/ / Language: Русский / Genre:det_classic,

Здесь Был Хопджой

Колин Уотсон

Роман Колина Уотсона «Здесь был Хопджой» относится к «детективам без выстрелов», особенно ценимым любителями жанра. На русском языке произведения К.Уотсона ранее не издавались.

Здесь был Хопджой Нижегородский филиал СП «ИКПА» 1991 5-85202-057-6

Здесь был Хопджой

Колин Уотсон

* * *

Никогда еще жители Беатрис-Авеню не видели ничего подобного: четверо констеблей, с большой осторожностью протиснув в парадную дверь одного из домов чугунную эмалированную ванну, пронесли ее по дорожке и погрузили в черный фургон, что стоял у ворот. Излишне говорить, что смотрели все: одни — заняв выигрышную позицию у окна своей спальни, другие — стыдливо выглядывая из-за портьеры гостиной, а кое-кто с вызывающим, неприкрытым любопытством стоя прямо у ворот. Почтальон замер на пороге, задумчиво скосив глаза, пятью домами дальше. Мальчишка-рассыльный из мясной лавки и два мойщика окон, рассматривая происходящее как одно общее дело, на время объединились с налоговым инспектором и тесной группой стояли на тротуаре, непроизвольно вытягиваясь и подседая в такт усилиям полицейских, которые подняли ванну и теперь натужно опускали ее в фургон. Десятка два, если не больше, детей, привлеченных невесть откуда своим сверхъестественным чутьем на все необычайное, составляли ближайшую к месту действия и самую беспокойную часть аудитории. С серьёзным видом они комментировали событие, ставя его по значительности в один ряд с пожаром двухмесячной давности на Харли-Клоуз, с напоровшейся год назад на кол лошадью зеленщика и с чудесным, захватывающим дух скандалом, который разразился на прошлую Пасху, когда миссис Джексон — та, что живет на Гордон-Роуд, — слетела с катушек и сбросила все движимое имущество своего дома, какое только смогла приподнять, включая граммофон и две кадки с комнатными цветами, на головы представителей городского совета.

Детишки, толкаясь, пытались протиснуться вперед, чтобы получше разглядеть ванну, тускло мерцавшую в глубине фургона.

— Мистер, а, мистер, чего это было и зачем ее вытащили? Куда это вы с ней, мистер? — И нехитрая шутка, брошенная пританцовывающей девочкой лет двенадцати с лицом в красных прожилках:

— Они будут в ней носки стирать! Вся полиция собирается стирать свои носки!

Прокатились быстрые каденции пронзительного хохота. В нем кое-где слышались истерические нотки: не все дети остались равнодушными к зловещему бесстыдству, которое, по их мнению, заключалось в изъятии из дома такого предмета как ванна.

Двое полицейских — массивные парни с раскрасневшимися от натуги лицами — закрыли заднюю дверцу фургона. Не глядя на детей, они медленно прошагали к кабине и забрались внутрь. Когда фургон отъехал, третий полицейский неловко замахал руками, словно вспугивая птичью стаю, и объявил:

— Нечего больше смотреть. Бегите-ка вы домой, все до единого.

Он повернулся вслед своему товарищу, они вместе направились по узкой дорожке назад к дому, вошли и скрылись за дверью.

Наблюдатели с Беатрис-Авеню все-таки не оставили своих постов, выказав при этом различные степени упорства. Однако через полчаса только два или три зеваки продолжали сверлить взглядом неблагодарный фасад номера четырнадцатого и черную полицейскую машину.

Больше повезло обитателям дома на Посонз-Лейн, который примыкал сзади к дому номер четырнадцать по Беатрис-Авеню. Они — мать и ее средних лет дочь — могли видеть то, что было недоступно взору менее удачливых соседей, переминавшихся с ноги на ногу на пороге или за окнами гостиной.

Глядя из спальни на втором этаже на проход сбоку от номера четырнадцатого, — это место нельзя было видеть с улицы из-за высоких сплошных ворот — они наблюдали загадочные манипуляции двух человек в штатском.

Эта пара работала со скрупулезной тщательностью и завидной самоотдачей. Они действовали неторопливо, стараясь не запачкаться. Стоя коленями на разложенных листах газеты, они передавали друг другу инструменты, словно хирурги в операционной.

Совместными усилиями они приподняли на рычагах решетку канализационного стока, осмотрели ее и отложили в сторону. Затем, вооружившись половником на длинной ручке, один из них принялся вычерпывать из стока жидкость и аккуратно переливать ее через воронку, которую придерживал другой, в первую из двух больших стеклянных бутылей. Минут двадцать спустя оба сосуда были наполнены. Тот, кто держал воронку, закрыл их пробками и убрал в сторону.

Потом он выбрал и протянул своему товарищу некий предмет, внешне напоминавший чайное ситечко, укрепленное на конце длинного стержня, и приготовил стеклянную банку с широким горлышком для того, что могло быть извлечено из стока с помощью такого приспособления.

Ситечко опустили в сток. Человек, выполнявший эту процедуру, аккуратно держа свой инструмент, несколько секунд задумчиво водил им по кругу, как хорошо воспитанный гость, который пытается определить, положила ли хозяйка сахар в его чай. Когда ситечко подняли, оно оказалось наполненным всякой всячиной, перемешанной пополам с черной слизью; ей дали стечь, а потом весь улов тщательно выколотили в банку.

Второй и третий заходы принесли новые порции твердого, неведомого вещества. Терпеливые, как рыболовы, люди на коленях продолжали заниматься своим делом, пока ситечко несколько раз не вернулось пустым. Тогда первый опустил решетку на место, а второй закрутил крышку банки; оба встали, с наслаждением размяли затекшие ноги и разгладили складки на брюках.

Старушка мать, что сидела на краю кровати, уперев подбородок в сложенные на подоконнике руки, хмыканьем подтвердила окончание операции, но взгляда не отвела ни на минуту.

Ее дочь, высохшая женщина с беспощадной перманентной завивкой, похожей на шлем, и нестираемым выражением разочарования на лице, тоже не двинулась с места; так и стояла рядом с матерью, держа занавеску, словно щит в ожидании тучи стрел.

— Что они там нашли? — прошептала старушка.

— Не знаю. Что-то в канализации. Я отсюда вижу не больше, чем ты.

— Как ты думаешь, мистер Периам знает, что они здесь? Полицейские, я имею в виду. Это же полиция, Мирри. Вон того, в сером, который только что вошел, — я видела его в участке, когда ходила туда за кошельком. Все-таки странно, что мистера Периама нет дома.

— Он, я так думаю, все еще в отъезде.

— А что тот, другой — его друг или постоялец, или кто он ему?

— Про него я вообще ничего не знаю. На минуту обе замолчали.

— Что-то не так с этими полицейскими, — пробормотала старушка. — Полицейские не чистят канализацию. — Ее голос выдавал скорее раздражение, чем интерес.

Дочь ничего не ответила. Отодвинув портьеру еще немного в сторону, она наблюдала, как оставшийся в проходе человек — тот, что не в сером, — аккуратно приставляет к стене короткую лесенку. Он забрался наверх и заглянул в воронку дождевой трубы. Опасливо потыкав в нескольких местах пальцем и явно не обнаружив ничего интересного, он спустился, отнес лесенку к ограде и вошел в дом.

В доме теперь было семеро: два констебля в форме, они положили свои каски ровным рядком на столе в кухне и — большие, со взъерошенными бровями — стояли, чуть нервничая, рядом с входной дверью; уже знакомая нам пара в штатском, которая выполняла работу на улице; водопроводчик, застегивающий свою сумку с инструментами в осиротевшей ванной; и две резко контрастные фигуры, находившиеся, тем не менее, в достаточно дружеских, казалось, отношениях, которые систематично обыскивали и осматривали душную коричневую столовую с выцветшими лоснящимися обоями.

Один из этой последней пары — мужчина, ростом на каких-то три-четыре дюйма повыше шести футов — стоял в непринужденной позе, словно добродушно извинялся за свои размеры, и смотрел вокруг, слегка наклонив голову набок, похожий на аукциониста высокого класса, который нарочно пропускает мимо ушей заявки всякой плотвы. У него был твердый, несколько ироничный рот человека, хорошо умеющего слушать. Время от времени он запускал свои длинные пальцы в густую короткую шевелюру цвета спелой кукурузы.

Его товарищ был на голову короче, но компенсировал недостаток роста солидными запасами высокосортной плоти. Гладкое, пышущее здоровьем лицо выглядело лет на одиннадцать. Свой нынешний вид оно приобрело, если придерживаться фактов, двадцать три года назад, когда его обладателю и впрямь было одиннадцать.

Блондин открыл дверки буфета красного дерева и опустился на колени, чтобы заглянуть внутрь. На одной полке он обнаружил аккуратно расставленные горки фарфоровой посуды с одинаковым рисунком и несколько свежих скатертей. На второй хранились пакеты с сахаром, графинчик с уксусом и масленка, три початых пачки хлопьев к завтраку — все разных видов, — баночки с джемом и мармеладом, запас консервов и тазик, на дне которого застыл слой белого вешества в палец толщиной. Это же вешество налипло и на щетинки широкой малярной кисти.

— Прошу прощения…

В комнате неслышно появился третий. Он вопросительно смотрел то на одного, то на другого.

— Инспектор уголовной полиции Пербрайт? Блондин разогнулся.

— Я Пербрайт.

— Чу-у-десно! — Вновь прибывший улыбнулся и направился к инспектору забавной полуприседающей походкой, вытянув вперед руку, как японский борец перед схваткой. Пербрайт невольно отступил на шаг, но собрался с духом и протянул в ответ свою руку. Тот с удовольствием ее помял.

— Меня зовут Уорлок. Отдел, где все висит на нитке. — Он участливо заглянул в лицо Пербрайту и добавил:— Лаборатория судебной экспертизы, другими словами. Насколько я понимаю, я могу быть вам полезен, сэр.

Пербрайт невнятно бормотнул что-то вежливое, представил своего компаньона — сержанта уголовной полиции Лава и окинул мистера Уорлока быстрым, но внимательным взглядом.

Тому, похоже, не терпелось сыграть в баскетбол. Он то и дело приподнимался на носках, сгибал то одну, то другую ногу, раскачивался из стороны в сторону и в легком возбуждении поминутно сжимал пальцы в щепоть, а потом опять разводил их в стороны.

Лав угрюмо смотрел на него. Он уже отнес Уорлока к разряду лабораторных лодырей, которые вносят излишнюю суетливость и нервозность в настоящую работу.

По-прежнему раскачиваясь; как морские водоросли при смене прилива отливом, Уорлок бегло осмотрел комнату.

— А что тут, собственно, происходит? — спросил он. — Я только что приехал. А в управлении мне ничего толком не сказали.

— Не удивительно. Сейчас мы, судя по всему, зависли в пустоте, мистер Уорлок. — Пербрайт выдвинул два жестких, крепко сколоченных стула из столового гарнитура. — Вот, присядьте. Думаю, сидя разговаривать лучше. Уорлок оставил свою разминку и уселся в позе относительно неподвижного внимания. Сержант повернулся к ним спиной и начал потрошить бюро полированного дуба, на котором стояли два симметричных шкафчика для посуды со стеклянными дверцами в свинцовых переплетах. Лав с одобрением охарактеризовал всю композицию как «нарядную».

— Позавчера, — начал Пербрайт, — мы получили анонимное письмо. Это было… да, во вторник. С собой его у меня сейчас нет, но я могу вам вкратце пересказать его содержание. «Почему бы вам не наведаться в дом номер четырнадцать на Беатрис-Авеню, потому что я чувствую, что там произошло нечто жуткое». Так, помнится, выглядело первое предложение. Далее следовало что-то не очень вразумительное насчет сильного шума, доносившегося оттуда в прошлый четверг, и как бы мы на все это посмотрели? Вы и сами, без сомнения, подмечали у авторов анонимных писем прискорбную склонность к риторическим вопросам?

Уорлок кивнул маленькой, круглой как шар головой. Его лицо, отметил про себя Пербрайт, напоминало жизнерадостного мастерового-одиночку: обветренное, грубоватое, но при этом задорное и добродушное. У него были густые прямые волосы, тщательно расчесанные вдоль лба, который они закрывали почти полностью, и когда он кивнул, длинная прядь спустилась меж бровей к кнопке его носа. Автоматическим движением он сунул руку в грудной карман своего помятого пиджака спортивного покроя за расческой.

— В письме были и другие вопросы, все весьма зловещие по содержанию. Например, «зачем кому-то копать землю в саду в два часа ночи?» или «почему в ванной комнате до утра горел свет?» Такого вот типа.

Пербрайт задумчиво посмотрел мимо Уорлока на стеклянную дверь, которая вела в небольшой ухоженный сад.

— Как правило, — продолжил он, — мы стараемся не обращать особого внимания на местных активистов «комитета бдительности» [1], ночи напролет дежурящих у окон своих спален. В большинстве своем все они старые добрые «друзья дома», конечно, и наша позиция в этом вопросе такова: пусть уж лучше их мания преследования беспокоит нас, чем отравляет жизнь соседям. Однако, это письмо не было похоже на другие. Во-первых, все, что в нем сообщалось, выглядело достоверно. Во-вторых, оно было более обстоятельным, подробным, чем обычно. И в-третьих…

Пербрайт недоговорил. Он смотрел на большого серого кота с торчащими лопатками, который неторопливо пробирался вдоль задней ограды сада.

Уорлок оглянулся как раз в тот момент, когда кот остановился, повертел головой туда-сюда и хрипло, протяжно мяукнул. «И в-третьих?»— напомнил Уорлок. Кот повернулся к ним задом; хвост на прощание взвился дрожащей пружиной, превратившись в восклицательный знак, и его обладатель растворился в соседнем саду.

— Видите ли, в чем дело: у нас уже были кое-какие сведения об этом доме, — Пербрайт вдруг заговорил осторожно, взвешивая каждое слово. — Ничего особенного, имелся ряд моментов, которые могли показаться необычными.

Он опять замолчал, а потом вдруг спросил:

— Послушайте, я знаю, вы сочтете это дурацким формализмом или просто-напросто глупостью, но не позволите ли мне взглянуть на ваше удостоверение.

В первый миг Уорлок уставился на него во все глаза, но тут же улыбнулся, извлек из кармана пачку бумаг, отделил от нее тонкий бумажник и протянул его инспектору. Пербрайт с виноватым видом заглянул внутрь и поспешно вернул хозяину.

— От души надеюсь, что вы не обиделись.

— Что вы, ничуть, сэр. Правда, интересно, за кого вы меня приняли — за Маклина? [2]

— Теперь принято выполнять предписанные формальности, — пожал плечами Пербрайт. — Режим недоверия. Считается, что он позволяет всем чувствовать себя в безопасности.

В комнате наверху раздались тяжелые шаги, и ониксовый плафон закачался на своей цепочке. Пербрайт подался вперед и сказал сержанту Лаву:

— Сид, я думаю этим ребятам стоит поработать на свежем воздухе. Скажи им, пусть возьмут по лопате и займутся садом. Те места, где нужно копать, найти будет нетрудно, если они есть, конечно.

Лав направился к двери.

— Да, и совсем не обязательно держать здесь обоих полицейских в форме. Питерc может возвращаться в участок. — Пербрайт опять повернулся к Уорлоку. — Вам ведь ни к чему, чтобы эта компания все вокруг затоптала. Ну, теперь вернемся к моему рассказу.

В этом доме проживают — или проживали — два человека. Оба — мужчины, каждому лет под сорок. Не родственники. Имя фактического владельца дома — Гордон Периам. У него табачный магазинчик в городе. Дом он унаследовал от матери. Она была вдовой и жила здесь вместе с сыном до самой своей смерти год назад, вернее, чуть больше года.

Второго жильца зовут Брайан Хопджой. Считается, что он коммивояжер, и работает здесь, во Флаксборо, на какие-то фармацевтические фирмы или что-то в этом духе. Есть у нас что-нибудь подобное?

— Есть, наверное, — пожал плечами Уорлок.

— Впрочем, это значения не имеет; насколько я мог понять, разъездная работа для него — только прикрытие. Так или иначе, Хопджой появился в доме за несколько месяцев до смерти старушки матери, и она взяла его на постой.

Уорлок пробежался взглядом по солидной, тщательно ухоженной мебели.

— Платным гостем, скорее, — поправил он.

— Пожалуй. По всей видимости, отношения действительно были вполне дружескими, поскольку Хопджой после смерти старой леди остался жить в своей комнате. Я не знаю, кто им готовил и кто убирался в доме; не похоже, чтобы у них была постоянная прислуга, хотя соседка сказала, что время от времени здесь появляется какая-то девушка, приятельница, по ее словам, одного из них. Это мы вскоре выясним.

Пербрайт заметил, что Уорлок засиделся. Отказавшись от сигареты, он принялся раскачиваться на самом краешке стула и короткими, резкими движениями рук рубить воздух. Инспектор отвернулся.

— Простите, вы пепельницы поблизости не видите?..

Уорлок с готовностью вскочил на ноги и начал, пружиня на носках и вытягивая шею, обзор многочисленных безделушек из коллекции покойной миссис Периам. Пербрайт стряхнул пепел в камин и возобновил свой рассказ.

— Во вторник, когда принесли письмо, меня в участке не было. Дежурный сержант отнесся к нему скептически — это вполне естественно, если не углубляться в содержание, — и просто послал по указанному адресу одного констебля, чтобы тот позвонил в дверь и на скорую руку осмотрел дом. На звонок никто не ответил, и на том все успокоились.

Вчера утром письмо попало ко мне. Я отнес его прямо к главному констеблю — вы, кстати, знакомы со стариной Чаббом? — Уорлок, разглядывая серебряные кубки, расставленные в ряд на буфете, покачал головой. — Непременно познакомьтесь, — продолжал Пербрайт. — Это человек, который убежден, что все преступления в нашем городе совершаются только в воображении подчиненных. Правда, на сей раз он по-настоящему встревожен.

— Я бы сказал, что насчет Периама ему не стоит особо волноваться, — заметил Уорлок. Он как раз закончил читать надписи на кубках. — Настоящий атлет.

— То же самое говаривали и о Самсоне. — Пербрайт взглянул на часы. — Нет, мистер Уорлок, дело в том, что оба джентельмена исчезли. Конечно, всему может существовать самое невинное объяснение — несмотря на анонимное письмо, — но мы так не думаем. Один из двух относится к особой категории людей. Об этом знаем только мы с шефом, и, боюсь, в данный момент я не могу посвятить вас в это обстоятельство, но, уверяю вас, оно придает делу совершенно иную окраску. По крайней мере, я должен так думать, исходя из имеющейся информации.

— Я вижу, сами вы в этом не очень уверены.

— Сказывается узость кругозора, — улыбнулся Пербрайт. — Мы привыкли считать, что все преступления в нашем городе никого, кроме нас, не касаются.

— Даже убийства?

— Особенно убийства.

— А в данном случае…

— В данном случае, мистер Уорлок, я должен просить вас не расспрашивать меня, как бы я ни тяготился навязанными мне секретами. Факт убийства еще не установлен окончательно, поэтому вас и вызвали.

— Предоставьте это мне, сэр. Какие-нибудь зацепки есть? — Уорлок опять превратился в нетерпеливого парня на подхвате.

— Мы нашли кое-что интересное. Пойдемте посмотрим, сейчас покажу.

Когда они уже были готовы выйти из комнаты, на пороге появился сияющий сержант Лав.

— Они начали, сэр. В гараже нашли лопату. Он посмотрел на дверь, ведущую в сад, и с одобрением добавил:

— Этот дождь пошел как раз вовремя, копать им будет легче.

— Что ж, тогда очень хорошо, что я распорядился вычерпать канализационный отстойник, — сказал Пербрайт Уорлоку. — Сильный дождь смыл бы все без остатка. — Он шагнул в узкий коридор и прошел по ковру к началу лестницы, что вела на второй этаж.

— Отстойник?

— Да. Мы тут для вас все аккуратно разлили по бутылям. Знаете, остатки того, что стекло из ванной.

— Вы имеете в виду мыльную воду? Пербрайт поморщился.

— Господи, да нет же. Я имею в виду мистера Периама — или мистера Хопджоя. В растворе.

Стоя на пороге, Уорлок напряженно обозревал ванную, словно служитель ограбленного музея, который смотрит на пустые рамы и не смеет поверить своим глазам.

— Извините, если мы тут чуть-чуть переусердствовали, — проговорил Пербрайт из-за его спины. — Главному констеблю не терпелось понадежнее упрятать основной экспонат. Ванна у нас; вы можете осмотреть ее в любое удобное для вас время.

— Да, но отпечатки…

— О, не беспокойтесь, все, что можно было снять, мы сняли до того, как выпустили на нее водопроводчика. В любом случае, ему было велено не трогать ничего, кроме труб.

Уорлоку такой ответ явно не понравился; он шагнул вперед на середину комнаты, освобождая место для инспектора, Пербрайт встал рядом и показал на зеленую стену над кафельной панелью. Там на уровне глаз виднелись крошечные бурые пятнышки.

Уорлок быстро осмотрел брызги, сперва издали, потом — уткнувшись в стену носом, словно близорукий в газету.

— Что еще, сэр? — повернулся он к Пербрайту.

— Вот здесь, на полу… и здесь…— Носком ботинка Пербрайт указал на два чуть заметных пятнышка на сером линолеуме. Уорлок в то же мгновение очутился на коленях.

— Возможно, — констатировал он. — Хотя пол и подтирали.

Без видимых усилий, словно обладая способностью к левитации, Уорлок одним движением поднялся на ноги и еще раз выжидательно посмотрел на Пербрайта. Пербрайт поборол в себе искушение признаться вслух, что начинает себя чувствовать чем-то вроде конферансье, подающего реплики в какой-то весьма своеобразной эстрадной репризе. Мягко ступая, он подошел к небольшому шкафчику с зеркальной дверцей, висевшему над раковиной, и открыл его.

— Вот это мы нашли в углу под ванной. Все в порядке: его никто не трогал.

Уорлок наклонился над раковиной и уставился на молоток, лежавший на куске жесткого картона в нижнем отделении шкафчика. Это был самый обыкновенный фунтовый молоток. Он аккуратно достал картонку, словно поднос с хрусталем.

На свету, который проникал в ванную через окно с матовым стеклом, ударная часть молотка казалась покрытой темным лаком. К ней прилипли несколько волосков.

Уорлок почмокал губами.

— Для знакомства с набором «Сделай сам» достаточно. — Он вернул молоток в шкафчик. — А как быть с делом, для которого его использовали?

— Он еще раз взглянул на забрызганную стену и повернулся к Пербрайту. — Боюсь, сейчас будет не так-то легко ответить. Подойдите сюда на минутку.

Инспектор шагнул к месту, где раньше стояла ванна. Он нагнулся и указал пальцем на черное пятнышко размером с десятипенсовую монету. Присоединившись к нему, Уорлок увидел, что пятно, по сути, представляет из себя небольшое углубление, заполненное чем-то обугленным, но при этом вязким. Линолеум и часть доски под ним были выжжены.

— Определенно, он аккуратный парень. Это единственная капля, которую он пролил. — Пербрайт угрюмо поскреб подбородок.

— Интересно, какие чувства он испытывал, когда выдернул пробку и услышал, как его приятель с отвратительным хлюпаньем и бульканьем побежал по трубам.

Уорлок, которого эти соображения оставили вполне равнодушным, осторожно коснулся черной вмятины мизинцем, понюхал его и торопливо ополоснул под краном.

— Серная, надо полагать, — с видом знатока заметил он. — Ему понадобилось изрядное количество. Есть у вас какие-либо шансы проследить, где он ее достал?

— Попробовать, по крайней мере, можно. Хотя, по правде говоря, надежда, что он покупал ее по поллитровой бутылочке за раз у местного аптекаря, представляется мне чрезмерной. Где можно было хранить … так — несколько галлонов — концентрированной серной кислоты? Я с такой проблемой раньше не сталкивался.

— Вам стоит поискать среди оптовых торговцев, — посоветовал Уорлок. — Каждый день эта штука тоннами отправляется на заводы, фабрики, в гаражи и так далее. Вам нужны люди, которые ее производят, они смогут помочь.

— Но у них, конечно, нет службы доставки на дом, это же не парафин и не лимонад.

Уорлок сделал нетерпеливый, энергичный жест рукой.

— Чем, вы сказали, этот парень занимается… Перри его фамилия, да?

— Периам. Он владелец табачной лавки.

— Нет, тогда другой.

— Хопджой?

— Да, коммивояжер. По какой, вы сказали, он части?

— Фармацевтика…— Пербрайт задумчиво покивал головой. — Я понимаю, что вы хотите сказать. — С видом, явно не дотягивавшим до энтузиазма, он добавил:

— Мы этим займемся, конечно.

Уорлок почувствовал, что опять подобрался слишком близко к той заповедной зоне, которую поневоле охранял Пербрайт.

Этот Хопджой, вне всяких сомнений, имел особый, и к тому же секретный, статус. Бастард королевской крови? Родственник главного констебля? Уорлока это мало трогало. Вне сферы отпечатков пальцев и пучков волос, которые поглощали всю его изрядную энергию, он был не любопытен.

Он поворотил на свои рельсы.

— Вы видели ванну?

— Да, видел.

— Мне ее тоже необходимо осмотреть. У него должны были возникнуть кое-какие проблемы. Интересно, как он с ними управился.

— Вы имеете в виду кислоту?

— Ну, разумеется. Такой процесс требует значительной кислотоупорности. Достаточно толстое эмалевое покрытие подошло бы, пожалуй, но не должно быть ни сколов, ни трещин. Пробка нужна резиновая, как раз такая, какая есть. Но вот слив… он металлический и кислота мигом сожрет его. Опять же, цепочка…— Уорлок увлеченно перечислял все сложности, как хирург, который считает опухоли.

— Обо всем этом, — прервал его Пербрайт, — он позаботился. Я вам покажу, когда мы спустимся вниз. Хотите что-нибудь еще здесь осмотреть?

Уорлок бросил последний неодобрительный взгляд на торчащие забитые пробками трубы, бегло осмотрел пустой сушильный шкаф, потом вернулся к шкафчику. Здесь он занялся изучением бутылочек и пакетов, располагавшихся на единственной полке над молотком. Он обнаружил лосьон после бритья, из тех что помягче, коробку с надписью «Травяные кровоочистительные лепешечки брата Мартина», жестяную банку без крышки с пыльными марлевыми тампонами, баночку крема для рук «Райдинг Мастер», какую-то мазь против перхоти, две упаковки слабительных пилюль и пластиковый тюбик дезодоранта с яблочным запахом.

— Очерк на тему: «Какие разные люди могут уживаться под одной крышей», — тихо произнес инспектор из-за плеча Уорлока.

Уорлок осторожно отодвинул одну-две бутылочки в сторону и вытянул шею, заглядывая в глубину шкафчика.

— Что-то не видно бритвенных приборов. Эти ребята что, носили бороды?

— В ящике бюро внизу лежит электробритва. Я так думаю, это войдет в набор с «Райдинг Мастером» и дезодорантом. Приверженец травяных лепешечек, скорее всего, пользуется скребком и мылом.

— В таком случае, я думаю, он и остался в живых. Захватил свой прибор с собой. Э, погодите-ка…

Уорлок вооружился пинцетом, сунул в шкафчик руку и извлек из груды марлевых тампонов маленькую прямоугольную металлическую пластинку. Она оказалась односторонним лезвием для бритвы.

— Что же он делал этой штукой, интересно? Он указал на один угол нового блестящего лезвия, который был испачкан в чем-то коричневом.

— Странно, — проговорил Пербрайт, чувствуя себя не совсем готовым к выдвижению следственной версии. Уорлок бережно прислонил лезвие к рукоятке молотка. Закончив с этим, он повернулся и знаком показал инспектору, что готов пройти вниз.

На нижних ступенях Пербрайт задержался, окидывая взглядом угрожающих размеров препятствие в лице констебля Дональдсона, он стоял у входной двери, занимая своей фигурой практически всю небольшую прихожую.

— Вынесите себе стул и посидите на улице, — распорядился Пербрайт. — Из-за вас дом становится похожим на Даунинг-Стрит [3].

Вернувшись в столовую, они увидели, что сержант Лав выгреб все что мог из всевозможных ящиков, ящичков и отделений старинного бюро и теперь колдовал над изрядной кучей бумаг.

Через приоткрытое окно из сада доносились звуки старательских трудов: лопата время от времени вонзалась в пыльную землю цветочных клумб. Начавшийся было ливень неожиданно прекратился. Оба детектива сняли пиджаки. Один из них рассеянно покачивал совком — он умудрился не найти себе лопату и задумчиво смотрел на прах, который тревожил его коллега.

Пербрайт открыл дверцу буфета и показал Уорлоку тазик и кисточку:

— Я как раз обратил на них внимание, когда вы появились. Мне кажется, здесь кроется ответ на некоторые вопросы.

Уорлок опустился на корточки и внимательно осмотрел тазик, ни к чему не прикасаясь. Потом он опустил голову еще ниже и потянул воздух носом.

— Это ведь воск? — спросил Пербрайт.

— Точнее, парафин. Наверное, растопленные свечи: тут вот застыл кусочек фитиля. — Уорлок начал легонько раскачиваться на каблуках, потом поднял голову. Его лицо выражало первобытное удовольствие. — Нанесен горячим с помощью кисточки на металлический слив и все, какие были, дефекты в эмалированном покрытии ванны — как раз то, что нужно, сэр. А цепочку можно просто обмакнуть в тазик.

Сержант Лав, ругаясь вполголоса, раскладывал бумаги по трем кучкам, условно обозначив их про себя как «письма», «счета» и «всякая всячина». Жизнерадостный Уорлок все больше раздражал его после того, как с быстротой, непозволительной для кабинетного работника, произвел на свет ту самую теорию, которую Лав уже выносил в своей голове, намереваясь огласить в подходящий момент как праздничный подарок всем. Пытаясь спасти хотя бы частицу ускользающей славы, он вмешался в разговор, объявив:

— Насчет ванны, инспектор, похоже на правду. Когда я искал отпечатки на ванне, то заметил на дне сальные пятна.

— Ага, — сказал Пербрайт и многозначительно кивнул Уорлоку.

— Они выглядели так, — Лав развивал успех, — будто их пытались смыть горячей водой. Только вот кто проделал все это, забыл про цепочку. Она висела на одном из кранов и вся была покрыта толстым слоем парафина.

Он вернулся к бумагам.

Уорлок смотрел на тазик с хищной радостью собственника, который получил-таки что хотел.

— Разочек от души пройтись по тебе кисточкой, мой милый, и…— Он издал звук вылетающей пробки, который, по всей видимости, означал для него максимум всего, что возможно достичь.

Лав поморщился.

— Это нам очень поможет, — снизошел Пербрайт. — Конечно, при условии, что мы сможем определить, чьи это отпечатки. Я думаю, можно допустить, что они оставлены тем джентльменом, который окажется в живых, возражений вызвать как будто не должно.

— Совершенно верно, сэр, — обернувшись, Уорлок посмотрел на инспектора, словно удивляясь, как можно с такой осторожностью говорить об очевидных вещах. — Правда, — добавил он, — я не обещаю никаких результатов. Это такая работа, которую всякий, имеющий хоть каплю здравого смысла, будет выполнять в перчатках. Бегать по дому с кислотой и тому подобные вещи. Как вы думаете?

Пербрайт оставил вопрос без ответа. Тема представлялась ему неблагодарной.

— Так, а теперь о волосах на молотке, — сказал он. — Они могут помочь?

— Трудно сказать. — Уерлок поднялся на ноги и сунул свои беспокойные руки в карманы брюк, где они продолжали шнырять, словно любопытные мыши под полом. — Я так понимаю, вас опять интересует установление личности. Вообще-то, сам по себе волос немногое может сказать. Здесь главное значение имеют сравнительные анализы. Дайте мне волос А и волос Б, и я скажу вам, с одной они головы или нет — с разумной степенью определенности, во всяком случае.

Инспектор обдумал это предложение и обратился к Лаву:

— Сид, раздобудь-ка несколько волосков для этого джентльмену. Только мы должны точно знать, чьи они. Загляни, например, в магазин Периама: возможно, он там оставил какой-нибудь пиджак. Мы не знаем, было ли у того, второго — Хопджоя — собственное помещение: контора там или что-нибудь еще в этом роде. Посмотри в доме: не отыщется ли среди его вещей одежда с метками.

— Как насчет расчесок с инициалами, сэр? — Лав был полон рвения.

— О да, вполне. Расчески с инициалами — непременно. В дверь тихо постучали, и один из людей в штатском приоткрыл ее и просунул голову:

— Извините, сэр, но мы кое-что откопали.

— В самом деле, мистер Богган? — Пербрайт одобрительно посмотрел на него.

— Так точно, сэр. Я подумал, вы, наверное, захотите взглянуть.

Пербрайт и Уорлок последовали за ним. Сад представлял собой аккуратную, унылую композицию из травяного газона и цветочных клумб, обрамлявших его с трех сторон. Трава еще не разрослась, но ее явно не подстригали уже не одну неделю. На вскопанной полосе вдоль забора ровным рядком стояли яблони, похожие на престарелых постояльцев отелей: глубокие корни, неуступчивый характер и упорное нежелание расцветать по весне. В дальнем углу чопорно стояла бесплодная слива; на ее стволе воротничком повисла почерневшая бельевая веревка.

Коллега детектива Боггана стоял на одном колене у края неглубокой ямы, вырытой в клумбе, и обметал землю с какого-то мешка. Вдруг он отдернул руку, выругался, осмотрел палец и прижал его платком. Когда он убрал платок, на белой ткани осталось алое пятно.

— Вам лучше вымыть его, — посоветовал Пербрайт. Он наклонился над мешком. Из небольшой прорехи торчал осколок светло-зеленого стекла. Он заметил в мешке еще несколько маленьких дырок. Их края были словно обожжены.

Пербрайт нетерпеливо потянул за горловину. Мешок оказался наполненным битым стеклом; некоторые осколки были величиной с ладонь и каждый был слегка вогнут. Вместе они явно составляли огромную бутыль.

— Тот самый сосуд, который вам нужен, — кивнул Уорлок. Он посмотрел на высыпавшиеся из мешка осколки. — Интересно, куда он девал корзину?

— Корзину?

— Да. Эти бутыли с кислотой обычно ставят в металлическую плетенку, наподобие больших корзин. Они должны предохранять их при транспортировке.

— Тоже зарыл, наверное, — предположил Пербрайт. Богган обреченно взглянул на кусок клумбы, еще не тронутый лопатой.

Детектив, порезавший руку, вышел из дома и присоединился к группе на лужайке.

— Мне кажется, — обратился он к инспектору, — я знаю, где он расколотил эту штуку.

Он провел Пербрайта и Уорлока назад, в кухню, а оттуда, через боковую дверь, в гараж. Там он показал на пол в углу.

— Здесь полно мелких осколков, сэр. Я еще раньше заметил их, когда искал лопату.

Его спутники осмотрели пол, кивком оценили проницательность своего проводника, окинули взглядом гараж.

Вдоль одной стены, освещенной лучами солнца, проникавшими через закопченное окно в крыше, висели на крюках и гвоздях ржавая пила, фотокалендарь 1956 года, весь покрытый масляными пятнами, прокладка головки блока цилиндров, автомобильная покрышка, протершаяся до самого корда, старая походная сумка для провизии и еще нечто, в чем под толстым слоем пыли угадывался фарфор. Пербрайт с некоторым удивлением опознал подкладное судно.

Инструменты, большинства из которых, судя по виду, уже давно не касалась ничья рука, были аккуратно разложены на верстаке, укрепленном на кронштейнах у дальней стены гаража. На полке над верстаком стояло несколько банок с машинным маслом, ваксой и краской; среди разнообразного хлама, сваленного под ним, Пербрайт заметил необычно большое количество предметов из детской игровой комнаты: багатель, пучок рельс для игрушечной железной дороги, побитый и помятый волшебный фонарь.

Голос Уорлока заставил его поднять глаза.

Согнувшись уже привычной для инспектора синусоидой, он констатировал:

— Чего-чего, а молотков в этом доме, по-видимому, хватает. Для каждого дела — свой.

Пербрайт заглянул через его плечо. В тени, на одном из стенных брусьев на высоте тридцати сантиметров от пола лежал родной брат найденного в ванной комнате молотка. Уорлок показал на тускло поблескивавшие осколки стекла на его головке.

— Вот этим он и разбил бутыль, сэр. Он обратил к инспектору взор, выражавший одновременно удовлетворение и ожидание чего-то. У Пербрайта,с которого было уже достаточно на сегодня улик, возникла странная мысль, что если он сейчас вдруг схватит и швырнет этот молоток подальше, то Уорлок подскочит, без промаха перехватит его на лету и с собачьим радостным идиотизмом принесет и положит добычу у его ног.

— Похоже на то, — холодно сказал он.

Уорлок широким жестом фокусника извлек чистейший носовой платок и прихватил им молоток за самый конец рукоятки. Держа его, словно крысу за хвост, он выпрямился и, нахмурив брови, осмотрел.

— Интересно, почему он не воспользовался тем молотком? Мне кажется, такая мысль напрашивается сама собой.

— Может, из брезгливости? — предположил Пербрайт.

— Судя по всему прочему, он не шибко брезглив. Кроме того, есть еще один вопрос: с чего бы ему оставлять все эти молотки в доме? Позаботился же он не только разбить бутыль из-под кислоты, но и закопать ее. Я, например, бросил бы в ту же яму и молоточек. А следом — и второй.

Пербрайт устало улыбнулся.

— Мистер Уорлок, трудно ждать аккуратности от человека, только что убившего своего приятеля. Даже самый добросовестный практик этого дела не застрахован от ошибок.

Вернувшись назад в кухню, они услышали из сада короткий воркующий призыв, который вскоре повторился. Инспектор подошел к окну.

Богган, упершись одной ногой в лопату, повернулся вправо, к ограде. Там какая-то женщина, явно забравшись на невидимый с этой стороны забора предмет, нетерпеливо его подзывала. Богган пересек лужайку и выслушал все, что она хотела ему сказать. Женщина, как заметил" Пербрайт, была уже в преклонных годах, но при этом не утратила ни розового цвета щек, ни бдительности во взоре. У нее была странная манера говорить, откинув назад голову и плотно зажмурив глаза; несколько раз за время разговора рука ее поднималась, чтобы призвать к порядку упрямую прядь совершенно седой прически.

Богган разыскал инспектора.

— Это соседка, сэр, миссис Сэйерс. Хочет поговорить с вами. Утверждает, что может рассказать вам о мистере Периаме.

Миссис Алиса Сэйерс отметила визит полицейского инспектора кофейником горячего молока пополам с водой, подкрашенной для приличия кофейной эссенцией; включила электрический камин, который имитировал мерцание пламени и испускал тошнотворный запах тлеющей пакли, сняла покрывало с клетки, где проживал волнистый попугайчик по имени Тревор.

Еще была подана тарелочка слегка размякших пшеничных галет.

Пербрайт сидел в массивном, но очень жестком кресле и наблюдал, как миссис Сэйерс скармливает Тревору кусочки галеты. При этом она как-то забавно причмокивала, надо думать, для возбуждения в птице аппетита.

Пока попугай управлялся с очередной порцией, она поворачивала голову и, закрыв глаза, обращалась ко второму по значительности лицу в комнате.

— Я надеюсь, вы не подумаете, что с моей стороны это простое любопытство, инспектор. Но я всегда очень тепло относилась к Гордону и, конечно, была совершенно ошеломлена, когда увидела кругом столько людей в полицейской форме. Но что вы хотите, невольно заподозришь худшее, если дело доходит до полицейских, которые копают в саду, не так ли?

Ее глаза открылись, она улыбнулась и, внимательно глядя на инспектора, ожидала с интересом, много ли ей будет позволено узнать.

— Вам нечего беспокоиться на этот счет, миссис Сэйерс. Все, что нам известно на данный момент, так это лишь то, что оба джентльмена, проживающие по соседству от вас, видимо… отсутствуют, и никто не знает, где они находятся. О, всему может существовать самое простое объяснение, но до тех пор, пока нельзя будет исключить возможность всяких неприятностей, нам придется вести расследование.

Тревор, оставленный без внимания, разразился частым квакающим стаккато; впечатление было такое, словно зубилом отколупывают эмаль со дна кастрюли. Пербрайта передернуло. Миссис Сэйерс с умильным видом постучала ногтем по прутьям клетки и протянула руку за другой галетой.

— Насколько я понимаю, вы хотите сказать, что Гордон пропал? Но это же просто невероятно! Может быть, он в отпуске или уехал куда-нибудь.

— Именно это мы и стремимся выяснить. Когда мне передали, что вы изъявили желание поговорить со мной, я надеялся услышать от вас что-нибудь определённое как раз на этот счет.

— О, конечно же, я сделаю все, что в моих силах,чтобы помочь вам, инспектор. В свое время мы были очень дружны-с миссис Периам. И Гордон был ей истинной опорой в старости, по-другому и не скажешь. Интересно…— она остановилась. — Вы, случайно, не разговаривали с миссис Уилсон? Это соседка Периамов с другой стороны.

— Мы навели там кое-какие справки. Она не особенно нам помогла.

— Я так и думала, — миссис Сэйерс коротко кивнула с удовлетворенным видом. — Миссис Уилсон всегда была очень сдержанна. — Она опять задумалась. — Есть еще миссис Корк со своей Мириам. Их окна выходят во двор дома. Вы не пробовали поговорить с ними?

— Мы будем иметь их в виду, — терпеливо ответил Пербрайт.

Тревор встревоженно свистнул и принялся долбить клювом жердочку, охваченный внезапным приступом паранойи. «Чшугу скрмш», — промурлыкала миссис Сэйерс.

— Я так понимаю, мистер Периам жил в соседнем доме всю жизнь?

— О да, он здесь и родился. Я помню, какое облегчение мы все тогда испытали. Бедняжка, она с таким трудом его доносила. Последние четыре месяца доктор Питерc совсем запретил ей двигаться. Она жила на арроруте и тонике, а каждые четверг и пятницу к ней приходила женщина по фамилии не то Дерснип, не то еще как-то и массировала отекшие ноги. Теперь-то, конечно, детей заводят походя, вы согласны?

— Более-менее, — подтвердил Пербрайт.

— И все-таки она постоянно твердила мне, что Гордон стоил всех мучений, которые она из-за него претерпела, и даже больше. Каждый раз, когда он делал для нее какую-нибудь малость, она говорила: вот еще одна драгоценность в короне Господа. Она, знаете ли, была несколько религиозна. Что же, я думаю, это ей очень помогло, когда она овдовела. Мастоидит [4]. Гордон потом всегда носил шарф, когда выходил из дому, и зимой, и летом, пока ему не исполнилось девятнадцать или двадцать лет. Она опасалась, что болезнь может передаться по наследству, хотя мне кажется, что люди иногда просто по-пустому тратят нервы из-за подобных вещей, как вы думаете?

— Мистер Периам бы… он не женат? Миссис Сэйерс надула губы и коротко, шумно выдохнула энергичное «нет».

— Девушки?

— Есть тут одна юная леди, навещает его время от времени. Я, правда, считала, что она встречается с тем, другим — с Хопджоем, знаете ли. На него это, по-моему, больше похоже. Но поклясться не могу. После смерти матери Гордон, возможно, переменился.

— А мистер Периам и мистер Хопджой ладили друг с другом? Вы никогда не слышали, чтобы они ссорились?

— Нет. У Гордона такая светлая натура; я уверена, он может поладить с кем угодно. При этом я бы сказала, что характер у него твердый. Заметьте, между нами говоря, постоялец-то у него, что называется, ночная пташка. То, что Гордон позволил ему остаться, о многом говорит. Я думаю, он чувствовал, что его мать хотела бы именно этого.

— Значит, миссис Периам была хорошего мнения о мистере Хопджое?

Миссис Сэйерс изобразила на лице улыбку, с которой люди обычно прощают покойным их заблуждения.

— Она в каждом видела только хорошее.

Тревор, все это время ритмично прыгавший на жердочке, противно затараторил. Миссис Сэйерс воздела палец, привлекая внимание Пербрайта к своему оракулу.

— «Подай мне салфетку, мамочка; подай мне салфетку, мамочка», — перевела она.

— В жизни бы не подумал, — произнес инспектор.

После паузы, достаточной, по его мнению, чтобы выразить полнейшее восхищение гениальной птицей, Пербрайт возобновил свои вопросы:

— Вы, случайно, не знаете, кому принадлежит машина в гараже ваших соседей?

— Почему же, знаю. Это машина мистера Хопджоя. Она на месте?

— В данный момент нет. А когда вы ее в последний раз видели, миссис Сэйерс?

— С неделю назад, должно быть. Не могу сказать, правда…— она нахмурилась. — Это солидная машина. Бежевого цвета. Мотор у нее работает всегда так тихо. — Она открыла глаза, чтобы посмотреть, примет ли инспектор эту информацию взамен той, что рассчитывал получить.

— Не могли бы вспомнить, хотя бы примерно, когда видели ее в последний раз. И кто тогда сидел за рулем? Миссис Сэйерс покачала головой.

— Я не очень наблюдательна, когда дело касается машин. Во всяком случае, оба они часто ею пользовались. Я полагаю, мистер Хопджой одалживал ее Гордону, когда она была не нужна ему для работы.

— Понятно. А теперь, миссис Сэйерс, я хочу попросить вас как можно подробнее вспомнить прошлый четверг — ровно неделя назад, считая от сегодняшнего дня. Бывает у вас по четвергам что-нибудь такое, что выделяет этот день из всех остальных, заставляет его запомнить?

— Ну, стирка… да! и «Ума палата» по телевизору…— Она замолчала, явно не в состоянии разглядеть что-то еще за таким знаменательным событием, и вдруг хлопнула себя по колену. — Четверг… ну, конечно, я помню прошлый четверг, как я могу его не помнить. Как раз в четверг приезжал Арнольд. Это мой двоюродный брат. Он заехал по пути из Халла.

— Чудесно. Теперь постарайтесь припомнить все события этого дня — знаете, не торопясь, по очереди, переходя от одного к другому, — и посмотрите, нет ли там чего, что было бы связано с вашими соседями. Не смущайтесь, если что-то покажется вам несущественным, не заслуживающим внимания. Начните прямо с того момента, когда утром вы встали с постели.

Миссис Сэйерс, благосклонно пообещав сделать все, что в ее силах, сложила руки и пустилась в подробнейшее описание дня из жизни флаксборской вдовы. Она говорила без остановки почти двадцать минут. Из этого потока информации Пербрайт выделил три факта, которые могли относиться к делу. Открыв утром дверь, чтобы забрать молоко, миссис Сэйерс заметила Гордона Периама, запиравшего ворота своего дома. Примерно шестнадцать часов спустя, перед тем, как приготовить брату постель, она посмотрела вниз из окна второй спальни и увидела, как подъехал автомобиль мистера Хопджоя. Гордон Периам — она была почти уверена, что это был он, — вышел из машины и отпер ворота гаража. И, наконец, миссис Сэйерс припомнила, правда несколько смутно, что ее разбудила хлопнувшая дверь — в гараже, как ей показалось, — и она услышала приглушенное урчание отъезжающей машины. Она не понимала, во сколько это происходило, но тогда почему-то решила, что было два или три часа утра в пятницу.

Пербрайт чувствовал, что миссис Сэйерс до конца истощила свой ум, и так от природы не очень глубокий. Тем не менее он решился еще на пару пробных скважин.

— За последнее время вы ни разу не видели, чтобы в дом мистера Периама вносили громоздкие упаковки?

— Нет, не видела. —

— С прошедшего четверга вы случайно не слышали такого своеобразного шума, какой бывает, когда бьют стекла? Из соседнего дома, разумеется.

— Всю эту неделю оттуда вообще не доносилось ни звука, инспектор. Ни звука. — Она посмотрела на него широко открытыми глазами; в первый раз она выглядела испуганной. — Так ведь и их никого не было дома, правда?

— Да, похоже, что так. — Пербрайт рассеянно рассматривал сложную композицию в бронзе, стоящую на каминной доске. Она изображала обнаженного человека, с озабоченным лицом повисшего на поводьях вздыбившегося коня, неистовство которого, очевидно, объяснялось тем, что в брюхо ему были вделаны позолоченные часы.

— Они спешат почти на десять минут, — пояснила миссис Сэйерс, проследив его взгляд. Пербрайт, трепеща при мысли, что вот-вот будет посвящен в полную драматизма историю этой бронзы, быстро отвел глаза.

— Ванная комната в соседнем доме…— начал он, — она, как я вижу, находится на той стороне. Кто-нибудь из соседей мог видеть ее окно?

— М-м, я уверена, только сзади. Вон из тех домов на Посонз-Лейн; там, кстати, и проживают те две леди, о которых я вам говорила. Миссис Корк и ее дочь.

— Как вы считаете, у них есть склонность…— он замолчал, рассматривая линии на своей ладони, — … интересоваться соседями?

— Если хотите знать, у Мириам главное удовольствие — сунуть нос в чужие дела.

— И при этом писать анонимные письма?

Пербрайт увидел, как удовлетворенная усмешка сделала розовое лицо миссис Сэйерс похожим на открытый кошелек.

— Ага! — с торжеством произнесла она. — Вы, стало быть, получили одно такое. — Она надула губы и продолжала, сопровождая свою речь легким покачиванием головы:— Да.., ну, что ж, я, так, всю жизнь знала, что она дойдет до этого. — Она понизила голос и с таинственным видом добавила: — Тот Самый Возраст, знаете ли.

— Она вполне в порядке? — инспектор легонько постучал пальцем по лбу.

— Господи, да в абсолютном порядке! Совершенно трезвая голова. И, собственно, все это вполне безобидно. Я думаю, ей просто нечем заняться. Всю жизнь сидит без дела. — Голос ее опять упал до конфиденциального полушепота. — Строго говоря, и уж если выкладывать всё начистоту, инспектор, мать-то у нее миссис Корк. Мириам незаконнорожденная.

Миссис Сэйерс, испытывая удовлетворение донора, отдавшего свою кровь, медленно откинулась на спинку стула.

— Я умираю от желания узнать, о чем Мириам вам написала. Пожалуйста, расскажите мне.

Инспектор с извиняющим видом улыбнулся.

— Мы в самом деле получили письмо, миссис Сэйерс. Полагаю, не будет никакого вреда в том, что вы об этом узнаете. В нем намекали на то, что в доме номер четырнадцать не всё благополучно. Упоминалась ванная комната. Но я не знаю, можем ли мы с определенностью сказать, кто его написал.

— По-моему, к двум прибавить два нетрудно.

— Ах, миссис Сэйерс, если бы все двойки, которые можно сложить в нашем городе, давали результат, мы бы утонули в четверках. Что ж, ладно, а то, боюсь, из-за меня вы пропустите свой ленч.

Он переставил пепельницу, поданную ему миссис Сэйерс, — фарфоровый вариант голландского башмака на деревянной подошве — с подлокотника кресла, в котором сидел, на кофейный столик и поднялся.

— Еще одно…

— Да? — Миссис Сэйерс поискала глазами накидку для клетки с Тревором.

— Я надеялся… может быть, вы нам случайно подскажете, где бы мы могли получить фотографию мистера Периама. В его доме мы обнаружили один-два портрета, но я полагаю, он уже давно не поет в церковном хоре.

Миссис Сэйерс с обещающим видом подняла палец, подумала с минуту и семенящей походкой вышла из комнаты.

Тревор, оставленный на произвол судьбы, в ту же секунду закатил истерику. Он яростно кивал головой и издавал серии пронзительных криков, которые вызвали у Пербрайта ощущение, будто ему в оба уха пропустили струны от пианино и дергают их поочередно взад-вперед. Он попытался воспользоваться методом и как смог сымитировал ее «скрмш», но лишь вконец раззадорил птицу.

Инспектор строил попугаю рожи, рычал, мурлыкал, цедил сквозь зубы слова, которые обычно пишут мировым судьям из зала на клочках бумаги, — всё напрасно, скрипучие рулады Тревора не прекращались. Напоследок Пербрайт отчаянно затянулся сигаретой и напустил полную клетку дыма. Попытка увенчалась немедленным успехом. Птица слегка покачнулась, подняла одну лапку и затем, нахохлившись, застыла и замолчала.

Пербрайт стоял у окна, спиной к обкуренному попугаю, когда миссис Сэйерс влетела в комнату, держа в руке фотографию.

— Вот нашла: этот снимок сделан в прошлом году во .время спектакля их оперного кружка. Они тогда поставили «Принца в студентах». Гордон — вот здесь, во втором ряду, с пивной кружкой.

Пербрайт взглянул на фотографию. На ней он увидел с лишком тридцать членов Флаксборского Любительского Оперного общества, запечатленных в заученных позах романтической безмятежности. Бросалось в глаза обилие накладных усов, сложенных на груди рук, глиняных пивных кружек с пеной до краев, крестьянских рубах («Я помогала им с костюмами», — объявила миссис Сэйерс) и ног, поставленных на стул. Судя по всему, на сцене ширилась и росла застольная песня. На переднем плане стояли двое; Пербрайт догадался, что это, видимо, главные герои спектакля. Одетый как принц, переодетый студентом, сорокавосьмилетний Джек Боттомли, холостой владелец гостиницы «Франкмасонский герб», сопровождал свое пение деревянным решительным жестом, который делал его похожим на водителя-новичка, который собрался повернуть налево. Другой рукой он уверенно обнимал за талию ведущее, на протяжении вот уже многих лет, сопрано Общества, мисс Хильду Кеннон, сухую как жердь женщину, чья отчаянная попытка симулировать игривую улыбку сводилась на нет величиной угла, под которым она отклонилась, избегая объятий романтически настроенного мистера Боттомли.

— Нет-нет, вот этот — Гордон. — Пухлый мизинец миссис Сэйерс направил внимание Пербрайта на лицо во втором ряду.

Лицо было самое заурядное; инспектор не мог припомнить, чтобы видел его раньше, но коль скоро мистер Периам содержал магазин в относительно оживленной части города, они, скорее всего, встречались. Черты лица были гладкие — представьте себе взрослого младенца, — их угрюмая торжественность подчеркивалась большим, круглым, мясистым подбородком. Поза радости и веселья, предписанная моментом, была исполнена мистером Периа-мом со всей беспечностью человека, стоящего перед рентгеновским аппаратом с подозрением на перелом ребра.

— Он выглядит не особо счастливым, — осторожно заметил Пербрайт.

— Очень серьезный мальчик, — объяснила миссис Сэйерс. — Вообще-то он очень мило умеет веселиться, но больше в спокойной манере. Он не из тех, кто прыгает и скачет. Сказать по правде, я думаю, что только чувство товарищества заставляет его участвовать в подобных вещах. Он, знаете ли, все еще регулярно посещает собрания Общества.

— А мистер Хопджой участвует в театральных представлениях?

Миссис Сэйерс возмущенно фыркнула:

— Только не на сцене! Хотя актер он заправский, вы уж мне поверьте.

— Я бы очень хотел получить и его фото.

— Не знаю, где вам удастся его раздобыть. Судя по всему, он слишком часто летает с места на место, чтобы кто-то успел его сфотографировать. Хотя, конечно, какая-нибудь женщина смогла бы вам помочь. Или даже, — добавила она жутким голосом, — полиция.

Пербрайт, уложив в карман фотографию Оперного общества, поднял глаза и вперил взгляд в ее лицо, отыскивая признаки либо полного маразма, либо неожиданно проснувшегося чувства юмора.

— Нет, честно, — настаивала миссис Сэйерс с серьезным видом, — меня бы это ни капельки не удивило.

По автостраде неслась машина, за рулем которой сидел человек, известный под именем Росс. Он направлялся во Флаксборо для встречи с главным констеблем и одним из его старших сотрудников, проведшим предварительную проверку.

С вялым удовольствием Росс смотрел сквозь лобовое стекло «бентли» — вполне обычного, если не считать радиаторной решетки из пушечной бронзы, выгнутой несколько более, чем у серийной модели, — на июньский сельский пейзаж. Он уже заказал комнаты для себя и своего спутника во флаксборском отеле «Королевский Дуб». В отель он позвонил из будки телефона-автомата, когда они выехали из Лондона, воспользовавшись фамилиями Смит — ее он неизменно предпочитал всем другим, более экзотическим фамилиям, которые люди изобретают для гостиничного реестра, — и Паргеттер.

Будущему мистеру Паргеттеру, похоже, было не до красот природы. Когда длинная машина после последнего спуска в лесистой, изобилующей речушками долине ниже Флаксборо-Ридж пошла вверх и выскочила на шоссе, ведущее прямо к городу, он раздраженно пошевелился на сиденье и закрутил головой, пытаясь прочесть надписи на полузаросших мильных столбах.

Росса не смущал затылок его коллеги: блестящая лысина маячила в левом углу его поля зрения, и у него постепенно начало складываться забавное впечатление, что это сияет некий бородатый лик, без глаз, без носа и рта.

— Гарри, — резко спросил он, — ну что ты там пытаешься высмотреть?

Светлое пятно исчезло, вместо него появилось желтоватое, овальное.

— Я пытался выяснить, сколько нам еще осталось. Мне показалось, я разглядел тройку на последнем столбе.

Генри Памфри говорил быстро, но при этом тщательно артикулировал каждый звук, задавая изрядную работу лицевым мышцам. В конце каждой фразы он слегка облизывал верхнюю губу. У него сохранился северный акцент, впрочем едва заметный.

— Да, где-то мили три и будет, — согласился Росс. Он уже успел взглянуть на приборную доску и, видимо, считал с нее не менее точные сведения, чем Памфри. Руки Росса лежали на руле, словно на открытом молитвеннике — едва касаясь его. Теперь он наблюдал, как деревья и изгороди, мелькавшие вдоль дороги, постепенно уступают место домам, бензоколонке, отдельным магазинчикам. Велосипедисты — флаксборские велосипедисты, которые, казалось, врастали в свои велосипеды, образуя единое целое, такое же внушительное и непредсказуемое, как кентавр, — стремительно вылетали на шоссе с проселочных дорог. Зеленые даблдеккеры [5] урчали в засаде на холостых оборотах, а потом стеной вырастали на перекрестках. С безмятежностью глубокой старости три обитателя богадельни пересекли проезжую часть сначала туда, потом обратно, с мягкой улыбкой игнорируя предоставленную им государством возможность спокойно прожить еще одни сутки, и один за другим исчезли за дверью своего убежища. Пара собак, высунув языки и забыв обо всем на свете, совокуплялась на самой середине дороги, исполняя вальс в шесть ног вокруг столба с указателем «Держитесь левее». Дети носились между машинами и подбрасывали на дорогу разные предметы, а потом наблюдали с обочины, притопывая от радостного настроения.

Все эти препятствия с ленивой грацией преодолевались величественным «бентли», за рулем которого председательствовал Росс. Взгляд последнего оставался спокойным, снисходительным, заинтересованным.

Прямо перед большим бледно-голубым щитом на высоких столбах Росс прижался к обочине и остановился. По его просьбе Памфри опустил стекло со своей стороны и Росс, перегнувшись через товарища, обратился к приземистому, скептичного вида человеку, который стоял, лениво опершись спиной на один из столбов:

— Простите, вы случайно не можете нам подсказать, .в какой части города находится полицейское управление?

Человек молча оценил ненарочитую внушительность выставленного незнакомцем плеча, облегающий плечо костюм из сотканной вручную ньюбигтинской шерсти со льном цвета Шартрского собора и руки музыканта, которыми неожиданно заканчивались могучие запястья, толстые, как у оператора отбойного молотка. Он перевел взгляд на лицо Росса, терпеливое, не очень красивое, лицо инквизитора и знатока, торговца — в качестве последнего средства — болью.

Продолжая неторопливо изучать Росса, человек добрался до его глаз и увидел, что они устремлены поверх его головы и вбирают в себя послание, написанное на голубом щите большими четкими буквами: «Флаксборо приветствует осторожных водителей».

Человек вежливо подождал, пока взгляд Росса опустился, тщательно прочистил горло и сказал:

— Пошел-ка ты…

Главный констебль Флаксборо мистер Харкурт Чабб принял своих лондонских гостей с той скупо отмеренной степенью дружелюбия, которая, как он рассчитывал, все-таки не вызовет у них желания серьезно испортить ему жизнь. Он представил Пербрайта, который нашел рукопожатие Росса несколько затянутым и как бы изучающим, а Памфри — подчеркнуто крепким, словно человек собирался навсегда стать его лучшим другом.

Все, кроме мистера Чабба, сели. Главный констебль отступил на шаг назад и расслабленно оперся своим высоким худым телом на каминную доску, вытянув вдоль нее руку.

Росс посмотрел сначала на него, потом на Пербрайта.

— Я полагаю, инспектор, мистер Чабб объяснил вам,почему мы заинтересовались этим небольшим происшествием во… Флаксборо. — Секундная пауза красноречиво говорила о трудностях с географическими названиями, которые испытывает человек, много поездивший по свету. Кто знает, может быть, днем раньше ему приходилось вести подобную беседу где-нибудь в Стамбуле или Аделаиде. Пербрайт наклонил голову:

— Насколько я понимаю, один из двух исчезнувших людей, некто Хопджой, оказался…

— одним из наших ребят, — встрепенувшись, быстро договорил за него Росс и внимательно посмотрел на Пербрайта. — Вы, конечно, представляете, что может нас тревожить в ваших краях?

— Не могу сказать этого с уверенностью, сэр. У Памфри дернулась щека: до чего же тупы эти провинциальные полицейские.

— Это просто означает, — начал он, — что, исходя из соображений безопасности…— Он замолчал и посмотрел на Росса глазами Христа кисти Эль Греко.

Росс терпеливо улыбнулся.

— Фимбл-Бэй. Если вы не против, давайте начнем оттуда. Мне не нужно вам рассказывать об объектах Фимбл-Бэя. Да я и не мог бы этого сделать — допуск не ниже третьей ступени. Так что, расскажи я вам все, легче бы ваша жизнь не стала. Но вы понимаете, что это место нас очень беспокоит. Отсюда Хопджой. И, естественно, не он один.

— Все это я знал и раньше, — ответил Пербрайт. — Только Фимбл-Бэй, как принято считать, лежит не в нашей местности.

— В самом деле? — в голосе Росса сквозило удивление. Он перевел взгляд на главного констебля, как сбитый с толку путник мог бы обратиться непосредственно к королю страны, чьи жители оказались слишком своенравны. — Мистер Чабб, а как далеко, сказали бы вы, нахо-. дится отсюда Фимбл-Бэй?

— Даже не знаю, — главный койстебль вяло помахал своей тонкой гибкой рукой. — Спросите у мистера Пербрайта. Он вам ответит.

— Двадцать семь миль, сэр.

Из черных, вывернутых кверху ноздрей Памфри вырвалось пренебрежительное «пфф».

— Что ж, вам это может показаться большим расстоянием, инспектор, но, видит бог, если исходить из всемирных масштабов…

— Мой коллега, — вмешался Росс, — совсем не собирается читать нам лекции по астрономии. Мы прекрасно понимаем, что у вас и своих забот хватает, чтобы беспокоиться о том, что происходит в двух графствах отсюда. Но нам по роду нашей работы приходится порой заглядывать значительно дальше. — Он вдруг примирительно улыбнулся и достал из кармана портсигар. — Скажите, инспектор, вы выбираете время поиграть в крикет?

— Нет, сэр, — ответил Пербрайт не менее учтиво.

На долю секунды давление большого пальца Росса на защелку портсигара приостановилось. Затем он закончил движение и предложил сигарету сначала мистеру Чаббу, который поджал губы и отказался, а потом Пербрайту. Памфри, похоже, был не в счет.

— Этот вопрос я задал вот почему, — продолжал Росс. — Представьте себе Фимбл-Бэй в виде «калитки». Безопасность — это просто-напросто расстановка игроков: знаете, тех, кто стоит на «срезке», ковер-пойнтов, бестолковых средних правых, блокирующих…

— В лакросс я тоже не играю, сэр, — пробормотал Пербрайт.

— Блокирующее, — повторил Росс. — Верно, это не крикет. Вы совершенно правы. Сто очков — ваши. — Он откинулся на спинку стула и положил ногу на ногу. — Но вы поняли, что я хотел сказать о расстановке, не так ли? Хопджой — пока будем называть его так — был во Флаксборо нашим, если можно так выразиться, задним задерживающим [6].

Пербрайт переварил метафору, которой Росс, судя по его лицу, остался очень доволен.

— Его задача, стало быть, заключалась в перехвате информации, уходившей в этом направлении. — Он повернулся к главному констеблю. — Я и не предполагал, что наш городок отмечен на шпионских картах, а вы, сэр?

— Разумеется, нет, — ответил Чабб. — У нас же не…— он замолчал, подыскивая какое-нибудь достаточно нелепое название. — Алжир и не… и не Дублин.

Росс подчеркнуто аккуратно стряхнул пепел с сигареты.

— Вы знаете Дублин, мистер Чабб? — спросил он у пепельницы.

— Нет. А почему вы спрашиваете?

— У меня сложилось впечатление, что это название вам говорит о чем-то.

— А, это. Ну-уфф. Роджер Кейсмент [7] и все такое… Мыслительные ассоциации, я полагаю. — К своему удивлению, мистер Чабб обнаружил, что пытается как-то оправдаться. Он крепко закрыл рот и поднял глаза на часы на стене.

Памфри как раз собирался подкинуть дополнительный вопрос, но Росс, неожиданно подобрев, нагнулся вперед и взял с его колен «дипломат», который тот бережно, как младенца, покачивал.

— Здесь, — пояснил Росс Пербрайту, — хранятся весьма секретные бумаги. Вы, я надеюсь, отнесетесь с пониманием к тому, что я не смогу обрисовать вам всю картину полностью, но донесения Хопджоя заставляют нас серьезно предполагать, что он, по-видимому, вышел на нечто очень важное и интересное.

Он вынул из кармана несколько монет и выбрал одну, внешне напоминавшую обыкновенный флорин.

— Специальная насечка, — пояснил он, показывая на ребро монеты. Затем он вставил ее в щель замка, который в остальном представлял из себя просто гладкую пластину, и осторожно повернул. Через одну-две секунды раздался щелчок, и скоба замка откинулась.

Росс извлек из «дипломата» тонкую папку с бумагами и начал их по порядку просматривать. Пербрайт успел заметить две-три карты и несколько листов размером поменьше — очевидно, счета. Остальные листы содержали убористо отпечатанный на машинке текст, с четкими абзацами и подчеркнутыми подзаголовками.

— Предельно аккуратный парень, — вполголоса прокомментировал Росс.

Главный констебль едва заметно изменил положение тела и погладил подбородок двумя пальцами.

— Мы понимаем, — осторожно начал он, — что мистер Хопджой выполнял, так сказать, деликатную работу, касающуюся вещей, которые не могут затрагивать нас, простых полицейских. Тем не менее нас очень и очень беспокоит возможность того, что было совершено преступление. Позвольте мне говорить вполне откровенно, джентльмены: в какой мере мы могли бы рассчитывать на вашу помощь, расследуя это дело?

— В самой полной, я так думаю, мистер Чабб. — Росс смотрел на главного констебля с неподдельным удивлением. — Для этого мы с мистером Памфри и прибыли сюда — быть в курсе расследования, причиняя вам минимальные неудобства.

Мистер Чабб в свою очередь вскинул брови:

— Я надеялся на что-нибудь более взаимообразное, мистер Росс. — Он многозначительно посмотрел на папку донесений Хопджоя. — Если выяснится, что вашего человека убрали, ответ вполне мог бы оказаться в этих бумагах.

— Это верно. — В голосе Росса слышались нотки сомнения. — Проблема в том, что этот материал еще не успел пройти полную обработку. Наши эксперты наскоро пропустили его через отдел «Р», но пока нельзя сказать, что были получены какие-то определенные результаты. Все наводки Хопджоя зеленые. Перекрестные связи отсутствуют… Вот…— Он пожал плечами и взглядом пригласил Памфри подтвердить их трудности. Памфри откинулся на спинку стула, со значением наклонил голову.

— Что такое «зеленые наводки», мистер Росс? — спросил инспектор, слушавший с вежливым вниманием.

— Да, и «перекрестные связи»? — добавил Чабб без малейшего любопытства в голосе.

Лицо Росса радостно осветилось. Внезапная улыбка сообщила его крупному, в целом как-то бесформенно сбитому лицу обаяние, тем большее, что оно было совершенно неожиданным, словно яркая зелень на мусорной куче.

— Простите мне, пожалуйста, этот жаргон, — извинился он. — Зеленая наводка — так мы обычно называем каждого нового подозреваемого, то есть любого человека, попавшего в поле нашего зрения, который раньше не вызывал у нас сомнений в своей благонадежности.

— Все это очень хитро, — заметил Памфри, складывая щепотью свои длинные волосатые пальцы.

— А под отрицательной перекрестной связью, — продолжал Росс, — подразумевается, что у данного человека не выявлено никаких контактов с лицами, представляющими для нас вполне определенный интерес. Правда, это всего лишь вопрос времени, и в конечном итоге все станет на свои места: никто не может бесконечно долго замыкаться на себе. Тут учитываются и случайные встречи в пабе, и посещение одной и той же библиотеки, и знакомства, восходящие к школьным годам… да что там говорить, связи мы установим, можете не сомневаться.

Росс раздавил о пепельницу окурок сигареты, которой так ни разу и не затянулся, и достал из кармана длинную тонкую трубку с мелкой, тщательно отполированной чашечкой. Не торопясь, почти упирая трубку себе в живот, он набил ее табаком из кисета, сшитого из шкуры андалузской лани (той самой, которую медовая обработка делает мягчайшей кожей в мире). Между двумя обстоятельными затяжками он приминал чистую «латакию» небольшим металлическим стерженьком. Перехватив заинтересованный взгляд Пербрайта, Росс дождался, пока трубка окончательно раскурилась, и перебросил предмет ему.

Пербрайт покатал еще горячий цилиндрик на ладони. Он был длиной чуть поменьше дюйма и состоял из полдюжины крошечных дисков или шайб, соединенных центральным винтом. Половина дисков были медные, а остальные из какого-то белого металла. Диски чередовались.

— Сувенир с Лубянки, — произнес Росс. Он неподвижно смотрел куда-то поверх своей трубки и ритмично выпускал изо рта зловещие клубы сизого дыма. Потом он протянул руку, чтобы забрать стерженек у Пербрайта.

— Эту штуку, — пояснил он, — вставляют в отверстие, просверленное в одном из спинных позвонков человека. Металлы составляют гальваническую пару, возникает реакция. К тому времени, когда рана заживает, на спинной мозг непрерывно подается электрический ток. Тайная полиция называет судороги предсмертной агонии Вальсом Золота и Серебра.

Напряженное молчание, которое последовало за этим рассказом, нарушил главный констебль. Он осведомился у мистера Росса, намерен ли тот встречаться и беседовать с кем-нибудь во Флаксборо, разрабатывая ту или иную линию расследования, которую могли бы подсказать донесения пропавшего агента.

Росс выжал какой-то утвердительный звук из-под мундштука своей трубки, потом вынул ее изо рта и внимательно осмотрел.

— Я как раз собирался спросить у вас, — заговорил он, — насколько дружелюбное отношение к таким беседам я могу встретить со стороны местных жителей?

— Как велика их потенциальная готовность сотрудничать? — перевел Памфри.

— В общем и целом, все они доброжелательные люди, — ответил мистер Чабб. — Особенно, если к ним найти правильный подход.

— Ну что ж, значит все в порядке. — Росс решил не упоминать о малообнадеживающем примере человека, к которому он обратился с просьбой указать полицейское управление. — Не лучше ли будет, если вы поделитесь с нами своим мнением об этом деле, Пербрайт. Есть какие-нибудь соображения?

Инспектор, не торопясь с ответом, прямо, но без вызова посмотрел ему в лицо. Росс вернул взгляд с выражением любезного интереса, которое зачастую бывает лишь вежливой маской высокомерия.

— Помимо того, не требующего особого ума вывода, что в доме совершено убийство, и что от тела избавились, растворив его в кислоте, — начал Пербрайт, — не стану притворяться, что могу предложить вашему вниманию что-то существенное. Даже сам факт убийства не может быть достоверно установлен, пока не поступят лабораторные отчеты, хотя, как я сказал, в том, что оно произошло, почти нет сомнений. Затем придется еше решать вопрос установления личности убитого. В данный момент мы абсолютно не представляем, кто кого убил. Естественно, мы предполагаем, что выбирать приходится между Периамом. владельцем дома, и вашим человеком — Хоп-джоем. У вас, сэр, возможно, есть причины считать Хопджоя более вероятным кандидатом…

— Не обязательно, — перебил его Росс. — Видите ли, наши ребята довольно неплохо подготовлены и могут постоять за себя. Этого у них не отнять.

— Вы хотите сказать, что не удивились бы, узнав, что убит Периам?

— В нашей работе, Пербрайт, мы быстро утрачиваем способность удивляться чему бы то ни было.

— Но если Хопджой виновен…

— Значит, у него, несомненно, были на то очень веские причины. — Росс вынул трубку изо рта и скосил глаза на мундштук.

— Заметьте, я считаю это маловероятным. Я не в курсе, имел ли Хопджой общее разрешение на принятие самостоятельных решений на устранение. С другой стороны, меня не обязательно стали бы информировать об этом.

— Да уж, это нам очень поможет, нечего сказать, — возмутился главный констебль. — Вы, ребята, видимо, неправильно представляете себе ситуацию. — Слегка покраснев, он отстранился от каминной доски и теперь стоял прямо. — Четыре года назад ко мне обратились с конфиденциальной просьбой оказывать этому Хопджпю любое содействие, за которым он к нам обратится, и не беспокоить его, если он обращаться не будет. Все вполне честно. За эти четыре года он у нас так никогда и не объявился. Зато раз или два возникали ситуации, когда мы были в состоянии ему помочь, оставаясь при этом в тени, так сказать, за кулисами. То есть не было ни шума, ни сплетен, все тихо и гладко. — Чабб развел руками и кивнул. — Ну, хорошо, мы просто выполняли свой долг. Но теперь, — он ткнул пальцем в направлении Росса, — похоже, произошло такое, на что уже не удастся навести глянец. Такое, чего мы абсолютно не намерены терпеть. И вы, мистер Росс, должны понять, что я не собираюсь приказывать своим сотрудникам тормозить следствие, исходя из соображений того, что вы именуете высшей политикой.

Пербрайт, который все это время внимательно рассматривал ногти и про себя изумлялся длине и ядовитости речи своего начальника, поднял глаза и безо всякого выражения посмотрел на Росса. Первым, однако, заговорил Памфри.

— Мне кажется, мистер Чабб, вы не вполне отдаете себе отчет в том, что здесь затронуты интересы безопасности. — Последнее слово этой фразы, произнесенной с вибрирующей сдержанностью, выпрыгнуло вперед, как гончая, оборвавшая поводок.

Росс, по-прежнему дружелюбный и деловитый, окинул присутствующих быстрым председательским взглядом; для главного констебля он приберег улыбку с обещанием уступок.

— Нет, — сказал он, — это совсем не так. Мистер Чабб прекрасно понимает, что это дело имеет свои деликатные стороны; но преступление есть преступление, и он совершенно прав в том, что рассматривает его в первую очередь с точки зрения отличного полицейского, каков он, без сомнения, и есть. Вне всякого сомнения, расследование должно вестись так, как он сочтет наилучшим. Мы с майором Памфри просим только, чтобы нам разрешили помогать следствию теми специальными знаниями, которыми мы обладаем.

Как колокольный звон возвещает о заключении мирного договора, так дребезжание телефона на столе Чабба отвлекло всех от кровожадных мыслей. Главный констебль кивком головы попросил Пербрайта снять трубку.

Инспектор поговорил, положил трубку, засунул руку под пиджак, легонько почесался и объявил:

— Ну, машину-то мы обнаружили. В настоящий момент она находится во дворе отеля «Нептун» в Броклстоне. Вероятно, мне лучше всего сразу же туда и отправиться. Как вы полагаете, сэр?

Двенадцатимильная поездка в Броклстон привела Пербрайта на главную улицу этого городка к пяти часам, когда она походила на расставленные рядком аквариумы.

Из-за стеклянных витрин двадцати трех кафе и закусочных на него озадаченно и враждебно смотрели курортники, ожидающие свою рыбу с картофельной соломкой, пироги с картофельной соломкой, говядину с картофельной соломкой, яйца с картофельной соломкой, колбаски с картофельной соломкой — по сути, все мыслимые сочетания, кроме картофельной соломки с картофельной соломкой. Все это разносили по пластиковым столикам девушки в таких тесных платьицах, что швы опасно натягивались при каждом движении.

Броклстон был местом отдыха для путешественников-однодневок. Его коренное население, числом не больше, чем в какой-нибудь деревне, занимало неровный ряд деревянных бунгало с подветренной стороны дюн или квартиры над теми немногими магазинчиками, которые не были связаны с промышленным производством картофельной соломки. Гостиниц в городе не было, поскольку эфемерные удовольствия, предлагаемые Броклстоном, не оправдывали длительного в нем пребывания. Дюны, будучи, правда, вполне подходящим местом для беспорядочного блуда «с песочком», в сущности, служили единственной цели: милосердно скрывать от взоров приезжих грязный пляж, на котором торчали остовы противотанковых надолбов. Море большую часть времени находилось на расстоянии одного дневного перехода.

И все-таки именно из-за моря, отчетливо различимого в виде сверкающей серебристой полосы по ту сторону парящей, изрезанной ручьями пустыни и, следовательно, оставшегося объектом более или менее регулярного паломничества — именно из-за моря не прекращалось движение по флаксборской дороге, весь сезон были переполнены двадцать три кафе и два паба, а местный совет, отчаянно сражаясь за каждый фартинг, вынужден был построить общественные удобства, чьи по необходимости вместительные залы снискали у местных завсегдатаев звучное прозвище «Тадж Махал».

Отель «Нептун» олицетворял собой совершенно иной стиль.

Он был построен всего пять лет назад мелким строительным подрядчиком из Флаксборо, который случайно оказался родственником председателя строительного комитета и получил на руки контракт на строительство пяти эркерных кроличьих клеток, в результате чего председатель оказался свояком миллионера. Теперь «Нептун» приносил такой же доход, как любые три отеля во Флаксборо, вместе взятые.

Возможно, было что-то слегка викторианское в склонности фраксборцев превращать новинку в моду, а моду в устойчивую привычку, но создатель «Нептуна» не видел никакого смысла в высокомерном отношении к любой человеческой слабости, на которой он мог бы заработать. Он знал своих сограждан, викторианцев и невикторианцев, и его интересовало только то, на что они, по его выражению, «клюнут».

— Знаешь, Лиз, — сказал он как-то поздно вечером своей домохозяйке, — занятный народ живет у нас во Флаксборо: все как один пройдохи, но с причудами. Желая поразвлечься, они едут из города к черту на кулички, чтобы их не накрыли, но, приехав на место, им непременно надо видеть вокруг все те же знакомые физиономии. Даже когда время от времени они хотят потискать соседских женушек, черт меня возьми, если они находят в этом хоть малейшее удовольствие, когда, спускаясь со ступенек крыльца, не могут сказать «как поживаете» их мужьям. Они притворяются необщительными по натуре, но знаешь, Лиз, это всего лишь поза. Что им нужно, по-моему, так это место, недалеко отсюда и рядом с дорогой, где они смогут пообщаться, не выставляя это напоказ. Послушай, девочка, дак-ка мне на минуту карту… она вон там, на столике… да-да, рядом с твоей подушкой…

Так родился «Нептун».

Его родитель непосредственно возведением здания не занимался, доверив эту работу компетентной строительной фирме: в свое время он постоянно перехватывал в муниципалитете все ее контракты на жилищное строительство, сговариваясь с администрацией за более низкую цену. Он чувствовал, что должен хоть частично компенсировать убытки бывших конкурентов, и не оставил их своим высоким покровительством.

Отель представлял собой импозантное здание высотой в четыре этажа со стеклянной башней в углу. В ней помещался огромный робот, весь расцвеченный неоновыми трубками, — механический служка, который через регулярные интервалы поднимал неоновую же пивную кружку, обращаясь с бодрым «ваше здоровье» к окрестным гектарам безжизненного моря и болот. Те люди, которые считали это сооружение просто-напросто вульгарным, все равно не стали бы останавливаться в отеле и потому в расчет не принимались; а те, кто нетерпеливо выглядывал из машин, ожидая, когда же на фоне неба появятся очертания башни, считали ее чудом человеческого гения, что отмечает печатью таланта всех людей, включая, естественно, и их самих.

В час, когда Пербрайт въезжал на огромную бетонную площадку перед «Нептуном» (ту, что он несколько раз назвал «двором», вослед всем известному презрению главного констебля к выходкам распоясавшихся нуворишей), заключенный в башне автомат не работал. Тем не менее Пербрайт смог оценить другие столь же впечатляющие особенности здания: нежно-розовый фасад, усыпанный черными звездочками, матерчатые теневые навесы в нарядную полоску, скульптуры голеньких нимф, играющих в чехарду перед парадным входом, сам парадный вход — короткий, но широкий портик, обрамляющий две огромные вогнутые плиты толстого стекла, снабженные мощным пружинным механизмом, чтобы гостеприимно реагировать на самую робкую попытку новичка приобщиться к жизни высшего общества.

Пербрайт поставил свою видавшую виды полицейскую машину в один ряд с полудюжиной роскошных автомобилей, уже находившихся на площадке. На одном из них был номер, сообщенный броклстонским констеблем — очевидно тем самым румяным парнишкой, что с напускным безразличием стоял в глубине площадки.

Мягко толкнув локтем одну из стеклянных плит, Пербрайт пересек четверть акра темно-зеленого ковра и подошел к стойке портье. По ту сторону и чуть ниже этого внушительного барьера сидела девушка и явно вязала под столом. При приближении инспектора она подняла меланхоличное недоверчивое личико.

— Да? — Ее взгляд опять опустился на спицы.

— Я бы хотел поговорить с директором, если он не занят.

— С мистером Барраклоу? — Похоже, девица сочла, что Пербрайт не заслуживает второго взгляда.

— Да, если его так зовут.

— Я посмотрю, на месте ли он. — Она довязала ряд до конца, сунула шерсть в какое-то углубление под стойкой и встала. Пербрайт был слегка ошарашен, увидев большую часть ее бедер в шелковых чулках. Наряд, явно задуманный с целью превратить ее в сногсшибательную копию «хозяйки» американского ночного клуба, на деле только отвлекал своей экстравагантностью от той доли очарования, которая была ей отпущена. Лениво покачиваясь, она подошла к двери в конце стойкими ее бедра тряслись и подрагивали, в невыносимой тесноте чулок, провоцируя мужчин «на всякие глупости» не больше, чем порция бланманже на подносе у официанта.

Пербрайт повернулся к стойке спиной и уныло оглядел огромное пустое фойе, залитое мягким светом, нисходившим от оранжевых панелей на потолке. В каждой из трех боковых стен находилась высокая дверь черного цвета с позолотой и застекленной верхней половиной. Двери, как он полагал, вели в бары и ресторанные залы. Холл незаметно сужался к противоположному концу, откуда начиналась широкая лестница наверх. В первый момент Пербрайта удивило отсутствие лифта, но вскоре знакомое сдавленное урчание привлекло его внимание к тому, что он поначалу принял за круглую опорную колонну в самом центре фойе. Колонна треснула и вскрылась, как кожура какого-нибудь экзотического' фрукта из сказок «Тысячи и одной ночи», выдавив из себя круглого человека с профессиональной улыбкой. Ослепительные манжеты мешали разглядеть все остальное. Человечек бодро направился к Пербрайту, забавно двигая локтями, словно подгребал к нему на лодке. Он остановился, избежав столкновения с инспектором в самый последний момент.

— Сэ-эр? ,

Пербрайт вскинул брови и перевел взгляд на сталагмит лифта.

— Джинн из лампы?

Улыбка толстяка была прочно прикручена к месту, но остальные предметы меблировки его лица слегка сдвинулись: он явно был выше легкомысленного остроумия.

— Или, вернее, мистер Барраклоу? — поправил Пербрайт.

Директор кивнул и положил руку на стойку, за которой опять появилась голенастая регистраторша.

Пербрайт протянул ему удостоверение.

— Я бы хотел, — сказал он, — установить присутствие в вашем отеле одного джентльмена и задать ему несколько вопросов.

— Кто-нибудь из персонала?

— Скорее, из гостей.

Тучка, на миг омрачившая лицо директора, улетела. В это время года дешевле потерять клиента, чем одного из работников. Он повернулся к девушке.

— Регистрационную книгу, пожалуйста, Дорабел.

— Есть одно маленькое осложнение, — сказал Пер-брайт. — Я не знаю точно имени этого человека. — Барраклоу пожал плечами и собирался уже отменить свою просьбу, когда Пербрайт добавил:— Но я могу дать вам два имени на выбор.

Директор все более подозревал, что зловещие полицейские шуточки — лишь прелюдия к главной цели визита: выманить выпивку за счет заведения. Он быстро перебрал в уме все недавние случаи противозаконных деяний в «Нептуне», которые теоретически могли попасть в круг зрения властей.

— Я надеюсь, — сказал он, принимая роскошно переплетенный том из рук Дорабел, — что эти ваши вопросы не создают никаких проблем. Лучше не делать ошибок, чем потом исправлять их.

Та часть мозга, которая занималась просеиванием возможных причин визита инспектора, неожиданно наткнулась на лекцию с демонстрацией слайдов, проведенную в прошлую среду вечером в одном из отдельных кабинетов для группы членов флаксборской торговой палаты. Слайд, который на следующее утро обнаружила среди пустых бутылок и принесла ему пунцовая от смущения горничная, предполагая весьма вольное толкование темы лекции — «Коммерческие девиации на Ближнем Востоке».

— Возможно вам лучше пройти в мой кабинет, — поразмыслив, пригласил инспектора Барраклоу. Он взял книгу и провел Пербрайта через одну из черных дверей и потом по коридору в небольшую комнатку спартанского вида, где из мебели имелись лишь шкаф для документов, старомодный неприбранный стол и сонетка.

— Не желаете ли чего-нибудь освежающего, инспектор?

— Вы очень добры, сэр, но сейчас, пожалуй, не стоит.

Для Барраклоу такой исключительный аскетизм подтверждал, что разворачиваются более серьезные дела, чем он до сих пор мог себе представить. Он с подобострастием предложил Пербрайту кресло и открыл фолиант.

— Два имени, вы говорили?

— Одно из них Хопджой.

Барраклоу вскинул глаза.

— А он-то что натворил?

— Вы, стало быть, знакомы с мистером Хопджоем?

— Он потратил довольно много… времени здесь у нас. Частные короткие визиты, знаете ли. — Информация предоставлялась с большой осмотрительностью.

— Он много тратит? Я не о времени.

— Мы, разумеется, всегда очень ценили его как клиента. В нашем деле, конечно, приходится иной раз идти навстречу, если вдруг появляются затруднения. У мистера Хопджоя очень надежные поручители. Вы понимаете, что я не могу вам их раскрыть, но осмелюсь утверждать, вы бы удивились, узнав, кто за него ручается.

Пербрайт распознал в его голосе нервную преданность кредитора.

— Вам случайно не известен, спросил он, — род занятий мистера Хопджоя?

Какое-то время директор колебался. В конце концов лояльность пересилила.

— Он агент крупной промышленной фирмы. Прекрасная должность, насколько я могу судить.

— Он сейчас в отеле, сэр?

Барраклоу даже не стал заглядывать в книгу.

— Нет, в данный момент нет. Он не появлялся у нас уже несколько дней. Я должен пояснить, что он никогда и не проживал в отеле постоянно. Так, время от времени останавливался на ночь, когда работал в этом районе, видимо.

— Машина мистера Хопджоя сейчас стоит перед отелем.

— Да? — Барраклоу был лишь слегка удивлен. — Что ж, не могу сказать наверняка, но, очевидно, ею в настоящее время пользуется его друг. Мне порой кажется, что они, в некотором роде, ее совладельцы. — Он замолчал, а потом почти с надеждой, как показалось Пербрайту, спросил:— Так вас интересует эта машина?

— Вообще-то, нет, — пожал плечами инспектор, — хотя, должен заметить, в последнее время автомобили неизменно фигурируют во всех расследованиях — мы уже совсем из них не вылезаем, они стали нашей второй кожей, не правда ли? Но нет, в данном случае меня интересует водитель. Я полагаю, что мистер Периам.

— Мистер Периам проживает сейчас в отеле, — кивнул Барраклоу.

— Вы можете мне сказать, как долго?

— Примерно с неделю.

— Я бы очень хотел переговорить с ним, сэр. Может быть, если бы вы дали мне номер его комнаты…

Нахмурившись, мистер Барраклоу протянул руку к телефону на столе.

— Я бы предпочел, чтобы вы… Дорабел, мистер Периам из одиннадцатого номера еще не выехал? Хорошо, дорогая, подожди, не клади трубку…— Директор прикрыл свою ладонью. — Он у себя в номере. Вы можете встретиться с ним здесь, если хотите. Так будет лучше, не правда ли? — Он торопливо заговорил в телефон:— Спроси мистера Периама, не будет ли он так любезен спуститься вниз, и когда он появится, проводи его в мой кабинет.

Барраклоу откинулся на спинку кресла и щелчком сбил пылинку с манжеты.

— Извините, инспектор, если я кажусь вам слишком официальным в отношении всего этого, но, насколько я понимаю, дело у вас конфиденциальное и серьезное, и мне бы не хотелось, чтобы наш гость чувствовал себя неудобно. А он, знаете ли, мог так себя почувствовать, если бы вы направились прямо к нему наверх. Ведь нельзя же забывать о миссис Периам.

Пербрайт уставился на круглое, настороженное лицо человека, который придал своей улыбке упрямое выражение, соответствующее принятой им на себя роли тактичного папаши.

— Миссис Периам?

— Ну, конечно. Она такое славное создание. Я уверен, вы не захотите испортить ей медовый месяц.

Запершись в спальне отеля «Королевский Дуб», гораздо менее, чем «Нептун», приспособленного для проведения в нем медового месяца или, если уж на то пошло, для любой другой цели, Росс и Памфри продумывали ход расследования, которое они планировали вести сепаратно и, по крайней мере, временно, в другом направлении, нежели Пербрайт.

На шатком бамбуковом столике, разделявшем Росса, который сидел на единственном в комнате стуле, и Памфри, забравшегося на бетонную плиту, покрытую парой тощих одеял, что служила кроватью, лежала папка с оперативными отчетами Хопджоя.

Ни тот, ни другой не вспоминали о претензиях главного констебля на право быть ознакомленным с этими бумагами. Благонамеренные, но всегда бестактные заявления чинов гражданской полиции были им слишком хорошо знакомы, чтобы негодовать по их поводу или даже просто упоминать о них. Росс, однако, коснулся в разговоре личностей тех, кого так некстати прервавшаяся линия семь сделала их временными и, в общем, никчемными союзниками. Мистера Чабба он провозгласил «забавным стариканом».

— Меня не оставляло чувство, что он вот-вот позвонит дворецкому и прикажет нас вывести. Другое дело Пербрайт: проблеск ума как-то не вяжется с образом захолустного инспектора. Его проверили?

— Вообще-то Р-выборка не закончена, но я не могу найти по нему ни одной отрицательной позиции после 1936 года, так что он, похоже, пойдет на девяносто четыре или девяносто пять. Вполне средний показатель для полицейского в чине выше сержанта.

— А что в 1936?.. Книжный клуб левых, я полагаю?[8] Памфри покачал головой.

— Дискуссионный клуб флаксборской классической школы: написал там что-то сатирическое о Стэнли Болдуине[9].

Россе вынул трубку из кармана и наклонился к машинописным листам. Несколько минут он молча читал.

Памфри сидел неподвижно. Дыхание его было ровным, но каждый выдох, казалось, натыкался на легкое препятствие где-то в области аденоидов. В маленькой тихой комнате этот шум был очень хорошо слышен. Впечатление создавалось такое, что кто-то терпеливо дует на тарелку со слишком горячим супом.

Перелистнув первую страницу, Росс стал читать быстрее. Вскоре он уже перепрыгивал,с абзаца на абзац, словно освежая в памяти прочитанный ранее материал. Последние две страницы были проглочены целиком. Он откинулся на спинку угловатого, с протершейся обивкой стула и задумчиво уставился в чашечку своей трубки. Он заговорил неожиданно и не поднимая глаз.

Памфри вздрогнул..

— Простите, я не…— Он выставил вперед бледное, острое лицо и приоткрыл рот, как будто тот служил ему третьим ухом.

— Я говорил, что все у него тут изложено очень обстоятельно.

— По-другому и быть не могло.

— Да, но в данный момент это мало чем нам поможет. Он не выходил на контакт уже одиннадцать дней.

— Двенадцать, — поправил Памфри.

— Хорошо, двенадцать. Замена последует автоматически. Но мы же не можем вводить в игру другого парня, не выяснив, что к чему. А пока не все ясно. Если предположить, что «семь» вышел на кого-то из самых крупных экзов в этом секторе, мне кажется, они могли бы сработать и почище.

Памфри выпустил из воротника еще дюйм-другой шеи и погладил подбородок.

— Вы, я так понимаю, не думаете, что он исчез из собственных тактических соображений? У вас серьезные подозрения, что как оперативная единица он был негативирован?

— О, они добрались до него, можешь не сомневаться. Жестоко с ним судьба обошлась, ну, да мы сюда прибыли не поминки справлять. Если у нас получится соединить оборвавшиеся концы как можно быстрее, мы можем спокойно предоставить бобби [10] ломать себе голову над тем, что они называют составом преступления. Наши люди проследят, чтобы ничего не выплыло наружу.

— А если допустить, что будет арест. И суд.

— О, я надеюсь, они найдут эту свинью. От души им этого желаю. Я хочу сказать, что этот аспект заботит нас далеко не в первую очередь. Поверь мне, если кого-то и осудят, так это будет самый что ни на есть обычный Генри Джонс, вор, садист, обманутый муж, гомик, получивший пинка под зад, — словом, все, что хорошо работающая организация может в любой момент представить суду, чтобы скрыть подлинную личность и мотивы одного из своих исполнителей, который имел несчастье попасться.

Росс аккуратно убрал в карман кожаный кисет, из которого насыпал «латакию» (черную, подумал он, как глотка той трансильванской девушки, напрягшейся и постанывающей от страсти, когда его рот накрыл ее рот в бухарестском пульмане…). Он чиркнул спичкой и дал выгореть последним крупинкам серы на головке, прежде чем поднес чистое пламя горящей сосны на полсантиметра к чашечке трубки. Темные слоистые волокна выгнулись, разделились и превратились сначала в огненные нити, а потом в арки из пепла над тлеющим ободком.

В конце концов они были сокрушены тем самым биметаллическим поршеньком, который так заинтересовал Пербрайта. Параллельно длинному мундштуку устремилось облачко синеватого дыма, разделилось пополам, наткнувшись на чашечку, блестящую, как конский каштан, только что извлеченный из скорлупы, и опять соединилось, лениво атакуя невосприимчивые ноздри Памфри, который нарочито кашлянул и отвернулся.

Росс наблюдал за его реакцией без симпатии.

— В вас напрочь отсутствует чувственность, Гарри, — с упреком сказал он, мысленно рисуя трансильванскую безысходность при виде флегматичной физиономии Памфри.

— Полиция, — ответил Памфри, придерживаясь того, что он считал сутью дела, — неизбежно будет рассматривать этого Периама как человека, глубоко причастного.

— Периама?

— Владельца дома, в котором проживал Хопджой. Росс пожал плечами.

— Это ничего не значит. Мы можем быть уверены, что наши друзья позаботились, чтобы кто-нибудь выглядел причастным. Здесь, — он показал рукой на папку, — нет ничего, что хоть как-то указывало бы на возможное отношение Периама к происшедшему.

— О, да; Хопджой ему вполне доверял. Перекрестная проверка по разряду М, конечно. Вплоть до голубой полосы.

Брови Росса поползли вверх.

— За кого они его там приняли, за министра иностранных дел?

— Исходя из соображений безопасности…— Памфри замолчал, собираясь с духом, чтобы встретить новое облако табачного дыма, — …максимальная развертка по любому человеку, который проживает в одном доме с нашим агентом, совершенно оправдана. Как выяснилось, Периам имеет на удивление высокий коэффициент благонадежности. Даже сводка по родственникам оказалась отрицательной до троюродных братьев. Выход на сообщников через прелюбодеяние — нулевой. С поправкой на временное понижение стабильности он прозвенел на девяносто девять и семь десятых.

— Бог мой! Он, должно быть, один такой на всю страну.

Памфри чуть заметно качнул головой.

— Вообще-то, таких шестнадцать человек. Исходя из их профессий, получается очень интересная раскладка. Пятеро из них — владельцы табачных лавок, как и Периам. Далее, если не ошибаюсь, следуют садовники, работающие на рынок. Остальные — достаточно пестрая публика.

— Архиепископы есть?

Памфри задумался, нахмурив брови.

— Нет, — сказал он наконец, — по-моему, нет. — Он поднял глаза. — Я могу проверить, если хотите. Только это едва ли существенно, или нет?

— Да, едва ли.

Росс потянулся своим большим, влюбленным в движение телом на всю его длину, смакуя невинную радость мышечной силы, пока гостиничный стул жалобно не заскрипел, и с золотых запонок на взметнувшихся вверх руках не засверкали крошечные бриллианты, выломанные в 1952 году (как мог бы поведать Росс, появись у него желание) из передних зубов палача и специалиста по допросам Спураткина — большого любителя пустить пыль в глаза.

Росс уронил руки, со счастливой улыбкой обмяк на полминуты, затем сел, прямо и собранно.

— Ну, так, давай приступим. На данной стадии мы можем только прослеживать линии, намеченные Хопджоем, выбирая их более-менее наугад, пока не получим какое-то общее представление об обстановке. Я предлагаю тебе для начала пойти постричься, Гарри.

— Джордж Тоцер, — откликнулся Памфри с необычной для него развязностью. — Дом тридцать два по Спиндл-Лейн. Точно?

— Абсолютно точно, сынище. — Росс ухмыльнулся и поднялся со стула. Он был тронут; это чувство охватывало его всякий раз, когда Памфри позволял гордости за свою феноменальную способность — запоминать цифры и факты — просвечивать сквозь в остальном тусклую индивидуальность, и Росс всегда с готовностью признавал это его достоинство. В надежде на чудо он добавил: — Хорошо еще, что не Тод, а?[11]

Чуда не произошло. С непроницаемым лицом Памфри переспросил:

— Тод?

Он развернул план Флаксборо, отыскал Спиндл-Лейн и ввел в свою память названия промежуточных улиц.

— Тод? — спросил он опять, поднимая глаза.

— Да нет, ничего, — ответил Росс. — Это просто шутка. Шутка брадобрея.

Есть в Памфри, подумал он, что-то от варвара-тевтона.

Одинокая муха патрулировала столб солнечного света, косо падавший из решетчатого окна на усыпанный обрезками волос коричневый линолеум в салоне мистера Тоцера. Ее то прекращающееся, то возобновляющееся жужжание подчеркивало почти абсолютную тишину, которая так характерна для парикмахерских в летний полдень, когда не бывает клиентов. Воздух в маленькой комнате с низким потолком, расположенной на три ступеньки ниже тротуара, был теплый и сонный, с запахом лавровишневой воды. Свежий кусок туалетной ткани, заранее обернутый вокруг подголовника на кресле для бритья, напоминал своей неподвижностью высеченный из мрамора, свиток. Ножницы, бритвы и машинки для стрижки, аккуратно разложенные позади большой овальной раковины, казалось, имели так же мало шансов быть использованными по назначению, как те инструменты, которые безвестный сангвиник замуровал вместе с фараоном в Луксоре.

Даже владельца салона, похоже, не миновали эти некротические преображения. Он мирно раскинулся на трех плетеных стульях под рядом вешалок для шляп в прихожей; голова его покоилась на кипе зачитанных журналов, а руки лежали крестом на помятом белом халате.

Памфри, заглянув предварительно через окно внутрь парикмахерской гробницы мистера Тоцера, с некоторым удивлением обнаружил, что дверь не заперта. Но в тот момент, когда он входил, небольшой колокольчик, висевший над дверью, звякнул, и мистер Тоцер неуклюже — как-то сразу весь целиком, словно лунатик, — поднялся и двинулся ему навстречу, приветливо держа в вытянутой руке простыню, которую клиент, наделенный более богатым воображением, мог бы принять за саван.

Парикмахер отступил в сторону, пропуская Памфри вперед, а когда тот опустился в кресло, повязал простыню вокруг его шеи и молча постоял с минуту, исследуя остатки темной поросли, в беспорядке разбросанные на белой, как китайская капуста, коже черепа.

— Стрижка, сэр? — в тоне вопроса слышалось вежливое сомнение.

— Подровняйте слегка.

Мистер Тоцер послушно улыбнулся и заткнул ватный валик между шеей и воротником клиента.

— Славную погодку вы привезли с собой, сэр.

Памфри пропустил эту фразу через свой мозговой спектроскоп. Ее банальность прошла сквозь него, как вода сквозь сито, а на табло замигало слово «привезли»: в Памфри узнали приезжего и обращались к нему как к человеку чужому в этом городе.

— Действительно славную, не правда ли?

Легким нажатием руки Тоцер чуть-чуть наклонил его голову набок. Памфри исподтишка наблюдал за парикмахером в зеркале. Лицо у мистера Тоцера было смуглое, шишковатое и такое длинное, что подбородок касался груди и был обрамлен лацканами белого халата. Уши размером со стандартный ломоть ветчины имели обвисшие мочки, покрытые пухом. Глаза сидели так глубоко, что, казалось, принадлежали не ему, а раку-отшельнику, устало поглядывающему на мир из черепной коробки мистера Тоцера, словно из раковины.

— Вы проездом, сэр? — Парикмахер протянул над Памфри длинную руку, которая в раздумье повисла над аккуратным рядом инструментов позади раковины. Похоже, она была готова опуститься на бритву с костяной рукояткой.

Памфри, не спускавший с бритвы глаз, ответил:

— Так и есть.

Рука двинулась дальше и подхватила ручную машинку для стрижки.

— Краткосрочный отпуск, наверное? Хотя нет, насколько я могу судить, вы не рыбак.

— Не совсем рыбак, — подтвердил Памфри. Он почувствовал, что пока не в состоянии определить истинный характер этого «прощупывания», не может понять, кто перед ним: друг или враг. Материалы, собранные Хопджоем на этого человека, были расплывчатыми во всем, за исключением того факта, что расследование и поддерживание с ним контакта (с какой целью — не указывалось) повлекли за собой расходы, составившие на момент исчезновения 248 фунтов 15 шиллингов. Памфри быстро прокрутил все это в своей голове и пришел к выводу, что сведения обнадеживают: Тоцер, на чьей бы стороне он ни оказался, определенно имел свою цену. Он вряд ли станет по-настоящему опасен, пока эта цена не будет названа.

— Мне подумалось, — сказал Памфри, — может быть, друга своего встречу. Я слышал, он поселился в вашем городе год или два назад.

— О так приятно встретить старого друга. То есть, я хотел сказать: встретить старого друга — приятно. — Мистер Тоцер, выстригая холодную, как лед, дорожку на шее Памфри, словно обрадовался, что его собеседник сам перевел разговор на накатанные рельсы. Он шумно выдул собравшийся на машинке черный пушок и наклонил голову Памфри в другую сторону. — Есть только одна вещь, которая приятнее, — продолжил он — заводить новых друзей. Ну, и уж если найдется что-нибудь еще более приятное, так это — заводить друзей для своих друзей. Вот я…— он выдул на шею Памфри облако талька из предмета, по виду напоминавшего сигнальный рожок от старого омнибуса, — я тот, кого можно было бы назвать собирателем друзей. Видите ли, сэр, родился я некрасивым; я это признаю и принимаю. Бесполезно идти против собственной природы. Бесполезно надеяться, что другие люди отнесутся к тебе с симпатией. Кого-то из нас любят, кого-то нет. Это все равно, что, скажем, иметь музыкальный слух. Посадите меня за пианино: я не сыграю двух нот даже ради спасения собственной жизни. И все-таки я люблю музыку. Могу ее слушать часами. Теперь дружба: она не для меня. Я это знаю. Но дружба — такая штука, про которую мне всегда хочется знать, что она — повсюду. Я радуюсь ей на расстоянии, как звону церковных колоколов. Забавно все это, правда? И сказать вам, что я делаю? Я пестую ее. Я ее подкармливаю. Всем, чем могу, я ей помогаю. Можно сказать, что знакомить людей, делать их друзьями — моя маленькая тайная миссия в этом мире. А как, сэр, — он отвернулся и опять сдул волосы с машинки, — вы сказали, зовут вашего друга?

Памфри почувствовал, что наступил критический момент. Выпущенный в него Тоцером заряд идеалистической болтовни, нудный и бессмысленный сам по себе, был задуман как вступление к этому вопросу. Имя его друга… Эти слова прозвучали в самом конце отвлекающего шквала сентиментальной чепухи; так цыганский скрипач мог бы незаметно подбросить роковую записку с последним взлетом смычка в своем чардаше.

Памфри решился. Когда парикмахер, раздвинув пальцы, положил их ему на голову и легким нажатием наклонил ее вперед, он дал единственный ответ, который позволил бы ему продолжить игру.

— Хопджой, — сказал он вполголоса себе под нос. На какое-то мгновение мистер Тоцер застыл неподвижно. Памфри попытался увидеть в зеркале, изменилось ли выражение его лица, но пальцы парикмахера вдруг словно окаменели и не позволили клиенту поднять голову хотя бы на дюйм...

Затем мистер Тоцер расслабился и подкатил к креслу сбоку. Он широко улыбнулся Памфри с высоты своего роста и исполнил короткий арабеск ножницами, хватая ими воздух на уровне своей головы.

—Мистер Хопджой! — повторил он, всем видом показывая, что находит это имя в высшей степени симптичным. — Один из моих самых регулярных посетителей. Я хорошо его знаю. Очень хорошо. Между прочим, когда вы появились, я как раз думал: не зайдет ли он сегодня днем. Уже несколько дней прошло с… Но подумать только, вы — друг мистера Хопджоя!

Мистер Тоцер шагнул назад, встал позади Памфри и начал коротко пикировать ножницами на скудную растительность, порученную его заботам. Он по-прежнему улыбался. Но Памфри заметил над улыбкой нахмуренные брови.

— Я вот тут говорил насчет дружбы…— продолжал мистер Тоцер. — Мистер Хопджой, например, очень внимателен к своим друзьям. У меня он бывает, пожалуй, не реже трех раз в неделю. Заходит навести красоту, так сказать. Приятно знать, что и сейчас можно найти человека, который заботится о своей внешности. «Джордж», обычно говорит он, «у меня сегодня вечером встреча с другом» и подмигнет, а я обработаю его, хоть на выставку отправляй, и он зашагает по своим делам, пошутив, по обыкновению, насчет кредита…. о, кстати, сэр, вы не могли бы передать ему при встрече, что я бы с удовольствием узнал, как он поживает… а потом, позже, я представляю его вместе с другом, и, знаете, очень приятно чувствовать, что и я приложил к этому руку, помог по-своему этим людям и позаботился, чобы беды не вышло.

— Беды не вышло? — эхом откликнулся Памфри. — Но как это между друзьями может дойти до беды?

— Нет ничего легче, сэр. — Тоцер издал короткий смешок, шлепнув губами. — Но я вижу, вы не совсем меня поняли, не уследили за мыслью, так сказать…

Неожиданно открывшаяся дверь привела в действие сигнальное устройство крошечного колокольчика. Мистер Тоцер оглянулся через плечо, извинился и подошел к человеку, который подозвал его с порога заговорщицким кивком головы.

Памфри не смог разобрать ни слова из короткого приглушенного разговора. Тоцер снова появился в поле его зрения, когда вошел назад в комнату и наклонился над узким буфетом. Памфри увидел, как он достал из буфета небольшой квадратный конверт, который спрятал в руке, прежде чем вернуться к двери. Там они обменялись еще несколькими словами, произнесенными так же тихо, сопровождая их таинственными жестами, и дверь закрылась.

Вся процедура, что бы она ни означала, заняла не более минуты.

Парикмахер, неуклюже задирая свой халат, чтобы залезть в задний карман брюк, вернулся к Памфри.

— Освежить чем-нибудь, сэр? Одеколон… крем..?

— Нет, спасибо.

Мистер Тоцер опять взялся за ножницы, расположив их перед лицом Памфри:

— Теперь ноздри? — хищно осведомился он.

— Ни в коем случае.

— Вы поступаете совершенно правильно, сэр: подрезка действительно стимулирует дальнейший рост. Лично я считаю лучшим решением проблемы, которую мы вульгарно называем «волосаты ноздри», прижигание раза два в год. — Его глаза поискали стаканчик с восковыми фитильками и остановились на них. — Знаете, как траву на железнодорожной насыпи.

Памфри энергично замотал головой. Он не сводил глаз с буфета. Интересно, не это ли необычное курсирование конвертов привлекло изначально внимание Хопджоя? Здесь, без сомнения, размещался некий передаточный пункт информации в сложной шпионской сети-паутине, которую он пытался проследить. Не это ли несколько навязчивое предпочтение, оказываемое Хопджоем заведению мистера Тоцера, вызвало подозрения и в конечном итоге привело к тому, что у дверей его комнаты появился немногословный, похожий с виду на рабочего, ликвидатор.

— А друзья мистера Хопджоя не могли бы случайно оказаться и вашими друзьями, сэр? — Мистер Тоцер извлек ватный валик и тщательнейшим образом очистил от волос воротник.

— Думаю, у нас найдутся один-два общих знакомых. А почему вы спрашиваете? — Памфри говорил мягко, не поддаваясь на провокацию парикмахера, чьи излияния насчет дружбы были явно рассчитаны на то, чтобы вывести его из терпения. Ему показалось, он узнает один из новейших восточноевропейских методов выуживания признаний в политических симпатиях.

Мистер Тоцер подмигнул. Или, вернее, дернул вниз шторку в глубине одного из своих темных окуляров.

— Дамы, сэр, я их имел в виду в первую очередь. Самые лучшие друзья.

Памфри подумалось, что слово «дамы» прозвучало как-то непристойно. Вдруг его осенило: болтовня хозяина салона приняла совершенно определенное направление, которое замечательно совпадало с другой, более распространенной противоконтрразведывательной тактикой. Цель ее состояла в дискредитации и нейтрализации ведущего расследование человека посредством приписывания ему аморальных мотивов и даже прямого вовлечения в компрометирующие ситуации.

— Не вижу никаких причин, — холодно произнес он, — почему бы моя личная жизнь могла представлять для вас хоть малейший интерес.

Мистер Тоцер пожал плечами и стянул с него простыню.

— Как вам будет угодно, сэр. — По голосу нельзя было сказать, что он обижен, и улыбка не исчезла с его лица, когда он нагнулся, чтобы пройтись щеткой спереди по плащу Памфри. — Я просто стараюсь помогать в таких вещах, вот и все. Можете спросить об этом…— он выпрямился и обратил на Памфри открытый, дружелюбный взгляд, — …хоть у вашего старого друга, мистера Хопджоя.

— Я в самом деле думаю, что вам не стоит волноваться насчет Брая. Он, знаете, по характеру немного «перекати-поле».

Гордон Периам отнюдь не казался обеспокоенным. Его лицо — а, как чувствовал Пербрайт, это было его привычное выражение — носило печать полнейшей безыскусственности. Гладкое, скругленное мясистым подбородком, который был ему велик размера на два, оно говорило о безмятежности души, выросшей в тепличных условиях. Очертания рта были спокойными, но губы навсегда остались выпяченными вперед, как у ребенка, которого слишком долго не отнимают от груди. Даже маленькие, без мочек, уши вызывали то же впечатление детскости.

Инспектор отвел взгляд от карих глаз Периама, мягких и немигающих, и посмотрел на клин отчаянно машущих крыльями уток, который вытянулся над отелем. Мужчины расположились на скамейке у обочины приморской дороги, тянувшейся между «Нептуном» и дюнами: Пербрайт отклонил предложенный директором душный и грязный закуток в пользу того, что он сам жизнерадостно назвал «подразнить ветерок на набережной».

На деле оказалось, что ветра нет совсем, а «набережная» вряд ли являлась подходящим словом для описания вала, от которого ближайшая волна плескалась не меньше, чем в двух милях. Но, по крайней мере, морем тут пахло: прохладная и вместе с тем острая смесь запахов водорослей и просоленной глины доходила сюда сквозь жар горячего песка и ароматы желтеющей на дюнах травы.

— И уж конечно, — говорил Периам, — должно быть заявление — официальное, знаете ли, — что человек пропал, прежде чем вы, ребята, начнете все ворошить. А кто заявлял, что Брай исчез? — Голос был ровный, спокойный, словно вопрос задал ученый-любитель, интересующийся естественной историей.

— Похоже, кое-кто из соседей почуял неладное. Кроме того, вскрылись одно-два странных обстоятельства, которые, как мы полагаем, требуют разъяснения. — Взгляд Пербрайта был теперь устремлен на пароход, едва заметным мазком различимый на серо-зеленом кантике горизонта. — Видите ли, сэр, мы взяли на себя смелость проникнуть в ваш дом.

— Но… но зачем? Я не могу этого понять, инспектор. Честное слово, не могу. — Лоб Периама омрачило легчайшее выражение неодобрения.

Пербрайт вздохнул, словно признавая беспардонный и докучливый характер этого расследования.

— Когда, — спросил он, — вы видели мистера Хопджоя в последний раз?

Периам задумался.

— Это было как-то вечером на прошлой неделе; погодите минутку… да, в четверг вечером.

— А где это произошло?

— Да дома же!

— Вы его, следовательно, видели до свадьбы.

— Накануне, если быть точным. Мы с Дорин поженились в пятницу.

— Понятно. А теперь, пожалуйста, расскажите мне про четверг. Вы сказали, что видели мистера Хопджоя вечером. Значит, до этого вы были не вместе?

— Нет, он еще спал, когда я вышел из дома. Я приехал сюда после завтрака, привез кое-какие вещи, мои и Дорин. Комнату мы заказали, и я планировал въехать накануне свадьбы, чтобы все было готово вовремя. Ну вот, я так и сделал. Когда вещи перенесли из машины в номер, я просто убивал время, слоняясь по округе, и возвращался в отель к ленчу и обеду. Потом отправился спать. Было еще довольно рано: часов девять, если не ошибаюсь. Я только-только задремал, когда зазвонил телефон, он стоит рядом с кроватью.

Звонок был, вообще-то, довольно странный, как я теперь припоминаю, но голова у меня спросонья была не очень ясная, и я не спросил ту девушку, как ее зовут. Она просто сказала, что звонит по поручению Брая, и просила по возможности быстрее приехать. Потом повесила трубку. Ну, что мне оставалось делать? Я оделся и поехал назад во Флаксборо.

Брай был дома, один-одинешенек. Я, естественно, думал, что что-то произошло, но все, как оказалось, было в порядке. Он просто сказал, что хотел у меня выяснить пару вещей — о, я даже не помню, что именно: какие-то пустяки. Строго entre nous[12], мне показалось, что он был слегка под мухой. Если бы на его месте был кто-нибудь, я бы наверняка сорвался и наговорил грубостей в ответ на такие шуточки, но на Брая обижаться и выговаривать ему — самое бесполезное дело на свете, с него все, как с гуся вода. Да к тому же, он разрешил нам пользоваться машиной, это с его стороны было очень по-товарищески.

Короче говоря, я принял во внимание, что он не очень предусмотрительно хлебнул лишнего, и немножко его пожурил. Но несколько часов прекрасного сна в ту ночь я все же потерял… Когда я появился у стойки внизу, Дор, должно быть, решила, что я прибыл прямо с гулянки. Нет-нет, только не подумайте ничего такого — Дор ужасно мила и … и преданна.

С этими словами Периам достал из кармана бумажный пакетик и предложил его Пербрайту. Инспектор вежливо отказался от угощения и вернулся к созерцанию горизонта. Интересно, подумал он, что бы такое значили эти конфеты: что это — рефлекс на упоминание о невесте в самый разгар медового месяца, своего рода комментарий к ее описанию?

— Что вы думаете о своих соседях, мистер Периам? По Беатрис-Авеню и вообще, в округе. Периам аккуратно развернул ириску.

— Весьма порядочные старушенции, большей частью. Теперь, когда мама умерла, я не часто имею с ними дело.

— Есть среди них кто-нибудь, кто мог бы таить на вас обиду, как вы думаете?

— Уверен, что нет. А почему вы спрашиваете? — Периам жевал ириску очень медленно и сосредоточенно. Это заметно удлиняло ему щеки, придавая лицу меланхолическое выражение. «Лось», — подумал Пербрайт.

— Дело в том, что мы получили анонимное письмо. По-моему, не будет беды, если вы об этом узнаете. В нем содержится намек на то, что в четверг поздно вечером вы повздорили с мистером Хопджоем, очень сильно повздорили.

— Это совершеннейшая неправда, инспектор. Я говорил вам, что был слегка разозлен тем, что он меня заставил прокатиться впустую, но не думаю, чтобы я это хоть как-то выказал. И уж, разумеется, дело не доходило до ссоры или чего-нибудь подобного.

— Вы приехали и потом уехали в машине Хопджоя?

— Да, в «армстронге».

— Которую он предоставил вам для свадьбы и последующего отпуска.

— Совершенно верно. На весь медовый месяц. — Периам пошарил в своем пакетике, вытащил ириску в зеленой обертке и уронил ее обратно, чтобы достать другую — в розовой.

— Где вы оставляли машину на то время, пока были дома?

— Ставил в гараж.

— Вы, следовательно, думали, что пробудете там довольно долго — достаточно долго, чтобы стоило возиться с гаражом.

— Да нет, как раз не думал. Просто Брай не любит, когда машину оставляют на улице даже на несколько минут. Когда бы я ни брал ее, я автоматически ставлю ее прямо в гараж, когда возвращаюсь. — Видимо, в этот момент двойная работа — разговор и жевание — привели к тому, что Периам чуть было не пустил слюну. Он с шумом и хлюпаньем вобрал в себя воздух и прикрыл рот согнутым пальцем. — Простите: ветер в ивах.

— Мистер Хопджой, я полагаю, знал о вашем браке?

— Конечно.

— Он, однако, не приехал на церемонию. Периам покачал головой.

— Брай убежденный холостяк. Он сказал, что если мне так хочется идти на верную гибель, он, по крайней мере, не собирается мне в этом потворствовать. Это его обычная манера выражаться, знаете ли, — очень книжная и официальная.

Последовала пауза. Нахмурившись, Периам скатал обертку от ириски в плотный шарик.

— Послушайте, мне неясно, что это за анонимное письмо… И что вообще происходит?

Пербрайт пристально посмотрел на него.

— А происходит вот что, мистер Периам. Мы считаем, что мистер Хопджой, по-видимому, несколько пострадал. В вашем доме.

Жевание прекратилось.

— Пострадал? Что значит — пострадал?

— Речь идет об убийстве.

На лице Периама не отразилось ничего совершенно. Пербрайт уже начал сомневаться, расслышал ли его собеседник последние слова. Но тут он увидел, как задвигались бледные толстые губы:

— О, боже…— Периам с трудом выдавил эти два слова; они прозвучали как молитва человека с затянутой петлей на шее. — Но это ужасно… Я… Послушайте, вы хотите сказать, что вы…

— Нет, сэр, тела мы еще не нашли. На данный момент лично я полагаю, что мы его никогда и не найдем.

Периам осторожно провел ладонью по лбу, словно ощупывая невидимую рану.

— Инспектор, вам в самом деле придется мне рассказать, что все это значит. Может быть, я покажусь вам глуповатым, но, как перед Богом, я не имею ни малейшего представления о том, на что вы намекаете. Почему вы считаете, что с Браем непременно должно было что-то случиться?

— Вы можете, — спросил Пербрайт в свою очередь, — подсказать нам, где мы можем поискать мистера Хопджоя?

— Думаю, я мог бы назвать вам немало таких мест. Он очень много разъезжает. Я же вам говорил.

— Без машины?

— Ну, есть поезда, автобусы.

— Вы, следовательно, говорите о довольно длительных поездках?

— Он ведь знал, что мы с Дор женимся, и вполне мог уехать на какое-то время. Нет никаких причин, почему бы ему самому не взять небольшой отпуск.

— Он не поставил в известность своих работодателей, сэр. Они встревожены, как и все мы.

— Работодателей?

— Вы знаете его начальство, мистер Периам? Периам отвел взгляд в сторону.

— Даже не знаю, как я должен отвечать на этот вопрос. Вообще-то, я имею на этот счет достаточно полное представление. Видите ли, Брай, мама и я — мы были такими большими друзьями, что все это как-то само собой выплыло наружу.

— Это понятно.

Лицо Периама просветлело.

— Разумеется, дальше нас это не пошло. — Он опять посмотрел в глаза Пербрайту. — Я полагаю, вы, ребята, тоже были в курсе все это время.

— Полиции была предоставлена та информация, которую работодатели мистера Хопджоя сочли необходимой.

— Что ж, тогда, — с живостью заговорил Периам, — вы понимаете, почему время от времени старина Брай тихо исчезал, ни с кем не попрощавшись. Иногда эти парни не бывают дома годами, и даже их собственные жены не знают, куда они делись.

— А как долго в среднем длились эти исчезновения мистера Хопджоя, сэр?

— Вообще-то, нельзя сказать, чтобы они были очень долгими. Довольно часто он просто не приходил ночевать. Иногда две-три ночи подряд.

— И вас это никогда не тревожило?

— Пожалуй, нет. Иногда это несколько раздражает: не знаешь, запираться на ночь или оставлять дверь открытой. Но в конце концов, он делает страшно важное дело. Я хочу сказать, мы бы все попались, как куры в суп, если бы этой работой никто не занимался.

— Вы тут не так давно обмолвились, что мистер Хопджой показался вам пьяным, когда вы вернулись домой в прошлый четверг ночью. Он часто выпивал — я имею в виду, выпивал достаточно сильно?

— Трудно сказать, инспектор. Видите ли, хотя у нас с ним совсем дружеские отношения, когда мы оба дома, мы практически никуда не выходим вместе, поэтому я не могу поклясться, что он завсегдатай пабов или других мест в этом роде.

— Но вы бы не удивились, если бы это оказалось так? Я вас правильно понял, мистер Периам? Тем более, что это весьма обычное времяпрепровождение.

Периам грустно улыбнулся.

— Вам бы не удалось склонить к этому мнению мою матушку. Я не к тому, что она была против развлечений вообще, но пьяниц она просто не выносила. Забавно, но она никогда не замечала, если Хопджой иной раз был навеселе.

Периам рассеянно пошарил в кульке, который продолжал сжимать в руке, вынул из него ириску и начал ее разворачивать. Потом, передумав, плотно завернул — бумажку. Он поднял глаза и увидел, что Пербрайт смотрит на него.

— Не хочу портить аппетит перед ленчем. Вообще-то, мне бы пора уже возвращаться.

Он поднялся и выжидательно взглянул на Пербрайта. Полисмен поначалу даже не шевельнулся, а потом покачал головой:

— Знаете, мистер Периам, так дело не пойдет, и я думаю, вы согласитесь со мной.

Периам медленно опустился на самый край скамейки вполоборота к инспектору.

— Почему вы так говорите? Что не пойдет?

— Пять минут назад вас глубоко потрясло мое предположение о том, что ваш друг был убит. А теперь вы боитесь испортить себе аппетит перед ленчем.

Периам набрал воздуха, чтобы ответить, поколебался несколько секунд и тихо сказал:

— Да нет, я думал о Дор: она будет беспокоиться, куда это я запропал. Конечно, я расстроен. Ужасно. Я просто из тех людей, которые не всегда показывают свои чувства. И в любом случае, вы ведь еще не сказали мне, что же, по вашему мнению, произошло.

— А не сказал я вам этого, мистер Периам, потому, что вы, как мне кажется, скрыли от меня правду относительно вашего позднего визита домой в прошлый четверг.

Периам опустил глаза.

— Вы правы, я действительно немного приврал.

— Зачем?

— Это было до того, как вы рассказали… ну, про Брая. И я не хотел впутывать в эту историю Дорин. Шум-то поднялся из-за нее.

— Значит, ссора все-таки была?

— Э-э… да, боюсь, что была. Что-то вроде ссоры, но крайней мере. — Мышцы его лица напряглись. — Правда, игра шла в одни ворота. Брай наорал на меня, если уж вам так нужно это знать. Наверное, я это заслужил, но и он тогда, что называется, спустил собак. Кстати, то, что я говорил насчет двух-трех рюмок, которые он пропустил перед встречей, все так и было — наверное, решил поднабраться пьяной удали, чтобы мне все высказать.

Пербрайт следил за руками Периама. Крепко сжав их в кулаки, он тыкал ими в свои бедра — словно тесто месил — занимался, надо полагать, самоистязанием.

— Дело в том, — продолжал тем временем Периам, — что Дорин была невестой Брая. Они встречались уже довольно долго. Он раз или два приводил ее в дом, еще когда мама была жива. Потом она стала приходить гораздо чаще, после того как мама умерла, я хочу сказать. Она настояла на том, чтобы иметь свой ключ, и заходила привести дом в порядок два или три раза в неделю. Магазинами тоже занималась в основном она и готовила нам очень часто. Дор, знаете, вообще молодчина.

Тем не менее, время шло, и как-то так получилось, что мы много времени проводили вместе. Видите ли, дома я бывал чаще, чем Брай, и… ну, вот так и вышло. Ужасно не по-товарищески все это, но, я хочу сказать, когда люди вдруг понимают, что созданы друг для друга… Конечно, мы ничего не делали… ну, вы знаете, — ничего такого. И все равно я чувствовал себя омерзительно, когда день за днем встречался со стариной Браем, как будто ничего не произошло, а сам так его подвел. Я просто не мог ему все рассказать. И Дорин тоже не могла, у нее такое доброе сердце, у бедняжки. Вот мы и решили потихоньку убежать, обвенчаться, а там будь что будет. Паршивая, конечно, вещь, но… а, не знаю…— Периам махнул рукой и погрузился в молчание.

— Значит, это неправда, — сказал Пербрайт, — что Хопджой предоставил вам машину на медовый месяц, равно как и то, что вы сообщили ему о своем намерении жениться.

— Да, получается, что неправда. На самом деле я сказал, что еду в отпуск один. То же самое я сказал и Джоанне, то есть мисс Питерc в магазине.

— Тогда скажите мне, откуда мог мистер Хопджой узнать, где вас разыскивать в четверг вечером? И как он узнал — а он, по всей видимости, знал, — что вы собираетесь жениться?

— Звонил же не он, как вы помните. Звонила девушка, и голос ее мне незнаком, но я думал, что это была одна из многочисленных подружек Брая, которая лышала обо всем от кого-нибудь, кому Дорин доверилась. Дор ужасно милое создание, но есть в ней эта черта: ее поступками управляет не разум, а сердце. Я несколько раз говорил ей, что она слишком доверяет людям.

Пербрайт, похоже, удовлетворился таким объяснением.

— Я бы хотел, — сказал он, — услышать более подробно о той ссоре, которая, как вы теперь говорите, произошла между вами и Хопджоем. Было ли столкновение — я имею в виду физическое столкновение?

— О нет, никаких рук, ничего подобного. Он просто… ну, раскричался. Во все горло. Не знаю, слышал ли кто-нибудь из соседей. По счастью, дом построен очень основательно, так что, надеюсь, они все спали.

— Это произошло в какой-нибудь определенной части дома?

Периам издал звук, имеющий отдаленное родство со смехом.

— Это произошло, вы не поверите, в ванной. Брай позвал меня туда, когда услышал, как я вошел. Должно быть, умывался.

— И он?

— Напустился на меня. Прямо из себя выходил, пытаясь меня разозлить. Конечно, жаловаться не на что — в конце концов, я отбил у него невесту, — но уж и он с криком переусердствовал, скажу я вам.

Периам взглянул на часы, которые вынул из кармана брюк вслед за кожаным кошельком.

— Послушайте, мне в самом деле пора заморить червячка. Уже почти час дня.

— Неужели так много? Наверное, и мне следовало бы тоже, как вы выразились, заморить червячка. — Пербрайт поднялся, что вышло у него несколько деревянно: ноги затекли от долгого сидения. — Если вы считаете, что я мог бы быть представлен миссис Периам, не вызывая в ней сильной тревоги…

— Э-э, я… я не уверен, что…

— Извините, сэр. Уверяю вас, я не имею привычки докучать людям, которые проводят медовый месяц. Тем не менее, у меня еще осталось несколько вопросов, которые я должен задать вам обоим, сэр, — так что, можно было бы сделать это и в непринужденной обстановке; к тому же, все, кажется, изрядно проголодались.

Они вместе направились к «Нептуну». Периам шел молча, время от времени бросая угрюмый взгляд в сторону лавандового цвета болот с серебристой каемкой далекого моря; Пербрайт тоже был занят своими мыслями, он сосредоточенно искал ответ на вопрос, совместимо или несовместимо убийство человека в ванне с серной кислотой и миром приятелей, невест и «принцев в студентах».

Ни тот, ни другой не были похожи на людей, предвкушающих удовольствие. Те немногие, кто попадались им навстречу по дороге к отелю, вполне могли бы принять, их — в том случае, конечно, если вообще обращали на них внимание — за двух праздных отпускников, которым отдых на море уже успел наскучить.

Донесения Хопджоя о флаксборском «Мавриш Электрик Тиэтр» выглядели, с точки зрения шпионажа, многообещающе. Росс, оценив их тонкую недосказанность и обратив внимание на сумму, которая потребовалась для сбора этих данных, почувствовал, что личное доследование должно быть проведено незамедлительно.

Он поставил свой «бентли» так, чтобы машина не бросалась в глаза, отыскав местечко среди десятка фермерских автомобилей у северной панели Корн-Эксчейндж. Тут же, напротив, виднелся коричнево-желтый, в проплешинах от обвалившейся штукатурки фасад старого кинотеатра. Общий замысел его колонн и арок, филигранных решеток и шлемовидного купола некогда имитировал восточное великолепие, но теперь материал выглядел каким-то нездоровым и рыхлым. Внутри сводчатого пространства под куполом в свое время стоял, по понедельникам и четвергам, молодой комиссионер — безответная жертва чудачеств рьяного директора; в халате и тюрбане, с накладными шерстяными усами, измазанное ваксой, это убогое подобие муэдзина доносило названия фильмов и время начала сеансов до ушей правоверных внизу. Теперь это помещение почти целиком заполняла горка засохшего голубиного помета, а внизу, на рекламном щите, укрепленном между колоннами, ветер трепал несколько обрывков выгоревшей на солнце бумаги — напоминание о последних судорогах «Мавриш» четыре года назад.

Главная арка, в которой раньше находились касса и входные двери, была заколочена дощатым забором, но в этой ветхой баррикаде имелась своя дверь, увенчанная надписью «Клуб Альгамбра — лицензия на бильярд».

От надписи внимание Росса обратилось к фигуре на ступенях рядом с дверью. Это был одноногий человек, который, на первый взгляд, весь состоял з груди и костылей. Затем различалось лицо, словно втиснутое в бочонок голубой шерстяной кофты. Оно имело цвет копченого окорока и было изображено еще более темными поперечными линиями — глубокими, как складки на аккордеоне, морщинами бесшабашного веселья. Нос шишковатый и бесформенный был расположен примерно посередине и весь пестрел порами, каждая размером с дырку от пистолетной пули. Рот походил на прореху в куске кожи, какая бывает, если чиркнуть по нему бритвой; глаза напоминали двух беспокойных тараканов, снующих туда-сюда в глубоких щелках.

Человек носил крошечную форменную фуражку из черного брезента, сдвинув ее на одно ухо. С его плеч свисал на ремнях коробок с бумажными флажками; на каждом флажке был изображен измученный морской болезнью терьер, смотрящий на вас в спасательном жилете. Плакат, свисавший с короба, предлагал делать взносы в общество «Собаки на Море».

Если внешне этот человек вполне мог сойти за пародию на Старого Моряка, то навязчивость его была куда более ощутимой, чем у знаменитого прототипа, довольствовавшегося, как правило, одним прохожим из трех. С таким видом, будто в руках у него и впрямь древняя пищаль, одноногий совал жестяную кружку для мелочи под нос всякому без исключения горожанину, который заранее не побеспокоился перейти на другую сторону улицы.

Росс наблюдал за этим быстрым и умелым вымогательством несколько минут, поначалу рассеянно, потом с обострившимся интересом. Он заметил, что иные податели милостыни некоторыми деталями не вписывались в общую модель. Эти исключения что-то слишком уж долго возились с подаянием, но не как нормальные люди, которые притворяются, что вносят не полпенса, а флорин: они действительно пытались протолкнуть в щель бумажку, а не монету.

Банкноты? Можно быть уверенным, прикинул Росс, что даже из людей, одурманенных фанатичной любовью к собакам, этот разбойничьего вида матрос не смог бы исторгнуть столь экстравагантного взноса. К тому же те, что доставали из кармана сложенные пополам кусочки бумаги, отнюдь не выглядели богатеями.

Между тем наступил момент, когда поток прохожих заметно спал. Одноногий задрал кофту, посмотрел на часы, извлеченные откуда-то из области желудка, оглядел улицу в оба конца и проковылял на своих костылях к маленькой дверце. Неожиданным толчком он распахнул ее и исчез.

Росс вылез из машины и поднялся по ступеням.

Закрыв за собой дверь клуба, он постоял, прислушиваясь и давая глазам время привыкнуть к полумраку, царившему там, где некогда сияло огнями фойе «Мавриш Электрик». Единственным источником света теперь была почерневшая от пыли лампочка, имитирующая огонек, который якобы вырывался из факела, поднятого над головой девочкой-рабыней из позолоченного гипса. Глядя на многочисленные дыры, проверченные в гипсе концом бильярдного кия, Росс на мгновение почувствовал, как старые воспоминания зашевелились в нем при виде этих фантазийных увечий, неторопливо, как он полагал, нанесенных статуе жестокосердными молодыми людьми, которым «чудовищно не повезло» в очередной партии в снукер [13]

В воздухе носились едва уловимые ароматы дезинфицирующих освежителей и коридорных паласов, но все перекрывал тяжелый неприятный запах сырой кирпичной кладки. Две ведущие вниз лестницы, на которых в скудном свете лампы можно было разглядеть лишь первые несколько ступеней, были заколочены —досками крест-накрест. Чешуйки лакированной позолоты усыпали голый пол, но какие бы псевдомавританские композиции ни роняли их сюда, рассмотреть их в нависших сверху тенетах было невозможно.

Росс сразу же определил, куда исчез продавец флажков. Одна створка дверей из красного дерева, застекленных граненым стеклом, еще продолжала бесшумно покачиваться. Над дверями висела табличка со словом «партер». За ними Росс обнаружил коридор, уходящий вниз под небольшим углом. В противоположном конце виднелись такие же двери; из-за них в коридор проникал зеленоватый свет. Он подошел к ним и осторожно заглянул через стекло внутрь.

Когда-то это помещение служило кинозалом, но теперь из него вынесли все кресла. Росс увидел ряды темных плит на ножках, над каждой из них висел традиционный пирамидальный светильник. Дальние концы рядов терялись в сумраке зала. Были освещены только три ближайших стола. Рассыпанные на зеленом сукне шары для снукера напоминали пестрые цветы на залитой солнцем лужайке. То тут, то там среди них вспыхивало желтым чье-нибудь лицо, скосившее глаза на кончик кия.

Личности тех, кто наблюдал за игрой, — таких, как прикинул Росс, набралось бы человек двадцать пять — были окутаны зловещей тайной: свет над столами падал только на их руки и туловища. Когда раздавались комментарии, а они были краткими и нечастыми, определить, кто говорил, не представлялось возможным.

Росс осторожно протиснулся в холл и двинулся в бок от двери. Его появление, если и было замечено, не вызвало немедленных возражений. Взглянув влево от себя, он увидел, что примерно до половины задней стены тянется длинная стойка. Две тусклых, в соответствии с общей идеей искусственных сумерек, лампочки под плафонами проливали неверный свет на ряды киев, часы на стене и конторку, где заказывались столы. Позади конторки стоял человек с жидкими светлыми волосами и, испытывая очевидные затруднения, просматривал газету, сложенную им до размеров молитвенника.

Росс со скучающим видом продвигался вдоль стойки. Когда он был уже близко, человек вскинул глаза:

— Вы член клуба, сэр?

Вопрос был задан нарочито громким голосом. Безголовые тела зрителей вокруг столов слегка колыхнулись, словно в непроглядной тьме, скрывавшей их до пояса, вдруг возникло невидимое течение. А Росс успел приметить на дальнем конце стойки еще одно движение. Старый матрос быстрым, как промельк ящерицы, жестом снял и надел свою веселую фуражку.

Оставив распорядителя на время без внимания, Росс открыто посмотрел на продавца флажков и удостоился ответного подмигивания, которое чуть было не вытолкнуло стариковский глаз из глазницы, на манер вишневой косточки, которую выстреливают из пальцев. Прежде чем Росс отвернулся, он заметил, что на жестяной кружке для мелочи, стоявшей вместе с коробкой на стойке, уже не было крышки со щелью.

— Член клуба? Нет, признаться.

— Если вы ищете кого-нибудь, возможно, я мог бы…— голос распорядителя опустился до нормального тона, Росс взглянул через плечо.

— Не думаю, что он сейчас здесь. Хотя у вас тут не ахти как светло.

Он опять исподтишка посмотрел в сторону матроса. Крышка вернулась на место.

— Э-э, а как его зовут? Вам достаточно назвать его имя. — Голос звучал устало и недовольно. Мелкая рыбешка, подумал Росс, тех, кто быстро сдает, глубоко внутрь организации не допускают. Вслух он спросил:

— Ничего, если я тут послоняюсь немножко?

На лице распорядителя отразилось сомнение. Росс почувствовал, что он очень хочет спросить взглядом совета у одноногого, но не смеет. Наконец, распорядитель пожал плечами и вернулся к своей газете со словами:

— Как вам будет угодно…

Атмосфера в зале несмотря на прохладный затхлый воздух навевала сонливое настроение, которое только усиливалось от приглушенного звука катящихся по столам шаров и их постоянного перестука. Росс, прикрыв глаза, лениво наблюдал за молчаливо расхаживающими игроками и развлекался, пытаясь единственно по пиджакам, галстукам и рукам определить характеры близких зрителей. Он знал, что среди них должны находиться несколько, а может быть, только два или всего один, из контактов Хопджоя, который с такой тщательностью и осторожностью их налаживал и развивал, — крошечные островки ценной информации, расположенные вдоль линии Г7. Но кто они? И по какому признаку он их угадает?

— Может, хотите сыграть, сэр?

Рядом с ним высветилась сложенная гармошкой физиономия моряка. Старик принес с собой запах малинового джема и керогаза.

— Сыграть? — Росс явно не ожидал такого предложения. — Но, вы знаете, я не член клуба. Тот презрительно махнул рукой:

— Какая разница? — Фраза прозвучала у него, как «кукурузница». «Миль двенадцать к юго-западу от Кингз Линна», — просчитал диалект Росс. Он вынул руку из кармана.

— Ну тогда давайте.

Уроженец Норфолка два раза легонько стукнул костылем о стойку. Не отрывая глаз от газеты, распорядитель протянул руку назад и щелкнул выключателем.

— Номер пять, — пробормотал он. — Шары уже стоят. Росс перегнулся через стойку и выбрал себе кий.

— Распорядитель не стал предлагать ему свою помощь; вместо того, все так же не поднимая глаз, он нагнулся и достал черный, с виду японский футляр с кием, который прятал от посторонних глаз, приберегая для личного пользования матроса.

— Только запомните: я играть не умею, — заявил противник Росса, открывая футляр и извлекая оттуда кий с бережностью фехтовального гения, которому бросил вызов деревенский дровосек-ипохондрик.

— В таком случае, — заметил Росс, — мы поиграем просто так, идет?

Моряк был шокирован.

— О, я вовсе не хочу этим сказать, что так уж сильно боюсь проиграть немного. Совсем чуть-чуть. Интереса ради.

— фунт? — Росс сказал это так, словно придание интереса игре никак его не касалось и было даже не в его власти. — Пять? Ну, тогда — сколько хотите. В разумных пределах, конечно. — Он нагнулся и сдул с сукна крохотный лепесточек сигарного пепла.

— Ну, давайте по десятке. Меня ведь обыграть нетрудно. Я же вам говорил.

Росс улыбнулся про себя очевидной лживости этого заявления. Одноногий, без сомнения, окажется серьезным противником по стандартам провинциальных бильярдных. Да только навык, необходимый для того, чтобы сорвать шиллинг-другой с бестолкового новичка, не шел ни в какое сравнение с мастерством, приобретенным при игре по гинее за очко в подвальном помещении «Хардингза» в Рангуне или в «Бильярд-Бек» позади Рю дез Эколь, где Шарпантье инкрустировал сланцевые основания своих столов листьями из топаза.

Матрос подбросил монету. Росс загадал.

— Можешь разбивать, приятель. — Росс монеты так и не увидел, тем не менее, он послушно прицелился и послал белый шар, закрутив его так, что тот, отскочив от заднего борта, легким поцелуем коснулся треугольника красных шаров, вернулся, отразившись еще от двух бортов, назад и встал вплотную позади коричневого.

— Ага, очень ловко, — признал моряк. — Придется мне, похоже, расстаться с несколькими очками. — Он передал Россу костыль, с поразительной живостью пропрыгал вокруг стола и, замерев на мгновение, выполнил быстрый, сильный и вроде бы вполне бессмысленный удар. Белый ракетой отлетал от одного борта к другому, успешно минуя по дороге все цветные шары, пока наконец не врезался с треском в группу красных, которая разлетелась, как лепестки мака, сорванные ураганом.

— Господи, вот это везуха, приятель. Лопни мои глаза, если один не закатился.

— Три, если быть точным, — поправил его Росс.

— Три? Да брось ты. — Он с широкой ухмылкой обозрел разлетевшиеся шары и вздохнул:— Вот всегда у меня так: надо же, ни одного цветного не протолкнуть. — Он мимоходом назвал черный, ударил и отвернулся. Белый шар накрыл черный в лоб, откатился и замер почти в боковой лузе. Между ним и единственным поблизости красным стоял голубой шар.

Росс вернул костыль владельцу. Опустившись чуть ли не на колени, он просунул конец кия в сетку лузы и нанес резкий удар снизу вверх. Белый шар на полторы ладони подпрыгнул над столом, перелетел через голубой и по очереди задел четыре красных, последний из которых отскочил от желтого и нырнул в среднюю лузу.

— Похоже, тебе уже приходилось держать в руках эту штуку, приятель. — Комплимент был окрашен тревожными нотками. Несколько зрителей за соседним столом повернулись и, шаркая ногами, подошли поближе.

Росс чисто положил черный, еще один красный, снова черный. Третий красный стоял в двух сантиметрах перед лузой. Кий нырнул вперед, нацеленный чуть левее центра белого шара, чтобы тот ушел подкрученным. Дальше произошло невероятное: кий скользнул по шару и с треском отскочил в сторону, белый глупо загулял вбок и столкнулся с розовым.

— Эх, плохо дело! Просто чертовски не повезло тебе, приятель!

Ответив на это торжествующее соболезнование пожатием плеч, Росс взглянул на кончик кия. Там посверкивали несколько крошечных пузырьков слюны.

Моряк, передвигаясь вокруг стола бесшумными прыжками на своей единственной ноге, орудовал кием, словно это была его третья рука, выданная ему в виде компенсации за утраченную нижнюю конечность. С каждым ударом быстро, как в калейдоскопе, менялись шары на сукне, неизменно при этом убывая.

Росс наблюдал за этой огромной скачущей бочкой, почти физически ощущая удовлетворение, исходящее от немой аудитории, безвестный представитель которой, со знанием дела поплевав на палец, прокрался рукой из темноты, чтобы положить конец его собственному успеху.

Слова «нечестная игра», Росс знал это доподлинно, имели значение только для трусов и неудачников. Партия, конечно, была проиграна, но победа или поражение в таком незначительном состязании мало его заботили. Он приклеился взглядом к точке непосредственно за ухом увлеченного игрой соперника (той самой, по странному совпадению, точке, в которой вонзенные твердой рукой пешня для льда или шило стопроцентно вызывали мгновенную потерю сознания и быструю смерть).

Выглядывая из-под засаленного канта фуражки, там торчал уголок сложенного листочка бумаги.

Росс не стал терять время, прикидывая, можно ли будет незаметно его вытащить, даже в момент паники, которую он как-нибудь подстроит. Он должен был без всяких хитростей дерзко выхватить» его и убежать. Ему понадобится везение: большинство из двух десятков молчаливых болельщиков почти наверняка были союзниками одноногого. То, что он не мог видеть их лиц, не давало ему никаких оснований рассчитывать на их миролюбие или нерешительность.

На столе остались только голубой, розовый и черный. Моряк взгромоздил свое туловище на бортик стола и отвел назад руку с кием. Росс передвинулся и встал сзади, поближе к нему. Белый шар метнулся к голубому, прямехонько отправил его в угловую лузу и послушно откатился назад, остановившись дюймах в трех от борта. Моряк удовлетворенно хмыкнул, выпрямился и скакнул от стола.

Прежде чем он успел нагнуться, чтобы прицелиться в розовый, к его шее молнией устремилась рука Росса, который уже стоял вполоборота, приготовившись к побегу.

С ревом одноногий уронил кий и схватился сзади за голову, словно его укусила оса. Росс был уже на три шага ближе к дверям, унося с собой его костыль.

Путь к спасению, казалось, был открыт. Росс ринулся к выходу. В этот момент его ноги, как ножницы на иголку, наткнулись на что-то непонятное, жесткое и тонкое. Он беспомощно закружился, теряя направление, и грохнулся на пол; в бедре надувным шариком разрасталась боль.

В темноте какой-то человек осмотрел свой кий и убедился, что тот не сломан. Потом он быстро нагнулся и поднял костыль.

Росс перекатился под ближайший стол, чтобы перевести дыхание. Он взглянул на двери. На фоне стекла вырисовывалось с полдюжины голов. Однако где-то должен был находиться еще и пожарный выход. Он засунул добытый клочок бумаги в портсигар и выполз в проход.

Моряк, к которому вместе с костылем вернулась вся его невероятная подвижность, ботал взад-вперед рядом с тем местом, где Росса повергли наземь. Вскоре он начал систематически переходить от стола к столу, пытаясь нащупать свою добычу, шуруя костылем под столами. Росс, низко пригнувшись, отодвигался подальше от шума этого поступательного поиска. Он задавался вопросом, сколько времени пройдет, пока распорядитель, которому в данный момент уже, несомненно, была отведена его часть добычи, не включит все лампы.

Или эта неизменная полутьма была заранее оговоренной предосторожностью против опознания?

Очевидно, нет. Раздался щелчок, за которым последовал еще один и еще. Вскоре лампы горели над каждым столом.

Росс распластался на полу. Теперь он находился почти в середине зала в одном из черных прямоугольников, образовавшихся непосредственно под столами, где тень была достаточно густа, чтобы спрятать его.

Он торопливо огляделся. Ноги охотников в проходе были ему прекрасно видны. Они передвигались не спеша. То тут, то там пара ног сгибалась и в просвете возникал контур перевернутой головы. До его слуха доносились бормотание и негромкий разговор.

Над столом прокатился зычный голос:

— Вылезай, приятель. Поднимайся и кончай эту глупую игру в тараканьи бега. Ничего тебе не будет.

Росс, извиваясь, прополз в спасительную тень следующего стола. Еще раньше он заметил красную крашеную дверь в середине ближайшей к нему стены. Если он сумеет преодолеть еще три прохода, он доберется до нее.

— Я хочу поговорить с тобой. Кончай ты портить нам воздух под каждым столом, черт тебя подери. — Алчущий жертвы костыль с треском врезался в ножку стола. Росс осуществил очередную вылазку, прошуршав через проход на руках и коленках. Он выиграл у преследователей еще пять ярдов.

На несколько секунд в зале воцарилась полная тишина. Потом Росс услышал странный звук, — будто что-то катилось по полу. Звук быстро приближался, потом стал так же быстро затухать и окончился отдаленным ударом.

Опять тишина. Затем звук повторился. В этот раз он казался громче, ближе. Росс попытался определить, что это было, но безуспешно. Еще раз быстрый, угрожающий грохот прокатился по залу и завершился громким ударом.

В тот момент, когда загрохотало в четвертый раз, Росс понял, что происходит. Его противник пытался выбить его из укрытия — или, что более вероятно, сразу вышибить из него дух, — с помощью одного из тяжелых, твердых, как кремень, снукерных шаров, которые он поочередно посылал по полу злобным замахом снизу.

Четвертый снаряд, Росс знал это точно, летел прямиком к цели. Он знал и то, что доли секунды, оставшиеся до сокрушительного попадания, не позволят ему сделать и малейшего движения, чтобы защититься. Отделенной от него какими-то мгновениями боли не избежать, не вымолить пощады. «Тогда прими ее», — скомандовал мозг, — «расслабься и впитай в себя эту и сохраняй ее, как заряд для ответного удара».

На пути несущегося шара Росс расслабился и стал мягким, как неостывший труп. Невероятно эффективный процесс умственного отключения, почерпнутый из курса номер 5, теперь подтверждался на практике. Его разум обратился в спокойную, темную пустоту, готовую к оплодотворяющему проникновению боли.

Она не пришла. В трех футах от головы Росса шар каким-то чудом подскочил и просвистел мимо его уха.

В удивлении Росс пошарил вытянутой рукой, пытаясь обнаружить, что же спасло его. Пальцы нащупали угловатый осколок. Это было все, что осталось от кусочка мела.

Боулинг все так же методично продолжался. Но особая опасность, которую он представлял, теперь миновала: матрос занялся другими рядами столов. Посмотрев под столами назад, Росс увидел, что все участники попытки выкурить его оттуда на свет божий двигались тесной группой позади боулера. В общем, они казались куда менее готовыми к решительным действиям, чем можно было ожидать после вмешательства человека с кием. Росс пришел к выводу, что наилучшим выходом для него будет отступление в открытую, правда, при этом оставался риск, что красная дверь окажется запертой.

Он торопливо переполз два последних прохода и поднялся на ноги, одновременно дергая вверх дверную защелку. Он нажал плечом. Дверь не поддалась. Раздался хриплый гневный окрик: его увидели. Навалившись на дверь всем телом, он слышал быстро приближающееся постукивание вражеского костыля. Росс уперся ногой в замок и изо всех сил пнул. На этот раз древние штыри вылетели из заржавленных гнезд. Дверь распахнулась, и Росс выскочил наружу, навстречу ослепительному свету дня.

Он оказался в переулке, где его тут же захлестнул спасительный водопровод уличного шума, доносившегося с одного конца. Через несколько секунд Росс вступил на Корн-Эксчейндж.

Его никто не преследовал.

В кухне «Нептуна», наполненной теплым, душистым паром, официант протянул руку сквозь туман и снял с полки бутылку бонcкого 1953 года. Он несколько раз весело перебросил ее с ладони на ладонь, обвалял в ящике с пылью и положил на подставку. Перед самой дверью, через которую официанты попадали в зал ресторана, он зафиксировал на своем ничем не примечательном лице черты непогрешимого превосходства и откинул плечи назад. Затем он проскользнул к столику Гордона Периама и его компании, неся плетеную корзинку так, словно она содержала последний дошедший до наших дней кусочек Подлинного Креста Господня.

Периам поднял глаза.

— Ага. — Он протянул руку и потрогал бутылку. — Оно холодное?

Официант поморщился.

— Вы же заказывали бонское, сэр. Красное вино.

Он пододвинул корзину к себе, словно не веря, с болезненным выражением уставился на следы пальцев на пыльной поверхности.

— Пожелаете, чтобы я подал вино в графине, сэр?

— Да, пожалуй… Да.

Вернувшись на кухню, официант зажал бутылку между коленями и быстрым точным движением извлек пробку. Три четверти содержимого с веселым бульканьем отправились в графин, остальное одним глотком провалилось в желудок расчетливого официанта.

Пока он, согретый вином, просматривал «Дейли Миррор», выдерживая время, приличествующее деликатности операции, инспектор Пербрайт составлял свое мнение о миссис Периам.

Ей будет, прикидывал он, лет двадцать шесть — двадцать семь, хотя почти нарочито неподходящая прическа — косы, уложенные по бокам головы в две круглые подушечки, — тянула на середину четвертого десятка. С полного белого лица смотрели карие глаза; смотрели с настороженной прямотой, которую можно было бы принять за признак внутренней честности. Пербрайт, однако, не был вполне уверен, что в их искренности нет примеси тайной мольбы — намека на нимфомацию. Он не дал этому подозрению укрепиться в себе; отчасти потому, что счел его несправедливым при столь непродолжительном знакомстве, отчасти потому, что знал, как часто стремление людей среднего возраста польстить себе принимает форму воображаемого угадывания сексуальной безответственности во всех молодых женщинах.

Тем не менее, некоторая физическая буйность угадывалась в облике Дорин Периам вполне безошибочно. Это ее качество казалось еще более настораживающим из-за парадоксальной строгости в одежде. Например, платье, которое она надела в ресторан, представляло из себя нечто причудливое из тяжелого темно-синего шелка. Оно, похоже, было специально выкроено с целью ужать ее бюст до благонравной бесформенности. На деле это привело к тому, что у основания шеи появилась соблазнительная раздвоенная выпуклость из выжатых в вырез грудей, которые не столь «скромное» платье могло разместить куда менее заметно. Из длинных, с тугими манжетами рукавов выглядывали маленькие руки, белые и тонкие, как побеги проросшего картофеля. Они были в постоянном движении, что, впрочем, могло быть признаком обычной жеманной нервозности, вполне естественной в ее новом качестве. С другой стороны, наблюдая, как они скользят то тут, то там по темному шелку, можно было подумать, что они, успокаивая, оглаживают лежащие под тканью области любовного зуда.

— Я полагаю, между нами троими мы можем честно признать, — говорил Пербрайт, обращаясь к ней, — что до недавнего времени вы были …. м-м… особенно дружны с мистером Хопджоем, миссис Периам.

Она осторожно взглянула на Периама, тот ответил кивком.

— Я рассказал инспектору об этом, дорогая. Он понимает, как все вышло.

— Дело в том, что он был не тем, кого я искала. Такие вещи случаются, вы же знаете. — Яркие карие глаза широко раскрылись.

— Конечно. Я, однако, хотел бы знать, разделял ли он такую точку зрения? Примирился ли он с тем, что ваше предпочтение было отдано другому?

— О, я уверена, что да. Я хочу сказать, всякому, конечно, неприятно, когда появляется кто-то другой, но по большей части страдает только самолюбие. А вы думаете иначе?

Пербрайт не стал подписываться под ее изречением. Он думал, в самом ли деле Дорин такая глупышка, какой кажется.

— Ревность, миссис Периам, не только вопрос уязвленного самолюбия. Из того, что ваш муж мне уже рассказал, я бы заключил, что мистер Хопджой воспринял все это довольно болезненно.

— Наша перепалка в ванной, дорогая, — вставил Периам. — Помнишь, я рассказывал?

— А, это…— Она опустила глаза на скатерть и стала задумчиво возить вилкой из стороны в сторону. — Наверно, я обошлась с ним по-скотски, если говорить откровенно. Хотя Брайан был так беззаботен, в жизни бы не подумала, что он может превратиться в «чудище с зелеными глазами».

Периам взял ее руку в свою.

— Это моя вина. Нам следовало рассказать ему обо всем с самого начала.

У плеча Периама с видом жреца возник официант. Он налил несколько капель священного напитка в его бокал и встал прямо, выровняв взгляд параллельно полу. Он напоминал Пербрайту хорошо воспитанного владельца собаки, который ждет, когда его животное закончит испражняться в воротах соседского дома.

Периам отхлебнул, придав своему лицу на несколько секунд выражение знатока вин, что сделало его похожим на человека, пытающегося извлечь квадратный корень в уме, затем ободряюще кивнул жене.

— Думаю, ты найдешь его не таким уж и плохим. Может быть, чуть слишком молодое.

Официант, которому показалось, что в дальнем конце его территории собирается хунта для обсуждения предъявленного счета, торопливо наполнил три бокала и отбыл к границе своих владений.

Дорин объявила бонское «приятным, только кисловатым». Пербрайт бросил взгляд на лицо Периама. Тот ничем не выказал, что счел замечание неудачным.

Девушка вернулась к созерцанию скатерти. Ее рука продолжала покоиться в руке мужа.

Через некоторое время она высвободила ее и, как могло показаться, бессознательно уронила ему на колено. Она улыбнулась.

— Подумать только, — сказала Дорин, наполовину обращаясь к самой себе, — ты и старина Брайан сцепились из-за такой крохотной бедняжечки, как я.

— Ну, сказать «сцепились» будет не совсем точно, — поправил ее Периам. Он опять взял руку жены, которая нежно поглаживала его по бедру, и вернул ее на стол. — Это Брай разбушевался. Мне и слова-то вставить не удалось.

Подали суп. И Периам, и его жена пододвинули стулья ближе к столу; на их лицах было написано удовольствие. Было похоже, что медовый месяц подарил им прекрасный аппетит.

— Вы немного занимались хозяйством в доме на Беатрис-Авеню, не так ли, мисс Периам?

— Заглядывала раза два-три на неделе. После того, как умерла мать Гордона.

— Вы готовили и все такое?

— Именно.

— Скажите, а с соседями вам приходилось общаться? Вы не знаете никого, кто, на ваш взгляд, был бы чрезмерно любопытен?

Девушка покачала головой, поднося ко рту очередную ложку супа.

— А друзья или подруги мистера Хопджоя когда-нибудь бывали в доме?

— Пока я там была, нет. — Она повернулась к Периаму. — По-моему, он ни разу никого не приводил. А, Гордон?

— Нет, в этом отношении Брай всегда оставался темной лошадкой, любил напустить туману. Заметьте…— Периам аккуратно отбуксировал нерастворившийся комок порошкового супа на край тарелки, — нельзя забывать про то, какую работу он выполнял.

— Вы знаете, чем занимался мистер Хопджой, миссис Периам?

Полные плечи слегка приподнялись.

— Вообще-то, если говорить откровенно, знаю. Отчасти…— Она опять проконсультировалась взглядом с мужем. — Я бы не хотела, чтобы у него из-за меня возникли неприятности и вообще…

— Полагаю, такой возможности больше не существует, — тихо обронил Пербрайт.

На лице у Дорин обозначилось легкое недоумение.

— Потому что вы думаете, что он смылся? Вы это хотите сказать? Так ведь он такое часто проделывает. Он мне потому и рассказал немного о своей работе; не хотел, чтобы я заподозрила худшее, как принято говорить.

Блеснула полоска мелких, ослепительно белых зубок. Улыбка гасла медленно, молодая женщина словно нарочно продлевала ее, стараясь, чтобы образ, созданный ее словами, не выглядел таким мрачным.

— Он рассказывал вам, где бывает, или что-нибудь о людях, с которыми встречается?

— Ну, конкретных имен и названий он никогда не упоминал. Просто скажет иной раз, что ему необходимо встретиться со знакомыми или с кем-нибудь, кого он именовал «одним из наших людей». Потом, по ночам — иногда даже всю ночь напролет — он вел наблюдение за домами тех, на кого к нему поступала информация… так он говорил, по крайней мере, не правда ли, Гордон?

— Правда, правда, дорогая, — пробормотал Периам. Казалось, его больше интересовало второе блюдо, которое как раз в этот момент подавали. Пербрайт без воодушевления посмотрел на кусочки денатурированного цыпленка, плававшие в подозрительно коричневом и обильном соусе; потом инстинктивно отдернулся, когда официант начал выписывать руками пируэты, накладывая ему на тарелку порции водянистой картошки и консервированного зеленого горошка.

— Вы всем удовлетворены, мадам? — Низко наклонясь над плечом Дорин, с лицом, неподвижным, как у мертвого дьякона, официант выдохнул вопрос в скромный вырез ее платья. «Эхолот в действии», — лениво подумал Пербрайт.

— Боюсь, — сказал инспектор минуту спустя, — я буду вынужден лишить вас машины мистера Хопджоя. Молодожены одновременно перестали жевать.

— О боже, нет! — Полные губы Дорин плотно сжались. — Это нечестно; Брайан специально для нас ее оставил.

— Я крайне огорчен, но поделать ничего не могу. Мы не задержим ее дольше, чем будет абсолютно необходимо.

— Но при чем здесь машина и… и все это?

— Возможно, ни при чем, мистер Периам. Дело просто в том, что у полицейских нет выбора: они ни одного камня не должны оставить неперевернутым, так сказать.

Дорин в сердцах ткнула вилкой в кусок цыпленка.

— Брайана в багажнике вы не найдете, если вы это имеете в виду.

Пербрайт посмотрел на нее со вздохом.

— Знаете, миссис Периам, я терпеть не могу официальных разговоров за столом, но считаю необходимым сообщить вам, — как сегодня утром сообщил вашему мужу, — что мы. совершенно серьезно рассматриваем возможность, что исчезновение мистера Хопджоя может оказаться постоянным.

Зловещее пророчество не вызвало никакой реакции, помимо быстрого короткого покачивания головой.

— Найдется он, не беспокойтесь.

Если эта девушка сознательно участвовала в преступлении, подумал Пербрайт, совершенно бесполезно надеяться, 'что ее удастся загнать в угол и заставить признаться в содеянном.

Вернувшись в участок, Пербрайт обнаружил, что его рабочий стол весь заставлен аккуратными пачками бумаг, изъятых сержантом Лавом из номера 14 по Беатрис-Авеню. Поискав глазами, он нашел Лава позади этой груды.

— Так-так, Сид, ну, давай, срази меня наповал. Лав с сомнением взглянул на гору бумаг.

— Я собрал все, что удалось найти. Хотя ничего особенно интересного в них не оказалось.

— Не имеет значения. Давай посмотрим. Сержант взял несколько листов сверху.

— Письма Периаму. Он либо получал их не часто, либо не хранил. Ни одного свежего нет.

Три письма оказались от каких-то родственниц. Они содержали соболезнования по поводу смерти матери Пе-риама.

«У нее была прекрасная душа, — гласило одно из них, написанное неровным, но бодрым почерком, — и я знаю, что никто и никогда тебе ее не сможет заменить. Но, Гордон, дорогой, ты не должен позволять горю превращаться в дверь, закрывающую твое сердце для других привязанностей. Милая Мэкки — я уверена, ты не рассердишься на меня, что я теперь упоминаю ее имя, — была так терпелива и преданна, и то, чего никогда не могло быть, пока твой сыновний долг призывал тебя оставаться подле твоей несчастной матери, теперь стало возможным и правильным». Письмо было подписано «Тетушка Б.».

Четвертое письмо было от адвоката, в нем перечислялись окончательные детали исполнения посмертной воли миссис Периам. Два других являлись официальными подтверждениями передачи документов и небольшого количества ценных бумаг.

— Это, — оказал Лав, протягивая второй, более плотный конверт, — касается магазина — помните, его табачный бизнес.

Пербрайт быстро посмотрел накладные, доставочные талоны, квитанции и отложил их в сторону. Лав взял следующую подборку.

— Опять Периам. Справки, документы и вся такая всячина.

— Тебе бы следовало работать в архиве, Сид.

Сержант, подозревая в словах инспектора оскорбительную иронию, ухмыльнулся, желая показать широту своих взглядов.

Третья пачка бумаг не дала ничего более впечатляющего, чем пожелтевшее от времени свидетельство о браке миссис Периам, свидетельство о рождении ее сыпи— и самое свежее и написанное самыми черными чернилами свидетельство о ее смерти. Там были также несколько банковских отчетов, из которых следовало, что кредит Периама составляет 2.500 фунтов стерлингов; два-три страховых полиса, карточки государственного страхования, одна — на имя Джоан Питерc, продавщицы магазина; несколько квитанций об уплате налогов и членская карточка флаксборской торговой палаты.

И наконец, последней из архива Периама была кипа всякой всячины, сверху которой лежали несколько номеров «Здорового образа жизни» двухгодичной давности и брошюры по занятию атлетизмом «в уединении вашей собственной спальни». Несколько грамот хранили память об успехах Гордона Холсьона Периама, ученика, а затем учителя методистской воскресной школы на Карл-тон-Роуд. Небольшой фотоальбом ничем не отличался от типичных семейных хроник, то есть представлял собой набор фотографий, снятых в разное время в садике позади дома или у пляжных кабинок. Пербрайт отметил, что юный Периам был неизменно запечатлен на них в роли нахмурившегося, нешироко разинувшего рот хранителя маминой руки — когда левой, когда правой. Единственным исключением был снимок, сделанный с недопроявленной пленки, где пятнадцатилетний Периам, с опаской глядя в объектив, стоял в компании толстой девочки, облизывающей рожок с мороженым. Однако даже на этой картинке кусочек лица в верхнем левом углу выдавал любящее присутствие всегда бдительной миссис Периам, ныне покойной. Лав лизнул палец.

— Теперь Хопджой, — объявил он. — В его комнате мне не пришлось столько копаться. Все бумаги были засунуты в ящик для письменных принадлежностей. Я нашел его под кроватью.

— Кстати, что ты можешь сказать о той большой спальне в задней части дома; не могу себе представить, кто бы мог там жить.

Лав покачал головой.

— Там никто не живет. Это была спальня старой леди. Пербрайт закончил осмотр ящика и поднял голову:

— Но она буквально завалена самыми разными вещами. Тут и туфли, и всякие безделушки, пузырьки с лекарствами, сетки для волос. Я обратил внимание, что и постель по-прежнему заправляется. Все это немного странно, не так ли?

— Я однажды смотрел кино, — заговорил Лав, и лицо его оживилось, — так там парень содержал такую комнату в нетронутом виде несколько лет после того, как похоронил свою мать. Только он ее на самом деле не хоронил. Она была у него спрятана, в шкафу, вся уже высохшая, и он во время чая усаживал труп в кресло и разговаривал с ней. Потом оказалось, что…

— Ты в шкаф-то заглянул, Сид?

Лав посмотрел на инспектора немного пристыженно.

— Ясно, заглянул. Когда осматривал комнату. Там только несколько платьев. И еще такая штука, вроде корзины.

— Вроде корзины? — нахмурился Пербрайт, вдруг зинтересовавшись.

— Ага. — Сержант очертил руками в воздухе ее контуры. — Мне кажется, это одна из тех хитрых штуковин, которыми раньше пользовались портные.

— Я вполне уверен, что ты ошибаешься, Сид. Ну да ладно, это сейчас не важно. Давай посмотрим, что нам оставил Хопджой.

Хопджой явно не был озабочен тем, чтобы доставить своим наследникам много радости. Его бумаги состояли почти исключительно из счетов и сопроводительных писем, тон которых варьировался от предельно вежливого до вульгарно негодующего.

Пербрайт мысленно выставил высший балл эссе, присланному директором «Нептуна».

«Мой дорогой мистер Хопджой, — экспансивно начиналось оно, — едва ли стоит говорить, с каким восхищением я возобновил знакомство, в лице вашей очаровательной жены, с леди, которая, как я ошибочно предполагал, состоит замужем за человеком, живущим в другом конце графства. Я просто теряюсь в догадках, откуда у меня могло появиться такое неверное представление: я практически ничего не знаю о том человеке, кроме его репутации силача с холерическим темпераментом. Вы, я уверен, извинитесь за меня перед миссис Хопджой за некоторое замешательство, которое я так глупо выказал, когда был ей представлен (или я должен сказать: перепредставлен?). Позвольте мне также воспользоваться этой возможностью и поздравить Вас с новым союзом. Предыдущая миссис Хопджой— если мне будет позволено высказать свое мнение — всегда казалась мне женщиной, чья постоянно меняющаяся индивидуальность могла быть причиной всякого рода недоразумений; бывали моменты, когда мне с трудом удавалось убедить себя, что я вижу каждый раз одну и ту же женщину. Теперь, с появлением счастливой перспективы более упорядоченных брачных отношений, я могу, без сомнения, надеяться на удовлетворительное разрешение пустякового вопроса о предоставленном Вам кредите.

Всегда к Вашим услугам, П. Барраклоу».

Для «удовлетворительного разрешения», как выяснилось, требовалась сумма в 268 фунтов 14 шиллингов.

О еще большем долге с сожалением упоминал в своем письме мистер Дж. О'Конлон. В. данном случае сглаживающие обертоны отсутствовали напрочь. Мистер Дж. О'Конлон просто выражал надежду, что его клиент пожелает избежать неприятностей для всех (включая, в первую очередь, его самого), выслав чек на 421 фунт в любое удобное для него время в течение следующих двух суток.

— Букмекерство, — заметил Пербрайт, обращаясь к Лаву, — должно быть, процветает. Никогда бы не подумал, что Джо О'Конлон заколачивает достаточно, чтобы предоставить кому-нибудь такой огромный кредит.

Взглянув на следующий листок, Пербрайт в легком изумлении поднял брови.

— Джордж Тоцер, мужской парикмахер, — прочел он вслух. — За товары: 11 фунтов 15 шиллингов 4 пенса. Убедительная просьба перевести деньги или дальнейшие поставки того же наименования будут, к сожалению, прекращены.

Лав надул розовые, как у школьника, щеки.

— Лихой парень этот Хопджой, что и говорить. И подумать только, даже эти штуки — и то в кредит…

— Ты полагаешь, это делает его излишества более предосудительными?

— Не берусь судить, но я так понимаю, люди не станут ни с того ни с сего называть старика Тоцера другом бедняка.

— Ты уверен, что не путаешь купца с его товаром? Пербрайт отложил записку парикмахера и взял в руки письмо от Хэппи Моторинг Фай нэнс Компани.

— Ага, машина… А то я все думал, когда мы до нее доберемся.

«Ввиду вашей беспрецедентной задолженности, которая на данный момент составляет 242 фунта 16 шиллингов, — гласило послание, — я получил распоряжение разобраться с письмом, которое вы направили лично сэру Гарри Палмеру и в котором утверждаете, что природа неких официальных заданий, выполняемых вами по поручению правительства Ее Величества, требует, чтобы вы поддерживали образ жизни человека, якобы нуждающегося в средствах, и с сожалением довожу до вашего сведения, что Председатель вынужден отклонить ваше предложение получить подтверждение вашего статуса у государственного министра, так как это выходит за рамки обычной практики нашей Компании. Соответственно, я должен известить вас, что в случае непогашения вами текущей задолженности в течение четырнадцати дней мы будем вынуждены действовать в установленном порядке».

Пербрайт некоторое время молча смотрел на письмо. Затем он быстро перебрал остальное содержимое ящика. Под счетами лежал мало о чем говорящий ворох театральных программок, гостиничных и курортных буклетов, путеводитель по ресторанам Лондона, несколько списков вина и продуктов, каталог ювелира и книга по техническому обслуживанию «армстронга». Далее следовала пачка чистых листов тонкой бумаги, похожих на те, что Пербрайт видел в руках у Росса, и наконец, дешевый блокнот, из которого были вырваны один-два первых листа.

Пербрайт пролистал страницы блокнота, ничего не обнаружив. Он откинулся на спинку стула, глядя в окно и легонько постукивая ребром блокнота по краю стола.

— Не знаю, — медленно произнес он, — как высоко котировался мистер Хопджой в качестве агента контрразведки, но если он применил там хотя бы половину того таланта, который выказал, оформляя фальшивые векселя и запудривая мозги своим кредиторам, я бы сказал, что для России настали черные дни.

Лав взглянул на инспектора с некоторой нерешительностью.

— О, не волнуйся, Сид. Совершенно очевидно, что этот парень не делал секрета из того, чем он в действительности занимается. Более того, он даже спекулировал на этом. Не понимаю, почему мы должны вести себя, как старые леди, притворяющиеся, что не чувствуют запаха параши. Кстати, это мне напомнило… Уорлок сегодня не заходил?

— Звонил около четырех, — ответил Лав. — Был очень напорист.

— Отыскал, наверное, какой-нибудь пустячок вроде ногтя или почки. Между прочим, среди всего этого я не вижу никаких подтверждений легенды Хопджоя, что он коммивояжер.

— В доме больше ничего нет. Может быть, у него где-то есть контора.

Пербрайт покачал головой.

— Ни один из аптекарей в городе не помнит, чтобы он— хоть раз им звонил. Нет, я думаю, он просто не хотел на это время терять — лишние заботы; да и кому какое дело было, в сущности?

Сержант молча наблюдал, как Пербрайт закрыл и запер ящик; отодвинул его и бумаги Периама в глубь стола. Потом неуверенно произнес:

— Забавно, знаете ли. Но если взять одно, другое — все эти сложности с деньгами и вообще — можно подумать, что смерть пришла к парню почти как счастливое избавление. — Он сглотнул. — Если вы понимаете, что я хочу сказать.

Когда Пербрайт заговорил, Дав не уловил в его голосе обычной насмешливости.

— Я понимаю, что ты хочешь сказать, Сид. Прекрасно понимаю.

Сержант Уорлок появился в кабинете Пербрайта, сияя, как майская роза, словно был агентом «Пруденшл» [14]. Он принес с собой «дипломат» и невысокую черную деревянную коробку с ручкой.

— Итак, сэр. — Принесенный багаж был разложен на столе строго симметрично. Освободившиеся при этом руки Уорлока полетели навстречу друг другу и объединились в радостном союзе, энергично потирая одна другую. — Как наши дела?

Пербрайт вынужден был признать, что «наши дела» обстояли пока так себе.

Его посетитель, дважды обойдя комнату, чтобы, как предположил Пербрайт, погасить часть кинетической энергии своего появления, встал перед «дипломатом» и, щелкнув замками, открыл его. Искрящимися от удовольствия глазами он посмотрел на инспектора.

— Прелестнейшая работка из всех, какие удавались мне в последние годы. Совершенно потрясающе…— Глаза опустились на бумаги, которые он извлекал из дипломата. — Даже и не знаю, с чего начать.

— Может быть, начнете с того, что сядете? — предложил Пербрайт без особой, впрочем, надежды. Уорлок весело фыркнул и как бы сразу подрос на пару дюймов. Он разложил страницы машинописного текста на столе и быстро обозрел подчеркнутые заголовки.

— Ну, ладно; мы с тем же успехом могли бы начать и с ванны, а? Вы, кстати, оказались совершенно правы. Это был растопленный парафин. Его нанесли с помощью кисти на все места, где откололись кусочки эмали, а также на металлическое гнездо слива. Следы парафина сохранились до сих пор, хотя должен сказать, что потом всю эту квашню весьма обильно поливали горячей водой из крана. Цепочка, правда, так и осталась вся в парафине. Ваш парень еще тогда это заметил, не так ли? Так, ну, что еще… Ах, да; коррозийные пятна на обоих кранах. Видимо, следы брызг. Легкое изменение цвета стекловидной эмали, как раз такое, какое бывает при погружении в достаточно концентрированную серную кислоту. Следы кислоты на полу ванной комнаты…

Палец Уорлока медленно скользил вниз по странице.

— Парафин в ванной соответствует твердому осадку на дне тазика, обнаруженного в буфете столовой… Он оторвал взгляд от бумаги.

Тут, кстати, непонятный просчет: я имею в виду то, что он оставил тазик в буфете. Хотя я это так, к слову, это уж больше ваша забота. — Он продолжал чтение.—Никаких распознаваемых отпечатков на тазике, черт возьми. С другой стороны, это означало бы желать слишком многого.

— Канализация, — объявил Уорлок после непродолжительной паузы. — С канализацией у нас все обстоит совсем не так уж плохо. — Не поднимая глаз от отчета, он нащупал рукой черную коробку и откинул крючок. — Анализ содержимого канализационного отстойника установил присутствие необычно больших количеств жира и соединений углерода, возможно, животного происхождения, а также отчетливые следы кальция… вы пока, я надеюсь, все улавливаете, сэр?

Пербрайт кивнул:

— Покойный мистер Хопджой, я полагаю.

Он заслужил широкую одобрительную улыбку эксперта.

— Заметьте, из всего этого нельзя даже надеяться получить хоть что-нибудь похожее на фактическое установление личности. В этом смысле все выводы весьма и весьма условны.

— О, конечно…

— Но в данных обстоятельствах и они весьма впечатляющи. — Уорлок, судя по голосу, очень хотел угодить. — Естественно, все, что попало в отстойник, оказалось за это время основательно разбавленным. Хотя за тесты на жиры и кислоту я могу дать стопроцентную гарантию. Единственное, о чем я сожалею, так это о том, что ничего примечательного не обнаружено в твердой форме — знаете, пластмассовые пуговицы, золотые коронки для зубов…

— Жаль.

Уорлок откинул крышку черной коробки. С небольшой подставки у задней стенки он снял пробирку.

— Вот эта штучка, признаюсь, сбила нас с толку. Мы нашли ее в ванне. Она застряла в крестовине слива, той, что под пробкой.

Пербрайт повертел пробирку в руке. Внутри он увидел завязанную петелькой беловатую полупрозрачную нить. Он рассмотрел ее на свет.

— Животная, растительная или искусственная?

— О, искусственная, — уверенно кивнул Уорлок. — Это почти точно нейлон.

— Может быть, из щеточки для ногтей?

— Слишком длинная. К тому же, в этом случае концы не будут соединены таким образом. Нет, к щеткам это вообще не имеет отношения. Никто во всей лаборатории не смог предложить ничего приемлемого.

— Вас это тревожит?

Уорлок возмущенно нахмурился и выхватил пробирку из рук Пербрайта.

— Конечно, меня это тревожит. У нас по этой линии неразрешимых загадок не было со времени ретфордского дела о липкой бумаге для ловли мух. Вы знаете, мы тогда два месяца потратили, расспрашивая ювелиров о той запонке, которая оказалась в двенадцатиперстной кишке миссис Харгривз. И в конце концов выяснили, что она принадлежала чертову хирургу, который делал вскрытие.

Он укрепил пробирку на подставке.

— О, не беспокойтесь, мы с этой ниткой еще повеселимся. Я ее сейчас отсылаю главным заправилам нашей промышленности по производству синтетических волокон. Я надеюсь, они смогут сличить ее с образцами продукции или придумают что-нибудь еще.

— Может оказаться, —что она и не имеет никакого отношения к делу, — попробовал урезонить его Пербрайт, у которого начало появляться чувство, что судебная рапсодия Уорлока несколько затягивается.

— Пять фунтов против комариного пупка, что она не имеет абсолютно никакого отношения, сэр. И все же остается исключение… в нашей работе это главный итог — исключить варианты.

Он опять вернулся к отчету.

— Так-так, где мы остановились? Ага, пятна крови. Пятна, как выяснилось, были обнаружены в шести местах. Был забрызган пол в ванной. Пятна на стене, как и ожидалось, оказались тоже кровью. Кровь была и на лезвии бритвы, обнаруженной в ящичке ванной комнаты. Затем имелся молоток. И, наконец, тщательное обследование выявило несколько мазков на ковровой дорожке, покрывающей лестницу, и на бетонном полу гаража. Два последних случая чудесным образом проиллюстрировали процесс исключения. Кровь не была человеческой. В остальных четырех — была и принадлежала к одной и той же весьма распространенной третьей группе.

— Для меня не вполне ясно, при чем тут лезвие бритвы, — заметил Пербрайт. — Едва ли оно могло быть использовано в качестве оружия. Я хочу сказать, что так не бывает: вы сначала заваливаете парня ударом молотка по голове, а потом перерезаете ему горло — это же чистейшей воды показуха. И уж, конечно, там бы все было перевернуто вверх дном.

Уорлок наблюдал за ним с видом фокусника, тайно радующегося, что аудитория наслаждается репризой, в то время как самая захватывающая часть программы еще впереди.

— Я же говорил вам, не правда ли, что дело это просто изумительное. — Его глаза сияли. — Ну, а теперь, что вы скажете вот на это?

Пербрайт взял в руки большой фотоснимок, который Уорлок с триумфом положил перед ним на стол.

На снимке была изображена огромных размеров мясницкая круглая плаха, на которой кто-то в беспорядке рассыпал охапку тростниковых стеблей. Тростинки были частично погружены в густое, похожее на смолу вещество, покрывавшее большими лужами поверхность плахи. Они торчали, прямые и изогнутые, под разными углами.

— А вот этот подтянули еще поближе. — Уорлок уронил на стол вторую фотографию. Тростинки превратились в длинные обрезки газовых труб, торчащих из некоего подобия дюны из крупных неровных гранул. Пербрайту вспомнились сюрреалистические пейзажи с морским побережьем.

— Молоток, — объявил Уорлок.

— Ах, да. Уорлок ждал.

— Вы, конечно, видите, что здесь не так. Инспектор посмотрел на снимок, вытянув руку с ним на всю длину, и рассудительно прищурился.

— Если быть до конца откровенным… Нетерпеливо, презрительно почти, Уорлок нагнулся через стол и ткнул пальцем в газовые трубы.

— Не смяты. Кожи нет. Луковок нет.

Тройное отрицание прозвучало как приговор к высшей мере, не подлежащий обжалованию. Пербрайт смиренно кивнул.

— Вы, конечно, абсолютно правы. Ни одной луковки не видно.

Уорлок вздохнул, встал за креслом Пербрайта и принял более расслабленную позу. Он указал (на этот раз его жест был гораздо мягче) на снимки.

— Вы понимаете, что волосы обязательно прилипнут к молотку, которым воспользовались, чтобы проломить кому-то голову. Но они испытывают сжатие между двумя твердыми поверхностями — сталью и костью — на какие-то доли секунды, пока кость не поддастся. Поэтому они, естественно, должны быть поломаны и смяты. На фотографии же вы не видите ничего подобного.

Теперь другая вещь: волосы, или хотя бы некоторые из них, должны при ударе вылезти с корнями и всем остальным. Плюс небольшие фрагменты кожи, конечно. А у нас… впрочем, вы и сами можете видеть. Пербрайт поизучал фотографии еще с минуту и сказал:

— Мы, безусловно, должны будем ко всему этому вернуться. Но сейчас, может быть, вы вкратце ознакомите меня с тем, что у вас еще есть.

Дальнейшие сведения оказались достаточно однозначными. Среди битого стекла, найденного в саду, имелись крупные осколки, которые без труда были определены как части бутылки для кислоты, используемой в оптовой торговле. Защитная корзина из железной сетки была обнаружена в шкафу (Пербрайт по-дружески воздержался от упоминания о встрече Лава с этим предметом). Осколки стекла со второго молотка, который был брошен в гараже, ясно указывали, что именно им и была разбита бутыль.

В доме обнаружили два набора отпечатков пальцев, встречающихся повсюду. Один соответствовал отпечаткам, полученным в магазине Периама. Другой, очевидно, принадлежал Хопджою. Не было обнаружено ни одного отпечатка, принадлежащего кому.-нибудь из них, который мог бы считаться имеющим прямое отношение к тому, что произошло в ванной. Исследование поверхностей рукояток обоих молотков, бритвенного лезвия и осколков бутыли ничего не дали.

Сравнительный анализ под микроскопом волос, взятых с расчесок в спальной комнате Периама и в его магазине, а также с одежды, найденной в шкафу в комнате его постояльца, позволил практически ответить на вопрос, чьи же волосы на молотке. Уорлок почти ручался, что они принадлежали Хопджою.

— Ну вот, сэр, это все вам. Можете делать с этим все, что вам заблагорассудится.

Пербрайт задумчиво поглаживал подбородок.

— Вы, вне всякого сомнения, проделали огромную работу.

Уорлок расплылся в улыбке. Он подбросил воображаемый теннисный мячик, поймал его и вышвырнул в окно.

— Хорошо еще, — продолжал инспектор, — что я не заковал Периама в цепи сегодня утром. Хотя, думаю, впоследствии никто не смог бы меня упрекнуть, сделай я это. И все-таки я чувствовал, что в доме поработала умелая рука, которая ловко подогнала одно к другому. Было, я понимаю, невозможно ожидать гладкого конкретного лабораторного анализа…— он постучал согнутым пальцем по фотографиям, — …с луковками.

— Сожалею.

— Так эти волосы, значит, были…

Уорлок подмигнул, изобразил двумя пальцами ножницы и отхватил со лба невидимый локон.

Пербрайт понес отчет Уорлока главному констеблю не из уверенности, что мистер Чабб обладает большим интеллектом, созвучным занимаемой им должности, а скорее как человек, занятый сложной проблемой, стремится найти уголок девственной природы, созерцание которой словно освобождает часть мозга и пробуждает его к более эффективной работе над поиском решения.

И вот теперь, глядя на исполненные доброжелательности и достоинства незамысловатые черты лица мистера Чабба, инспектор про себя взвешивал и расчленял каждый факт, по мере того как сообщал его своему шефу.

Мистер Чабб, по обыкновению, стоял, элегантно облокотившись на камин. Он, похоже, вообще присаживался только тогда, когда был у себя дома, да и там почти исключительно к столу. «Харкурт», — однажды удостоверила его жена, — «даже телевизор смотрит стоя; не иначе как его мать была напугана Эдуардом Седьмым в свое время».

Главный констебль издал легкое сухое покашливание:

— Правильно ли я вас понял, мистер Пербрайт, что, по вашему мнению, на данной стадии арест был бы преждевременным?

— О, я как раз думал, что это тот вывод, к которому вы могли бы прийти, сэр. Эта странная история с молотком никак не вписывается в первоначальную картину преступления.

— Меня это поражает, — недовольно сказал мистер Чабб, — как в высшей степени ненужное осложнение. Неужели мы действительно должны безоговорочно принять утверждение Уорлока, что все было подстроено специально?

— Боюсь, что придется, сэр. И полного представления о том, что произошло, у нас не получится, пока мы не сможем объяснить, зачем убийце понадобилось брать на себя этот дополнительный труд. Он приготовил все, , чтобы избавиться от тела; по логике вещей он должен был бы уничтожить все остальные следы преступления — смыть пятна крови, зарыть нож, сжечь веревку или избавиться от пистолета, стереть отпечатки пальцев и так далее. Но нет; он фактически сам создает некоторые свидетельства насилия, остригая прядь волос с головы жертвы и прилепляя их на молоток, который он предварительно обмакнул в кровь убитого. Обратите внимание на выбор места, где был спрятан молоток — под ванной, словно его закинули туда в спешке; при методичном полицейском осмотре его легко найдут, и тем не менее, место достаточно укромное, чтобы не возбудить подозрений, что его туда подбросили умышленно.

— Признаться, я терпеть не могу, когда в подобных делах начинают проскальзывать тонкости, мистер Пербрайт. Убийство — это в первую очередь примитивное, животное зверство. И у меня форменным образом начинают мурашки по коже бегать, когда приходится порядочно напрягать мозги, чтобы все распутать. А в нашем деле чем престижнее адрес, тем более гнусным оборачивается преступление. Странно это как-то, вы не согласны?

— Вы, конечно, имеете в виду Беатрис-Авеню…

— Да, знаете, очень милая улочка. Я помню, старина Аббот жил когда-то со своей сестрой в том доме с желтыми воротами, туда, подальше, к концу парка. — Он замолчал и нахмурился. — После этой истории цены на дома в этом районе обязательно немного упадут.

Пербрайт выдержал короткую вежливую паузу и только потом продолжил:

— Одно пока представляется абсолютно ясным: убийство не было совершено под влиянием момента. Если бы Периам убил Хопджоя во время той ссоры в четверг вечером, не продумав все заранее, как бы он сумел за несколько часов все подготовить и так эффективно избавиться от трупа? Бутыль кислоты литров на пятьдесят — это не та вещь, которую держат в доме на всякий случай. И вряд ли удастся в такой неурочный час выскочить из дому и где-то ее купить.

— Ее можно украсть, — предположил главный констебль. — Для этого время как раз подходящее.

Пербрайт признал такую возможность, но сам придерживался мнения, что воровство, совершенное сразу после убийства, означало бы слишком много всего для одной ночи,

— Кислота наверняка была приобретена заранее и держалась где-то наготове — не обязательно в доме, хотя в гараже есть смотровая яма, которая чудесно бы для этого подошла.

Мистер Чабб со значением кивнул:

— Я согласен на предумышленность.

— Что приводит нас, — продолжал Пербрайт, — к двум другим немаловажным моментам. Во-первых, вероятность того, что Хопджой был убит и, скажем, ликвидирован кем-то, кто не проживал с ним в одном доме, следует рассматривать как минимальную. Вся ситуация в целом — и до и после преступления — требует от преступника того, что можно было бы обозначить как «владение жилищной обстановкой» — то есть возможность действовать незаметно, располагая достаточным временем, не возбуждая любопытства соседей, свободно ориентируясь в самом доме. Так что, знаете, сэр, Периам в самом деле единственный кандидат.

Главный констебль задумчиво инспектировал лацкан своего пиджака.

— С этой точки зрения…— медленно проговорил он, — обсуждение гипотезы о бездомном маньяке, какой бы заманчивой она ни казалась, лишается, я полагаю, всякого смысла. Не могу сказать, что знаю этого Периама лично, но, судя по всем отзывам, он вполне порядочный человек. С какой стати ему бы вдруг понадобилось совершать такое ужасное злодеяние?

— Именно, сэр. Это как раз тот второй момент, который я собирался с вами обсудить. Каковы бы ни были мотивы убийцы, его желание покончить с жертвой явно имело патологическую силу.

— Это не могут быть деньги?

— Совершенно исключено. Хопджой, похоже, не оставил ничего, кроме долгов. Даже машину заберет назад агентство, которое ему ее продало в рассрочку.

— Долги? — Мистер Чабб в изумлении посмотрел на инспектора. — Но как же это возможно при той работе, которую он должен был выполнять? Я хочу сказать, что человек в его положении никогда бы не рискнул…

— О, он рисковал запросто, сэр. Вы, конечно, помните дело Арлисса?

— Арлисса?

— Портного. Он хотел, чтобы мы привлекли Хопджоя к ответственности за мошенничество. Нам тогда пришлось немало потрудиться, чтобы он успокоился и отступился.

Мистер Чабб сделал вид, что роется в памяти:

— А, вон что… так это был Хопджой?

— Именно он, сэр. Он сказал Арлиссу, что костюм был изъят М1—5[15], так как один из швейников подозревался в передаче противнику микропленок в полых пуговицах на ширинке брюк.

— А они добрались до него?

— До Хопджоя, вы имеете в виду, сэр?

— Нет, до парня, который проделывал этот фокус с пуговицами. Никто потом не побеспокоился доложить мне, чем все кончилось.

Пербрайту стало ясно, что суть дела полностью ускользнула от мистера Чабба.

— Полагаю, — ответил он, — по его делу было проведено расследование. Вероятно, его перевели на работу с пониженным риском утечки информации — поставили на манжеты, например.

Когда главный констебль снова открыл рот, его осторожный тон говорил о человеке, который отдает себе отчет в неразвитости собственного чувства юмора, но намерен не показывать этого, упрекая собеседника в неуместной серьезности. Мистер Чабб не так уж сильно опасался услышать дерзость от своих подчиненных — это было, в конце концов, лишь одной из форм признания его превосходства. Чего он по-настоящему боялся, так это, что кто-нибудь из них вдруг скажет нечто действительно смешное, а он может этого не понять.

— Ладно, бог с ним, — сказал мистер Чабб. — Я согласен, что грабеж, по-видимому, исключается. Тогда, как вы думаете, может быть, Периаму угрожали? Я имею в виду, заставляли расплачиваться за долги того парня?

— Маловероятно, сэр. Мы проверили счета Периама, —нет никаких признаков, что у него вымогали деньги.

Мистер Чабб поднял глаза к небу. Ему в голову при— : шла мысль, которую он затруднялся выразить словами.

— Не хочется, конечно, быть несправедливым по отношению к покойному, — осторожно начал он, — но, возможно, мы не должны игнорировать… Ну, когда двое —мужчин живут вместе в одном доме, живут одни…

Пербрайт пришел ему на помощь:

— Судя по тем данным, которые нам удалось собрать, сэр, не подлежит сомнению, что Хопджой был почти агрессивно гетеросексуален.

— О, в самом деле? Рад это слышать. Все мы знаем, конечно, что эти явления имеют место… И все же мне бы не хотелось, чтобы вам вдруг пришлось удить рыбу в такой воде.

Инспектор просматривал тетрадь с записями бесед, проведенных им в Броклстоне.

— Вы знаете отель «Нептун», сэр? — спросил он, не поднимая головы.

— Кажется, я был там един раз, — неуверенно заметил мистер Чабб. — Несколько кричащее, на мой вкус, здание.

— Определенно, — согласился Пербрайт. — Меня поразило, что такое не совсем подходящее место было выбрано для медового месяца. Хотя, с другой стороны, мать Периа-ма ни на шаг не отпускала его от себя; возможно, «Нептун» привлёк его как символ освобождения от запретов. Кроме того, это вполне могло соответствовать его повадкам обольстителя: он, знаете ли, женился на девушке Хопджоя.

— Неужели?

— Что добавляет к делу еще одну любопытную деталь. Со стороны может показаться, что это у Хопджоя были причины убивать Периама, а не наоборот. Из любовных треугольников иногда устраняют мужей, но, боюсь, мне не удастся припомнить ни одного случая, когда убивали бы обманутых женихов. Да и в ярость впадает, как правило, отвергнутый поклонник, а не его счастливый воспреемник.

— Как вы считаете, девушка знает о том, что произошло?

Пербрайт задумался.

— Трудно дать на этот вопрос определенный ответ. При всей ее наружной благопристойности в ней чувствуется какая-то жестокость, бессердечность… Попробуйте представить себе прыгающую из постели в постель учительницу воскресной школы…

По выражению лица мистера Чабба было ясно, что представить у него не получилось.

— Я хочу сказать, одевается она почти по-старушечьи — немодные платья, никакой косметики, уродливая прическа — и тем не менее, смотришь на нее и кажется, будто она вся постоянно изгибается и потирается под одеждой. Она оставляет напрочь сбивающее с толку впечатление… м-м… ну, ненасытности, что ли.

— С ваших слов получается не очень-то привлекательный портрет этой молодой особы. Она ведь молода, насколько я понимаю?

— По крайней мере, моложе своего мужа. И здесь тоже, кстати, мне трудно понять, почему она бросила Хопджоя — вполне законченного самца, судя по тому, что я о нем слышал, — и предпочла ему такого человека, как Периам.

— Женщины, — изрек мистер Чабб, — непредсказуемы.

Пербрайт сообразил, что главный констебль получил максимум непонятной информации, которую был способен переварить за один прием. Он взял со стола отчет и фотографии.

— Будут еще какие-нибудь распоряжения, сэр?

— Нет, думаю, пока нет. Будем и дальше вспахивать нашу пашню, так сказать. Посмотрим, что еще удастся обнаружить.

— Очень хорошо, сэр. — Пербрайт направился к двери.

— Одну минуту, мистер Пербрайт…— Мистер Чабб отделился от каминной доски и привычным жестом просунул кончики пальцев в карманы пиджака. — Сегодня утром я беседовал с майором Россом. Мне кажется, компетенция, которой обладают он и мистер Памфри, заставляет их принимать менее традиционную точку зрения на подобные происшествия. Следует учесть, что они и в самом деле работают в более широких масштабах, чем наши. У меня сложилось мнение, что они готовы серьезно рассматривать такие возможности, которые вы и я сразу бы отбросили как чрезмерно надуманные…

— Да, сэр?

Мистер Чабб начертил на ковре фигуру носком своего безукоризненно вычищенного ботинка.

— Н-да, так вот, я полагаю, я должен вам сказать, что майор Росс и его коллега не разделяют вашего мнения, что все это дело рук Периама. На их языке он значится как «проверенный», и круг их поиска гораздо шире.

— Я считаю, что мы не должны исключать такой возможности, сэр. Я, со своей стороны, буду рад любой помощи, которую они смогут предоставить.

— О, вполне, вполне. Я не сомневаюсь, что вы высоко цените их желание добиваться результатов совместными усилиями. Нет, меня беспокоит совсем другое. Дело, видите ли, вот в чем: люди со стороны, как правило, недооценивают наших жителей, мистер Пербрайт, особенно тех, кто живет в сельской местности. Нам же совершенно ни к чему, чтобы с этими джентльменами приключались всякие неприятности, не так ли? В конце концов, они, в каком-то смысле, наши гости.

Пербрайт кивнул.

— Я приложу все усилия, чтобы оградить их от этих неприятностей, сэр.

Мистеру Чаббу удалось изобразить на своем лице улыбку.

— Мне подумалось, что уж лучше вам знать. Майор Росс действительно говорил что-то насчет того, чтобы съездить в Мамлсби и порасспрашивать тамошних обитателей.

— Что ж, счастливого ему Мамлсби, — задумчиво произнес Пербрайт. Он открыл дверь.

— Очень остроумно, — сказал Росс.

Он поднял узкий, сложенный пополам прямоугольничек бумаги на мундштуке своей трубки, подержал его мгновение на весу, потом быстрым движением убрал руку. Листок скользнул в сторону, в другую и мягко опустился на стол у локтя Памфри.

— Видишь ли, Чабб был абсолютно прав. Это действительно самый настоящий билет тотализатора, пусть и подпольного. — Росс вытянул лицо, передразнивая главного констебля: «Мы много таких собираем, мистер Росс: это всего-навсего симптомы одной из наших маленьких провинциальных слабостей». Бедный старина Чабб. Третников или Дзарбол слопали бы трех таких на завтрак и не поперхнулись. Незамеченными проходят не невинные вещи, вроде автобусных билетов или этикеток на банках с джемом, а как раз вот такие — явно нелегальные. Билеты тотализатора? Ну, конечно, это билеты тотализатора. А чем еще они могут быть?

Памфри с серьезным, деловым видом рассматривал бумажку, оттянув мочку правого уха вниз, словно это подключало его к некоей цепи с электронным скан-нером. «Пять шиллингов в оба конца Рукодельница Хэрст Парк четыре тридцать Питер Пайпер»— прочитал он на одной ноте и без знаков препинания.

— Заранее выбранный псевдоименной код: расшифровать невозможно. Не стоит терять на это время. — Он протянул руку.

— Подожди минутку…— Ухо Памфри натянулось сильнее и еще больше покраснело. Он вторично пробормотал себе под нос содержание записки и постукал пальцем по бумаге.

— Рукодельница, — сказал он с нажимом и поднял глаза.

— Имя лошади. Я проверял. И бежит она именно в четыре тридцать, можешь не сомневаться. — Росс произнес все это механически. Его внимание было приковано к яркой, налившейся кровью мочке Памфриева уха. Перед его внутренним взором возникли устрашающие клещи, опробованные на некоем краковском гравере, которого злая судьба и неблагодарный партийный секретариат сделали их первой жертвой: «обезличенность» — такой диагноз записала чья-то язвительная рука в его карточку в тюремном госпитале.

— Да-да, вот только «рукодельница»… что, если рассмотреть ассоциативный ряд. Рука… шить… игла… наперсток,. Фимбл-Бей[16].

Интерес засветился в глазах Росса, но лишь ненадолго. Он покачал головой.

— Заманчиво, Гарри, но чуть уж слишком очевидно. Нет, тут важно другое: основные каналы информации нашего друга подтверждаются. Нам необходимо срочно проследить их все. А заодно скажу: он оставил нам неплохие наметки.

Памфри смотрел, как Росс укладывает билетик к себе в «дипломат».

— Я, разумеется, послал запрос на установку слежки за Андерсоном.

— Андерсоном? А, этот старый попрыгунчик. Хорошо. У людей Чабба он зафиксирован просто как подпольный букмекер, но другого я и не ожидал. Они, вероятно, думают, что ядерное разоружение — это всего лишь другое название Оксфордского движения[17].

Росс взглянул на циркониевый со слоновой костью циферблат своих часов.

— Самое время, — заметил он, — нанести визит миссис Бернадетте Кролл, прежде чем фермер Кролл к дому повернет со своего турнепса или что там у него еще. Не хочешь составить мне компанию?

Мамлсби представлял из себя крохотную деревушку из четырнадцати домов, полуразвалившейся церкви и замшелых останков водяной мельницы. Ее основатели, видимо, совершенно сознательно поместили ее в зеленую складку между двумя холмами, чтобы никто, кроме них, не мог отыскать к ней дорогу. Даже сегодня, когда шоссе, ведущее к побережью, проходило в какой-нибудь четверти мили от ее осыпающихся стен и кишащих крысами соломенных крыш, Мамлсби по-прежнему пряталась в своей лощине, никем не замечаемая и никому не нужная.

Громадный «бентли» с решеткой из пушечной бронзы бесшумно скользил по шоссе, стремительно удаляясь от Мамлсби, когда сидевший за рулем Росс заметил своему спутнику:

— Еще минуты четыре, и мы будем на месте.

Но машина, окончательно сбитая с пути обстоятельными, со множеством подробностей объяснениями веселых поселян, продолжала нестись в волнах высокой зеленовато-белой пены клевера и мимо пурпурных берегов, усеянных смолевкой, пока указатель не подтвердил смутные подозрения Памфри, что они вот-вот должны въехать назад, в пригороды Флаксборо.

Росс оценил ситуацию мгновенно. Он не сбавил скорости и не изменил направления.

— Остановимся у первого приличных размеров магазина канцтоваров и купим военно-топографическую карту, — объявил он. — Видишь ли, Гарри, тебе не следовало понимать тех ребят буквально. Было, было у меня чувство, что они над тобой издеваются.

Памфри возмущенно повернул к нему худое трудолюбивое лицо. Ведь это Росс взял на себя заботу вести, как он выразился, «переговоры с крестьянами».

— Но послушай, я же не…

Росс быстро улыбнулся и похлопал его по руке.

— Мой дорогой Гарри, слишком уж легко тебя можно спровоцировать на возражения в категоричном тоне; это, знаешь ли, не делает чести разведчику.

В газетном киоске, где требуемая карта была получена, Росс купил себе плитку жареного фундука в молочном сахаре. Памфри он побаловал шестипенсовой «мням-мнямкой» — изюм в меду на подушке из шоколадного пралине, дважды взбитого для большей воздушности.

Двадцать минут спустя «бентли», мягко качнувшись, остановился среди придорожных цветов в двух шагах от тропинки, которая вела через окружавшие Мамлсби рощицы рябин и вязов. Росс внимательно посмотрел на карту.

— Я поднимусь к ферме, это около двухсот метров отсюда, вот здесь, справа, если верить тому, что здесь нарисовано. Ты, если хочешь, оставайся в машине, а то можешь поразнюхать, чем тут народ в деревне дышит.

Росс свернул с тропинки, над которой деревья, сплетаясь наверху кронами, образовали как бы готический свод и где воздух был прохладен и зелен, как старое стекло, на кремнистую рабочую дорожку, которая шла напрямик между коричневыми, подсушенными солнцем полями… Земля произвела на свет первые, еще не распустившиеся листья картофельного урожая, но их было пока так немного, что распознать рядки не удавалось. В конце дорожки стояла викторианских времен ферма из серого кирпича, крытая шифером такого же, похоронного цвета. Теплое солнце безуспешно пыталось смягчить ее чопорную угловатость. Более старые пристройки, сохраненные в первозданном виде, в то время как сам дом полностью сносили и перестраивали, были крыты желобчатой черепицей. Они выглядели как дюжие, изрядно навеселе, соискатели руки у постели больной вдовицы.

Несколько цыплят барахтались в пыли на неопрятном дворе; единственным, кроме них, обитателем этого двора оказался забрызганный грязью гусь с недобрым взглядом. Росс аккуратно переступил через колесные колеи, на дне которых еще не высохла протухшая вода зимних дождей, а также жижа, стекавшая со скотного двора, открыл калитку в проволочной изгороди, заключавшей внутри себя дом и узкую полоску сада, и подошел к двери.

Его стук произвел внутри помещения малообнадеживающую реверберацию, словно дом, не просыпаясь, мрачно пробормотал ему «уйди». Он подождал, постучал снова и прислушался. Откуда-то из самой глубины доносились звуки музыки. Дверь оставалась запертой. Росс потянулся к большой круглой ручке, покрытой коричневой эмалью. Она повернулась свободно и без малейшего эффекта.

— Это вы убивать пришли?

Росс круто повернулся. Мягкий, довольно скучный голос задал свой жуткий вопрос так же невозмутимо, как попросил бы спичку.

— Вообще-то к нам заходят с заднего двора. Вы могли бы тут весь день проторчать.

— Я пришел что..?

Девушка, которая и не подозревала, что из всех людей она оказалась единственной, кому довелось увидеть смятение на лице Росса, не кого-нибудь, а самого Росса! — смерила его взглядом.

— Нет, вы не мистер Рассмуссен, ведь так? Он же, я так думаю, датчанин или что-то в этом роде. В общем, мы вызвали его из Гелдинг-Марша. У нашего большой палец нарывает.

— Ясно. — Росс попытался установить сколь-нибудь рациональную связь между большим пальцем и убийствами. — Вы хотите сказать, он душитель?

— Не говорите ерунды. Кому придет в голову душить свиней. — В ее голосе он не услышал никакого удивления.

— Разумеется, нет. Во всяком случае, я не ваш мистер Рассмуссен. А вы, однако, миссис Кролл, насколько я понимаю.

— Верно. А вам я зачем понадобилась?

— Может быть, вы пригласите меня в дом? Мне бы хотелось поговорить с вами.

Молодая женщина, храня угрюмый и недоверчивый вид, вновь подвергла его внимательному осмотру. На этот раз Росс пристально посмотрел на нее в ответ, оценив надутое и в то же время неуловимо привлекательное личико и гладкую белую шею, видневшуюся через расстегнутую сверху кроваво-красную льняную рубашку, которая покрывала узкие плечи и мягко намекала на существующие груди.

Миссис Кролл первая отвела взгляд, но в этом ее жесте не чувствовалось ни смущения, ни признания себя побежденной. Нимало не заботило ее, судя по всему, и то, что когда, повернувшись, она пошла перед ним за угол дома, его чувственная заинтересованность значительно усилилась открывшимся видом сзади и прибавившимся к нему движением. Она была прекрасно осведомлена о стандартах своих прелестей — с ходу и без запинки она могла определить их как 85—58—95, — и ее вера в их эффективность была так же проста и абсолютна, как если бы на всех этих частях вытатуировали гарантию «точно такие, как в телевизоре».

Телевизор, как обнаружил Росс, когда они вошли в небольшую, тесно заставленную мебелью гостиную, и был источником музыки, которую он слышал. Переступая порог комнаты, миссис Кролл первым делом нашла глазами серебристо-голубое сияние в углу. Глаза тут же провалились в— маленький экран, как монеты в автомат, в них потух интерес ко всему остальному на свете; казалось, их удерживают в фокусе два невидимых параллельных усика, протянувшиеся из телевизора. Поэтому, пока она ощупью искала путь к софе в центре комнаты, ее тело огибало многочисленные углы с настороженной, чувствительной автономностью слепого.

Росс рассматривал ногу, которая нащупала и оттолкнула в сторону табуретку, стоящую на дороге. Ее пальчики, наполовину открытые низким вырезом туфли из зеленой замши, напоминали маленьких толстых мышат, втиснутых в нейлоновый подследник. Подъем стопы, он заметил, был изогнут грациозно, но при этом оказался несколько полноват, чтобы можно было видеть его изящную костную структуру, которую, как он не раз заявлял, его научили ценить банные виртуозы юго-восточной Турции. Щиколотка имела тот же недостаток, но само ее несовершенство обернулось ее главным достоинством, поскольку ускорило продвижение нетерпеливого взгляда Росса вверх, и он увидел ногу, настолько красноречивую, как ему показалось, в своей готовности откликнуться на любовную ласку, что пальцы его невольно повторили в умилении ее контуры. Особенно убедительно выглядела расслабленная округлость мышцы сзади и чуть выше колена — самое начало бедра, — которая сверкнула на мгновение, когда ее юбка зацепилась за подлокотник софы.

Она устроилась среди подушек, как яркий росчерк пера на листе бумаги. Росс, о существовании которого она словно забыла, без приглашения опустился на стул в нескольких дюймах от нее, спиной к телевизору.

Девушка заговорила первая, не поворачивая головы:

— Ну, что же вам было нужно?

— Поговорить с вами.

— Всеми делами на ферме занимается мой муж. Но все равно, если вы хотите что-то продать, вы понапрасну теряете время. Сейчас он доволен всем, что имеет.

— В это я могу поверить. — Росс следил за ее лицом. Она едва заметно улыбнулась.

— Ваш муж сейчас на ферме?

— Естественно. Вы что думали, он рабочее время в офисе проводит? Он на нижнем поле. Землю роет.

— Я его понимаю.

Молодая женщина подавила смешок, потом нахмурилась.

— Я не люблю людей саркастичных. Может быть, вы мне сразу скажете, что вам нужно, и…

— Я пытаюсь разыскать друга.

— Кого-то из здешних, вы хотите сказать?

— Думаю, он, скорее, просто бывал здесь.

— Как его зовут? — Она откинулась вдоль спинки софы и потянулась к телевизору, чтобы уменьшить громкость. Ей едва удалось дотянуться до ручки кончиками пальцев. Росс с удовлетворением отметил, как ближайшая к нему ягодица напряглась и сделалась похожей на лютню.

— Хопджой, — сказал он. — Брайан Хопджой.

— Никогда не слышала о таком.

Она опять вернулась на свои подушки, поджав одну ногу под себя и оставив другую свисать к полу. Росс отдался во власть знакомого ощущения чего-то чудесного при виде контраста между стальной, скользкой наполненностью чулка и белой, как лепесток, беззащитной плотью над ним. Когда-то он считал канкан вульгарной, псевдо— и даже античувственной уступкой туристам, которым все равно на что смотреть. Со временем он понял истину. Это была проповедь о невещественности того, что отделяет претензионность и все искусственные свойства цивилизации от живой, дышащей реальности с пульсирующими прожилками вен — грань шириной с подвязку.

Росс подался на стуле вперед.

— Миссис Кролл…

Она рассеянно поискала край юбки и потянула ее на колено. Ее пальцы, распрямившись, скользнули ниже по ноге, словно лаская ее, затем она подняла руку и протянула ее Россу. Он схватил ее за кисть и испытал нечто похожее на умиротворение, исследуя кончиком пальца весь набор ее тонких косточек.

— Вы могли и не знать его как Хопджоя, — заметил он.

Она по-прежнему не отводила глаз от экрана; только легчайшее подрагивание руки, которую держал Росс, противоречило ее виду полнейшего безразличия ко всему, что есть в мире, помимо телевизора. Он немного разжал руку и медленно вытянул ее, его пальцы, сложенные чашей, скользнули по ее предплечью, и большой палец замер в мягкой теплой впадинке локтевого сгиба. Пульс — его собственный или ее, он не знал — тихо потукивал в точке прикосновения; Россу он представлялся микрокосмической прелюдией к…

— Так, мы теряем время. — Он убрал свою руку и потянулся ею в грудной карман.

Она повернулась к нему, удивленная его бесцеремонностью. В тот же момент она увидела фотографию; ее глаза расширились.

— Это ваш друг?

— Расскажите мне про него. Она надула губки.

— Почему я должна вам что-то рассказывать? Я даже не знаю, кто вы. Да и имя его вы не смогли правильно назвать.

Росс подметил выражение, с которым она посмотрела на фотографию Хопджоя; оно являло собой смесь нежности и отвлеченного любопытства, как у охотника, перворачивающего убитую птицу носком сапога.

— Имена, — веско заговорил он, — не много значат в нашей игре, миссис Кролл. Мне все равно, как вы называли этого человека и что он для вас значил.

— Это на чтой-то вы намекаете? — Ее голос вдруг стал похож на голос лавочницы, услышавшей звяканье колокольчика над входной дверью. Росс решил, что распознал лицемерие оглушенной тоской жены крестьянина среднего достатка, жаждущей полового уничижения.

— Ваши выкрутасы на мужнином сеновале к делу отношения не имеют никакого, дорогая моя. Интересует меня исключительно то, что привело Хопджоя на эту ферму и что он здесь узнал. Теперь, вероятно, мы лучше понимаем друг друга.

Она поднялась при первых его словах и теперь стояла, испытывая, как он считал, трепетное наслаждение от нанесенного ей оскорбления. Он отметил, что, застыв в негодующей позе, она выпятила узкий мускулистый живот и слегка приплюснутые груди в радующие глаз выпуклости, похожие на колпаки звонков, применяемых в сигнализации от воров.

Миссис Кролл повернулась, выключила телевизионный приемник с таким видом, будто сделала это навсегда, и повернулась назад, к нему лицом.

— В отношениях мистера Тревальяна и меня, — холодно объявила она, — нет ничего, что было бы вашего дурацкого ума дело. — Она замолчала. — Так что, выкусите!

Росс почувствовал, как в нем шевельнулась жалость. Неуклюжесть и неуместная звучность ее отповеди, некоторые грамматические диссонансы выдавали растерянность. Он улыбнулся ей. В неожиданной тишине стали различимы тонкие рокочущие подвывания далкого трактора.

— Тревальян, вы говорите?

— Говард Тревальян. — Она произнесла это имя с вызовом и благоговением школьницы-подростка.

— Садитесь.

Он достал трубку и пожевал пальцами ободок ее чашечки. Девушка колебалась какое-то время, потом отошла подальше и села на стул с прямой спинкой с видом напускного озлобления.

Не глядя на нее, Росс заговорил:

— Тебе придется довериться мне, Бернадетта. Я мог бы назвать тебе мое имя — кстати, меня зовут Росс — и характер моей работы, только поверь, толку от этого будет мало. Я не могу ни удостоверить свою личность, ни предоставить тебе убедительные свидетельства того, чем я занимаюсь. Если бы я мог это сделать, моя профессия перестала бы быть тем, что она есть. Ты не понимаешь. Это естественно. Я и не жду, что ты поймешь. Но, по крайней мере, позволь мне заверить тебя, что то, что может казаться тебе двуличностью и мистификацией, на самом деле чудовищно важно.

Он посмотрел ей в лицо, которое выглядело теперь больше озадаченным, нежели сердитым.

— Не волнуйся, ты никоим образом не пострадаешь. Я не вижу никакой необходимости сообщать твоему мужу то, что ты не хочешь, чтобы он знал; относительно… э… Тревальяна, — он подчеркнуто задержался на этом имени, словно сам лично его не одобрял, — при условии, что ты будешь со мной откровенна.

— Вы детектив или кто?

Он помолчал, снова улыбнувшись.

— Или кто. Думаю, нам лучше всего остановиться на этом.

— Вы работаете с Говардом?

— У нас с ним есть некоторые общие цели.

Миссис Кролл посмотрела на дверь. Потом она прошла через комнату и устроилась на своем привычном месте на софе. Ее лицо было обращено к Россу. Прежде чем заговорить, она провела по губам кончиком языка.

— С ним что-нибудь случилось? Росс пожал плечами.

— В данный момент мы просто не можем его найти.

— А он не вернулся в больницу?

Росс быстро пролистал копию всех донесений Хоп-джоя, которую хранил в своей голове. Какой-то срок Хопджой действительно провел в больнице: на него на бросился неизвестный, вооруженный железным ломом. Нападавший, судя по всему, был болгарин. Выследить его не удалось: вероятно, его отправили тайком из флаксборских доков на родину. Для жертвы — специальная денежная компенсация. Но с тех пор уже прошло какое-то время.

— Нет, — ответил Росс, — я полагаю, он вполне оправился после того случая.

— Я так ужасно переживала. Вот сюда он и упал. — Она мотнула головой по направлению к окну. — Прямо на крышу старой собачьей будки, которая тут раньше стояла. Я думала, Бен убил его насмерть…

— Бен?

— Мой муж. Он выбросил Говарда из окна спальни.

Росс уставился на нее, буравя взглядом, пытаясь добраться до мотивов этой лжи. Была ли она действительно просто согласной жертвой сексуальных причуд Хопджоя? Или кто-то заставил ее дать нарочито дискредитирующее объяснение нанесенным ему ранам?

— Расскажи мне об этом.

Она подняла руку и легко провела средним пальцем по уложенной кольцом косе своих волос. Тугие пряди отсвечивали, подумал Росс, как свежеиспеченные румяные плетенки из Оргеруса. На ее лице отражалась внутренняя борьба.

— Боюсь, что я не должна больше ничего говорить. Я дала слово Говарду…

Он нагнулся вперед и схватил ее за плечо. Сжав его сильнее, он увидел, как в ее глазах промелькнула благодарность, прежде чем тяжелые белые веки лениво и томно поползли вниз. Долгий поцелуй, которым он впился в нее, был своего рода продолжением допроса, неуловимо балансирующим на грани жестокой пытки. Он еще не окончился, а она приоткрыла глаза и застонала сквозь зубы, как узник, умоляющий ускорить казнь, которая положит конец его мучениям.

С рассчитанной и тысячи раз опробованной постепенностью Росс отстранился от нее. Как первоклассный водитель окидывает взглядом двигатель своей машины после пробного запуска на полную мощность, так он теперь быстро пробежал внутренним взором по мышечному и гландулярному аппарату своего высокого мастерства. Он отбросил как воображаемые легкую одышку и мелькнувшее было ощущение судороги в правом плече. Нет, это все пустяки: его старое искусство по-прежнему с ним. Он приготовился начать вторую фазу: «посмотри—как—мне—это—нужно». Открыто глядя ей в глаза, он вызывал через неправильные, но тщательно выверенные промежутки времени чуть заметное подрагивание уголка его плотно сжатого теперь рта. Одну бровь он поднял в немой просьбе разрешить ему все и одновременно с этим нахмурил другую, чтобы показать невозможность долее сопротивляться охватившему его желанию. Это утонченное и весьма трудоемкое представление неизменно заканчивалось покорным согласием объекта на следующую фазу: тактильную апробацию, нарушение целостности застежек на платье и уверенную колонизацию всего, что открывали на своем пути его опытные руки.

Но в этот момент запланированное Россом развитие событий было нарушено совершенно и без малейшей надежды для него вновь установить над ним свой контроль. Издав крик, с которым издерганный и голодный тюлень хватает рыбку, невыносимо долго плясавшую перед его носом, Бернадетта вдруг выгнулась дугой, потом, извернувшись всем телом, намертво зажала Росса между ногами и повалила его на пол, где продолжала жевать его шею, плечо и ухо, выказывая при этом все признаки твердой решимости и совершенного восторга. В несколько секунд ритм соблазнения был остановлен, извращен и чудовищно ускорен в обратном направлении. Среди разгоряченных вскрикиваний, с которыми Бернадетта предавалась любви, Россу показалось, что он слышит доносящийся откуда-то из безбрежного пространства тонкий торжествующий смех врагов.

Час десять минут спустя Росс пробирался назад к машине, а Бернадетта Кролл, с лицом оживленным, как у теленка, следила, чтобы на сковороде не подгорела картошка с капустой, которую она жарила мужу на обед.

Росс чувствовал себя, как человек, неожиданно уцелевший после устроенной на него засады. Он устало поглядывал на чибисов, которые планировали и ложились на крыло у него над головой, а потом вдруг обрушивались на борозды в неряшливом, кувыркающемся пике, словно из них, как из него, кто-то высосал последние силы. И все-таки он не чувствовал ни жалости к себе, ни озлобления. Главное теперь — отсеять от более неловких воспоминаний прошедшего часа всю информацию о Хопджое, которую ему удалось извлечь из своей конкисты в те редкие и непродолжительные периоды, когда ураган бернадеттиных домогательств несколько терял силу.

Хопджой, как указывали на то его собственные донесения, появился на ферме Кроллов в первую очередь для того, чтобы навести справки о нескольких рабочих из Европы, занятых в хозяйстве. В тот и последующие визиты он имел дело исключительно с миссис Кролл. Фермер Бенджамен Кролл все время от восхода до заката проводил на полях, приходя домой только к столу, то есть в строго предсказуемые часы. Миссис Кролл рассказала «Говарду Тревальяну» все, что знала и что ей потом, по его указанию, удалось узнать об этих трех рабочих, но информации было немного и представлялась она вполне безобидной. Ей, однако, было приятно встречаться с Хопджоем раз или два в неделю, которая в противном случае протекала в смертной тоске. И она была заинтригована и горда, когда он признался ей — это случилось во время третьего визита, — что он агент британской контрразведки.

Росс ненадолго задержался на этом неожиданном обстоятельстве. Он не думал, что Бернадетта лгала ему, когда говорила, что Хопджой сам сделал это признание. Следовательно, должны были существовать очень убедительные причины для нарушения столь элементарного правила конспирации. Не надеялся ли Хопджой таким образом выманить затравленного зверя наружу? Предложить себя в качестве приманки? Если так, то это означало, что ситуация на тот момент стала критической.

Правдоподобность этой версии была тем более убедительной, что Хопджой в беседах с девушкой, которую он, очевидно, решил сделать своей активной помощницей, настойчиво утверждал, что его жизни угрожает опасность. На эти утверждения она отвечала тем, что несколько раз прятала его в своей спальне, когда олучки ее мужа на рынок во Флаксборо создавали для врага удобную возможность подстроить Хопджою несчастный случай.

Несчастный случай, в конце концов, действительно произошел, но беда подкралась к агенту с совершенно неожиданной стороны. Не будучи посвященным, как его жена, в обстановку, сложившуюся на ферме, Кролл вернулся раньше обычного с отмененного бараньего торга и прошел прямо в спальню, чтобы переодеться. Он отмел церемонию представления в сторону и, по выражению миссис Кролл, «повел себя ужасно».

Росс открыл ворота, которые вели на тропинку, и задумчиво запер их за собой. Кто же на самом деле был человек, покалечивший Хопджоя? Был ли это действительно Кролл — не разобравшийся в ситуации муж, который, если верить рассказу жены, пожалел впоследствии о своей несдержанности, подобрал потерявшего сознание человека с крыши собачьей конуры и отвез его в больницу, сопроводив придуманной по дороге историей о падении со стога сена.

Или отчет Бернадетты — так резко отличающийся от донесений агента .7 — был составлен и отрепетирован в страхе перед организацией, которая, словно духа, перенесла на Восток практика с железным ломом.

Метрах в пятидесяти от «бентли», в котором он разглядел посверкивание бледного параболлоида памфриева черепа, Росс остановился и прислушался. Звук тракторного двигателя, на который было настроено его усталое ухо все то время, что он провел в фермерском доме, уже не раздавался в воздухе. Его внезапное исчезновение натолкнуло Росса на третью, поразившую его возможность.

А не был ли сам Бенджамен Кролл подлинным объектом расследования, которое вел на ферме Хоп-джой? Чей агент так неуклюже атаковал .7? И кто затем лично и со зловещей тщательностью подготовил окончательную ликвидацию Хопджоя на вилле на Беатрис-Авеню?

Мистер Альфред Блоссом, владелец гаража «Саут Серкит» во Флаксборо, с нескрываемым скепсисом воспринял сообщение бригадира, что одна из четырех бутылей с аккумуляторной кислотой исчезла со двора, где они стояли сбоку от ремонтного помещения.

— Даже наши ребята не смогли бы потерять штуку таких размеров, — заявил он. — И какого черта, кому бы понадобилось ее красть? Пойди лучше пересчитай их еще разок.

Но даже весь добродушный юмор, накопленный мистером Блоссомом за долгие годы борьбы с жалобами автолюбителей, которых он выдаивал до синевы в лице, не мог изменить того факта, что там, где раньше стояли четыре бутыли, теперь оставались только три. Поэтому он посмотрел в пространство, наклонился, чтобы завладеть предметом, который поблескивал в тени следующей, в плетенке и проложенной соломой, бутыли, и набрал телефон полиции.

Дело прочно повисло в воздухе, пока запрос инспектора Пербрайта о проверке всех местных гаражей, оптовых торговцев химическими препаратами и фабрик на предмет недостачи серной кислоты не замкнул цепь в памяти клерка, подшивавшего в папку забавное заявление от «Саут Серкит».

Пербрайт нашел в лице мистера Блоссома любезного обстоятельного собеседника, имевшего дар внушать людям уверенность в своей искренности и готовности помочь, столь характерный для тех, кто привык раздувать суммы накладных.

— Абсолютно невероятная вещь, — сокрушался мистер Блоссом. — То есть, конечно, кислота пропадала и раньше. Если уж говорить начистоту, это и посейчас продолжается. И, между нами, я не придаю этому особого значения. Списываю ее как отработанную, вроде как испарившуюся, что ли. Но такая чертовски здоровая штука, как та, что пропала… Она же опасна. Да ее ведь и не унесешь, помахивая авоськой. — На добрый фут ниже полицейского, он стоял, высоко задрав голову, похожий на крота в очках.

— У вас есть какие-нибудь соображения, как ее могли бы украсть?

— Ну, наверное, на машине или на грузовике. В таком месте, как у нас, люди постоянно въезжают, выезжают. Не будем же мы за каждым все время следить. Какой-нибудь совсем спятивший бедолага, вероятно, влюбился в нее по уши и засунул к себе в багажник, пока никто не видел. — Он развел руками и изобразил всепрощающую улыбку.

— Эти бутыли, однако, довольно тяжелые, не так ли?

— Килограммов пятьдесят каждая. Достаточно сильный работник управляется с ней в одиночку.

— Когда мы говорили о людях, которые к вам постоянно приезжают и уезжают, вы имели в виду клиентов, я так понимаю?

— Правильно. Они загоняют машины во двор или задом сдают сразу на яму. Некоторым всего-то и надо, что шины подкачать да петли смазать; так вот они сами этим и занимаются. Мы ничего не имеем против, только бы под ногами не мешались.

— Бесплатно и без проблем?

— А почему бы и нет? — пожал плечами мистер Блоссом. — Нельзя же управлять гаражом, как ювелирным магазином.

— Вы, следовательно, полагаете, что бутыль должны были украсть в течение рабочего дня?

— Сказать по правде, я об этом не думал. Как я уже говорил, мне кажется, ее спер какой-то идиот под влиянием момента. Он не стал бы делать этого ночью, не так ли? В темноте, я хочу сказать.

Пербрайт прошел в угол двора, имевшего форму буквы «Г», осмотрел его и вернулся. Мистер Блоссом предупредил его замечание:

— Да, он выходит прямо на улицу. Всякий может сюда заехать в любое время, если ему понадобится.

— Или если он знает, что эти бутыли здесь стоят, и ему нужна одна из них.

Мистер Блоссом слегка расслабил свою улыбку, показывая, что сожалеет о неискоренимой порочности этого мира, и моргнул. Пербрайт увидел, как бледно-голубые концентрические круги растворились в толстых выпуклых линзах, а потом опять появились, более водянистые, чем раньше.

— Вы случайно не ведете списка своих клиентов, мистер Блоссом?

— Ведем, а как же.

— А не мог бы я заглянуть в него на минутку?

Мистер Блоссом повернулся и провел гостя через мастерскую вверх по деревянной лестнице в контору. Он выдвинул из шкафчика небольшой ящик с картотекой и милостиво пропустил к нему инспектора, шагнув в сторону.

Имена располагались в алфавитном порядке. Пербрайт увидел, что к карточке Хопджоя в левом верхнем углу был приклеен маленький алый диск. В ящичке имелось еще несколько карточек с таким же украшением. Имя Периама нигде не значилось.

— Могу я спросить, что означают эти красные кружочки?

Мистер Блоссом с невинным видом заглянул в открытый ящик.

— А, это… это просто наша особая маркировка, котрую мы используем в отчетности…

— Нерегулярные плательщики?

— Ну…— мистер Блоссом развел руками. — Да, кстати…— Он отпер и выдвинул верхний ящик своего стола и протянул Пербрайту тяжелую зажигалку. — Найдена на месте преступления. Никто из моих ребят такой не терял. Пербрайт повертел зажигалку в руках. Надежная и долговечная с виду, она казалась дорогой вещью, но на ней не было ни украшений, ни названия фирмы.

— Может пригодиться. Спасибо.

Он сунул зажигалку в карман и набросал карандашом расписку в получении.

— Кстати, я заметил, вы занимались обслуживанием машины, принадлежащей человеку по фамилии Хопджой, с Беатрис-Авеню. Он всегда сам пригонял машину в гараж?

— Вы имеете в виду «армстронг»? Нет, не всегда. Машину, кроме него, водит еще его друг. Правда, обслуживание не заносится на его имя.

— А как зовут друга?

Мистер Блоссом сморщил свой безотказный нос.

— Перри, кажется… нет, Периам. У него еще есть табачная лавка.Но сам он не курит, добавил про себя Пербрайт.

— Ну, хорошо, мистер Блоссом. Мы дадим вам знать, если ваша толстушка отыщется.

Мистер Блоссом не мог допустить, чтобы его перещеголяли в веселости; он пропел в ответ скрипучим баритоном: «А коль одна бутылочка случайно разобьется…» и пожал Пербрайту руку как старому другу.

Вернувшись в полицейское управление, инспектор застал в своем кабинете ожидающих его Росса и Памфри. Главный констебль, приведенный в замешательство пестротой персонажей, по которым была запрошена информация, — одноногий игрок в снукер, парикмахер, фермер и забойщик свиней родом из Скандинавии — с серьезным видом заверил своих гостей, что «всеми вопросами такого рода ведает мистер Пербрайт», и отправился домой поработать в саду.

Пербрайт внимательно слушал, пока его посетители, решив, что он более-менее введен в курс дела, не пригласили его дать ответные разъяснения.

Он поднялся.

— Полагаю, джентльмены, мы добьемся максимальных результатов, если пригласим одного-двух из наших местных экспертов.

Памфри был поражен.

— Даже не знаю, как нам с этим быть, инспектор. Вы понимаете, что все это совершенно секретно…— Он посмотрел на Росса.

Пербрайт прислонился к дверному косяку. Он вздохнул.

— Видите ли, я не буду притворяться, что я ходячая энциклопедия. Некоторые из моих людей обладают более широкими познаниями в том, что вас интересует, они могли бы сэкономить вам уйму времени.

— Прекрасно, инспектор, — решился Росс. — Я уверен, вы сумеете расспросить своих людей так, чтобы наши кролики, так сказать, не разбежались.

Когда, пять минут спустя, инспектор вернулся в кабинет, его сопровождали сержант Лав, розовощекий и с такой невинностью во взоре, будто Пербрайт только что завербовал его в полицейские с дрезденской пасторали, и добродушная гора, которую инспектор представил как сержанта Маллея, помощника коронера. Инспектор расставил стулья таким образом, что хотя оба сержанта и люди из Лондона сидели лицом друг к другу, симметричности, которая бы делала разговор похожим на состязание двух команд «знатоков», удалось избежать. Выполнив эту работу, он сел за свой стол, закурил сигарету и откинулся на спинку стула.

— Джордж Тоцер… Ну что ж, давайте послушаем, что вы знаете о мистере Тоцере. — Он выпустил к потолку облако сизого дыма.

Лав и Маллей неуверенно переглянулись: у обоих зародилось подозрение, что их втягивают в какую-то нелепую игру.

— Но… но вы же знаете старика Джорджа, инспектор. Парикмахера. Живет на…— Маллей нахмурил лоб и защелкал пальцами.

— Спиндл-Лейн, — подсказал Лав.

— Именно. На Спиндл-Лейн. Король массажа.

— Вы же знаете Джорджа, сэр, — настаивал Лав, озадаченно глядя на Пербрайта.

— Разумеется, я его знаю. Но вот эти джентльмены не знают. И все эти вещи я спрашиваю по их поручению, а не для себя.

— А, понятно, — Маллей обернул свое большое дружелюбное лицо к Памфри. — Уж он чудной старикан, наш Джордж, это точно. Уродлив, как отрыжка. Но помочь готов любому, ведь правда, Сид?

Лав что-то хмыкнул в подтверждение.

— Говорят, это Джордж свел леди Берил с этим ее третьим мужем…

— Четвертым, — поправил Лав.

— Четвертым, говоришь? Ну, пусть будет четвертым. Я имею в виду того одноухого торговца книжками. Все думали, что леди Берил так навсегда и останется, когда загнулся ее третий. Она уж тогда и восстановитель для волос попивать начала. Наверное, на этой почве они с Джорджем и познакомились…

Памфри, который все покачивал головой и издавал горлом нетерпеливые звуки, вставил вопрос:

— Каковы политические симпатии Тоцера?

Глаза Маллея расширились. Он оглянулся на Лава, который сделал все, что мог, чтобы помочь ему в этой ситуации, когда раздумывать времени не было.

— Леди Берил — консерватор, — сказал он. Маллей опять повернулся к Памфри.

— Это верно, консерватор и есть. Хотя они, конечно, уже не рискуют предоставлять ей почетное право открывать свои празднества. Заметьте, я вовсе не хочу сказать, что Джордж Тоцер — сноб, вы сами, видно, лейборист, сэр, не так ли? Что ж, и лейбористы сделали по-своему немало хорошего. Хотя, впрочем, какая разница, что те, что другие. Я уверен, Джорджу ваши политические взгляды не помешают оказать вам услугу, если это в его силах…

— Есть в нем этакое угодничество, заметьте, — счел уместным предупредить Росса Лав.

— Это точно, — согласился помощник коронера. — Напоминает кота из той же парикмахерской, верно, Сид? Весь такой прямо…— Он внезапно умолк, заметив выражение отчаяния на лице Памфри. — Все же, я вот что за него скажу, — заговорил он, пытаясь поправить дело. — Не одна семья в этом городе разрослась бы так, что не смогла бы прокормить себя, если бы не восьмипенсовые, с гарантией, презервативы Джорджа Тоцера.

Росс едва заметно поерзал на стуле.

— Видимо, мы несколько отклонились от курса, сержант. Не можете ли вы рассказать нам что-нибудь о сообщниках этого человека?

Последовало короткое молчание, во время которого Маллей и Лав посмотрели сначала друг на друга, а потом на Пербрайта. Инспектор, однако, совершенно несочувственно отнесся к их затруднениям, упорно рассматривая кончик своей сигареты.

Лав почесал в затылке.

— Если не ошибаюсь, он состоит в артели звонарей…

— Говорят, он очень религиозен, — осторожно добавил Маллей. — Между делом, конечно, как…

— Но я не думаю, чтобы он имел каких-то особенных, как вы выразились, сообщников, — закончил Лав. — Да и с чего бы ему их иметь?

Намек на вызов, прозвучавший в его голосе, повлек за собой строгий взгляд со стороны Памфри.

— Человек, который на первый взгляд не имеет сообщников, сержант, как правило, оказывается человеком, который очень хорошо постарался их скрыть. Росс широко улыбнулся Лаву, как бы говоря «не обращайте внимания».

— Ну, мне кажется, о мистере Тоцере достаточно, — дружелюбно сказал он. — Так, теперь что там насчет… как его имя, Пербрайт? — того, который скачет…

— Костыль Андерсон?

Маллей фыркнул. Он подмигнул Памфри:

— От этого старого злодея вам лучше держаться подальше. Ей богу, уверяю вас. Только не говорите мне, что он просил вам показать ему, как играют в снукер. О, господи!

— Это я столкнулся с Андерсоном, сержант, — оперативно вмешался Росс, — а не мистер Памфри. Я просто хочу узнать, кто он такой, вот и все.

— Уличный букмекер, вот он кто. Раньше ходил на лодке, добывал креветок в Чалмсберй; пока однажды, напившись в стельку, не угодил ногой в кипящий котел с этими тварями. Нога сварилась до кости, прежде чем его успели вытащить. Но если ему покажется, что вас можно разжалобить на пинту пива, он угостит вас сказкой про акул. Это ведь акулы, правда, Сид?

— Большей частью. За исключением тех случаев, когда он отморозил ее в Архангельске.

— В Архангельске, — повторил Росс, обращаясь наполовину к самому себе. Он посмотрел через стол на инспектора. — Но скажи мне, Пербрайт, букмекеры ведь уже давно не нанимают людей для сбора билетов на улице. Я полагаю, во Флаксборо имеются тотализаторы, как и везде.

— О, да. Но мы все еще считаем их inbra clig [18]. Рабочий класс, к примеру, смотрит на них больше как на филиалы Управления по оказанию государственного вспомоществования. А средний класс полагает, что они как-то связаны с кооперативной партией.

— Вы хотите сказать, что собирание ставок на улице продолжается?

— Я в этом абсолютно убежден. В конце концов, скрытность любому делу сообщает особую притягательность, вы не находите, майор Росс?

—Андерсон, вы сказали, когда-то был моряком. — Теперь заговорил Памфри. Пербрайт подметил его привычку дергать своей вытянутой, с высокой макушкой, головой вперед и в стороны, словно ему постоянно приходилось встряхивать мысли в черепной коробке, чтобы они не склеивались. — Это означает, что у него была возможность установить контакты с заграницей, не так ли?

Маллей снисходительно улыбнулся.

— Заграницей? Если вы называете песчаные банки в двух милях от устья реки заграницей, то, пожалуй, мог. Потому что дальше лодки, добывающие креветок, никогда и не заходят.

— Насколько вы можете знать. — Выделив интонацией слово «вы», Памфри представил себе картину целого флота маленьких лодочек, бесшумно скользящих к окутанным тьмой континентальным берегам, пока Маллей спит.

— Какой образ жизни ведет наш приятель? Лав принял эстафету:

— Скваттер, — думаю, его можно было бы так назвать. Живет в одном из тех больших ниссеновских бараков [19], которые так и стоят на бывшей позиции зенитной батареи и в глубине Хантинг-Лейн. Содержит по жене на каждом конце этой улицы. Мне говорили, что эти две женщины никогда не видели друг друга. Это, однако, представляется маловероятным. — Он вопросительно посмотрел на Маллея.

— Сказки все это, — уверенно подтвердил Маллей. — Как раз на днях видел их обеих в «Вулворте». Узнали друг дружку как миленькие.

Пербрайт посмотрел на часы. Был же, как ему казалось, предел тому времени, которое он должен тратить помимо собственного, и без того достаточно нудного расследования дела Хопджоя. Он раздавил окурок в пепельнице. Вопросов по Костылю Андерсону, как будто, больше не предвиделось.

— Итак, — произнес он, — следующим номером у нас идут мистер и миссис Кролл, проживающие в Мамлсби. Пожалуйста, сержант.

Все посмотрели на Маллея. Он погладил себя по затылку, подыскивая подходящие слова, в которых можно было бы описать миссис Кролл, избегая непарламентских выражений. Потом прочистил горло.

— Я бы сказал, что юная Бернадетта наловила больше хорьков, чем я съел горячих обедов. Пербрайт перевел:

— Похоже, она пользуется репутацией женщины, не слишком разборчивой в отношениях с мужчинами. — Он посмотрел на Росса поверх сведенных в арку пальцев. — Вы полагаете, это то, что вас интересует, майор Росс?

С вопросом справился Памфри.

— Исходя из соображений безопасности, моральная развращенность не может нас не интересовать, инспектор. Хоп… человек, которого мы разыскиваем, руководствовался весьма здравыми соображениями, когда устанавливал наблюдение за миссис Кролл. — В сторону он сказал своему товарищу, чье выражение лица стало совершенно каменным:

— Знаешь, это, возможно, наша самая прочная ниточка. Маллей издал короткий смешок при мысли, которая только что пришла ему в голову.

— Занятно получается, что всего минуту назад мы говорили о старике Тоцере. Говорят, это он обычно посылает молодых парней к Бернадетте, чтоб она не скучала.

— Тоцер посылает, вы говорите? — Росс неожиданно напрягся.

— Он самый. Он, видите ли, мнит себя устроителем чужого счастья. Говорят даже, у него есть списки всех жен во Флаксборо, которые чувствуют себя покинутыми. Я лично про это ничего не знаю, но старина Джордж не так прост, как кажется на первый взгляд; он очень быстро выуживает из клиента сведения относительно того, женат он или холост и как много времени проводит вне дома. Правда, — Маллей поскреб подбородок, — теперь, я так понимаю, Джордж дважды подумает, прежде чем посылать очередного дублера для Бена Кролла.

Маллей замолчал и, прихлопывая, убрал ладонью складку на груди своего огромного пиджака. Он с самодовольным видом ожидал вопроса заинтригованной аудитории.

— Почему, что случилось, Билл? — подал реплику Пербрайт, выдержав достаточно уважительную по отношению к помощнику коронера паузу.

— Ну, последний-то ходок разве что чудом не стал моим клиентом. Бен неожиданно вернулся и застал его за работой. Он вышвырнул его из окна спальни, как мешок с сахарной свеклой. Сайке из патлаборатории городской больницы сказал мне, что оперировать пришлось срочно, в тот же вечер. Парню еще повезло, что он выкарабкался.

— Как его звали? — спросил Росс.

— Не знаю. Никто этого так и не выяснил. На истории болезни было написано Тревальян, только это не настоящее имя. Хартон распорядился, чтобы всю эту историю вообще замяли.

— Хартон?

— Это хирург, мистер Росс. Сайке слышал, как Хартон предупреждал сестру, дежурившую по палате, что это был особый случай и что никакая информация по нему не должна разглашаться.

— Да, но Джордж Тоцер ведь должен знать, не так ли? — вставил Лав. — Я имею в виду, кто был этот парень на самом деле.

— Знает, можете не сомневаться. И держит это при себе. Если Бен решит, что Джордж имеет ко всему этому хоть какое-то отношение, он заставит его съесть тачку навоза.

— Я мог бы разузнать что-нибудь у миссис Кролл, — загоревшись, предложил Лав.

Пербрайт направил на него свой карандаш.

— Ты в Мамлсби не суйся, Сид. Боже милосердный, да даже показания счетчиков в этом приходе агенты отправляются проверять по крайней мере вдвоем. — Он повернулся к Маллею. — Кстати, тебе не удалось выяснить, какие же все-таки повреждения были нанесены тому человеку?

— Нет, их тоже засекретили. Но Хартон делает операции на животе. Практически больше ни на чем. Пербрайт поднял брови и посмотрел на Росса.

— Рассмуссен, — объявил Росс.

— Ах да, Рассмуссен. Знает кто-нибудь, кто такой Рассмуссен?

Вызвался Лав.

— Он датчанин. Когда-то у него была собственная ферма на Поллард-Бридж, но потом землю отобрало государство. Насколько я знаю, сейчас он выполняет разовые работы. Забивает скот, в том числе. Некоторые фермеры по-прежнему любят забить свинью для собственного употребления, да только и один на сотню не знает, как к ней подступиться. Вот они и посылают за Хиксом сюда, во Флаксборо — у него мясная лавка — или еще за Рас-смуссеном.

— Ничего, на ваш взгляд, необычного нет в том, что Кролл хочет забить свинью? — спросил Росс.

— Что, прямо сейчас, вы хотите сказать, сэр?

— Да, сейчас. Лав ухмыльнулся.

— Забавно получается, что вы об этом спрашиваете. Они ведь уже забили одну недели две назад, но кто-то ночью стащил у них половину туши прямо из сарая, где она висела. Кролл нам тогда звонил по этому поводу. Черт, ну и ругался же он.

— А кто забивал ту свинью?

— Хикс, скорее всего. Хотя, наверняка не знаю.

— Следовательно, Кролл мог бы послать за Рассмуссеном за это время — раз у него пропала большая часть первой туши?

— Мог вполне. Особенно, если бы Хикс не смог прийти во второй раз.

Росс наклонил голову.

— Еще один, последний вопрос, сержант. Вы говорили, что правительство забрало у Рассмуссена ферму. Как это случилось?

Вопрос, казалось, несколько удивил Лава.

— Вообще-то, забрали всю землю в округе. Принудительная скупка, я так полагаю. Это все для того огромного, даже не знаю как его назвать, в Фимбл-Бэе.

На следующий день неутомимый сержант Уорлок, сгорая от нетерпения, просунул свою цветущую физиономию в дверь кабинета Пербрайта и объявил:

— Мы закончили с машиной.

Он перечислил все заслуживающие внимания находки. На дне багажника — вместительного багажника, подтвердил Уорлок, — остались лежать несколько соломинок; в том же месте были обнаружены четыре-пять пятен крови. Соломинки имели тот же вид, что и клочки, найденные в гараже на Беатрис-Авеню и в платяном шкафу покойной миссис Периам. Можно было с уверенностью утверждать, что этот след оставлен бутылью с кислотой.

С кровью все обстояло не так просто. Пятна были свежие, но кровь совершенно определенно была не человеческая.

— Так что вот, сэр, — заключил Уорлок с видом добросовестного пса, положившего к ногам хозяина не особенно упитанного кролика.

Пербрайт задумчиво смотрел на кипу бумаг, принадлежавших Хопджою, которые все еще лежали в корзине рядом с его столом.

— Скажите, сержант: вот эти анализы пятен крови…

— Вы, я так полагаю, достаточно легко можете определить человеческая она или нет?

— О, без проблем. Можем также назвать группу человеческой крови. Но заметьте, только группу: индивидуальные хромосомы мы пока не выделяем.

— Это понятно. Но если предположить, что структура крови сильно повреждена — разрушена, фактически. Насколько точен был бы ваш анализ в этом случае?

— Нинасколько, это же очевидно. — Тон Уорлока намекал, что сам он воспринимает такой вопрос почти как издевку.

— Ну, хорошо, давайте я подойду к этому с другой стороны. Предположим, что некоторое количество крови, мяса и костей было восстановлено до их основных химических компонентов — углерода, воды, солей кальция и так далее. Есть ли какая-нибудь возможность определить, какого рода живому организму они принадлежали?

— Вы что, серьезно хотите, чтобы я отвечал на этот вопрос?

Пербрайт встал и медленно подошел к окну. Сжав руки за спиной, он остался там стоять, глядя на улицу.

— Знаете, нам следовало бы раньше об этом догадаться.

Уорлок на минуту оставил свои привычные манеры рвущегося в бой спортсмена. Теперь весь его вид выражал озабоченность.

— Если у вас на уме то, что вычерпали из отстойника…

— Именно.

— Так, ну что ж, мне лучше сразу вам сказать, что не существует способа определить, была ли эта бурда мужчиной, женщиной или ручным кенгуру архиепископа Кентерберийского. — Он помолчал, потом махнул рукой. — Да ну, что тут думать… я хочу сказать, тело-то исчезло — трудно найти более очевидное объяснение.

— Как раз это меня и не устраивает. — Пербрайт повернулся. — Кое-какие вещи в этом деле выглядят чуточку слишком очевидными. И вы же, я надеюсь, не вообразили себе, что я забыл про тот хитрый молоток?

— Да, с молотком не все ясно. Как, — твердо добавил Уорлок, — я и указывал.

— Верно, указывали. И я думаю, вы заслуживаете того, чтобы узнать кое-что еще. Предполагаемая жертва являлась — или является — исключительно легкомысленным джентльменом, которого плотно осаждали кредиторы и мужья. Он специализировался на том, что уверял всех подряд в своей занятости на весьма и весьма секретной и, я полагаю, романтической работе.

— Так вот откуда взялись эти Траляля и Труляля.

— О, вы, значит, уже встречались с майором Россом и его коллегой?

— Встречался с ними? Да они устроили мне форменный допрос с пристрастием в камере. Тот из них, который выглядит как секретарь врача-венеролога, — коротышка с острым носом — чертовски был напорист. Я ему так и сказал. — Воспоминания об этой встрече заставили Уорлока возобновить свою беспокойную разминку. Пританцовывая, он принялся переносить вес с одной ноги на другую и выбрасывать вперед руку, обозначая удар по стене. — Никогда раньше не видел ласку и кольчатого червя в одной компании. Ну, ладно: ройте дальше. — Уже открывая дверь, он обернулся и вопросительно посмотрел на Пербрайта: — Вы в самом деле считаете, что все это было подстроено нарочно, а?

Инспектор улыбнулся, ничего не. ответив.

— О, кстати, чуть было не забыл вот про это…— Уорлок вернулся к столу, выудив по дороге из грудного кармана стеклянную пробирку, которую осторожно уронил на стел перед Пербрайтом. — «Фибрафон» считает, что это из расчески для малышей, «Портлэнд Пластикс» говорит — рыболовная леска, а «Хоффманз» единодушно настаивает на удерживающей нити гирокомпаса. Выбирайте.

Пербрайт узнал нейлоновую нитку, чудом застрявшую в крестовине слива пресловутой ванны с Беатрис-Авеню.

— Не скажешь, что эти эксперты оказались нам особенно полезны, как вы считаете?

— Я мог бы обратиться еще в несколько фирм, если хотите. Но должен признать, что, по-моему, все дело тут сводится к задаванию людям глупых вопросов и получению на них глупых ответов.

Инспектор отложил пробирку в сторону.

— Забудьте о ней пока. Нет смысла нагружать вас дополнительной работой, когда есть очень большая вероятность, что нас всех водят за нос по диснейленду. Кстати, —о диснейленде, — он посмотрел на часы на стене, — не забыть мне переговорить с главным констеблем.

Мистер Чабб находился в своей оранжерее, где был увлечен подсчетом черенков. Сквозь стекло он казался холодным, высоким и седым. Пербрайт закрыл боковую калитку с эмалированным НЕТ, обращенным к уличным торговцам, разносчикам рекламных проспектов и сборщикам всевозможных пожертвований, и прошел по краю небольшой, в форме полумесяца, лужайке. Трава была усеяна резиновыми костями, истерзанными теннисными мячиками и еще какими-то предметами, уже навсегда утратившими свой первоначальный облик, — свидетельствами самого бездумного потакания капризам йоркширских терьеров мистера Чабба, экскременты которых в изобилии валялись повсюду, изумляя своей разноцветностью. Самих животных, с благодарностью отметил Пербрайт, не было видно: он подумал, что сейчас они, наверное, тащат в три поводка запыхавшуюся миссис Чабб в свой ежедневный поход против мира, спокойствия и гигиенического состояния окрестностей.

Главный констебль отметил появление Пербрайта тихой, терпеливой улыбкой сквозь стекла оранжереи. Улыбка эта возвещала о его готовности поставить общее благо выше петуний и долг превыше всех радостей.

Пербрайт был жестом приглашен присесть на жесткую скамью под сенью лавров, растущих в соседнем саду, откуда можно было слышать, как супруга городского землемера скоблит пригоревшую сковородку и периодически восклицает «о!» или «неужели?», не давая затухнуть монотонному бормотанию зашедшей на кухню гостьи.

Мистер Чабб непринужденно облокотился на решетчатую изгородь и устремил взгляд в никуда.

— Это дело с Беатрис-Авеню, сэр, — начал Пербрайт. — Я бы хотел сообщить вам все, что нам пока удалось собрать, и выслушать ваше мнение. Возможно, наши первые впечатления были ошибочными.

— А, — кивнул мистер Чабб почти одобрительно. — Этого всегда следует ожидать, мистер Пербрайт. И нет ничего зазорного в том, что первоначальные расчеты оказываются неверными. Если у вас, скажем, есть пакетик с семенами, это еще не значит, что из них вырастет именно то, что на пакетике написано.

— О нет, сэр.

Мистер Чабб на несколько дюймов спустился со своего Олимпа и положил руку на спинку скамьи.

— Одно я скажу тебе, мой мальчик. Я очень доволен, что ты уверенно взялся за это дело, а не оставил его нашим тяжеловесам. Я не сомневаюсь в компетентности майора Росса и его сотрудника, но люди посторонние, видимо, никогда не смогут понять, почему жители маленького городка, вроде нашего, поступают так, как поступают, а не иначе. А это, знаешь ли, важно. Очень важно. — Поучительное выражение растворилось на его лице, мистер Чабб опять воспарил к своим высотам. — Сожалею, что прервал вас, инспектор. Продолжайте.

— Как раз когда я выходил из кабинета, — Пербрайт пошарил в «дипломате», который не выпускал из рук, — мне пришла в голову интересная мысль насчет того анонимного письма, с которого все и началось. Вы, конечно, его помните. — Он протянул главному констеблю сложенный пополам лист бледно-голубой бумаги. — А теперь взгляните вот на это, сэр: мы нашли его среди прочих бумаг в спальне Хопджоя.

Мистер Чабб открыл обложку блокнота, который Пербрайт достал из своего «дипломата». Он сравнил письмо с верхним листом блокнота, потом разгладил один лист на другом. Х)ни совпадали по размеру, цвету и качеству бумаги.

— Можно даже проследить продавленные шариковой ручкой строчки, — добавил Пербрайт. — Они различимы на первых двух-трех страницах.

— Н-да, теперь его вряд ли назовешь анонимным, — сухо заметил мистер Чабб. Он наблюдал, как Пербрайт сворачивает письмо и вкладывает его в блокнот, откуда оно когда-то было вырвано. На его лице появилось сердитое выражение. — Как же, черт возьми, прикажете тогда все это понимать? Неудачная шутка или что?

— Для Периама эта шутка могла бы обернуться смертным приговором за убийство, сэр.

— Ну нет, клянусь богом, это уж вы переборщили, — пробормотал мистер Чабб.

— И однако, — настаивал Пербрайт, — все вполне могло этим и кончиться. Свидетельства того, что он убил своего постояльца и потом избавился от тела, на первый взгляд казались очень впечатляющими. Мы получаем это письмо и естественно приписываем его одной из соседок, которая случайно слышала их ссору, а может быть, даже и видела что-нибудь похожее на драку. В письме особо упоминается ванная комната — довольно убедительный нюанс, должен сказать. У нас нет другого выбора, кроме как начать расследование. Вот тут-то все они и выходят на свет — признаки того, что в доме творились мерзкие, зловещие дела: пятна крови, заляпанная парафином ванна, прожженный кислотою пол, молоток, испачканный в крови и с прилипшими к нему волосами. А в саду мы находим зарытые осколки бутыли, корзину от которой — слишком большую, чтобы ее можно было тоже зарыть, и слишком прочную, чтобы разломать, — в спешке засунули в гардероб подальше от глаз.

Мы заглядываем в канализацию — это тоже, конечно, нетрудно было предугадать — и полностью убеждаемся, что тело убитого растворили в кислоте. Но чье? Вне всяких сомнений, того из двух, кто проиграл схватку в ванной, о которой нам так предусмотрительно написала страдающая бессонницей соседка или сосед. Победитель, когда мы установим, кто это, разыскав его, автоматически оказывается убийцей.

Оставшийся в живых — им оказался Периам — был должным образом найден. Он не уезжал далеко, но сам по себе этот факт ничего не значит: он вполне согласуется с самоуверенностью человека, который решается совершить и скрыть такое поистине чудовищное злодеяние. В самом деле, все обстоятельства, в которых мы его обнаруживаем (как вы, без сомнения, сами отметили, сэр), складываются в классический портрет преступника. Утешение в половой связи, броский дорогой отель с современными удобствами, пользование машиной жертвы, а кроме этого, и его девушкой — все это рисует перед нами картину, практически не оставляющую надежд на оправдание.

Инспектор прервался, чтобы закурить сигарету. Мистер Чабб смотрел' на него очень внимательно. Он пытался убедить себя, что эта мысль о классическом поведении убийц на самом деле уже приходила ему в голову.

— Такова, сэр, — продолжил Пербрайт, — была ситуация в том виде, в каком ее нам представили. «Представили» я, разумеется, употребляю в качестве рабочего слова, сэр… Дело, не сходя с места, можно было направлять директору государственного обвинения и, осмелюсь утверждать, обвинительный акт по делу Периама последовал бы автоматически. Но вы со свойственной вам дальновидностью не стали торопиться, сэр.

Главный констебль, скромно потупясь, рассматривал группку пограничных растений у своих ног.

— Было практически неизбежно, — возобновил свой рассказ Пербрайт, — что какая-то часть столь сложной и запутанной махинации не выдержит более пристальной проверки. И лабораторные эксперты заметили накладку. Волосы на молотке действительно были с головы Хопджоя — или, по крайней мере, соответствовали найденным на его одежде, — но попали они на молоток не в результате удара, который проломил ему голову. По словам Уорлока, их остригли ножницами и прилепили туда.

— Да, но кровь…

— Достаточно было неглубоко прорезать собственный палец — скажем, углом тогд же бритвенного лезвия, — чтобы получить нужное количество крови для молотка, а возможно, и для того, чтобы оставить несколько пятен в комнате.

— Ссора-то, однако, была, мистер Пербрайт. Я полагаю, мы не должны позволять этим ребятам с микроскопами уводить нас слишком далеко от этого факта.

— О да, ссора, конечно, была, — согласился Пербрайт. — Периам не отрицал этого, хотя свободно мог настаивать на обратном. Но, насколько я помню, я докладывал вам, что, по словам Периама, ссора получилась какая-то очень односторонняя; кричал и выходил из себя только Хопджой. Если мы примем эти слова на веру, не вправе ли мы будем предположить, что весь шум был поднят с вполне определенной целью — разбудить соседей и запечатлеть в их головах факт ссоры.

— И что же, кто-нибудь из них действительно проснулся?

— Те, с кем я разговаривал лично, ничего не слышали. Но сержант Лав в данный момент опрашивает жителей домов, примыкающих к Беатрис-Авеню сзади. У этих людей была гораздо лучшая возможность услышать любой шум, если таковой доносился из дома: звук бы долетал напрямую через сады.

Главный констебль кивнул:

— Хорошо. Теперь эта история с исчезнувшим телом — как вы ее объясняете? Я имею в виду то, что мы обнаружили в канализации, ну и все остальное.

— Вам приходилось что-нибудь читать о каннибализме, сэр?

— Не скажу, чтобы я особо этим интересовался, мистер Пербрайт, нет.

— Видите ли, говорят, что человеческое мясо очень похоже на свинину.

— Вот как.

— И вчера, более-менее случайно, я узнал, что с фермы, где Хопджой был регулярным гостем и вообще, я бы сказал, близким человеком, исчезла при таинственных обстоятельствах половина свиной туши. В багажнике его машины и в двух-трех местах в самом доме Уорлок обнаружил следы крови какого-то животного.

Почти целую минуту мистер Чабб в молчании наблюдал за продвижением уховертки обыкновенной по поперечине деревянной решетки, отделявшей его сад от соседнего.

— Я полагаю, мы не должны забывать, — произнес он наконец, — что дурачить людей таким образом и составляло основную линию поведения этого парня. Однако это совершенный стыд, когда подумаешь, какие деньги у нас тратятся на разведывательные службы. Беда в том, что они живут в своем, ими самими выдуманном мире. Я, честно говоря, не представляю, как мы сможем к нему подступиться. Я хочу сказать, мы не можем предъявить ему никакого обвинения.

Пербрайт поджал губы.

— Поведение, могущее повлечь за собой…

— …нарушение общественного спокойствия? — с грустным отвращением закончил фразу Чабб. — Вы, я смотрю, все еще наивно полагаете, что коллеги Хопджоя свободно позволят нам привлекать его к ответу, не правда ли? Да ведь с этой организацией иметь дело хуже, чем с трижды чертовым Дипломатическим Корпусом. Хопджои всплывет вскоре где-нибудь, расскажет им новую сказку про белого бычка и начнет подбирать себе других кредиторов, дайте только срок.

— Дело не исчерпывается, — медленно произнес Пербрайт, — попыткой уклониться от уплаты долгов. Человек может обставлять свое исчезновение без того, чтобы кому-то приходилось представать перед судом по обвинению в убийстве. В данном случае Хопджои не пожалел труда и проявил дьявольскую изобретательность, подставляя под удар конкретно Периама. Но осталась одна единственная вещь, которой несчастного старину Периама забыли снабдить, — это мотив. Почему он должен был желать смерти Хопджоя? Уж если у кого и были мотивы для убийства, так это у самого Хопджоя, коль скоро Периаму досталась его девушка.

Мистер Чабб задумался.

— Я понимаю, что вы хотите сказать. Но Хопджои, судя по всему, был изрядным мерзавцем во всем, что касалось женщин. Стал ли бы он так сильно расстраиваться из-за какой-то одной?

— Развращенность и ревность вполне совместимы, сэр. — Главный констебль вскинул брови. — Фактически, чем больше распущен человек в отношении секса, тем сильнее он, как правило, бывает возмущен, когда кто-то охотится в его собственных владениях.

— О, — коротко обронил мистер Чабб. — Вы, следовательно, считаете, что…— он повернулся и посмотрел, как далеко продвинулась уховертка,—…мы будем неправы, если спустим это дело на тормозах? Пербрайт поднялся.

— Я совершенно с вами согласен, сэр; нам нужно еще немного понаблюдать за развитием событий. Хопджоя определенно необходимо найти, даже если майор Росс попытается противостоять вашему мнению.

Мистер Чабб решительно снял уховертку с изгороди и раздавил ее каблуком.

— В конце концов, — заметил Пербрайт, — мы вправе считать, что одно, в некотором смысле, покушение на жизнь Периама уже было совершено. Когда станет ясно, что эта попытка не удалась, кто знает, может быть, будет предпринята другая — более ортодоксальная по замыслу.

Список находящихся по разным поводам в бегах людей, которых неустанно высматривают в толпе компетентные работники британских портов, аэропортов и железнодорожных вокзалов, пополнился именем Брайана Хопджоя. Циркуляр предписывал при обнаружении просто попросить этого человека снестись с главным констеблем Флаксборо. Возникли трудности с формулированием запроса на розыск. «Что мы им скажем, зачем он нам нужен?» — спрашивал мистер Чабб, — «…забрать забытую им шляпу?» Он соблюдал крайнюю осторожность, чтобы Росс и Памфри ничего не узнали об этом его распоряжении; хотя он все-таки, по предложению Пербрайта, обратился к ним с просьбой дать ему на время фотографию Хопджоя, которой они располагали и которая, насколько удалось выяснить, была единственной существующей. Памфри, с таким видом, будто его между делом попросили выстрелить в премьер-министра, когда он опять окажется в Лондоне, с некоторой резкостью подчеркнул совершенную секретность данного материала и попросил главного констебля впредь быть более осмотрительным.

Отказ в предоставлении снимка значительно затруднил и местное расследование. Пербрайт подготовил резюме словесных описаний Хопджоя, предложенных соседями, мистером Тоцером и директором отеля «Нептун» — последний проявил в этом деле особый энтузиазм — и раздал его двум полицейским в штатской одежде, которых местное управление смогло выделить для визитов на железнодорожные станции, в автобусные гаражи, таксомоторные фирмы в радиусе трех-четырех миль от города. В управление поступали обычные в таких случаях «я — вдруг — вспомнил» от друзей и знакомых: Хопджои садились в поезда до Лондона, Бирмингема и Ньюкасла одновременно с их же поездками на машине в Линкольн, Кембридж, Суиндон и Кесуик.

Сержант Лав, последовательно и безуспешно побуждавший жителей Посонз-Лейн вспомнить шум злобных пререканий в доме «на задах», нашел время, чтобы познакомить инспектора с версией, которую он самостоятельно разработал.

— Судя по словам Билли Маллея, этот парень относительно недавно лежал в больнице, так?

— Лежал. Насколько известно, пострадал в схватке мужа с любовником в роли последнего.

— Так вот, если там было что-нибудь серьезное, ему, возможно, и сейчас еще требуется лечение. Знаете, бывают же случаи, когда разыскиваемые преступники вынуждены обращаться к врачу, потому что у них, например, кончились какие-нибудь особенные таблетки.

— Слишком специфическое поле деятельности, Сид. Если бы Хопджой был диабетиком, мы бы о нем уже наверняка услышали. Хотя, в общем, попробовать стоит; словесный портрет у нас есть, и выразительнее его уже не сделаешь, разве что добавив шрам-другой.

Сержант Лав, чьи тайные мечты включали и такую, где Редактор Лав, в жилете, очень собранный и деловитый, просматривает свежий оттиск первой полосы, вновь отправился на Посонз-Лейн; в голове своей он, как знамя, уносил заголовок «Плейбой со шрамом найден в палате десять: преступник проник в больницу за упаковкой чудодейственного лекарства».

Никакие столь интригующие и полезные обществу варианты, казалось, не приходили в голову сестре Хауэлл, старшей в мужской палате хирургического отделения городской больницы Флаксборо. Это была сдержанная, гладкая, туго накрахмаленная женщина с неразрушимой улыбкой на подступах к розово-сахарному бастиону ее лица, глаза которого жили своей собственной, отдельной жизнью, беспрестанно перескакивая с предмета на предмет в поиске недостатков. Пербрайт изложил свою просьбу, чувствуя, что имеет в этих глазах не больше веса, чем ничтожная пылинка, которая покорно опускалась в луче солнечного света до уровня сверхчувствительных туфель сестры Хауэлл.

Она выслушала его, не прерывая. Вслед за этим ее улыбка претерпела незначительные изменения (глаза по-прежнему не желали отвлекаться, даже для мимолетного знакомства с собеседником), и сестра сказала, что, как бы ни хотелось ей помочь ему, инспектор, несомненно, поймет, что невозможно, совершенно невозможно нарушить конфиденциальность записей в истории болезни, даже для инспектора полиции.

Пербрайт заверил ее в своем понимании и преклонении перед ее верностью своему долгу, но вежливо поинтересовался, не согласится ли она хотя бы частично пересмотреть свои взгляды в более широких интересах правосудия. Полиция, к сожалению, получила задание разыскать одного из ее бывших пациентов, который бесследно исчез, и любые сведения о недавних повреждениях и заболеваниях его организма могли бы оказать неоценимую помощь в этом розыске.

— Мне искренне жаль, — ответила сестра Хауэлл, преданно сложив пальцы на переднике.

— В таком случае, возможно, если бы я смог обратиться к мистеру Хартону лично…

Глаза, готовые сразу же подчиниться, если того требовали обстоятельства, были, наконец, в упор наведены на него.

— Мистер Хартон очень занятый человек. Он, вероятно, в операционной. Я в самом деле никак не…

Дверь в конце коридора резко распахнулась. На них двинулась процессия людей в белых халатах. Сестра Хауэлл схватила Пербрайта за рукав и буквально оттащила его к стене.

— Вот и сам мистер Хартон, — взволнованно прошептала она. Пербрайту показалось, от него ждут, что он тут же преклонит колена.

Хирург продвигался вперед медленной свободной походкой. Удерживаясь на одном с ним уровне, быстро переступала короткими толстыми ногами Старшая сестра; в такт этой тяжелой рыси подпрыгивал и опускался ее красный, как сутана, двойной подбородок. Вслед за Хартоном и его спутницей шла молодая сестра со стопкой папок в руках, затуманенными в экстазе глазами солнцепоклонника она смотрела на затылок хирурга. Далее следовали два врача, живущие при больнице. Их белые халаты были расстегнуты, из карманов свисали черные трубки. Замыкали шествие человек семь-восемь студентов, которые вполголоса переговаривались между собой и постоянно посматривали на свои руки. Довольно часто весь парад останавливался и ждал, пока мистер Хартон, наклонив голову, с подчеркнутым вниманием выслушивал комментарии Старшей сестры и вознаграждал ее всплесками медоточивого смеха.

Когда процессия была уже готова исчезнуть за дверями палаты, Пербрайт вежливо, но твердо отвел удерживающую его руку сестры Хауэлл и шагнул вперед. Он виновато улыбнулся Старшей сестре и представился Хартону. Хирург с невозмутимым великодушием отвел его в сторону, в дежурную комнату. Через закрывшуюся за ними стеклянную дверь Пербрайт увидел, что остальные застыли в позах почтительного терпеливого ожидания.

Хартон, которому Пербрайт счел за благоразумие рассказать достаточно подробно о причинах, побудивших его обратиться к нему за сведениями, кивал понимающе и с добродушным видом. Почти такой же высокий, как и сам полицейский, он имел кожу цвета консервированной ветчины с рекламного проспекта. Этот цвет лица, настолько здоровый, что даже вызывал сомнения в своей естественности, еще больше подчеркивался (производя, как считали некоторые, жуткий эффект) уверенными аккуратными волнами преждевременно побелевших волос. У него были яркие, неподвижные глаза человека, который научился излучать обаяние, приводящее в трепет. Безупречные щеки обрамляли неожиданно маленький, пожатый рот — единственную напряженную черту его лица — который честолюбие украсило насечкой, какая бывает на диске для чеканки монет. Когда доктор говорил — голос его звучал очень музыкально, — его нижние зубы были видны больше, чем верхние.

— Мой дорогой инспектор, — он поискал сзади себя руками стол и оперся на него, перенеся часть своего веса на кончики растопыренных пальцев, — вы не должны воспринимать все эти разговоры о медицинском этикете слишком серьезно или буквально. Он выдуман в основном для того, чтобы нашим дорогим старушкам было чем заняться. — Он по-мальчишечьи улыбнулся через дверь Старшей сестре.

— Значит, у вас нет никаких возражений против того, чтобы дать мне эту информацию.

— Абсолютно никаких.

Пербрайт подождал с минуту, но Хартон лишь продолжал смотреть на него все с тем же безмятежным видом.

— Итак, сэр…?

— Итак, инспектор?

— Вы собирались рассказать мне о характере операции, проведенной вами на мистере Тревальяне.

— О нет, это не так.

Пербрайт в недоумении уставился на него.

— Видимо, мы неправильно поняли друг друга, сэр.

— А, может быть, может быть. Я говорил, что я — я лично, вы понимаете, — не возражаю против того, чтобы сообщить вам все интересующие вас сведения. И это чистая правда. Но я же не говорил, что возражений вообще не существует, разве не так?

Инспектор вздохнул. Вот, подумалось ему, тип человека, для которого нет большего наслаждения, чем сбивать с толку продавцов в магазинах несмешными шутками.

— Дело в том, инспектор, — Хартон засунул одну руку глубоко в карман и энергично поворошил там монеты, — что я просто-напросто не свободен следовать своим личным симпатиям и сообщить вам, что же тогда стряслось с нашим общим другом.

— А, вы, стало быть, в курсе, сэр? Хартон улыбкой свел на нет рассчитанную дерзость вопроса.

— Разумеется, я в курсе. Хирурги, знаете ли, время от времени запоминают, что они сделали и почему. На свой особый манер они, возможно, так же методичны в работе, как и полицейские.

— Насколько я вас понимаю, сэр, вы получили распоряжение не выдавать никакой информации относительно пребывания в больнице мистера Тревальяна?

— Должен заметить, что я не стал бы употреблять слово «распоряжения», но в общих чертах именно так и обстоят дела, инспектор. Осмелюсь ли я прошептать старое клише «национальная безопасность»? — Хартон элегантно выпрямился и шагнул к двери. — Между прочим, мы нашли мистера Тревальяна в высшей степени обаятельным джентльменом; я от души надеюсь, что ваше беспокойство по его поводу окажется напрасным.

Легко положив руку на плечо Пербрайта, он другой открыл дверь.

— Я, знаете ли, даже уверен, что так и будет.

Похлопывая рукой по плечу, он выпроводил инспектора из комнаты и самодовольным жестом призвал всех ожидающих его вновь построиться в процессию.

Пербрайт немедленно выехал в Броклстон.

Среди машин на площадке перед «Нептуном» он увидел «армстронг» Хопджоя, который приказал вернуть в распоряжение мистера и миссис Периам. Самих молодоженов он обнаружил играющими в малый гольф на площадке за отелем. Дорин, чьи уложенные косы имели вид защитного спортивного инвентаря, была в длинном розовом кардигане поверх платья в цветочек. Ее муж надел брюки из шерстяной фланели и темно-коричневый блейзер Ассоциации Выпускников Флаксборской Классической Школы.

Увидев инспектора, он подобрал с травы свой мяч и повел девушку ему навстречу.

— Брайан уже нашелся?

— Боюсь, что нет, мистер Периам.

— О. А мы думали, что вы как раз приехали нам об этом сообщить. — Торжественное, по-женски гладкое лицо повернулось к девушке: — Правда ведь, дорогая?

Периам поставил рядом три ярких шезлонга на краю лужайки, окружавшей лунку. Они сели.

— Нет, мистер Хопджой не вернулся. Я весьма сомневаюсь, что он вообще вернется. Но я думаю, с моей стороны будет только правильно успокоить ваши души на его счет. — Пербрайт по очереди посмотрел на своих слушателей. — Сейчас все выглядит так, как будто мы ошибались, предполагая, что ваш друг умер.

Дорин схватила мужа за руку.

— Вот видишь! Что я говорила?

Она повернулась к Пербрайту и, надув губки, затараторила в притворном негодовании:

— И подумать только, преследовать нас своим неправдоподобным рассказом, когда и пяти минут не прошло, как мы поженились. Я бы сказала, что это бестактно.

— Вы правы, миссис Периам. Примите мои извинения, но в тех обстоятельствах у нас не было другого выбора.

Периам рассматривал рукоятку клюшки, которую положил себе на колено.

— Да ладно, чего там, инспектор. Конечно, все это было неприятно для нас — я хочу сказать, вся ответственность, как мы чувствовали, легла бы на нас, если бы что-нибудь ужасное действительно случилось с Браем, мы ведь принесли ему столько огорчений, ты же знаешь, дорогая, — но полиция-то в этом никак не виновата. — Он поднял голову и криво улыбнулся Пербрайту: — Теперь вы знаете, на какие шутки можно нарваться, когда убегаешь с невестой лучшего друга.

Дорин вздохнула и прижала ладонь Периама к своему животу. Он торопливо одернул ее.

— Да, и еще один вопрос, инспектор… дом. Вы ведь там уже закончили, не так ли? Видите, в чем дело, мы…

— Если вы сможете подождать еще пару дней, сэр, мы все вернем на свои места. Этим мы, естественно, займемся сами, вам не о чем беспокоиться.

— И спасибо за то, что вернули нам машину.

— Ну как, была она покрыта кровью и отпечатками пальцев?

Периам с упреком бросил на жену быстрый взгляд.

— Дорин, право..:

— Я полагаю, — заговорил Пербрайт, — что вы поселиесь в старом доме, когда ваш отпуск закончится. Или вы, поженившись, думаете теперь переехать?

— Нет, мы останемся. По крайней мере, пока. Знаете, это был мой дом в течение стольких лет, а я по натуре изрядный домосед. Да и в любом случае, я уверен, мама не одобрила бы, если бы в доме стали жить чужие.

— Вы, конечно, понимаете, что осталась еще всякая всячина, в основном бумаги, принадлежащие мистеру Хопджою. Мы бы хотели подержать все это пока у себя, но если вдруг получите от него весточку, может быть, вы дадите нам адрес, по которому с ним можно будет связаться; вас ведь это не затруднит, сэр?

— Нисколько.

— Есть еще одна вещь, о которой мне любопытно было бы узнать, мистер Периам. Некоторое время назад, совсем, в общем-то, недавно, мистер Хопджой побывал в больнице. Мне достаточно хорошо известны обстоятельства, при которых он туда попал — их мы касаться не будем, — но интересно, не могли бы вы сказать мне, что за повреждения он получил.

Периам, задумавшись, провел пальцем по своему тяжелому округлому подбородку.

— Ну, если вам нужно знать, как это звучит на медицинском жаргоне, то тогда не могу. А вообще у него было то, что я назвал бы подбитой ногой.

— Насколько серьезно было повреждение? Я имею в виду, остались ли какие-нибудь следы: шрамы, искривления, что-нибудь в этом' роде?

— Боже, да что вы! Вернулся домой бодр и свеж, как огурчик. Между нами говоря, я думал, старине Браю просто понравилось изображать в больнице старого вояку. Вот он и просидел там столько времени. Вероятно, строил глазки какой-нибудь симпатичной сестрице.

— Значит, он не был никоим образом покалечен?

— Ни на вот столечко, инспектор. Понадобилось бы больше, чем простое падение, чтобы вывести Брая из строя, правда, дорогая?

— О, гораздо, — согласилась Дорин. Она с игривым видом извлекла пачку печенья из кармана Периама и теперь жевала одно, предварительно расковыряв его, чтобы посмотреть начинку.

— Да он здоров, как бык, — продолжал Периам. Эта тема, видимо, его очень заинтересовала. — Не хотел бы я иметь дело с Браем, когда он выходит из терпения. — Пербрайт про себя отметил, что Хопджой, вероятно, был печально не в форме в момент встречи с фермером Кроллом. Или, может быть, именно в вопросе утраченного терпения Кролл имел решающее преимущество.

Периам взялся за клюшку и вопросительно посмотрел на инспектора.

Пербрайт поднялся.

— Я думаю, у меня нет причин и дальше прерывать вашу игру. Извините, если я был несколько похож на…— он сглотнул, неожиданно почувствовав острое нежелание приносить даже формальные извинения.

— …скелет на пиру? — предложил Периам почти шутливо.

— О, но такой симпатичный скелет! — Пербрайт на короткое, но крайне .неловкое мгновение ощутил, как Дорин шаловливо уперлась грудью в его руку. В следующий момент она уже удалялась с мужем, поглядывая на инспектора через плечо и дожевывая очередную печенину.

В перерывах между затяжками сержант Маллей дышал тяжело, но умиротворенно. Он курил трубку, в которой, если судить по запаху, тлела смесь из старого синематографического паласа и дегтя. Сидел он в небольшой, без окон комнате в подвале полицейского управления, куда обычно приводили свидетелей по назначенным к слушанию делам, чтобы спокойный и доброжелательный вид огромного сержанта побуждал их давать более-менее внятное выражение своим воспоминаниям о пережитых ими трагедиях.

Маллей, к которому даже инспекторы и суперинтеданты относились как к хозяину здесь, в его уединенных апартаментах, — уже хотя бы потому, что не могли вынести вида его мучений при попытке оторвать свой центнер с лишним от раздавленного этим весом стула, — выслушал отчет Пербрайта о визите в больницу без удивления.

— Знал бы, что пойдете, сразу бы сказал, что просто потеряете время. Этот Хартон так же услужлив, как незаправленная машина для печатания денег. А уж эти чертовы женщины…— Он покачал головой.

— Послушай, Билл, я, собственно, не возражаю против того, чтобы эти люди играли в «угадай-что-у-Гос —пода-Бога-на-уме», раз это делает их счастливее. Но мне по-прежнему хотелось бы ближе познакомиться с персонажем, который затеял всю эту липовую эмайфайвщину [20].

Маллею удалось податься на несколько дюймов вперед и сложить руки на столе.

— Если вы действительно так интересуетесь этой операцией, думаю, я смог бы свести вас с человеком, который заговорит. Он работает ассистентом в операционном блоке и он приятель Джека Сайкса — того парня из лаборатории, я вам о нем рассказывал. Хотите, чтобы я попробовал?

— Было бы чудесно. Конечно, все это может оказаться несущественным и не имеющим отношения к делу. Периам сказал, что Хопджой просто слегка повредил ногу,, после больницы даже следа не осталось, но я полагаю, он не мог знать наверняка.

— Повредил ногу?

— Да, ногу.

— Но Хартон не занимается ногами. Он оперирует на внутренностях.

— О. — Пербрайт задумался. — Да, припоминаю, ты что-то говорил об этом раньше. Тогда, возможно, Хопджой скормил Периаму одну из своих знаменитых басен.

— Может, и так.

— Интересно, зачем… Ну, да ладно. Дай мне знать, если договоришься с другом мистера Сайкса, хорошо?

Лицо, с любопытством просунутое в узкую дверь, исказилось гримасой: посетитель, вдохнув табачного дыма от маллеевой трубки, отчаянно боролся с подступившей к горлу тошнотой.

— Черт возьми! — выдохнул наконец сержант Лав и добавил «сэр», разглядев сквозь сизый дым своего начальника.

Пербрайт присоединился к нему в коридоре.

— Я побеседовал со всеми жителями Посонз-Лайн, сэр. И угадайте, что я узнал? — Глаза у Лава блестели сильнее, чем просто у человека, побывавшего в прокуренной комнате.

— Нет уж, ты мне сам скажи, Сид. — Инспектор отцовским жестом обнял его за плечи.

— Я нашел женщину, которая написала то анонимное письмо.

Пербрайт уставился на него.

— Какое анонимное письмо?

— То самое, где говорилось о событиях в доме Периа-ма. Ну, вы же знаете, сэр. Та самая бумага, с которой все началось.

— Мой дорогой Сидней, мы все уже знаем об этом письме. Оно было написано не соседкой. Хопджой сам его написал.

Лав покачал головой:

— Извините, сэр, боюсь, я вас не вполне понимаю.

— Я сказал, что его написал Хопджой. Он даже не был особенно осторожен: блокнот той же бумаги был найден среди других вещей в его спальне.

Лав нехотя переварил информацию.

— Ну что ж, все, что я могу сказать в этом случае, так это, что писем должно было прийти два, а не одно, и что письмо женщины по фамилии Корк потерялось на почте. Да она чуть не с порога заговорила об этом. «Я», говорит, — «так ужасно себя чувствую, что послала это , письмо. Я вовсе не хотела никому причинять неприятностей». Я сказал, что ей не стоит так беспокоиться, потому что мы бы все равно рано или поздно об этом узнали, да и имя свое она под письмом не поставила. Тогда она немного оживилась и сказала что-то насчет того, что это, мол, было наименьшее, что она могла сделать для матери бедного мальчика. Я думаю, — добавил Лав в качестве пояснения, — что у нее не все дома.

— Там проживают, кажется, две женщины: о которой из них ты говоришь?

— О дочери. Мамаша даже не пискнула ни разу. Просто все время была рядом.

— Ты спросил о ссоре в ванной?

— Да. Она сказала, что не слышала ни криков, ни какого-либо другого шума, хотя наблюдала за окном все время, пока-горел свет.

— Но если она не спала, то непременно должна была услышать хоть' что-нибудь. Между домами не будет и тридцати метров. А даже Периам признавал, что Хопджой буквально заходился от крика; ему-то, изо всех людей, признание в том, что ссора имела место, не давало ни малейших преимуществ: скорее даже наоборот. Опять же. если не было никакого шума, какого дьявола ей взбрело в голову посылать письмо, о котором она говорит?

Несколько секунд Лав хранил молчание. Затем, словно стараясь искупить некий просчет в котором он один и был виноват, сержант сказал:

— Знаете, она действительно говорила, что слышала какой-то шум, будто били стекло; но это было позже, когда она уже отправилась спать. Это вполне могла быть та штука из-под кислоты, не так ли? Она еще добавила, что снова встала с постели и увидела, как кто-то ходит по саду.

— Пожалуй, — заключил Пербрайт, — мне нужно будет самому побеседовать с миссис Корк. А ты, тем временем, Сид…— он достал из кармана конверт, — вот займись-ка этой зажигалкой, потаскай ее по знакомым Хопджоя, посмотри, смогут ли они ее опознать.

Вопреки ожиданиям Пербрайта мать и дочь Корк приняли его с неким подобием радушия. Дочь провела инспектора в гостиную, где температура воздуха приближалась к оранжерейной — небольшой, но яркий огонь полыхал за тщательно вычищенной каминной решеткой, — и удалилась, чтобы приготовить чай. Миссис Корк приветствовала Пербрайта медленным наклоном головы. Она сидела на мягком стуле в оконной нише. Пока ее дочь отсутствовала, она не произнесла ни слова, но одобрительно смотрела на него, не отводя глаз, и время от времени кивала головой, словно боялась, что без такого рода ободрения гость может встать и уйти, не дождавшись, когда закипит чайник.

Пербрайт посмотрел вокруг себя, оглядывая комнату, которую, как он предполагал, сами хозяева называли сундуком сокровищ памяти. Едва ли одна из бесчисленного количества загромождавших ее вещей была когда-либо использована по назначению. Книги в шкафу за стеклянными дверцами были отодвинуты подальше, в самую его глубь, чтобы освободить место для нарядных фарфоровых графинчиков, старого календаря, пыльных барботиновых безделушек и коллекции рождественских открыток, оставшейся от давным-давно прошедших Рождеств. Вазы, которых было великое множество, стояли без воды и без цветов, только из бисквитного бочонка косо торчали несколько бумажных роз. Внутри набора из трех квадратных графинов виднелись бледно-желтые пятна древнего осадка. Алебастровая пепельница с фигурами карточных мастей была загружена вместе с коробкой фишек, фарфоровым ботинком и маникюрным набором в салатницу граненого стекла.

Комнату буквально осаждали картины. Их, если можно так сказать, флагманскими кораблями являлись литография в тяжелой раме, изображающая лошадь, которая просунула свою морду в открытое окно коттеджа во время семейного обеда («Незваный Гость»), и огромная тонированная гравюра Виндзорского замка с группками отдыхающих, в лентах и с гирляндами, на переднем плане. С дюжину или около того фотографий, стоящих на мебели или свисающих на длинных кусках бечевки с картинной рейки, проецировали печальные, серые взгляды умерших родственников, привязанных к их уже состоявшейся встрече с прошлым студийной пальмой или полуобвалившимся мостом.

В комнате пахло линолеумом и передающимися из поколения в поколение коробками со швейными принадлежностями. Над разогретым воздухом чуть уловимо парил нафталиновый запах женской старости.

Поставив поднос себе на колени, Мириам Корк с изящной уверенностью движений приготовила три чашки чаю. Разливание чая, заметил про себя инспектор, было тем занятием, которое придавало своего рода законченность облику этой жилистой женщины с негнувшейся спиной. Ее тонкие губы были сосредоточенно поджаты. Большой нос с бородавкой на одной стороне словно вытягивался еще дальше вперед, озабоченно оценивая крепость и аромат заварки. Ее глаза, бледные, неспокойные глаза ипохондрика, застыли, наблюдая за поднимающейся янтарной линией; в них светилось что-то похожее на гордость.

Пербрайт приступил к беседе. Задавая вопросы, он неизменно давал понять, что ожидает встретить в собеседнице того рода словоохотливость, на которую способна только женщина, получающая откровения непосредственно из уст божия в награду за свою готовность нисходить до интереса к мирским слабостям и непостоянству.

О да, она знает семью Периамов с тех самых пор, когда Гордон был совершенным крошкой. Он явился благословением свыше для своей матери, несчастной души, которой господь в своей неизреченной мудрости послал вдовство посредством пивного фургона, потерявшего управление. Через все годы пронес мальчик свою сыновнюю верность, — как бы ни изгалялась некая бесстыжая мисс На-Меня, чтобы отнять его у матери и женить на себе.

— Он, значит, встречался с девушкой в то время? — Пербрайт нашел этот момент интригующим.

— Если ее так можно было назвать. Она вешалась на него с тех самых пор, как он пошел в школу. Но он не заставлял дорогую мамочку переживать за него: девчонка ни разу не переступила порога их дома, покуда миссис Периам не сошла в могилу. Конечно, я-то знала заранее, что ее конец близок, и вовсе не потому, что слышала про операцию. А операция, заметьте, была ужасная: ей, бедняжке, все внутри вырезали. Нет, за день до того, как она преставилась, я видела своего человека в черном плаще, он медленно прошел под окном ее дома. И я тогда прямо сказала маме: «Мама, миссис Периам кончается: тот человек опять прошел мимо».

Миссис Корк, глядя в окно невидящими ревматическими глазами, устало кивнула в подтверждение ее слов.

— То же самое было и с дядей Уиллом. И со старым мистером Элиотом на углу. Всякий раз я видела человека в черном плаще. Я всегда знаю наперед, когда за чьей-то жизнью опускается занавес.

Ассоциативный ряд заставил Пербрайта торопливо прервать ее вопросом:

— Скажите, мисс Корк, а в ту ночь, о которой вас расспрашивал сержант… что вы тогда увидели через дорогу?

Без малейшего колебания она переключилась на новую, предложенную инспектором цепочку воспоминаний:

— Это была одна из тех ночей, когда мне бывает плохо, — два высохших пальца незаметно подобрались и исследовали область солнечного сплетения. — Доктора предупредили меня никогда не есть ничего с семечками, опасаясь, что они могут застрять, а в тот день с чаем я съела полбулочки с инжиром; всего полбулочки, но и этого оказалось достаточно. Я промучилась до самого рассвета, а затем парафин, благодарение богу, — уж я так благодарила Его! — начал действовать, прямо там, во что под руку пришлось, и я ни капельки не стыдилась. Но уж доктор Харрис и всыпал мне на следующий день, когда я ему рассказала. «Мирри», сказал он — он всегда зовет меня Мирри — «что я говорил тебе насчет семечек, а? Я тебе говорил, что, если хоть одно застрянет после того, что ты пережила, дело может кончиться дубовым ящиком, девочка моя». Ну, он, конечно, улыбался, но все равно было видно, как он взволнован, у него вокруг рта совсем побелело…

— Итак, вам не спалось, мисс Корк. Сержант Лав мне именно так и доложил. А теперь, что вы слышали и видели в доме мистера Периама?

— Так, ну, во-первых, в ванной комнате горел свет. О, всю ночь напролет. Я уже подумала, что они легли спать и забыли его выключить. Но потом зажегся свет в столовой. Было уже довольно поздно — за полночь, — но, когда со мной приключаются подобные вещи, мне не до сна, можно и не пытаться…

— Вы видели кого-нибудь в столовой?

— Нет, шторы были задернуты. И, конечно, окно в ванной тоже из такого, знаете, расплывчатого стекла. Какие-то фигуры сквозь него видеть можно, но толком ничего не разглядеть. Я хочу сказать, можно определить, когда кто-то собирается принять ванну: тогда фигура розоватая. В этом случае вы, естественно, отворачиваетесь. Но в ту ночь можно было и не отворачиваться. Сначала там только мистер Хопджой умывался — он для этого никогда даже рубашку не снимет, — а потом, чуть позже, мистер Периам делал там свои упражнения.

— Упражнения?

— Ну, конечно. У него есть эспандер. Заметьте, он при этом и выглядит здоровяком: мистер Хопджой рядом с ним все равно что щепка.

— И это все, что вы видели, мисс Корк?

— Все. Я вернулась в спальню прилечь вскоре после этого, когда боли сделались совсем уж невыносимыми. Они как раз понемногу утихали где-то через час, и тут раздался этот звук: словно разбивали что-то стеклянное. Не возьмусь, правда, утверждать наверняка, но было похоже именно на стекло, только звучало как-то глухо. Я встала и опять выглянула в окно. В этот раз свет горел где-то сбоку, я думаю, в гараже. Потом кто-то вышел в сад.

— Вы не смогли разобрать, кто это был? Она покачала головой.

— Это была просто какая-то темная фигура, ходившая туда-сюда, вроде как тень.

— Что произошло потом?

Женщина задумчиво посмотрела в свою чашку.

— Да, в общем, ничего… О, разве вот на несколько секунд вспыхнул свет в спальне миссис Периам, то есть, я хочу сказать, в той комнате, которая раньше была ее спальней; хотя Гордон оставил там все как было, знаете, ничего не трогал. Тот, кто вошел в комнату, сначала, должно быть, задернул занавески: они были закрыты, когда зажегся свет.

— Больше ничего не припоминаете?

— Нет, в ту ночь больше ничего.

— Так, а в другую?

Она замолчала на мгновение.

— Мне, наверное, просто показалось.

— Не имеет значения. Расскажите мне об этом.

— Это случилось три или четыре ночи спустя, точно уже я не помню. Я спускалась вниз за «Гермогеном» и уже снова засыпала, когда вдруг услышала, как бежит вода. Она производила точно такое же бульканье, какое всегда слышится в канализационных трубах Периамов. Но в доме я никого не видела уже несколько дней, поэтому и подумала, что, наверное, звук доносится из какого-нибудь другого места. Я об этом и не вспоминала до того самого момента, когда мы с мамой увидели полицейских, которые возились с канализацией.

Конечно, сказал себе Пербрайт, ванну нужно было слить через день-два, необходимых, чтобы растворился ее обитатель — или пол-обитателя. Он не рассматривал подробно этот момент, считая его несущественным. Собственно, Хопджою не составило бы особого труда либо прятаться в доме все это время, либо незаметно вернуться ночью только лишь для того, чтобы выдернуть пробку. Был другой вопрос, который представлялся ему более загадочным и интересным.

— Скажите, мисс Корк, — медленно произнес он, — почему эти, на первый взгляд незначительные вещи поразили вас настолько глубоко, что вы сочли своим долгом послать анонимное письмо? — Он увидел, как выражение лица мисс Корк стало удивленным и встревоженным, и поднял руку. — Нет-нет, не волнуйтесь; не может быть и речи о том, чтобы доставить вам хотя бы малейшие неприятности. В действительности, — добавил он, — я его даже не видел.

— Но, конечно же, вы его не видели. Оно ведь не вам было послано. И в нем не было абсолютно ничего про то, что я вам сейчас рассказала. Не правда ли, мама? — В минуту растерянности она в первый раз вспомнила о молчаливом присутствии старой женщины.

Миссис Корк с каменным выражением лица посмотрела на инспектора и твердо и коротко покачала головой.

Пербрайт нахмурился.

— Боюсь, что я не вполне понимаю мисс Корк. Вы же сами заговорили о письме с моим сержантом. Мы предполагали…

— Ах, нет. Произошла какая-то ошибка. Знаете, мне совсем не хочется об этом говорить. Уж во всяком случае не об этом. Я бы не смогла. — Худосочные черты мисс Корк отразили смесь праведности и отвращения

— Письмо касалось чего-то, что вы видели? — мягко настаивал Пербрайт.

— Естественно. — Губы опять плотно сжались.

— В доме, который позади вашего? Она кивнула. Выражение ее лица подсказало Пербрайту следующий вопрос.

— Там происходили…— он деликатно замолчал, — …всякие вещи?

Женщина отвернулась и ледяным взглядом посмотрела на огонь в камине, словно собираясь погасить его одним волевым усилием.

Либо признание Периама в платонической измене другу, подумал Пербрайт, было мастерски разыгранным преуменьшением, либо Мириам Корк обладала чувствительностью, удивительной даже для старой девы. Он стал смелее:

— В спальне, я полагаю?

Ее ответ прозвучал, как замедленное чирканье спички о коробок:

— На кровати миссис Периам. — Последовала длинная пауза. — Как собаки на могиле. — Опять пауза. — Средь бела дня.

— Эта девушка… ее имя Дорин, если я не ошибаюсь?

Мисс Корк подняла глаза от упрямо продолжавшего полыхать пламени и направила взгляд на солидных размеров бинокль, который подпирал раскрытую Библию, стоящую у стены на каменной доске.

— Дорин Маккензи, — сказала она голосом, нарочито лишенным всякой интонации.

— Ясно… Ну что же, нам ни к чему на этом долее задерживаться. Так, теперь письмо — я полагаю, вы отправили его жениху?

Мисс Корк и в этот раз помедлила с ответом. Ее рука вновь пробралась к эпицентру мучений, вызванных булочкой с инжиром.

— Я доверила все это молитве, — возгласила она наконец, — и мне было сказано, что я избрала верный путь. Ответ на ваш вопрос — «да», если вы считаете, что вам это поможет. Но больше я не желаю об этом разговаривать.

Инспектор, поймав ее на слове, тут же грациозно откланялся. Он удалился с чувством немалого удовлетворения. Нечто, мучившее его своей необъяснимостью, теперь стало понятным.

Решение привести человека к гибели, неопровержимо приписав ему убийство, потребовало бы очень сильных побудительных причин.

И те строки, которые мисс Корк, судя по всему, нашла в себе силы написать обманутому жениху, явились для него, теперь Пербрайт был уверен в этом, именно такой причиной.

Чарльз Фоби, главный репортер газеты «Броклстонский Челнок» и местный корреспондент вечерних газет Ноттингема, Лейстера и Линкольна, а также всех утренних газет страны, первым бы признал, что его район был скуднее на сенсационные новости, чем большинство других. — Дома здесь никогда не сгорали; никакой вооруженный преступник ни разу не польстился на часть скромного оборота двух отделений банков Броклстона; книги для записи гостей в местных отелях оставались девственно чистыми на предмет вымышленных имен развлекающихся на стороне знаменитостей; даже пляж оставался плачевно непродуктивен.

И тем не менее, сообщения на темы броклстонской жизни расцветали в прессе с настойчивостью маргариток на городских газонах.

Как и маргаритки, сообщения эти были небольшими и неброскими, и появлялись они всегда внизу страницы. Фоби это мало заботило. Гинея за три строчки забавного анекдота представлялась ему гораздо более удовлетворительной компенсацией за труд, чем десять фунтов или около того за сообщение, достойное верха страницы, на которое, скорее всего, придется убить половину дня, а потом еще половину вечера передавать его по телефону мрачному, скептически настроенному и очень враждебному приемщику.

Он точно знал, что вызовет интерес у помощника редактора и позволит отчасти удовлетворить ненасыщаемый спрос на короткие «затычки». Его доходные заметки варьировались по содержанию от нечаянного юмора канцелярских оборотов, записанных на заседаниях окружного совета, до причудливых, витиеватых высказываний старых джентльменов, представших перед местными судами магистратов за пьянство. Изречения, приходские парадоксы, провиденческая игра слов в названиях улиц, иронические ошибки, необычные совпадения — все это и поставляло материал для газетных абзацев Фоби. Но тем не менее, даже этот проницательный и способный молодой человек никогда не смог бы предугадать, что одному из его скромных гинейных репортажей судьбой было уготовано сбить с толку инспектора полиции, разорвать цепочку в высшей степени правдоподобных, но все же фальшивых улик и выявить убийцу.

Это сообщение появилось внизу четвертой колонки на первой полосе одной из вечерних центральных газет, которая пользуется во Флаксборо наибольшей популярностью. Оно было озаглавлено «Солонина» и восхитительно лаконичной прозой мистера Фоби гласило: «Самый необычайный улов в этом сезоне выпал на долю спиннингиста из Шеффилда, который вышел на пирс в южном Броклстоне сегодня утром. На крючок попалась половина свиной туши, правда, изрядно пострадавшая от пребывания в морской воде. И как же зовут удачливого рыболова? Мистер Эндрю Хогг»!

Пербрайт, онемев от изумления, смотрел на газетную страницу, словно увидел там некролог по поводу своей собственной кончины. Очнувшись, он позвонил сержанту Лаву. В отделе уголовных преступлений к телефону никто не подошел. Пербрайт вспомнил, что Лав разъезжает с зажигалкой по друзьям покойного мистера Хопджоя.

Покойного… Он с удивлением обнаружил, что это слово всплыло у него совершенно механически. Неужели он, несмотря на ту готовность, с которой заочно наделил Хопджоя незаурядным талантом, необходимым для разработки столь хитроумного плана, знал все это время, что… Он перечитал короткий абзац еще раз и вздохнул. На совпадение в случае таких относительно редких явлений, как беспризорные свиные бока, надеяться не приходилось. И надо же, не где-нибудь, а в Броклстоне… хотя, конечно, море представляло из себя именно тот тип городской свалки, который пришел бы в голову человеку, в спешке возвращающемуся в отель на берегу и озабоченному одной мыслью — избавиться от предмета, упоминание о котором наведет полицию на ложный след и поможет скрыть убийство. Даже если эти полтуши выбросит волнами на берег, едва ли существовала возможность, что известие об этом дойдет до полицейского участка за двенадцать миль от этих мест.

Пербрайт резко поднялся из-за стола и подошел к окну. Ему редко случалось испытывать раздражение по отношению к самому себе — да и вообще к кому бы то ни было, — но теперь ему приходилось бороться с сильнейшим искушением пробить головой дыру в стекле. В расследовании обозначилось нечто такое — какая-то ничем не подкрепленная предпосылка, простая легковерность с его стороны, — что развернуло все дело в неверном направлении практически с самого начала. Что же это было?

Засунув руки в карманы, он прошагал к двери, потом, вокруг стола, назад к окну. Он прокрутил в своей голове десяток бесед, вновь вглядываясь в лица и прислушиваясь к голосам в надежде уловить какой-нибудь намек на то, что же так безнадежно увело все следствие в сторону. Понемногу в нем выросло убеждение, что все дело, по-видимому, в какой-то одной-единст-венной кардинальной ошибке — где-то ему подбросили бессовестнейшую ложь, и он безоговорочно ее проглотил. Он сконцентрировался на воспоминаниях о той встрече, которая скорее других была чревата большим обманом, — его первой встрече с Гордоном Периамом.

И с миссис Периам. Дорин Маккензи. Дорин. Прежняя «невеста» Брайана Хопджоя; девушка, чья готовность поразвлечься в ясный полдень так шокировала наблюдательную мисс Корк…

Внезапно Пербрайт отвернулся от окна. Он схватил со стола большой пакет, который был приготовлен для отправки Периаму, и разорвал его. Торопливо порывшись в его содержимом, он разыскал письмо, написанное паучьим почерком соболезнующей тетушки, пробежал его глазами и ринулся к двери.

На этот раз мисс Корк не стала приглашать своего гостя войти. Она осталась стоять у самого порога и смотрела на Пербрайта так, будто раньше никогда его не видела. После наивозможно кратчайшего вступления он предложил ей через порог единственный вопрос, который приехал задать.

— Мисс Корк, когда вы рассказывали мне о письме, написанном вами жениху мисс Маккензи, вы имели в виду мистера Хопджоя?

Она посмотрела на него как на разносчика стирального порошка, который вдруг протараторил идиотский стишок и ожидал некоего предписанного и столь же глупого ответа, прежде чем вручить ей полкило.

— Это крайне важно, мисс Корк. Это был мистер Хопджой; ему вы писали?

— Я не понимаю, что вы хотите сказать. Нет, конечно, это не был мистер Хопджой. Я бы не стала, — её худое лицо вдруг окаменело, — пачкать бумагу именем этого человека. Она была помолвлена с мистером Периамом. Помолвка состоялась четыре года назад.

— Значит, это был Хопджой, с кем она… кого вы видели…

Глаза женщины на мгновение закрылись. Большой нос сморщился в подтверждение непроизносимого.

Пербрайт наполовину повернулся, приготовившись уйти.

— Извините, если я показался вам бестолковым; мне просто хотелось убедиться, что я все понял правильно.

Мисс Корк дышала с медленной настойчивостью человека, которому немалых трудов стоит преодолеть свою застенчивость.

— Но, по-моему, тут и понимать-то нечего. Я же говорила вам, что… та девушка, — скривившийся при этом слове рот поверг юную мисс Маккензи в кипящий котел скороспелой похоти, — не давала прохода несчастному Гордону чуть ли не с самого детства.

Пербрайт нащупал в кармане письмо.

— Интереса ради, вы случайно не знаете, было у Дорин Маккензи какое-нибудь прозвище?

— Я знаю, как ее звали в воскресной школе. Возможно, что и другие ее так называли. Мэкки. Иногда просто Мэк.

Как только все подразделеньица Истины начали, казалось, капитулировать одно за другим, Пербрайт стал сгонять их в одну общую колонну, создавая цельную и ясную картину того, что же в действительности произошло на Беатрис-Авеню. Это занятие привело его в состояние радостного возбуждения.

Уловив это настроение инспектора, сержант Маллей широко улыбнулся, разыгрывая доброго дядюшку, и пригласил в кабинет своего больничного осведомителя, друга его друга, который в равной степени стремился «выполнить обязательства, накладываемые такими высокими отношениями» и, по его собственному выражению, «засветить этому надменному ублюдку Хартону в глаз».

Медбрат Питер Тьюкс оказался кудрявым, пышущим здоровьем и силой молодым человеком, добродушная развязность которого сделала его популярным у больных и, следовательно (по-другому просто не бывает), приводила в отчаяние начальство. Он одобрительно оглядел Пербрайта, по привычке классифицируя его как принятого в палату больного: никаких уток или постельных ванн, может быть, бутылочка пива в шкафчике и подойдет в качестве четвертого, чтобы перекинуться в картишки после обхода ночной сестры.

— Заряжайте, сэр, — пригласил он.

— Очень хорошо с вашей стороны, мистер Тьюкс, что вы пришли нам помочь. Мне едва ли стоит говорить вам, что мы хотели бы получить эту информацию не из простого любопытства.

Мистер Тьюкс поднял брови. А какой же мотив лучше этого, казалось, спрашивал он, вы сумели найти?

— Я надеюсь, вы помните пациента, который лежал в больнице под именем Тревальяна. Говарда Тревальяна?

— Помнить-то я его помню, — ответил Тьюкс, — только, по-моему, это было его ненастоящее имя.

— По-моему, тоже, но это пока неважно. Он упал откуда-то, не так ли?

— Так нам сказали. По крайней мере, это совпадало с полученными им повреждениями.

— Ага, — оживился Пербрайт, — как раз о них нам больше всего и хотелось бы услышать. Вы нам не скажете, мистер Тьюкс?

Тьюкс широко и непринужденно повел плечами.

— А почему бы и нет? Он поступил к нам с разрывом печени, вот так-то.

— Понятно. И это потребовало операции?

— Конечно. Неотложной. Это, если хотите знать, весьма серьезная вещь.

— Могу себе представить. А сама операция была очень сложной?

— Не знаю, пожалуй, я бы ее таковой не назвал. В сущности, здесь все сводится к тому, что вы просто ремонтируете поврежденный орган, как… ну, скажем, разорванную подушку. Зашиваете; его. — Тьюкс остановился. — Только не подумайте, что я хочу сказать, будто дело это проще простого и без всяких хитростей. Самая большая загвоздка — послушайте, вам, наверное, было бы удобнее, если бы я постарался обойтись безо всех этих медицинских словечек?

— Конечно, если вы сможете.

— Вот и чудесно. А то я, знаете, не очень и силен в нашем жаргоне. Так вот, печень не срастается самостоятельно, как большинство других органов у нас внутри. Значит, искусственные связки — швы — должны быть постоянными, поэтому для них и используют нерассасывающиеся нити, и с ними потом всю жизнь приходится обращаться крайне бережно.

— Пока понятно. Теперь вот что, мне сказали, что этот человек вышел из больницы в достаточно бодром состоянии. По вашему мнению, это вероятно? Смог бы он… ну, например, поднимать тяжести?

— Единственное, что он теперь сможет приподнять, — ухмыльнулся Тьюкс, — это стакан. Да и то, не следовало бы ему делать этого особенно часто.

— Не думаю, что ему еще грозит такая опасность, — серьезно заметил Пербрайт. Он раздумывал какое-то время, потом выдвинул ящик стола.

— Минуту назад вы упомянули об одной вещи, которую назвали нерассасывающимся швом. Эти швы, их, случайно, делают не из нейлона?

— Насколько я знаю, из нейлона… Да, как правило, из него.

— Вот, не взглянете ли на это? — Инспектор положил перед Тьюксом маленькую стеклянную пробирку, завещанную ему сержантом Уорлоком.

Тьюкс поднял пробирку на свет и прищурился на тонкую желтовато-белую нить внутри.

— Вполне возможно, даже очень. Где вы ее взяли?

Пербрайт был так доволен мистером Тьюксом, что чуть было не вознаградил его прямо на месте правдивым и полным ответом. Но решив, в конце концов, что ничего хорошего из этого все равно не выйдет, сказал только:

— Она застряла в канализации. Тьюкс прищурил один глаз.

— Застряла в… Пербрайт кивнул.

— Черт возьми, вот это да! — Тьюкс еще раз взглянул на пробирку, вертя ее и так и эдак в своих больших руках. Он поднял глаза и улыбнулся:

— Рассказывайте дальше — я ее покупаю.

Пербрайт улыбнулся в ответ — улыбка получилась немного извиняющейся — и протянул руку за пробиркой.

— Простите, не продается. Цена слишком высока, мистер Тьюкс. Слишком высока.

— Но это же гостиная, сержант… гостиная! Его нельзя оставлять в гостиной.

Сержант Лав, который и так не чувствовал себя особенно счастливым, находил, что ему становится все труднее и труднее выносить смятенную физиономию директора.

— Послушайте, мистер Барраклоу, я сожалею о случившемся не меньше, чем вы, — даже больше, наверное, потому что отчасти, это произошло по моей вине — но сделанного не воротишь. Инспектор уже очень скоро будет здесь, он и примет все решения. А тем временем все должно оставаться в точности так, как есть.

— Но ведь уже почти шесть часов!

— А это здесь еще при чем?

Мистер Барраклоу, находясь в возбужденном состоянии, уже открыл рот, чтобы ответить, вернее, резко бросить: «Да мы же открываемся, черт побери!», но вовремя сумел переключиться на более обходительную фразу: «В шесть мы открываем вход для посетителей, не проживающих в отеле».

— Это не имеет значения. Дверь я запер. Мы никого не напугаем.

Он сел на стул рядом с лифтом. Отсюда ему было удобно наблюдать и за девушкой-администратором — по крайней мере, за ее верхней половиной, в данной ситуации Лав находил достаточным уже одно воспоминание о том, что подарил ему мимолетный взгляд, который он, появившись сегодня в отеле, бросил на эти дивные пропорции; обретя дар речи, он тогда не смог подыскать для их описания иного слова, кроме как «обалденные», — и парадным входом отеля.

Через этот вход ровно в четверть седьмого в отель вошли инспектор Пербрайт, майор Росс, Памфри и полицейский хирург графства. Сзади них, на площадке перед отелем, карета скорой помощи выписала полукруг и, пятясь, отъехала куда-то, где Лав уже не мог ее видеть.

Сержант поднялся и заторопился к Пербрайту. Его лицо в значительной степени утратило свое обычное выражение лучезарного, олимпийского спокойствия. Пербрайт заботливо посмотрел на него.

— Оставь этот скорбный вид, Сид. Никто не собирается привлекать тебя к суду просто за то, что ты оказался здесь.

— Я так расстроен, сэр; честно…

— Чепуха. Ты к этому ни имел ни малейшего отношения. Если уж есть кого винить, так это меня. Ну, теперь что ж…— Пербрайт посмотрел вокруг себя. — Я полагаю, нам лучше сразу взглянуть на останки. Где вы их поместили?

— Я нигде их не помещал. Они… он все сидит там в гостиной.

Пербрайт взял поданный ему Лавом ключ. Перед дверью он задержался.

— Кстати, а где девушка?

— Она наверху, у себя в номере.

— Переживает?

Лав замялся, словно не зная, что сказать.

— Ну, потрясена, конечно: она была там, когда это случилось. Но истерик или чего-то такого не было.

Пербрайт кивком головы подозвал остальных. Он отпер дверь.

В дальнем конце длинной комнаты — потолок цвета индиго, жемчужно-серые стены, кресла с фигурными спинками, обтянутые гобеленом в фиолетовую и желтую полоску, — сидела одинокая фигура. Казалось, что она ждет их там уже очень-очень давно. Слегка завалившись набок в большом, обнимающем ее кресле, она глупо смотрела на них, словно только что очнулась после наркоза.

Перед креслом стоял низенький, похожий очертаниями на человеческую почку столик с подносом, на котором расположились чайник, молочник, сахарница и две чашки с блюдцами. Один глаз трупа был устремлен на чайник; другой застывшим взором рассматривал приближающуюся группу людей, заранее отказывая в просьбе налить и им чашечку.

Полицейский хирург наклонился над телом, легко коснулся век, потрогал кисть и шею и выпрямился. Концом карандаша он указал на точку над самым воротником мертвеца и примерно на палец левее дыхательного горла.

— Отверстие здесь, — сказал он, обращаясь к Пер-брайту. — Вот эта синеватая точка.

Они все подошли поближе и внимательно, голова к голове, посмотрели на горло покойного мистера Периама.

Пербрайт быстро оглядел поверхность стола.

— Где зажигалка, сержант?

— На полу, сэр. Вон там, возле его левой ноги. Очень бережно Пербрайт поднял ее и положил себе на ладонь.

— Что ж, сержант, пора вам рассказать, как все это произошло. Начните с самого начала. Мы вас внимательно слушаем.

Лав сосредоточенно нахмурился.

— Та-а-ак. Я показывал эту штуку всем подряд, кто, насколько мне было известно, знал Хопджоя. Начал с Джорджа Тоцера, потом побывал у одного-двух человек на Беатрис-Авеню. Они ее не опознали, поэтому я попробовал обратиться к владельцам пабов и ресторанчиков, где продают спиртное. С ними мне повезло не больше. Тут мне пришла в голову мысль, что мистер Периам будет как раз тем человеком, который мне нужен, даже если для этого придется выбраться сюда. Они ведь, в конце концов, жили в одном доме. Он ее действительно сразу узнал. Эту штуку, как он мне сказал, ему доводилось видеть у «старины Брая». Потом он спросил, как она попала ко мне.

— Они сидели здесь вдвоем, не так ли — я имею в виду мистера Периама и миссис Периам?

— Правильно, сэр. Девушка за стойкой направила меня прямо сюда. Они встретили меня вполне дружелюбно. Пригласили присесть — я сел вон в то кресло, — я вынул ее из конверта. Всем остальным я вообще-то ее в руки не давал — ну, я понимал, что это своего рода вещественное доказательство, — но мистер Периам наклонился и взял ее прежде, чем я успел его остановить. Он сказал: «О да, это она, я видел ее много раз» и начал пытаться ее зажечь — знаете, как многие делают, из любопытства. Он все давил сверху. Однако зажигалка даже не искрила. Тогда он заметил вот этот маленький шпенек сбоку и сдвинул его ногтем большого пальца. Раздалось какое-то шипение — очень неожиданное, и перед этим еще будто хлопнуло, — он уронил зажигалку и стал ощупывать горло, словно его ужалила пчела. Проговорил еще: «Вот странная штука» — он повторил это раза три или четыре: все говорил так и потирал шею. Но вскоре ему словно стало не хватать воздуха; он сидел неподвижно, уставя глаза куда-то вверх и задыхаясь. Тут миссис Периам побежала за помощью, а я остался с мистером Периамом, надеясь хоть чем-то помочь ему. Но через минуту или две все было кончено.

Пербрайт повернулся к Россу. Осторожно, но с неизменным видом знатока, Росс взял зажигалку большим и указательным пальцами и осмотрел ее.

— Чудесная работа. Скорее всего, чехословацкая. Мне вряд ли нужно говорить, что мы не снабжаем наших людей подобными игрушками. Им они попросту не нужны.

— Ну, это естественно. Интересно, а как же она попала к Хопджою?

— Возможно, он взял ее в качестве трофея у одного из их людей. А то мог и просто купить. Так, знаете, сувенир на память. Некоторые из этих ребят безнадежно меркантильны. — Он закрыл вопрос, безразлично пожав плечами. — Видите вот это крошечное отверстие? Эта штука, по сути, представляет из себя пневматическое ружье. Выстрел производится поршнем, который фиксируется как раз этим самым шпеньком. Вместо пуль, надо полагать, мелкие дробинки, обработанные цианом. Такова, по крайней мере, обычная начинка.

Пербрайт выслушал лекцию с подчеркнутым неодобрением. Он задумчиво взглянул на мертвое лицо. Оно выглядело припухлым, глупым и бессильным. Он почувствовал себя обязанным, как это часто с ним бывало, попытаться дать взаймы немного достоинства тому, кто на запутанных жизненных дорогах без остатка растерял свое собственное.

— Знаете, — тихо сказал он Россу, — этот человек сделал бы блестящую карьеру, пойди он по вашей линии.

— Ну, для начала ему бы понадобилось прослушать курс о минах-ловушках.

— Без сомнения. Но с этим, — Пербрайт взвесил зажигалку на руке, — с этим ему просто не повезло. Ловушки, в более глубоком и тонком смысле, были его самой сильной стороной. Преступник, который оказывается слишком умен, явление достаточно распространенное, но должен сказать, что на меня производит огромное впечатление преступник, который в состоянии абсолютно точно просчитать, насколько умна окажется полиция, и соответственно этому подготовить свое преступление.

В гостиной появились два врача скорой помощи и констебль, они в нерешительности остановились у дверей. Пербрайт махнул им рукой. Как тактичные, опытные стюарды клуба, приглашенные перенести одного из членов, которого любовь к портвейну привела в состояние полной обездвиженности, они бесшумно приближались к трупу, на ходу засучивая рукава. Хирург покивал и удалился.

Остальные отошли к соседним столикам. Оглянувшись через плечо, Лав скользнул взглядом по фигуре Периама, прежде чем наброшенная простыня превратила ее просто в груз, готовый к отправке.

— Странно, конечно, — заметил сержант, — только он не похож на человека, который способен молотком проломить другому голову.

— Он этого и не делал, — ответил Пербрайт. — Я полагаю, выяснится, что он задушил его. Уорлок, наверное, будет вне себя от восторга, когда мы попросим его исследовать эспандер Периама на предмет наличия на нем остатков кожи. «Упражнения» — так назвала мисс Корк процедуру убийства. Мы можем добавить это к нашей коллекции остроумных, как это мы уже по привычке задним умом понимаем, изречений по этому делу.

— Полно, Пербрайт, не следует вам судить себя слишком строго.

Росс аккуратно соскоблил несколько чешуек угля с чашечки своей трубки. В руках у него была развертка, выполненная (как он мог бы поведать) из секретной инструментальной стали на предприятиях «Шкода»; этот предмет, который довольно просто присоединялся к обыкновенной электробритве, дырявил броневую сталь так же легко и быстро, как ручная дрель дырявит сыр.

— Постараюсь, — смиренно ответил Пербрайт. Росс поднял глаза.

— Один вопрос так и остался пока невыясненным. И он настолько важен, что я собираюсь в открытую задать его вам здесь и сейчас. На кого, по вашему мнению, работал Периам?

Последовала длинная пауза. Затем Пербрайт вздохнул.

— Боюсь, майор Росс, — заговорил он, — здесь мне придется признать, что мы живем в совершенно разных мирах. Видите ли, единственный ответ, который я в состоянии честно дать на ваш вопрос, окажется бессмысленным в контексте вашей работы и вашего представления об этом деле. Вы сочтете его глупым, если не откровенно идиотским. Может быть, нам лучше остановиться на этом?

— Ни в коем случае. Меня очень интересует ваше мнение. Поверьте, очень.

— Ну что ж, извольте. Я считаю, что если Периам на кого-то и работал — сам я не стал бы употреблять этой фразы, — то это была его мать.

— Ага, вот, наконец-то, и старина Фрейд пожаловал и во Флаксборо!

Широкая улыбка Росса была подмечена одним из нервных, косых, вопросительных взглядов Памфри и тотчас же поддержана и вызвана на соревнование; к сожалению, веселье снизошло на лицо Памфри с такой же грацией, с какой вдруг протрезвевший пьяница присаживается на катафалк.

Пербрайт вполне спокойно отреагировал на замечание Росса.

— О да, даже во Флаксборо люди могут действовать под внутренним принуждением, знаете ли. Периамом, я так понимаю, владело отчасти справедливое желание отомстить соблазнителю своей невесты — обратите внимание, кстати, как тщательно он скрыл этот мотив, притворившись, что она была девушкой Хопджоя, — но что по-настоящему толкнуло его на убийство, так это информация, которую он получил от соседки, мисс Корк, и которая впоследствии подтвердилась, возможно, его собственными наблюдениями, что осквернена была святыня маминой спальни.

— В таком случае, почему он не убил также и девушку?

— Трудно сказать наверняка. Может быть, он задумал что-то и в отношении нее тоже, но на потом — два убийства одновременно оказалось бы неизмеримо труднее скрыть, чем одно, а у Периама очень сильно был развит инстинкт самосохранения. Или, может быть, он посчитал, что то, что она стала соучастницей преступления, уже само по себе является для нее достаточное наказание.

— Так вы полагаете, она тоже была замешана в этом деле, сэр? — заинтересованно спросил Лав, глядя на Пербрайта.

— Я думаю, она поверила, что от Хопджоя пытаются избавиться, в смысле запугивания его, чтобы он уехал из города, — дальше бы я не пошел в своих выводах. Эта идея не должна была вызвать у нее возражений: ее интрижка с этим парнем явилась просто-напросто маленьким потаканием своим капризам, ей, видимо, хотелось развеять скуку чрезмерно затянувшейся помолвки. Как только Периам показал ей специальное разрешение[21], Хопджой перестал для нее существовать. Это она, конечно, звонила по телефону — помните звонок, так убедительно описанный Периамом, который случайно запомнился и ночнфму администратору отеля, — якобы передавая приглашение Хопджоя приехать для окончательного разбирательства на Беатрис-Авеню. Она может сказать нам, а может и не сказать, что она думала о цели этого звонка, но он определенно сделал ее соучастницей, по крайней мере, это можно утверждать в отношении чисто технической стороны преступления.

Памфри, который дергал себя за мочки ушей яростнее, чем когда-либо, нетерпеливо постучал пальцем по столу.

— Вы, кажется, пытаетесь оспорить, инспектор, тот факт, что Хопджой был ликвидирован?

— Буквально, — пробормотал Пербрайт себе под нос, но междометия никто не расслышал, — по причинам, вполне не связанным с его работой, его особой работой, я хочу сказать — думаю, вы хорошо меня понимаете.

Памфри бросил на несчастного Лава быстрый, исполненный недоверия взгляд и с вызовом в глазах повернулся к Пербрайту.

— Откровенно говоря, я просто не могу понять, как опытный полицейский может быть настолько наивен. Росс неуютно пошевелился в кресле:

— Ну, Гарри, перестань…

Пербрайт поднял руку. Некоторое время он дружелюбно смотрел на Памфри. Потом спросил:

— Фимбл-Бэй… именно это ведь вас больше всего беспокоит, не так ли, мистер Памфри? Так. Ну, а теперь скажите мне, вам известен характер учреждения в Фимбл-Бэе?

Чуть приоткрытый рот Памфри захлопнулся. На его лице появилось выражение, по которому было видно, что его единственным желанием в данный момент является забить в уши пробки и не слышать инспектора, готового разразиться невообразимой ересью, покушаясь на святая святых.

— Я не хотел вам этого говорить, — мягко продолжал Пербрайт, — но, по-моему, это будет только справедливо, исходя из соображений фактического состояния дел. Около месяца назад мой друг — браконьер — покинул Англию и уехал с дочерью жить на Тасманию. Перед отъездом он мне рассказал, что провел в Фимбл-Бэе немало времени. За этим периметром из колючей проволоки образовался очень милый уголок дикой природы. До тех пор, пока он был достаточно осторожен, чтобы не спотыкаться об остатки двух старых армейских бараков и не угодить в огромные ямы, заросшие травой, он мог ловить там столько зайцев и фазанов, сколько душе его было угодно. — Инспектор на секунду замолчал.

— Видите ли, по каким-то причинам это место оставили еще лет восемь назад. Я уверен, где-нибудь в ваших архивах имеется упоминание об этом, даже если Хопджой, что вполне вероятно, и не был в курсе. А дело, мистер Памфри, в следующем. Немножко наивности можно найти в каждом из нас. Но только когда природное простодушие сочетается с какой-то манией, только тогда утрачивается всякая способность отличать правду от вымысла. Вот причина, по которой умные и, казалось бы, довольно осторожные люди бывают бесконечно доверчивы.

Хопджой был обманщиком. Думаю, даже вы теперь в этом убедились. Он торговал доверием — и не в последнюю очередь доверием своего начальства. Но до трагедии беднягу довело в конце концов не мошенничество, а безоглядная решимость использовать любую возможность, чтобы — как бы это сказать? — приумножить свои познания в области плотских утех.

Он недооценивал Периама, если вообще всерьез задумывался об этом увальне как о своем противнике, и уж, конечно, ему и в голову не приходило, что та несуществующая жизнь, которую он для себя создал, окажется подлинным подарком для человека, замыслившего уничтожить его.

Случай с Хопджоем являет собой классический пример бесславного конца негодяя, попавшего в им же самим вырытую яму, и Периам блестяще спланировал его именно как таковой. Он знал, что чем глубже будет вестись назначенное расследование, тем убедительнее будут свидетельства того, что Хопджой сам подстроил свое исчезновение.

Вспомните свинину, которую нам попытались продать, как украденную умным Хопджоем для своей кислотной ванны. Не просто чья-нибудь свинина, конечно, — но именно половина туши, похищенная с фермы Кроллов, где, как всем известно, Хопджой был частым гостем. Только сейчас, когда мы знаем всю историю до конца, мы можем видеть подлинное значение того факта, что табачник Периам был в приятельских отношениях с Хиксом, мясником и забойщиком из соседнего магазина.

Пербрайт остановился и посмотрел в дальний конец комнаты, туда, где сквозь стеклянную дверь можно было разглядеть головы нескольких «непроживающих», о досуге которых так сокрушался мистер Барраклоу. Они заглядывали внутрь, пробовали дверь и переговаривались. Один или двое из них недоброжелательно смотрели на привилегированную группу из четырех человек, оккупировавшую помещение, и отходили от двери; на лицах у них читалось намерение «дойти до директора».

— Скажите, майор Росс, — после короткого молчания вновь заговорил Пербрайт, — вы сами когда-нибудь видели этого Хопджоя?

— Нет, насколько помнится. Конечно, в той игре, которую мы ведем, люди могут представляться и под другими именами.

— Вполне. Нет, меня просто интересовали его физические данные. Это как раз тот вопрос, который я непростительно долго себе не задавал. Ворочать пятидесятилитровые бутыли и половины свиных туш — занятие не для слабого. Периам отчетливо видел здесь опасность для успеха своего замысла; он незаметно подсунул мне описание Хопджоя как здорового, хваткого парня. Одной из его самых,, рискованных уловок была та ложь, что Хопджой вышел из больницы здоровее прежнего. К сожалению, должен отметить, что наш старый общий друг — безопасность — помогла Периаму и здесь. Но это не отвлекло меня, и я не забыл о неких спортивных трофеях Периама, которые мы увидели на буфете в столовой его дома. Они были вручены ему за тяжелую атлетику… Помните все эти серебряные кубки?..

— А, ну да ладно…— Инспектор встал и потянулся. — Нам не в чем себя упрекнуть, джентльмены. В конце концов, все само собой устроилось, к тому же наилучшим образом. Если это дело что-нибудь и доказывает, так это то, что «время — честнейший из судей», — он игриво подмигнул Памфри, — как верно заметил Маркс.

Памфри схватил ртом воздух, словно от внезапной желудочной колики.

— Да не Карл, не волнуйся, — сказал инспектор и мягко похлопал его по руке. — Эх ты, ворчун.