же спохватился:

- Солидарны, говорите?

- А как же. Вы только что признали, что груоды действительно наши собратья, а потому заслуживают лояльности. Если вам их склад не по душе, вы должен пытаться его изменить.

- И как? - поднял Карлсен глаза с потаенной надеждой.

- Ставя, прежде всего, себя в их положение. Вы ведь понимаете теперь, что и сами способны на убийство.

- Да, но это не значит, что я с ним мирюсь.

- Так что, выдали бы? Скажем, тех же супругов Крайски?

Карлсен заметался в зыбкой, мятежной раздвоенности. Крайски он кое в чем хотя и недолюбливал, но успел проникнуться к нему и доверием, и даже осторожной симпатией.

- Н-не знаю, - выдавил наконец он. - Наверное, нет. (Сказал, а себя будто предал).

- А Фарру Крайски? - Клубин чуть накренил голову с лукавопроницательной улыбкой.

- Тоже нет.

- Превосходно! А они-то обрадуются, как услышат! Что-то в его голосе заставило Карлсена спросить:

- А Крайски разве здесь?

- Здесь, причем оба.

- Оба??

- Да. Вы б ее хотели увидеть?

(Вот так, заманили в угол).

- Не знаю, - выговорил Карлсен спустя некоторое время.

- Ну да ладно, ладно, - улыбчиво закивал Клубин. - Нет так нет.

Карлсена сдавил вдруг душный стыд.

- Да что вы! Конечно б хотел.

Клубин без разговоров встал и направился к двери.

- Вы за ней посылали? - спросил вслед Карлсен.

- Зачем. Сама определилась.

Стоило остаться одному, как в паху начало набрякать тепло, неизменно разбирающее при мысли о Фарре Крайски. А вместе с тем и раздражение, чувство, что тебя используют как марионетку. Столько всего нагромоздилось после той единственной встречи, что себя он мог уже считать другим человеком. Пережитое с Ригмар (он это понял, заглянув в себя) вызвало глубокое и постоянное изменение. Карлсен теперь знал, что цель секса - не победа или поглощение, а алхимическая трансформация. Как и кузина Билли Джейн, Фарра Крайски принадлежала прошлому. Лучше б уж там и оставалась.

Через пять, а затем и десять минут возмущение пошло на спад. Что интересно, тепло в паху при этом ничуть не убавилось. Подняв шапочку, Карлсен натянул ее на голову. Внутри она почти уже высохла, но волосы были чуть увлажнены, и этого хватило. Как он и подозревал, из всех выделялся шар, фиксирующий сексуальную энергию. Только светился он чисто красным, без всякой черноты.

- Какое странное место встречи, - послышался голос Фарры Крайски.

С ее приближением он понял: ничего не изменилось. Она была и осталась самой сильной из всех женщин, каких ему когда-либо доводилось встречать, и принадлежали они друг другу так, словно были женаты всю жизнь. Едва завидев, он уже жаждал ее как изголодавшееся животное. Неважно, от кого исходила эта тяга, от него или от нее.

Обвив Карлсену руками шею, она улыбнулась с такой непосредственностью, будто встреча происходила буквально у нее в квартире. При этом, наклонясь, нижнюю его губу она ненадолго задержала меж зубов, словно соблазняясь куснуть. Затем она впилась губами - сухими, что возбуждало еще сильнее. Через несколько секунд она, отстранясь, близко оглядела его играющими глазами.

- Посмотри, какое на мне белье. Тут до него дошло, почему эта женщина так его возбуждает. Она в точности олицетворяла живущую в его голове фантазию. Не было даже ощущения, что они существуют раздельно. Карлсен, вздев на Фарре платье, нетерпеливо стянул на пол ее эластичные трусики и привлек к себе, легонько сжав ладонями ягодицы. Хотелось овладеть ею немедленно. Однако беглый обзор комнаты показал, что для любви толком и пристроиться негде.

- Ну и что, давай на полу? - прочла она его мысль.

- Холодновато, жестко.

- Ладно, тогда стоя. - Фарра снова припала к нему губами. Интенсивность ее возбуждения встречно отзывалась в нем, и он завозился с пуговицами платья, пока не одолел все. Когда она притиснулась, Карлсен убедился в ее правоте. Действительно, разницы нет. Их взаимное желание было так велико, что неудобство компенсировалось воображением. Хватало одного уже созерцания ее наготы.

Энергия из ее рта перетекала в его, затем через мужской жезл передавалась ей в руку. Женщина так возбудилась, что входить к ней не имело смысла. В считанные секунды он, - что однажды уже было, - увидел себя через ее глаза, дивясь самой глубине ее пыла. Фарра уяснила, что в сравнении с прошлым разом силы Карлсена неизмеримо возросли, и это усугубляло ее возбуждение. Одновременно улавливалось, что она перестала воспринимать его как личность: для нее он стал просто мужским символом, как какой-нибудь раб-атлет, купленный на рынке всецело для ублажения госпожи. Причем ей невыносимо было сознавать, что это обречено так или иначе закончиться Фарре хотелось длить жгучую усладу до бесконечности. А достичь этого можно было, лишь поглотив Карлсена, превратив его в свою неотъемлемую часть. Он уже испытал этот синдром при обмене телами с Ригмар.

Именно в эти секунды до него дошло, почему такое невозможно. Фарре неважно было, что поглотить значит его уничтожить. Поглощать у вампира инстинкт. Однако в Карлсене с прошлой их встречи произошла перемена. Недавнее преображение означало, что поглотить его больше не дано, даже при его желании. "Остановить, пока не поздно", - глухо подумал он, силясь довести до нее, что поток необходимо прервать. Но Фарра никак не хотела обрывать мучительно-сладостную связь. Ей жаждалось растворить мужчину в оргазме, всосав при этом в свой бушующий энергетический водоворот, яростная сила которого не давала оторваться. А самому Карлсену на это не хватало ни сноровки, ни навыка.

Тут его заполонил экстаз: прижав Фарру к себе, он позволил ей упиваться своей жизненной энергией. Последовало же то, чего он так страшился. Теперешняя зрелость составляла в нем непоглотимую часть. Попытка сдержать фурию не удалась. Произошел обмен оболочками, и Фарра оказалась замкнута вне своего тела. Даром что руки ее сдавливали ему шею так, что трудно дышать, циркуляция энергии уже прервалась. Карлсена поглотить ей не удавалось, и ему не оставалось ничего иного, как поглотить ее.

При этом он словно возвратился в свое тело, искрясь восторженной, ни с чем не сопоставимой силищей. Через несколько секунд лицо у Фарры обмякло, голова бессильно свесилась ему через руку. Ноги у Карлсена разъехались в полушпагате, удерживая равновесие, когда он опускал женщину на пол. По распахнутым, застывшим глазам видно, что мертва. Встав возле на колени, Карлсен вытянул ей руки и ноги, застегнул платье (как-никак приличнее). Что ж, ничего не поделаешь. В фатальном самозабвении поглотиться хищнице жаждалось так же, как поглотить.

Растерянно, но не без удовольствия он ощутил к себе стороннее присутствие. Впервые невольно понимались психологические мотивы каннибализма. Вот она в тебе, чужая часть со всеми своими достоинствами. Чем-то сродни браку: некое взаимообладание.

Дверь отворилась, и вошел Клубин в сопровождении Дори. Остановившись, какое-то время он задумчиво созерцал бездыханное тело.

- Ну что, собрат, стало быть? - произнес он наконец.

Карлсен, тяжело пожав плечами, промолчал. Клубин повернулся к Дори:

- Вели стражникам, пускай унесут.

Отстранившись к окну, Карлсен пронаблюдал, как двое вошедших гребиров молча подхватили тело Фарры Крайски под колени и подмышки (А у самого внутри сытость, как у налопавшегося питона). Дори, выйдя следом, бесшумно закрыла дверь.

- Куда ее теперь?

- Тело поместят в морозильную камеру.

- Зачем?

- Человечьи тела на Дреде - редкость. Нашим биоинженеры может пригодиться.

- Если мозг, то не особо: разлагаться начинает через какие-то минуты после смерти.

- У людей. У груодов - нет.

От внезапного ощущения внутри что-то даже екнуло: Фарра Крайски как бы осваивалась в новом для себя теле.

- Простите, если можно. Я не знал, что так получится.

- Тогда зачем было допускать?

- Я не мог ничего поделать.

- Ой ли? Могли бы просто не подпускать ее, сработать на отталкивание.

(А ведь действительно. Не хватило ума вовремя додуматься).

- Одно хорошо: теперь уж без разницы, - цинично улыбнулся Клубин.

- Сами повод дали - выкрутился Карлсен за счет шутливой укоризны.

- Не обязательно. А может, действительно так вышло.

Объясняться было ни к чему. Вобрав в себя Фарру Крайски, Карлсен полностью теперь понимал натуру груодов. Стремление уничтожать не было у них садистским, как у некоторых из его пациентов-уголовников. Желание груода поглощать совпадает с желанием жертвы поглощаться. Получается не убийство, а как бы кража со взломом: легкий и быстрый способ разжиться чужой энергией.

Фарра дала понять и кое-что еще: гребис не является человеком. Карлсен упустил из внимания эту очевидную вещь, поскольку Клубин человеком представился. У человечества же врожденная склонность реакцию своих чувств считать за непреложную истину. Умом-то Карлсен полностью сознавал, что гребис - совершенно чужое существо. И вообще, что гребиры могут при желании менять свой олблик. Тем не менее, свести воедино два этих вывода почему-то никак не удавалось.

Понимал он теперь и то, почему Клубин казался смутно знакомым. Свое неясное сходство он внушал. Неким образом он проведал о жизни Карлсена достаточно, чтобы вызвать определенные отзвуки из прошлого. Получалось как бы лицо, перещупанное множеством ролей. В гребисе угадывался и Иво Йенсен, злодей из космического телесериала "Вне Галактики" - такой же пронзительный взгляд. Чуть искривленный нос был от Дина Слэттери, футбольного кумира его подростковой поры. Улыбка такая же открытая, как у Джесса Балински - с ним первым в колледже они жили в одной комнате, пожатие плеч тоже в точности его. Удивительно четкая и внятная речь - от актера- англичанина Алестейра Кардью. Со временем можно насобирать и вообще с дюжину, кстати, вот этот полувзлет бровей при вопросах наверняка от его, Карлсена, родного отца.

- Главное, что вы теперь один из нас, так ведь? (Опять этот полувзлет бровей, вслед за которым чуть поджимаются губы).

Все это мелькнуло в долю секунды, Клубин и досказать не успел. Причем, не серией вспышек, а новым ровным видением - частью одного и того же озарения.

Карлсен кивнул, сознавая, что лицо выдает нерешительность.

- Есть перемены в ощущениях? - осведомился Клубин.

- Чувствую себя как-то странно. Будто проглотил что-то... живое.

- А так оно и есть. (В глазах заиграли смешливые бесики Джесса Балински).

Удивительно, насколько четко ухватывались эти мимические уловки словно он, Карлсен, превратился в блестящего театрального критика, настолько сведущего, что может анализировать каждый жест.

Пронизывающие глаза (Иво Йенсена) впились, выведывая подноготную. Карлсен, чутко отрегировав, специально затуманил свои ментальные импульсы. До событий в Хешмаре это было бы невозможно: мысли неизбежно обнажились бы до самой глубины. При теперешнем же уровне самоконтроля прежнее "я" управлялось, как марионетка. Прав был К-10. Несколько секунд, и Клубин потерял интерес к зондированию недоумка-землянина. Впрочем, и такое пренебрежение не нарушило народившейся приязни к гребису.

Карлсен поднял деланно-растерянный взгляд.

- Как же теперь... муж? - (реакция Крайски его, откровено говоря, не заботила, просто надо было как-то сместить фокус разговора).

- Да ничего, поймет, - улыбка приподняла уголки сжатых губ.

- Увидеться бы как-то, объяснить...

- Вовсе не обязательно, - быстро, не сказать поспешно, отрезал тот. Вам скоро отбывать, а столько еще надо успеть. Хотите осмотреть всю Гавунду?

- Разумеется.

Серые глаза Клубина пронизывающе впились.

- Прежде всего, есть ли какие ко мне пожелания?

Вот она, ловушка.

Нет лучше способа выведать у человека то, что он пытается скрыть. Карлсен и сам иной раз прибегал к такой уловке, допрашивая заключенных. Что ж, если и "попадаться", то с выгодой в свою сторону.

- Да, есть кое-что. Вы всегда так выглядите?

Самообладание Клубина было безупречным.

- Нет. Вам я предстаю в человеческом облике, именно потому, что так проще общаться.

- А так, вообще, можете его менять?

- Безусловно. - Сталисто серые глаза стали вдруг пронзительно-синими, и тут же зелеными, и тут же красными - все так быстро, что не было даже времени удивиться. Миг, и снова уже серые. Клубин вытянул правую руку: слева на ладони вырос еще один большой палец.

- Вам бы его, для игры на шестиструнной гитаре, - игривым голосом сказал Клубин. - Постепенно палец исчез, как сдувшийся шарик. - А это вот для семейной вечеринки, детишек попугать.

Карлсен невольно отступил назад: из-под ворота у Клубина зелеными червяками стали прорастать вдруг щупальца - просто сон какой-то. Щупальца потянулись к Карлсену, и он осмотрительно сместился еще на шаг. Клубин расхохотался его растерянности, и щупальца втянулись, не оставив ни следа.

- Это... как? - ошарашенно выдохнул Карлсен.

- Путем доолгой подготовки, - ответствовал Клубин. - Надо поступательно пройти двенадцать степеней умственного контроля.

- А у вас сколько?

- Именно двенадцать. Во всей Гавунде больше десяти нет ни у кого. Ну да ладно. Уж вы извините, время ждет, - свернул он показ с видом пресыщенного зрительским восторгом фокусника. - Ну что, готовы?

В коридоре им встретилась Дори, несущая толстенную папку. Она заговорила с Клубином на непривычно резком, гортанном наречии (бараш, должно быть). Постояв, гребис решительно мотнул головой.

- Нет. Скажи ей, пускай выйдет на меня завтра. Карлсен исподтишка оценивающе разглядывал красотку-секретаршу, когда в душе шевельнулось что-то ревниво-укоризненное (все равно, что Фарра Крайски с удивленным презрением вскинула брови: "И эта-то безмозглая кукла?"). Что ни говори, странно и слегка забавно держать в себе кого-то постороннего.

Отходя, Дори мимолетно улыбнулась Карлсену:

- Удачи.

- Спасибо.

Мимо прошли двое стражников. Высоченные, - под семь футов, - с несокрушимыми подбородкам и, на которых рот смотрелся узкой царапиной, а глаза блестели равнодушно и твердо. Поравнявшись, оба дружно отсалютовали, вскинув руку и сжав ее в кулак возле уха - эдак до скрипа, словно раздавливая жука.

- А у этих какая степень? - осторожно поинтересовался Карлсен.

- Шестая.

Когда шли, не стражники интересовали Карлсена, а фраза гребиса о том, чтоб на него кто-то "вышла завтра". Речь здесь, судя по всему, о женщине, и явно в Хешмаре. Наверное, Ригмар? Иначе, зачем Дори изъяснялась бы на бараше, если до этого говорила по-английски?

В лифте, когда вошли, уже стоял какой-то престранного вида гуманоид. Примерно на фут выше Карлсена, дородный, бокастый. Некоторую нелепость вызывал вид двух крупных клыков по бокам рта. Глаза, мелкие и острые как гвозди, были широко посажены на обветренном рябоватом лице. Вздернутый нос обнажал волосатые ноздри. Незнакомец угловато кивнул гребису, на Карлсена посмотрев лишь со спокойным, холодным любопытством, как кавалерийский офицер, осматривающий лошадь.

- Это доктор Карлсен, груод с Терры, - представил Клубин. - А это Люко, моя правая рука. - Люко представился мелким кивком. Взгляд еще более льдистый, чем у стражников.

- Терра? - переспросил тот. - Так ее что, еще не грохнули?

- Да нет, ты путаешь с Терридом, что в Арктуре. Терра-то у нас в Беллаксе.

- Точно, Беллакс. - Он стыло посмотрел перед собой, - И что он здесь делает??

- Ездит, осматривает.

- Осматривает, значит? Тогда встретимся, - сказал он как раз перед тем, как лифт остановился и Карлсен вслед за Клубином вышел.

- Надеюсь, - коротко откликнулся Карлсен уже иэ коридора. (Какое там; наоборот, подальше б от этой образины, дышающей грубой, опасной мощью).

- Десятая, наверное, степень? - кивком указал Карлсен в сторону уехавшего лифта.

- Да.

- Поэтому он и обличие может выбирать?

- Может.

- Что ж он выбрал-то такое? (Подумал сказать: "Как у хряка", но сдержался).

- У него спросить надо, - улыбнулся Клубин.

Полыхнувший наружный свет ослепил, пришлось козырьком вскинуть руку. Хотя через площадь теперь сквозило прохладой, приятно щекочущей кожу взвесью зеленого фонтана. Сейчас ба снял тунику и встал под его упругие струи.

Карлсен блуждающим взором оглядел оставленное здание: на окна снаружи ни намека - тонированное стекло и есть. Видно, в Гавунде принято, чтобы здания имели сплошной черный фасад.

Памятуя о столкновении с пешеходом на Криспеле, прохожих гавундцев он осмотрительно огибал загодя. Попробуй, сшибись с одним таким: не люди автофургоны какие-то. Хотя, пройдя несколько сот ярдов, он понял, что опасаться ни к чему. Когда мимо протопали двое стражников, отсалютовав гребису с молниеносной лихостью, стало ясно, что от прохожих исходит силовое поле, отражающее на манер магнита. Причем, интересно, что от всех, даже от роботиц - поравнявшись с одной, он ощутил щекочущее прикосновение, вроде слабого тока.

Пешая прогулка по Гавунде странно захватывала. От обилия силовых полей воздух вокруг словно трепетал напряженным, грозным электричеством. Карлсен в сравнении с гавундцами ощущал себя растерянно уязвимым. Однако, минуя прохожего за прохожим, он постепенно начал привыкать, как тело осваивается в холодной воде, наполняя грудь теснящим восторгом.

Что странно, та же Фарра Крайски внутри оставалась бдительным скептиком. Похоже, именно ей хотелось знать, с чего это вдруг Дори перешла с английского на бараш. Так что вопросы Карлсена шли теперь внутри как бы по второму кругу. К Клубину она относилась с недоверием, а отношение к нему самого Карлсена считала наивным и легковерным. Это еще проверить надо: беспрепятственно попасть в Гавунду сразу после ядовитого укуса. да еще с мгновенным исцелением, вызывающим естественную реакцию благодарности и доверия целителю ("надо же, волшебник выискался!"). И с машиной мьоргхаи его оставили не случайно: дело же могло дойти до нервного срыва!

Нет, все же неспрведливо. Как можно было специально наслать насекомое в десяти милях от города, да еще, чтобы ужалило? И с прибором тоже сам сглупил. А поскольку Фарра Крайски сама из породы груодов, то подозрительность в общем-то неуместная.

Это внутреннее чередование напоминало скорее монолог. Мысли просто вступали Карлсену в голову, и он парировал их собственными доводами. В приглушенном человеческом сознании и не поймешь, что мысли эти исходят не от тебя. Тем не менее, он по-прежнему чувствовал присутствие Фарры Крайски, всегда сопровождающееся тлеющим огоньком сексуальности. Причем непонятно, кто из них ее источает - один из парадоксов стороннего присутствия внутри.

Дойдя, остановились у широкой, кроваво-алой ленты магистрали - той самой, что спиралью сходится к городскому центру. Возле них очутилось одно из встречавшихся уже грибовидных созданий с сельдерейным каким-то запахом, исходящим от упругой жемчужной плоти.

Существо грациозно нагнуло голову-раструб, обозресвая дорогу единственным зеленым глазом, и с балетным изяществом бойко заскользило через нее, по-улиточьи сокращая основу своего стебля. Карлсен машинально двинулся было следом, но тут рука Клубина железно схватила его за предплечье. С мгновенным шумом мимо пулей просвистела одна из прозрачных сигар-капсул, шарахнув гриб так, что только брызги в стороны. Миг, и капсула уже скрылась, оставив на дороге сиротливо обмякший раструб. Карлсен оцепенело пронаблюдал, как из его сердцевины глянцевитым шаром выкатился глаз и поблескивая, скатился за обочину.

- Сдурел, что ли! - только и выдохнул Карлсен. Клубин лишь улыбнулся и жестом показал, что можно идти. Не успели дорогу пересечь, как в противоположную сторону на бешеной скорости проскочила еще одна сигара, обдав спину волной воздуха.

Карлсен оглянулся: на место происшествия уже прибыли трое. Двое собирали останки гриба в сферические емкости, а один, - стражник, - наблюдал за магистралью. Карлсен успел уловить вдали приближение очередной капсулы, несущейся с такой же скоростью. Стражник упреждаюше вскинул навстречу руку, веля остановиться. Лихач и не подумал, за что поплатился: в сотне ярдов перед стражником пыхнуло что-то синее и капсула торпедой вылетела на обочину, замерев там с оплавленной, курящейся дымком лобовой частью.

- Да что такое. Бог ты мой?! - потрясение выговорил Карлсен.

- Ну как, не хуже, чем в Нью-Йорке? - с улыбочкой повернулся Клубин.

- Хуже... - Голос у Карлсена дрогнул, вызвав у гребиса усмешку. - Ужас какой-то.

- Так-то. В Гавунде ухо держи востро.

Но не прошли и сотни ярдов, как потрясенность прошла, снова сменившись искристой бодростью, будто в теле мерцали электрические флюиды. Это не было чисто физической реакцией на стресс, просто получалось теперь сосредоточенным усилием фокусировать волю. Урок, преподанный машиной мьоргхаи.

Вскоре повернули налево под свод черной арки, одной из нескольких, напоминающих вход в мавританскую виллу. Внутри находился просторный двор, выложенный красными и зелеными камнями (уж не полудрагоценными ли?). Все здесь казалось до странности мирным, наглухо отделенным от магистрали с ее убийственным транспортом. Справа через арку виднелся сад с фонтаном и привычными уже яркими цветами, слева стоял уютного вида домик в эдаком восточном стиле.

Впереди из-под арки вышло и заковыляло навстречу одно из тех похожих на гориллу существ, которое он раз уже встречал на улице. Оказывается, свисающее на полгруди лицо и не обезьяну напоминало, а вообще черт те что. Глазища выдавали в нем ночное или непривычное к свету существо, а отсутствие носа и подбородка (физиономия переходила непосредственно в грудь) придавали сходство с рыбой. Зубья в полуоткрытой (и не закрывающейся) пасти походили больше на торчащие коренья. Несло от него как в зверинце. Добротой нрава чудище явно не отличалось - когда проходило мимо, угрюмо покосилось на них. Протопав под одной из арок, оно вразвалку вышло на магистраль (Карлсен посмотел вслед) и пошло, не оглянувшись даже по сторонам. Секунда-другая, и проносящаяся капсула, затормозив так, что вздыбилась винтом, едва успела остановиться у самой стены. В кабине сидели двое гребиров. Казалось, сейчас выскочат, и такое начнется... Ничего подобного: капсула, набрав скорость, умчалась, а образина, лишь люто зыркнув вслед, затопало дальше.

- Это ульфид, - указал гребис. - При среднем размере, тем не менее, самое сильное на Дреде создание.

- Все равно же рискует, так вот проходя где попало.

- Нет. Ударь сейчас машина ульфида, она бы разлетелась на части. Ульфиды так взаимодейстуют с гравитационным полем, что могут утяжелять себя в сотни раз. А рассвирепеют, так вес доходит до тонн, причем нешуточных. Все равно, что въехать в скалу.

- Ульфиды... - заинтригованно повторил Карлсен. - А что это за существа?

- Первоначальные обитатели этой планеты. Дикие, злобные, не раздавить фактически никак.

- Даже вам?

- Даже мне не так просто. Видите ли, у них невероятно развит контроль над молекулярной структурой тела - каждеки, и те над этим теряются. - Он хитровато улыбнулся. - Или зубы нам заговаривают.

- Но теперь-то они с вами на дружеской ноге?

- Более-менее, если слово "дружба" вообще применимо к ульфидам. Их покорил мой предок Леркид, и то, когда обе враждующие стороны были на издыхании. Но и после замирения самые оголтелые из них, сколотившись в стаю, улучили-таки момент добраться до Леркида и убить его.

- Да-а, опасные создания.

- Самые, пожалуй, опасные на этой планете. Кроме, разве что, керта. Мы тут часто меж собой загадываем, а что бы случилось, схватись ульфид с кертом? Что безусловно исключено: керты обитают только под водой.

- А в Гавунде ульфиды что делают?

- Обучают.

- Обучают?!

- Да, наших детей, - Клубин по-странному улыбнулся. - Вот она, как раз перед нами, главная школа. Думаю, вам небезынтересно будет посмотреть.

В вестибюле, стены которого полыхали абстрактным узором, они чудом разминулись с бегущей на проворных лапах башней подносов с чем-то вкусным. Нес ее, как оказалось, тот самый крапчатый головоног. Сонмище глаз, окаймляющее плоскую цилиндрическую голову, перемежалось цветами словно дюжина светофоров. Карлсен принял это за приветствие и кивнул. Глаза в ответ мигнули с каким-то женским кокетством, и существо с изумительной сноровкой сигануло вниз по лестнице.

- Это ведашки. На них все питание в городе. Абстрактным мышлением в нашем понятии они не обладают, весь их разум сосредоточен на пище. Еда у них - произведение искусства.

- Странно. На вид вроде не жирные.

- Нет, сами они пищи употребляют крайне мало. Но почему-то все эволюционное развитие у них ушло на интерес к съедобному.

- А эти, грибовидные?

- Струбециты. Довольно интересные создания. У них, как вы видели, напрочь отсутствует самосохранение. Это потому, что этот вид такой древний и так выродился, что они лишились элементарной воли к выживанию. Будете кромсать их, отъедать куски, они и тогда не спохватятся. Плоть же у них действует удивительно успокаивающе. А в Гавунде это полезно. Кое- кто из молодых впадает у нас иногда в состояние эго-лок - в такую ярость, что становится угрозой себе и окружающим. При этом ему надо лишь съесть кусок струбецита, и самоконтроль восстанавливается моментально.

Они шли длинным и до унылости пустым коридором, похожим чем-то на монастырь-дзонг в Гималаях, где Карлсену довелось пробыть когда-то несколько дней. Сходство усилилось, когда он через окно заглянул во внутренний дворик. Там, молитвенно склонив головы, стояли на коленях дети, - числом с дюжину, все как один в белом. По возрасту им было не старше пяти. Перед ними стояли трое ребятишек в белых туниках, из которых один, не размыкая губ, заунывно гудел. Когда гудение начинало подрагивать, норовя оборваться, эстафету подхватывал другой.

- Медитируют?

Клубин покачал головой:

- Концентрируют волю, готовятся к следующему уроку. Как бы готовят из себя самураев.

- А что за следующий урок?

- Что-то вроде этого, - он приостановился перед открытым дверным проемом. Через него видны были спины бритоголовых учеников, неотрывно смотрящих на большой белый круг, который занимал большую часть противоположной стены. Круг походил на циферблат с единственной стрелкой, часовой. Интриговало то, что у каждого из учеников на левом плече сидело крупное насекомое, что-то вроде мохнатого серого скорпиона с крылышками и угрожающе заведенной для удара закорючкой хвоста.

- Еще один урок концентрации, - шепотом пояснил Клубин. - Указатель на круге движется со скоростью часовой стрелки. Надо жестко сосредоточиться, чтобы видеть ее движение. Если ученик теряет концентрацию, его кусает декс. Вас один уже кусал, так что знаете, насколько это больно.

Вглядевшись в кончик стрелки, приобщился к занятию и Карлсен. Потребовалось жесткое усиление внимания. Он простоял минут пять, цепко следя, как стрелка медленно, но уловимо ползет по циферблату, и в душе при этом разлилось ощущение радостной силы.

- А как декс узнает, что ученик отвлекся?

- А-а, так он же чувствителен к мозговым ритмам.

Внутри чутко смекнула Фарра Крайски: "Вот видишь, укус он все же мог наслать". Карлсен ее проигнорировал.

Пошли дальше. Впечатляла сама тишина. Школа явно полна была учеников, а между тем ощущение такое, что в здании пусто.

Еще удивительней было, когда зашли в помещение, напоминающее спортивный зал с гимнастическими снарядами. Здесь полузастыв стояли лицом друг к другу с десяток юношей. У каждого в руках была длинная палка, которой он орудовал как бы в замедленном темпе. Перед группой стоял дюжий уббо-саттла, следя за происходящим с безраздельным вниманием. Ученики с напряженной сосредоточенностью скрещивали палки, разводили их и выполняли замысловатые, медлительно-грациозные движения. Время от времени наставник вмешивался: ступая вперед, разводил какую-нибудь пару, одному из единоборцев при этом легонько поддавая коротким прутом. Выбывающий пристыженно склонял голову и дожидался, пока его не вернут в замедленный поединок вслед за очередным проштрафившимся.

Ясно было, что юноши налегают с недюжинной силой, причем цель направить ее так, чтобы соперник потерял контроль. Чем-то походило на борьбу сумо, с той разницей, что невозможно было различить, где конкретно один из бойцов добивается перевеса, а другой теряет.

Впечатляло то, что хотя они с гребисом стояли на виду, ни учитель, ни ученики на них даже не повернулись, будто их и нет.

Спустя минуту Клубин тронул Карлсена за локоть, и они пошли дальше.

- Теперь вы, думаю, понимаете, когда я говорю, что суть эволюции - в контроле?

- Да, понимаю, - кивнул Карлсен.

- А ведь это всего-навсего второклассники, достигшие лишь первой степени сфокусированного внимания.

- Просто невероятно. Стыдновато даже быть землянином.

Гребис, впрочем, не спешил воспользоваться превосходством, не допустив и улыбки.

В конце коридора была лестница. Спускаясь, Карлсен лишний раз обратил внимание, что подобно зданиям в Гавунде, ступени, и те были в ребре округлены. А их несколько больший в сравнении с земным размер, заставлял ступать с некоторой осторожностью.

- Почему у вас в Гавунде нет четко прямых углов?

- Мы их находим эстетически неприглядными. От них веет какой-то леностью. Кривые требуют от строителя большего тщания.

- Да ведь нос на такой лестнице расквасить можно!

- В том-то и дело, - кивнул Клубин со смешком.

На Земле эволюция ползет кое-как, потому что вы недопустимо обленились. Человек тогда лишь и проявляет себя, когда приходится одолевать трудности. А как только они позади, так подсознание снова впадает в спячку. Еще с тысячу лет, и из-за дутого своего преуспеяния вы деградируте как струбециты. А у нас даже вон лестницы такие, чтобы внимание не ослабевало.

Карлсен подождал, как отреагирует да это Фарра Крайски: молчок. Неудивительно. Логика неоспоримая: он даже сам что-то похожее написал у себя в "Рефлективности", ближе к концу.

Они оказались в коридоре, налитом зеленоватой мутью рассеянного света и оттого похожим на подводное царство.

- Свет здесь пригашен, - вполголоса сказал Клубин, - напомнить лишний раз об осторожности. Почему, скоро увидите.

Он завел Карлсена в комнатку с наглухо задраенной перегородкой из стекла и мощной звукоизоляцией: толстая обивка на стенах, на полу. За стеклом находилась еще одна комната, большая и без мебели, такая же полутемная как коридор. Спиной к стеклу стояли шестеро учеников в белом, на вид лет четырнадцати. У противоположной стены, лицом к ним, еще шестеро. А между ними, прямо по центру -- ульфид: стоит, свесив лапищи до пола, лоснисто-черная кожа и белые глазищи отражают свет.

Даже в гробовой тишине их кабинки чувствовалось громадное напряжение, распирающее стеклянные стены комнаты. Все взгляды неподвижно упирались в ульфида, который не мигая таращился встречно. Горилье тело словно монолит. Карлсен тихо присел на скамейку лицом к толстому, с дюйм, стеклу.

- Что это там?

- Они пытаются совместной силой сдвинуть ульфида. Однако чем сильнее концентрируются, тем он становится тяжелей. Сейчас он уже весит десять с лишним тони. А это еще лишь половина его порога.

Понятно, почему это состязание происходило в подвальном этаже. Молча наблюдая, Карлсен зачарованно сознавал, что хотя никто из состязающихся не дрогнет и мускулом, борение воль здесь так же до осязаемости натужно, как перетягивание каната. Интуитивно угадывалось и то, как ульфид сопротивляется совокупному усилию. Он неким образом использовал гравитацию планеты, как моллюск-блюдечко - давление воздуха, присасываясь к камню. Будто трос, натягиваемый силой воли, якорем крепил его к центру планеты.

Ученики пытались пошатнуть ульфида, смыкая волевую силу так, как сцепляют руки, или как смыкали щиты воины македонской фаланги. Понятно и то, почему подвал предусмотрительно заизолирован. Отвлекись, ослабь на секунду внимание хотя бы один ученик, и энергия прорвется, калеча, кромсая, как лопнувший трос.

Полностью уйдя в происходящее, Карлсен забыл обо всем. В конфликт воль он вник так, что время будто застыло. Но, несмотря на поглощенность, он подмечал и то, что время и воля связаны напрямую. Когда воля слаба, ум впадает в подчиненность времени, если же наоборот, ум начинает перед временем упорствовать.

Медленно, едва уловимо, ульфид начал чугунной тумбой тяжело подаваться вбок. И тут с ошеломляющей внезапностью он, утратив неподвижность, свирепым носорогом грузно ринулся на стоящих у стены учеников. Карлсен невольно отпрянул, но скамья вделана была в пол, и он спиной упруго уперся в обивку. У ульфида за стеклом получилось дотянуться до крайнего из учеников и задеть его руку. Подхваченный спустя мгновение водоворотом совокупной силы, ульфид, запрокинувшись, покатился по полу. Карлсен краем глаза заметил руку ученика: сплошная кровоточащая рана. А тот между тем и не шелохнулся, сообща с товарищами концентрируя волю, чтобы отогнать ульфида, хотя кровь - черная под мутно-зеленым светом, - запятнав белизну туники, обильно капала на пол. То, что ранен, он, скорее всего не замечал.

Сила натиска смещала ульфида к ученикам у противоположной стены. Когда расстояние между ними сократилось до нескольких футов, ульфид развернулся (каким-то образом, видимо, используя гравитацию) и потянулся хватнуть крайнего. Почти уже дотянувшись, он был сшиблен совокупной силой воли. Ульфида волчком кинуло вбок, отчего он грохнулся о стену так, что та задрожала. Отрикошетив от нее, он устремился уже к другому ряду. И опять его, запрокинув, понесло в противоположную сторону. Ульфид задыхался от тяжелой злобы: ясно было, что он прибьет любого, кого сумеет заграбастать. Хорошо, что комната отделена стеклом толщиной в дюйм. Хотя как знать, выдержит ли оно удар эдакой лапищи.

Происходящее напоминало детскую игру в пихалки. Ульфид находился меж двумя батареями волевой силы, каждая из которых оттесняла его в противоположном направлении. Дотянись он до любого из рядов, ученикам пришлось бы несладко. Но ни тот, ни другой ряд подпускать его к себе не намеревался. Их задачей было раскачивать ульфида, пока тот не рухнет в изнеможении.

Ульфид, очевидно, играл в эту игру не первый раз. Он чуял, что команда у стеклянной стены более уязвима, - у ног крайнего из учеников образовалась уже черная лужа, - и векторы нагнетаемой силы пытался использовать как катапульту. Однако обе команды прекрасно сознавали, что, пишась хотя бы одного товарища, в опасности окажутся все: объединенного волевого усилия им не хватит, чтобы его отогнать. Был момент, когда ульфид подобрался так близко, что в глазищах мелькнуло злое торжество: еще чуть-чуть, и тогда уж он разделается хотя бы с одним из мучителей. Но крючковатым пальцам не хватило буквально дюйма, когда встречный натиск лишил его равновесия и он, юлой закрутившись вбок, шарахнулся о бронированную дверь. Толкнувшись от нее как от батута, к противположному ряду защитников ульфид метнулся с такой прытью, что те едва успели его отразить.

Мало-помалу обе команды начинали уставать, хотя и ульфид тоже. После очередного сотрясающего удара о стену движения у него стали более вялыми, а дыхание тяжелей. Предвкушая скорую победу, обе команды сосредоточились теперь на том, чтобы закружить ульфида волчком. Гулко въехав в стену еще раз, ульфид грянулся так, что пол задрожал. Вслед за тем безмолвно упал истекающий кровью ученик.

- Неплохо, - неторопливо заключил Клубин. - Хотя и не сказать чтоб хорошо.

Толкнув перед собой дверь, он вышел в коридор. Карлсен чувствовал такую разбитость, словно поучаствовал в одной из команд.

- Наверное, бывает такое, что некоторые калечатся?

- В порядке вещей. За один только прошлый год погибли трое. Но это в классе постарше, где игра идет с двумя ульфидами сразу.

- С двумя?! Вот уж да-а... - Карлсена невольно передернуло. - Какое, кстати, наказание несут ульфиды за убийство?

- Никакого. Наоборот, награждаются специальными наложницами, которых ценят больше всего на свете.

Парадокс на парадоксе.

Подняться на этаж, под свет, было все равно, что выйти из подземелья. Карлсен поймал себя на том, что позевывает (сказывался, видно, стресс). Прохладный ветерок во внутреннем дворике отрадно бодрил.

- А там что за здание, сразу за двориком?

- Школа для девочек.

- Девочек?? - Карлсен не поверил ушам.

- Совершенно верно.

- Вы шутите?

- Нет, - без тени улыбки ответил Клубин.

- Настоящих девочек?

- Ученики так считают.

- А-а, так все же роботиц.

- Тс-с! - Клубин поднес палец к губам. - В Гавунде это секрет из секретов - вам я это так, по дружбе. Поэтому не очень-то об этом.

- Как можно! - Карлсену стыдно стало за оплошность.

Они приостановились у прохода, ведущего в сад, за которым виднелось окно классной комнаты. Там сидели за столами девочки лет двенадцати и слушали учителя.

- Но я никак не пойму...

- Что тут непонятного? Городу вроде нашего женщины необходимы для создания романтических идеалов. Как только эта школа по соседству открылась, наши недоросли стали вдвое быстрее достигать пятой ступени концентрации!

- Как раз это мне понятно. Не пойму я того, как вам удается им внушать, что это именно женщины, а не роботицы.

- Каджеков заслуга. Они создали робота, практически неотличимого от настоящей женщины. Вот вы распознали для себя, - спросил он с пытливой улыбкой, - что Дори - роботица?

- Вы меня разыгрываете?

- Нисколько.

- Н-но... вы же сказали, что она - женщина? - Было необходимо для эксперимента. Когда она вас целовала, надо было, чтобы вы принимали ее за подлинник.

- Дори - робот? (Просто невероятно. Тут и Фарра Крайски не нашлась что сказать).

- Что вас так удивляет?

- Я... я просто предположил...

- Вот-вот, предположили. А, предположив, робота в ней уже не распознали.

Припомнив, Карлсен понял, что он прав: от возбуждения тогда все в глазах мутилось - просто вылитый гребир.

Сидящая у окна девочка почувствовала на себе чужой взгляд и посмотрев через сад, украдкой пихнула локтем соседку по парте - обе коротко меж собой перешепнулись. Так похоже на обыкновенных заскучавших школьниц - просто в голову не идет, что это роботы. Он покачал головой.

- И все-таки, занявшись с Дори любовью, я бы все понял.

- Вы уверены? - лукаво улыбнулся Клубин.

- Уверен. Речь идет об обмене жизненной силой, а это совсем другое дело. - Клубин улыбался с вежливым скептицизмом. - Или, по вашему, не так?

Серьезность во взгляде гребиса мешалась с шутливостью.

- Представьте себе как землянин, что происходит, когда мужчина совокупляется с женщиной. В том, что она жива, сомнения у него нет: убеждает уже тепло ее плоти. А сам контакт вызывает такое возбуждение, что мужчину переполняет сексуальная энергия. Эта энергия концентрируется на двух основных точках: губах и гениталиях. То же самое происходит и с женщиной. При этом возникает убеждение, что энергия начинает циркулировать через обоих. Но это, уверяю вас, иллюзия.

От нахлынувшего отчаяния у Карлсена словню опора ушла из-под ног.

- Тогда почему груодов тянет поглощать людей?

- А почему вас тянет совокупляться с женщинами? Это инстинкт. Вы же занимались сексуальными преступниками, кому, как не вам об этом знать.

- То есть, если один из ваших старшеклассников сойдется с одной из этих школьниц, роботицу в ней ему не распознать?

- В точку. Позвольте изложить конкретнее. Ученикам ухаживать за девушками запрещено. Если такое происходит и девушка жалуется, он автоматически исключается из школы на год - для юноши, учитывая общую амбициозность нашей молодежи, худшее из наказаний. Но есть альтернатива. Высокоразвитая воля подразумевает высокоразвитые силы гипноза. Загипнотизировать жертву без ее на то ведома - задача далеко не из легких. Но, тем не менее, посильная. Хорошему гипнотизеру удается напрочь стирать память о происшедшем. И наши молодые люди пытаются воздействовать на девушек из самой глубины подсознания. Цель здесь - вызвать состояние транса, в котором девушка сама пришла бы к тебе в комнату. Но и здесь приходится беспокоиться, чтобы о происшедшем не осталось ни намека. И когда девушка уходит, он должен ей внушить, что время, проведенное с ним, она провела где-то в другом месте. Легко догадаться, насколько юношей интригует такая игра и как быстро исчезла бы мотивация, знай они, что девушки на самом деле - просто роботы, реагирующие на мозговые ритмы.

- И говорите, - Карлсен, спохватившись, нервно оглянулся (не подслушал бы кто) и понизил голос, - до них не доходит, что она робот, даже когда дело доходит до полового акта?

- Никогда. Начать с того, до соития обычно не доходит, девушка сохраняет девственность. Уже сама недозволенность, - раздевать ее, трогать, - юношу удовлетворяет задолго до того, как дойти до полового акта. А так как они считают, что жертва находится в глубоком трансе, то и поведение от нее ожидается иное, чем у бодрствующей.

Школьницы в окне все еще перешептывались, поглядывая временами в окно. А ведь действительно, прав Клубин. Двенадцатилетняя нимфетка может состроить глазки своему сверстнику, но уж едва ли двум мужчинам среднего возраста.

Откуда-то сверху плавно донесся звук гонга. Вскоре из классов стали густо выходить ученики.

- Поесть не желаете? - спросил Клубин.

- Можно и обойтись. Голод меня как-то не очень донимает на вашей планете.

- Да, безусловно. Физическое ваше тело осталось на Земле. Но все равно, столовую у нас стоит посмотреть.

По коридорам и лестницам мерно циркулировал поток учащихся. Впечатляло отсутствие гулкой многоголосицы и суеты, типичных для школ во время перемены. Учащиеся шли чинно, без спешки, негромко между собой переговариваясь.

Они с Клубин зашли в небольшой лифт. Когда, спустя несколько секунд, двери раскрылись, они очутились в большом солнечном зале, находящемся, очевидно, наверху здания. Из кухни исходили вкуснейшие запахи. В помещении пока было пусто, лишь струбецит у дверей, галантно изогнувшийся в их сторону.

К ним проворно подскочил ведашки и провел к столику возле окна. За ним открывалась панорама восточной части города, за которой до самого горизонта расстилалась черная равнина, отороченная цепью гор. Наиболее броско отсюда смотрелась изумрудно-зеленая река - шириной по крайней мере с Гудзон, величавой анакондой петляющая через равнину и город. Было что- то поистине гипнотическое в самой зелени воды, скрывающей неведомые глубины и странных рыб.

Ведашки почтительно стоял у столика, играя затейливым разноцветием глаз. До Карлсена неожиданно дошло, что это перемигивание - разновидность речи. Интересно отреагировал Клубин, с удивительной резвостью начав менять цвет глаз. Через несколько секунд ведашки удалился, даже не повернувшись при этом, поскольку перед у него ничем не отличался от зада. Так бы вот иметь самому глаза на зытылке и сигать в любую сторону - вот это маневренность!

- Словами они что, не изъясняются?

- Нет. Абсолютно глухи, а общаются, как видите, цветовыми сигналами. Причем язык ничуть не менее многообразен, чем у нас. Просто планета у них лишена воздуха, а потому звук для них - понятие чужеродное.

- А дышат как?

- Никак. В организме у них происходит что-то вроде внутреннего сгорания, потому- то они такое значение придают пище. Если будет время, я покажу вам часть города, где они обитают - вот где чувствуешь себя инопланетянином!

Возвратился ведашки с подносом, на котором Карлсен с удивлением заметил зеленую керамическую бутылочку вроде той, что видел тогда в подземной капсуле у Грондэла, а также каплевидные бокалы и керамические тарелки, похоже, с тем самым трагасом. Клубин буквально капнул в оба бокала прозрачной искристой жидкости.

- Это здешний наш напиток, нитинил. Первые капли мы традиционно предлагаем за Бруига, духа космического разума. - Он приподнял бокал, - за Бруига.

- За Бруига, - повторил Карлсен и глотнул. Нитинил, как и тогда у Грондэла, разлился по телу, вызвав неизъяснимое блаженство. Клубин подлил в бокалы.

- Это вода из реки, что вон там внизу. А в ней пузырьки нитина - газа из недр нашей планеты.

- Я уже знаю, пробовал. У Грондэла.

- А-а, тогда и трагас, наверное, пробовали?

- И его. Правда, мне он не понравился.

- Почему же?

- Руки так и зачесались сунуться под ближайшую юбку.

- Это потому, что поле Земли насыщено сексуальной энергией. Здесь все по-другому. Вы попробуйте.

Карлсен, отломив кусочек, осторожно жевнул. Вкус как у лежалого хлеба, да еще и запах гнилостный, но уже через пару секунд по телу растеклось нежное тепло. Клубин был прав. Вместо вожделения скоро вызрело ощущение недюжинной силы, причем такой, что по плечу справиться и с ульфидом. Хотя, было в ней что-то, не вполне приятное: некая глумливая удаль злодея, которого так и тянет поиздеваться над тем, кто уступает по силе и уму.

- Еще? - Клубин пододвинул тарелку.

- Спасибо, не надо.

- Не понравилось?

- Не особо. - Вызванная трагасом сила провоцировала на откровенность. Я как бы эдакий... веселый изверг.

- Ну, да это легко устранимо, - Клубин, хохотнув, встал и прошел к стоящему у двери бециту. Отломив кусок от его шляпы-гриба, он возвратился к столику. - Нука, вот этого отведайте.

Карлсен, коснувшись жемчужной мякоти, брезгливо поморщился: она была тепла на ощупь. Не гриб, а просто живая плоть.

- На вкус, между прочим, приятно, - заметил Клубин и, отломив полкуска, сунул в рот и стал со смаком жевать. Карлсен осторожно нюхнул свои полкуска, надкусил. По консистенции плоть напоминала филейный кусок сыроватой курятины, но с неописуемо приятным вкусом и ароматом.

- И они спокойно позволяют отрезать от себя куски? - не смог скрыть удивление Карлсен.

- Спокойнейшим образом. Через сутки у них все отрастает по-новой.

Карлсен с опаской сглотнул кусочек. Эффект сказался до внезапности быстро. Нахлынувшее чувство словно приоткрывало некую отдушину в прошлое, откуда веет, чем-то восхитительно безмятежным. Все равно что, стоя на холме, озирать какой-нибудь уютный, мирный пейзаж, наполняющий душу укромным счастьем.

- Хорошо?

- Да.

Кусок теплой плоти привлекал мало, но он откусил еще, на этот раз побольше. И чувство, разом веколыхнувшись, заполнило беспечной радостью вроде той, что охватывает иногда при катании с горы или на серфинге. Одновременно радужным калейдоскопом развернулись многочисленные воспоминания о детстве. Безмятежность углубилась еще сильнее, от чего тело налилось блаженным покоем. Лишь приглушенная печаль, невесть как сквозящая через ватное оберегающее тепло, подтачивала эффект.

Зал стал постепенно наполняться учащимися. Многие из них, проходя, отламывали кус бецитовой плоти и сжевывали ее по пути к столу. Бецит стоял у двери, пассивный, как вешалка, с кротким безразличием расставаясь с закраинами шляпы. В несколько минут зал был уже полон, хотя в нем полностью отсутствовал многоголосый гул, свойственный школьным столовым на Земле. Обращала на себя внимание одна особенность: находясь вместе, учащиеся будто источали силу и лучистую жизненность, наполняющие зал под стать электричеству. Угадывалось своего рода телепатическое поле, открывшееся Карлсену вместе со вкусом бецита. Было в нем что-то от эйфории, возникающей иной раз после бокала-другого вина, - эдак в предвечерье, после успешного дня, где-нибудь в нешумном месте, - хотя по интенсивности безусловно нет сравнения. Даже в самые, что ни на есть, развеселые дни в студенческих клубах, спортивных командах, такой сплоченности с товарищами он не ощущал никогда. Можно сказать, даже зависть кольнула к молодежи Гавунды: какая спайка, чувство локтя.

Клубин подлил нитинила.

- Как ощущение?

- Что и говорить, чудесное.

- Тогда я еще с одним вопросом. Будь вы каким-нибудь марсианином, делающим для сородичей доклад о человеческой расе - что бы вы сказали?

- Земляне - раса депрессивов, - не задумываясь, ответил Карлсен: ответ при теперешней эйфории казался очевидным.

- В точку, - гребис одобрительно кивнул. - А не кажется ли вам, что это вот, - размеренным, снизу вверх, кивком указал он, - и есть нормальное сознание?

Карлсен кивнул: не к чему и спрашивать, и так ясно.

- Почему ж тогда человеческое сознание такое аномальное, не догадываетесь?

- Мне кажется, да.

- И почему?

- Давление слабоватое. Протекает.

- Именно. А течь вызывает чувство поражения, а то, в свою очередь, еще сильнее размывает стойкость. И так по кругу, бесконечному, все более унылому. Вот почему люди так серы и пессимистичны: из-за неполной действенности восприятия. Для того чтоб вам, людям, преодолеть в себе серость, нужно единственно освоить эффективность восприятия. Радостное волнение, счастье от полноты жизни - знаете, от чего все это? От того, что достигается оптимальный уровень эффективности восприятия. Или когда, допустим, человек вначале переживает кризис, а затем облегчение от того, что тот миновал - тоже потому, что уровень эффективности восприятия поднимается до оптимального. Вот он, уровень, на котором можно жить с максимальной отдачей. Надо лишь научиться поддерживать его в себе постоянно, и жизнь тогда буквально преобразится.

- Да, но как это осуществить?

- Одним лишь стремлением. Это не так уж трудно. Любого малыша, который пока лишь агукает, можно "разговорить", упорно развивая его речевые навыки. Аналогичным усилием достигается и оптимальный уровень эффективности восприятия, спуск ниже которого надо закрыть себе раз и навсегда. Именно это удалось нам, - он округло обвел рукой зал, наводненный негромким пестрым разговором учащихся, сидящих за едой. Внимания на них никто вроде бы не обращал, хотя чувствовалось, что присутствие гребиса с гостем здесь не секрет.

Озарение, забрезжив, сковало тело немотой. Клубин-то, оказывается, вещал самоочевидные истины - это с поистине хрустальной прозрачностью видно было из теперешней эйфории. Усомниться невозможно, что гребиры решили проблему, над которой тысячелетиями тщетно бились земные философы. Тем не менее, его беспокоило по-прежнему, одно.

- Все это я понимаю. Непонятно мне то, почему груодам нужно убивать людей. Я не вижу, как с этим можно мириться.

- Согласен, - поспешно вставил Клубин. - Теоретически это непростительно. У нас, на этой планете, теория и практика в полной гармонии, поскольку мы научились контролировать свою жизненную силу. У вас же на Земле это еще не так. Как вы и сказали, люди - это раса депрессивов, живущих гораздо ниже своего потенциала. На Дреде для таких у нас есть особое слово. Мы зовем их "кедриды": можно перевести как... - он чуть нахмурился, "дойные", что-то вроде вашей "скотины".

- С той разницей, - оговорился Карлсен, - что порядочные люди не относятся к другим как к "скотине".

- Хотя, - и возразить вам нечем, - даже самые наипорядочные не относятся, скажем, одинаково к разным породам животных. Лошади для них благороднее коров, коровы выше, скажем, тех же кроликов, а кролики выше крыс. У вас есть некая шкала ценностей. Тем не менее, не поносите же вы тех, кто питается говядиной - они у вас не считаются извергами. И даже те, кто ест конину.

- Некоторые ругают - крайние вегетарианцы.

- Вот видите. А под "крайними" вы подразумеваете "не совсем в себе". Среди людей нет четкого согласия, кого считать "кедридами". Безусловно, нет насчет этого согласия и у дифиллидов. Риадиры считают людей за ровню, а груоды - за "кедридов". Риадиры - что-то вроде вегетарианцев, груоды хищники. Впрочем, теперь вы и сами дифиллид, так что должны принимать разницу в подходе.

Карлсен невольно улыбнулся. В теперешней эйфории спор буквально смаковался - вот так говорил и говорил бы часами.

- Но я еще и человек. Вы представляете себе корову, одобряющую тех, кто ест говядину?

- Вынужден не согласиться. Подчеркиваю: вы не человек, а дифиллад. Понятно, вы с этим еще не свыклись, но, тем не менее, это так. Вам хотелось бы снова стать просто человеком?

- Нет, - ответил, подумав, Карлсен.

- Я и не сомневался. Потому что вы - один из нас, хотя скорее риадир, чем груод. Несмотря на то, что сглотнули недавно живую душу, - добавил он с улыбкой, придающей сказанному успокоительную незначительность.

Взгляд магнитила чудесная зеленая река, вьющаяся по равнине с дальних гор. Ум точило глубокое беспокойство. Неужели действительно у него нет больше права считаться человеком? И сочувствовать жертвам груодов?

Клубин, похоже, прочел его мысли.

- Я не говорю, что у вас нет права осуждать груодов, нет лишь права их выдавать. Грондэл тоже осуждает, но знает, что выдавать их нельзя. - Карлсен продолжал остановившимся взором смотреть в окно, понимая, что встретившись глазами с гребисом, вынужден будет согласиться.

- Позвольте еще один вопрос, - сказал Клубин. - Вам бы хотелось гибели всех дифиллидов, включая Бенедикта Грондэла и его дочь?

- Да нет, конечно, - оторопело сознался Карлсен.

- А почему нет?

- Потому что я считаю, что в дифиллизме ничего дурного нет. Более того, я бы хотел, чтобы все люди стали дифиллидами. А вот относиться дружески к груодам не могу. Вы спрашиваете, чего бы мне хотелось? Скажу. Мне б хотелось, чтобы груодов с Земли вынудили уйти, чтоб там жилось спокойно.

Клубин решительно качнул головой.

- Как дифиллид, решать за них вы не имеете права. Это все равно, что вегетарианцы потребуют вдруг, чтобы все, кто ест мясо, покинули Землю. Кроме того, надеяться на это наивно. Каким образом их разоблачить, как все обставить? Ну, напишете вы, допустим, книгу, или выступите с телеобращением. Никто же не поверит. Фактов о существовании груодов нет. Люди подумают, что вы спятили. А вот риадиры обернутся против вас. Скажут, что не имеете права вмешиваться.

Карлсен кивнул. Понятно, что все это так, но все равно мириться сложно.

- И, наконец, - Клубин наконец перехватил взгляд Карлсена, - ну, оставят груоды Землю - дальше что?

- Честно сказать, и не знаю. Звучит амбициозно, но хочется помочь человечеству эволюционировать. Если убивать людей, эволюционировать им не удастся.

- Что такое, по-вашему, эволюция? - спросил Клубин серьезным тоном.

- Главная цель, состоящая в максимальном постижении всего, что может быть изведано.

- Клубин медленно повел головой из стороны в сторону, приглушенно сверкнув глазами. Слова Карлсена, похоже, чудесным образом его повеселили. Несколько секунд он их как бы молча смаковал. Наконец серьезность восстановилась.

- Мысль о познании как о конце и начале всего - заблуждение. Что такое знание? Просто совокупность фактов, - говорил он медленно, с выражением. Суть не в фактах, которые тебе известны, а то, в какой степени ты жив. - Он встал. - Пойдемте. Хочу показать вам интересный эксперимент насчет эволюции.

Карлсен с любопытством, хотя и слегка настороженно ("эксперименты" гребиса нередко выбивали из колеи) двинулся следом за Клубином к двери. Ведашки тут же кинулся убирать со стола, и за их столик сели двое учащихся, дожидающихся у стены. Все казалось таким нормальным, - ни дать, ни взять общественная столовая на Земле, - что сложно было поверить собственным глазам.

Клубин прошел по коридору и поднялся этажом выше, где пол, судя по всему, служил потолком здания. Стена с потолком образовывали единое прозрачное окно, выходящее на красные горы к северу. На полпути по коридору Клубин остановился и постучал в дверь - судя по прекрасной отделке и вдвое большим размерам, вероятно, кабинет какого-нибудь высокого начальства.

Высота дверного проема стала понятна, когда дверь открыла женщина поразительной внешности: длинноволосая шестифутовая блондинка атлетического сложения (вот с кого портреты богинь писать). Покрой горчичного платья выгодно выдавал лепные плечи и мраморный бюст.

- Гелла, - обратился с порога Клубин, - попроси, пожалуйста, Скибора зайти в лабораторию.

Та в ответ улыбнулась, обнажив великолепные зубы (на Земле, такая, пожалуй, по карману только мультимиллионеру).

Клубин, не дожидаясь, пошел дальше по коридору. Следующая дверь, - на этот раз нормальная, - вела в помещение, во многом схожее с лабораторией Ригмар в Хешмаре - разве что потолок черный, а стены оранжевые. По потолку застывшими молниями тянулись слепяще-синие трубки с биоэнергией, тыеячевольтной в сравнении с лабораторией Ригмар.

Из угла к ним вопросительно повернулся сидящий над микроскопом каджек.

- Извини, что отвлекаю, К-70, - громко сказал Клубин.

- А, гребис! Извините, сразу не узнал, - вежливо поклонился тот. Какие будут распоряжения?

- Я хочу показать доктору Карлсену эксперимент. Будь любезен.

- Та-ак, - в глазах каджека мелькнула некая осведомленность. - Тогда я сейчас выйду.

Этот короткий диалог имел некий приглушенный смысл. Каджек, несмотря на эдакую рассеянность ученого, в присутствии Клубина чувствовал себя неуютно. А поскольку он был первым на сегодня, выказавшим такую неловкость (в отличие от собратьев-гребиров, держащихся с гребисом на равных, не сказать по-свойски), Карлсен мельком усомнился, действительно ли Клубин так дружелюбен и демократичен, как кажется. А усомнившись, понял: Фарра Крайски очнулась, никак не иначе.

Выходя, каджек в дверях чуть не столкнулся с Геллой. Следом за ней в лабораторию буквально протиснулся здоровенный ульфид (прямо Кинг-Конг какой-то). Войдя, он угрюмо воззрился вначале на Клубина, затем на Карлсена.

Они с гребисом обменялись парой телепатических импульсов, причем недоверие ульфида смягчить, видимо, не удалось.

-- Гелла, -- повернулся Клубин, -- проводи-ка его в соседнюю комнату и усади (было видно, что и у него отношение к ульфиду далеко не сахар).

Красавица, подняв обеими руками гориллью лапищу ульфида, сунула ее себе под мышку, так что его пальцы очутились у нее возле бюста.

-- Пойдем, Гумочка, -- проворковала она.

Ульфид, поглядев на нее с немой верностью Кваземоды, покорно дал себя провести в соседнюю комнату, оставив за собой вонь зверинца.

-- Это он-то "гумочка"? -- спросил вполголоса Карлсен.

-- Это она его так кличет любовно, что-то вроде "малыша".

-- Он что, обитает в этом здании?

-- Да, у него здесь свои апартаменты, он там живет с Геллой. Ее соорудили специально для него. -- Клубин скупо улыбнулся. -- В сексуальном плане парочка что надо: гигант и гигантша.

Ульфид уже сидел в необъятном, как раз под него, кресле, обитом кожей, но с основанием из литого металла. За его спинкой на стене находилась матово светящаяся, как телеэкран, прямоугольная панель, где сверху вниз располагались значки -- судя по всему, цифры. На одну из нижних указывала красная стрелка. Войдя, парочку они застали за ласками: Гелла, наклонившись, нацеловывала ульфида, пощипывая ему на пузе шерсть. Гориллья лапища елозила ей по спине, и в комнате слышалось по-звериному тяжелое сопение - ну вылитый Кинг-Конг.

-- Надень ему на голову скорб, -- сказал Клубин, имея в виду свисающее на гибком проводе подобие округлого колпака. Гелла не сразу (ульфид все не отпускал) отстранилась и, потянув колпак, водрузила его кинг-конгу на голову: получилось что-то вроде сушуара в парикмахерской. Ульфид продолжал коситься с угрюмой подозрительностью.

-- А показать я собираюсь эксперимент по ускоренной эволюции, -объявил Клубин, становясь за пульт сбоку кресла. -- Прежде всего, обучим его английскому, чтобы вы друг друга понимали.

-- А-английскому?? -- даже не сообразил вначале Карлсен, неуютно снося на себе мрачный взгляд ульфида.

-- Это прибор быстрого обучения, усовершенствованный К-90. Изобретен был для роботов, но теперь может работать и с живыми существами. Гелла, сделай, чтоб он сидел спокойно. -- Ульфид порывался стянуть скорб с головы. Когда Гелла, забравшись Гумочке на колени, обвила его руками, он, наконец, успокоился, запустив лапу под юбку возлюбленной.

Из ячейки на столе Клубин вынул небольшой, диаметром пару дюймов, металлический диск и, вставив его в прорезь на пульте, легонько крутнул регулятор. Послышалось негромкое жужжание.

-- Гума, сиди, сиди, -- забеспокоилась Гелла, видя, что ульфид норовит подняться. Карлсен со своего места видел, как его огромное лицо приняло озадаченное выражение. Глазищи на секунду словно присмирели и утратили диковатый блеск.

Через несколько секунд Клубин вынул диск из прорези. Подавшись вперед, он нарочито отчетливо произнес:

-- Ты меня понимаешь?

Ульфид, накренив башку, оторопело на него уставился.

-- Понимаешь ты меня? -- переспросил Клубин. И тут, на изумление, образина хрипло пробасила:

-- Да...

-- Хорошо. Теперь, прежде чем продолжим, надо, чтобы ты увеличил свой вес. Утяжелись насколько сможешь.

Тронув Карлсена за локоть, Клубин указал на экран. Ульфид, безусловно, проделывал уже такую процедуру: красная стрелка на глазах поползла вверх по столбцу цифр и вскоре придвинулась к максимальной отметке. Кресло- монолит начало натужно поскрипывать.

Клубин одобрительно кивнул.

По земным меркам это тридцать с лишним тонн. Пол здесь специально усилен.

Карлсен впечатленно посмотрел на кресло: снизу, похоже, начинает уже прогибаться.

-- Ну что, -- Клубин разулыбался. -- Не желаете ли порасспрашивать?

Просто фантастика. Карлсен во все глаза смотрел на ульфида, лицо которого было частично скрыто волосами Геллы, и, откашлявшись, спросил громко, но неуверенно:

-- Как тебя звать?

Ульфид открыл пасть и так какое-то время сидел. Наконец выдавил:

-- Гу-ума.

-- Да нет, дурашка, -- рассмеялась Гелла, -- "гума" значит "малыш". Скибор тебя зовут.

-- Ски-ибор, -- не сказал, прорычал тот.

-- Надо подчистить ему речь, -- спохватился Клубин и, поискав, вставил в прорезь еще один диск. Жужжание длилось секунд пять. И опять глаза у ульфида словно остекленели. Карлсен заметил, что красная стрелка соскользнула на пару делений.

-- Спроси еще что-нибудь, -- предложил Клубин.

-- Откуда происходит ваш род?

-- С той стороны гор смерти, -- на этот раз голос, все такой же глубокий, звучал отчетливо.

-- Тебе нравится жить в Гавунде? -- спросил Карлсен.

Физиономию исказило непподдельное отвращение.

-- Нет, -- произнес он с какой-то странной, механической заунывностью. -- Я хочу жить дома. Только я хочу взять с собой ее. Где она, там и я буду. -- Лапа заступнически объяла Гелле талию.

-- Если ты хочешь вернуться в Граскул, у тебя на то есть мое позволение.

Ульфид в растерянном изумлении поворотил голову.

-- У меня есть твое п-позволение... -- он чуть заикался.

-- Есть. -- Клубин, не то беседуя, не то отвлекая разговором, вынул предыдущий диск и вставил новый. На этот раз ульфид во время жужжания нахмурился. Стрелка снова скользнула вниз. Тут он подал голос:

-- И я могу взять ее с собой? -- голос теперь звучал свободно, поживому.

-- Конечно.

-- Сейчас? Сегодня?

-- Как только мы закончим. Как ты себя чувствуешь?

-- Хорошо.

-- Ну и славно. -- Клубин вполоборота повернулся к Карлсену. -- Вот она перед вами, механическая эволюция. Так, чему мы теперь его научим? -- Пальцы его перебирали коробку с дисками. -- Есть у нас здесь астрономия, земная история, история Дреды, молекулярная физика, музыка, математика, философия, всякие языки...

-- И философия есть? -- подивился Карлсен.

-- Так точно. Ею и займемся. -- Он в очередной раз сменил диск. Ульфид на этот раз зажмурился и издал спертый вопль. Лапы невольно потянулись к скорбу, стащить с головы, но тут вмешалась Гелла: обхватив ему запястья, с недюжинной силой стала пригибать их книзу. Бедняга, очевидно, мучился так, что ему было не до сопротивления. На лице обильной росой бисерился пот. Индикатор над креслом сошел ниже половины. Примерно через минуту ульфид испустил вздох облегчения - процесс, видимо, завершился. А когда открыл глаза, Карлсен не смог справиться с виноватой жалостью: в немом взгляде существа было что-то взволнованное, страдальчески-уязвимое.

-- Не беспокойтесь, -- прочел его мысли Клубин. -- Небольшая адаптация мозговых клеток. Теперь с ним все в порядке. Так ведь?

-- Д-да, -- проговорил ульфид. Уже в одном этом слоге чувствовалось: существо словно подменили. О том же свидетельствовали глаза. Агрессивность сменилась углубленностью, чуть ли не самокопанием.

-- Теперь у него в мозгу целая философская энциклопедия. Спрашивайте его о чем угодно.

Карлсен опять несколько растерялся. Философию в колледже им читали, но времени-то сколько прошло.

-- А скажи-ка мне... м-м... насчет платоновской теории идей?

-- Платон твердил, что существуют две области: бытия и становления. Мир становления -- это мир беспрестанного движения, потока. А вот под потоком находится царство истинного бытия, содержащего вечные идеи - основные законы, что лежат за переменой. Более поздние философы назвали их "универсалиями". Гераклит существование универсалий отрицал. Он считал, что нет ничего истинного, кроме постоянной перемены.

Вещал ульфид размеренно, со спокойной назидательностью - учитель, разговаривающий с учеником.

-- А существуют они, универсалии?

-- Разумеется. Универсалии -- это лишь очередное наименование значения. Не будь их, мы бы сейчас с вами и не беседовали.

Карлсен зачарованно внимал спокойной, твердой речи ульфида. Захотелось вдруг расспрашивать, расспрашивать.

-- А что вы думаете о Канте?

Ульфид хмыкнул, выдавая чуть ли не пренебрежение к кенигсбергскому умнику.

-- Старик ратовал против оголтелого скептицизма Юма, что было лишь осовремененной версией учения Гераклита. По сути, в философии есть лишь два полюса: скептицизм и вера в значение. Все философы тяготеют к одному или другому. Только вместо того, чтобы пытаться восстановить веру в значение, -что на тот момент и требовалось философии, -- Кант подался по касательной и заявил, что восприятие у нас накладывает значение на Вселенную - помните его знаменитое сравнение с "синими очками"? Это, по сути, было откровенным капитулянтством перед Юмом и Беркли. С одной стороны, он закладывал основу феноменологии, попытку изжить все предрас- судки и предубеждения, -- иными словами, всю надуманность, -- из философии. Но у него не получилось до конца уяснить собственное рациональное зерно, и старик стал одним из ядовитейших влияний в европейской философии. С его руки она оказалась попросту в загоне. Я подозреваю, математической подготовки, вот чего вашему Канту не хватало.

-- А меня ты бы куда приткнул? -- с ехидным любопытством спросил Клубин.

-- Вы приверженец Гераклита, -- не, задумываясь, определил ульфид.

-- Точно! -- гребис аж крякнул от удовольствия.

-- Вы сами-то в значение верите? -- повернулся к нему Карлсен.

-- Безусловно, верю. Один плюс один -- два. Это и есть значение. Только оно никогда не было и не будет чем-то большим, чем совокупность своих составляющих.

Клубин уже снова перебирал диски:

-- Ну что, ответил Скибор на ваш вопрос?

-- Спасибо. Еще как.

-- Наслушались?

-- Пока да. А сейчас вы что думаете делать? -- встрепенулся он, видя, что Клубин собирается зарядить новый диск.

-- Подучу его математике.

-- Вы считаете, это нормально?

-- А что? -- с улыбкой повернулся гребис, диск держа возле прорези.

Карлсен глянул на настенный индикатор.

-- У меня ощущение, что Скибор почти уже на пределе. И ему, между прочим, больно.

Клубин задумчиво поджал губы.

-- Видите ли, если теперь остановиться, главная-то суть демонстрации до вас так и не дойдет.

Пререкаться с хозяином было нелегко, но деваться некуда.

-- И в чем же она?

Клубин, со скользящим выражением глаз поглядев на ульфида, повернулся и вышел в соседнюю комнату. Карлсен истолковал это как знак пройти следом.

Клубин притворил дверь.

-- Что вас волнует?

-- Что волнует? То, что от информации, если ее непрерывно закачивать, он лопнет как шар!

-- Да не лопнет, -- раздраженно перебил Клубин. -- Когда наступит предел, он просто отключится.

-- Отключится?

-- Именно. Произойдет своего рода замыкание.

-- А если навсегда?

-- Не исключено, -- сказал Клубин так, будто пытался приободрить.

-- Тогда ради Бога, давайте прекратим.

-- Ну что ж, если вам так неймется. Хотя делается-то все именно для вас. Я пытаюсь показать, в чем именно изъян в вашем представлении об эволюции.

За напускной вежливостью чувствовалось раздражение, но гребис себя сдерживал.

-- Я понял. А теперь прошу вас, давайте остановимся.

-- Что ж, ладно, -- пожал плечами Клубин.

Они возвратились в соседнюю комнату. Ульфид смотрел на них с боязливым волнением. Гелла поглаживала его по голове.

-- Боюсь, наш гость за то, чтобы свернуть эксперимент.

Страдальческие глаза засветились благодарностью.

-- Мне можно идти? -- умоляюще спросил он.

-- Разумеется. Услужить гостям для нас всегда радость.

Издевка чувствовалась лишь в словах, в остальном сдержанность была безупречна. Склонившись над пультом, он утопил кнопку и ловко ухватил вынырнувший диск, другой рукой увернув на минимум регулятор. Лицо ульфида исказилось судорогой тревожного изумления, вслед за чем разум в глазах стал угасать. Не прошло и десяти секунд, как на них уже снова пялилась кромешно дикая образина. Гелла сняла ему с башки скорб, который плавно взъехал и закачался на шнуре.

-- Я не говорил, чтоб вы лишали его разума, -- запоздало спохватился Карлсен.