/ Language: Русский / Genre:prose_su_classics

Разбуди меня рано [Рассказы, повесть]

Кирилл Усанин

«В библиотеке я отыскал все книги о шахтерах и страшно удивился, когда с трудом нашел всего несколько книг. Мне казалось, что о шахте, о шахтерах написано так много прекрасных книг, что мне не осилить и за год. Может быть, поэтому я писал рассказ об экскурсии так, как никогда не писал раньше…»

Кирилл Усанин

(Попов Николай Петрович)

Разбуди меня рано

Рассказы и повесть

Шахтерская идиллия

1

Меня ждали на шахте к одиннадцати часам вечера, а время уже подходило к половине двенадцатого. И надо же было такому случиться именно сегодня, в мой первый рабочий день. Я, как мальчишка-ученик, позволил себе опоздать. Все, конечно, вышло из-за матери. Она божилась, что разбудит в самый срок. «Вся ночь впереди — намаешься. Каково будет…» Я послушался — и вот… Все еще слышится в ушах ее испуганный голос: «Господи, какая я дура! Подвела тебя, родименький. Что подумают-то, что? Скажут, лентяй мой сын, непутевый, скажут…»

Я на мать не обижался, я сердился только на самого себя да еще невольно поминал нехорошими словами начальника участка Губина. Неужели он, руководитель, не мог отправить меня с добычной бригадой во вторую смену, с трех часов дня? Как будто не знает, что человек — новый, пришел впервые, ему нужна и моральная поддержка и помощь со стороны горного мастера, который бы там, под землей, в лаве, все, что нужно, показал, успокоил.

Так нет же, Губин даже и не подумал об этом. Он коротко спросил:

— Ты новенький? Очень кстати. Мы тебя вечером пошлем, не возражаешь?

— Ваше дело, — ответил я и вздохнул.

Это ему, видать, не понравилось. Он, поднявшись из-за стола, уже строго сказал:

— Так вот, Сушков, в одиннадцать часов вечера. Пойдешь со взрывником. — И, выходя из кабинета, остановился, примирительно, как мне показалось, добавил: — Ты уж не серчай. Дела такие…

Да, часы на автобусной остановке показывали ровно половину двенадцатого, а до шахты еще километра два. Подъехать бы на автобусе, но разве дождешься? Кинув безнадежный взгляд в черноту дороги, я припустил дальше.

Ночь наступила тихая, теплая — настоящая августовская ночь. В небе ярко искрились звезды. Они, как светлячки, мельтешили перед глазами, и с каждой минутой их становилось все больше, и верилось, что все вокруг состоит только из этих светящихся ярких точек. Мерцающие впереди огоньки террикона и копра казались теми же звездами, и хотелось остановиться, чтобы убедиться в обратном, но я бежал все сильнее, на ходу вытирая пот с лица.

Гулко простучал по шатким доскам тротуара, который подступал от шоссейной дороги к порогу быткомбината, рванул на себя дверь, и слепящий электрический свет так полыхнул на меня, что я остановился, и с минуту стоял, утишая разогнавшееся сердце, и чувствовал, как это ни странно, какое-то полное безразличие к тому, что произошло.

Я шел к раскомандировке нехотя, уже готовый принять безропотно крепкую шахтерскую ругань. В самом деле, что я мог сказать в свое оправдание? Только промолчать. Но разве это спасет меня? Так или иначе, завтра станет известно про мое опоздание Губину, и какими глазами он взглянет на меня, что подумает?

С такими, совсем невеселыми, мыслями я и вошел в раскомандировку и остановился на пороге, растерянный и жалкий. Того, кого я предполагал увидеть, в раскомандировке не было. В углу на скамейке сидела одиноко маленькая женщина.

«Ушел!» — гулким взрывом прозвучало безжалостное слово, которое я всю дорогу держал внутри себя.

Мне не хотелось спрашивать о взрывнике у маленькой женщины. Но что же оставалось делать, и я сказал:

— Мне бы взрывника.

Женщина взглянула, улыбнулась, поднялась со скамьи и стала еще меньше ростом, — совсем как девочка, только без косичек, — и мелкими шажками направилась ко мне.

— Взрывника? — спросила она.

— Да… Я тут… — залепетал я, так как понял, что женщина мне ничем не поможет, и стал отходить назад к двери.

Она подступила вплотную и, взяв мою руку в свою, взглянула на часы.

— Ничего, успеем. — И вскинула голову. — А взрывник — это я. Пошли.

Я так и застыл на месте: эта маленькая, хрупкая женщина — взрывник?! Я, конечно, не знал, что такое на шахте взрывник, но профессию эту никогда не считал женской. Я представлял взрывника так: высокий, плечистый мужчина, разумеется пожилой, очень строгий и крепкий на мат.

В нашем дворе жил один такой взрывник. Когда он был выпивши, он выходил во двор освежиться, «размяться», как он говорил, показывал, на что способен, и не упускал случая напомнить о себе: «Я кто? Я — взрывник. Это, брат, понимать надо. Это — не лопатой шуровать. Так-то».

А тут — женщина, маленькая, хрупкая, такие обычно сидят в бухгалтерии.

— Ну, так как же, мы пойдем? — сказала женщина и не оборачиваясь быстро пошла по коридору.

Я поспешил за ней. Она остановилась, покачала головой:

— А мужская раздевалка на втором этаже. Показать?

Оставшись один, я пытался убедить себя в том, что ничего удивительного не произошло. Но стоило мне увидеть ее в шахтерской спецовке, как я снова засомневался: не во сне ли это? Брезентовые затертые брюки, заправленные в крошечные, как раз по ее ноге, резиновые сапожки, оттопыривались. Пиджак, такой же брезентовый и затертый, свисал до колен. На голове поверх черного платка плотно сидела каска. Мешковатая, нескладная фигурка дополнялась перекинутой через плечо сумкой с широкими лямками.

Не дав к себе присмотреться, она торопливо зашагала к уклону. Я едва поспевал за ней и с каждым шагом чувствовал, как мне в новой, хрустящей спецовке неудобно идти: каска то и дело съезжала на глаза, тяжелые боты хлюпали, портянки в них сбились в комок, больно стучал по бедру аккумулятор.

Женщина остановилась так неожиданно, что я едва не наткнулся на нее.

— Ну вот, опоздали, — вздохнула она.

— Как? — испугался я.

— Очень просто. Никто нас вниз не повезет. Самим придется топать. Не устанешь?

— Ничего, — махнул я.

— Ну, смотри.

Только внизу, когда я отсчитал восемьсот девятую ступеньку и привалился к вагону, не в силах поднять руки, чтоб вытереть с лица пот, я понял, во что обошлось мое опоздание.

— Хуже бывает, — успокоила меня женщина и похлопала по плечу. — А ты молодец, не пожаловался. Как звать-то?

— Василием.

— Значит, Васей. А меня зови Машей. Здесь меня все так кличут. Ну, пошли.

На аммонитном складе она получила взрывчатку и капсюли. Вышла оттуда нагруженная двумя большими сумками.

— Бери любую, — сказала она.

Я пожалел ее, попросил переложить часть аммонитных пачек в мою сумку, но Маша опять ответила знакомыми словами:

— Ничего, хуже бывает.

Я чувствовал, что она простила меня, и мне стало легче, свободнее, хотелось заговорить, сказать что-то хорошее, ласковое; то удивление, которое было там, наверху, приглушилось, сменилось тайным восхищением.

— А теперь куда?

— Прямиком на лаву. Иди, Вася, рядом, авось не взорвемся.

По технике безопасности запрещалось идти рядом со взрывником, несущим аммонит и капсюли. Но кто мог увидеть нас сейчас, в полночь?

Вдоль стенки штрека журчала сточная вода, скрипел под ногами мелкий гравий, которым были усыпаны шпалы узкоколейки. Тихо струился воздух, пропахший запахом угля. Он был прохладен и свеж. Еще там, у склада, я переобулся, подтянул аккумулятор, поправил каску, и спецовка уже не так хрустела, от ходьбы обмякла, и хотя ныли ноги и лямки оттягивали плечи, идти было легко.

— Из техникума? — спросила Маша.

— Нет, после школы.

— Да-а, — не то с удивлением, не то с недоверием взглянула на меня. — А в институт почему не пошел?

— Поступал, но по конкурсу не прошел. А сейчас стаж нужен, два года.

— А другой работы не нашлось?

— Больше некуда. Поселок-то шахтерский.

— Это верно, — согласилась Маша.

Идти становилось все тяжелее. Под ногами уже не шуршал гравий, а по всему штреку стояла вода, и ноги скользили по мокрым шпалам. И воздух не был так свеж и прохладен, сильнее, до сладкого вкуса, запахло углем. Лямки больно врезались в плечи. Пот струйками стекал по лицу, приходилось свободной рукой смахивать его. То же самое делала и Маша, и хотелось окликнуть ее, но она, не оглядываясь, ни о чем больше не спрашивая, продолжала идти.

Так, не останавливаясь, дошли до лавы. Здесь она спросила:

— Устал, Вася?

— Не очень, — соврал я.

— Значит, устал. — И успокоила: — Теперь легче будет. — И не задерживаясь спустилась в лаву.

Лава была невысокой, меньше полутора метров, как раз Маше по росту. Зато мне пришлось согнуться, и Маша, улыбнувшись, посоветовала:

— А ты встань на колени, так удобнее. Видишь? — сказала она, показывая на круглое отверстие в стене забоя. — Начнем потихоньку.

Но потихоньку она, видать, не умела работать. Незаметными быстрыми движениями она забойником — длинной палкой — прочищала отверстие, вставляла в него капсюль, аммонит, пыжи и все это слегка утрамбовывала. Я едва успевал катать в неумелых руках вязкую, тяжелую глину. Пыжи получались у меня то длинные и тонкие, то короткие и толстые, и Маша их сама уминала до нужного размера. Я удивлялся ее терпению: она ни разу не крикнула, не взглянула рассерженным взглядом.

А лава, кажется, не кончалась. Сколько там их, этих пробуренных отверстий! Меня уже не радовало то, что мои пыжи получались в самый раз. Я видел уставшее, все в мелких капельках пота, Машино лицо, но чем я мог ей помочь?

— Вы бы отдохнули, — робко предложил я, но Маша покачала головой.

Я вновь повторил свою просьбу, когда она подала мне забойник и достала из подсумка взрывную машинку.

— Вот кончим и отдохнем. Иди в штрек и жди меня там. Хорошо? — И, легонько подтолкнув, она заспешила вверх по лаве, а я, выйдя в штрек, присел на штабель досок и стал дожидаться взрыва.

Время тянулось медленно. Я не выдержал, встал, прошел чуть вперед. Прислушался. Хотел пройти еще, но раздался взрыв — глухой, отдаленный. Я облегченно вздохнул и, вернувшись к штабелю, отсчитывал после каждого взрыва: «Пять… Двенадцать… Сорок пять…»

— Шестьдесят девять… шестьдесят девять… — повторял я одну и ту же цифру, но следующего взрыва не было.

«Неужели что-нибудь случилось?» Я метнулся к входу, но не успел свернуть за конвейер, как наткнулся на Машу.

— Вот и все, — сказала она. Лицо ее было покрыто густым слоем угольной пыли, выглядела она утомленной. Я молча принял с ее плеча подсумок с машинкой.

— И давно вы так? — поинтересовался я, когда мы, отдохнув, возвращались к уклону.

— Давно. Лет восемь.

— И вы решились?

— А что тут сложного? Кончила курсы и пошла.

— Нет, я не о том.

— Понимаю. — Она улыбнулась. — Как тебе сказать, Вася. Понравилось, что ли… Только уходить придется.

— Почему?

— Очень просто. Женщина — и на такой должности. Нас ведь давно собираются вывести из шахты. Да все не решаются. — Она засмеялась. — Надежи больше. Вы, молодые, не очень-то постоянные. Одному заработок подавай, а тебе вот стаж. Приходите — уходите. А шахта — это не дом отдыха, где можно быть и не быть…

Она говорила тихо, мягко, и я чувствовал, что Маша разговаривает со мной так, будто с ней мы давно уже знакомы.

Уже на поверхности, когда я собирался в раздевалку, она придержала меня:

— Подожди, Вася. Не уходи.

Из быткомбината мы вышли вместе. Шел третий час ночи, было темно, лишь кое-где сверкали огоньки, и звезды поблескивали не так ярко, и стояла такая тишина, что слышно было, как в бункерах шуршал уголь.

— Странно, Маша, — пожал я плечами. — В шахте вы не боитесь.

— В шахте я привыкла.

— А здесь не можете?

— Не могу, — просто призналась она. — Все кажется, что кто-то идет за мной.

Я проводил ее до самого дома.

2

Около месяца я уже работал в добычной бригаде машинистом конвейера и как-то жалел, что мне не пришлось больше ходить вместе с Машей. Я редко видел ее, работала она то с утра, то в ночь и все время спешила, так что перебрасывались одними общими словами.

К тому, что я знал о ней, прибавилось только то, что говорили ребята. А говорили они примерно так:

— Как там ни крути, а наша Маша — во, молодец баба!

— А может, девушка? Незамужняя она и на сторону хвост не вертит. Как это понять, а?

— В общем, девка что надо!

Возможно, мы так и остались бы случайными знакомыми, но однажды, придя на работу, я увидел ее в раскомандировке.

— На работу?

— Да, Вася, вместе с тобой. Я ведь теперь не взрывник, а машинист конвейера, как и ты. Хотели совсем на поверхность вывести, да Губин, спасибо ему, отстоял.

— Это здорово! — воскликнул я и крепко пожал ее руку.

— Конечно, здорово, — засмеялась она.

С этого дня мы были вместе — в лаве, на шурфе, на откачке воды. Она охотно шла туда, куда ее посылали, как будто в благодарность за то, что ей разрешили еще немного поработать в шахте.

Маша не сердилась, когда я задавал ей свое бесконечное «почему», и однажды мне объяснила:

— Ты с первого дня приглянулся. И не знаю, чем. Наверное, ты не такой, как все. Какой-то мягкий, доверчивый. И всему-то ты веришь. А может быть, я лгу, откуда ты знаешь? Вот и выходит — доверчивый ты уж больно.

— Зачем ты так, Маша? — краснел я. — Я верю тебе. Ты ведь тоже не такая. Ты — особенная.

— Это чем же? — улыбнулась она. — Тем, что маленькая и работаю не там, где положено?

— Не только, — убежденно заверял я, хотя, конечно, не смог бы объяснить, почему мне с каждым днем все ближе и ближе эта женщина. Я не мог еще признаться, что жду ее с нетерпением, что мне не сидится долго одному, любую свободную минуту использую для того, чтоб побыть с ней рядом.

В рабочей обстановке, когда труд общий, люди знакомятся быстрее, и быстрее всего там, где их сталкивают вместе трудности, заботы, тревоги, и узнают друг о друге то, что не узнают соседи одного дома за несколько лет жизни. Все это было так, но в нашей дружбе было что-то еще такое, что объяснить одними словами навряд ли удастся.

— Уж не влюбился ли ты, парень? — спросил как-то проходчик нашего участка Трофимов. — Все ты вокруг да около так и вертишься. Шагу ей ступить не даешь.

— А что? — опешил я. — Разве нельзя? И почему влюбился?

Наверно, я выглядел таким растерянным и смешным, что он рассмеялся:

— Да ничего, я так просто… Уж больно ты прилипчивый.

Он частенько останавливал меня, спрашивал обо мне, о Маше, о том, что она говорила. Мне это было приятно, льстило то, что нашелся человек, который интересуется нашими отношениями. Не знаю почему, но Маше я не говорил о Трофимове, — может быть, потому, что думал: «Вот Маша узнает всю правду и посмеется надо мной».

Я не скрывал от Трофимова ничего и ни разу не слышал, чтоб он перебил меня, как бывало с другими, которые отчаянно махали руками: «Тоже мне выдумщик. Станет тебе Маша такое, мальчишке, рассказывать!» А я гордился тем, что Маша рассказывала мне такое.

— Зачем она ушла? — переспрашивала она. — Очень просто, ушла — и все. Не смогла жить.

— А дети? Куда их? Оставить без отца?

— Какого отца? Ты все о нем знаешь?

— Не все, но это, в конце концов, не важно. Она — жена!

— А дальше? — мягко спрашивала Маша. — Что дальше?

— Значит, она права? Ушла от мужа и права! — возмущался я.

И спор этот, как и многие другие, заканчивался тем, что мне приходилось соглашаться с Машей. Нередко она начинала так:

— Ну, поспорим?

И мы спорили — о жизни, о том, что видели в кино, читали в книгах. Получалось так, что Маша видела те же самые картины, читала те же самые книги.

Тайн у нас, как мне казалось, не было, и нам было легко говорить на любую тему. Только о Трофимове я все не решался сказать, хотя собирался это сделать каждый раз.

Тайна эта раскрылась просто и совсем не так, как я ожидал.

После работы я зашел в раскомандировку. Маша была уже здесь. Мы договорились вместе встретиться с нашим начальником, чтоб выпросить у него теплые рукавицы. Наступил январь, и носить машинное масло в тяжелых бидонах голыми руками было не так-то уж приятно.

Губин задерживался. Мы терпеливо ждали его. Он вошел неожиданно, но не успел дойди до стола, как вслед за ним вбежал Трофимов в распахнутом пальто. Подскочил к Губину, схватил его за отворот пиджака, закричал:

— Побегать решил, побегать!.. Да я… я морду набью! Слышишь, ты!

— Подожди, успокойся, — хрипел Губин. — Зачем же на людях и в пьяном виде? Тебе же хуже будет!

— Мне хуже не будет, а прогул вычеркни. Я был в шахте, был!

— Трофимов! — Я подскочил к ним, чтоб разнять, успокоить.

— Это ты, праведник, — скривив губы, протянул Трофимов. — Ты — здесь. Ты — тоже здесь.

Он отпустил Губина и резко повернулся ко мне:

— Что, подглядываешь? Да?

— Зачем же так, Трофимов? — уже за меня вступился Губин. — Иди проспись. Ты же пьян.

— Пьян? Да, пьян. Ну и что? — вызывающе воскликнул Трофимов. — А ты… ты кто?

— Подожди, Трофимов, — потянул я его за рукав. — Пойдем отсюда.

Но Трофимов не слушал меня, он наваливался на стол, пытаясь вытянуть из-под ладони Губина какую-то тетрадь.

— Вычеркни! Не позорь! Слышь, не позорь!

— Ну, хорошо, хорошо, — замахал руками Губин. — А сейчас иди. Иди.

— А ты при мне… при свидетеле вот… Он правду любит… Пусть знают: Трофимов не прогульщик… Не позорь… Вот…

— Успокойся, Трофимов, успокойся.

— Пойдем отсюда, — просил я, продолжая тянуть Трофимова за рукав.

— Ладно, поверим. — Трофимов ткнул в меня пальцем: — При свидетеле — вот.

— И не только я…

Я оглянулся, но Маши в раскомандировке не было.

«Неужели испугалась? — подумал я, но тут же отверг эту мысль, как невозможную, легко принял другую: — Ушла, по делам ушла, не иначе».

— И ты, ты тоже, — указал Трофимов на Губина. — Верно.

Начальник участка покачал головой и опустился на стул, разглаживая смятые листки тетради. Трофимов, отшатнувшись от стола, повернулся, исподлобья взглянул на меня и, ничего не сказав, вышел из раскомандировки.

— Ну и тип! — вздохнул начальник участка. — Совесть замучила… А ты зачем здесь?

— Он действительно прогулял, Павел Васильевич?

— Да не совсем. С горным мастером схлестнулся. Хотел пораньше уйти — приспичило что-то. Объяснить не объяснил, а тот обиделся, жетон не отдал. Трофимов — без жетона и на-гора. Ушел — и баста. Вот он какой хороший. Он хороший, а другие…

Губин не закончил, снова вздохнул.

— А тебе что надо? — вновь спросил он меня.

— Потом. — Я поспешил из кабинета.

Я надеялся увидеть Трофимова в коридоре, но его уже не было. Не было и Маши, с которой мы собирались уйти вместе домой.

На следующий день, как только мы остались одни, я рассказал Маше о том, что произошло. Она молча, не перебивая, выслушала, и когда я спросил по привычке: «Так кто же прав? Губин или Трофимов?» — она, вместо того чтоб мягко и спокойно сказать привычное: «А как ты сам думаешь?» — как-то странно посмотрела в мою сторону.

Я повторил свой вопрос.

— Трофимов, — как будто впервые услышав эту фамилию, медленно произнесла Маша. — Ты знаешь его?

И тут мне пришлось поведать ей о Трофимове то, что невольно скрывал все это время. Она выслушала меня молча, не перебивая, только изредка вскидывала глаза, как бы убеждаясь в том, что это я сижу перед ней.

Закончил я все тем же вопросом:

— Так кто же прав?

И услышал в ответ совсем другие слова:

— В другой раз, Вася, потом.

Она произнесла их тихо, невнятно, и я, тревожась, спросил:

— Ты не заболела, Маша? Может, лучше отпроситься?

— Ничего, пройдет. А ты иди.

— Могу сбегать, я мигом.

— Спасибо, Вася, не надо. Пройдет.

Как назло, в этот день работы было много, я так и не смог до конца смены отлучиться от своего конвейера. Дела в лаве не клеились. Комбайн не шел: обрушивалась кровля, и приходилось заделывать ее. Больно, как по сердцу, стучала по голым рештакам скребковая цепь. Время в такие минуты тянется ужасно медленно, а тут я еще ничего не знал о Маше: как она там, что с ней?

Спросил у слесаря, который торопился к комбайну:

— Как там Маша?

— Ничего! — крикнул он и полез дальше.

«Ничего, — усмехнулся я. — Что такое ничего? Плохо или хорошо? Ох уж эта наша привычка буквально на все откликаться: „Ничего!“»

Маша работала в откаточном штреке на ленточном транспортере. Просто так не сбегаешь — обязательно надо знать, что у тебя есть впереди десять — пятнадцать минут свободного времени. Но эти минуты могут прийти только в том случае, когда уголь идет хорошо, вагоны заполняются быстро и горный мастер поспешно звонит диспетчеру: «Пришлите порожняк». Для горнорабочих, когда дела идут хорошо, перерыв приходится на то короткое время, когда машинисты увозят из-под погрузочного пункта груженный углем состав, а на его место ставят порожняк.

А угля все нет. Стучит цепь. В молчании стоят вагоны. И уже диспетчер звонит на лаву: «Что случилось?»

Усталые, злые выходят из лавы шахтеры, сердито кричат мне: «Да выключай же ты!»

Это — конец смены, невеселый, грустный конец.

Я поспешил в откаточный штрек, еще издали замахал лампочкой: «Выключай, Маша, отмучились». Но лента продолжала крутиться. Я опять замахал, но, видно, Маша не замечала моего сигнала.

Неужели ей действительно плохо? Раньше с ней такого не бывало. Она всегда поджидала меня.

Маша стояла у головки ленты.

— Выключай! — крикнул я.

— Я остаюсь.

— Что-о?! — удивился я. — Остаешься? Так уже все, конец.

— Иди, Вася, не беспокойся. Я сама дойду.

— Опять попросили остаться?

— Ага, — согласно кивнула она. — Такелажники новый бар в лаву будут доставлять. Кто-то должен им помочь.

— Да послала бы ты их всех подальше! — уже в отчаянии крикнул я. — Пошли!

— Иди, Вася, иди.

— А голова? Не болит?

— Нет, ничего.

— Ничего, — усмехнулся я. — Хотел бы я знать, что такое твое «ничего»! Вот Трофимов прогулял — и тоже «ничего».

— Оставь ты его в покое.

— Значит, он прав? Значит, может с кулаками лезть, так, что ли?

— Иди, Вася, пора уже. — Она даже подтолкнула меня.

— Маша, — попросил я, — давай я останусь.

— Спасибо, не надо.

— Но как же ты ночью пойдешь? — схватился я за последнюю возможность уговорить ее.

— Как-нибудь. Ну, иди, а то на трамвай опоздаешь. «Странная она какая-то сегодня, — решил было я, но тотчас же подумал: — Почему — странная? Просто не смогла отказать. Я бы тоже, наверно, не отказался. Бар заменить надо срочно — это и без слов понятно. Вот только почему ее попросили? Может, потому, что на женщин больше надежи, как она сама мне сказала? Наверное, так. Уже не впервые обращаются к ней за помощью. Не ко всем, не к другим ребятам, а к ней. И она ни разу не отказалась. Надо Губину сказать: „Кого вы, Павел Васильевич, просите? Женщину, маленькую, хрупкую женщину. Беречь ее надо, ценить. Есть ли совесть у вас, Павел Васильевич?“ Да, да, — заторопился я, — завтра же об этом и скажу. Приду пораньше и скажу».

Назавтра я пришел на шахту за полтора часа до работы. Знал: в это время Губин сидит в раскомандировке.

Он и вправду сидел, что-то писал.

Всю дорогу я готовился к своей первой в жизни адвокатской речи. Не стушуюсь ли, выскажу ли все, что накипело? Главное — надо сразу заговорить. Не ждать, а иначе… Да, разумеется, сразу… И едва переступил порог, начал:

— Я к вам, Павел Васильевич, по делу. Важному делу.

Видно, я был так разгорячен и взволнован, что Губин, оторвавшись от бумаг, с удивлением уставился на меня. Я без запинки выложил все, что собирался сказать в защиту Маши.

— Ну и ну! — протянул Губин и неожиданно рассмеялся. — Слышь, Трофимов, что он тут наговорил? Прямо как с трибуны.

Я оглянулся — в углу комнаты, у доски показателей стоял Трофимов и улыбался.

— А ведь он прав, Павел Васильевич, прав, — выступил вперед Трофимов и пожал мне руку. — Ничего не скажешь. Врезал по первое число.

— Ну и Сушков! — все еще удивлялся Губин. — Прямо как по-ученому. Вот какая она теперь, молодежь-то… Н-да. А мы все по старинке: кулаком, да матюком, да еще выпьем для храбрости. Стареем мы с тобой, Трофимов, стареем. Ну, так вот что, Сушков, — обратился ко мне начальник участка. — Как в протоколе пишут, примем во внимание твое заявление.

— А со мной как, Павел Васильевич? — спросил Трофимов, подаваясь к столу.

— Все уже в порядке, не волнуйся. До приказа не дошло. Но чтоб в последний раз. Сам понимаешь.

— Спасибочки вам, Павел Васильевич. Да я, я расшибусь. А за то — сами понимаете… — засмущался Трофимов, пятясь к двери.

— Ладно уж, чего там. — И бросил вдогонку: — Поучись у Сушкова защищаться. — И, уже не глядя на нас, наклонился над бумагами.

Трофимов подхватил меня под руки, шепнул:

— Пошли.

Когда мы вышли из раскомандировки, он, прижав меня к груди, выдохнул:

— А ты молодец. Здорово ты. Но Маша обидится. Не такая она, правильно? Ты сам говорил — не такая. В этом вся штука. И верно, тут ничего не поделаешь. Вот так-то, брат. И все же ты — молодец. Так и надо. Не каждый бы смог. А ты смог.

Говорил он отрывисто, бессвязно, видно, был слишком взволнован, не меньше, чем я.

— Ты уж, Вася, не говори ей. Ладно, не говори. Сорвался — бывает. И вообще — никому, понимаешь. Не хочу.

— Она уже знает, — легко признался я.

Трофимов растерянно переспросил:

— Как знает? Сказал, да?

— Она сама видела. Она была в раскомандировке. И ушла.

— Ушла, — эхом отозвался Трофимов и весь как-то обмяк, руки его соскользнули с моих плеч.

И только сейчас, в эту минуту, ярко вспыхнула мысль: «Они знают друг друга».

Я думал — угаснет она, стоит только Трофимову взглянуть на меня и, усмехнувшись, сказать: «А впрочем, ерунда все это».

Но он не сказал этих слов, он молча поднялся и зашагал к выходу и ни разу не оглянулся, как будто все время был один. А я уже не сомневался в том, что между Машей и Трофимовым что-то было, но я не предполагал, что узнаю об этом так скоро.

3

С того дня Маша разговаривала мало и неохотно. «Конечно, обиделась», — думал я, твердо помня слова Трофимова. Спросить не решался, боялся, что Маша не простит мне такой «помощи» и тогда нашей дружбе конец.

Шли дни, и Маша все отдалялась от меня. Не встречал я и Трофимова. «Неужели избегает? — спрашивал я себя и тут же отвечал уверенно: — Разумеется, да».

Сомнения не было — они как-то связаны друг с другом и не хотят, чтоб кто-то еще узнал об этом. «Ваше дело, — хотелось мне сказать им обоим. — Я и не хочу знать».

Но неизвестность томила меня, подталкивала, и я был уверен: придет час — не выдержу, спрошу. И этот час должен был наступить, раз дело дошло до того, что я стал подходить к Маше так, чтоб она не видела меня, чтоб со стороны взглянуть на нее, по лицу угадать, о чем думает.

Однажды во время работы попросил слесаря приглядеть за конвейером, сослался на то, что лампу сменить надо. Он согласился, и я, будто освободившись от груза бесконечных вопросов, терзавших меня в эти минуты, чуть ли не бегом устремился в откаточный штрек.

Лампу держал в руке, свет прикрывал ладонью, он чуть заметно струился сквозь пальцы, и я на ощупь шел быстро вдоль ленточного транспортера. Лента двигалась плавно, без стуков, шуршала тихо по роликам, и еще издали я услышал вдруг голос, надрывный, стонущий. Прислушался, угадал: Маша поет. Подступил ближе — голос стал четче, даже слова разобрал:

Кончен, кончен дальний путь…

Не слышал я раньше, как Маша поет, и вот — услышал, и стиснуло дыхание, что-то колкое забилось о сердце. Я прикусил губу, заморгал ресницами — так надрывно и стонуще срывались в темноту штрека слова протяжной песни.

Спотыкаясь, медленно отступил, наконец повернулся и побежал, чувствуя, как пылают щеки. «Зачем, зачем я это сделал?» — клял я себя, считая поступок свой гадким, унизительным. Но, чуть успокоившись, уже терпеливо и молча прислушался к мыслям: «Все правильно. Теперь решиться надо, помочь. Опять помочь? Ну и что? Может, так и надо, так должно быть. Да, так должно быть, и я имею на это полное право. Чем скорее, тем лучше. Хватит мучить себя вопросами. Может быть, завтра. А почему бы нет, хотя бы и завтра…»

Но прошел еще день и еще, а я все не решался, все чего-то ожидал, момент удобный выискивал. Хотя бы спросила Маша: «Что с тобой? Сумрачный ты, Вася», улыбнулась бы, что ли. Не замечал я, чтоб обиду она таила. Подойдет, заговорит, о здоровье спросит, о книгах прочитанных, о себе расскажет — что прочла, что посмотрела, что купила. А на спор, на откровенность не вызывала, не намекала даже.

В этот ясный декабрьский день я был расстроен, на работу не спешил, знал, что ко мне подойдет комсорг шахты и опять прочитает нотацию о том, что мне, как члену комитета, не следует забывать о своем поручении — о своевременном выпуске стенной газеты. «Уже месяц висит, — скажет он. — Пора обновить». Будто я без него не знаю, а вот попробуй возрази: «Ни одному же мне писать, на самом деле. Сколько можно!» Возмутится: «Ты редактор. Подыскивай сам людей». Легко сказать — подыскивай… В общем, невесело я чувствовал себя в этот день, хотя и солнце ярко светило, и было морозно, и снег приятно похрустывал под ногами.

Ребята уже выходили из раскомандировки, направляясь в раздевалку. Я поспешил за жетоном, но в дверях меня задержал начальник участка:

— Сушков, подожди.

Когда все вышли, в кабинете осталось трое — я, Губин и Маша.

— Вот, — обратился Губин ко мне, — с Машей пойдешь. Поможешь аммонит донести. Не забыл еще?

— Взрывником? — с удивлением спросил я, взглянув на Машу.

— Да, взрывником, — ответил за нее Губин. — Моя бы воля — оставил бы я тебя, Маша, в этой должности навсегда. Но, увы, закон есть закон. Узнает высокое начальство, всыпят по первое число, а Сушков в своей газетке раскритикует. Так, что ли, Сушков?

Давно я не видел Павла Васильевича в хорошем настроении — по кабинету ходит, одну руку сунул глубоко в карман, другой размахивает, будто что-то рубит перед собой. Маша тоже оживлена, — вижу по тому, как поглядывает на меня, весело улыбаясь.

— Надолго? — поинтересовался я, когда мы с Машей, уже одевшись, торопились к уклону.

— На неделю, наверно.

— Жаль, очень жаль.

— Что так?

— Вместе бы ходили. Разве плохо.

— А зачем? Ты машинист, тебе расти надо, повышать свою квалификацию.

— Нет, мне лучше с тобой.

Сказал я это искренне, от всей души, и Маша, поглядев на меня, засмеялась.

— И оказывал бы мне помощь? Не так ли, Вася?

— Ты уже знаешь? — удивился я. — Тебе Трофимов сказал?

Мы уже подходили к уклону, и машинист подъема махал нам рукой: скорее, мол, скорее!

В трамвае я сидел вплотную с Машей и, пока спускались вниз, на двести пятнадцатый горизонт, поглядывал на нее. «Угадал, конечно, угадал», — убеждал я себя, будто за этой отгадкой находилось то, что должно вновь примирить нас — уже навсегда.

По дороге на лаву она молчала, да и трудно было разговаривать — шли мы друг от друга на расстоянии пяти шагов. Молчала она и в лаве, — некогда было, да и сама работа ответственная, не поговоришь.

И вот я снова сидел в конвейерном штреке, отсчитывал: «…Пять… Двенадцать… Тридцать восемь…» Как и в тот раз, появилась она неожиданно, запыленная, уставшая, минуты две сидела, привалившись к стене забоя и прикрыв глаза, — отдыхала.

Обратной дорогой она заговорила первой, тесно идя рядом со мной:

— Ну как, привыкаешь? Бежать не собираешься?

— Откуда ты это взяла, Маша?

— Да скучный ты больно ходишь, вроде как пришибленный. От меня совсем отдалился. Думал, обижусь за помощь твою? Поругаю?

— Я так и решил. Мне и Трофимов сказал.

— Что он сказал? — быстро спросила она.

— Обидишься, мол. Женщина ты не такая, особенная.

— Так уж и особенная?

— А что, разве не так? — оживился я, радуясь тому, что Маша просто и душевно заговорила со мной, будто ничего и не произошло. — Идешь туда, куда посылают, делаешь все, как надо, не возражаешь. Вообще — безотказная.

— Ну, совсем захвалил, — смущенно проговорила Маша. — Хоть в газетку пропечатывай.

— А что, идея. Возьму и напечатаю.

— Только попробуй! — погрозила Маша. — Тоже мне, нашли героя. Нет, Вася, я просто баба, обыкновенная баба. Да еще незамужняя… Вот что, Вася, я ведь сегодня именинница, приглашаю на чай. Ну как, не возражаешь? А то, может, девушка есть?

— Нет у меня никого.

— Так уж и нет?.. Ну вот, закраснел сразу.

Не верилось даже, что смогла Маша так просто, совсем по-домашнему, пригласить к себе. Казалось, передумает, отзовется шуткой — и разойдемся, пожелав спокойной ночи. Не раз примечал: дойдем до ее подъезда — она торопливо, будто я сам напрошусь, сунет мне руку, скажет: «Тут я сама», и заспешит не оглядываясь. Нет, не забыла, напомнила, как только поднялись на поверхность:

— Не исчезай, Вася, подожди.

Вечерело, мягкие тени сгущались, чернили снег, уже и так потемневший от угольной пыли. Огни со всех сторон, то густые, то редкие, мигали так же ярко, как высокие звезды, и самой яркой, сияющей вычерчивалась в небе звезда на копре.

Неужели через полчаса я буду сидеть в гостях у Маши? Уже давно — чуть ли не в первые дни нашего знакомства — я склонялся к тому, чтобы побывать у Маши, как будто был уверен: придешь к ней домой, поглядишь на то, как живет она, — и станет эта женщина еще ближе, роднее. Меня всегда тянуло к общению с ней, близкому, родственному, и я не скрываю того, что невольно люблю, особенно по вечерам, проходя мимо освещенных окон, посматривать на них.

И вот я с волнением переступаю порог Машиной комнаты. Комната небольшая, квадратная. В ней тепло и уютно, и сразу видно, что живет здесь женщина одинокая, аккуратная. На постели, на столе, на этажерке чистенькие, отливающие белизной плетеные кружева. На полу, по всей комнате, самодельной вязки половики. На стене, над кроватью, пестренький ковер, над ним в застекленной раме фотографии разных размеров.

Машин голос будто подменен, но к нему я привыкаю быстро. Приятно слышать, как мягко, растягивая гласные, выговаривает она слова. Да и сама она выглядит мягче, круглее и не кажется столь маленькой и хрупкой.

— Присаживайся, Вася, посмотри пока. — Она подвинула мне стул, положила альбом с фотографиями и вышла на кухню.

Я рассматривал фотографии, а Маша что-то собирала на стол, проходя мимо, заглядывала через плечо, поясняла: «А это мой отец. Погиб на войне», «Это мама, я ее не помню, она умерла, когда мне и года не было», «Ребята из училища, я ведь горнопромышленное кончала», «Ну, а тут все знакомые, бывшие подруги, товарищи», «Да, все шахтеры. А как же — пятнадцать лет в шахте»…

И вдруг — будто ожог получил, едва не вскрикнул: смотрел на меня большими круглыми глазами Трофимов. Конечно, это был он, молодой еще, с густой шевелюрой, улыбающийся. А рядом, приткнувшись к нему, как птенчик из-под крыла матери, выглядывала Маша, тоже улыбающаяся и совсем как школьница, даже косички торчат.

— Это мы, я и Трофимов, — послышался рядом голос Маши, и я, не заметив ее, вздрогнул, но глаз не поднял — не осмелился.

— Учились вместе, работали, — помедлив, проговорила Маша и, помолчав, пригласила к столу, налила вина, улыбнувшись, подмигнула. — Держи. С устатку можно.

Она быстро раскраснелась, махнула рукой.

— Непривычна я, отвыкать уже стала. А ты выпей еще, угощайся, сама напекла. Хозяйка никудышная, а все же приятно. Так что не серчай.

Она подвинулась и, совсем как мать моя, поглядывая мне в лицо, провела ладонью по волосам и тихо, с надрывом, проговорила:

— А сына своего я тоже Васей хотела назвать. Имя уж больно мягкое, ласковое. Да вот — не получилось.

Я смотрю на нее, лицо ее морщится, подрагивает подбородок, и я сижу, не смея шелохнуться, чувствуя, как накапливается в горле что-то тяжелое, что мешает дышать, говорить. Мне кажется, Маша вот-вот заплачет, уткнется мне в грудь, но она откинулась на спинку стула, безнадежно прошептала:

— Все в один день порушилось.

Она покачала головой, будто не веря еще в слова свои, и, пересилив себя, протянула руку к альбому, почти наугад, на ощупь, вынула фотографию, ту самую, где были они, Маша и Трофимов.

— Накануне того дня снимались, его родителям послать решили. — Чуть помедлив, уже твердо, удаляясь в глубину воспоминаний, заговорила. — Сюда, в поселок этот, мы приехали вместе. Я — из детдома, он — по вербовке из колхоза. В ту же осень и познакомились. Не мудрено было: учились вместе, виделись каждый день, вот и приметили друг дружку. Уж и не знаю, чем приглянулась, — маленькая, пухленькая, вроде колобка… Парень он видный, стройный, на таких девки сами вешаются. А я упрямилась еще, все что-то выказывала. А он — за мной, не отстает и в училище и в шахте. Начальство упросил, чтоб меня, значит, к нему приставили. Он взрывником уже работал, а я еще практику проходила, вроде срока испытательного. Для нас, девушек, исключение такое делали, словно жалели. Так что всюду нас видели вместе. Директор училища как-то встретил меня, сказал: «Вот она, идиллия». А я не поняла тогда, съязвила: «Меня Машей зовут». Смеху было на все училище, так и звали «Идиллия». Оно, может быть, и верно было, уж больно все по-книжному шло, вроде сказки какой. Это у меня-то, детдомовской… Не верилось даже… А он успокаивал, слова, какие положено, говорил, а однажды подхватил и от самой лавы до шурфа на руках нес… Так и любились мы, не дети и не взрослые, просто счастливые. Верилось уж — так и будет на всю жизнь, навсегда…

Маша притихла, еще ниже склонила голову, как бы отрешаясь от того, что есть, а принимая только то, что было. А может, не хотела, чтоб я видел ее лицо?

— Да, все порушилось в один день, — проговорила она так, будто еще пыталась усомниться, и, уже не оставляя за собой ничего, кроме одной лишь правды, повторила: — Именно в тот день, вернее, в тот час, когда все это случилось… Он палил, а я отсчитывала взрывы… Оставалось не много, совсем не много… И вдруг — тишина… «Неужели просчиталась?» — подумала я, но его все не было… И взрыва не было. Ни его, ни взрыва — только тишина, и страшно мне сделалось, закричала, замахала лампочкой. Вижу — спускается, бросилась навстречу и замерла, увидев его лицо — потное, в пыли и такое бледное, испуганное… «Шнур не взорвался, завалило его». — «Помочь?» — предложила я. «Ты что, с ума сошла? — крикнул он. — Там все рушится, не подойдешь. Я пытался — не вышло». — «Что же делать?» — спросила я, и его взбесила моя наивность. «Сказать надо, вот что. Пусть приходят и расчищают». — «А ты?..» Он снова закричал: «При чем тут я? Я не имею права, да!» — «А они?» Тут я представила, какой будет взрыв, если ударить обушком по капсюлю… Он затряс меня: «Да очнись же ты и не мели ерунды… И не бойся… Ну, влепят выговор, ну, с работы снимут… Не пропадем же…» Я молча встала и взяла из ниши обушок. «Ты что, рехнулась?.. Не пущу!» Он попытался вырвать обушок, и я замахнулась на него. Он отшатнулся, и я успела проскочить в лаву, но он тут же догнал меня, выбил из рук обушок и ударил. Не толкнул, а ударил… Я упала, а он навалился, захрипел: «Я за тебя отвечать не собираюсь…» Он что-то еще говорил, но я не помню. По всему телу прошла такая резь, что я потеряла сознание… А потом все сделалось безразлично. Мертвый ребенок, больница — все как во сне, кошмарном сне… Он приходил, умолял, я молчала… Он уехал, а я, я осталась. На взрывника выучилась… Так и жила… жила… Он по свету поездил, вернулся, меня отыскал, прощения просит… Исправился, мол, не тот я теперь… Как мне быть, Вася?

Что я мог ей сказать? Все это время я задавал ей вопросы, и она всегда отвечала на них, и ответы ее я принимал как истину, и если спорил с ней, то только затем, чтоб еще раз убедиться в правоте ее слов.

Потрясенный рассказом, я сидел, не смея приподнять глаза, будто я тоже был виноват в том, что случилось тогда, в тот час.

— Простить? За что? Зачем? И можно ли прощать? Все ушло, а жить надо. Разве ушло? Раз говорю, значит, не ушло, нет. А потом? Что будет потом? Совсем я запуталась. Мучаешься вопросами, а стоит ли? И кто виноват, Вася?..

Я молчал. Я не знал, что сказать.

В тот вечер я так и ушел от Маши, ничего не сказав. Она проводила меня до двери и, нагнув голову, поцеловала точно так, как делала это моя мать.

— Приходи ко мне, Вася, приходи.

Я выскочил из подъезда и быстро пошел в темноту улицы, не замечая вокруг ни огней, ни звезд, ни людей, проходивших мимо. Мысли теснились в голове, кружили ее, и никогда мне еще не было так тяжело, как сейчас.

Очнулся я уже за поселком, в степи, наткнувшись на присыпанные снегом стога сена. Искрящимися холодными снежинками повисли в небе звезды, ночная одинокая степь безмолвно дышала леденящим морозцем, и было жутко стоять одному посреди нее, вздрагивать от случайного крика заблудшей птицы.

Я повернул назад и поспешил к мигающим огням поселка, нарастающему гуду шахтного вентилятора, уверенный в том, что и в этот поздний час я встречу шахтеров, идущих на работу.

Смирнов и Петька

С самого утра облака плывут низко. Они надвигаются на шахтерский поселок медленно, округлые, свившимися клубками. Провалы между ними глубокие, темные. Придавленный тяжестью облаков, воздух сгущен. Влажный ветер несет с собой запах прелой земли. Деревья, дома и даже самые высокие терриконы и копры расплывчаты и кажутся сегодня ниже обычного. В любую минуту надо ждать дождя, спорого, какой бывает только в августе, но тяжелые облака проходят мимо, к городу, не бросив и капли.

Мы работаем молча, торопливо. Путь наш замкнут: от клети до штабеля крепежного леса — двухметровых, распиленных надвое бревен. Одни с пустыми руками спешат от клети к штабелю, другие — навстречу, от штабеля, с лесиной на плече.

Наша работа проста: заполнить лесом клеть и спустить под землю. Там такие же лесоносы, как мы, разгрузят ее и погонят бревна по транспортерам к лаве.

Смирнов, долговязый, с худым, узким лицом, дышит неровно, приоткрыв рот, сосредоточенно считает бревна:

— …Шестнадцать… Тридцать пять… Сорок…

Он точен, придирчив. Бывает, собьется со счета, придержит нас, залезет на верх клети и начнет крутиться.

Федор Гладких, парень молодой, красивый, глядя на него, смеется:

— Паша, вон, смотри, пропустил, задом прикрыл, не заметил. — Толкает меня в плечо так, что я чуть не падаю. — Машинист, беги дерни разок рукоятку, встряхни его в клети. Очухается, может…

— Перестань, балаболка. Чего понапрасну пристал к человеку? — перебивает Федора самый рослый из нас, бригадир Виктор Иванович. Он смущенно глядит на меня, как бы оправдывается: «Ты, малыш, не обращай внимания. Смирнов человек со странностями. Что тут поделаешь». Странность Смирнова заключается в том, что он всякий раз пересчитывает бревна, хотя знает, что в клети умещается пятьдесят — пятьдесят шесть лесин, не больше.

И все же нам приятно. Есть среди нас человек, который подбивает итог нашей однообразной работе. В этом прямо никто не признается, но я почему-то уверен: замолкни Смирнов — и на него посмотрят с удивлением.

Я работаю здесь уже целый месяц и каждый день слышу:

— …Двадцать четыре… сорок три…

— Всё, — вздыхает наконец Смирнов и, покачиваясь длинным, худым телом, идет к будке. Он мнет в пальцах папиросу, которую достает из-под каски.

Федор, словно встряхнувшись от сна, оживляется, весело кричит:

— Всё так всё! Кинем кости на отдых. — И уже в который раз за это утро грозит небу: — У, сволочь, просвета даже нет.

Я пробегаю мимо них в будку, даю сигнал под землю, тяну на себя рукоятку лебедки. Деревянное строение скрипит, когда клеть вскидывается вверх, но вот канат на барабане начинает раскручиваться, и клеть быстро исчезает.

Потом я выхожу к ребятам, прислушиваюсь к разговору. Обычно слышен голос Федора, звонкий, дробный, как частые удары по тонкому листу железа. Иногда вставляет несколько слов Виктор Иванович, реже всех Смирнов.

— Дай-ка закурить, мои вышли. В такую слякоть и пачки не хватает, — обращается Федор к Смирнову.

Тот молча снимает с головы каску, бережно, двумя шероховатыми пальцами, вынимает из-за подкладки две папиросы — себе и Федору. Закурив, говорит задумчиво:

— Машина с лесом что-то задерживается. Пора бы.

Ему никто не отвечает, — наверно, потому, что знают: не то думал сказать Смирнов. Да и сам Смирнов не ждет разговора о машине. Он встает, поворачивается к нам лицом и долго смотрит в степь, за которой начинается поселок.

Я смотрю на него. Он, точно журавль, вытягивает шею, губы его тонко сжаты, руки согнуты в локтях, — кажется, взмахнет ими и скроется из глаз. А над его непокрытой головой — каску он держит в руке — все той же сгущенной массой тянутся облака. Сильно, до ощутимости, несет дождем, но самого дождя все нет, и эта медлительность тяготит нас. Тяготит своим молчанием и Смирнов.

Каждый день в одно и то же время Смирнов отыскивает там, впереди, то, чего он ждет вот уже две недели. Больно видеть его в этот момент. Лицо Смирнова морщится, и выглядит он старее, сутулее. Мне хочется встать рядом и помочь ему. Я знаю, что это же хочется сделать и Федору и Виктору Ивановичу, но мы не двигаемся с места, а замираем и упорно ждем, когда Смирнов обрадует нас.

Наконец мы слышим его глухой голос, но говорит он не то, чего мы ждали:

— Дождь будет.

— Обрадовал чем, — беззлобно усмехается Федор. — А машина придет, не беспокойся. Начальство должно думать, ему видней, понял? Да и норму мы свою выполним, не виноваты же, что лаву давит…

Он еще собирается что-то сказать, но в это время Смирнов делает шаг назад и губы его как-то странно подергиваются, а глаза начинают блестеть, словно пелену с них сняли.

— Петька идет, — хрипловато говорит Смирнов.

Мы выскакиваем из-за будки на ветер, отыскиваем глазами в степи фигурку мальчика.

— И впрямь он, — шепчет Виктор Иванович и улыбается. — Вот пострел, глядь, не выдержал.

— Где? Где? — вертит головой Федор, опирается рукой на мое плечо, больно давит вниз.

— Да вон, за бугром, вынырнет. Жди.

Теперь не только Федор, но и я, самый маленький ростом, вижу на вершине далекого бугра движущуюся фигурку.

— Трудно ему идти, — замечает Виктор Иванович. — Глинистое здесь место, оскользнуться можно.

— Да, — едва шевелит губами Смирнов. Он весь в напряжении, не будь нас, бросился бы навстречу мальчику.

Резкий сигнал из-под земли: пора поднимать клеть и приниматься снова за работу.

— Эх, черти, не вовремя! — зло кричит Федор.

Смирнов круто поворачивается, тянет меня за рукав.

— Давай, машинист. — И сам широко шагает к штабелю.

Нас ошеломляет неожиданное поведение Смирнова.

— Да ты что! Петька ведь!

— Паша, какая муха укусила?

— Ну, чего стоим! — сердито торопит нас Смирнов. Он уже с лесиной на плече идет к шурфу.

Мы неохотно расходимся, то и дело оборачиваемся назад, но мальчика не видим — он скрылся в низине. Почему-то обидно за Смирнова, жаль Петьку. Я даже начинаю сомневаться в их дружбе.

Еще до того, как мне прийти сюда, они уже были вместе. Первое время я с интересом следил за ними. Однажды спросил Виктора Ивановича:

— Родственники они?

— Кто?

— Ну, Петька этот с нашим Смирновым.

— Нет, что ты! Просто дружат.

И, заметив на моем лице недоумение, рассказал:

— Как-то прибежал Петька на шурф, видит — нет дяди Паши. Говорим ему: заболел, мол, твой друг, дома он. Петька сел на скамью, брови нахмурил — и ни с места, а потом обратился ко мне: «А вы, дядя Витя, были у него?» — «Нет, отвечаю, не был». Он вскочил как ужаленный и так слезно выкрикнул: «Да как вам не стыдно! Может, он помирает, а вам — ничего!» И убежал. А мне и правда неловко стало. После работы с Федором к Смирнову пошли. А он не ждал нас, растерялся. Да и мы не знали, с чего начать. Будто вместе много лет работаем, а друг к другу ходим раз в год по обещанию. Ну, потом, конечно, разговорились. Я ему и скажи: «Твой друг нас пристыдил, ему говори спасибо». Он улыбнулся и говорит: «Сына бы мне такого. Жена есть, а детей не нажили. Вот такие дела…»

Но и после этого разговора я не переставал удивляться. Мальчик прибегал ежедневно, и я не замечал, чтобы уходил недовольный, хотя бывали дни, когда Смирнов почти не разговаривал с ним. Да и о чем они могли говорить, что мог интересного поведать Смирнов? Всю жизнь он проработал на шахте, никуда не ездил, окончил всего четыре класса! Он был из тех, чья юность прервалась войной.

Как-то привел Смирнов Петьку ко мне в будку, попросил:

— Дай ему за рукоятку подержаться. — Видя мое удивление, тронул за плечо. — Не бойся, он смышленый.

Я неохотно передал управление лебедкой мальчику. Петька схватился обеими руками за рукоятку и застыл. Глаза сузились, стали пронзительно-острыми, морщинки на лбу углубились, и выглядел Петька старше своих десяти лет. Смирнов стоял рядом, не сводил взгляда с мальчика, глубоко втягивал в себя дым папиросы. Клеть выпорхнула из-под земли, рука сама невольно потянулась к рукоятке, но Петька уже притянул ее к груди и не сразу разжал побелевшие тонкие пальцы. Он выбежал из будки, закричал:

— Поднял! Поднял!

Смирнов, улыбаясь, прижал меня к себе:

— Спасибо, малыш.

И тут я понял, почему ластится к нему Петька. Душа у Смирнова простая, открытая. Но вскоре усомнился. Смирнов при всех разговаривал с мальчиком грубо, резко. Тут не только обидеться, зареветь от злости можно. Петька ушел склонив голову, а на другой день снова появился, все такой же суетливый, веселый.

Ему никогда не было скучно с нами. Когда мы работали, он сидел в стороне и смотрел, как мы таскаем тяжелые бревна, а когда наступал отдых, радовался больше, чем мы. Петька подбегал к Смирнову, и они уединялись. Мы замечали, как мальчик о чем-то спрашивает Смирнова и тот как бы нехотя отвечает, а если мальчику хотелось потрогать какой-нибудь механизм, Смирнов послушно вставал и шел за ним.

Меня удивляло еще и то, что Петька приходил сюда, на шурф, и только сюда. Я не слышал, чтоб Смирнов пригласил его к себе. Как-то я не выдержал и спросил его об этом. Он посмотрел на меня с удивлением, словно впервые догадался о такой простой возможности, но ничего не сказал, а когда этот же вопрос возник у Виктора Ивановича, пожал плечами.

— У него родители есть. Они любят его. Где уж мне приглашать? Хорошо, что сюда ходит.

Тут у меня родилась мысль: Смирнов просто поддерживает дружбу с Петькой для того, чтобы не обидеть мальчика, и дожидается, когда тот поймет и не станет больше ходить к нему.

Но мальчик ни о чем не догадывался, он прибегал, как всегда, улыбающийся, жизнерадостный.

В последнее время одно печалило Петьку. Он просил, чтобы его сводили вниз, под шурф, но Смирнов отговаривал, находил всякие причины.

— Да покажи ты, — не выдержал Виктор Иванович. — Как бригадир, разрешаю.

— Все в порядке будет. Никто не заметит, — говорил Федор.

— Нельзя ему, — стоял на своем Смирнов.

— Но почему? — спрашивали мы.

— Нельзя, — твердил Смирнов и отходил от нас.

А мальчик был упорен, и отказывать ему становилось все труднее. Мы уже начали подумывать над тем, что Петька когда-нибудь не придет, и тоже с нетерпением стали ждать его. Тогда мы работали молча, о мальчике старались забыть и не напоминать о нем Смирнову.

И вот — это было в пятницу — прибегает мальчик в застиранных брюках, помятом пиджачке, стянутом ученическим ремнем, в замасленной шапке. Серые глаза широко открыты, блестят. Нам сразу полегчало.

— Шахтер ты, брат, настоящий.

— Только бы аккумулятор поменьше, и все сошло бы.

— Не тяжел он тебе, Петя?

— Нет, ничего.

Один Смирнов молчит, мнет в пальцах окурок. С самого утра он такой хмурый. Виктор Иванович спросил:

— Ты, Паша, не прихворнул случаем?

— Нет, — смутился Смирнов и вдруг заговорил о мальчике, чего раньше не делал. После ухода Петьки он обычно замолкал, и если мы говорили о парнишке, о том, какой он подвижной, интересный и любознательный, Смирнов только улыбался, прислушиваясь к нам, и лишь иногда отвечал коротко и глухо, повторяя наши слова: «Да, он хороший».

Смирнов начал не сразу. Сначала посмотрел в степь, потом повернулся к нам, снял каску, достал оттуда папиросу, закурил, шумно выдохнул дым изо рта, заговорил сиплым голосом:

— Вечор к Петьке на дом ходил. Приоделся для этого дела получше, думал, с родителями потолкую — отпустят парнишку под шурф. Ведь пристает он, смотрит так, что жалость берет. Я ведь не каменный.

— Ну, и как, поговорил? — нетерпеливо спросил Федор.

— Поговорил. Не застал я их, в город уехали, в гости, а парнишка один, не захотел ехать, меня ждал, а сказать не сказал, — побоялся, видать. Мне обрадовался, чаем угостил. Посидели мы с ним, а напоследок в слезы. «Хочу завтра», — и все. Я ему: «Родителев, Петя, не предупредили, нехорошо будто». — «Не узнают», — отвечает. А как не узнают? Узнают. Нехорошо получается без согласия старших.

— А мы не старшие? — весело крикнул Федор и ударил по колену Смирнова, повторив уже с задором: — Дети по-твоему, да? А он молодец, Петька! Настоял на своем. Мы шахтера из него сделаем.

Но Смирнов так и не повеселел.

— Да ты, Паша, не волнуйся. Ни одна газомерщица не заметит, — успокаивает Федор. — Я ребят уже предупредил. Если что, задержат.

Шурф неглубокий — сорок пять метров, семьдесят три ступеньки. Нам их преодолеть ничего не стоит, а каково Петьке! Первым спускается Смирнов, за ним — мальчик, придерживаемый Виктором Ивановичем.

— Ну, счастливо. — И машет им рукой. Потом подсаживается к нам, помедлив, говорит: — Вот думаю я так: к настоящему труду он хочет его привадить. Постепенно, а не наскоком. Ведь не баловство у нас тут. Взрослые бегут, а тут — мальчишка. Поди, этого и боялся Смирнов, а не родителей. Они-то поймут, спасибо скажут…

Мы слушаем Виктора Ивановича и думаем: может быть, и так, может быть, здесь не только тяготение одинокого человека к ребенку, а, как выразился бригадир, надо привадить к труду.

А Виктор Иванович продолжает:

— И верит ему Петька, на грубость не обижается, словно чует сердцем, что жизнь-то у Смирнова прошла в колдобинах. Ребенок — он всегда чуткий. Помнишь, Федор, мальчик плакал, в футбол не взяли играть? Прошли мы и только посмотрели, а Смирнов остановился, взял с собой, уговаривал: «У нас лучше, у нас тебе понравится». И правда, понравилось Петьке, ходит…

Через полчаса Смирнов и Петька возвращаются. Мальчик закрывает лицо от света пыльными ладонями, оно в угольной пыли, с темными полосками от пота. Лишь глаза блестят сильнее, чем прежде. Он просит у нас зеркальце, но зеркальца нет. Мальчик вздыхает и долго не соглашается вымыть лицо и руки.

Прошло часа полтора, как счастливый Петька убежал домой. Уже кончаем загружать последнюю клеть, когда Федор останавливает нас:

— Ребята, смотри, какое чудо плывет!

Смотрим в степь и видим быстро приближающуюся женщину. Низенькая, в короткой юбчонке, она издали кажется нам девушкой. Вот она появляется возле будки, и мы признаем в ней Петькину мать.

— Кто у вас старший? — спрашивает она, вытирая уголком платка пот с подбородка.

— Что случилось? — подается к ней побледневший Смирнов.

— Ты мальчишку водил в шахту?

— Я.

Женщина выпрямляется, молча оглядывает Смирнова и вдруг обиженно начинает кричать не вяжущимся с ее маленькой фигурой резким голосом:

— Седой наполовину, а ума не нажил! Зачем страсти божии мальчишке показываешь! Разумеешь ты или нет? Ишь чего выдумал — к шахте Петьку приучать! Не будет этого! Не будет этого, никогда не будет! От школы отобьется, начнет здесь пропадать. Как ты, спину потом горбатить под этим лесом пойдет!

— Он умный, — растерянно отвечает Смирнов и вызывает новую, еще более яростную, вспышку:

— А ты хочешь, чтоб он у меня глупым был? Изувечить его хочешь? Не дам! Я управу найду!

Качаясь, как от тяжести, Смирнов проходит мимо женщины, скрывается в будке, а та кричит вслед:

— А, стыдно стало! Да тебя в тюрьму посадить мало, да!

— Молода, а зла, видать, — цедит сквозь зубы Федор.

— Чего ты городишь? — прерывает ее Виктор Иванович. — Обидела человека, эх, ты… Парнишка ему как сын родной.

— Вот тоже отец нашелся! У него свой есть, жив еще.

— Эх!.. — сокрушенно машет рукой Виктор Иванович.

И это «эх» действует на женщину отрезвляюще. Она как бы оседает и уже не кричит, а говорит, опустив руки на бревна, словно придерживается:

— Зачем же без разрешения? Напугалась ведь я. Пытала его, где был, а он молчит. Уж мальчишки сказали: «На шурф бегал».

Федор подбегает к ней:

— Мать, да ты не бойся. Мы из него шахтера сделаем, сильного, настоящего.

— Бревна таскать! — охает женщина.

— Почему бревна? — удивляется Федор. — Механизмами управлять будет. К его времени шурф как память останется, редкость музейная. Поняла?

— Ишь какой прыткий! — обижается женщина. — Не верю я вам.

— Не веришь, потому и за мальчишку боишься, — вставляет свое слово бригадир. — А ты поверь. В наше время главное — поверить.

— Выгородить его хотите. — Она кивает в сторону будки: — Виноват он, и вы виноваты. Не верю я вам.

— Ты себе не веришь, ты мальчишке поверь…

— Ой, какие воспитатели нашлись! Да подите вы… — Она отрывает руки от бревен и быстро уходит от нас в степь.

Спохватываемся поздно. Я кричу:

— Петьку отпустите к нам! Хорошо?

Она не оборачивается, не слышит моих слов. И непонятно, простила она нас или нет, поняла ли… Мы так и объясняем Смирнову, когда он выходит из будки, но он отвечает одно:

— Я слышал.

«Тоже не верит», — с обидою думаю я и снова смотрю в степь, но женщины уже не видать.

Это было две недели назад. Мальчик больше не приходил. Неделю мы ждали его, а там дела и заботы оттолкнули мысль о Петьке в сторону, и мы примирились с тем, что мальчику навсегда заказана сюда дорога. Значит, не зря не поверил Смирнов, прав оказался, и, наверно, потому никто не решался сказать, чтоб он сходил к родителям Петьки. Смирнов подолгу молчал, часто, отдыхая, сидел лицом к шоссе и о чем-то думал. Его состояние отражалось и на нас. Прав был Федор, когда говорил: «Скучно». А тут, как назло, испортилась погода.

И вот с каждой минутой все ближе и ближе к нам Петька. Он торопится, скользит по мокрой траве. А мы, вместо того чтобы встретить его, как подобает, принимаемся за работу, начинаем таскать ставший более тяжелым и скользким лес.

Я ищу поддержки у Виктора Ивановича, у Федора, но они молчат. А Смирнов уже ведет счет:

— …Пять… Восемь… Одиннадцать…

Впервые хочется, чтоб он замолчал.

Мы кружимся по замкнутому пути — от штабеля к клети, от клети к штабелю, все быстрее и быстрее. А мальчик приближается. Я слежу за Смирновым и не сразу замечаю, что он не такой, как всегда. Усталости в нем не чувствуется. Он ловко подбрасывает на плечо грузное бревно, легко, молодцевато шагает с ним, ничуть не пригибаясь, и голос не хрипловатый, а твердый, спокойный. Я невольно подчиняюсь ритму его движений, а потом мне уже кажется, что он движет всеми нами, как добрый рулевой, и мы только успеваем за ним идти. Пот застилает глаза, уже дышишь неровно, но стоит Смирнову пройти рядом, как снова приободряешься, и бревно само летит на плечо, и дорогу до клети преодолеваешь незаметно. А мальчик где-то совсем рядом.

— Все! — это голос Смирнова.

— Всё, всё! — эхом докатывается до меня, и я тоже повторяю, и кто-то еще подхватывает, тонко и весело: — Всё!

Оглядываюсь — у будки стоит Петька и улыбается.

Мы подходим к нему, здороваемся. Мальчик бережно кладет холодную ладонь в наши разгоряченные смолистые руки, говорит:

— Ой, какие липучие!

Смирнов садится на скамью, мучительно долго отыскивает что-то во внутреннем кармане, наконец вытаскивает маленький сверток, посеревший от пыли, разворачивает его, и мы видим черную статуэтку металлурга, смотрящего из-под руки.

— Это для тебя, Петя, гостинец берег. Шахтера хотел, да не выдумали, знать, еще их. Но ничего, и этот подойдет. Бери. — И улыбается впервые за долгое время.

Крупные капли дождя громко ударяют о землю, и тотчас налетает упругий порыв ветра, словно внезапно в густом саду зашумели деревья.

— Вот и дождь, — говорит Виктор Иванович. — В будку все!

Пока устраиваемся поудобнее в тесной, полутемной будке, дождь уже разгулялся. В проем двери видно, как пенятся и пузырятся лужи, как с глинистого бугра растекаются, стремясь в низину, мутные ручьи. Будоражащий шум пробужденной природы не может заглушить тонкого голоса мальчика, устроившегося между колен Смирнова.

— Мамка не хотела пускать, в деревню увезла. Я там скучал без вас. А вернулись — сказала: «Иди». Только боялась, как бы дождь не застал. А я вот успел.

— Мы тоже успели.

— Это хорошо.

А дождь уже идет неравномерно. Он то ослабевает, то усиливается, и чувствуется, что скоро он кончится и уйдет дальше, к городу.

За что мы любим

— Значит, муж в заключении? К нему едешь? — переспросил шофер после долгого молчания и внимательно посмотрел на сидевшую рядом с ним женщину.

Женщина заметила его пристальный взгляд, смутилась и быстро ответила:

— Да, к нему.

Она поправила на голове газовую косынку и стала смотреть вперед. Дорога шла степью, выгоревшей от жары. Машина ехала быстро, но ветер почти не чувствовался, и в кабине было душно, пахло бензином и горячей пылью.

Лицо у шофера крупное, волосы, подстриженные под бокс, курчавились, и шофер часто поправлял их растопыренными пальцами правой руки, поглядывая при этом в зеркальце, приделанное над ветровым стеклом.

Вот он снова поправил волосы, и женщина, взглянув на него, впервые улыбнулась за весь долгий, томительный путь.

…Шофер встретил ее у железнодорожного переезда, недалеко от шахтерского поселка, и согласился подвезти до сто пятого километра. Она коротко и неохотно сказала ему о цели своей поездки, да и он не настаивал, и только когда они уже проехали половину пути, шофер узнал, зачем и куда она едет, более подробно.

— Как звать-то? Может, знаю. Я ведь встречался со многими.

Женщина, помолчав немного, назвала имя. Шофер шепотом повторил это имя несколько раз и вдруг воскликнул:

— Тихий такой, скромный! Да и он должен знать меня. Спроси у него про Лобкова. Скажи, мордастый такой, кучерявый. — Он заулыбался, ладонью провел по волосам.

— Хорошо, я передам, — сказала женщина, и они снова замолчали.

Был полдень, солнце палило нещадно, но женщина стоически переносила и жару, и длинную дорогу, которая, казалось, никогда не кончится.

Она несколько раз взглянула на спидометр, и Лобков тотчас же ее успокоил:

— Ничего, еще километров пятьдесят всего-то и наберется.

Вдруг он резко свернул с дороги, женщина с удивлением и вопросом посмотрела на него.

— Тут колодец. Вода холодная, ключевая, — отрывисто бросил Лобков.

Действительно, она вскоре увидела низкий деревянный сруб колодца, к которому вплотную подкатил Лобков. Он открыл дверцу, вылез из кабины, но женщина продолжала сидеть.

— Вы что, пить не хотите? — спросил Лобков.

Женщина послушно дернула ручку дверцы вниз, но ручка не поддавалась.

— Она у меня с капризом, — засмеялся Лобков.

Он обежал машину, рывком распахнул дверцу и протянул руки.

— Тут высоко.

— Спасибо. Я сама, — сказала женщина и выставила ногу, обутую в туфлю.

Край юбки за что-то зацепился, а нога по инерции опускалась все ниже, ища опоры, и Лобков не выдержал, подхватил женщину, на какое-то мгновение прижал к себе и поставил на землю.

Женщина одернула юбку, вся вспыхнула и, не глядя на шофера, пошла к дороге. Он преградил ей путь и, волнуясь, разводя руками, заговорил:

— Куда же вы? Постойте. Я ведь помочь хотел. Ничего худого не сделал… Ну, извините, если что не так…

Женщина остановилась, поправила на голове газовую косынку. Лобков понял, что теперь она не уйдет, и, повернувшись к колодцу, достал воду, припал к ведру, стал жадно пить. Острый кадык то поднимался, то опускался, струйки воды стекали по подбородку, каплями падали в траву. Напившись, он протянул женщине запотевшее ведро, вытер ладонью влажный рот, отошел в сторону, в тень машины, и окинул оценивающим взглядом фигуру женщины. Женщина была невысокой, белая праздничная кофточка и черная юбка плотно облегали ее ладное тело. На вид женщине можно было дать лет двадцать, не больше. Она напилась, Лобков быстро отвернулся и полез в кабину.

Он сел и стал ждать, когда женщина сядет рядом с ним. Она подошла и сказала, показывая на кузов:

— Я там поеду.

— Обиделись все же?

Она помолчала. Он поправил растопыренными пальцами правой руки волосы, вздохнул:

— Ваше дело.

Женщина взобралась в кузов, постучала в окошечко. Лобков развернул машину и медленно, объезжая тряские места, стал выезжать на дорогу.

У Лобкова была молодая красивая жена, такая же молодая и красивая, как эта женщина. Но он ее не любил, и если бы у него спросили, почему, он не смог бы на это ответить. Вероятно, он не понимал женщин так, как понимали их другие. Каждый раз, когда при нем говорили о женщинах и о разных поворотах любви, он, усмехаясь, думал про себя: «А за что любить?» Он думал так, может быть, еще и потому, что бесконечные дорожные мытарства приучили его довольствоваться малыми толиками жизни и он не старался углубляться в эту жизнь, хотя всегда делал вид, что ее-то он знает получше всяких там «очкариков» и «самодельных артистов», которых ему приходилось развозить по совхозам.

Он услышал робкий стук в окошко, выглянул из кабины:

— Чего вам?

— Извините, я погорячилась, — сказала она.

— Ну вот, — сказал он и остановил машину.

Она снова сидела в кабине, молчала и смотрела на дорогу. Молчание женщины тяготило Лобкова, раздражало, и порой хотелось остановить машину и высадить эту пассажирку. Женщина словно чувствовала, о чем думает шофер, и все чаще поглядывала на спидометр и вздыхала, а вздохи еще больше злили Лобкова. Чтоб как-то отвлечься от своих мыслей, он небрежно спросил:

— А какое кино крутят у вас сегодня?

— Не знаю.

— Не ходите, что ли, в клуб?

— Почему же, хожу.

— Без мужа-то?

— С подругами.

— A-а, это хорошо. А он не запрещает вам?

— Нет.

— Сколько ему сидеть?

— Год остался.

Он заметил, как она положила руку на дверцу, и это еще больше разозлило Лобкова.

— А сколько дали?

— Два года.

— Ну-у… — протянул он искривил губы. — И все ждете?

Она промолчала, и он понял, что нельзя дальше разговаривать с ней таким тоном, но уже ничего не мог поделать с собой.

— Да, по головке, значит, не погладили. Так сказать, правосудие работает, как спидометр.

— Перестаньте, пожалуйста, — попросила женщина и умоляюще взглянула на Лобкова, но Лобков заговорил еще громче:

— А меня вот бог миловал…

Он придвинулся к ней, положил руку на колено.

— Остановите! — крикнула женщина и отодвинулась от него в самый угол кабины.

— Зачем, путь еще далекий.

— Остановите, я прошу вас.

Лобков остановил машину, но медлил открывать дверцу.

— Откройте, — сказала она.

— Ты же не девушка, — шепотом заговорил Лобков, подаваясь к ней вплотную. — Ну чего стоит? Убудет, что ли?

У женщины задрожал подбородок, она одернула юбку, руки положила на грудь.

— Как вам не стыдно.

— Ну, цаца! — закричал Лобков и грубо схватил ее за руки, но женщина не закричала, как он того ожидал, а, побледнев, смотрела на него широко открытыми глазами.

Лобков открыл дверцу, и женщина чуть не опрокинулась на землю. Он кинул ей узел, хлопнул дверцей и резко рванул с места.

Женщина села на пыльную траву и закрыла лицо руками. Она плакала горько, со стоном. Потом успокоилась, сняла с ног туфли, встала и, подхватив узел, пошла обочиной дороги, загребая босыми ногами теплую мягкую пыль.

Она шла и чувствовала, как разламывается от жары голова и как все сильнее колотится сердце да стоит не смолкая в ушах однотонный звенящий звон.

Она вздрогнула, когда услышала впереди себя нарастающий шум, и невольно отпрянула в сторону от дороги. Подъезжала машина.

«Я не дамся, я не дамся», — эти слова она произнесла, как заклинание, ссохшимися губами, а ноги сделались враз тяжелыми. Услышав, как со скрипом открылась дверца кабины, она, не зная зачем, стянула с головы платок, сжала его в кулаке.

— Ладно уж, садись, — сказал Лобков, останавливаясь в нескольких шагах от женщины.

Она молчала и не поднимала головы, словно боялась, что пришедшая к ней смелость покинет ее, как только она взглянет на шофера.

— Погорячился… Бывает. — А затем добавил надтреснутым голосом: — Я же опаздываю. Меня ждут.

— Ну и поезжайте, — ответила женщина, и ей вдруг показалось, что Лобков стоит рядом.

Она отбежала и подняла голову. Лобков сидел в машине. Женщина облегченно вздохнула.

— Я жду, — сказал он все тем же надтреснутым голосом.

— Нет, нет, я пешком. Я одна…

— Куда вы! — закричал Лобков, увидев, что женщина быстро пошла по краю дороги.

Она не останавливалась. Он завел мотор и поехал с ней рядом. Она шла, опустив голову, глядя себе под ноги. Лобкову захотелось посадить ее в кабину, но он понимал, что из этой затеи ничего не выйдет.

— Перестаньте сердиться, — заговорил он. — Я же сказал — погорячился. Не верите?

Она словно не слышала его, а он видел: ей тяжело идти, трудно смотреть в одну и ту же точку, смахивать с лица капли пота.

Лобков остановил машину. Женщина продолжала идти. Он догнал ее, схватил за руку.

— Вы что, тридцать километров собираетесь топать? По этой жаре! — Он посмотрел себе под ноги: тени почти не было. — Машины здесь ходят редко!

— Пустите меня! — крикнула женщина.

— Вы с ума сошли!.. Нельзя же так! Поймите, нельзя!

— Пустите, — повторила женщина.

— Ну и катись! Черт с тобой!

Лобков побежал к машине, влез в душную кабину, положил руки на баранку. «Черт знает что!» — выругался он, глядя на женщину, которая, не оборачиваясь и не сбавляя шага, медленно, но упрямо уходила по дороге.

«Конечно, я загнул насчет жары и прочего. Она дойдет, и с ней ничего не случится», — думал Лобков, успокаивая себя. И выжал сцепление. Но когда поравнялся с женщиной, резко затормозил, словно наткнулся на препятствие.

— Постойте же вы! — закричал он.

Женщина остановилась и вытерла ладонью пот с лица.

— Я не знаю вашего мужа! — быстро заговорил Лобков, следя за каждым движением женщины. — Не знаю и знать не хочу! Но такой вы не должны к нему приходить! Такая вы там не нужны! То есть нужны, но все должно быть в норме. Вам это понятно? Понятно?

— Да, — еле слышно сказала женщина и подала Лобкову узел.

Вольный человек

1

Как только засверкают первые весенние ручьи и оголятся крутые взлобья бугров, Степан Огладин собирается в путь. По утрам пропадает в своей мастерской, а по вечерам раскрывает областную карту, тычет в кружочки — здесь и здесь, обводит их красным карандашом.

Подойдет жена Глаша, молча постоит, вздохнет.

— Чего ты? — спросит Степан.

— Не уезжал бы ты.

— Я к воле привык. Тебе это не понять, — серьезно ответит Степан, потом приласкает жену. — Ненадолго же, чай, вернусь.

И вот они, проводы. Выскакивает на крыльцо жена Глаша, кричит вслед:

— Подожди, Степа!

— Ну, чего еще?

— Чай, надолго уходишь! На Танюшку взгляни, на меня!

— Ну, неси. — И улыбается, шагает обратно.

Танюшка в его руках качается, как в люльке, накалывает пальчик об усы отца, плачет.

— Возьми, — и отдает Танюшку Глаше.

А Глаша тянется к скуластой щеке мужа, женской просьбой глядят глаза на Степана.

— Ох, трудно… Целых три месяца. Может, пораньше! Может, наведаешься?

— Ну, баба. — морщится Степан, — не балуй тут. — И, вздохнув, говорит: — Пошел я.

И все лето Степан шабашничает, ходит из деревни в деревню, притаптывая пыльный проселочный подорожник. Хорошо на душе! Есть работа — есть деньги, и не замечает Степан, как время идет!

Но обратный путь домой кажется ему всегда долгим, все оттого, что начинает думать о Глаше, о дочке своей Танюшке. По дороге сворачивает в сельмаг, небрежно кидает деньги на прилавок и совсем не смотрит на то, как продавщица заворачивает в бумагу купленный им товар.

— Ой, это мне!

Глаша примеряет шелковое платье, целует Степана в обгоревшие от солнца усы, кружится по комнате.

— Вот, зафорсила, — шутит Степан, закуривает.

А за ужином обязательно напомнит еще раз:

— Вот и дождалась. Вот и дома я. Теперь — на покой.

Зима — это отдых для Степана. Его никто не тревожит, он сам себе хозяин. Как медведь сосет свою лапу, так и Степан сосет заработанные за лето деньги, как худеет медвежья лапа, так и у Степана худеет за зиму сберкнижка.

— Ничего, скоро снова заживем, — говорит Степан и с верхней полки шкафа достает областную карту, осторожно сдувает пыль.

2

Но в это лето в доме Огладиных поселилась тревога. Пришла она внезапно и совсем не с той стороны, с которой можно было бы ее ожидать. Все чаще вскакивает по ночам Степан, и Глаша нетерпеливо спрашивает:

— Он, что ли?

— Он. Будь проклят. Так и торчит, как змеюка какая!

В первый раз участковый милиционер Федяшин появился в самом начале апреля. Помнится, Степан возился с пилой, затачивал напильником зубы — делал разводку. Глаша стряпала. Во дворе хрипло залаял Полкан, зазвенел цепью.

— Это к нам кто-то, — не поднимая головы, сказал Степан.

Глаша, вытирая на ходу мучные руки о передник, вышла на улицу. Вернулась вскоре. Переступив порог, испуганно и в то же время испытующе взглянула на мужа, уже не решаясь оглянуться, медленно прошла к печи, быстро бледнея. Степан не успел ничего спросить, как в дверях показалась длинная фигура участкового. Поздоровался, сказал, тыча пальцем в Степана:

— Вы хозяин?

— Да, — ответил Степан и резко, вместе со стулом, повернулся в сторону Федяшина.

Участковый сел на лавку, подобрал полы шинели, спросил:

— Значит, собираетесь?

— Узнали, — усмехнулся Степан. Он не смотрел на Федяшина, а продолжал водить напильником по зубьям пилы.

— Узнал, — признался Федяшин. — Дело наше такое, сами понимаете.

Он как будто извинялся, и это Степану не понравилось. Он поднялся и резко заговорил:

— Да, ухожу. Пора, уже самое время… А вы так пришли или с документиком?.. Давайте подпишу. Или сразу хотите заарестовать, да?

— Степа! — вскрикнула Глаша и метнулась к мужу. Но Степан отстранил ее, продолжал:

— Вы не стесняйтесь. Я не обижусь.

— Успокойтесь, — тихо и спокойно проговорил Федяшин, поглаживая шрам на щеке. — Арестовывать вас пока никто не собирается. Только вредить себе не нужно.

— Жизня вредит, не я! — выкрикнул Степан.

Федяшин вздохнул, взял с подоконника карту, оставленную еще с вечера, стал всматриваться в красные точки и кружки.

— В Боровое собираетесь? — спросил он, поглядывая на Степана, который вернулся к печи и взял в руки напильник.

— А что, нельзя? Запрещаете?

— Не советую. Там у меня брат живет.

— И он председатель колхоза? — съязвил Степан.

— Нет, бухгалтер. Но строить там этим летом пока ничего не будут.

— Вот как? — Степан с удивлением посмотрел на Федяшина, потом на Глашу.

— Придется в другое место ехать.

Федяшин положил карту снова на подоконник, поднялся, дошел до двери и, уже взявшись за ручку, проговорил:

— На жизнь вам, Степан Трофимович, валить нечего. Подумайте, может, сами виноваты… У нас шахты есть, завод рудоремонтный… Все же лучше, чем это бродяжничество. Да и семье легче будет.

Он еще не закончил говорить, а Степан уже вскочил со стула, с шумом упал напильник, тонко зазвенела пила.

— Мне — на шахту, на завод!.. Нет, я столяр, слышите, столяр до скончания дней! Вот ремесло мое! — Он толкнул ногой табурет. — Вот! — ударил ладонью по столу, по стенке посудного шкафа. — И дом этот, и стены — все это моими руками… Знаю, куда метите! Вернись, мол, Степан, в строительную контору, поклонись в ножки, попросись. За что? За то, что меня же обидели, едва в тюрьму не засадили. Нет, я не хочу под подозрением всю жизню ходить, не хочу!..

— Ваше дело, — пожал плечами Федяшин. — Эх, вы! — вздохнул он и переступил порог.

Следом выскочила Глаша. В сенцах забрякало порожнее ведро, во дворе надрывно залаял Полкан. Морщась от захлебывающегося лая собаки, Степан наклонился за пилой и напильником.

Вошла Глаша, прислонилась к косяку двери, дождалась, когда Степан поглядит на нее, заговорила торопливо, боясь, что муж перебьет ее:

— Боюсь я, Степа. Не уезжал бы ты, ради бога. Зачем людей гневить? Ведь он грозился…

— Должность у них такая — грозиться.

— А может, сходить тебе в стройконтору, поговорить…

Она хотела еще что-то сказать, но Степан, круто повернувшись, так взглянул на жену, что Глаша замолчала, прикусила губу.

— Чай, забыла, сколько слез пролила? Муж — вор, это я-то — вор! Каково?

— Ошиблись они.

— Ошиблись… А если бы засадили, тогда как? Нет, Глафира, за это не прощают… И хватит об этом, надоело.

— Уйдешь?

— Надо, Глаша, — уже спокойнее проговорил Степан, подошел к жене, неловко обнял за плечи. — Не бойсь, переживем.

— А как же он? — напомнила Глаша о Федяшине.

— Ничего не будет мне, — твердо проговорил Степан. — Просто напугать надумали. Не выйдет. Не из робких… Ну, иди собери чего-нибудь на стол.

3

Через несколько дней Степан ушел в отдаленное село, но через две недели неожиданно для Глаши вернулся домой. Он топал по комнате, застланной дымом, сердито говорил:

— Все будто сговорились… Прихожу к председателю колхоза: так, мол, итак, что вам построить нужно, поправить? Отвечает: «Ничего не надо». — «Как так ничего? — говорю. — У вас и коровник развалился, и силосную яму поправить надо, и холодильник весь в дырах. Столько дел. Отказ, что ли?» Отвечает: «Как хочешь, так и понимай, а мое слово такое — не нужны вы, шабашники, не хочу, чтоб из-за вас нагорело. Сами построим, да и шефы помогут. А вы — воры…» Видишь, мы воры… Напуганы… Так и не сговорились. И везде так… Что же, посмотрим, как они без нас обходиться будут. Вот все развалится — рады будут, нарасхват брать будут… Шефы задаром как там наработают? Так себе, не по-настоящему…

Решил Степан пока дома побыть, переждать. Где-нибудь здесь, в шахтерском поселке, найти работу. И находилась, но все мелкая, невыгодная: там вставить стекла, там сложить печь, там стены поштукатурить… Наконец одному начальнику участка нужно было срочно дом срубить.

Быстро отыскался напарник, такой же, как и он, вольный человек, Костя Митькин. Митькин, услышав рассказ о Федяшине, похвалил Степана:

— Ну и правильно сделал, успокоиться надо. Нам работать еще, а понапрасну на худые слова вниманье обращать — э-э! — пользы никакой. — Митькин подвинулся ближе к Степану, обнял за плечи. — Тебе повезло: ты меня встретил. Со мной не пропадешь, даю слово… Ну, будем толсты. — Он налил водки себе и Степану, подмигнул, повторив: — Будем толсты.

— Не шибко ты толст, — усмехнулся Степан, ободренный словами Митькина.

— А мне лишний жир ни к чему. Лишнее мешает… кроме денег.

— Болтлив ты больно, — не выдержал Степан.

— Разве плохо?

— Да нет, ничего.

— Зато я работящий. Работать умею, вот увидишь.

— Ну.

— А ты со мной, Степа, поосторожнее будь, — неожиданно признался Митькин.

Степан удивленно взглянул:

— Чего так?

— А я тебя обмануть могу.

— Это еще к чему? — еще больше удивился Степан.

— Да так, интересно станет — и обману.

— Смело ты… А зачем?

— Я же сказал — интересно станет.

— Ну, дальше!

— Чего занукал? Такой вот я, хочешь — принимай, а не хочешь — уйду. Только выгоды тебе не будет, если я уйду. Ну, так как, принимаешь?

Степан согласился и остался доволен Митькиным: работать тот умел хорошо и красиво, и дела у них подвигались быстро, быстрее, чем того ожидал сам Степан.

4

В один из таких дней пришел снова Федяшин. Он уже не расспрашивал Степана, а показал бумагу, по которой он имел право в любое время доставить его в милицию для объяснения. Степан неожиданно встревожился и даже как-то ночью проснулся. Проснулась и Глаша. Он почувствовал, как вмиг ее расслабленное тело напружинилось, подтянулось на подушку.

— Брось ты это, Степан. Раз законы такие уж установлены, выше их не перепрыгнешь.

— Не перепрыгнешь! — передразнил Степан, — Федяшин — закон, он — закон, а я виляй ему? Обидно.

— А что делать? — И громко всхлипнула.

Степан заворчал:

— Ну, баба, баба и есть.

Положил ладонь на плечо жены, повторил раза два:

— Подумать надо.

Через пять минут Глаша уже спала, приткнувшись головой в его грудь, а Степан не мог уснуть. Думы его были однообразные, одни и те же, и каждый раз прерывались мыслью: «Вольный я. Не могу. К воле привык».

И вдруг он облегченно встрепенулся: «А если уехать подальше отсюда, в глушь? Быстрее достроить начальнику дом и скрыться с глаз Федяшина». Сейчас же собрался разбудить Глашу, но пожалел: «И так издергалась из-за меня. Ничего, скоро все это кончится».

Все утро Степан думал лишь о том, как обрадуется Глаша, узнав про новость, как прижмется к нему и, по-женски растроганно всхлипывая, скажет: «Умница ты мой». Потому не высказал ее, эту новость, ни тогда, когда Глаша растапливала печь и собирала завтрак, ни тогда, когда она вышла во двор и насыпала курам пшеницы, а потом сняла бельевую веревку, улыбнувшись мужу, поднялась на крыльцо.

Любил Степан в эти минуты подойти к ней, нечаянно обнять, почему-то краснел, если Глаша притворно вскрикивала: «Ночи мало было? Увидят, дурной!» Даже в этот момент он не решился сказать, искал более счастливой минуты.

Но вот Глаша позвала его завтракать. Ее голос ласково прошелестел из открытого окна, и Степан вдруг подумал: «Не обрадуется. Прижилась она тут». Чувствуя, что одни лишь неприятные мысли полезли в голову, он заторопился, сказал, как только сел за стол:

— Думаю, Глафира, уехать нам нужно, дом продать, все продать — и отсюда подальше. На свете много мест, и мы будем годны, не пропадем… Ну, чего молчишь, рада или нет?

— Ты серьезно это? — спросила Глаша.

Степан поспешил ответить, уже предчувствуя, что исход разговора ожидается в его пользу. Потому и слова родились ласковые, тихие:

— Глаша, но ведь ты сама видишь, трудно мне. Да и ты издергалась. А уедем — и лучше будет. Сначала я один поеду, определюсь, а уж потом и за тобой и за Танюшкой.

— Боязно, Степа. Тут все свое, родное, а там… — вырвалось стонуще у Глаши.

— Не понимаешь ты меня! — в сердцах воскликнул Степан. — Вольный я, вольный! И хочу быть таким. Чтоб никто не стыдил, не обвинял, вором не называл! Да и работа любимая, по сердцу она мне. Чего еще желать!

Он подскочил со стула, зацепил локтем блюдце со стола. Степан молча посмотрел на светлые осколки, поднял глаза на жену, виновато напомнил:

— Убери, а то Танюшка наколется. — И тяжело, сразу же почувствовав усталость, опустился на стул, тупо следил за движениями Глаши.

Да, разговора не получилось. Степан вышел из дому и зашагал на окраину поселка, где его уже дожидался Костя Митькин. Он сразу же, не выжидая, поделился мыслями своими с напарником, обрадовался, когда тот воскликнул:

— Так и надо! Я тебе сам хотел сказать, да все моментика выискивал, а ты — вот сам. Молодец! Люблю я таких.

Костя засмеялся хрипло, вымученным голосом:

— Так вот и уедем. Поживем где-нибудь — и дальше. Пристроимся к какой-нибудь вдовушке, да не к любой, а к такой, которая на любовь жадная и телом сочная. Я таких сразу опознаю. Хочешь, научу? Здесь тоже кругозор иметь надо. Ей на грудь не смотри, а на спину…

— Подожди, чего ты плетешь? — Степан встряхнулся. — Подумать дай.

Действительно, хотелось еще раз подумать, но мысли приходили скудные, отрывочные, как сор, засоряли мозг. Только одна была полезная, нужная: «Молодец Митькин, поддержал меня: уехать надо», и на ней он задержал свою память, вспомнил утро, вздох Глаши, увидел две стеклянные слезы на ее щеках.

— Ну как, согласен? — весело спросил Митькин, и Степан с готовностью сказал:

— К хозяину поезжай.

5

Костя смеялся, подергивал складками щек, гулко, как в барабан, бил себя в плоскую грудь:

— Э-э, брат, считай — повезло. А ты горевал. Сейчас отхватим рублей триста, не меньше. Заживем!.. А приволье какое, там степь, тут бор, речка, облака прозрачные, тишина! А женщины, женщины-то какие, видел! Добрые, сдобные, как булочки! Вот она, жизнь-то! Это, брат, жизнь!..

Степан сдержанно улыбался, подливал водки в Костин стакан, пощипывая усы, просил, положив руку на плечо Митькина:

— Ты потише, ты пей лучше.

Они сидели одни в полутемной избе у окна, за столом, накрытым полинявшей клеенчатой скатертью. Скудная закуска вся уместилась в широкой тарелке. Тут и огурцы, и помидоры, и сваренный в мундире картофель. Отдельно на блюдце маслянисто блестели соленые грибки-синявки. Пустой бутылкой забавлялся пушистый серый котенок, катая ее по чистому, скобленому полу.

Деревня находилась вдали от районного центра, и попали сюда Степан и Митькин случайно. Возница, который согласился их подвезти до железнодорожного переезда, дал им этот адрес. Он уверял, что в деревне этой председатель сговорчивый, «за народ пострадавший», обязательно их возьмет. А люди ему очень нужны. Так оно и вышло на самом деле.

— Поклон ему от нас, — вспомнил про возницу Костя, потом снова гулко ударил себя в грудь. — Поумнели все. Без нас желают обойтись. Шефов наплодили. Эх!.. — Он поддел ногой котенка, тот, жалобно мяукнув, метнулся под лавку.

Хотели уже выходить из-за стола, как пришел председатель Иван Кириллович. Он сразу же согласился им выдать денег столько, сколько они запросили, а запросили они больше, чем положено. Степана это насторожило, и когда председатель ушел, спросил у Митькина:

— Чего он так?

— А шут его знает. Иди спроси.

— Не хитрит?

— Не бойсь, не обхитрит… А ты, Степан, как погляжу, боязливый стал… Ну, будем толсты.

6

На другой день рано утром, когда по тихим улицам стекались в поле с протяжным мычанием коровы и пастух звонко щелкал кнутом, к звукам и шумам пробуждающейся деревни присоединились дружные стуки топора, всплеск рубанка, жиканье пилы. Это шабашники поправляли коровник.

Работали они, не замечая усталости, с утра до позднего вечера. Костя снова замолк, не навязывался на разговор, по вечерам, нарядившись, уходил из избы. Степан понимающе спрашивал взглядом, а Костя поспешно, будто ждал, переводил мысли Степана в слова:

— Пока нет. Присматриваюсь.

Несколько раз в течение первой недели забегал на несколько минут председатель Иван Кириллович. Этот невысокий человек с ясными голубыми глазами и с прыгающей походкой хорошо разбирался в плотничьем деле. И Степан опять вспомнил про то, как легко согласился председатель выдать им ту сумму денег, которую они предложили. Напрашивалось само собой: «Наверно, колхоз богатый». Но Степан не догадывался, что Иван Кириллович, слушая ровного в разговоре Степана, чуткого к словам Костю, думал: «Авось не разорюсь. Может, и останутся они у меня постоянно. А не мешало бы. Мастера! А такие сейчас нужны, ой как нужны».

— Но верю я ему что-то сомневался Степан.

Костя, занятый любовными делами отмахивался.

— Ну и запугал тебя милиционеришко! Трясешься весь.

— А у тебя только одно в голове, — сердился Степан.

— Хошь, подыщу? — смеялся Костя. — Есть у меня тут одна на примете. Тебе как раз подойдет, по всем статьям баба во!

— Ладно ты уж, иди, — говорил Степан, вздыхая.

Последние три дня работу заканчивали раньше обычного: Косте нужно было.

— Для важного дела. Момент такой интересный надвигается, — говорил он, посмеиваясь, и, наряжаясь в чистую рубаху, уходил, а Степан, чтоб не скучать, взялся поправлять покосившиеся ворота.

Хозяйка дома, старуха лет шестидесяти, крепкая и коренастая, толкалась рядом, все хотела помочь. На Костю она смотрела косо, а как-то, разжав в улыбку сухие губы, сказала:

— Кобель он порядочный.

Степан взглянул на старуху и громко рассмеялся. Старуха недоуменно вытянула подбородок, подумав, тоже закашлялась от смеха, потом спросила:

— А ты не такой?

— Нет… — Он смутился, что сказал все же не то, но когда старуха подмигнула по-молодому: «А может, подыскать? У нас тут есть такие», Степан уже твердо повторил: — Нет, не надо. — И перевел разговор на другое: — Ты мне инструмент собиралась показать. Можно?

— А чего же нельзя? Это я сейчас.

Она вскоре принесла из сарая деревянный ящик с инструментами. Степан порылся в них, достал плоскогубцы, совсем новые, чистые, с некоторым удивлением спросил:

— Откуда они у тебя, бабка Матрена?

— От мужа покойного остались, а можно сказать — и от сына. Он тоже этим делом баловался. — Она вздохнула. — Недолго прожил. Убитый он у меня на войне… Есть дочка, но та далеко проживает… Одна вот я теперь… А за ворота спасибо.

— Ну, спасибо рано говорить. Я их еще недоделал… Вон правый столб надо поправить.

— Да ты уж завтра… Пойдем почаевничаем.

Она впервые пригласила его к своему столу, и Степан смутился. Но бабка Матрена настояла на своем:

— Да ты не привередничай, не дома. Чем могу, тем угощу. Не обессудь.

Она вытащила откуда-то бутыль с самогонкой, принесла огурцы, помидоры, жареный картофель.

— Пей. — Она поднесла Степану стакан самогонки. — И я вместе с тобой выпью, с устатку.

— Зачем же вы работаете? — поинтересовался Степан. — Ведь вам, кажется, пенсию сейчас выплачивают.

— Вот то-то и оно! — обрадованно подхватила бабка Матрена. — Председатель-то наш Иван Кириллыч то же самое говаривал. И я согласная была, отсидела на этой самой пензии цельный месяц, а может, поболе, не упомню… А тут беда с коровами стряслась, пришли за мной: выручай, мол, бабка Матрена, пропадем без тебя. Ну, и пошла. И втянулась… Молодых наставляю… Пока ноги двигаются, поработаю. Вот уж занеможется, тогда уж поневоле придется… Тебе еще налить? Ты пей, ешь, не стесняйся, я народ трудолюбивый уважаю…

Послышался стук в дверь — заглянул председатель. Старуха всплеснула руками, подалась из-за стола к дверям навстречу.

— А мы, Кириллыч, только что добрым словом тебя поминали. Присаживайся, выпей за компанию. Поди, тоже за день-то набегался, еле ноги ходят.

Председатель прошел к столу, сел, принял из рук бабки Матрены стакан самогонки.

Он выпил, захрустел огурцом, потом, прищурившись, спросил:

— Не догадываешься, бабка Матрена, зачем я пожаловал?

— Нет, ума не приложу… Да и чем же я тебя прогневила, Кириллыч? — растерялась окончательно старуха, замахала руками. — Да не гляди ты на меня так. Скажи, не мучь.

Председатель кивнул в окно:

— Тебе, бабка Матрена, видать, тяжело было ко мне подойти, попросить, чтоб ворота поправили, со стороны человека взяла. Вот, мол, полюбуйтесь, от председателя помощи не дождалась, нанять пришлось… До осени дотерпеть не могла.

— Ой, что ты говоришь! — всплеснула руками старуха.

— Она тут ни при чем, — вступился Степан. — Я виноват.

— Вы не защищайте ее. Бабка Матрена любую ругань мою выдержит, она у нас на этот счет крепкая, обиды не держит.

— Да я ж ему говорила, а он не послушался. Сам желание изъявил, — оправдывалась старуха, весело поглядывая на Степана.

— За одно спасибо? — удивился председатель. — Или потом ко мне пришлешь?

Степан встал из-за стола, хмуро проговорил:

— Не приду. Можете не волноваться. Я не такой…

— Не такой… Странный шабашник. Ваш брат задарма и доски гнилой не прибьет.

— Не все же у вас побывали.

— Верно, не все, и все-таки странно… Вот и дома сидите, никуда не ходите… А у нас клуб есть, кино. Живем, как люди, не хуже других. Вот ваш напарник парень веселый. — Он тоже поднялся, пошел к двери. — Спасибо, бабка Матрена, за угощенье… Побегу, а то мои там заждались.

— Давно он председательствует? — поинтересовался Степан, когда Иван Кириллович вышел на улицу.

— Давненько. Начал сразу же после войны.

7

Уже собирались ложиться спать, как прибежал Костя Митькин. Взъерошенный, галстук съехал на сторону, но некогда ему привести себя в порядок: как прибежал — засуетился, метался по комнатам как угорелый, его руки шарили, кажется, по всем углам одновременно: оттуда летела к мешку рубашка, оттуда — еще какая-то тряпка.

Степан сидел на кровати, следил, усмехаясь, за необычно спешными сборами Митькина, а старуха, выглянув из своей боковушки, простоволосая, покачивала головой, бормотала что-то вроде молитвы.

— Ухожу! К ней! Звать Катериной, — хвалился Костя.

Он ушел, громко хлопнув дверью, забыв напомнить о том, что не выйдет завтра на работу — гулять будет.

— Это, наверно, Немчинова. Порядочная девка, не похаешь, — рассуждала старуха. — Конечно, она. Более некому. Возле нее он все крутился. И чегой-то она согласилась, ума не приложу.

А утром на следующий день Костя снова прибежал, все такой же веселый и радостный, принес чекушку водки. Опорожнив ее, пошли к Катерине.

— Поздравишь нас, — смеялся Костя и хитро улыбался.

Катерина была не одна. Из комнаты на кухню вышла небольшого роста женщина. Лицо круглое, нос вздернут, глаза задумчивые, прикрыты длинными ресницами. Отступать было поздно. Пришлось здороваться, называть себя, выпить за молодых, за знакомство, слушать, как о нем врет Костя, потом самому нескладно сочинять свою жизнь. Женщину звали Мотей. Сидела она рядом со Степаном, мягко задавала вопросы, но больше молчала, склонив на грудь голову.

— Чего загрустила? — толкала ее в плечо Катерина и обнимала полной рукой Митькина, а Митькин, смеясь, тыкался ей под мышки, как кутенок.

— Ты хоть нормально где-нибудь работал? — спросила она у Кости.

— А что, работать заставишь?

— Любопытно знать.

— А любопытной Варваре нос оторвали. Знаешь?

— А все-таки скажи, иначе не подпущу, вот те крест.

— Ну-ну, охолонись, дорогая! — подшучивал Митькин. — Конечно, работал. Сторожем.

— Вот как? Мы слушаем.

— Дело это было прошлым летом. Устроился сторожем, ничего, работал, не жаловался. Будто и привыкать начал. А тут на меня бригадир взъелся. У сторожей тоже есть бригадиры, вроде начальства небольшого. Я ему правду-матку прямо в глаза сказал, так он обиду затаил и добился своего… Я тогда у одной бабки стоял.

— Молодой бабки, да? — спросила Катерина.

— У тебя на уме только молодые. А что такого, были и молодые. Так и я еще молодой… А что, ревнуешь, да? — заволновался Костя.

Но Катерина усмирила его:

— Ладно ты, пошутить нельзя… Продолжай.

— Ну, так вот, у бабки стоял. Отчаянная такая была. Задумала, видишь ли ты, выпить в самый день и час своего рождения. А я — на работе, службу несу. Прибежала ко мне, на своем настояла: давай — и точка. Смирился я с такой долей, ну, и выпили мы эту бутылку. А тут бригадир… И началось… Милиционера вызвали…

— Федяшина? — встрепенулся Степан.

— Зачем Федяшина? Их много… Тому что, покрутился, записал что-то в блокнот. Через неделю мне выговор… Обиделся я, рукой махнул. Без вас проживу, ни от кого зависеть не хочу.

— Верно, — подхватил Степан. — Меня вот тоже обидели, и я не стерпел. Ушел… Вот так…

— Ах вы, бедные мои и обиженные! — завздыхала притворно Катерина и снова подтолкнула Мотю: — Тю, загрустила. Хоронишь, что ли?

Посидели еще немного, завели музыку, Степан вышел во двор. Не заметил, как рядом с ним оказалась Мотя.

— Грустите, значит? — спросила она и вдруг засмеялась.

— Что вы? — спросил удивленный Степан.

— Так, — уклонилась она от ответа и повела его от калитки.

Они зашли в клуб, но пробыли там недолго. Степан не хотел, чтоб люди видели его с Мотей. Сначала шли молча, а лотом Мотя спокойно сказала:

— Ко мне пойдем.

Жила она на самом краю деревни, недалеко от коровника. Когда пришли к ней, сели за стол, она призналась:

— Видишь ли, я сама напросилась, чтоб меня с тобой познакомили.

Он пристально посмотрел на нее. Она продолжила, не глядя на Степана:

— Вижу, нелюдимом живешь, пожалела… У окна, вот здесь, стояла и смотрела, как ты работаешь, а когда мимо проходил, все думала: вот сейчас свернет ко мне, попросит воды, — а ты не заходил, ты даже в окно не смотрел. — И вдруг как-то спокойно и просто добавила: — У меня останешься? Тогда пойду постель расправлять…

8

Больше недели не заглядывал к ним председатель. В деревне его не встречали, а от людей слышали разное. Одни говорили, что уехал как будто в район на совещание. Другие возражали: какое, мол, еще совещание в сенокос? На стане пропадает. А если по правде сказать — зачем им председатель? Пока его рано беспокоить, а догляд не нужен, потому что Степан не любит, чтоб работу его лишний раз проверяли. Работал он всегда на совесть, и Митькин, зная это, частенько посмеивался:

— Мы так и без работы останемся. Нечего будет ремонтировать…

Заглянул к ним председатель через две недели, отозвал Степана в сторону, сказал:

— Вечером загляни ко мне. Ждать буду. Договорились? — И, не дожидаясь ответа, ушел.

— Чего он тут? — придвинулся к Степану Костя. — О деньгах болтал?

— Домой к нему велел прийти…

— Ну, — присвистнул Костя. — Никак уговаривать начнет: то да се, мало денег… Знаем мы их… Ты смотри, не сдавайся… А почему не обоих?

— Я почем знаю.

— Мне бы надо.

— Хошь — иди. — И отошел к стене. Но работа не шла. Все мысли одолевали Степана. О чем это он с ним толковать будет? Уж не разыскал ли их Федяшин?

Взглянул на Костю. Тот постучал молотком, а потом заглянул в проем двери:

— Кончай! Хватит на сегодня! Вон моя разлюбезная идет.

— Это можно, — согласился Степан.

Митькин не сразу ушел, как делал обычно, а постоял рядом со Степаном, не выдержав, спросил:

— Не идешь, что ли?

— Да надо идти.

— Ну, смотри… А то… А-а… — Махнул рукой и заторопился к выходу.

Следом за ним пошел и Степан. У ворот Мотиного дома приостановился. Знал: хлопочет она сейчас у печи в огороде, его дожидается. Не махнуть ли на слова председателя? Степан нерешительно, будто кто подталкивал сзади, пошел вдоль забора дальше.

У крыльца Степана встретил сам председатель. Наверно, уже поджидал. Еще в сенцах закричал:

— Эй, ребятки, открыть ставни!.. Михайловна, собери-ка на стол!

Мимо Степана, задевая его ручонками, пробежали дети. Жена председателя, улыбаясь, подала ему руку, показала на стол:

— Присаживайтесь. Я сейчас.

Дети открыли ставни, в комнате стало светло, уютно. Степан облегченно вздохнул, но тревога все еще не покидала его. Когда председатель подсел к нему, он почувствовал, что как будто прирастает к стулу.

— Значит, Степан, так. У меня тут дело до тебя есть. Нужно, понимаешь, тумбочку лаком покрыть. Смастерить ее я смастерил, а вот лаком покрыть не научился… Ты чего так смотришь? Не ожидал?

— Не ожидал.

— Я тоже, — улыбнулся председатель и поторопил жену: — Михайловна, ну что же ты?

Степан украдкой последил за женой председателя, и она вдруг напомнила ему Глашу — такая же проворная, ловкая. Он вспомнил Глашины слова: «Ох, трудно, целых три месяца! Может, пораньше? Может, наведаешься?»

В дверях появилась девочка лет четырех. Увидев незнакомого дядю, она, косясь на него, подбежала к матери, сунулась в колени.

— Последыш, — сказала Михайловна, дала девочке ватрушку, та не оглядываясь убежала.

Степан проводил ее взглядом, неожиданно для себя признался:

— У меня тоже девочка. Только чуток помоложе.

— Вы разве женаты? — удивилась Михайловна и уже тише, будто растерявшись, добавила: — А я думала, что нет.

И Степан понял: о нем и о Моте знает уже вся деревня, — и ему хотелось встать и уйти, но тут вмешался в разговор Иван Кириллович, пригласил Степана к столу.

— Обо всем потом, а сейчас пора уж перекусить.

Они выпили, и как-то само собой, Степан и не заметил как, завязалась беседа о том, где научился плотничьему и столярному делу Степан.

— У меня еще дед по деревням ходил. Церкви ставил. Мастер был настоящий, не то что мы сейчас.

— Ну уж не говорите, — возразил Иван Кириллович. — Я вас сразу отметил про себя: молодцы. Потому и денег не пожалел. Сам знаю, что такое хороший мастер в деревне. Без него в колхозе не жизнь.

— Это правильно, трудновато без нас, — гордо признался Степан.

Ему уже нравился председатель: впервые встретил такого, который так задушевно с ним разговорился. И он рассказал об отце, который был тоже отличным мастером, и о себе, и о том, как работал в строительной конторе, всегда портрет его висел на Доске почета, и как все это приключилось с ним, и как он не может обиды простить, и, видя, как кивал молча председатель, не выдержал, спросил:

— Тут до меня слушок дошел — пришлось вам тоже обиду стерпеть.

— Пришлось немного… Да это дело прошлое. — И, наклонившись к Степану, улыбнулся. — А мне за вас в райкоме попало… Тоже бы надо обидеться, а я вот с тобой сижу, разговариваю.

Степан насторожился, старался не смотреть в глаза Ивана Кирилловича, чтоб не сбиться с мыслей.

— Насолил мне ваш брат предостаточно, — продолжал Иван Кириллович, — вот вы где у меня сидите, — он хлопнул себя по шее. — А я вот взял вас, и, кажется, не промахнулся. Уж шибко вы мастеровые. А такие нам позарез нужны… Может, Степан, так договоримся: останешься у нас? Я тебе дом поставлю.

— У меня свой есть.

— Тем лучше… Заживете не хуже других. Разве лучше мотаться из края в край? Вам сейчас все труднее приходится, сам знаешь это, а придет время — вас не будет и в помине, только слава худая останется. Ты не подумай, что испугался я там чего, раньше поговорить собирался, да все время не находил… Жаль мне вас отпускать.

— Может, ошибаетесь?

— Навряд. У меня на этот счет глаз наметанный. За твоего напарника не ручаюсь, а ты не такой… Ты вроде сына приблудного.

— Вот даже как! — усмехнулся Степан.

— Оседать тебе пора, Степан! Вот и подумай.

— Я к воле привык, — пришли к Степану спасительные слова.

— Какая уж там воля! От жены сбежал, от ребенка. Вроде странника, перекати-поле.

— Темнеет уже, — напомнил Степан.

— Да бог с ней, с тумбочкой… Ты подумай лучше, а как подумаешь, скажи.

— До свидания, председатель, — сказал на прощанье Степан и не оглядываясь вышел на улицу.

Он шел медленно, смотрел в освещенные окна, прислушивался к голосам затихающей постепенно улицы, и вдруг ему стало грустно, захотелось увидеть Глашу, Танюшку.

«Верно, странник я, перекати-поле, — согласился Степан. — Домой надо возвращаться, к семье… Счастья искал, а какого — и сам не знал. А может, оно в каждом доме, где свет горит».

Он прошел мимо Мотиного дома, но потом вернулся, остановился у калитки. На кухне горел свет, и в окне он отчетливо увидел тень. Мотя сидела у окна и ждала его, ждала. Пойти к ней, сказать всю правду, — но рука соскользнула с воротцев калитки.

Степан быстро пошел по улице к дому бабки Матрены. Бабка Матрена уже улеглась на печь. Она, кажется, нисколько не удивилась, когда услышала голос Степана, включила свет, пропустила Степана на кухню, вошла туда следом, молча присела на лавку.

— Принести, что ль? Осталось немного, — догадливо спросила она.

Степан кивнул головой, присел к столу, а выпив самогонки и почувствовав, что не пьянеет, налил еще стакан. Бабка Матрена в длинной ночной рубашке ежилась у окна, но не шла на печь, — видно, ждала, что скажет Степан. Не дождавшись, сама спросила.

— Уезжаю я, бабка Матрена, — ответил он. — Жена меня ждет, дочка…

— Эх, — вздохнула бабка Матрена, — горемычный ты мой… Э-эх… — вздохнула снова бабка Матрена.

9

Утром, придя на коровник, сразу же признался Косте Митькину:

— Уезжаю я.

— Это куда же? — улыбнулся Костя. — Кириллыч куда отсылает?

— Да нет, домой уезжаю.

— Это что же? — изумляется Костя, внимательно глядит на Степана. — Сдурел никак… Он, что ли, надоумил?

— Нет, сам я.

— Не понимаю… Тогда, может, с Мотей поругался?

— Нехорошо все это.

— И верно, сдурел. — Костя изумился еще больше и покрутил пальцем возле виска. — Э-э, все это фантазия твоя. Любовь?.. Так, природа. Вот Катька говорит «люблю», а денег на водку не дала вчера. Какая ж это любовь? Да и что такое любовь? Вот я соленые огурчики люблю. Это я понимаю.

— Я пошел, — сказал Степан и начал собирать инструмент в брезентовую сумку.

— Ну и катись, — сердито прокричал Костя, — пропадай, черт с тобой! И зачем я только с тобой связался! А я остаюсь. Я хочу подышать этим воздухом, этой тишиной! — Костя полез на крышу коровника. — Погляжу, как будешь уходить!

Председатель не удивился, велел бухгалтеру выдать Степану документы и деньги, на прощанье сказал:

— Зря ты это, Степан. Не подумай, что меня в райкоме чем-то обидели. Главное, чтоб человек знал, нужен он или нет. А раз нужен, значит, и обиды не должен таить. Так что подумай еще раз, Степан. Или в стройконтору возвращайся, или к нам, сюда. Примем. Такие люди, как ты, нужны…

Он хотел что-то еще сказать, но тут зазвонил телефон. Степан, осторожно прикрыв дверь, вышел из кабинета. Получив деньги, он забежал к бабке Матрене, простился с ней, а под вечер постучал в знакомую калитку. Не поднимая глаз и не говоря ни слова, вошел в избу, стал собирать свои вещи. Мотя помогала ему, и как будто невзначай ее рука коснулась его руки, и Степан посмотрел на Мотю, и Мотя подалась к нему, быстро заговорила:

— Ждала тебя. Не пришел… Зачем же?.. Я ведь не осуждаю. Я раньше догадывалась, молчала только, думала — уйдешь…

— Извини меня, Мотя, — тихо проговорил Степан, не глядя на Мотю.

— Да чего уж там, — махнула рукой Мотя и крепче сжала руку Степана.

— Мне не нужно было бы к тебе приходить. А я пришел и мучаю тебя…

— Ты не виноват… Это я сама… сама… И бабку Матрену спрашивала, как ты там живешь, и Катерину… Чем я хуже Катерины…

Она уткнулась ему в грудь, беззвучно заплакала. Он гладил ее по волосам, успокаивал:

— Не надо, Мотя, ну что ты…

Она вдруг отстранилась от него, невесело усмехнулась:

— И ты жалеешь… Все жалеют… А я не хочу, не хочу!

— Ну что ты, Мотя! Разве я…

Степану было трудно говорить, и он не знал, что нужно делать, стоял посреди комнаты, держал в руке мешок, наконец выдавил:

— Пойду…

— Останься пока, Степа. Я ведь нисколько не обижаюсь… Я ведь понимаю.

Мотя подошла вплотную к Степану и так выразительно глянула на него, что у Степана даже руки похолодели.

Никогда Степан еще не замечал, как может быть неистова, до беспамятства страстна до ласки женщина! Какая сила пробудилась в ней? Почему она то сквозь слезы, то сквозь улыбку тянется к его губам? Отчего он сам не может оторваться от ее глаз, хочет окунуться в эти расширенные зрачки? Где найти ответ? Может, в тех муках, в которых рождаются настоящие человеческие чувства, может, в самом стремлении жить, да так, как никто еще не жил, а может, от резкого сознания того, как много уже потеряно и мало остается сделать?! Трудно сказать, но горечь жизни Моти вылилась, кажется, на одном дыхании:

— Война, будь она проклята! Все у меня унесла: и молодость, и мужа, и счастье! Все во мне покалечила. После войны нашелся хороший человек, сошлась с ним, думала, дети будут, заживем. Да война повредила что-то в нем и в могилу унесла… И вот одна живу. Живу в достатке, хорошо будто живу, уважают все, в газете печатали, и все-таки так иногда пусто кажется, грустно…

Из деревни они вышли рано утром, еще не гнали коров. Трава была в росе, из-за бора поднималось солнце, гнало тени от высокого плетня к реке, над которой сеялся бархатный туман. Кричали ранние петухи, над отдельными трубами домов струился в небо молочный дымок.

Шли и оба молчали, не находили слов. Миновав огороды и выйдя в степь, остановились на краю полевой дороги.

— Здесь я один пойду, — сказал Степан.

— Да, — проговорила Мотя.

Они помолчали.

— День будет солнечный, — сказал Степан.

— На поезд не опоздаешь?

— Я налегке, раз-раз — и там.

Они снова помолчали.

— А то возвращайся к нам в деревню, — напомнила Мотя. — Иван Кириллович будет рад.

— Не надо об этом, Мотя.

— Хорошо, я не буду.

И опять помолчали.

— Пойду я, — сказал наконец Степан и подал Моте руку.

Мотя протянула свою и, волнуясь, быстро заговорила:

— Прощай, Степа. Я тебя не забуду. Добрый ты, ласковый… Ну, иди. А не то жена все глазоньки проглядела… Смотри не оставляй ее, Степа… Прощай.

— Прощай, Мотя.

Степан поправил на плече рюкзак, поднял ящик с инструментами и быстро, не оглядываясь, пошел по дороге. Мотя сначала шла за ним, потом остановилась и смотрела вслед до тех пор, пока Степан не растаял в мареве золотистой степи. Тогда Мотя упала в скошенную душистую траву, в которой весело и настойчиво звенел невидимый кузнечик.

Еще один день

1

Участковый милиционер Малыхин свернул с дороги и пошел вдоль забора по заросшей подорожником тропинке. Ему было скучно, хотелось скорее дойти до милиции, поболтать с секретаршей Надей, в общей комнате под огромным фикусом поиграть в шахматы.

Утро только началось, а солнце уже разгорелось, и было душно, запахло горячей пылью и горькой полынью.

— Господи, опять она! — воскликнул Малыхин и поморщился.

У ворот колхозного рынка спиной к нему стояла Киселева и, вероятнее всего, торговала леденцами. «Может, мне не тревожить ее сегодня?» — подумал Малыхин и тут же прибавил шаг, но метров за сорок пять остановился.

Он должен подойти к ней незаметно. Сейчас она не видит его, но ей могут шепнуть покупатели, и тогда Киселева ускользнет, затеряется в толпе. Не зря ее называют удачливой, сколько раз она обводила Малыхина вокруг пальца, или, как здесь привыкли говорить, оставляла на бобах.

В заборе есть дверца, но дойти до нее незамеченным очень трудно, и все-таки Малыхин, помедлив немного, решается. Не упуская из внимания Киселеву, он быстро идет по тропинке. Торговка ни разу не шевельнулась. Малыхин рванулся к дверце, толкнул ее и, уже не останавливаясь, побежал к воротам.

Он появился перед Киселевой в тот момент, когда она спокойно зазывала следующего покупателя:

— Покупайте леденцы — будете молодцы! Петушки и рыбки — для детей улыбки!

Увидев Малыхина, машинально повторила:

— Для детей улыбки, — и опустила руку с леденцами.

— Не ожидала? — усмехнулся Малыхин.

— Ох и напугал же ты меня! — притворно вздохнула торговка.

— Тебя напугаешь… Давно стоишь?

— Только пришла. Любого спроси — соврать не дадут, — быстро заговорила Киселева, поглядывая по сторонам.

— Сумку давай! — строго сказал Малыхин. — Ну!

Она прижала сумку к груди, отступила назад.

— Пожалей, — попросила она. — Ничего не продала.

Толпа любопытных росла, обступала их со всех сторон, теснила к забору. Кто-то весело крикнул:

— Детектив напал на след!

И еще кто-то хихикнул под самым ухом:

— В другом месте не найдешь, а тут — пожалте!

Некогда оглядываться, да и разговаривать бесполезно, и Малыхин торопит Киселеву:

— Я жду!

Но та продолжает упорствовать. Она не оправдывается, она просто тянет время и выбирает момент, чтоб ускользнуть от милиционера. Но сейчас сделать это невозможно — она прижата к забору и по лицу Малыхина понимает, что из ее затеи ничего путного не выйдет, и она сама протягивает сумку с леденцами.

— На, подавись! — говорит она злобно.

— Ну, ну, полегче, — небрежно ворчит Малыхин и подталкивает Киселеву к выходу. Теперь можно сказать несколько слов и в адрес толпы, но ему никто не возражает. Люди быстро и молча расходятся, и Малыхин говорит Киселевой:

— Разбежались твои защитнички. Как ветром сдуло.

Они вышли из ворот рынка как старые знакомые. И когда одна пожилая женщина, проходя мимо, воскликнула:

— Куда ты, Василиса Егоровна! — то Киселева, вскинув голову, ответила весело, даже с какой-то хитрецой:

— Вот, в гости пригласил. Не хочешь с нами?

Перешли дорогу и свернули за угол длинного деревянного дома. В переулке остановились.

— Ладно, иди, да не попадайся. — Малыхин махнул в сторону улицы. — Ну, иди!

— А сумку?

— За ней придешь в отделение.

— Да пропади она пропадом!.. — И пошла не оглядываясь.

— Подожди.

— Чего?

Малыхин открыл планшетку, набил ее леденцами — «петушками» и «рыбками», но все не вошли, тогда он высыпал остальные в пыльный бурьян и кинул пустую сумку Киселевой.

— Чтоб больше не видел!

Теперь он сам повернулся и пошел прочь. Он не был уверен в том, что Киселева не появится на рынке или где-нибудь в другом месте. Если не завтра, так послезавтра наверняка она снова наполнит сумку леденцами, и тут ничего не поделаешь.

«Кажется, полчаса прошло, а может, и больше», — подумал Малыхин и заторопился в милицию.

Но в пути ему еще раз пришлось задержаться.

У детского сада, напротив железнодорожного переезда, остановка машин была запрещена. И машину, которая стояла там, Малыхин приметил сразу же, как только стал пересекать всегда тихую сонную улицу. Он заторопился, но шофера в кабине не оказалось. Не было его и поблизости, и спросить не у кого. Малыхин присел на ступеньку кабины с теневой стороны, ковырял носком ботинка невысокий репейник. Время тянулось медленно, и Малыхин, по долгу службы привыкший к долгим ожиданиям, начал нервничать, и когда наконец к нему подошел шофер, он не накинулся на него с бранью, а поднялся, вежливо козырнул и сухо, деловито заметил:

— Как же так, а?.. Знака не приметили, а он тут давно висит.

— Да я приезжий…

— А правила и приезжему полагается знать. А ну-ка, ваши права.

Шофер подозрительно долго рылся в грудном кармане, потом шумно вздохнул и сунул в руку участковому документы, аккуратно перевязанные тесемкой.

— Ну, паспорт мне не нужен. И эти справки тоже можете взять… А, да вы не впервой нарушаете! Нехорошо. Записать придется.

Шофер нахмурился и, ворча что-то про себя, полез в кабину. Но Малыхина он уже не интересовал, и когда машина проехала, он лениво посмотрел ей вслед и подумал о том, что застать секретаршу Надю он сможет сейчас только в столовой.

2

Но Нади в столовой не было, не увидел он ее и в приемной и уже в коридоре узнал, что Надя сегодня не придет по какой-то весьма уважительной причине. Нельзя сказать, чтоб Малыхин расстроился. Просто в этой девушке он обычно находил терпеливого слушателя, и потом он замечал, что при ней он всегда ловко заводит разговор на любую тему. При других же не мог, начинал стесняться и казался сам себе угловатым и неказистым.

Войдя в комнату, где стояло несколько плотно сдвинутых друг к другу столов, он высыпал леденцы, кликнул товарищей:

— Налетай!

— Ого, погоня увенчалась успехом! Победитель награжден! — воскликнул Сергеев и тут же попросил: — Расскажи нам о своем подвиге, о славный Пинкертон!

«Если б здесь была Надя», — подумал Малыхин, но Нади не было, а рассказывать пришлось. Его рассказ о том, как он ловил Киселеву, ни у кого не вызвал улыбки, и Сергеев сказал, хлопая Малыхина по плечу:

— Ты сегодня вроде мухи весенней…

До четырех часов Малыхин просидел за столом, наводил справки, кропотливо рылся в старых бумагах, выискивая там один важный документ, который потребовался начальнику милиции. Вернувшись от него, поиграл в шахматы, а когда его пригласил с собой Сергеев, охотно согласился.

Они были ровесниками, обоим исполнилось двадцать шесть, оба работали в милиции недавно, пришли сюда из одной школы, но зато характеры у них были столь различны, что остальные, замечая их постоянно вместе, только пожимали плечами.

Сергеев был парень общительный, никогда не унывал, и его ничто не могло выбить из того веселого настроя, в котором он чувствовал себя превосходно. Его ничто не терзало, все было ясно, и если он говорил, что ему еще рано жениться, значит, ждать чего-то неожиданного не придется. Сходился с людьми запросто, половина поселка у него ходила в друзьях, и жилось ему легко и свободно. Объяснял он сам это тем, что жизнь не любит дураков, из чего следовал вывод: он парень не дурак, а раз так о нем думаешь, записывайся в друзья, он будет рад каждой встрече, а радость его естественна и привычна.

Возможно, по этой причине он и Малыхина приблизил к себе, в то время как остальные относились к тому с холодком и для них он оставался все таким же непонятным. Это происходило потому, что на Малыхина частенько «находило», как однажды сказал о нем начальник милиции. Малыхин мог целый день веселиться, зато под вечер нахмуриться, и часто не сразу замечали, в каком же он состоянии. Но парень он был исполнительный, честный, ни от какого дела не отказывался, и если был свободен, как сейчас, то сначала соглашался, а потом уж интересовался, куда его позвали, но чаще всего не спрашивал.

— Пушка при тебе? — спросил Сергеев, когда они вышли на дорогу.

— А где же.

— Брать тут будем одного бандюгу. Вот ордер… Детина он, прямо скажу, здоровый и, кажется, вооружен.

— Ничего, как-нибудь.

— Не испугаешься?

— Зачем?

Сергеев засмеялся, обнял товарища за плечи.

— Шучу… Парнишка-салажонок стекло в магазине разбил. Напился вдрызг, а сейчас, поди, кается, маму вспоминает.

Парня они нашли в сарае. Он лежал на соломенном топчане и, увидев милиционеров, поднялся, спустил босые ноги на цементный пол. Волосы были взъерошены, в них торчали засохшие травинки. Парень зевнул, хотел потянуться, но сдержался, спросил:

— Одеваться?

— Какой ты послушный! Вчера был совсем другой.

— Выпил немного.

— А преступления на девяносто пять процентов совершаются в пьяном виде, — поучительно заметил Малыхин.

— Читал, — согласился парень.

— Знать надо! — нахмурился Сергеев, но тут же улыбнулся. — Эх, ты, балда стоеросовая!

— Да, балда, — сказал парень и поежился. — Мне одеваться, что ли?

— Сам прийти не можешь? Няньки нужны?

— Можно и самому.

— Вот и придешь завтра утречком. А пока возьми этот вексель за свой геройский поступок.

— Ладно. — Парень сунул бумажку под матрац.

— Смотри не потеряй, и чтоб у меня больше ничего такого, — Сергеев щелкнул себя по толстому кадыку. — Ясно?

— Хорошо.

— Так завтра утречком, к девяти. Попробуй опоздать — всю шкуру сдеру.

Когда вышли во двор дома, Малыхин сказал:

— Мы в свое время не были такими.

— Всякими были… не замечали.

— И все-таки меньше хулиганили.

— Да и сейчас не много.

— Может быть, — не стал возражать Малыхин. — А что не замечали, так это верно, глупые были.

Он не заметил, как рядом прошла девушка, постукивая каблучками по асфальту.

— Смотри, хорошенькая, — толкнул Сергеев товарища.

— Кто?

— Вот эта краля.

Малыхин оглянулся и утвердительно кивнул головой:

— Ничего.

— Ты сегодня придешь?.. Приходи. Будет новенькая, познакомишься. Интересная девчонка. Ее Лида обещала привести.

— Наверно, нет. Меня хозяин приглашал порыбачить.

— Да и тут рыбка неплохая, — засмеялся Сергеев. — Приходи, как всегда, к восьми. Ну, мне сюда. Руки не подаю, — думаю, у Лиды увидимся…

И не попрощавшись разошлись. Идти домой Малыхину мимо рынка, и, вспомнив про Киселеву, он свернул с дороги и пошел по заросшей подорожником тропинке вдоль забора.

3

Он снимал узкую угловую комнату в доме старого металлурга, года два назад вышедшего на пенсию. Жил металлург вместе с женой и сыном, который сейчас работал на том же металлургическом заводе, в том же цехе и в той же должности, и во всем повторял судьбу своего отца. Ему было тридцать лет, а он был холост, и старик говорил:

— Успеется. Я сам женился только в тридцать два года.

И только в одном сын уступал отцу. Старик пристрастился незаметно к рыбной ловле, а сына эта затея не увлекала. Лишь иногда из уважения он ездил с отцом, но как-то они поссорились, и с тех пор старик не подходил к сыну с вопросом: «Ну как, махнем?» Он стал приглашать с собой Малыхина и непременно каждый раз по дороге на озеро жаловался на сына, а потом уверенно добавлял: «Ничего, выйдет на пенсию, тоже будет рыбачить. Я ведь раньше не баловался, некогда было, а сейчас душу отвожу».

Когда Малыхин вошел во двор, он не увидел старика, который обычно перед тем, как собраться, развешивал сети — подсушивал. Зато в доме было шумно, играла радиола, и как только Малыхин переступил порог, к нему метнулся старик, потянул к столу, на ходу объяснял:

— Извини, не поедем. Шурин в гости пожаловал. Вот, знакомься.

Он посадил Малыхина рядом с шурином, плотным и лысым человеком, налил вина. Малыхин посидел с полчаса, потом сослался на то, что ему нужно уходить. Его просили остаться, но не настаивали, и вскоре он шагал по вечерней умолкающей улице к знакомому дому подруги Сергеева.

— Я же говорил, он придет! — воскликнул Сергеев и в полутемном коридорчике шепнул: — Она просто жаждет тебя. Будь посмелее.

И, войдя в комнату, подвел Малыхина к девушке, которая сидела на диване и подыскивала пластинки.

— Варя. — Она подала ему сухую, горячую руку.

— Малыхин, — буркнул он.

— Пусть будет Малыхин. — Варя убрала пластинки, посадила его рядом, спросила, помолчав: — Вместе с Сергеевым работаешь?

— Да.

— О, это забавно… Ты не обижаешься, что я сразу на «ты»?

— Нет.

— Ну, я слушаю.

Пока он думал, о чем рассказать, к ним подбежал Сергеев, увлек на танцы, а потом они сели за стол. Разговор шел по пустякам, шутливый и сбивчивый, потом снова танцевали. Малыхин все время был рядом с Варей, и наконец вышло так, что они оказались одни на дворе, и там, у забора, в темноте, он обнял ее и стал целовать. Варя не сердилась и не удивлялась и сама повела его к себе домой, на чашку чая.

И уже в постели, потягиваясь и позевывая, Варя вспомнила, что он так ничего и не рассказал о своей работе, и попросила его об этом сейчас.

— Только что-нибудь веселое, а то я могу заснуть.

— Это можно, — согласился Малыхин и, конечно, вспомнил сразу про Киселеву, и уже с первой фразы он понял, что рассказ его будет смешным и забавным, — так он умел рассказывать только при секретарше Наде, — и Малыхин, увлекаясь, с нетерпением ожидал услышать Варин приглушенный смех, но его все не было. Малыхин, замолчав, взглянул на девушку.

— Что с тобой? Тебе плохо? — Он наклонился ближе. — Ты плачешь?

— Зачем, зачем?.. Я же ей говорила!

Варя оттолкнула от себя Малыхина и, спрыгнув с постели, подбежала к противоположной стене и стала колотить в нее, крича:

— Зачем, зачем ты ходишь на рынок?! Я же тебе запретила!.. Зачем?!

— Ты чего? — послышался знакомый Малыхину голос.

— Опять за свое!.. Зачем?! Я не хочу, не хочу! Ты слышишь, не хочу!

А Малыхин уже пятился к двери, весь дрожа и бледнея, и едва не столкнулся с Киселевой, которая вбежала в комнату и бросилась к дочери. Обе женщины были в белых ночных рубашках и в сумраке комнаты походили на что-то нереальное, несуществующее. Малыхин выскользнул в прихожую и, пока шарил ладонью по клеенчатой двери, ища крючок, слышал голос Киселевой:

— Для тебя старалась, доченька! А ты такая же неудачливая, как и я. Не повезло, под горку счастье покатилось… И жизни другой не видно… За что же мы такие, за что?..

Наконец Малыхин откинул крючок и выбежал во двор. Не оглядываясь побежал вверх по пустынной улице и бежал, пока не наткнулся на плотный решетчатый забор. Он отшатнулся и побрел куда-то в проулок, спотыкаясь о камни.

«Господи, что же это такое?» — бормотал он, все больше и больше чувствуя себя гадким и злым.

«Я смеялся над Киселевой и не знал о ней ничего. Я проколол талон шоферу и даже не поинтересовался его фамилией. Я любовался собой, когда разговаривал с тем парнем, который разбил стекло в магазине. Я пошел с Варей только ради себя, ради своего удовольствия. Господи, неужели я такой?..»

— Кто? — вдруг окликнули его.

Малыхин вздрогнул и оглянулся на отчетливые звуки шагов. К нему подходил товарищ по работе, дежуривший сегодня на своем участке.

— Ты, Малыхин?! — удивился он. — Как сюда попал?

— Дай прикурить, — попросил Малыхин.

— Ты выпил? У тебя руки дрожат.

— Нет, я так.

Малыхин прикурил, сказал что-то товарищу и пошел дальше, и часа два он еще плутал по улицам поселка, пока не очутился на берегу небольшого озерца. Он присел на днище лодки, но вскоре озяб, поднялся и пошел домой кратчайшим путем — через дворы и огороды.

Высокий порог

1

А потом заведующая личным столом поставила печать в трудовую книжку и вздохнула:

— Домой, значит?

— Домой, — сказала Ольга и, взглянув на худенькое лицо заведующей, поняла: то, что ее волновало, свершилось.

Она уезжала к матери, в далекий шахтерский поселок, в котором мать прожила, кажется, всю жизнь. Она давно звала к себе Ольгу, звала упорно, особенно после смерти отца.

Ольга, получая письмо, написанное под диктовку двенадцатилетним братом Павликом, среди приветов и однообразных новостей всегда находила те несколько строк, которые она не могла читать без грусти, а в самые тоскливые дни даже плакала. Ей вспоминалось прошлое — обычно что-нибудь из детства, и всегда доброе, нежное.

Подруги оставляли ее одну, уходили на танцы. Когда их спрашивали об Ольге, весело отвечали:

— Да так, на древность, к матери, потянуло.

В ее сумочке, на самом дне, лежал железнодорожный билет. Ольга купила его три дня назад. Все эти три дня она чувствовала себя особенно виноватой перед матерью за то, что так поздно откликнулась на ее зов. Ей хотелось как можно скорее покинуть этот южный цветущий город, завод, общежитие и все остальное, что связывало ее здесь уже несколько лет.

За сборами, за оформлением документов время до вечера проходило незаметно, но вечером, когда возвращались с работы подруги и начинали собираться на танцы, Ольге становилось не по себе. Она еле сдерживала их сочувствующие взгляды, их намеки ее раздражали. Боясь обидеть своим уходом из комнаты, она мучительно терпела и то, что ей говорили, и то, чем они занимались.

Захлопывалась дверь, Ольга оставалась одна. Минут пять сидела неподвижно, стараясь ни о чем не думать. В тот день, когда она впервые отказалась идти с подругами, после их ухода не выдержала, выскочила в коридор, но, опомнившись, вернулась и заходила по комнате, била кулачком правой руки в ладонь левой, повторяла:

— Хватит, хватит…

Это слово она повторяла и на второй день, и на третий, и повторила его в последний раз перед тем, как отправиться на вокзал.

Она сидела на голых пружинах кровати, смотрела в окно, ничего не замечала там, только отчетливо слышала шум машин. Чемодан стоял рядом. Уже некого и нечего было ждать, до отправления оставалось два часа, а она ждала.

Может, Виктор все-таки придет? Зачем он должен прийти? Разве он виноват перед ней, ведь он считал себя правым… И все-таки ждала.

С Виктором она познакомилась на танцах. Вел он себя так, словно в чем-то провинился. Это ее приятно удивило. Здешние парни считали ее доступной, могли ей запросто сказать всякую гадость. Ольга привыкла обращаться с ними грубо и резко. В этой игре она чувствовала себя чужой и ненужной, но игра затягивала ее, и выхода, кажется, не было. Но вот появился он, Виктор, и напомнил Ольге о той далекой поре, когда она была наивной и робкой, когда впервые пошла танцевать с длинноволосым и стройным парнем, который назвался Федором, студентом политехнического института. Вскоре она вышла за него замуж, но счастье продолжалось недолго. Федор ушел к другой, на прощанье, оскорбив ее, подсказал: «На то есть больница». В больницу она не пошла, она хотела родить, но ребенок родился мертвый. Теперь ей было все равно, жизнь не удалась, терять было нечего.

Виктор вернул ее в прошлое, она расплакалась. Он привел ее домой к себе, отпаивал, о чем-то ласково шептал, и она не заметила, как он отстегнул пуговицы на кофточке, почувствовала на груди его потные ладони, увидела округлившиеся глаза, отпрянула в сторону.

— Ну, чего ты, чего? — забормотал Виктор и потянулся к ней.

— Нет, хватит! — закричала Ольга.

Она выбежала на улицу. Слез не было, и было очень тяжело. В общежитии ее ждало письмо от матери. Она думала, что, прочитав его, расплачется, успокоится, но этого не случилось. Всю ночь пролежала с открытыми глазами, под утро решила, что уедет домой, к матери.

И в этот последний день она не вспомнила о Викторе, а вот сейчас, сидя на голых пружинах кровати, думала о нем. Зачем? Она все равно не останется. Но ждала, ждала зачем-то и, приди сейчас он к ней, простила бы его. Но он так и не пришел.

Провожала ее Вера. Она понимала Ольгу, и все, что говорила, было правда. Ольга молча благодарила ее. Когда Вера спросила о Викторе, ответила:

— Нет, не звонил. — Помолчав, спокойно добавила: — Я бы его простила.

— Зачем?

— Не знаю.

Они пришли на вокзал вовремя: уже началась посадка. Кондуктор поторапливал пассажиров. Раздался звонок. Вера помогла Ольге подняться в тамбур, а потом, стоя на перроне, махала рукой и что-то кричала. Ольга тоже махала и кричала, а когда Веры не стало видно, прошла в свой вагон, села у окна и закрыла глаза.

«А он не пришел. Он такой же, как и все. Ну и хорошо», — подумала Ольга и неожиданно почувствовала, что плачет.

2

Через два дня она снова плакала — недолго, минуты две, — когда встретилась с матерью. Мать очень постарела, больше морщин появилось на лице, и походка стала тяжелой, неровной.

— Значит, совсем приехала? — спросила мать, кажется, в третий раз.

— Конечно, мама. Могу документы показать.

— Ну что ты, бог с тобой! Я верю. Я просто счастлива. А ты хорошо сделала, что приехала…

«Да, я хорошо сделала, — подумала Ольга. — Мне так легко, так свободно».

Была середина дня. Солнце светило ярко, совсем по-летнему. На улицах было тихо. Навстречу попадались редкие прохожие, где-то стороной проехала машина, чей-то голос кого-то позвал и замолк.

Ольга узнавала все: и высокий террикон, и эту просторную улицу, по которой она бегала на рынок за молоком, и эти дома, выстроенные незадолго перед ее отъездом, — тогда они были совсем новыми, сияли белизной, а сейчас стены были серыми, в пятнах и подтеках; и эту хлебную будку на углу промтоварного магазина, — даже вывеска сохранилась та же, с буквой «б» наискосок; и эту аллею в два широких ряда, — где-то там, напротив столовой, должен расти тополь, посаженный ее руками.

Все это напоминало детство, отца, школу, веселые беззаботные дни каникул. Все отчетливей она видела себя девочкой с длинной тугой косой и в коротком, выше колен, ситцевом платье.

— Теперь мы здесь живем, — сказала мать, сворачивая с дороги к двухэтажному дому, стоявшему недалеко от клуба.

Ольга сразу вспомнила: в этом доме жила ее подружка по школе Наташа Кудрявцева, которая теперь стала знаменитой на всю страну спортсменкой. Только забыла, в каком подъезде и на каком этаже. Спрашивать не стала.

Мать открыла крайнюю справа дверь, пропустила вперед Ольгу. Ольга, перешагнув высокий порог, оказалась в небольшой, но светлой комнате с единственным широким окном, выходящим во двор.

Мать начала растапливать печку, а Ольга подошла к стене, увешанной картинками и фотографиями в застекленных рамках. Ниже были приколоты кнопками несколько детских рисунков. Точно такие же Ольга получала вместе с письмами. Показывая их подругам, говорила не без гордости: «Это Павлик нарисовал, мой младший брат».

Ольга признала мать на одном из рисунков, внимательно вгляделась в него, засмеялась.

— Ты чего? — спросила мать.

— Это же ты, — сказала Ольга, показывая на рисунок.

— A-а, это? — Мать улыбнулась. — Все Павлик тут начудил. Его ремесло. И сегодня у них выставка в городе, не удержался, уехал.

— Какая ты тут смешная… Из него может получиться художник.

— Дай бог, — сказала мать. Она накинула на голову платок, взяла ведро.

— Ты куда?

— Угля принесу. Ты посиди, дочка, отдохни.

— Давай я сама. Скажи, где наш ларь.

— Ты устала небось?

— Не спорь, мама, — ласково проговорила Ольга, отнимая у матери ведро.

Они подошли к окну.

— Вон тот ларь, в середине который. А может, отдохнешь?

Ольга быстро направилась к двери.

— Да накинь платок. Все же осень, просквозит.

— Какая там осень! Теплынь.

Мать что-то еще сказала, но Ольга не слышала. Она вышла во двор, оглядевшись, пошла к ларю. Рядом, у соседнего, заметила парня. Он стоял к ней спиной, худенький, невысокого роста. Подойдя ближе, решила: «Лет двадцать, не больше». Откинув крышку ларя, стала накидывать лопаткой уголь в ведро и чувствовала, что парень не уходит, а пристально смотрит на нее. Наполнив ведро, поставила на землю, чтоб закрыть ларь. В это время услышала его голос:

— Вы дочь Анны Степановны? Оля?

— Да, а что?

— Я ведро возьму. Разрешите?

— Нет, я уж как-нибудь сама.

Он пошел рядом, у подъезда сказал:

— Вы очень похожи.

— На кого?

— На свою фотографию.

«Чудной какой-то», — подумала Ольга, но ничего не ответила. А он не собирался уходить, вместе с ней дошел до двери. Не глядя на него, сердито проговорила:

— Вы, наверно, ошиблись дверью?

— Нет, мне тоже сюда. Я к Анне Степановне.

Ольга пожала плечами. Войдя в комнату, сказала:

— Мама, к тебе.

Поставив ведро, прошла к окну. Она старалась не слушать, о чем говорит мать с этим парнем, хотела, чтоб он скорее ушел. Хлопнула дверь — Ольга оглянулась. Мать кидала уголь в раскрытую дверцу печи.

— Кто это, мама?

— Наш сосед — Сережа. Он согласился помочь картошку выкопать. Я ведь не думала, что ты приедешь. Одной уже трудно.

— Зато сейчас могла отказать.

— Неудобно. Он парень хороший, все книжки читает. С Павликом занимается. Познакомься с ним.

— Надоели они мне, — тоскливо призналась Ольга.

— Я не то хотела сказать, — поправилась мать. — Ты учиться хотела. Он бы тебе помог.

По дороге домой Ольга призналась матери, что приехала она не просто затем, чтобы работать. Там она тоже работала. Нет, она будет учиться, будет ходить в какой-нибудь кружок, как раньше, в школьную пору, и вообще она начнет новую, другую жизнь.

Поколебавшись немного, Ольга подошла к матери, обняла за шею, крепко прижалась щекой к морщинистому лицу.

— Прости меня, мама, прости, — зашептала она, чувствуя, как наполняется все ее существо той теплотой, которой так не хватало там, в южном и цветущем городе.

3

Осень наступила ранняя, дождливая, сухие дни выпадали не часто, но вот уже с неделю светит яркое солнце, и облака, по-летнему пушисто-ватные и легкие, плавно скользят во глубине голубого неба, и стоит тишина — не шелохнется пожелтевший лист, и проселочная дорога, разветвляясь на многочисленные паутины-тропинки, ведущие в поле, снова пылит под колесами машин.

С раннего утра, опасаясь за погоду, спешат люди в поле копать картофель. Идут пешком, едут на велосипедах, мчатся на мотоциклах, а кто и на автомашинах. Начался картофельный поход!

В это утро собрались на поле и они. Приготовлены ведра, мешки, две лопаты — для себя и для Ольги — принес Сережа. Он явился в лыжном костюме, радостный и сияющий и слегка смущенный тем, что не может спокойно смотреть на красивую Ольгу, которая встретила его приветливо и охотно заговорила с ним, легко и просто перешла на «ты» и, засмеявшись, попросила:

— А ты научишь меня копать? Боюсь, что всю картошку порежу.

Они вышли на улицу и повернули в сторону шоссе, по которому уже шли и ехали, далеко вокруг разносились голоса, и были они такие чистые и звонкие, и было так торжественно и весело, и Ольге сразу же вспомнились те дни, когда вот так же, как сегодня, спешила в поле, вся в ожидании и надежде чего-то необыкновенного, важного.

Проходили мимо школы, в которой она когда-то училась. Все здесь было таким же, как в те годы, — настежь распахнуты двери парадной, учителя, только серьезные понарошку, тесно сбитые в группы возбужденные ученики, громко смеющиеся и всем своим видом показывающие себя самостоятельными людьми. И Ольге хотелось присоединиться к ним, втиснуться в круг и под дробный стук долговязого парня по дну ведра петь озорно и весело, не думая о правилах и приличиях школьных:

Десять лет нас в школе обучали, ха-ха-а!
Нас к труду совсем не приучали, ха-ха-а! —

и при каждом «ха-ха-а!» прихлопывать ладошками и пританцовывать, смешно выкручивая ноги.

А теперь мы ходим, просим,
На ногах мозоли носим:
Дайте нам набить их на руках. Ха-ха-х! —

во всю свою силу звонких голосов горланила молодежь.

— Вот дают, черти! — мотнул головой Сережа и смело посмотрел на Ольгу.

— Да, — согласилась Ольга и, засмеявшись, помахала рукой долговязому, который в паузе, воздев вверх длинную, худую руку, воскликнул: «Салют!» — и еще сильнее, лихорадочнее забарабанил, как будто решил все-таки выбить дно у ведра, а парни, поглядывая вслед поворачивающейся к ним Ольге, еще громче запели:

Так не откажите, дядя, в том, ха-ха-а!
И в семнадцать лет возможно жить своим трудом, ха-ха-а!..

И Павлик, видно про себя повторяющий слова столь популярной песни, не выдержал, пропел вслух:

И в семнадцать лет возможно жить своим трудом, ха-ха-а! —

за что тут же получил крепкий подзатыльник от матери, проворчавшей:

— Туда же, расхахался! — И добавила уже для всех: — Растолкает все ведро как есть, растолкает.

И верно, долговязый с каким-то отчаянием без устали бил по дну ведра, и дробный стук слышали они еще долго, пока не миновали железнодорожный переезд и не пошли по травянистой, мокрой от росы тропинке. Точно такие же тропинки разбегались по всему картофельному полю, и люди расходились по ним, рассыпались, как горох. Уже некоторые начинали копать, разожгли костры, и дым низко стлался по земле и бил в ноздри острым и пряно-мятным запахом тлеющей ботвы.

И они заторопились, как и остальные, а дойдя до своего участка, не сговариваясь и не присаживаясь на отдых, принялись за работу и работали молча, сосредоточенно, пока не свыклись, не втянулись, не почувствовали себя приуставшими.

Ольге уже казалось, что она никогда не покидала поселок и не было в ее жизни тех лет, прожитых в южном цветущем городе. Ей было хорошо и просто, и она первой заговорила с Сережей, стала расспрашивать его обо всем, что приходило в голову. А Сережа осмелел, все чаще и смелее поглядывал на Ольгу и уже не так смущался и не только отвечал, но и спрашивал, и сам не заметил, как предложил:

— А сегодня кино отличное, может быть, сходим?

— А какое кино?

— «Битва в пути». Наверное, книгу читали?

— Нет, не пришлось. — И, заметив на лице Сережи недоумение: как, не читали, да ведь столько разговору было, и где — в захолустном поселке, который от областного центра почти в целых ста километрах, в общем глушь, — Ольга быстро согласилась: — Конечно, пойдем. — И тотчас же поторопила Сережу: — А ведь нас догоняют. Приналяжем.

— Ага, приналяжем! — легко подхватил Сережа, совсем обалдевший от счастья.

Его не просила Ольга ни о чем, а он уже начал говорить о том, как работает и что собирается делать, и наконец признался, что пишет стихи, но никому не показывает их, а тетрадку прячет в стол и замыкает на ключ от сестры, которая однажды сунула свой длинный нос в его творчество и с того времени стала звать Сережу «графоманом», и гордится этим, и всем говорит, а разве такое может ему понравиться, конечно, нет.

— И надолго вы к нам? — окончательно осмелел Сережа.

«Надолго? Ну что за вопрос! Да и разве это вопрос?» — весело подумала Ольга, а сама ответила неизвестно зачем:

— Посмотрим. Там видно будет.

4

К полудню разделались с картофельным участком, подогнали машину, нагрузили мешки и только тут, оглядев в последний раз пустое поле с разбросанной, уже увядающей ботвой, почувствовали, как ломит плечи, как ладони горят, как трудно разогнуть спину. И казалось, стоит приехать домой — сразу в кровать и уснешь, как убитый. Но никто из них не прилег, у всех нашлись дела. Павлик убежал на улицу, мать заспешила в магазин — «выбросили» столь редкую докторскую колбасу, Сережа ушел доставать билеты: поди, тоже очередь, — а Ольга, оставшись одна, сидела за столом, перебирала фотокарточки в альбоме.

Когда была маленькой и училась в младших классах, ее фотографировали не часто: отец не любил, а матери все было недосуг, и с того времени сохранилось не так много фотографий, и все больше таких, на которых все были вместе: неестественно выглядевший отец, вытянувшаяся в струнку и прямо глядевшая, с широко открытыми глазами мать и она — сначала одна, а затем вместе с Павликом, оба смешные и такие непохожие, будто были не брат и сестра.

Начиная с пятого класса, она фотографировалась чаще и все старалась принять такой вид, какой был на фотографиях, изображающих актрис.

И сейчас она, улыбаясь, покачивала головой: боже мой, неужели она была такой наивной и смешной и верила во что-то высокое и светлое, и странное дело — верила долго, иначе бы не было и этой фотографии, присланной ею с юга, где она стояла в той же позе актрисы уже не на фоне полотняной картины, а самой природы, которая выглядела так же мертво, как на картине. Других фотографий в этом альбоме не было, она не присылала их, хотя снимали ее часто и не в ателье, а знакомые парни.

Последней фотографией в альбоме оказалась небольшая карточка матери, вероятно на какой-то документ. «Неужели на бессрочный паспорт?» — с тревогой подумала Ольга, и, глядя на затененное и потому выглядевшее так грустно, постаревшее лицо матери, Ольга едва не расплакалась. Она поднялась и заходила по комнате, и сама не заметила, как начала бить кулачком правой руки в ладонь левой и повторять про себя: «Хватит, хватит!» Ей тотчас же хотелось одеться и пойти на завод или на шахту, скорее всего на шахту, поближе к матери, которая продолжала работать на эстакаде выборщицей породы. Но, вспомнив, что сегодня воскресенье, Ольга вздохнула и подошла к окну. Окно выходило во двор, на котором было мало свободного места, так как сараи и прилепленные к ним разнокалиберные лари подходили близко к дому. Только слева, где росли в палисаднике акации и невысокие тополя, находилась площадка с песочницей и грибками, и там возились ребятишки, а на скамейках сидели их матери. Приглядевшись, Ольга в одной из них узнала бывшую одноклассницу Миронову. С ней Ольга не дружила, даже, кажется, постоянно ссорилась, но сейчас она обрадовалась и, накинув пальто, вышла на улицу.

— Здравствуй, Вера! — сказала она, подходя к Мироновой.

— Оля! Неужели ты! — воскликнула Миронова и прижала руки к груди. — Боже мой, откуда? — Она, взглянув на женщин, сразу же повернувшихся к ним, подхватила Ольгу под руку и отвела ее на дальнюю скамейку. — Садись, рассказывай. — Она внимательно оглядела Ольгу, вздохнула. — Все такая же, красивая и совсем школьница. А я, как видишь, совсем обабилась. — Миронова слегка ударила по округлившемуся животу. — Второго ношу. А первый — вон он, в середке, с машиной возится.

— Поздравляю.

— Не за что. Дело наше такое — рожай, да не плошай. Надолго ли к нам?

— Да вот приехала.

— Неужели насовсем?

— Как будто.

— Скажи кто — никогда бы не поверила. С юга-то — сюда! У нас в это лето и солнышка-то порядочного не было, все дожди да слякоть.

— Вот и приехала. Тут с работой-то как?

— Ой, чудная ты, Ольга… Сразу же о работе. Ты о себе расскажи.

А выслушав Ольгу, Миронова возбужденно заговорила, держа Ольгины руки в своих:

— Ты вот что, ты пока никуда не ходи, а я завтра же сбегаю к себе на работу…

— С таким животом?

— А чего живот? Привыкла. Еще как бегаю… Ты слушай. Работает у нас в лаборатории чудесная женщина Елизавета Павловна. Думаю, поможет. Работа нетрудная, а главное — чистая, тихая. Как раз по тебе… Вот чертенок, опять в грязь залез, и где он только ее находит! — Миронова взяла за руки хныкающего сына, которого привела к ним девочка лет восьми. — Спасибо, Катюша. — И когда девочка убежала, обратилась к Ольге, рассматривающей мальчика: — Весь в отца. Помнишь Гришина?

— Отчаянный парень, — улыбнулась Ольга.

— И сын такой же, — согласилась Миронова. — На дню пять раз умываться ходим… Так зайдем ко мне?

— Меня, Вера, дома ждут.

— Понимаю… Так ты завтра ко мне забеги под вечер, хорошо? — И перед тем, как уйти, неожиданно спросила: — А здорово я постарела? — И, не дожидаясь ответа, сама же ответила: — Значит, здорово.

5

Жарко топилась печь, на плите кипела в кастрюле вода, а мать, раскрасневшаяся, до локтей испачканная в муке, поправляла на столе пельмени.

— Ой, мама, как ты догадалась!

Ольга подбежала к матери, прижалась к ней, поцеловала в разгоряченные щеки. Мать, слабо отбиваясь, тихонечко просила:

— Пальтушку-то сними за-ради Христа. Испачкаешься.

Скинув пальто, Ольга вернулась к столу, попросила:

— Хочешь, я помогу?

— Подмогни, доченька. Авось еще не забыла. Помнишь, как прилаживалась ты ко мне и такие сочни выкатывала — одно загляденье.

— Помню, мама, все помню.

Взглянув на мать, которой не удалось отвернуться и смахнуть незаметно накатившуюся слезу, Ольга быстро проговорила:

— Ну что ты, мама, я же с тобой, и буду с тобой всегда, на всю жизнь.

— Прости меня, дуру, все удержаться не могу. Все кажется, во сне. Наскучалась я по тебе, доченька, кровинушка ты моя. — И быстро отошла к кровати, сняла полотенце с лакированной спинки, кинула на колени дочери. — Подмогни мне, доченька.

Сережа застал женщин в тот момент, когда Анна Сергеевна доставала из кастрюли дымящиеся, вкусно пахнущие пельмени, а Ольга подносила глубокие тарелки.

— А вот и Сережа, как раз вовремя! — радостно воскликнула Анна Сергеевна.

— А ну-ка, Сереженька, помоги, — сказала Ольга, протягивая Сереже тарелку, наполненную пельменями. — Ну что же ты? Смелее.

Она улыбнулась, и Сережа, растерявшись, так неловко перехватил тарелку, что чуть не выронил ее из рук.

— Вот и все, — сказала Анна Сергеевна, снимая кастрюлю с плиты. — Пожалуйте все к столу.

— С удовольствием! — воскликнула Ольга. Сняв полотенце с гвоздя, обратилась к Сереже: — А Сережа мне на руки польет. Не откажешь?

— Разве можно.

Сережа, сияя от радости, взял в руки ковш с водой и тихонько плеснул в сжатые ладони Ольги. Ольга засмеялась:

— Да ты воды не жалей. Еще принесу.

— Я и сам могу, — улыбнулся Сережа и тут же признался: — А я билеты купил на шесть тридцать.

— Как? Уже? — Ольга сделала вид, что удивилась страшно. — Я и не ожидала.

— Народу было мало, — понял ее по-своему Сережа.

— Что же вы застряли, пельмени стынут, — окликнула Анна Сергеевна.

— Сейчас, мама, я только Сереже на руки полью.

— Да я уж сам… — отмахнулся было Сережа, но Ольга сердито проговорила:

— Долг платежом красен. Так еще в старину говорили. — И засмеялась. — Смешной ты парень, Сережа.

— Какой уж есть, — буркнул Сережа.

— Вот и я говорю — смешной.

Когда подошли к столу, все уже было готово, осталось только распечатать бутылку вина.

— Дело это мужское, — серьезно проговорила Анна Сергеевна и подала бутылку Сереже.

Сережа откупорил, а Анна Сергеевна разлила вино по маленьким стаканам, сказала, поднявшись:

— С приездом, доченька. С помощью тебя, Сережа. А меня — с радостью великой.

6

Во Дворец культуры они пришли раньше времени. В еще полупустом фойе было тихо. На стенах висели цветные портреты знакомых артистов, а там, где был вход в зрительный зал, стоял большой, обитый красной материей стенд, на котором было много фотографий. Сверху над фотографиями золотыми буквами сверкала надпись: «Лучшие люди поселка». Сережа называл фамилии, пояснял, почему эти люди удостоились столь высокой чести, а Ольга рассеянно смотрела на незнакомые лица и совсем не вслушивалась в то, что говорил ей Сережа.

Ей хотелось оставить Сережу здесь одного, в этом фойе, а самой подняться на второй этаж, пройтись по длинному коридору, заглянуть в комнаты, вспомнить себя девчонкой, с увлечением занимающейся в драматическом кружке.

Она обрадовалась, когда Сережу окликнул какой-то парень, и вышла незаметно из фойе и быстро взбежала наверх.

На лестничной площадке у широкого подоконника она остановилась, потом присела на него и, помедлив немного, взглянула в окно. Так и есть: отсюда хорошо были видны и шоссе, и сад, и широкая улица. Сколько раз она сидела на этом подоконнике, особенно любила приходить сюда перед началом спектакля.

«Вот возьму и вернусь в драматический кружок. То-то Георгий Вячеславович удивится!»

Ольга спрыгнула и пошла по коридору, чувствуя, как начинают мелко и противно дрожать пальцы. Вот и знакомая дверь, и та же табличка на ней, и как будто знакомые голоса доносятся из комнаты. Стоит только сделать один шаг.

— Разрешите.

От неожиданности она вздрогнула. Рядом с ней стоял мальчишка лет десяти в больших роговых очках и под мышкой аккуратно зажимал тонкую папку.

— Скажи, мальчик, Георгий Вячеславович сегодня здесь? — волнуясь, спросила Ольга.

— А кто он такой? — бесстрастно переспросил мальчик. — Может, вам нужен Георгий Иванович, баянист?

— Нет, нет, спасибо. — И, не оглядываясь, Ольга пошла дальше, еще невольно прислушиваясь к голосам, доносившимся из комнаты, в которую вошел мальчик.

Она шла все дальше, в самый конец коридора, уже не так внимательно разглядывая те уголки и те двери, так хорошо знакомые ей. Она испытывала какое-то странное чувство и не сразу поняла, что возникло оно не случайно, что ничего другого она не могла ожидать здесь, в этих стенах, где уже все было иное, и ей уже никогда не вернуть того, что ушло за столь долгое время. И еще она поняла, что все эти дни в родном поселке она жила в ожидании чего-то несуществующего, призрачного.

И Ольге стало все безразлично, и она повернула назад и шла быстро, желая одного — поскорее покинуть этот длинный узкий коридор.

— Оля, вот ты где!

Навстречу, улыбаясь, шел Сережа, и по тому, как быстро сошла улыбка с его лица, как он опустил голову и как спросил, не решаясь дотронуться до ее руки, ей стало ясно, что выглядит она дурно, нехорошо и нужно привести себя в порядок, чтобы никто не смог подумать, будто с ней действительно стряслось что-то непоправимое.

— Что с тобой, Оля? — переспросил Сережа, как только прозвенел звонок, приглашающий всех в зал.

— Ничего, Сережа, — попыталась улыбнуться Ольга. — Выпила, наверное, лишнее. Голова разболелась.

— Я провожу.

— Не надо. Тут совсем рядом. А ты иди, и извини меня за-ради бога. Видишь, какая я ненадежная. — Она снова попыталась улыбнуться, но, видно, сделала это так неловко, что Сережа не стал ее больше расспрашивать, а молча кивнул и вошел в фойе. Ей вдруг стало жаль этого парня, хотелось догнать его, успокоить, ободрить, но она подождала, когда он войдет в зрительный зал, и вышла из Дворца культуры.

Домой она сразу не пошла, знала, что мать не выдержит, начнет расспрашивать, и Ольга боялась, что опять расплачется, начнет говорить какие-то ненужные, пустые слова в свое оправдание, а мать, конечно, будет ее успокаивать.

Она шла все дальше по улице, как по коридору, и все вокруг было таким знакомым и в то же время таким чужим, ненастоящим. Встречались люди, но никого она не знала, она даже всматривалась в некоторые лица, но это занятие не привело ни к чему, а потом она решила, что кто-то должен окликнуть ее, ей даже показалось, ее окликнули, но сзади шли молодые — он и она, обнявшись и смеясь, и они даже не взглянули в ее сторону.

«Господи, зачем все это?» — тоскливо подумала Ольга и, уже ни о чем не думая, направилась домой.

Дома никого не оказалось, и Ольга, раздевшись, ничком повалилась в кровать и лежала, уткнувшись в подушку, без слез, без мыслей.

Она не сразу расслышала стук в дверь, очнулась, но еще не решалась подняться, думая, что стучит, вероятнее всего, Сережа.

Стук повторился. И Ольга решительно подошла к двери.

— Вы уж извините, но письмо заказное, — вежливо проговорила молоденькая, совсем девчушка, улыбающаяся почтальонша и ловко подсунула под руку Ольги, в которой оказался карандаш, блокнот с ровно расчерченными клетками.

— Распишитесь, вот здесь.

Ольга втиснула роспись в одну из клеток.

— Спасибо, — сказала почтальонша, и Ольге показалось, что та поклонилась ей перед тем, как передать письмо.

Ольга захлопнула дверь, взглянула на конверт и почувствовала, как закружилась голова, как стало душно в этой маленькой, тесно обставленной старинной мебелью комнате.

«Откуда он узнал мой адрес?» — подумала Ольга, разрывая конверт.

Она пробежала глазами первые строчки, и они расплылись перед глазами, все тело ослабло, еще сильнее закружилась голова, и она едва удержалась на ногах, медленно, как больная, дошла до кровати, опустилась на нее, почти касаясь лицом колен, сидела долго, пока совсем не стемнело, и широкие тени не легли на пол, и не послышался тихий, вкрадчивый шорох за окном — это все-таки пошел дождь, мелкий и по-осеннему надоедливый.

«Да, конечно, я приеду, конечно, сейчас же, немедленно. Ведь я люблю его и сделаю так, как он просит».

Ольга засобиралась, но чемодан не взяла, документы, письма и деньги положила в сумочку, и когда все было готово, она вспомнила о матери, подумала о том, что надо ей сказать об отъезде, обязательно сказать, а сама уже написала коротенькую записку и, не присаживаясь перед дорогой, как то велел обычай, вышла из дому и зашагала к автобусной остановке, уже успокаивая себя, что она еще вернется и все объяснит и будет совсем не так, как было в этот приезд.

Последний километр

1

Рыжий скупщик хватал шкурку ондатры короткими сальными пальцами, подносил ее близко к лицу, долго вертел, мял, растягивал, потом выворачивал, обнюхивал и наконец клал обратно на прилавок перед Семеном, отрывисто говоря:

— Пятьдесят три копейки. Скидка — двадцать пять процентов.

— Почему же? — спрашивал Семен, наваливаясь животом на прилавок, и смотрел прямо в жирное лицо скупщика.

Рыжий, пряча хитроватые глаза, пояснял:

— Дырка — пятнадцать процентов долой. Сало с кожи счищать надо аккуратнее. Опять десять процентов долой.

Тогда Семен торопливо рылся в прейскуранте, но липкие, истертые цифры, как мошки, мельтешили перед его слезящимися глазами, а голос скупщика назойливо повторял:

— Хватит, старик, меня ты знаешь.

Семен локтем отпихивал прейскурант, вытаскивал из сумки новую шкурку, и пока скупщик осматривал ее, он, затаив дыхание, ждал, чувствуя, как душно ему здесь, в тесной конторе «Заготпушнина».

— Пятьдесят копеек, — объявлял скупщик, и снова Семен начинал с ним спорить.

Когда уже оценивалась последняя шкурка, старик не выдерживал, волнуясь, чуть не плача, просил:

— Возьми, друг. Понимаю, шкурка попорчена, и цена ей уже не такая. А ты возьми. Так и быть, в дело пойдет. Ну как, по рукам?

Скупщик, улыбаясь, совал мятые бумажки в руку Семена:

— Все. До следующей встречи.

— Сердца у тебя нет, — бросал Семен и, как-то сразу обмякнув и потеряв всякий интерес ко всему, быстро выходил из конторы.

Так было в прошлый раз и позапрошлый, так было и сегодня. Не удалось Семену и на этот раз убедить скупщика, он чувствовал, что опять обманут, и от этого на душе становилось еще горше и тоскливей.

«И надо же так», — думал он дорогой и мысленно представлял рыжего скупщика, слышал его веские слова, видел себя, жалкого, понуренного, и глубоко вздыхал.

Успокоился он только тогда, когда переступил порог ресторана. В неделю раз после продажи шкурок заходил он сюда по пути домой. Семен не поднимался на второй этаж, в общий зал, а проходил к буфету, заказывал стакан водки, бутерброд с рыбой, отходил к столу и под звуки музыки и веселые, оживленные голоса, которые доносились сюда из общего зала, выпивал водку, закусывал бутербродом и уже уверенной, решительной походкой выходил из ресторана.

И сейчас он старательно очистил у порога снег с валенок, прошел к буфету, но продавщицы не оказалось на месте. Он повернулся к широкой лестнице, которая вела на второй этаж, и увидел толстого, мордастого швейцара. Швейцар неподвижно стоял на середине лестницы, прикрыв глаза. «Как он может так, стоя дремать? — подумал Семен. — Я бы не смог». Он чувствовал свое превосходство перед этим служителем порядка, который был куда моложе его, Семена. Вот уже минуты три прошло, а он все стоит и не шелохнется. Буфетчицы все не было, смотреть на сонного швейцара надоело, музыка и веселые голоса раздражали. Семен подошел к гардеробщице, но та не знала, где пропадает буфетчица, посоветовала:

— Разденьтесь да пройдите наверх. Там удобнее.

— А это возможно?

— Отчего же нельзя.

Семен снял полушубок, шапку, остался в помятом пиджачке, в ватных брюках и доходящих до колен серых валенках. Он хотел спросить у гардеробщицы, пустят ли его в таком наряде, но раздумал и, взглянув на швейцара, продолжавшего дремать, направился к лестнице. «Куда прешь?» — такие слова он услышит сейчас, и Семен приготовился к ответу. Остановившись напротив швейцара, взглянул на него. На Семена уставились равнодушные пустые глаза.

— Здравствуйте, — сказал Семен и, обойдя швейцара, заторопился наверх.

Не задерживаясь у стеклянных дверей, вошел в зал и остановился, растерянный и удивленный. Зал был светлый, просторный, с высоким потолком. Огромные, почти до пола, окна, столы, накрытые белыми скатертями, официантки в белых фартуках, хрустальные люстры — всего этого не ожидал увидеть Семен. В своей грубой одежде он почувствовал себя неловко, попятился к двери, но к нему уже подходила молоденькая официантка. Она вежливо пригласила его. Он, вконец растерянный, высоко поднимая ноги, шел следом за девушкой, сел за стол, возле которого остановилась официантка.

— Что будете заказывать?

— Мне бы водки.

— Сколько?

— Стакан.

— Двести пятьдесят граммов?

— Да, — сказал старик.

— А еще?

— Бутерброд с рыбой.

— С какой?

— С любой.

Официантка улыбнулась.

— Это все?

Она ушла, а Семен, вспотев от расспросов, уперся в спинку стула и смотрел на отливающую белизной скатерть, не решаясь положить на нее свои тяжелые, почерневшие руки, и они лежали у него на коленях.

Ему принесли водку и бутерброд. Он налил полный фужер, съел бутерброд, вспомнил, что не расплатился, полез в карман за деньгами и оглянулся. К нему, улыбаясь, приближался Горюнов. Придвинув стул, сел рядом с Семеном, кинул взгляд на стол, потом внимательно, с прищуром, посмотрел на старика.

— Ты как сюда попал?

— Разве нельзя? — буркнул Семен.

— Ну, почему же, можно. Я вот тоже заглянул — дела-а. Проверяю, как нашего брата обслуживают. Поручение, так сказать, уполномочен городской газетой. Второй день торчу. Скучать, в общем, некогда. Ну, а как у тебя? Видать, хорошо. По ресторанам ходишь.

— Случайно.

— Э, Семен, не завирайся. Я тебя знаю не первый годок. Ты воробей стреляный… Как погляжу, все обижаешься. Зря. Приходи в наш совет — простим.

— Я не провинился, — вспыхнул Семен. — Хватит, стыдобушку принял, больше не желаю.

— Отсталый ты, Семен, как погляжу.

— Я своим умом живу, — ответил Семен и подумал: «Дернул меня черт сюда зайти».

Недолюбливал Семен Горюнова, и нелюбовь эта давно уже зрела, а началась она с того, что вот так же однажды подсел Горюнов к Семену и принялся агитировать: мол, все ты, Семен, один да один, общества не признаешь, возьми да походи по домам, бумажки разнеси. Отказался Семен, ушел рассерженный в тот день со двора. Думал, Горюнов отстанет, но тот как банный лист прилип к нему, настоял все-таки на своем. Пришлось взять пригласительные билеты и топать на одну из дальних улиц поселка. Начал с крайнего дома. Хозяин стоял у ворот, Семен протянул ему листок.

— Куда? — спросил хозяин, насупившись.

— Там написано.

— Э, мил друг, подожди. Ты объясни мне. Может, в суд вызывают.

Нахальный попался мужик. Все выспрашивал, а потом вдруг засмеялся:

— Я подумал, ты из милиции.

— Как же так?

— Да тут все один ходил, пронюхивал, как и что. Так я, грешным делом, подумал: тебя тоже, видать, подсунули.

Побагровел Семен: что же это, на старости лет от всякого прохожего срам принимать? Всегда уважением пользовался, на пенсию с почетом проводили, сам секретарь парторганизации Першин грамоту вручил, было за что: ни много ни мало тридцать лет плотничал, не бегал с места на место, как другие, исправным считался, слова худого не слышал.

На другой день вернул бумажки Горюнову, а тот неожиданно накричал на него. Потом извинялся, приходил к Семену домой, но Семен не думал прощать. Кто он ему, брат или сват, хотя можно сказать — сосед, на одной улице живут, да ведь соседи разные бывают; Горюнов как раз из таких, которых лучше не знать. Надо же, при жильцах во дворе накричал, как на мальчишку. Но Горюнов не отставал, и старик опять смирился: «Бог с ним, схожу в ихний совет, послушаю».

А что вышло из этого? Над ним снова посмеялись, да еще как. Сначала все шло хорошо. Привел Горюнов его в кабинет, с пенсионерами познакомил. Многие радостно восклицали:

— Это ты, Семен Егорыч? Мы думали — пропал человек!

Даже разволновался Семен. Вот, оказывается, помнят его, не забывают. Подумал: взять бы да заглянуть на шахту, к своим. Как ушел на пенсию, не появлялся, а на улицах поселка почти не показывался. Две дороги всего у него: из дома на озеро да из дома до конторы. А считай — два года уже пролетело.

Потом все пенсионеры потянулись гуськом в зрительный зал. Оказывается, собрание намечается. Первым слово взял председатель этого старческого совета, бойко говорил, интересно. Внимательно слушал его Семен, и вдруг словно выстрелил в него: стал председатель о нем, о Семене, говорить, скажет слово — в зале смех, кто-то выкрикнул:

— А у меня Васька, сын, жалуется, в забое крысы тормозки едят. Послать его — выловит!

— Где же он? Дайте взглянуть!

— Да неужто ты, Семен!

Хорошо еще, с краю сел, а то пришлось бы в середине тесниться, обидные шутки до конца выслушивать. Вскочил и, нагнув голову, заспешил к выходу на виду у всех. В вестибюле догнал его Горюнов, потянул за рукав. Семен вырвался, крикнул в лицо Горюнова:

— Я не шут! Надо мной нечего смеяться! Для того затянул сюда!

И вот снова подсел к нему Горюнов, стыдить принялся. Не может, видать, человек без нотаций прожить. «Меня же обвиняет, — с возмущением подумал Семен. — И даже не краснеет. Это мне нужно обвинять его». Ведь с того дня не везет Семену. Все меньше ловится ондатр, а когда начнет освежевывать их, то режет шкурку, то сало как следует не счищает. Зарок дал — не волноваться, но не выходит: как вспомнит про собрание, все из рук валится, раздражительность появляется.

— А у меня к тебе вопрос есть, — сказал Горюнов и придвинул стул еще ближе, коленями прикоснулся к ногам Семена.

— Какой еще? — недобро усмехнулся Семен.

— Возьми меня с собой.

С недоумением посмотрел на Горюнова, хмыкнул:

— Шутишь?

— Нет, я серьезно. Возьми.

Просительно смотрят на Семена глаза соседа, ответа дожидаются. А Семен растерялся, не ожидал такого каверзного вопроса услышать от своего обидчика. Снова хмыкнул:

— Баловство это.

— Эх, Семен, веру ты потерял всякую… Нет, я не шучу. Я прошу тебя.

— Чудно что-то, — покачал головой Семен. — Охота тебе по морозу тащиться. Здесь теплее…

От выпитого вина всегда у Семена пробуждается решительность, уверенность в себе. И слова находились, друг к дружке складно лепились.

— Вот и говорю — теплее здесь, — продолжал Семен, облокачиваясь о стол, собирая в складки накрахмаленную скатерть. — В степи ветер, продует, захворать недолго, а мне потом отвечать…

— Я оденусь, — стоял на своем Горюнов. — Ты только скажи — согласен.

— Один будешь?

— Разумеется, Семен Егорыч.

— Вставать рано надо будет. Тут главное дело — рано встать, чтоб времени не терять. Сподручнее так-то.

— Я и встану. Не бойсь.

Подошла официантка. Семен расплатился, даже внимания не обратил на то, что на целый рубль выкинул больше, чем там, в буфете.

— Хорошо обслужила? — спросил Горюнов.

— Как гостя встретила. Я ведь впервые тут, растерялся, а она вежливо пригласила. Ладная девушка, обходительная…

— Извини, Семен Егорыч, — приподнялся Горюнов, кивнул в дальний угол зала, — зовут меня… Корреспондент это… Так что я приду. Подожду во дворе.

— Вставать рано надо… — начал Семен, но Горюнов уже не слушал его.

«Ишь ты, напросился, — подумал старик. — Взять да поморозить его. — От такой неожиданной мысли Семен даже повеселел. — Верно, поморозить надо. Чтоб знал, как срамить».

Швейцар стоял все там же. Семен прошел мимо, потом оглянулся. Равнодушно смотрел на него служитель порядка. «Эх, бедняга», — подумал Семен.

— Ну как? — спросила гардеробщица.

— Хорошо, — ответил Семен. Он быстро оделся и вышел из ресторана. Надо спешить домой, а то жена ругаться будет. Но Мария еще не пришла с рынка, и Семен зашел в чулан, где его ждали пойманные им вчера утром зверьки, и стал их освежевывать.

2

С прошлой зимы начал Семен ловить ондатр. Мария сначала, заходя в чулан, в котором резко пахло болотом и кровью, морщась, укоряла мужа:

— Занялся бы, что ли, Сема, настоящей охотой, на лис или на зайца. А то принялся за убийство каких-то зверушек. Срам один, тьфу!

Но шибко доходный был этот промысел, с пустыми руками старик никогда не возвращался. За шкурки платили прилично, и старуха уже не ворчала.

— Спасибо Алексей Егорыч надоумил тебя, — говорила она все чаще Семену, принимая от него деньги.

Алексей был старшим братом Семена и жил в деревне. Приезжая к нему, Семен всегда получал огромное наслаждение, когда ходил с братом на охоту. Он радовался, как малый ребенок, вдыхая запах родимых мест. В этих местах он провел свое детство и юность. Не раз вспоминали братья, как в молодости ходили на тетеревов, на лис, зайцев. Уже тогда Алексей после первых же самостоятельных выходов начал выделяться среди опытных охотников. В те далекие времена еще не существовало запрета на хищническое истребление птиц и зверей, и местные охотники, пользуясь этим, истребляли лесную живность самыми злостными способами. Так, на следы зайцев ставили проволочные петли, ловушки, осенью на полях выкапывали ямы, прикрывали их ветками, а когда ложился снег, бросали на то место овес. В каждую из таких ям попадали по два-три зайца. Лис ловили еще более зверским способом. Протягивали широкие, сплетенные из крупных нитей сети-тропнички, и с трещотками охотники заходили с другой стороны леса, а около сетей, как мертвые, замирали те, кому надлежало давить попавшихся в сети лис.

Когда же местные власти предприняли борьбу и появились первые объездчики, то Алексей еще долго сопротивлялся новым порядкам. В деревне об этом знали, не раз его предупреждали, но поймать Алексея было не легко, ловко заметал следы Алексей Егорыч.

К тому времени Семен не жил в деревне, он уехал в поселок на заработки, устроился на шахту, женился, да и остался там. Только во время отпуска навещал родные места. Семен знал, что говорят о брате, но самого Алексея не пытал — не хотел портить с ним отношения.

А два года назад брат вдруг признался, что с грехами своими окончательно расстался.

— Как же так? — удивился Семен.

— А вот увидишь.

Алексей привел его на озеро и показал, как нужно ловить ондатр.

— Доходное дело, — хвалился брат. — За одну шкурку от семидесяти копеек до рубля дают. Я уже шестьдесят две шкурки сдал. Сорок восемь рублей дали. Это же деньги, на дороге не валяются. А ловить этих зверьков — один пустяк. Вот тебе бы тоже заняться. Делать нечего, на пенсии, лови да продавай.

Возвратившись домой с капканами, подаренными братом, Семен начал ходить на озеро. Все три месяца зимы ходил аккуратно, привык, летом ничего не мог делать, терпеливо ждал наступления зимы, и уже в начале декабря снова собрался и стал наведываться на озеро через каждые три дня.

Завтра он снова пойдет, и впервые пойдет не один.

«Чего это он напросился? — снова подумал Семен о Горюнове, и тотчас же пришла озорная мысль: — Поморозить его, а, поморозить?»

Уже обдирал последнюю ондатру, когда в чулан заглянула Мария.

— Кончай, Сема, обедать пошли.

По голосу сразу понял: в хорошем настроении вернулась с рынка жена, значит, деньги считать не будет.

— Я сейчас, — весело ответил Семен.

Он умылся, прошел на кухню. Мария принялась оживленно рассказывать о том, как она продавала соленые огурцы и помидоры, а потом Семен о встрече своей с Горюновым заговорил.

— Поморозить его, а, поморозить? Пусть знает, — закончил он возбужденно, и, видно, последние слова произнес так решительно, что Мария, которая всегда поддерживала его, тут испуганно всплеснула руками:

— Бог с тобой, Сема, да не связывайся, грех на душу брать зачем!

— А мне он сраму не делал?! — воскликнул старик. — То-то и оно.

— Не использует ли это он во вред, Сема?

— Чего? — не понял Семен.

— Ну, съездит с тобой, а потом накличет всем.

— Не должен. Любопытство взяло. Как же, в ресторане человек вино пьет. На какие деньги…

— Недобрая затея, — вздохнула Мария.

— Э, старуха, тебя только слушать…

Не закончив, замолк. Понял, что спорить не стоит, а то недолго настроение Марии испортить.

Еще посидели, попили чай, само собой вспомнилась деревня. Давно старики таили мысль уехать туда.

— Домик бы свой иметь, огородишко, особливо если у озерка, за водой поливаться рядом ходить, — ласково напевала старуха.

А Семен вторил ей:

— Это хорошо ты придумала, Марья, порыбачить я любитель, утречком на зорьке посидеть благодать. А то еще бы ульи поставить. У Алексея для начала можно будет парочку взять, даст, как не дать, — у него их, почитай, десяток цельный.

Старуха соглашалась с ним, добавляла:

— Тут, в городе, медку с огнем не разыщешь, А там всегда свой был бы. Чай с медком завсегда вкусней, полезней…

Знали старики: не уехать им никогда в деревню, прижились они здесь, в шахтерском поселке. Раньше, когда молоды были, не уехали, а сейчас и подавно трудно покинуть насиженное место. Да и неплохо живут: свой угол есть, денег хватает, Марии, чтоб не скучно было, участок в коллективном саду прикупили, все лето там пропадает. Раньше себе только на зиму кое-что из овощей собирали, а в этом урожайном году излишек вышел. Куда его, на рынок, конечно. Вот Мария и пристрастилась почти каждое воскресенье на рынке пропадать. Нет, не уехать им в деревню. Вспомнить прошлое, помечтать — что ж, это можно, обмана в этом старики не находят, зато после такого душевного разговора словно моложе становишься.

После обеда отдыхали, слушали радио, обсуждали новости разные: покончат ли с войной во Вьетнаме и верно ли, что Пережогины собираются менять квартиру… Потом Мария ушла в магазин — обещали к вечеру привезти копченую колбасу, — а Семен еще немного повалялся на диване, отправился в чулан, проверил, как сушатся шкурки, переставил некоторые развилки поудобнее, отремонтировал капкан. Время пролетело незаметно, уже вечер наступил, нужно пораньше лечь, завтра чуть свет подниматься.

Заснул Семен легко, он всегда легко засыпал и снов не видел, даже если был чем-нибудь раздражен, все равно ему ничего не снилось. Вставал тоже легко, стоило Марии окликнуть: «Пора, Сема», — как он уже был на ногах. Минут через десять он уже стоял у дверей, готовый отправиться в путь.

— Хотя бы не пришел, — вздохнула Мария.

— Ты о ком?

— Да все о нем. Как бы беды не вышло.

— Что ты, Мария, очнись! Пусть поморозится. — Семен улыбнулся, добавил: — Может, отстанет.

— Ты не больно его морозь, — попросила Мария и подтолкнула мужа: — Иди, наверное, ждет.

У порога Семен остановился, как бы размышляя, идти или не идти, и, взглянув на жену, взялся за ручку двери, потянул ее на себя.

— Ну, с богом, Сема, — сказала ему вслед Мария.

Это привычное пожелание жены всегда таило в себе что-то ласковое, теплое, его было приятно произнести вслух и улыбнуться. «Ну, с богом» — это значит с удачей, с хорошей дорогой, с хорошим настроением.

— Ну, с богом, — сказал старик и, подождав, когда за ним закроется дверь, вышел из подъезда.

3

Горюнов уже поджидал. Он встал на пути Семена, поздоровавшись, спросил:

— Можно идти?

— Пошли, — сказал Семен, не глядя на него, и, не дожидаясь, когда Горюнов возьмет приставленные к дверям подъезда лыжи, свернул налево.

На углу дома его настиг Горюнов.

— Опаздываем?

Семен не ответил, но спутник его, не обижаясь на молчание, снова заговорил:

— Сначала я думал — ты ушел. Подхожу, в окнах нет света. Ну все, пропали мои дела. Собрался уходить, а тут и свет зажегся. Веселее стало.

— Замерз?

— Нет. Я в подъезде грелся у батареи. Да и ты быстро оделся. Раз-два — и готово. — Он коротко засмеялся, заговорил еще оживленнее: — А я старуху свою удивил. Говорю: «Старая, в пять утра меня буди».

— Зачем? Я в семь велел.

— Чтоб подготовиться. Лыжи взять, одежду кой-какую.

— Это с вечера надо, — наставительно проговорил Семен.

— Поздно пришел, уже некогда было, — признался Горюнов и снова засмеялся. — В общем, напугал свою старуху.

Шли по пустынной улице, слабо освещенной редкими фонарями. В домах огни погашены, только в редких окнах горел свет. Под ногами скрипел снег. Этот скрип слышался отчетливо, казалось, что все вокруг заполнено этим хрустящим скрипом, — так тихо: ни постороннего шума, ни звука не доносилось. Было еще темно, редкие звезды помаргивали в густо-фиолетовом разливе неба. Стылый воздух пропитан крепким морозом, он захватывал дыхание, пощипывал щеки. Воротник полушубка усеяло инеем, точно так же, как деревья, росшие в палисадниках.

«Знатный морозец, — подумал Семен и впервые взглянул на Горюнова, окинул его с ног до головы прощупывающим взглядом, отметил, что одет его спутник бестолково: хотя одежды на нем много, но продувать будет крепко. Это сейчас он храбрится, а выйдут в степь, не до разговоров будет. К морозу прибавится ветер, а ветер при морозе — самое плохое, что можно придумать. — А то, смотри, весело сейчас, болтает без умолку, словно в чем-то оправдывается», — раздраженно думал Семен.

Он хотел перебить Горюнова, но тот сам замолчал — ненадолго. Когда выехали к стадиону, спросил:

— Нам долго идти, Семен Егорыч?

От такого вопроса Семена даже передернуло всего. «Не успел выйти, а уже спрашивает. Какой же из тебя ходок, лучше возвращайся-ка домой, пока не поздно». Но сказал как можно спокойнее:

— Вернуться хочешь?

— Что ты! — воскликнул Горюнов. — Я просто так, для точности.

Семен покачал головой, но ничего не ответил, только пошел быстрее. Он сначала думал пойти дорогой до конца стадиона, чтоб выйти на улицу и по ней уже дошагать до балки, но сейчас, после такого вопроса своего спутника, свернул с дороги, скинул с плеч лыжи.

— Прямо пойдем, огородами, — объяснил он подошедшему Горюнову. — Так быстрее и короче.

Он сунул валенки в крепление, поторопил соседа:

— Что у тебя там?

— Да вот развязать не могу.

— Дай-ка сюда.

Горюнов подчинился. Протянул Семену одну лыжу, потом вторую. Старику не доставило особого труда распутать узлы на креплении; возвращая лыжи хозяину, наставительно заметил:

— Раньше думать надо.

— Я понимаю, — согласился Горюнов. — Боялся опоздать, вот и вышло так.

— Ну ладно, поехали.

Семен легко заскользил по лыжне. Не оборачивался, думал, что Горюнов не отстает, а если начнет отставать — крикнет, но прошел полкилометра и оглянулся. Сзади никого не было. «Где же он? — встревожился Семен. — Уж не повернул ли обратно? Вот еще морока! Один давно бы уже был в степи. Надо же было мне согласиться». Из-за стога сена показалась фигура. Она двигалась медленно, старик не выдержал, поехал ей навстречу.

— Ты что, устал? — спросил, подъезжая.

— Сердце сдает. Пошаливает.

— Чего же сразу не сказал?

— Догнать хотел.

— Я привычный к этому, приноровился… Может, лучше вернуться? В следующий раз.

— Нет, я слово дал. Если, конечно…

— Ладно, иди вперед. Как можешь, иди. У балки отдохнем.

— Не опоздаем?

— Ничего, успеем.

Горюнов покорно подчинился. Семен почувствовал свое превосходство над этим человеком, от его воли и желания теперь зависело все, и это чувство доставляло удовольствие Семену. «Эх, бедняга!» — вздохнул он, как и вчера, когда смотрел на швейцара, уходя из ресторана.

Быстро светлело. Небо становилось синее, выше, гасли звезды. Побелел снег, очертания домов хорошо были видны, длинными облачками повисли над крышами клубы дыма. Забрехала собака, ей тотчас ответила другая, третья. Раза два или три подряд прогудел маневровый паровоз.

Лыжня привела к балке, — там в два ряда, отгороженные друг от друга, стояли высокие стога сена наполовину в снегу. Подъехали к крайнему. Устроились в углублении с подветренной стороны. Сено пахло летом и сохраняло его тепло. Семен терпеливо ждал, когда отогреется Горюнов. Да и самому вдруг не хотелось так быстро уходить отсюда. Заворочался, устраиваясь поудобнее. Горюнов открыл глаза, спросил:

— Едем дальше?

— Успеется.

— Ты давно бы уже был на месте, если бы не я.

— Ничего. Не беспокойся.

Еще немного помолчали. Горюнов спросил:

— А этих ондатр разве только зимой ловят?

— Не знаю. Я вот зимой. Наверно, все зимой — шкурка у нее сейчас самая ценная.

— Поедем, Семен Егорыч. Спасибо, я отдохнул.

— Что ж, можно. Только тебе переодеться следует. Так замерзнешь быстро.

И Горюнов опять покорно подчинился. Сделал все так, как велел Семен.

Выехали из балки. Было уже совсем светло. Впереди простиралась степь, окаймленная цепочкой леса. Она только что пробуждалась. По ней, широкой, раздольной, слабо клубилась поземка. Не встречая на пути преград, она катилась по твердому насту, задерживаясь возле покатых и мелких овражков, завихряясь и наметывая по его краям скудные наносы, а потом перекатывалась через них и шла лизать дальше тонкими язычками поверхность снега. Не будь поземки и едва слышного завывания ветра в стылом воздухе, можно бы было подумать, что вся степь вымерла — так безлюдно кругом. Даже поднявшийся над лесом желтый кружочек солнца не мог оживить печального вида степи. Но проехали еще немного — и степь уже изменилась. Ветер становился порывистее, поземка пошла полосой. Разминались в полете сонные озябшие птицы. А солнце, поднявшись выше, не казалось таким уж блеклым и желтым, оно белело, разгораясь, набухало, и даже из-под руки на него нельзя было смотреть.

Замедлил шаг Горюнов, сгорбилась его фигура, все чаще отворачивал он лицо в сторону, растирал щеки ладонью. А Семен оживился. Он не замечал ни мороза, ни ветра, внимательно всматривался в каждый бугорок, в каждый кустик. Для него степь никогда не была однообразной и скучной. Он хорошо понимал ее, словно проникал в ее душу, и принимал ее такой, какой она была для него, а она всегда была для него прекрасна.

Если другой в этой знойной степи не мог заметить ничего изменяющегося, то для Семена все, что вбирала в себя эта степь, жило.

Если спросить: «А не ходишь ли ты, Семен Егорыч, на ондатр потому, что можешь побыть наедине со степью?» — то на такой вопрос старик бы хмыкнул:

— Как же, ради любопытства стану морозиться…

«Но почему же тогда в самые морозные дни или в дни, когда вьюжит и слепит снегом глаза, ты все равно собираешься и уходишь, несмотря на уговоры жены? Чтоб принести около десятка ондатр, а возможно, и того меньше?»

— Привычка, — сказал бы старик и удивленно посмотрел бы на того, кто решился его об этом спросить.

Просто он вставал и шел, какое бы у него ни было настроение. На здоровье пока не жаловался. В жизни своей болел всего два раза, и то уж не помнит чем. По степи он всегда шел медленнее, и на этом длинном пути были десятки мест, возле которых он обычно останавливался.

Но сейчас, когда рядом с ним двигался Горюнов, Семен только переводил взгляд с одного места на другое и то старался делать это незаметно для спутника. И все же ему казалось, что Горюнов догадывается, и невольно старик ждал чего-то неприятного. Но сосед его упрямо молчал.

Семен вдруг остановился, и Горюнов наехал на него.

— Ты чего? — спросил он.

— Я, кажется, что-то выронил, — зашарил по карманам Семен, потом свернул с лыжни. — Передохни, я сейчас.

Он поехал обратно. За бугром остановился. Нет, он обязательно должен был вернуться. Должен был помочь этому горбатенькому одинокому кустику, прикорнувшему на склоне бугра. Его нижние ветки шевелил ветер, и старик осторожно закидал их снегом, ухлопал его варежками. «Вот так теплее будет, да и от мышей защита. И так вон сколько погрызли». Возле кустика сеялись мелкие мышиные следы.

— Ну, нашел? — еще издали спросил Горюнов и, не дождавшись от Семена ответа, заговорил: — Я за тобой ехал, ничего как будто не заметил. Пуговица, что ли, оборвалась?

Семен кивнул головой, но не посмотрел на соседа. Ему показалось, что Горюнов догадывается, зачем он возвращался. Надо бы обогнать его, поехать впереди, а Семен продолжал ехать рядом. «Ну и пусть, — подумал он. — Мне-то какое дело. Чего я таюсь, вот возьму да и расскажу».

И он бы не выдержал, рассказал, если бы молчание затянулось надолго, когда терпеть стало бы невмоготу, но Горюнов спросил его раньше:

— Семен Егорович, верно, что ты родом из деревни?

— Чего? — не расслышал Семен, ожидавший от Горюнова совсем другого вопроса.

— В деревне, спрашиваю, родился?

— А, из деревни я, — охотно отозвался Семен. — Есть такая деревня, Устьянцевой прозывается.

— Это за Миассом, кажется? Там еще черемухи много.

— Роща целая была, — вздохнул Семен. — Такая роща, на загляденье всем росла, а ноне обломали ее окончательно. Как понаедут из города разные приезжие, так ветками ломают, а иные дерево под корень — и нет дерева.

— Н-да… — протянул Горюнов. — Не вывелись еще вредители. В газету бы таких, чтоб почувствовали.

— Выдрать бы каждого, как в старину бывало за воровство. Вот дело было бы. А то зряшнее все это — газета и прочее, — Семен тяжко вздохнул. — Испоганился народ, свое кровное не бережет.

— Зря ты, Семен Егорыч, на весь народ. Не весь, а отдельные личности, — поправил его Горюнов, но Семен только еще раз вздохнул и ничего не ответил, а спутник, помолчав, добавил: — А я вот в деревне не был лет двадцать пять, не меньше. Забыл, как земля пахнет, как рожь колосится. А ведь тоже родился в деревне в Тамбовской области, деревня моя Потаповка. Не слышал?

— Нет, не приходилось.

— Всю жизнь в городе, — продолжал Горюнов, — а в последнее время здесь, в поселке. Некогда и выбраться. И родные в деревне есть, зовут погостить, а времени вот не хватает.

— Чем по заседаниям шляться, взял бы да и съездил, — усмехнулся Семен и посмотрел на Горюнова внимательным, пристальным взглядом. Он решил, что сейчас его спутник начнет вздыхать, жалобиться, и любопытство Семена охватило: а каково будет выражение лица Горюнова, наверно, очень грустное, — но ошибся Семен и пожалел, что сказал эти слова и что взглянул именно тогда, когда не следовало бы ему этого делать. Только на миг заметил Семен грусть на лице, но миг прошел, и на Семена смотрел прежний Горюнов, тот, который просил его разнести пригласительные билеты, который затянул его на совет пенсионеров, который разговаривал с ним вчера в ресторане. «Как тот швейцар», — подумал Семен, и сам не мог сказать, почему такое странное сравнение пришло ему на ум.

— Эх, Семен Егорыч, односторонне относишься ты к жизни, для тебя главное — свое удовольствие, а общественное как?

Семен поморщился, как от зубной боли. Теперь непременно надо обогнать Горюнова, поехать впереди. Пускай говорит в спину, сколько ему влезет. Но даже попытки не сделал, а продолжал скользить рядом с Горюновым по твердому насту. А спутник продолжал говорить однотонно, словно по бумаге читал:

— Да, мир еще наш не устроен, а хочется, чтоб все вокруг было хорошо, ладно и весело, чтоб лет через двадцать было как при коммунизме. Этого еще нет. Но будет, верю — будет. Трудно воспитывать человека. Я много лет работал в разных организациях, и все больше — в месткоме, в завкоме, в шахткоме. Вот на пенсии сейчас, но не могу без дела. Это приносит мне радость. Я чувствую, что живу не зря.

Он говорил, не останавливаясь, не делая пауз, словно торопился высказаться. А Семену вдруг показалось, что Горюнов как бы извиняется перед ним. Не осуждает, а именно извиняется за то, что вот ему не пришлось за эти двадцать лет побывать в деревне, что эта проклятущая жизнь заела его, и чтобы оправдать себя перед ней, он и говорит сейчас Семену все это. И Семен посмотрел на Горюнова сочувствующим взглядом, и Горюнов, натолкнувшись на этот взгляд, вдруг смешался, замолчал, а потом, помолчав, сказал глухим, усталым голосом:

— А ветер будто стих. Легче идти стало.

— В низину спустились. Здесь завсегда тише, — ответил Семен и подумал: «Ага, все-таки проняло!» И ему почему-то стало радостно и легко, словно ехал он снова один. Он почувствовал, что не так уж и страшен этот Горюнов, что за его скользкими, надоедливыми словами таится тот, которого хотел бы знать и видеть Семен, чтоб приблизить к себе, начать уважать и ценить. И неожиданно он признался:

— Я никакую пуговицу не терял, а вот к такой же березке, как вон та, подъезжал, ветки ее снегом прикрывал.

В стороне от них, на подъеме, росло горбатенькое деревце, и к нему свернул Семен. Не обращая внимания на то, удивлен его спутник или нет, он присел на корточки возле кустика, освободил от снега нижние ветки и, не оборачиваясь, зная, что Горюнов стоит рядом с ним, позвал его:

— Поди сюда. Видишь?

— Что это? — присаживаясь на корточки, спросил Горюнов.

— Это?.. Вот отгадай. — Семен, улыбаясь, взглянул на соседа. Нет, не ошибся: действительно проняло, иначе не смотрел бы сейчас так восторженно и с радостным любопытством.

— Не знаешь? — весело переспросил Семен. — Это жилище горностая. Просунь руку. Ну, смелее!

Горюнов сунул руку в дыру и натолкнулся на что-то мягкое, теплое. Он отдернул руку. Семен засмеялся.

— Верно, только что ушел. А куда ушел? — Он хитро подмигнул Горюнову: — А ну, поглядим.

Горюнов тоже стал искать следы на снегу, но их не было, и он шепотом сказал:

— Нету, Семен Егорыч.

— А ты погляди повнимательнее. Я так нашел.

Горюнов всматривался в снег, пока не заслезились глаза. Пожал плечами. Этого момента и ждал Семен. Он восторженно воскликнул:

— Да вот же! — И показал на круглое отверстие рядом с норой: — Под снег ушел. Как в воду нырнул.

— Никогда бы не подумал, — удивился Горюнов, разгребая дырку руками. — Словно крот.

— Горностай хитер, ой как хитер, его не обманешь. Но ничего, доберусь как-нибудь до него. А то смотри, повадился вот такой же на озеро, стал душить попавших в капкан ондатр. Всю шкурку испортит и зверька погубит… Ну, поехали.

Вернулись на лыжню. Теперь Семен ехал впереди. Он забыл уже о том, что долгое время враждовал с Горюновым, что не мог встречаться с ним по-дружески. Для него теперь словно не существовало того Горюнова. Для него был этот Горюнов, который открылся ему сейчас, и этот Горюнов был ему доступен и близок. Каждые две минуты он останавливался, спрашивал:

— Не устал? Может, передохнем? Ну, смотри! — Ободрял: — Немного осталось, скоро придем.

А когда Гопюнов показал ему на самый обычный след — след зайца, то Семен охотно рассказал ему, как бегает заяц, попутно назвал, какие бывают зайцы, а потом сам показал Горюнову другой след, и все рассказывал и рассказывал, и на душе у него было хорошо и покойно, как бывало в те минуты, когда он уходил из дому и слышал привычное пожелание Марьи: «Ну, с богом». Ну, с богом — это значит с удачей, с хорошей погодой, с хорошим настроением.

4

И вот открылось перед ними озеро. Кругом желтели маленькие и большие островки камыша. Миновали один островок, обогнули другой, потом стали пробираться сквозь третий. Лыжня была едва приметна, камыш стоял плотной стеной. Он шуршал, похрустывал, попадая под лыжи. Чем дальше углублялись, тем тише становилось. Семен шел уверенно, хотя приходилось все время петлять, и у Горюнова создавалось впечатление того, как будто они и на самом деле заблудились. Оставь Семен его одного, он наверняка бы заблудился: кругом, куда ни глянь, плотно обступили заросли камыша. Наконец Семен остановился возле присыпанной снегом кучки мерзлого поваленного камыша, разворошил ее и достал из углубления топор, лопату с обрубленным черенком, багор. Потом вытащил из вещевого мешка сверток, развернул его, подал Горюнову ломоть хлеба и кусок колбасы.

— Бери, небось проголодался. Перекусим — да за работу.

— Один здесь ловишь? — спросил Горюнов, когда они, поев, тронулись дальше.

— Почему один? Тут многие ходят. Вот и прятать приходится. Разные есть люди.

— И все пенсионеры?

— Да почему же! Встречаются и молодые.

Они выбрались из камыша на широкое открытое место. Снег здесь был мягкий, зернистый. Он искрился на солнце, больно резал глаза. Утопая в снегу, старик добрался до темного покатого бугра, сбросил с плеч мешок, сказал Горюнову, показывая на бугор:

— Это и есть жилище ондатры. Видишь, их сколько вокруг? На этой площадке двенадцать.

— Да? — удивленно спросил Горюнов. — Двенадцать. Никогда бы не подумал.

Он подъехал вплотную к бугру, и хотя Горюнов мешал Семену, тот не отогнал его. Сначала он очистил бугор от снега, затем, опустившись на колени, стал рубить середину бугра, а обледеневшие куски жилья, состоявшего из разной болотной растительности — мха, корней камыша и прочих трав, — отбрасывал в сторону.

— Помочь? — сказал Горюнов, присаживаясь рядом.

— Не надо, я сам. Ты — смотри.

Но Горюнов помогал оттаскивать куски. Удар топора — и еще кусок, снова удар — и снова кусок. Отверстие все больше и больше, но еще ничего не видать. Горюнов наклонился ближе. В нос ударило теплой вонючей водой. Семен приподнял еще один кусок, и вдруг на солнце блеснула красноватая шкурка. Что-то тяжелое плюхнулось в воду. Старик ловко сунул руку в отверстие, радостно воскликнул:

— Попался, голубчик! — и вытащил за хвост, похожий на крысий, извивающегося зверька.

Старик прижал его к груди, освободил ногу из капкана, и зверек вдруг утих, но через мгновение снова забился в руках Семена. Неожиданно старик размахнул руки в стороны, у зверька что-то хрустнуло, он сделал судорожное движение и замер. Два желтых зуба всегда попадались на глаза старику, и он быстро сунул отяжелевшего зверька в мешок.

— И это все? — спросил Горюнов.

— Все, — сказал Семен.

— Н-да… — протянул Горюнов.

Семен поставил капкан снова в отверстие, тянувшуюся от него проволоку вывел наружу, закрепил за камышинку. Вход завалил только что вывороченными кусками, закидал снегом. И только потом обратился к Горюнову:

— Все просто, ничего сложного.

— Сколько же у тебя капканов?

— Двадцать один. Можно больше поставить, да я сам не хочу… Ну, пойдем дальше.

Они переходили от одного жилья к другому, и в мешке уже лежало шесть ондатр. Семену везло, и он был доволен. Он разогрелся, скинул полушубок. Движения его были отработанные, четкие, и дело подвигалось быстро. Горюнов его уже больше ни о чем не спрашивал, да и Семен, увлекшись работой, словно забыл о своем соседе, не обратил внимания, когда отстал от него Горюнов. Ему хотелось как можно скорее проверить все капканы. И, дойдя наконец до последнего жилища ондатры, он вспомнил про Горюнова. «Замерз, поди, — встревожился он. — Надо поторапливаться, как бы погода не испортилась».

Солнце уже не светило так ярко, небо затянулось дымчатой серой пеленой, а края горизонта потемнели.

Семен быстро разобрал последнее жилище, оно оказалось пустым. Старик не огорчился, а даже как будто обрадовался — меньше хлопот, закидал его снова комками и, взвалив на плечи тяжелый мешок, поехал искать Горюнова. Его он нашел там, где оставил свой полушубок. Горюнов не обернулся. Он продолжал сидеть спиной к Семену. Семен ускорил шаг и, не подъезжая, спросил:

— Тебе нехорошо? Сердце, да?

Но Горюнов ничего не ответил, и только тут Семен заметил на его коленях блокнот, а в руке карандаш. «Писал, — догадался Семен. — Обо мне писал. Зачем?»

Он взглянул на Горюнова, перевел взгляд на блокнот, снова посмотрел на сидящего перед ним человека и почувствовал, что начинает зябнуть. Он взял полушубок, которым укрыл ноги Горюнов, надел его, стал собирать свои пожитки в мешок. Он не глядел на соседа, но все равно чувствовал его присутствие. Мысль работала лихорадочно: «Права Мария, осрамить, видать, хочет. А каким ласковым, добрым прикинулся. Я поверил ему, а он — в блокнот. Старый дурак, провели тебя вокруг пальца, провели…»

— Что расселся, собирайся! — сердито прикрикнул он на Горюнова, показал на небо. — Должно, запуржит. Торопиться надо.

— Подожди, Семен Егорыч, — удержал его за рукав Горюнов. — Подожди!.. Вижу, обиделся, ведь правда, обиделся? Не ожидал такого? Но выслушай, обиду не таи. — Он вплотную приблизился к Семену, задышал в лицо. — Да, предложили мне фельетон о тебе в газету. Если б я прямо так и сказал, ты бы, конечно, не взял. Так что извини за такой обман. Но сам понимаешь, главное — факт. Подожди, Семен Егорыч. Знаю, трудно, а что делать. Выбор на тебя пал. Так нужно… Хоть раз, Семен Егорыч, пострадай за общее, понимаешь, за общее, чтоб другим не повадно было.

— Мало сраму, значит? На старости-то лет да за какие грехи… Ты знаешь, за такое по морде, да, по морде!

Семен едва удержался, чтоб не ударить, наклонился над мешком, но пальцы не слушались, веревочка выскальзывала из рук. Наконец ему удалось завязать мешок, он вскинул его на плечи, медленно заскользил по лыжне, но, пройдя немного, оглянулся. Горюнов стоял на прежнем месте. Старик вернулся, сказал:

— Давай вперед поезжай.

— Я не хочу, — скривил губы Горюнов.

— Ты вот что, — рассердился Семен, — поезжай! Запуржит — что делать будем?

— Испугался? Отвечать придется? А ты придумаешь что-нибудь, вывернешься. Фельетона не будет. А?

— Поезжай! — закричал Семен и замахнулся. — Ну!

— Ударишь? Что ж, я заслужил.

Семен опустил руку, хрипло выдохнул:

— Ладно, поезжай.

Они выбрались из камышей в поле, и ветер ударил им в лицо сыпучим, колким снегом. Семен обогнал Горюнова, поехал впереди.

— За мной держись! — крикнул он.

Еще немного проехали, и посыпал мелкий снег. Небо затянулось сплошной пеленой, которая нависла над самой землей. Все вокруг помрачнело, горизонт сузился, и дальше тридцати шагов ничего нельзя было разглядеть. Ветер то утихал, то снова усиливался, все смешалось в сплошной снежный коловорот.

Теперь Семен ехал рядом с Горюновым, который, склонив к груди голову, с трудом переставлял ноги, и поторапливал его.

— Еще немного! — умолял он. — Еще!

— Не могу, — замотал головой Горюнов. — Оставь меня, поезжай.

И начал опускаться на корточки, но Семен вовремя подхватил его, поставил на ноги, закричал:

— Не смей! Слышишь, не надо! Пропадешь!

— Не могу, — шептал Горюнов. — Задыхаюсь.

— Обними за плечо. Вот так. Ну, держись!

Он закинул руку Горюнова на свое плечо, но рука соскользнула. Тогда Семен взял ее в свою, а другой обнял обмякшее тело. Он сразу почувствовал, как тяжел Горюнов, с каждым метром тот все сильнее наваливался на него, и Семену пришлось почти тащить его на себе. Он вспотел, часто, прерывисто дышал.

— Кинь меня, — зашептал Горюнов и сделал слабую попытку высвободиться из объятий Семена.

— Молчи! — выдохнул Семен.

Пот струйками стекал по щекам, застилал глаза, и Семен боялся, как бы не сбиться с пути. Лыжню почти занесло, но по едва заметным, ведомым только ему приметам старик верно определял дорогу. А идти было все труднее, ноги одеревенели, подкашивались, и Семен остановился, вытер рукавом пот с лица. Ему хотелось хотя бы на минуту освободиться от Горюнова, но он боялся, что тот не устоит на ногах, завалится в снег, поднять тогда его будет трудно.

— Брось меня, — снова попросил Горюнов.

— Молчи, — прохрипел Семен. — Пошли.

Стога выплыли перед ними тогда, когда, казалось, уже силы окончательно покинули Семена. Еще несколько трудных, мучительных шагов — и вот они уже сидят в углублении сухого, душистого сена, плотно прижавшись друг к другу. Сначала оба дышат часто и шумно, потом успокаиваются, сладостная истома сковывает их тела, они вытягивают ноги и лежат, прикрыв глаза. Им становится тепло, уютно и не хочется ни шевелиться, ни говорить. Так проходит минут пятнадцать — двадцать, их начинает клонить ко сну, и Семен вздрагивает, открывает глаза, толкает соседа:

— Спать нельзя, идти надо.

— Сейчас, — шепчет Горюнов, устраивается поудобнее. — Еще немного, хорошо.

— Это можно, — соглашается Семен.

Он не глядит на Горюнова, знает, что если взглянет, то сразу все тревожные мысли нахлынут на него, а так он сдерживает их и мысленно просит Горюнова не заговаривать ни о чем, кроме дороги и вот этой пурги. Сам он больше не намерен говорить ни о чем. Да и как он будет говорить спокойно с тем, который жестоко обманул его, не осрамил, но скоро осрамит на весь город. Просить, чтоб не писал, Семен не собирается: унижать себя не думает. Ах, скорее бы добраться до дому, забыть про все, что было сегодня! Он не заговаривает с Горюновым, но своими движениями показывает тому, что пора ехать.

— Поехали.

Семен смотрел себе под ноги, но забыть о том, что впереди него едет человек, который жестоко обидел его, не может, и этот последний километр кажется ему тяжелее самого трудного пути, который когда-либо приходилось преодолевать ему в своей долгой жизни.

Въехали в поселок, но улицы были пусты. Пурга властвовала и здесь. Чтоб легче было двигаться, теснились ближе к заборам. Лыжи сняли, несли на плечах. Миновали стадион, вышли на свою улицу. У своего дома Горюнов задержался, сказал Семену:

— Я должен, Семен Егорыч, должен. — И, сгорбившись, направился к своему подъезду.

Когда за ним закрылась дверь, Семен глубоко вздохнул и побрел к своему дому, до которого было еще метров пятьдесят, не больше.

Церковь святого Мартина

М. П. Еремину

1

С самого утра Николаю Андреевичу не повезло. Все началось с того, что он проспал. Такое с ним случалось редко, и почему такое произошло, он никак понять не мог. Настроение вчера было хорошее, — получил телеграмму от жены, она возвращалась из месячной командировки, куда ее направляли по заданию редакции. Он раз десять, если не больше, прочитал коротенький — в пять слов — текст телеграммы. Перед тем, как лечь в постель, положил телеграмму на ночной столик и, уже засыпая, улыбался чему-то хорошему, что должно было произойти с ним на следующий день.

И вот этот день начался с того, что он проспал. Он не должен был просыпать. Часы показывали ровно половину девятого. Значит, нужно спешить, все делать на скорую руку, а потом, выскочив из дому, бежать до автобусной остановки. Делать все впопыхах, наспех — это занятие уже не для него. Еще десять лет назад такая мелочь его бы ничуть не тронула, показалась бы даже естественной, да оно так и было, если вспомнить, но сейчас, когда ему сорок три года, когда он доцент педагогического института, все это уже раздражает, вызывает массу неприятностей. Но что делать? Не станет же он опаздывать в институт, где его ждут студенты.

И когда Николай Андреевич, запыхавшийся и раскрасневшийся от бега, втиснулся в переполненный автобус, он вспомнил, что забыл взять со стола телеграмму. Он почувствовал вдруг такую обиду, что ему хотелось тут же, пока не ушел автобус, выйти из него. Но, прижатый со всех сторон, он не мог даже пошевельнуть руками. К тому же сзади напирала толстая женщина в круглых очках, больно давила в бок чем-то тяжелым и тупым. Он взглянул на эту женщину, чтоб сказать ей об этом, но ничего не сказал, так как та, скривив губы, презрительно посмотрела на него. Николай Андреевич поморщился и сделал неудавшуюся попытку пробиться в угол между сиденьем и проходом. Женщина проворчала противным, непроспавшимся голосом:

— Гражданин, нельзя ли поосторожнее? Вы не у себя дома.

— А если и так? — съязвил Николай Андреевич и, уже совершенно непонятно почему, добавил: — А вы у себя дома?

— Нахал! — воскликнула женщина. — Галстук нацепил! Интеллигента корчит! Знаем мы таких, видывали!

Николай Андреевич не сдержался. Дальше он повел себя как мальчишка, которого нарочно подзадорили. Он сказал женщине что-то такое, от чего все лицо ее перекосилось и она еще сильнее закричала:

— А ты спал со мной!.. Да, спал!..

Когда Николай Андреевич выскочил из автобуса, он еще долго, минут десять, пока шел до института, ругался про себя и обзывал свою обидчицу самыми скверными словами.

— Что с вами, Николай Андреевич? — участливо спросила его секретарь учебной части.

— А что? — сказал Николай Андреевич, останавливаясь.

— На вас лица нет. Вы не заболели?

— А-а… — отмахнулся Николай Андреевич и, захватив журнал, отправился в аудиторию. И уже там, в аудитории, стоя перед кафедрой, он подумал, что зря обидел секретаря, и ему стало еще хуже.

Он читал лекцию, но то, что читал, ему не нравилось, и хотелось, чтоб скорее прозвенел звонок, чтоб он мог уединиться и поразмыслить о том, что все-таки случилось с ним.

Неужели его настроение испортилось оттого, что он проспал? Или оттого, что поскандалил с женщиной в круглых очках? Но даже если и так — Николай Андреевич допускал и это, — то уже пора успокоиться и лучше думать о том, как он сегодня вечером встретит жену и дома, оставшись с ней наедине, станет с улыбкой говорить, как он проспал, как скверно ругался с женщиной в автобусе. Но настроение не улучшалось, напротив, ему было скверно, и он ненавидел себя таким, каким он был сейчас.

Прозвенел звонок. Его обступили студенты, о чем-то спрашивали, и он что-то им говорил, а сам думал, что надо пройти в учебную часть и извиниться перед девушкой-секретарем. Но не успел — звонок вернул его к кафедре, и он снова продолжал читать то, что ему не нравилось, хотя читал то, что было частью его большой настоящей книги, которой он отдал половину жизни. Студенты это знали и слушали его внимательно, почти дословно записывали каждое слово, но Николай Андреевич готов был закричать:

«Что вы записываете? Что? — а затем, усмехаясь, сказать: — Вы обманываетесь, да, обманываетесь. Это — скверно и гадко. Разве не видно?»

Он едва дочитал лекцию до конца и поспешил в учебную часть, чтоб извиниться перед секретарем, а потом куда-нибудь надолго уединиться, — может быть, в читальный зал, где в это время никого не должно быть.

Ни того, ни другого сделать не пришлось. В коридоре к нему подошла секретарша ректора:

— Вас просит к себе Владимир Павлович.

«Зачем? — думал Николай Андреевич, уже заранее сердясь. — Хотя бы сегодня оставили меня в покое. Покажу телеграмму — и баста». И он вспомнил, что телеграмму забыл дома.

— Вы нам очень нужны, Николай Андреевич, — сказал Владимир Павлович, приглашая Николая Андреевича занять свободное место. Когда Николай Андреевич сел, ректор проговорил, обращаясь ко всем остальным преподавателям, свободным от занятий: — Итак, товарищи, назрела необходимость поговорить в срочном порядке о дисциплине наших студентов…

«Почему сегодня?» — чуть ли не вслух подумал Николай Андреевич, хотя понимал, что нельзя ему вести себя таким образом дальше.

— Студенты учиняют драку в общежитии, и Одарченко, например, мне пришлось в срочном порядке сделать выговор. А отчего произошла драка? — Ректор повернулся в сторону Николая Андреевича: — Из-за вас, Николай Андреевич.

— Что? — отозвался Николай Андреевич.

— Да, из-за вас, Николай Андреевич, вернее, из-за вашей лекции о Грибоедове. Вы там что-то противоречивое говорили о Грибоедове, и один студент не согласился с вашей формулировкой, и ему попало от своего же сокурсника. — Владимир Павлович терпеливо переждал прокатившийся по кабинету шумок, договорил: — Одарченко заступился за вас, Николай Андреевич…

В другой раз Николай Андреевич оживился бы, заспорил, но сейчас лениво кивнул головой и что-то неопределенное буркнул. А ректор продолжал:

— Подобные происшествия имеют место и на других курсах…

Ректор говорил, а Николай Андреевич, втиснувшись в кресло и сцепив на коленях пальцы рук, разглядывал узоры на ковре, рассеянно слушал Владимира Павловича.

Владимир Павлович любил убеждать, а так как ему казалось, что одного часа недостаточно для того, чтоб выложить все свои сокровенные мысли, он каждый раз затягивал любое совещание на полтора-два часа. Преподаватели никак не могли к этому привыкнуть и на совещания приходили с большой неохотой.

Сегодняшнее совещание не стало исключением, оно продолжалось ровно полтора часа. Когда преподаватели выходили из прокуренного, душного кабинета, все выглядели уставшими и не сговариваясь потянулись в столовую.

В столовой было тихо и уютно, вкусно пахло обедом. Николай Андреевич занял столик у окна, в тени.

— Разрешите?

К нему подсел преподаватель истории Гусаков. Он тут же заговорил о том, что не мешало бы институту заиметь другого ректора.

— Этого хлебом не корми, дай только посовещаться, — глядя на Николая Андреевича, говорил Гусаков и заговорщицки шепнул: — Нам бы такого ректора, как вы.

— Куда мне, — невесело улыбнулся Николай Андреевич.

— Скромничаем, Николай Андреевич, скромничаем.

— Не гожусь.

— А вы подумайте.

— Не по мне это.

Гусаков в ответ подмигнул Николаю Андреевичу и, уже встав из-за стола, наклонился к уху:

— А мы все же надеемся.

«Кто это мы?» — хотел спросить Николай Андреевич, но Гусаков, лавируя между столами и стульями, был уже далеко.

«Чепуха какая-то, — подумал Николай Андреевич и, взглянув на часы, вздохнул. — Уже два часа».

А в три его ждали в обществе «Знание», где он был заместителем председателя. Об этом он вспомнил только что, и расстроился так, что уже не злился, а просто ощущал какую-то пустоту, и уже не спрашивал: «Отчего такое?» И причин как будто не было, а вот — нашло, и никуда теперь не деться, нельзя избавиться от этого гнусного чувства. Он решил терпеливо дожидаться часа, когда приедет жена. Он надеялся, что это чувство оставит его в покое и он снова станет таким, каким был всегда, — веселым и счастливым. Только одно ему было непонятно: почему сегодня, в тот день, когда приезжает жена, которую он так ждал и по которой так соскучился?

Председатель общества уже поджидал Николая Андреевича. Вдвоем они быстро решили текущие дела и собрались уходить, но в это время зазвонил телефон.

— Да… хорошо… сейчас… — Председатель передал трубку Николаю Андреевичу.

— Что еще? — нарочито грубым голосом проговорил Николай Андреевич.

— Тебя касается.

Голос из трубки торопливо сообщил:

— Мы вас очень ждем, Николай Андреевич. Вы обещали. У нас объявление висит. Народ собирается. Мы будем вам очень благодарны. Всего на полчаса, не больше.

Николай Андреевич прикинул: «Полчаса лекции, и дорога займет столько же… В общем, на вокзал успею приехать».

— Хорошо… Я еду… — сказал Николай Андреевич и поморщился, как от зубной боли.

— Ничего, бывает, — успокоил его председатель и, выждав немного, сказал свое излюбленное изречение: — Мы вроде скорой помощи, но духовной.

2

До фабрики металлографии Николай Андреевич доехал на такси. Фабрика располагалась в бывшей церкви. На фронтоне еще отчетливо были видны слова: «Церковь святого Мартина».

«Надо же!» — невесело улыбнулся Николай Андреевич, с трудом открывая скрипучую тяжелую дверь, ведущую внутрь помещения.

В помещении было тесно, горел тусклый свет, повсюду лежали запакованные в черную бумагу пачки, от которых резко пахло машинным маслом. Прямо перед собой Николай Андреевич увидел железную лестницу, которая круто вела куда-то вверх, и к ней он направился, но не успел дойти — его окликнули. У боковой двери стоял худой мужчина, который то и дело поджимая тонкие губы и как-то неопределенно разводил руками, слоено они у него дергались на резинке.

— Здравствуйте, Николай Андреевич. Это я звонил. Фамилия моя Пестов. Пестов Юрий Михайлович. Я секретарь цеховой партийной организации, — быстро, как и по телефону, проговорил мужчина и откинул руку в сторону: — Сюда, пожалуйста, сюда. Там у нас красный уголок и библиотека. Все вместе, конечно, а что поделаешь, — сами видите, тесно.

Он вел Николая Андреевича по длинному узкому коридору, оглядываясь и предупреждая:

— Осторожнее… Держитесь чуть левее… Осторожнее…

Навстречу им шла женщина в длинном халате, еще издали она заговорила:

— Не могу, дитя хворое… Я же просилась, Юрий Михайлович.

— Ну ладно, что поделаешь, иди уж… Халат смотри не забудь снять, а то так и уйдешь.

— Спасибочки вам, Юрий Михайлович.

Когда женщина прошла, Пестов, вздохнув, сказал Николаю Андреевичу:

— Трудно у нас с пропагандой. Все больше женщины у нас на работе заняты. В возрасте уж, детями обложились.

— А у вас план, — сердито проговорил Николай Андреевич.

— Да, план идейно-воспитательной работы, — охотно пояснил Пестов. — Хотим, чтоб как у людей. А не всегда оно так получается. Бьешься как рыба об лед, а что делать?

— Галочки нужны?

— И галочки тоже, — согласился секретарь цеховой партийной организации. — А не будь этих галочек, в райкоме такого строгача дадут, жизни рад не будешь.

Он еще бы с удовольствием пожаловался, но коридор кончился и они вошли в большую, заставленную стеллажами и столами комнату.

За столами, сдвинутыми в один угол, сидели женщины. При появлении Николая Андреевича они шумно поднялись, и хотя Николай Андреевич, конфузясь, сказал им, чтоб они садились и вели себя свободно, женщины опустились на стулья только после того, как Пестов прикрыл дверь и пристроился рядом с ними. Одни из них держали на коленях хозяйственные сумки, другие — сетки с толстыми газетными свертками. И по тому, как они сидели, вытянув ноги и прижимаясь к спинкам стульев, было видно, что они здорово устали. Разреши им сейчас уйти, они, не говоря ни слова, встали бы и ушли.

Николай Андреевич чувствовал себя здесь лишним, ненужным, и то, что он чувствовал себя таким, еще сильнее угнетало его, и в первые минуты тишины, когда он зачем-то рылся в портфеле, а женщины, храня молчание, следили за каждым его движением, ему было так тяжело на душе, что казалось, он не выдержит этого гнетущего напряжения.

Но он выдержал и, не глядя на женщин, глухо проговорил:

— Я вам расскажу немного о Грибоедове. Как он жил и как он писал.

И он стал говорить о Грибоедове, и говорил о нем упрощенно, с вопросами и ответами, словно рассказывал добрую, умную сказку. На противоположной стене висели огромные круглые часы, какие обычно вывешивают на уличных столбах, и Николай Андреевич постоянно смотрел на них, но стрелки двигались очень медленно, словно слиплись, и, поглядывая на часы, Николай Андреевич думал: «Еще немного — и хватит. Надо, чтоб в запасе у меня было хоть несколько свободных минут. Вероятно, здесь, в этом глухом переулке, не сразу найдешь такси, придется идти пешком до остановки, а там, возможно, придется подождать. Опять нервничать, расстраиваться. Зачем? Кажется, я немного успокаиваюсь, прихожу в себя, и главное сейчас — это выглядеть нормальным человеком».

Неожиданно мысли Николая Андреевича смешались. Он остановился на полуслове, потому что ему показалось, что он начал говорить совсем другое. «Этого не может быть, — подумал Николай Андреевич. — Конечно, этого я не мог допустить», — решил он и стал продолжать рассказ о Грибоедове, но думать о своем и при этом смотреть на часы уже не мог.

Вдруг он вздрогнул и сделал паузу. Он поднял глаза, и тут случилось то, о чем он уже никогда не забудет.

На него смотрели глаза женщин, но как они смотрели! Мало сказать — внимательно и восторженно. Так смотрят только глаза жены, когда она после долгой разлуки встречает мужа. Так смотрят глаза молодой матери, когда она впервые кормит ребенка грудью. А может, эти глаза смотрели иначе, совсем не так, как представилось это Николаю Андреевичу, но в этих глазах было то, ради чего стоило жить на земле.

Усталости как не бывало, забыты хозяйственные сумки и сетки, сняты платки, и тела неподвижны, не шелохнутся. Они ждут…

Николай Андреевич, волнуясь, медленно, словно не решаясь, заговорил, и с каждым словом все глубже и яснее до него доходил смысл того, что он говорил. Половину своей жизни Николай Андреевич посвятил творчеству Грибоедова, но никогда, даже в самые счастливые дни, он не чувствовал такого вдохновения, какое испытывал сейчас, здесь, в одном из уголков бывшей церкви святого Мартина.

«Отчего бы это?» — подумал Николай Андреевич, когда спустя два часа он ехал на такси домой. Он мысленно возвращался к тому, что было, и снова видел перед собой глаза этих женщин.

Еще сильнее он убедился в этом, когда переступил порог квартиры и когда навстречу ему вышла из комнаты жена.

— Да, они тоже смотрели так, — сказал он, глядя в лицо жены.

— О чем ты, Коля? — улыбаясь, спросила жена.

— Сейчас, Надя, я тебе все расскажу, все.

— Ты голоден, Коля. Ты поужинай.

— Нет, это потом. Сначала ты послушай.

И, усадив жену в кресло, Николай Андреевич рассказал ей все, что было с ним сегодня, а когда поведал о женщинах, которых встретил в бывшей церкви святого Мартина, он, помолчав, спросил:

— Отчего бы это? Ты не знаешь, Надя?

Старый дурак

С Илларионом Петровичем случилось то, чего он никак не ожидал, — он заблудился.

Подвела самая обыкновенная жадность. Зачем ему нужно было углубляться туда, где не было даже тропинок, где была одна лишь высокая, густая трава да березы, стройные и высокие, и все такие одинаковые, что куда ни пойди, все одно и то же, будто нарочно придумано природой это глухое, заброшенное место.

Заманило оно Иллариона Петровича белыми грибами. Куда ни глянь — торчит, крупный, упругий здоровяк. Приятно в руках подержать, не терпится понюхать: запах пряный, слегка отдающий плесенью и прелью березовых листьев. И хоть бы один червивый.

Иллариону Петровичу некогда разогнуть спину: только успевай срезать. Срезал один, а под ногой еще один торчит, а там уже и другой дожидается. Корзина глубокая, места много, а поди же — не прошло и часа, а уже поскрипывает ручка от приятной тяжести. Приходится корзину ставить на землю, чтоб удобнее было срезать гриб под самый корень.

Пора бы остановиться, передохнуть, испить воды из фляжки, которую пришлось вынуть из корзины и прикрепить к ременному поясу. Но не оставлять же без внимания хотя бы вон тот гриб — уже по выбору начинает брать грибы Илларион Петрович, — если есть еще свободное местечко в корзине.

Да, за два года, как вышел Илларион Петрович на пенсию и пристрастился к грибным путешествиям, не выпадало ему такой удачи. Вот ахнет Антонина, всплеснет руками, затопчется, как наседка, возле корзины, а потом надолго утихнет. Только будет слышать Илларион Петрович, вытянувшись на кровати и закрыв глаза, мягкий всплеск брошенного в таз с водой очищенного гриба. И, уже предчувствуя, что так оно и будет, Илларион Петрович поторапливается, и наконец, поставив на пень с верхом наполненную грибами корзину, он разгибает спину, трет руками поясницу, потягивается. Боль утихает, опускается в ноги.

Илларион Петрович садится на пень и большими глотками пьет тепловатую воду из фляжки. Струйки стекают по гладко выбритому подбородку, за воротник пропотевшей рубашки. Отдохнув и прикрыв грибы широкими листами папоротника, Илларион Петрович встает и решительным шагом идет в сторону деревни.

Он прошел метров сто и вдруг понял, что движется совсем в противоположную сторону. Он повернул обратно и, пройдя еще немного, остановился, поглядел на солнце и направился чуть левее, стараясь идти так, чтоб солнце оставалось у него за спиной. Он постоянно оглядывался назад, и каждый раз, когда он оглядывался, солнце было не там, где оно должно было быть, приходилось делать повороты то вправо, то влево, и таким образом Илларион Петрович шел до тех пор, пока не понял окончательно, что заблудился.

Кругом были все те же березы и все та же трава, и никакого впереди просвета не намечалось.

«Куда же идти?» — подумал Илларион Петрович, и, пугаясь того, что он может ни за что пропасть в этом лесу, он пошел напрямик с единственной надеждой на то, что куда-нибудь он должен все-таки выйти.

Пот катился градом с его гладкого лица, ветки били по плечам, по рукам, по шее, вся вода давно была выпита, нечем было смочить ссохшиеся губы, корзина оттягивала руку, ноги наливались свинцом, спотыкались о корни, дышать было все труднее, но Илларион Петрович не останавливался, шел все дальше и дальше, вглядываясь слезящимися глазами вперед, туда, где должна быть дорога.

Сколько он так шел — час или два, Илларион Петрович не мог сказать, время для него как бы остановилось.

На человека он наткнулся совсем неожиданно. Он прошел бы мимо, если бы под ногами того человека не хрустнула ветка. Илларион Петрович побежал навстречу. Кажется, он впервые в жизни нуждался в чужой помощи. Обычно люди нуждались в нем, бывшем начальнике участка.

— Подожди, уважаемый! — кричит Илларион Петрович. Он будто боится того, что человек этот может исчезнуть, затеряться. Он подбегает, трогает за рукав, хочет лишний раз убедиться в том, что это ему не кажется, что это на самом деле то, что может ему помочь.

Человек небрит, зарос густой щетиной, лицо в крупных морщинах, волосы короткие, торчат, как сосновые иголки, и одет он как-то небрежно, наспех. В его руках топор и веревка, и непонятно, зачем он оказался здесь.

Человек выпрямляется и смотрит пристально, с прищуром, на Иллариона Петровича. А тот, не глядя в лицо незнакомца, спешит поведать о своей беде, умоляет:

— Подскажи, пожалуйста. Век благодарить буду.

— Откуда вы?

— Мне бы в Петровку попасть. Деревня такая есть. Там еще речка протекает.

— Далековато забрались.

— Вы уж укажите, куда идти, а я как-нибудь сам.

— Самому не дойти.

И тогда Илларион Петрович заглядывает в лицо спасителя, просит:

— Проводите немного. Век буду… — И, не договорив, застывает на месте.

— Пойдемте, ну что вы?

У Иллариона Петровича все оборвалось. Ему показалось, что он уже где-то встречал этого человека и что с ним связано что-то неприятное.

«Вспоминай же, старый дурак, вспоминай», — шептал он самому себе.

Человек еще раз оглянулся:

— Ну, что вы?

Илларион Петрович встретился с испытующими глазами спасителя и вспомнил: да, это, несомненно, Горбачев. Тот самый Горбачев, который грозился его убить.

— Быстрее же, — сказал тот, в котором он только что признал Горбачева.

И уже не стоило труда вспомнить все, что было связано у него с этим человеком.

Да, случилось это два года назад. До пенсии оставался еще год, и Иллариону Петровичу хотелось, чтоб его последний год работы на шахте оказался бы таким, чтоб на всю жизнь оставалась приятная память.

Начался он хорошо: участок выполнял план, не было случаев, связанных с нарушением дисциплины или техники безопасности. Все чаще появлялся Илларион Петрович на людях, довольный и счастливый, чего не делал раньше, даже в самые знаменитые времена.

Беда пришла нежданно-негаданно, за две недели до того торжественного дня, когда на шахте уже вовсю готовились к его проводинам на пенсию. Делалось это будто незаметно для Иллариона Петровича, но он знал почти все от своих верных, надежных людей. Знал, что уже хранится в сейфе секретаря партийной организации шахты большая, в красной коленкоровой обложке поздравительная папка и уже стоят там подписи главных хозяев города — управляющего трестом и первого секретаря горкома и, как водится, разных там инструкторов и председателей. Знал, что в кабинете директора шахты стоит светлый, на ножках телевизор «Чайка» с большущим экраном. Знал он, конечно, и то, что ему будет вручена премия в размере двухмесячного оклада и бесплатная путевка на юг. Но Илларион Петрович делал вид, что ничего этого не знает, ни о чем не ведает, кроме своей работы, и когда его уже начинали некоторые поздравлять, он, удивляясь, переспрашивал: «На пенсию? А разве уже пора на пенсию?»

И вдруг — это случилось утром в конце недели — ему позвонили домой прямо из лавы. Он не сразу понял, кто звонит и по какому делу. Но едва уловил путаные, сбивчивые слова горного мастера, вскочил с постели и закричал: «Да как вы смогли такое допустить? Как?» Ответа не дождался, бросил трубку и, наспех одевшись, выскочил на улицу, крикнул перепуганной жене: «Авария, вот что!» — и уже не видел, как охнула Антонина и повалилась на диван.

Он бежал по тротуару, и подмороженные доски противно скрипели и покачивались. Запыхавшийся от бега, ввалился он в раскомандировку, рванул трубку телефона, хрипло выдавил: «Диспетчера».

Диспетчер был тоже взволнован, но обстановку на лаве обрисовал обстоятельно и часто упоминал его, начальника участка, и Иллариону Петровичу показалось, что причину аварии диспетчер объясняет тем, что, мол, он, начальник участка, не приостановил работу, не обеспечил лесом горнорабочих, а погнался за успехами своими. Хотелось спросить, верна ли догадка, но не стал, не решился.

Пока шел до лавы, все отгонял от себя эту мысль, а потом, на месте аварии, и совсем забыл о ней, некогда было: разбирал вместе с шахтерами завал, грузил уголь и породу на рештаки. Завал был нешуточный, пока расчищали его, пока подкрепляли, кровлю сдавило по всей лаве, и комбайн не шел, пришлось вызывать взрывника, палить и работать вручную. До позднего вечера провел в лаве, не успел вернуться домой, как позвонил директор шахты и опять напомнил о том, что нужно-де для комиссии установить, по чьей же вине произошла авария. Сказать бы Иллариону Петровичу: дескать, чего там гадать, я виноват, — но ждал, ждал той минуты, когда сам директор шахты намекнет ему на это, но тот продолжал говорить будто совсем не о том, и Илларион Петрович вдруг почувствовал, что директор шахты почему-то расспрашивает его о горном мастере Горбачеве: какое было настроение, какова семья, чем занимается. И тут вспомнил Илларион Петрович, как встретил его Горбачев, какие слова нехорошие высказал ему, и понял, почему директор повел разговор не о нем, а о Горбачеве.

— Жду до завтра, — неожиданно закончил директор и повесил трубку.

Всю ночь промучался Илларион Петрович, все думалось не о том, чего бы хотелось. Все виделось, будто стоит он, опозоренный и униженный, на трибуне, а из темного зала глядят на него суровые глаза рабочих и будто выходит Горбачев, раскрывает папку и читает, но читает не поздравительный текст, а какие-то злые, дерзкие слова. Пришлось принять снотворное; сам раньше никогда не употреблял, принесла жена из своего запаса, рядом сидела, успокаивала: «Подумаешь, нашли дурака, и надо же — когда…»

Проснулся Илларион Петрович как-то сразу, будто от толчка, едва поднял от подушки тяжелую голову, взглянул на порошки и вспомнил, что произошло. Как никогда хотелось тишины и покоя, о чем мечталось в эти месяцы все чаще.

А потом были дни, которые позже постарался скорее забыть. И только помнил он еще долго, как вскипел Горбачев при комиссии, вскочил со стула:

— Таких паразитов под корень надо! Срезать под корень!

Это он-то, Илларион Петрович, знаменитый на весь город начальник участка, — паразит! За всю жизнь он и слова дурного о себе не слышал, и не вытерпел Илларион Петрович, тоже закричал. Его успокаивали:

— Не волнуйтесь. Ничего подобного он не позволит.

— Нет, позволю!

Горбачев подскочил к Иллариону Петровичу и, схватив за галстук, притянул к себе, и если бы вовремя не подоспели, вероятно, Горбачев ударил бы начальника участка, и уже за порогом, подхваченный под руки, выкрикнул:

— Это мы еще поглядим! Поглядим!

— Это мне, да, мне? — И голос сорвался, и Илларион Петрович больше ничего не слышал и не видел, ему стало плохо, его увезли домой, там он пролежал в постели целых три дня. Но ко дню торжества своего подоспел, и все шло так, будто ничего не произошло. Никто не говорил ни об аварии, ни о Горбачеве, пока сам не спросил, и успокоился, получив такой ответ: «Рассчитался он, уехал… Куда? А кто его знает».

Со временем эта история, как и прочие истории, которые случались в жизни Иллариона Петровича, стала как бы забываться.

«Неужели это и есть Горбачев? — спрашивал себя Илларион Петрович и тут же отвечал: — Да, это он».

И вдруг он почувствовал, что все эти два года он ждал этой встречи, что вся вина в нем жила постоянно, не оставляла его ни на минуту, только ждала своего часа, и этот час пришел, и надо держать ответ перед собой, надо решиться, но как?

«Я должен спросить его, должен», — упрашивал себя Илларион Петрович и не мог промолвить ни слова. Он ругал себя, издевался над своей слабостью, но тотчас же сознавал, что он не сможет ничего сказать и никогда ничего не скажет.

«Господи, неужели это так?» — думал Илларион Петрович.

Ему было душно, хотелось упасть в траву, закрыть глаза и ничего не видеть вокруг, наконец, превратиться во что-нибудь, но только не идти вслед за этим человеком и не чувствовать себя униженным и оскорбленным. Но он продолжал идти и продолжал спрашивать себя: «Почему? Отчего?» — и заранее знал, что ответа не дождется до тех пор, пока этот человек, в котором он признал Горбачева, не подтвердит это сам.

— Вот и пришли, — сказал человек и остановился.

«Вот и все»…

— Идите прямо, никуда не сворачивайте. Там — дорога. Она приведет вас в деревню. Прощайте.

Сказав это, человек быстро, не оглядываясь, зашагал туда, откуда они пришли.

— Что же это! — воскликнул Илларион Петрович и метнулся вслед, хрипло закричал: — Погодите. Вы — Горбачев!

Но тот, который должен был немедленно отозваться, уходил все дальше.

— Вы — Горбачев! — закричал Илларион Петрович, останавливаясь. — Горбачев, — прошептал он и опустился в траву, чтобы успокоиться, но тут же вскочил и посмотрел в ту сторону, куда уходил его спутник, и никого уже не увидел, как ни всматривался.

«Он сделал это нарочно, — догадался Илларион Петрович. — Ну конечно, нарочно. Он завел меня сюда, чтоб я никогда, никогда больше не вышел из леса. Он решил мне отомстить таким способом, и правильно поступил, как надо».

Вокруг ни просвета: все деревья, деревья и трава, такая высокая и густая, и пахнет болотом, несомненно болотом, вот и земля какая-то влажная, и нет никакой тропинки.

«Повернуть назад, догнать», — подумал Илларион Петрович, но даже не поднял головы.

«Вот и конец мой», — сказал он себе и уже был готов расплакаться. Не хотелось вставать, не хотелось больше мучить себя вопросами. Зачем? И так все ясно: «Он поступил, как надо».

— И все же надо идти, — решил немного погодя Илларион Петрович.

Он сделал над собой усилие, поднялся и пошел прямо, никуда не сворачивая. Ему уже казалось, что чем дальше он идет, тем глубже уходит в чащобу леса, в самый сумрак ее, в сторону от всякого жилья, от дороги, от людей, туда, где ждет его смерть. Но он шел не останавливаясь, будто действительно решил как можно скорее убедиться в этом, и не обращал уже внимания ни на кочки, о которые спотыкался, ни на то, что в руках его давно уже нет корзины. Для него уже не имело никакого значения и ни то, что он думает, и даже ни то, что вот он, Илларион Петрович, старик шестидесяти двух лет, бывший начальник участка, есть именно он, а не кто-то другой.

Не сразу Илларион Петрович поверил тому, что вышел на дорогу, широкую, с глубокими колеями, со свежими следами от колес машин. А пройдя по ней немного, он стал узнавать знакомые только ему приметы: гранитный камень у обочины, куст сирени, росший рядом с сосной, телеграфный столб с оборванным проводом, свисающим до самой земли. Всему этому он вроде бы удивлялся, как человек, который долгое время не был в родных краях.

И неожиданно Илларион Петрович подумал: «А может быть, это был совсем не Горбачев?»

Схватившись за эту мысль, он стал горячо убеждать себя в обратном: «Ну конечно, это был не Горбачев. Это был совсем другой человек. Возможно, лесник. А почему бы и не лесник? Все очень просто: топор, веревка, давно не бритый. Конечно, лесник, который чем-то напоминает Горбачева. Но чем? Взглядом, внешностью, походкой? А может быть, — и это вернее всего, — все объясняется тем, что я просто здорово устал».

А вот уже видна и деревня, и колокольня на бугре, и речка, и он уже вышел на опушку леса, на открытый простор, и осталось совсем не много — только пройти луг, такой цветистый и яркий под лучами солнца, и он выйдет к автобусной остановке и там встретит своих знакомых, таких же грибников, как он сам. Но в руках его нет корзины, она осталась где-то там, в лесу.

«Какой же я дурак! Старый, глупый дурак», — ругал себя Илларион Петрович. Но чем сильнее он старался убедить себя в том, что это именно так, а не иначе, тем острее он чувствовал то, что было страшнее страха, то, что не оставило его в покое, а всегда было при нем, и теперь оно, это чувство, уже никогда не уйдет от него. Оно будет с ним до самого последнего часа.

И Илларион Петрович тихо побрел к автобусной остановке прямо через луг, такой цветистый и яркий под лучами июльского солнца.

Луня

1

Как она пришла сюда? Ей нужно было пойти совсем в другую сторону. Наверно, забыла свернуть в проулок, а прошла дальше по улице и вот остановилась у перекрестка и ждет. Кого? Может быть, этого парня, который засмотрелся на нее, когда проходил мимо?

— Вы не меня ждете? — спросил парень, дотрагиваясь до ее плеча.

— Нет, — резко сказала Надя и быстро перешла на другую сторону улицы.

Она прошла еще немного вперед, до кафе «Мороженое», и тут увидела то, что невольно привело ее сюда.

На стене кинотеатра висела огромная афиша, и на этой афише была изображена девушка, которая, глядя куда-то вверх, улыбалась.

Да, Лилька Малиновская улыбалась всей Москве. Улыбалась уже целый месяц. Со дня премьеры ее стали называть знаменитой актрисой — актрисой будущего. А для Нади, как и для многих сокурсниц, Лилька оставалась студенткой студии киноактера.

Боже мой, как быстро летит время! Кажется, совсем недавно приехала в Москву. Волнения, споры, бессонные ночи — и вот уже отправлена телеграмма: «Приняли. Целую. Надя». Когда успокоилась, написала большое письмо, в котором подробно рассказала обо всем, что было. Потом она регулярно, два раза в неделю, опускала в почтовый ящик письма на родину.

Прошло два года, начался третий, и Надя вдруг почувствовала, что у нее ничего не получается. Подруги успели сняться во многих эпизодических ролях, а Лильку Малиновскую пригласили на заглавную роль, и вот сейчас она улыбается всей Москве.

А ее, Надю Смольникову, словно не замечали. Успокаивали, обнадеживали, говорили о ней как о пока нераскрытом даровании, при этом обычно приводили примеры из жизни знаменитых в прошлом актеров. Надя понимала, что за всеми этими словами скрывается обыкновенная жалость. Это было самое обидное, что могло вообще быть.

Время уходит, ей уже двадцать лет и три месяца. Пройдет сегодняшний день, завтрашний, а там еще один, еще… Вчера на киностудии, где она снималась в пробной роли колхозницы, ей сказали много хорошего и отказали. «Ждите, — сказали Наде. — Ждите».

Счастливая Лилька успокаивала подругу, говорила:

«Ничего, Надюша, ничего. Приметят, обязательно приметят. Ну, хочешь, я замолвлю за тебя?»

Этого Надя не хотела. Но она не обиделась на Лильку, просто поднялась и вышла. До позднего вечера она просидела одна в комнате, не зажигая огня, и, уже лежа в кровати, твердо решила: «Надо ехать домой, к матери».

И сейчас, глядя на улыбающуюся Лильку Малиновскую, Надя снова подумала: «Надо ехать домой. Сегодня же, не медля ни часа».

2

Мать Нади, Лукерья Васильевна, жила на Урале, в небольшом шахтерском городке, в тридцати километрах от областного центра. Поезд пришел под вечер, и пока Надя добиралась на такси до городка, совсем стемнело. У подъезда дома она никого не встретила. Никто не спускался с лестницы, и, поднявшись на второй этаж, она остановилась перед знакомой дверью, так никого и не увидев. Она постояла, опустила крышку почтового ящика, позвонив, прислушалась. Никто не подходил. Она снова позвонила. Открылась дверь рядом, выглянул Сережа, который когда-то ухаживал за ней, водил в кино, на танцы. Он смутился, торопливо застегнул пуговицы на рубашке, волнуясь, спросил:

— Это вы, Надя? Здравствуйте. Что же стоите, проходите.

— Вот, не могу дозвониться.

— А Лукерьи Васильевны нет. Она в школе.

Сережа как-то странно улыбался и не смотрел на нее.

— Проходите, — пригласил он и подхватил чемодан. — Гостем будете.

Надя вошла в его комнату, села на стул. Сережа вышел на кухню. Оттуда сказал:

— Надолго?

— Не знаю.

Когда он вернулся и поставил дымящий чайник на стол, спросила:

— Давно она ушла?

— Давненько. Скоро должна вернуться. Да вы раздевайтесь, Надя, попьем чаю.

— Спасибо, не хочу.

— Ну вот, зачем же?

Они помолчали.

— Как там, в Москве, шумно? — спросил Сережа.

— Шумно… А что за вечер?

— А кто его знает. Не интересовался.

— Я схожу, — сказала Надя, поднимаясь.

— А может, здесь подождете? С дороги притомились. Вот чаем угощу.

— Нет уж, пойду.

— Я вас провожу, — сказал Сережа, одеваясь. — У нас тут столько понастроили, можно заблудиться. Особенно в это время.

— Как хочешь.

По дороге Сережа рассказал обо всем, что казалось ему интересным и важным. В темноте он вел себя свободнее, взял Надю под руку и у самой школы напомнил:

— Вы не забыли, Надя?

— Нет, Сережа, пока еще не забыла.

— Вот и пришли, — сказал Сережа и посмотрел на освещенные окна школы. — Видать, успели.

— Да, успели, — сказала Надя и, освободив руку, решительно проговорила: — Дальше я одна пойду. Спасибо, Сережа.

Она подождала, когда Сережа уйдет, и вошла в ярко освещенный вестибюль школы.

Три года назад Надя окончила эту школу. После выпускного бала она уже ни разу не появлялась здесь, и сейчас, в пустом вестибюле, ей казалось, что не было этих трех лет, что просто она вышла ненадолго из школы и снова пришла, чтоб раздеться, подняться на второй этаж, в общий зал, и продолжить веселье. Она узнавала все: и портреты комсомольцев — героев гражданской и Отечественной войн, и стены, и шкафы, и зеркала, и таблички на дверях, — ничего не изменилось, и ей уже хотелось верить, что так оно и есть на самом деле.

— Вам кого? — спросили Надю.

Надя вздрогнула, оглянулась и увидела мальчика лет десяти с красной повязкой на рукаве. Надя улыбнулась.

— Дежурный?

— Ага.

— Один?

— Да нет, остальные смотреть ушли, как Луня будет выступать.

— А ты, значит, не пошел?

— Кто-то и здесь должен быть. — Мальчик вздохнул и, насупясь, спросил: — Вам кого нужно? Посторонним вход воспрещен.

— Мне бы Лукерью Васильевну.

— Ну? — Мальчик удивился. — Правда? Не врете?

— Конечно, не вру. Ей-богу.

— Тогда спешите. Она выступает.

Надя взбежала по лестнице, открыла стеклянную дверь, ведущую в общий зал. Дверь скрипнула, на нее оглянулись, зашикали. Надя прижалась к стене, чтобы не мешать тем, кто сидел сзади, смотреть на сцену.

По сцене ходила маленькая старушка, в очках, в темном платке. Она мелко крестилась и что-то бормотала про себя. Потом повернулась лицом к зрителям, сказала, подняв руки вверх:

— Господи, будет ли им проклятье?! Господи!

Она стояла так до тех пор, пока не захлопали в ладоши. Старушка сняла платок, очки и низко поклонилась. «Она все такая же», — подумала Надя, и ей стало хорошо и радостно оттого, что мать свою она увидела все такой же, какой знала всегда.

Кругом хлопали в ладоши. Только Надя не хлопала и не отрываясь смотрела на сцену, где мать стояла в окружении своих питомцев, которые только что выступали вместе с ней.

— Что же вы! — подтолкнула Надю девочка с большим белым бантом. — Ведь Луня же… — Не договорив, обиженно поджала губы и отвернулась.

«Луня? — удивилась Надя. — Но почему вдруг Луня?»

Занавес опустился, зрители с шумом поднимались, обсуждая то, что видели. Надя, выходя вместе с ними, еще несколько раз слышала это легкое и странное имя — Луня.

— Кто она — Луня? — спросила она, поравнявшись с девочкой, хотя уже догадывалась, что та ей ответит.

— Лукерья Васильевна, вот кто! — громко сказала девочка и добавила с гордостью: — Она наш классный руководитель.

3

— Это очень здорово, что ты приехала. Понимаешь, через две недели наш спектакль будет принимать городская комиссия. Пока все идет хорошо, мне нравится, как играют мои питомцы. А вот роль бабушки у Оленьки Коркиной, у той, которая шла рядом со мной, не получается. Когда мне было пятнадцать лет, я играла бабушку. Это была моя первая самостоятельная роль. И всем нравилось то, как я играю. Особенно старушкам. Они говорили, что я была «нутряная». Понимаешь, «нутряная». А сейчас, когда я сама почти бабушка, я не могу найти то, что нужно. Видела, как я играла? Скверно, очень скверно.

— Нет, почему же… — возразила Надя.

— Подожди, не перебивай. Не люблю, когда перебивают… Так вот, не знаю, как помочь моей Оленьке. Сама я не должна играть. Должна обязательно выступить она. Я ей сегодня сказала: «Смотри, Оленька, смотри внимательно». Но чувствую, что выглядела скверно.

— Да нет же, мама. Ты зря наговариваешь на себя.

— Ты же видела только конец. Конец у меня получается, это я знаю без тебя, но вот когда в начале второго действия… Ой, совсем забыла про чайник!

Мать вышла на кухню. Надя вздохнула. Ей уже не было так хорошо и радостно, как было там, в зрительном зале.

Когда опустился занавес и все стали выходить из зала, Надя, выйдя в коридор, отошла к окну. Мать вышла не одна, а в плотном окружении ребят. Они не отходили от нее ни на шаг, и Надя поняла, что они не оставят мать до самого дома, и она подошла к матери в тот момент, когда та уже надевала пальто.

— Надя? Здравствуй! — Она пожала дочери руку и обратилась к ребятам: — Познакомьтесь. Моя дочь Надя, о которой я вам уже говорила. Она у меня учится в в Москве, в студии киноактера.

Надя думала, что мать сейчас извинится перед своими «артистами» и они останутся вдвоем, но мать сказала:

— Пошли, ребята.

Всю дорогу она говорила с кружковцами о спектакле, спорила, размахивала руками, и Наде казалось, что отстань она сейчас, мать не заметит этого.

«Нельзя же так», — думала Надя. Ей хотелось сказать это вслух, но она ничего не сказала, и может быть, потому, что не сказала, почувствовала, как пробуждается непрошеная обида на всех: и на мать, и на Лильку Малиновскую, и, конечно, на себя, на свою неудачную судьбу.

«Сейчас она придет из кухни, и я ей все-все скажу», — подумала Надя, отходя к окну, решив, что оттуда ей легче будет высказаться.

Вошла мать, поставила на стол чайник и стала доставать из посудного шкафа сахар, чашки, хлеб, заговорила, не глядя на дочь:

— Так на чем же я остановилась?.. Ах, да… Вот и говорю я Оленьке: «Ты, Оленька, смотри внимательно, следи за каждым шагом, прислушивайся к каждому слову. И критикуй, не стесняйся… Иначе у нас ничего не получится».

— Мама, может быть, хватит об этом? — заговорила Надя.

— Что? — спросила мать и, кажется, впервые взглянула в сторону Нади такими глазами, которые должны быть у матери, давно не видевшей своей дочери.

— Ты все такая же.

— Какая? — удивилась мать, подходя к Наде.

— Ты даже не спросила обо мне: как и что?

— Ты разве завтра уезжаешь?

— Не уезжаю, но…

Она хотела сказать: «Теперь я понимаю, почему отец ушел от нас к другой женщине», — но вовремя спохватилась и ушла в спальню, уткнулась в подушку.

Заскрипели половицы. Рука матери опустилась на ее плечо.

— Прости, Надюша, если что не так. — Она приподняла ее голову, вытерла слезы. — Рассказывай, я слушаю.

Надя ничего не могла сказать. Она не знала, с чего начать свой рассказ и как его вообще начинать. Все, что казалось ей еще недавно таким важным и необходимым, вдруг утратило свою значимость, выглядело чем-то вроде жалости. Мать ждала, и сказать что-то нужно. Взглянув на мать, Надя поняла, что она не сможет промолвить ни слова. Она прижалась к матери и снова заплакала.

— Ну вот еще, этого только нам не хватало, — ласково проговорила мать. — Успокойся, Надюша. Возьми себя в руки… Ну…

Позвонили. Мать поднялась, погладила Надю по волосам.

— Я сейчас.

Мать вышла. Надя забралась под одеяло и, поджав под себя ноги, ждала, когда вернется мать. Дверь в комнату осталась открытой, и из прихожей, которая соединялась с комнатой, отчетливо доносились голоса матери и девочки Оленьки Коркиной, у которой не получалась роль бабушки.

— А ну-ка, покажи! — воскликнула мать, и девочка стала что-то говорить голосом старушки.

— Молодец, Оленька! А ну-ка, еще раз.

«Нашла время», — с тоской подумала Надя и, повернувшись к стене, закрыла глаза.

Хлопнула дверь, стало тихо, скрипнули половицы. Мать присела на край постели, окликнула:

— Надя, послушай, у Оленьки что-то выходит. Завтра надо еще раз посмотреть… Надюша?

Надя молчала. Мать вздохнула.

— Спит… Видать, притомилась. — Она поправила одеяло и вышла из спальни.

4

«Завтрак в духовке. Ушла на репетицию. Ждем тебя в школе. Мама». Надя сжала в руке записку и тут же выбросила в печь, словно держала не клочок бумаги, а раскаленный уголек. Она вернулась из кухни в комнату, быстро оделась и выдвинула из-под кровати чемодан. Она выложила из него подарки, которые купила для матери, достала из шкафа два летних платья, приобретенные еще в прошлом году, завернула в газету, положила на дно чемодана, затем подошла к книжному шкафу, нашла те книги по искусству, которые ей были нужны, и отнесла в чемодан. Потом закрыла его и перенесла в прихожую.

Она хотела уйти сразу, но, помедлив, вернулась в комнату. Она ходила по комнате, натыкалась на знакомые с детства вещи, не выдержав, расплакалась.

«Зачем она такая жестокая? Зачем?» — подумала Надя о матери и почувствовала себя совсем одинокой, ненужной. Она вырвала из тетради чистый лист бумаги, стоя написала: «Мама, прости меня, но я должна…» Надя подумала, и зачеркнула эти слова, и снова написала: «Мама, пойми меня правильно…» И вновь зачеркнула. Скомкала листок, решила: «Ей и так станет все ясно».

Раздался звонок. Надя не сомневалась в том, что это вернулась мать. Но это была не мать. На пороге стоял Сережа и смущенно улыбался. Увидев растерянное лицо Нади, посерьезнел и уже с тревогой, подаваясь вперед, спросил:

— Что с вами, Надя?

— Лукерьи Васильевны нет, — сказала Надя и повернулась, чтоб уйти.

— Надя! — окликнул Сережа.

Надя взглянула на Сережу, и ей стало неловко, что она грубо обошлась с этим парнем.

— Извини, Сережа, но я сейчас ухожу, — сказала Надя и, подойдя к Сереже, добавила: — Ты не сердись на меня, Сережа.

— Я не сержусь, откуда вы взяли, — заговорил Сережа, пятясь к двери. — Я уж потом как-нибудь.

Он осторожно прикрыл за собой дверь, а Надя, постояв немного, оделась и вышла на улицу.

До школы она шла кратчайшим путем, тем, которым ходила раньше, в годы учебы. Войдя в вестибюль, облегченно вздохнула. Уже не торопясь, поднялась на второй этаж. У стеклянной двери, ведущей в общий зал, остановилась, прислушалась к голосам, доносившимся из глубины, оттуда, где была сцена. Голос матери выделялся среди остальных, и по тому, как он звучал — строго и наставительно, — Надя поняла, что мать недовольна какой-то своей воспитанницей.

Когда Надя вошла, Все кружковцы замолкли, а Лукерья Васильевна, соскочив с подмостков, улыбаясь, пошла навстречу дочери. Она, поцеловав Надю, сказала:

— Спасибо, Надюша. Я знала, что ты придешь.

Затем она громко захлопала в ладоши, заговорила:

— Витя, Гена, Рита — приготовиться! Прорепетируем еще раз начало второго действия. Оленька, а ну-ка принеси текст. Да поживее!

Оленька Коркина, та, которая играла в спектакле роль бабушки, принесла текст пьесы, и пока Надя вчитывалась в него, Оленька прижималась к Лукерье Васильевне, шептала:

— Мне страшно, так страшно.

— Всем было страшно, — говорила Лукерья Васильевна и гладила Оленьку по голове.

— Она ведь артистка, из Москвы.

— А была девочкой, как ты.

— Ну да… скажете тоже!

— Ты что же, не веришь? Если не веришь, тогда, конечно, лучше уйти. Совсем уйти.

— Я верю.

— А раз веришь, возьми себя в руки и не болтай чепухи.

«Неужели я была такой, как Оленька? — подумала Надя. — Такой, как эта Оленька?» — повторила она.

Надя взглянула на мать, которая, обнимая Оленьку за плечи, шла с ней на сцену, и у Нади было такое чувство, словно это не Оленьку, а ее, Надю, мать ласково и бережно обнимала за плечи и вела к сцене.

Это чувство, возникшее в ней, усиливалось с каждой минутой.

Надя вслушивалась в то, что говорили со сцены, потом не выдержала, сама поднялась на сцену и сыграла роль бабушки.

Когда мать и Надя остались одни, они, не глядя друг на друга, вышли на улицу. Войдя в квартиру, мать сразу увидела чемодан, который стоял в прихожей на видном месте.

Лукерья Васильевна постояла возле чемодана и прошла в комнату, села на диван.

— Рассказывай, Надюша, — сказала мать, приглашая Надю сесть рядом. — Я слушаю.

Надя, подходя к ней, спросила:

— Почему они тебя зовут Луней?

— Как? — удивилась мать. — Луней? — Она рассмеялась. — Надо же выдумать такое. Я и не знала. Вот безобразники, меня, старушку, таким именем, ну совсем как у девочки… — Она ласково взглянула на улыбающуюся дочь. — Так я слушаю тебя, Надюша, рассказывай…

Разбуди меня рано

Повесть

1

И хотелось мне, чтоб все было так, как десять — двенадцать лет назад…

Шести утра еще не было, а мать коснулась легонько моего плеча, ласково проговорила: «Вставай, сынок, пора». Пока я одевался и приводил себя в порядок, она подогрела на плитке завтрак и ждала меня за столом. А потом смотрела на меня и ни о чем не спрашивала: ясно было, собирался я не на прогулку, а в шахту. В пристальном, немного уставшем взгляде матери я снова уловил ту заботу, которая жила в ней постоянно, но которую можно было заметить только перед тем, как уйти из дому на работу. И я давно уже знаю: точно так же провожала она на шахту мою старшую сестру Марину.

Еще вчера, в воскресенье, в этой квартире было шумно, двери обеих комнат были распахнуты настежь, пели песни разные — и шуточные, и старинные, плясали, крепко стуча ногами об пол; мать, добрая и посветлевшая, не засиживалась долго, все спрашивала, не принести ли чего, и спешила на кухню. «Как в детстве», — радостно думалось мне. Сколько помню себя, у нас всегда охотно и часто собирались гости. Жили мы тогда не в такой светлой и просторной квартире двухэтажного кирпичного дома, а в дощатом финском домике, в котором ютились две большие семьи. Комната была одна, но гостям находили место, их было так же много, как и в этот раз. Я не имел привычки вертеться на глазах у взрослых и обычно устраивался на полатях, устроенных в кладовке рядом с печью. Было сухо и тепло. На этих полатях я сиживал целые часы и глядел туда, где гуляли, пели и пили, и засыпал незаметно под какую-нибудь протяжную русскую песню, без которой не обходилась ни одна вечеринка.

И вот — прошло время, и какое время, и моя мать, уже постаревшая, все так же весело и радостно встречает гостей. Уже кого-то нет в живых, уже наравне со старшими сидят за столом мои двоюродные братья и сестры, а соседка по финскому домику Екатерина Павловна Воронина, обнимая меня длинными костлявыми руками, дышит мне в лицо: «А помнишь, как было там? Помнишь?» Я киваю головой и думаю, что время бежит, не стоит на месте, и нам, вчерашним мальчишкам, уже под тридцать, и сейчас поем те же песни, что пели раньше, и то же самое — безудержное, с шутками и легким озорством — царит веселье, и кажется, будто все повторяется, идет так, как раньше.

Но нет, все-таки что-то другое, новое, и сам повод для гулянья совсем не обычный: впервые в нашей семье уходит на пенсию женщина.

Это моя старшая сестра Марина. Ей сорок пять лет, она небольшого росточка, неожиданно за последний год располневшая, и не верится, что проработала она под землей больше четверти века. Дай бог каждому так проработать! Высокие слова тут ни к чему, тут лучше упросить хозяйку вечера выпить рюмочку винца, поцеловаться и громко, смеясь, сказать при всех: «Целуется-то она еще ничо!» А уж если спросить, то конкретно, почти по-деловому: как, не обидели тебя, какую зарплату вырешали. И каждому сестра ответит, а затем добавит: «В Крым еду, в санаторий, бесплатно, вот как».

— А привези-ка ты оттуда соколика! — шутит кто-то, и уже достаточно, чтоб развеселить гостей и напомнить о том, что пора выйти в круг и «сбацать» частушку, да не одну. И я уж знаю, что не выдержит Марина, хоть и торжественница она, а выскочит в круг и звонким, отрывистым голосом пропоет свою любимую частушку: про валенки и про то, что «все равно ребята любят, хоть и маленькая».

«Вот и все, — подумал я, вспомнив вчерашнее воскресенье. — Отпровожала она дочь свою». Скажи ей об этом, она, как и всем гостям, ответит: «Ну и слава богу».

Как и меня сегодня, провожала она и старших братьев моих — Леонида и Владимира. Но почему провожала? Ведь они работают и будут работать еще долго, и в это утро они тоже спустятся в шахту. Живут они в этом же поселке, на одной улице — один в начале ее, другой в конце, и проводят их жены и дети, и мать, конечно, проводит своих сыновей — по-своему и для себя. И до тех пор она будет их провожать, пока живет на этом свете.

И приятно мне и радостно стало оттого, что почувствовал я себя вновь таким, каким хотелось быть сегодня, в это раннее утро.

— Задержишься?

— Придется.

— Тормозок возьмешь?

— Не надо, обойдусь.

— Ну, с богом.

Вот и весь разговор, а других слов и не нужно, все ясно и понятно, и хотя эти слова всегда повторялись, но каждый раз они были сказаны будто заново, впервые, и приходили спокойствие и уверенность в том, что все будет действительно хорошо.

Закрылась за матерью дверь, и я, помедлив, быстро вышел на улицу. Было темно, но уже во многих окнах горел свет — там тоже собирали кого-то на работу.

Сыпал мелкий зернистый снежок, щипал слабый морозец, дышалось легко, свободою. До шахты идти немногим больше двадцати минут по улицам и переулкам, а время еще есть, и я могу идти не торопясь, не сокращая пути. Тихо, очень тихо, и если прислушаться, то услышишь, как монотонно гудит вентилятор там, на территории шахты, и чем ближе, тем сильнее и отчетливее доносится этот постоянный гуд. Значит, шахта живет, значит, она дышит, и в глубине ее ни на минуту не прекращается работа, и там ждут тех, кто сейчас идет на работу, ждут, чтоб продолжили то, что начато ими. И, конечно, меня. Меня тоже ждут, обязательно ждут, уверяю я себя.

Незаметно прибавил шаг, вышел на центральную улицу поселка. Тускло горят фонари, но и в этом свете видны мне идущие впереди группами люди, и хочется их догнать, признать хотя бы в одном из них знакомого, — может быть, встретить и того, с кем работал в одной бригаде. Я заспешил, но шахтеры не привыкли ходить медленно, и только у самого переезда, где пролегла вдоль шоссе утоптанная прямая дорожка, которая подводит к шахте, я догнал их.

Нет, знакомых не было. Шли молодые парни, высокие и безусые, и громко, наперебой разговаривали, но не о шахте, а о том, как ходили вчера на танцы, как провожали девчонок. Говорили грубовато, посмеиваясь, но я-то знал, что разговор шел напоказ, что в душе каждого из них так много светлого и прекрасного. А то, что юность их прекрасна, сомнения нет, как нет и сомнения в том, что у этих парней еще все впереди и шахта для них — первая рабочая школа. Для многих в поселке рабочая юность начиналась не под ласковым небом, не под лучами солнца, не в дождь или снег, а внизу, на каком-нибудь двести пятнадцатом горизонте. У каждого из них уже сейчас есть свой горизонт. У меня тоже был свой горизонт. Это хорошо, думаю я, у человека должен быть свой горизонт, тем более если он — шахтер. До сих пор я считаю себя только шахтером и считал себя таковым еще задолго до того, как окончил среднюю школу. Скорее всего, с того незабываемого сентябрьского дня, когда учительница географии и истории Надежда Григорьевна Конькова привела нас на экскурсию в шахту.

Это было в самом начале учебного года, теплой, ласковой осенью. Мы только что переступили порог седьмого класса. До мельчайших деталей я помню тот день. Собрались мы у подъезда школы рано, но ждать никого не пришлось — все явились без опоздания. Надежда Георгиевна построила нас в ряды, предупредила: «Держитесь друг друга, не отставайте». И мы строем вышли из ворот школы. Конечно, мы не молчали, мы громко смеялись, болтали разную чепуху, задирали потихоньку девчонок, но, вероятно, каждый предчувствовал: «Скоро буду там, под землей». И уже кто-то начал хвастать. Надежда Георгиевна никого не перебивала, она шла чуть впереди и изредка оборачивалась, и лицо ее было какое-то странное и чуточку незнакомое. «Волнуется тоже», — думали мы и уже по-настоящему волновались, когда нас, смешно одетых, в неуклюжих касках, подводили к клети. Даже говоруны замолкли, притихли. Рядом с нашей учительницей стояла незнакомая девушка, красивая и стройная в шахтерской одежде, будто она была настоящей подземной феей.

— Ну, кто смелый, давайте в клеть! — улыбаясь, сказала она, открывая дверцу в прямоугольный железный ящик с тонкими ручками по краям.

А когда мы, преодолев страх, ринулись занимать места, она предупредила нас:

— Не торопитесь… Три… Шесть… Десять. Хватит.

Я наткнулся на ее руку и, смущаясь, отошел назад.

Было очень грустно, что я не попал в первую десятку. Когда же клеть вернулась обратно, нам, остальным, было уже не страшно. Мы весело переговаривались, пугали девчонок, девчонки взвизгивали, но не жались друг к дружке, в клеть шли смело, а некоторые даже отпихивали мальчишек, старались занять крайние места. И даже не сразу почувствовали, как дернулась клеть, приподнялась и вдруг стала стремительно падать, и сразу стало темно и подуло сыростью. Но не успели опомниться, как блеснул свет откуда-то снизу, послышался металлический скрежет и клеть уже тихо и плавно заскользила и остановилась совсем незаметно. Мы не почувствовали этого, нам еще казалось, что мы продолжаем опускаться.

— Все, приехали, — сказала нам Надежда Георгиевна и открыла двери. — Выходите по одному.

Чуть поодаль под наблюдением девушки-экскурсовода стояла первая десятка и звала нас к себе. Мы присоединились к ней, и короткие наши восклицания говорили больше о том, что пришлось почувствовать крепко и сильно в эти первые минуты, чем все длинные и бессвязные споры по дороге на шахту.

Уже потом, через несколько лет, работая в шахте, я много раз вспоминал и этот спуск, и наши восклицания, и девушку-экскурсовода, которая мне тогда показалась подземной феей. И особенно я пытался представить лицо Надежды Георгиевны там, в шахте, и не мог, как ни пытался. И если теперь я знаю всю тайну подземной жизни, до мелочей, если сейчас я могу пройти по всем закоулкам с закрытыми глазами, то все равно мне уже никогда не представить, как выглядела под землей Надежда Георгиевна в тот сентябрьский день. Даже голоса ее не могу услышать. А жаль, очень жаль, что не могу. Уже позднее, вероятно в десятом классе, я узнал, что у Надежды Георгиевны погиб в шахте муж. Он погиб в ясный сентябрьский день. Она уехала из поселка неожиданно, в середине учебного года, и ее не задерживали, отпустили, хотя было трудно найти такого же прекрасного учителя и человека!

— Бывают моменты, когда человек не выдерживает, когда груз переживаний становится таким непосильным, что появляется в душе трещина, которую уже ничем не соединить, ни верой, ни любовью — ничем, — говорил мне Сергей Михайлович, когда я коснулся в нашей беседе Надежды Георгиевны Коньковой. — Понимаешь? Ничем. Вероятно, это и произошло с Надей.

Но тогда, в тот далекий день, я ничего этого не знал, даже не догадывался, и много дней после экскурсии жил теми невероятными впечатлениями, которыми я был напитан весь, без остатка, там, в шахте. В библиотеке я отыскал все книги о шахтерах и страшно удивился, когда с трудом нашел всего несколько книг. Мне казалось, что о шахте, о шахтерах написано так много прекрасных книг, что мне не осилить и за год. Может быть, поэтому я писал рассказ об экскурсии так, как никогда не писал раньше, даже сочинение по любимому мною рассказу Тургенева «Муму». А такой рассказ должен был написать каждый из учеников. За него не ставили оценки, кажется, и ошибки не исправлялись, просто наши рассказы оставались на память у Надежды Георгиевны. Лучшие из них читали на уроке.

Я написал что-то около десяти страниц, так много я еще ни разу не писал, и я был расстроен этим, так как не сомневался, что у Надежды Георгиевны не хватит сил прочитать всю мою ерунду. Но сокращать не стал. «Пусть, — решил я. — Все равно двойку не влепит». И все же чего-то боялся и с нетерпением ждал, когда придет Надежда Георгиевна на урок и скажет: «Я прочла ваши рассказы».

И вот в те самые школьные часы, когда я жил в таком предчувствии, ко мне подошла Надежда Георгиевна, отвела в сторону, сказала:

— Коля, ты не смог бы сегодня вечером прийти ко мне?

— Хорошо, я приду, — послушно ответил я, но хотелось спросить: «А зачем?» Но такого вопроса мы в свое время учителям не задавали: мы были воспитаны в послушании и таком отношении к взрослым, когда лишних вопросов не задают.

Я уж не помню, как провел время до вечера, но, кажется, я все-таки не выдержал и пришел к Надежде Георгиевне раньше времени. Она провела меня в комнату, посадила на диван, а сама придвинула стул и села напротив.

— Это ты писал? — Она вытащила из стопки тетрадей мою, с голубой обложкой.

«Сейчас начнется», — подумал я и про себя пробормотал что-то вроде:

— Так я и знал.

Но Надежда Георгиевна стала задавать мне совсем непонятные вопросы. Где я родился? Кто родители? Где работают братья и сестры? Много ли я читаю? Кого читаю? Я отвечал, а сам терялся в догадках: «Зачем ей все это? Лучше бы уж сразу — и баста».

— Ну что ж, это хорошо, — сказала Надежда Георгиевна и поднялась со стула. — Спасибо тебе, что пришел. Ну, беги, а то мама, поди, заждалась.

— До свидания, Надежда Георгиевна.

Все выяснилось на следующий день. Надежда Георгиевна вошла в класс при полной тишине, чего не было раньше. Уже кто-то из ребят сказал, что сегодня будут читать наши рассказы о шахте. И верно, Надежда Георгиевна держала в руке стопку тетрадей.

— Спасибо вам, ребята, — сказала Надежда Георгиевна. — Все ваши рассказы мне очень понравились, и, если вы разрешите, я прочту некоторые из них.

— Разрешаем! — хором закричали мы.

— Я не стану называть фамилий, да это и не обязательно, я просто прочту, а вы скажете, понравилось вам или нет.

И тут я застыл: она взяла в руки мою тетрадь с голубой обложкой. Впервые в жизни я слушал то, что написал, и это было странное чувство. До сих пор никаким другим словом я не могу его выразить. Может быть, мне когда-нибудь удастся найти другие слова.

— Кто написал? Кто? — шепот покатился по партам, и каждый пожимал плечами, и я тоже пожал.

Надежда Георгиевна кончила читать, и с минуту в классе стояла тишина. Никто не решался первым подать свой голос, ждали, что скажет учительница.

— По-моему, написано хорошо, — сказала Надежда Георгиевна, и краска облила мне щеки, загорелись уши, и показалось, что все ребята посмотрели на меня. Хотелось провалиться сквозь землю, и я не слышал, как шумели ученики, как выкрикивали какие-то слова, — кажется, просили назвать автора.

Не помню, как кончился урок, как вышел из класса и как очутился в подвале, там, где старшеклассники устроили тир. Я сидел на маленькой скамейке почти в темноте и ни о чем не думал. А может быть, и думал, но уже не помню, о чем. Вероятнее всего, ни о чем конкретном и ясном я не думал, а старался успокоить себя и вернуться до звонка в класс таким же, прежним, чтоб никто ничего не заподозрил. Не знаю, удалось ли мне это сделать, но так никто и не узнал, кто написал тот рассказ, прочитанный Надеждой Георгиевной.

А Надежда Георгиевна как-то подошла ко мне, сказала:

— Пиши, Коля, обязательно пиши.

И, конечно, надо бы сказать, что я так и поступил, то есть стал писать, но нет, ничего этого не было, потому что во мне еще не жило то самое желание писать, и я слишком скоро забыл о словах Надежды Георгиевны и о своем первом рассказе. И только потом, года через два, когда стали появляться мои куцые заметки в городской газете, я ощутил в себе то, что разглядела еще в седьмом классе Надежда Георгиевна. И когда мой путь был уже определен и дорога лежала в Москву, в институт, где «учили на писателей», я до конца понял весь смысл сказанных слов, и с этого времени я острее воспринял все то, что произошло со мною в тот далекий сентябрьский день.

И каждый раз, приезжая домой, в родной шахтерский поселок, уже ненадолго, в гости, я чувствовал, как не хватало мне встречи с Надеждой Георгиевной, но и до сегодняшнего дня я надеюсь на эту встречу. В этот последний приезд на родину я был у многих моих учителей, был и у Сергея Михайловича, и опять наш разговор незаметно зашел о Надежде Георгиевне.

— Понимаешь, Коля, — говорил мне старый учитель, — это хорошо, что все так получилось. Мы, педагоги, как врачи, не должны ошибаться. Ошибка врача — холмик могилы, наша ошибка — исковерканная душа.

Мы сидели за столом, на котором стояли бесхитростная закуска и вино собственного приготовления, и было тихо, постепенно приходил сумрак, но мы не включали света, и голос Сергея Михайловича был задушевным и проникновенным, и слова его я впитывал, как воду в жаркий день, — жадно, с наслаждением.

— У Надежды Георгиевны было великое чувство педагога. Оно было даровано ей с рождения. И она умела этим чувством руководить. А это, понимаешь, Коля, очень трудно. Ты уж поверь мне, я-то знаю это хорошо. И прекрасно, что ее ученики нашли свой путь и говорят о ней только добрые слова. Ведь что чувствует учитель, когда приходят к нему бывшие ученики? Озарение. Да, да, озарение. Я не сказал высокопарного слова. В моем пенсионном возрасте так уже не принято говорить. Просто я начинаю понимать все, что пережил, несколько иначе, чем молодые учителя и вообще молодые. Ты поймешь это сам. Это приходит с возрастом, и ничего тут не поделаешь. Я вот хотел уехать отсюда к себе на родину, на Тамбовщину. Места у нас там прекрасные, и родственники меня зовут, но я уже не смогу. И даже не потому, что стар, а, вероятно, потому, что не смогу жить без того, что есть сейчас во мне. Двадцать пять лет жизни в одном поселке — нешуточное дело, и это надо понять. Надежда Георгиевна прожила здесь тоже много лет, и, если бы не все это, она бы, конечно, никогда не уехала. А может быть, она еще и вернется.

И мне тоже хочется верить, что вернется Надежда Георгиевна Конькова и будет каждый год в осенний ясный день водить учеников на экскурсию в шахту. Ведь, так или иначе, пути многих молодых сходятся на шахте. Отсюда они только начинаются. Мой путь тоже начинался отсюда, и здесь я остаюсь и сердцем и душою.

2

А шахта все ближе и ближе. Осталось только перейти железнодорожный переезд, спуститься вниз по дороге, а потом по дощатому тротуару выйти к высокому порогу бытового комбината. Раскомандировки и кабинеты, общий зал и столовая, раздевалка и баня — это и есть все вместе быткомбинат, первый подступ к шахте.

Я давно уже обогнал молодых парней, и еще кого-то, и еще, а впереди меня шли целой вереницей шахтеры, и только здесь я почувствовал, как очутился в одном потоке с теми, кто заступает сегодня на смену.

Вот и порог, вот и дверь — широкая, стеклянная. Небольшой вестибюль, выложенный плитками, на чистых стенах ряд объявлений, но читать их, решил я, буду потом. Сейчас надо пройти на свой четвертый участок. Я разделся и, войдя в общий зал, где обычно проходят собрания, не успел оглядеться, как кто-то стиснул меня сзади. Оглянулся — улыбающийся Михаил Ерыкалин.

— Ты чего? — спросил он.

— Да вот пришел.

— Поработать решил?

— Решил.

— Ну, давай.

— Так нам вместе?

— Да нет, я ведь на другом участке. Тут, брат, многое изменилось.

Да, конечно, подумал я, так оно и должно было быть: много времени прошло, а шахта не контора, в которой все места заранее запланированы. И той бригады, к которой я сегодня шел, может быть, уже и не существует. И я появился слишком поздно, и не повторить уже того, что было десять — двенадцать лет назад.

— Извини, брат, тороплюсь. Я ведь теперь бригадир. Сам понимаешь, дела, заботы. А ты забегай ко мне домой, поговорим.

— Бригадир? Молодец, Миша. А зайти обязательно зайду.

И хоть коротки были мои дни на родине, я обошел почти всех знакомых по своей бригаде, зашел и к Михаилу Ерыкалину. Он спокойно рассказывал мне, как текла тут жизнь у него из года в год.

— Я как школу вечернюю кончил, решил: подамся-ка в техникум. Что, мол, теряю? Грамотешка моя не ахти какая, так что лишние знания ничуть не помешают. Ну, конечно, дело не сразу пошло. Сначала трудностей испугался. Отработай да беги в техникум. Замотался и бросил. Так год и прошел. А потом пожалел и снова пошел. Только начал — другая напасть: жена заболела, в больницу положили. Опять расстроился. Так, может быть, и не решился бы, да тут меня бригадиром выдвинули. Отказывался, конечно. Но ребята сами настояли. И тут я понял: ждать нечего, надо идти, решаться надо. А ведь тяжелее стало, забот прибавилось, а вот погляди, ничего будто — заканчиваю помаленьку. Видишь, учебниками обложился. Что не пойму, дочь помогает, она ведь у меня уже совсем невеста, десятый класс заканчивает.

И приятно мне было, и не знал я, какие слова тут сказать, приходили самые заурядные, затертые, а в них Михаил не нуждался.

— Это хорошо, — только и сказал я ему.

Уходил я от него уже поздно, с высокого крыльца его дома хорошо была видна тонкая цепочка огней над терриконом, яркая звезда на копре. Было морозно, и после квартирного уютного тепла дышалось легко, и хотелось говорить какие-то добрые, ласковые слова. Но мы молча постояли, крепко пожали друг другу руки, и только перед тем, как мне уйти, Михаил неожиданно сказал:

— Знаешь, Коля, мне эта встреча напомнила ту, прежнюю. Ты вот так же пришел ко мне и все выпытывал, как и что. И мне неудобно было говорить тебе, хвастать, а ты, я видел, был чем-то недоволен, все пытался разговорить меня. А потом через какое-то время ты мне книжку свою подарил. Я прочитал ее и о себе нашел всего несколько строк. И знаешь, Коля, я так и остался в недоумении: зачем тебе тогда понадобилось так долго и нудно расспрашивать меня, если в книжке твоей нашлось всего несколько слов? Я частенько подумывал над этим. И совсем недавно мне стало ясно, почему.

— Почему же? — заинтересовался я.

— А зачем тебе говорить, ты и так понимаешь.

— Но все-таки любопытно.

— Вот видишь, сразу и любопытно. Вот так и я стал к людям подходить, к ребятам своим. И легче, когда все знаешь. А ведь бригадир, как я понимаю, прежде всего брата своего, шахтера, должен хорошо знать. Даже больше, чем кто-либо другой. Да и чего же я тебе это все толкую, ты лучше меня знаешь… Ну, прощай, а будет время — забегай.

И хотелось еще зайти и поговорить просто так, по душам, но не пришлось, а когда придется, не знаю. Но верю, что встречу еще не раз Михаила Ерыкалина и каждый раз буду уходить от него радостный и счастливый.

А в это утро я еще не знал, какой будет наша встреча у него дома, а пока пролетели короткие, как мгновения, минуты, и он ушел, оставив меня у дверей раскомандировки, и я уже чувствовал себя таким же прежним, как раньше, и даже успел подумать о том, что юность никогда не уходит, она возвращается хотя бы ненадолго, освещает каким-то грустно-ласковым светом твой пройденный путь, а потом отходит назад и манит, манит к себе…

Знакомых все больше и больше, и вопросы задаются одни и те же, и отвечаешь будто одно и то же, но в душе каждый взгляд, каждое слово находят свое особое место. Все делают вид, что очень удивлены, но я понимаю: это не так, совсем не так, им тоже радостно, что вот пришел свой парень на свою шахту, в свою бригаду.

От раскомандировки до раскомандировки — каких-то несколько метров, а прошли целые минуты, пока достиг своей, знакомой, привычной. Последняя дверь по коридору налево, маленькая комната, похожая на все остальные, такой же стол, такие же стулья и, наверно, такие же плакаты на стенах… И все же с волнением переступил порог, и перехлестнуло горло, и ладони вспотели, и хотелось присесть на свободное место и передохнуть, оглядеться, но где там — снова вопросы, рукопожатия, крепкие шахтерские слова.

Наконец успокоился, осмотрелся, вслушался в разговоры, всмотрелся в лица. Вот и Николай Червоткин, балагур и шутник, вот и Михаил Ганин, все такой же серьезный и хмурый, вот и Сергей Заболотнев, как всегда, спокойный и тихий. Есть и такие, которых я не помню, но, вероятно, уже встречал. И сомнения нет — это и есть бригада Василия Бородина, моя бригада. Прав Михаил Ерыкалин, подумал я, много воды утекло. Одни ушли, пришли другие, и все же бригадир все тот же: Василий Бородин. А значит, есть бригада — сильная и надежная. В этом я уже нисколько не сомневался, да и спрашивать не стоит, здесь все на виду: и переходящее Красное знамя, и вымпелы, и на стене ряд почетных грамот.

Я ждал бригадира, я ждал его, учителя и друга. Он должен вот-вот войти, с минуты на минуту, вышел куда-то, дела, заботы, на месте не посидит, привычно думал я, готовясь к встрече, к которой я стремился еще там, в шумной и хлопотливой Москве, где суета сует поглощала меня, но в очень редкие, тихие часы я вспоминал, конечно, и о нем и уже не возвращался к мысли о том, что ушел от него, как полагал одно время, навсегда.

А время шло, уже пора переодеваться, уже некоторые выходили из раскомандировки, а он еще не появлялся, и я не выдержал, спросил тихонько:

— А где же Бородин?

— Егорыч-то? А он в лаве.

Облегченно вздохнул, и совсем успокоился, и даже чуть-чуть обрадовался тому, что встреча наша произойдет там, под землей. Как впервые, двенадцать лет назад.

Тогда он еще не был бригадиром. Он был, как все, горнорабочим очистного забоя, или, как он любил всегда говорить, навалоотбойщиком.

— Я и умру навалоотбойщиком. Слово-то какое, самое подходящее для шахтера — тяжелое, емкое, как сама работа.

Мне тогда еще восемнадцати не было, и навряд ли меня приняли бы на работу раньше срока, если бы не похлопотала моя старшая сестра Марина. Но в лаву я попал не сразу, еще целый месяц ходил со взрывником, помогал ему, чем мог: подносил глину, аммонит, стоял на выходе из лавы, чтоб какой-нибудь зевака не проскочил в опасную зону. Днем работал, а вечером бегал на курсы машинистов шахтных машин, постигал нехитрую подземную технику. Обучала меня та самая девушка-экскурсовод, которая уже не была для меня сказочной феей, и звали ее просто, по-домашнему, Любашей, и даже на экзаменах не все называли ее Любовью Степановной, и странно было слышать, когда кто-нибудь из членов комиссии называл ее по фамилии — Борисова.

А как сдал я экзамен, выдали мне новую спецодежду и в инструменталке разный нужный инструмент.

Так я показался в лаве — весь чистенький, с ног до головы. Привел меня горный мастер Косолапов к конвейеру, сказал:

— Вот хозяйство твое, действуй, — и ушел, оставив меня одного.

Лава была низкая, и было так узко и темно, что чувствовал я себя как в мышеловке. Когда же работала врубовка и крутился мой механизм, то мне было легче, но когда наступала тишина, то я слышал, как рядом со мной, в выработке, обваливалась порода, трещали стойки, и казалось, еще мгновенье — и кровля не выдержит, рухнет, придавит меня. И рядом долгое время никого из шахтеров не было, и я ждал, когда врубовка доедет до меня. И действительно, мне стало веселее, когда недалеко стал работать крепкий, высокого роста парень. Работал он без устали, не давая себе передышки ни на минуту, в руках его широкая лопата мелькала быстро: туда-сюда, туда-сюда. Я невольно загляделся на него и не сразу заметил, что на моем конвейере случилась авария. Цепь оборвалась, съехала вниз и противно, со скрежетом, застучала о барабан. Я выключил конвейер и со страхом и ужасом глядел на то, что произошло, и не мог опомниться, не слышал, что мне кричали.

— Эй ты, чего стал! — закричал на меня откуда-то появившийся горный мастер.

А я и слова не мог сказать, смотрел на него, будто не понимал, чего он добивается от меня.

— Ты что, оглох?

Горный мастер страшно выругался и, наверно, готов был меня убить.

— Да ничего страшного, — послышался голос парня, который работал рядом со мной. — Мы это дело в пять минут исправим. Верно? — И он улыбнулся мне, похлопал по плечу. — Ну-ка, сбегай вниз, позови слесаря.

Обрадованный такой неожиданной поддержкой, я покатился вниз, не побежал, а именно покатился, так как иначе нельзя было быстрее двигаться по лаве с узким проходом.

Когда мы со слесарем поднялись на мое рабочее место, уже все было готово, оставалось только соединить цепь. Косолапов что-то проворчал, а парень весело сказал:

— Ну вот, живем.

А после смены он сам подошел ко мне, представился:

— Знакомимся, что ли? Василий Бородин.

С этого дня он стал моим другом и учителем. Я обращался к нему всегда, когда мне было трудно, и знал, что он поможет мне в любую минуту. В свою очередь он обращался ко мне за консультацией по немецкому языку. Вместе с нами работал прекрасный человек и шахтер Андрей Шефер. По национальности он был немец. Но свой язык он знал только устно и разговаривал на таком своеобразном диалекте, который очень отличался от правильного литературного. Был еще один специалист — комбайнер Соколов. В войну его вывезли еще мальчиком в Германию и у одной престарелой барыни он пас свиней. Там он нахватался разных немецких слов, и память его сохранила их огромное количество. Я помню, как в перерыве между работой или на остановке, в ожидании подземного трамвайчика, мы горячо, каждый по-своему, как мог, разъясняли что-нибудь по-немецки. Это были импровизированные, «самодельные», как называл их Василий, уроки, которые уже никогда не повторятся. Тогда Василий учился в восьмом классе вечерней школы, а немецкий язык давался ему трудно, но парень он был свойский, компанейский и не молчал ни минуты, все шутил и что-нибудь рассказывал или, напротив, настойчиво спрашивал, и не мудрено, что с ним всегда было интересно. Свободного времени в шахте не так-то много, и наши встречи и занятия продолжались и на земле — в раскомандировке, по дороге домой, в ресторане или у Василия Бородина дома, где нас встречала его жена Галя, которую он обычно называл Михайловной.

— А ну, Михайловна, — говорил он еще с порога, — сготовь там чего-нибудь, а мы пока позанимаемся.

Я стал бывать у Бородиных чаще и приходил просто так — посидеть, поговорить о том о сем, сходить в кино, посмотреть телевизор. Что это было за время!

А потом, когда я уже был далеко от него, от своих товарищей и друзей по шахте и по поселку, я с нетерпением ждал своего приезда домой, чтобы побывать в гостях у всех и, конечно, у него, у своего учителя и друга.

Сегодня я встречу Василия Бородина на рабочем месте, в лаве, и все должно произойти так, как было когда-то.

— Пошли одеваться, шахтер, — сказал мне Сергей Заболотнев, а кто-то рядом проговорил:

— Ну, с богом.

Почему обязательно с богом? Тут нет верующих, в шахте такое случается, что соберешь иной раз всех чертей и богов и обложишь их трехэтажным матом. Какая уж там тихая и спокойная вера. Видать, такова уж традиция наша, от прадедов и дедов запавшая в душу, говорить перед самым порогом в дорогу с легким выдохом, мягко и грустно: «Ну, с богом». «Ну, с богом» — значит с удачей, с хорошим настроением, с хорошим трудовым днем.

И вышли из раскомандировки не поодиночке — все вместе, чтоб видели: идет бригада. Так делают на каждом участке. Все вместе — как собрались в раскомандировке и до той минуты, как выедут на-гора. Такой уж неписаный шахтерский закон! Да разве только шахтерский? И прекрасно, что он есть и будет всегда!

Мне быстро нашли спецодежду, и я скинул свой штатский костюм и облачился в рабочую робу. С какого она плеча? Зачем спрашивать? Видно, что носит ее шахтер, старательный и аккуратный: на локтях заплатки, пуговицы на месте и совсем чистые портянки. И мне она как раз впору, можно в зеркало взглянуть, вот оно, рядом, но делаю я это незаметно, как бы случайно, мимоходом, что ли.

— Ничего, хорош, — улыбнулся Сергей. И откуда он только вынырнул? Видно, решил за мной присмотреть.

Еще вчера, уже после вечеринки, сидели мы с ним за столом у него дома, вспоминали прошлое, и Сергей мне говорил:

— А мне повезло. С Васей-то Бородиным, посчитай, двенадцать лет как вместе. От него — никуда.

А когда попросил я его сказать, как работает в настоящее время Василий, он даже удивился.

— Да ты и сам знаешь не хуже меня. Все такой же, ничуть не изменился. В общем, парень душевный, свой в доску, а в нашем деле шахтерском — это главное. Чувствовать себя во всем таким же, как все, — наравне. И он — шахтер, и я — шахтер, и дорога — одна. Чего уж там выкобениваться. Я таких, выкобенистых, повидал за свой век немало. Жалкие они, несерьезные. А Василий — нет. Потому, наверно, и прижился. А ты, значит, в Москве?

— В Москве.

— Был я там. Шумно слишком, бестолково.

— Привыкнуть надо.

— Это верно. Привычка — вторая натура. Я вот нонешним летом в Ташкенте отдыхал, у родных жены. Жарища, спасу нет. А им хоть бы что. А у нас, на Урале, как? Завернут морозы, прижгет лицо да еще за одно место так прихватит… Да чего я опять говорю, ты сам тутошный. Соскучился, видать, по родным краям, на родную сторону потянуло. Вот и на проводины успел, это хорошо. Марина, она женщина на шахте всеми уважаемая…

Он был чуть под хмельком и, обычно молчаливый и спокойный, неожиданно разговорился, обнял меня сильной рукой, говорил:

— Это правильно, нельзя забывать свою родину. Какая ни на есть — пыльная и неасфальтированная, а все родная земля, босыми ногами утоптанная. Ты приезжай завсегда к нам, не забывай. И спасибо вот говорю, что забежал, не обошел Сергея Заболотнева. Извини за угощение, конечно, честно говоря, никого не ожидал, а время, глядь, позднее, магазины позакрывали. Понятно, всем нужно отдыхать, сочувствуем… Ну, зачем же, ты свои привычки московские оставь, они тут не пляшут. Мы — свои, и руками не махай. Ты послушай меня, что я скажу, что сказать хочу… Приехал — отлично, завтра придешь — приходи, рады будем. И уж не погнушайся, если чего не так будет. Она ведь, шахта, не ресторан, не все по заказу… Да, конечно, ты не забыл, это верно… Забывать нельзя…

Мы долго стояли у дверей, уже в пятый раз пожимали на прощанье руки, но в последний момент что-нибудь вспоминалось, и Сергей, прижимая меня к притолоке, опять говорил:

— А Петя Салтыков в больнице лежит. Ушиб в голову. Ложняк отошел и припечатал немного по затылку. А никто и не заметил сразу. И сам не говорил. Все работал, парень что надо… Не помнишь? Ну, как же так, на сорок второй лаве вместе вкалывали, он еще в помощниках у меня ходил. Забыл? А говоришь — все помню… Ты уж зайди к нему, не обижай…

— Пошли, Коля, пора спускаться, — сказал Сергей Заболотнев.

3

Подали клеть. Меня ребята пропустили вперед. «Почетное место», — пошутил кто-то. А чего выбирать — площадка два метра на четыре, огороженная со всех сторон. На уровне плеч тонкие прутья, держись покрепче. Каждое место тут почетное, любое выбирай, не ошибешься.

Бригада небольшая, восемь человек, все вместились. Взглянул на меня Сергей, подмигнул: держись, мол, поехали.

Резкий сигнал, рывок вверх — и падение вниз, быстрое и плавное. Замелькала стена ствола, бетонная, влажная, и подступила тишина — непривычная, глухая, и шахтный, свежий воздух, пропитанный углем и еще чем-то подземным, ударил в лицо, послышался лязг вагонов, монотонный вой вентилятора, яркий свет, — приехали.

Растянувшись цепочкой, пошли по узкому деревянному тротуару, по правой стороне штрека. Ребята еще шутили, рассказывали, кто что мог, но вот утих один, потом второй, последним замолчал весельчак Николай Червоткин, и только словами изредка перебрасывались. И слова-то были самые обычные, но смысл их я угадывал с трудом, не представлял полно и зримо то, что они представляли, и, думал я, мне будет только на обратном пути понятно их каждое слово.

Шли недолго, минут пятнадцать. Не успел присмотреться, свыкнуться и почувствовать все, как прежде было, но волнение уже приутихло, ушло куда-то, отступило.

Так и должно быть, наверно, на этом свете: живешь-живешь в стороне, увидишь во сне какой-то холмик, бугорок, освобожденный от снега, проснешься, и сердце сожмется, кажется, приедешь и все будешь волноваться. А приехал, взглянул на этот холмик, бугорок — и сразу успокоился, будто никогда не покидал этого края и уже никогда больше не покинешь.

Я так и знал, где увижу Василия, я это чувствовал и потому не спрашивал, хотел убедиться, что именно за таким занятием я и встречу его. Он всегда говорил жене: «Михайловна, разбуди меня рано». И она уже не спрашивала его, зачем, давно уже привыкла не задавать лишних вопросов. Придет — сам расскажет, а если и нет, не беда, как-нибудь потом, сидя с друзьями и потягивая пиво, начнет рассказывать о том или ином случае. И уходил Василий задолго до начала смены, одним из первых звонил на лаву, спрашивал, как дела. Так было и сегодня, конечно. Заштыбовало конвейер в откаточном штреке, цепь скользит поверх угля, и уголь не идет по рештакам, а осыпается, осыпается. Неровно, значит, лежат рештаки, где-то изгиб или провал. Задача простая до невозможности: выровнять рештаки. Но сделать это непросто, тут глаз верный нужен, и опыт, само собой, и сила наверняка. Все это есть у Василия Бородина. Вот и пришел он сюда.

«Вот и пришел он сюда», — подумал я и вспомнил, что эти слова повторялись и раньше, еще тогда, очень часто, когда заходил разговор о Василии Бородине.

— Вот и пришел он сюда, — рассказывал мне бывший начальник участка Василий Иванович Котов в то время, когда я задумал написать, уже учась в московском институте, небольшую книжку о бригаде Бородина. — Сюда, на наш трудный, невероятно трудный участок. Никто не скрывал от рабочих правды, да и сами знали все и шли неохотно. Идти далеко — самый дальний горизонт, двухсот восьмидесятый, лавы низкие, кровля плохая, много воды. А он только после армии возвернулся. До службы на моем участке работал и снова появился: «Здравствуй, Василий Иванович, принимай солдата». Веселый такой, здоровый приехал. Жалко мне его стало, по-дружески так и говорю: «Измотаешься ты, Василий». А он посмеивается: «Ничего, Василий Иванович, меня откормили, на всю жизнь теперь силы моей хватит». — «Ну, смотри, отвечаю, как бы не осерчал, вперед предупреждаю». — «Спасибо, буду знать». И пришел, да не один, товарища по службе сманил — Толю Гусева. Вдвоем и пришли, оба высокие, статные, ей-богу, любо посмотреть. Ничего, сработались. Это верно — здоровье и прочее, но помахай обушком да лопатой всю смену — света невзвидишь, не ворохнешься. Да ты почти этот самый момент и застал, знаешь.

Знать самому — хорошо, а услышать от других такие же слова, которые и сам готов сказать, и потом наедине сложить воедино все сказанное, — это и будет, наверно, то самое, что зовется у нас главной чертой в человеке, главной линией его жизни, тут уж никак не ошибешься в оценке, единственной и правильной. И многие — будь то директор шахты, будь то лесонос — начинали свой рассказ так: «Вот и пришел он сюда».

И писать свою книжку я начал именно с этих слов. Потом, в окончательном тексте, как бывает нередко, эти слова затерялись куда-то в середину, но я помню, что смысл этих слов я старался, как мог, пронести через весь материал и каждую главу этой книжки проверял только этими словами. Они были как бы своеобразным эталоном к жизненному отрезку его шахтерского пути, да и не только шахтерского.

— Здравствуй, Вася.

— Здравствуй, Коля.

— Вот и пришел я к тебе.

— Спасибо, не забываешь.

— Не выгонишь?

— Зачем же. Пожалуйста.

До чего привычные, даже какие-то неестественные слова. Разве это хотелось сказать при встрече, столь ожидаемой? И так всегда, а каждый раз думаешь: вот подойдешь, обнимешь, прижмешься как бы нечаянно к груди, скажешь такие слова, в полушепот, с придыханием, что кажется, скажи еще одно-единственное словечко — и не выдержишь, отвернешься, чтоб смахнуть непрошеную слезу. И увидишь в этом проявление самого высокого уважения и всяческого чувства перед человеком, который в жизни твоей оставил столь важный след. И в этот раз я мыслил именно о такой встрече, и столько теплых, самых радостных и самых лучших слов приготовил, чуть ли не назубок их выучил, и повторил их даже, уже заранее волнуясь, перед самой встречей.

И вот она — встреча, та самая, о которой мечтал не раз в минуты редкого столичного затишья. И не бросился навстречу, и не высказал заученные слова, и не отвернулся, чтобы смахнуть слезу, а смотрел на Василия и говорил какие-то пустые, ничего не значащие слова. Но уже потом — я это знал наверняка — пойму, что так оно и должно было случиться, и не обязательны все эти высокие проявления, главное, чтоб в душе твоей было то, основное, что не дает покоя.

— Надолго ли к нам?

— Да нет, недели на две-три. Как придется.

— Все пишешь?

— А что делать? А ты, значит, здесь?

— А что делать? — ответил моими словами. — Кому-то и здесь надо работать.

— Ну, не совсем так. Я-то знаю.

— А спрашиваешь. Пошли. Пора начинать.

Да, уже пора начинать. Бригадир подготовительной бригады ждал Василия внизу лавы, у комбайна.

— Все готово, Егорыч, — сказал он, крепко здороваясь со мной. — Можно ехать. Счастливо поработать.

— Счастливо отдохнуть.

— Само собой, — улыбнулся бригадир и усталой, неторопливой походкой пошел по откаточному штреку.

А ребята уже разобрались. Сергей Заболотнев проверял кнопки на щитке комбайна, клеваки на баре. У электрической пилы встал ее хозяин — Михаил Ганин. Хозяин он давний и так ловко приучился обращаться с пилой, что слушает она его моментально. И я улыбнулся, вспомнив, как недавно в кабинете он лениво перебранивался с начальником участка: «Подменили пилу, да не пилит ни хрена, заедает». — «Ты б загорал подольше на песочке», — намекал Борисов на то, как нежился во время отпуска на Южном берегу Крыма Михаил Ганин. А Ганин продолжал лениво ворчать, и сейчас он чем-то недоволен и кого-то потихоньку материт. «Все такой же, — подумал я. — Ничуть не изменился».

Ахмат Хайруллин уже обмерял стойки, ставил их в ряд и поддевал Ганина: «Молчи знай, пили знай, пили».

Досказывал свой очередной анекдот Николай Червоткин. Вокруг него столпились почти все ребята, хотят послушать, что ответит тетерев Терентий лисе-искусительнице. Знать, Терентий ответил такое, что смех уже не сдержать, и сильнее всех засмеялся сам рассказчик.

Подошел слесарь Любимов Виктор. И Николай незамедлительно очутился рядом с ним: «А что скажет нам на это секретарь?» — «Пошел ты», — беззлобно ругнулся Виктор. Два года он был секретарем комсомольской организации шахты, и возможность была у него уйти в райком, но вернулся на старое место, в шахту, оправдывался: «Грамотешки не хватает». Уже давно он в шахте, уже сменилось после него несколько секретарей, а его все продолжают звать секретарем, видно, больше всего потому, что характер у Виктора все такой же неспокойный, вот и в кабинете только что он шумел больше всех, кого-то из молодых машинистов шахтных машин защищал…

Равнодушный к побасенкам Ярослав Стольник, опираясь на лопату, поглядывал на хохочущих ребят, усмехался, покачивал головой: «Вот бисовы дети, в рот им дышло».

— Кончай базарить! — вынырнул откуда-то, то ли сверху, то ли снизу, горный мастер Валыш. — Начинаем!

Все разошлись по местам, приготовились. И впереди, как всегда, у самого комбайна, встал Василий Бородин, бригадир.

Было время, когда Василий ходил в отстающих. Вслед за начальником участка Василием Ивановичем Котовым, который в силу комбайна не верил, шел молодой еще, начинающий бригадир, и за ним шло большинство. Да, тяжко работать обушком да лопатой, но зато привычно, надежно, всегда копеечка заработанная будет. А тут совсем новое дело — комбайн. И куда? На их участок, и так невероятно трудный. Кровля непрочная, одним словом, песчаник, в любой момент жди завала. А где машинист? Сергей Заболотнев? Да он только что сдал экзамен, на хорошей лаве раза два пощупал кнопки — вот и весь его опыт. А бригада? Какая же это к черту бригада — восемь человек. Привыкли к коллективу большому — и идти веселее, и работать как-то легче, и любая авария нипочем. Нет, дело это и новое и непривычное, и бог с ним, с комбайном этим. Время придет — возьмемся за него, а сейчас и повременить не мешает. Еще и слухи вдобавок пугали: «Вон на тридцать пятой лаве побывал комбайн, выкинули, а какая лава отличная была, теперь же без конца завалы разбирают. Вот они, следочки. Нет уж, избавьте. У каждого семья, кормить ее надо. А на какой…»

И взбунтовалась бригада. Василия, в ту пору комсомольца, приглашал на беседу тогдашний секретарь комсомольского комитета Иван Глухов, запирался с ним наедине и долго и упорно о чем-то с ним толковал. А еще немного спустя, когда комбайн был все же спущен в лаву и, как предполагали, он «забарахлил», вызвал к себе Глухов всех комсомольцев участка, а секретарь партийной организации у себя в кабинете собрал коммунистов и пригласил начальника участка, и главного инженера, и директора шахты. Разговор шел один — о комбайне, разговор нелегкий, но прямой, открытый.

Я помню, как было. Собрались недовольные, многим пришлось подмениться, расселись кучно, у окна встал Василий, чтоб лучше всех видеть — и ребят своих, и секретаря, который все не решался заговорить, ждал тишины. Поднял Василий руку — примолкли. Иван поднялся из-за стола, прошелся по кабинету и вдруг, улыбнувшись, просто сказал:

— Давайте знакомиться. О себе расскажите. Некоторые впервые друг друга видят, не так ли? Все вы на равных правах, даже комсорга своего у вас нет. Бывший рассчитался, уехал, а нового не выбрали. Некому отчитываться, некого ругать. Ну, с кого начнем?

В кабинете стало как-то сразу шумно, клубами поплыл табачный дым, пришлось распахнуть окно. Простота Ивана Глухова пришлась по душе, и каждый разговорился.

— Женат, сынишка есть. Учусь в вечерней школе, — даже как-то весело признался Василий.

— У меня жена скоро родить должна. Сын тоже будет. — И так уверенно это сказал Анатолий Гусев, что ребята засмеялись.

— А я не учусь и холост, — пожал плечами я.

А потом — сами не заметили того — заговорили о нем, о комбайне.

— Убрать его надо! — загорячился Василий, подступая к комсоргу и поглядывая на ребят. — Нечего тут уговаривать.

— Убрать, говоришь? А дальше?

— Не хочу повторяться.

— Испугался?

— Эх, Иван! Не то, пойми, не то. Я за бригаду болею. Тебе тут легко рассуждать. Ты свои деньги полностью получишь. А они? — он кивнул на ребят. — Что они получат?

— Знаю. Но надо. Надо.

— А мы сейчас узнаем, как надо. — И Анатолий, сидевший у стола, рванул телефонную трубку, крикнул даже: — Лаву мне, сорок вторую!.. Сорок вторая? Как там комбайн?

Притихли все — ждали. Анатолий сунул трубку в ладонь Ивана, стоявшего рядом:

— Слушай, сам слушай. — И всем сказал: — Опять кумполит.

— Вот она — правда. А мы тут разговоры ведем.

— Кончать пора, засиделись.

— Верно, засиделись, — спокойно сказал поднимавшимся со своих мест ребятам Иван Глухов. — А пора уж сдвинуться, понять, что против техники нельзя идти в наше время. А трудности — что ж, трудности будут всегда. А в секретари я бы порекомендовал Василия Бородина. Думаю, что возражать не станете.

Приостановились в дверях: верно, секретарь нужен, взглянули на Бородина, плечами пожали: что, мол, делать — и подняли руки, и молча вышли из кабинета. А Василий недолго задержался у Глухова, только и сказал: «Хитер ты, Иван, а вот что выйдет?» Иван улыбнулся: «А об этом ты сам подумай, секретарь».

На выходе из быткомбината догнал нас Василий, сказал:

— Зайдем ко мне, что ли. За столом-то оно полегче разговаривать.

И мы пришли к нему, потеснились за круглым столом, выпивали уже за удачу, и чувствовалось, что в каждом из нас всколыхнулось что-то, и действительно верилось в удачу.

А удачи все не было: комбайн упорно не шел, как бы испытывал людей — выдержат ли, не уйдут. И пошли заявления с переводом на другую шахту, на другой участок, и никто не придерживал беглецов, авось и сами могли оказаться ими в любую минуту. «Нет уж, увольте, я так работать не обучен», — жалобился Котов директору шахты. «А вы понимаете, что вы делаете? — шумел директор шахты. — Государственное дело губите. — А потом успокаивался, просил: — Да поймите же вы, Василий Иванович, вы на шахте первые, а это честь, долг». — «Я все понимаю, — уже спокойно разговаривал и Котов. — Но поймите рабочих моих». — «И все же надо, — уверял директор шахты — уверенно, надежно. — А комбайн пойдет. И вы сами сделаете так, что люди ваши поверят».

Так бы и не уходил из кабинета, признавался потом начальник участка, так бы и сидел в мягком кресле, и уж готов поверить, согласиться. Но есть участок, его участок, есть люди, его люди. О них заботы и думы. Пятнадцать лет в начальниках ходит, все было, и хорошее, и плохое, и стучал кулаком по столу, и за столом в ресторане сидел в обнимку с шахтерами, а вот такой неопределенности еще никогда не было. Неопределенность больше всего и пугала Василия Ивановича.

— Пришел я к нему на дом, — рассказывал мне потом Василий. — И понял я, как тяжело нашему начальнику. На шахте еще молодцом держался, поддерживал себя матерком шахтерским, а тут — в халате, осунулся весь, вроде бы и не Василий Иванович, а дачник какой-то. И тишина во всем доме, все молчаливые ходят, переживают. «Надежда на тебя, Василий, на бригаду твою. Много в ней молодежи, да и ты, кажется, уже комсорг и все такое прочее. Так что начинать тебе, Вася. За тобой — пойдут. А люди пойдут — и комбайн пойдет. Скоро ли? Кто его знает, — месяц ли, два, а может, и все полгода. Ну как, осилишь?» — «Постараемся, Василий Иванович», — говорю. А он повторил: «Осилим?» — «Осилим», — отвечаю. И не поверишь, обнял он меня и поцеловал. Сдал старик, подумал я, скажи кому — не поверят. А зачем говорить, слабость человеческую наперед выказывать. И дал я слово тогда себе: разобьюсь, но комбайн пойдет. Хватит, намучились. Не заколдованный же.

И комбайн пошел, да еще как пошел. Конечно, не сразу и не по велению щучьему, — а было бы хорошо, да вывелись на Руси Иваны простодушные, в век прогресса и техники ум в чести, дерзость поощряется, перед верой распахиваются настежь ворота: иди, иди, человек, смелее иди!

Давно ли было — двенадцать лет назад, — а будто вчера, все так свежо в памяти, так ясно и чисто, словно картину смотришь, подумал я, следя внимательно за торопливыми, но четкими движениями ребят, идущих за комбайном. Комбайн шел ровно, без перебоев, легко и плавно, и уголь тек плотно, прикрывал рештаки, — казалось, струится мощный поток черной реки, прямой как стрела.

Только бы увидеть, только бы услышать — мечтал я где-нибудь, притиснутый толпой, вечно спешащей. Вот так и пробегаешь всю жизнь, думал я в такие минуты с тоскливой грустью, и когда уже летел в самолете и тонкая улыбающаяся стюардесса мило сообщила о том, что рейс обслуживает экипаж Челябинского аэроуправления, только тогда успокоился, умиротворился и понял, что вот оно — приближается, уже близко, вот и ветер уральский пахнул в открытую дверь самолета и ступила нога на родную землю. Где же такси, боже мой, куда же оно запропастилось? Наконец-то! Шофер попался мне веселый, болтливый, не умолкал ни на минуту, и было видно, что не надоела ему баранка, не в тягость дорога, и гнал на высокой скорости — «с детства заразился» — уже старенькую, побитую «Волгу», улыбаясь, протяжно тянул: «Ну как, ничо?» И ничуть не удивился, когда я вышел из такси, не доезжая до поселка, и укатил дальше, на прощанье пожелав: «Счастливо вам!»

Я сошел с дороги, пересек железнодорожный путь и по твердому насту, уже не белому, а посеревшему, пошел напрямик, через картофельное поле, еще кое-где не прикрытое снежным покровом — виднелись толстые стебли высохшей ботвы, — туда, где должна быть тропинка, ведущая к террикону. Террикон был впереди, он дымил, доносил до меня, хоть и не было ветра, свой неповторимый запах — запах тлеющего угля и породы.

Где же тропинка? Ее уже нет, не видать и шурфа, а только бугор, обветренный, без снега, заметил еще издали и заспешил я к нему, уже по-настоящему волнуясь, возвращаясь памятью к своим прожитым юным годам. И будто слышал я рядом знакомые шаги, слышал голоса и заново переживал весь этот путь. Сколько мыслей я передумал, сколько чистых и светлых идей рождалось на этом пути! Не все сбылось, как мечталось, не все удалось, как хотелось, но разве важно только это? Разве не здесь, на этом пути, рождалось во мне что-то дорогое и вечное, не проходящее и не исчезающее никогда? Разве не здесь, на этом пути, я уверовал в себя, в свои силы? У каждого человека — своя тропинка, моя тропинка пролегала здесь, на пути к шурфу.

Нет и шурфа, есть только бугор, нет и тропинки, и время ускорило свой бег, но во мне все те же чувства живут, и до сих пор сохраняешь веру, как таинство какое, и надежду свою, без которой немыслима жизнь на этой трудной горькой земле!

А ведь только подумать: исчезни тропинка в душе — и придет конец всему, что называется нередко еще судьбою твоей! И хорошо, что удается повторить то, что было пережито, перечувствовать и еще сильнее понять и полюбить все это.

Я подошел к бугру, поднялся на него, огляделся. Еще не совсем рассвело. Еще там, на западе, густелась темно-фиолетовая синева, притушила очертания домов, и только белое здание подстанции, освещенное огнями, виднелось четко и отсюда, издали, казалось белым стройным кораблем, стоявшим на рейде. А на востоке, там, где виднелся копер, над которым еще ярко поблескивала звезда («Значит, шахта выполняет план», — мелькнуло в голове), на фоне посветлевшего, дымчато-синего неба раскинулся сам поселок, уютный, опрятный, утопающий летом в зелени, а сейчас, зимой, присыпанный снегом, и выглядел он просторным и еще более опрятным и чистым.

Кажется, Анатолий Гусев однажды сказал:

— Я никогда не думал, что наш поселок такой симпатичный. Вот смотрю — и все как на ладони. И все аккуратно, как есть, — и аллея парка, и Дворец культуры, и наш медгородок.

— И ресторан «Север», конечно, — подхватил Николай Червоткин.

— И ресторан, конечно. Все при деле. Нет, братцы, поселок наш что надо. И название самое шахтерское — Горняк. И терриконы с трех сторон, вроде как бы сторожа. Почему я этого раньше не замечал?

Да и я раньше не замечал этого, считал свой поселок обыкновенным, заурядным, все было здесь привычным и постоянным. А тут взглянул на поселок как бы свежими глазами — и верно, так и есть: поселок-то какой!

Ничуть не изменился, все такой же, подумал я, стоя на бугре, и уже тянуло меня к нему, и хотелось пройти по улицам его, заглянуть в магазины, во Дворец культуры, и на стадион, «и в ресторан „Север“, конечно», — пошутил бы Николай Червоткин, и в парк, где можно еще найти дерево, посаженное мной.

И вновь меня охватило волнение от предчувствия встречи с поселком, с родными, со своими товарищами по работе, с учителем и другом моим Василием Бородиным.

А комбайн все шел, ровно и плавно, и тек мощный поток угля, и уже почернели лица, покрылись пылью, и выступил пот, и ритм работы овладел всеми, и мной тоже. Я чувствовал, как возвращаются сила и уверенность в себе, и радовался, что не забыл еще ничего, что не совсем еще отвыкли руки от лопаты, что могу не уронив подхватить стойку, прижать ее крепко к огниве и с полуслова понимаю жест каждого из ребят — и Михаила Худякова, и Ярослава Стольника, и Николая Червоткина. А когда натыкался на взгляд Василия, то он одобрительно кивал мне, и я видел, что он в любую минуту готов прийти мне на выручку.

Помню, писал я очерк о нем, свой первый очерк. Я долго мучался над ним, много раз начинал и бросал, и каждый раз мне казалось, что пишу я не то, что нужно. Волновался страшно, и потому, наверно, выспрашивал я его с таким усердием, что он с удивлением смотрел на меня: «Вот, мол, привязался, хуже репья поганого. Ведь все знает, а продолжает спрашивать». Да, я знал многое и мог написать, но я хотел знать еще и еще, я хотел понять, почему он все-таки оказался здесь, в этом поселке, так сроднился с людьми.

И Василий Бородин мне рассказывал:

— Как пришел к нам в деревню человек городской, в училище набирал молодежь, так я и решил: поеду — и все. Что потянуло из деревни? А черт его знает. Была во мне, наверно, дурость лишняя, тяга к чему-то такому, чтоб притянуло враз и навсегда. Я и жену так выбирал. Похожу неделю с одной, а потом еще неделю с другой, чувствую — не тянет, чтоб не морочить голову, скажу, как отрублю. А встретил свою Михайловну — будто что оборвалось во мне. Так и тут, наверно. Тыкался то туда, то сюда. Все было не по мне — ни работа в поле учетчиком, ни тихая комната счетовода. А тут заворожило меня это слово — навалоотбойщик. Ну, и поехал. Всю дорогу думал: куда меня леший несет, дома не сидится, через всю страну из Тамбовщины на какой-то Урал еду. Зачем? А тут еще дожди проклятые, холод зверский. Ну, привезли нас на станцию и повели прямо через поле сюда, в поселок. Мимо кладбища шли. Вот, пугаю себя, и примета сходится. Пропал совсем. И заплакал бы, окажись один.

Привели нас в общежитие, разместили по комнатам, койку дали, матрац и все прочее, что полагается гэпэушнику. Постель чистая, стены белые, а не спится, все думы накатывают: пропал. И так целую неделю мучился. А тут еще что ни день — новость: Гришка-то сбежал, Валька-то тягу дал домой. А как в шахту спустили, как провели по мокрым забоям да низким выработкам, будто нарочно, как навидались страху разного, так сразу в открытую пошло: «Собираю шмотки и мотаюсь подальше, пропади-ка тут все пропадом». И покатили из общежития. И я бы ушел, но слова отца помнил: «Раз не послушался, уехал, назад не вертайся, не пущу. Не дам позорить мою седую голову». Знал я, что такое слово отца, пуще страха любого боялся. Ладно, думаю, потеряю год, второй, отбуду свой срок, как положено, потерплю, так и быть, чуток, ведь живут же люди. И остался, прижился, что ли. Из армии не домой, а сюда повернул. Михайловну встретил, дети пошли, вот и живем теперь, и никуда уж мне отсюда не тронуться.

Все было просто и ясно, и нечего было мучать себя вопросами, как да почему, но продолжал потихоньку выспрашивать и дальше, пока Василий не пожалел меня:

— Да брось ты, Коля, не получается — и ладно. Я ведь не шибко знатный, чтоб из-за меня бумагу марать.

А когда очерк был все-таки написан и напечатан и он его прочел при мне, я с нетерпением ждал, что он скажет. Василий, как прочитал, так сразу же похлопал меня по плечу, сказал: «Нормально». И говорил так, будто не о нем был написан очерк, а о ком-то другом, постороннем. А потом попросил меня черкануть что-нибудь такое остренькое про то, что пропадают обушки в лаве, что приходится их прятать, да подальше, от посторонних глаз. «Разве дело это?» — возмущался Василий.

Я обещал выполнить просьбу его как можно скорее и в тот же вечер, придя домой, засел за работу. А утром я протянул Василию листок со стихами. «А ведь здорово, Коля, честное слово!» — и вслух прочитал последние строки: — «Мы тоже с вами коммунисты, зачем же прятать совесть на замки».

— Это верно, очень верно, и ты знаешь, я собираюсь вступить в партию. Уже заявление подал. Две рекомендации есть, решение комитета комсомола. В общем, все, как положено. А вот боюсь чего-то. Вдруг да не подойду?.. Нет, ты подожди, не горячись. Знаю, что хочешь сказать. Дело ведь какое, его решать один раз надо. А если всякие там мои зашибы да вывихи напомнят?.. Да подожди ты, дай уж мне досказать… Все надо спокойно рассудить. А то у меня характер шальной, наворочу черт знает что, поди потом разбирайся.

И действительно, будто предчувствовал, случилось такое, о чем долго потом на шахте поговаривали.

В тот год общественный патруль, — в протоколах горотдела милиции и на красочных плакатах шахтных художников можно было прочесть: «Патруль — это новая форма массового вовлечения трудящихся в помощь работникам милиции для охраны порядка», — существование только что начал, и на каждом участке были составлены графики дежурств, но рабочие шли неохотно, ворчали: «Пьяницу я и так подберу, а разному там шалопаю, если нужно, по шапке завсегда дам. И чего зазря глаза продавать, целой оравой по улицам маршировать? Вот еще, придумали тоже!»

— Ты уж, комсорг, смотри не подведи, — наставлял Василия Иван Глухов.

— Постараюсь, — невесело улыбнулся Василий.

— Да никак ты приуныл?

— Поторопился я. Обождать бы чуток.

— Это чего же так?

— Опять комбайн барахлит. Ребята недовольны. Хватит, мол, волынку эту тянуть, кончать надо. Пересиживать каждую смену не хотят. А тут еще дежурство это. На кой оно ляд сдалось!

— Ты это брось, — рассердился Иван. — А еще в партию вступаешь!

— Вот и говорю я — поторопился.

— Садовая ты голова, — улыбнулся Иван и, поглядев на меня, находившегося во время их разговора тут же, в кабинете комсорга шахты, головой покачал: — При своих же комсомольцах — и такие слова!

— А мне скрывать нечего. Говорю то, что думаю. — И, не прощаясь, вышел из кабинета.

Я догнал Василия уже внизу, в вестибюле.

— Зря ты это. Не стоит.

— А чего он привязался! — отмахнулся Василий, сердитый еще и недовольный, и даже рукой махнул, но вскоре успокоился, улыбнулся. — Ты-то придешь на дежурство?

Я ничего не ответил, только вздохнул притворно: «Ох, и занесло же тебя!» Он понял меня, сказал:

— Я скоро и себе верить перестану. Честное слово.

Собраться на дежурство должны были на следующий день после работы, к часам семи вечера. О дежурстве уже знал каждый, но так или иначе я подходил то к Михаилу Худякову, то к Николаю Червоткину, то еще к кому-нибудь из тех, которых я считал «неблагонадежными», и обрисовывал картину: так и так, мол, так и так. Думал, наверно, что Василий одобрит мои действия, успокоится, а он едва не рассердился: «Ты чего тут пристал? Послушай, что там Червоткин говорит». Я спустился вниз, к комбайну, сквозь смех ребят разобрал вкрадчивый голос Червоткина:

«Ты чего не явился?» — спрашивает генерал у солдата. «Думал», — отвечает солдат. «А ты знаешь, такой-сякой, что тебе думать не полагается? Это наше дело — думать». — «Так точно, ваше сиятельство», — отвечает солдат. «Так почему же тогда не явился?» — снова допытывается генерал. Прилипчивый попался, вроде Коли нашего. «А мне не положено думать, ваше сиятельство. Потому и не явился».

«Ох уж этот Червоткин! Как бы не подвел», — встревожился я по-серьезному.

Но Червоткин на дежурство явился первым.

— А я уж туточки, — сказал он, поднимаясь со скамьи, и протянул руку Василию. — Шлепай сюда самую красную повязку, пойду хулиганье выискивать.

Но собрались только к восьми. Солнце заметно пошло на закат, а жара все еще не спала — стояли самые жаркие дни июля. Широкая скамейка под тенью тополей сохраняла тепло и устойчивый запах краски.

— Итак, Мельникова нет. Пошли, — не придет, наверное.

Прохладой и сумеречным покоем пахнуло на нас, когда вошли в вестибюль Дворца культуры, где на втором этаже, в агитпункте, временно размещался патруль. Красные повязки были придавлены толстым журналом графика дежурств, уже довольно измятым, с подвернутыми, замусоленными уголками.

— Забота чувствуется, — съехидничал кто-то.

Через несколько минут вышли мы на улицу в повязках на левой руке. Встречные приостанавливались, смотрели на нас, улыбались. У выхода из парка разделились на группы и разошлись по улицам поселка, договорившись через час-полтора встретиться вновь у Дворца культуры. Я ушел с группой Бородина. Улицы были оживлены, и мы невольно старались равнять шаг, держать голову прямо, будто надели военную форму. Возможно, мне только казалось, что мы так идем, но я действительно чувствовал себя подтянутым и стройным и шел какой-то неестественной, медленной походкой, и еще, наверно, потому, что наше дежурство не сорвалось, и мне не терпелось сказать об этом Василию, но я удерживал себя: «Зачем? И так все ясно».

Мы еще не дошли до Дворца культуры, как нам вышел навстречу Николай Червоткин, всплеснул руками:

— Где же вы пропадали? Я вас уже обыскался. Аж упарился весь.

— Задержали кого-нибудь? — не выдержал я.

— Ага, целую банду. — И засмеялся. — У Ерыкалина в квартире держим. Кусаются, черти.

— Где же повязка? — спросил Василий.

— Я же говорю — кусаются, всю повязку изгрызли, в клочья. Да пойдемте же скорее!

Предчувствуя какой-то подвох, мы поспешили за Червоткиным и вскоре уже входили во двор дома, в котором жил Михаил Ерыкалин. В палисаднике за широким столом сидели остальные; увидев нас, замахали руками: скорее, мол, чего вы!

И вот появилась бутылка водки, за ней вторая, быстро и ловко расставляла закуску жена Ерыкалина, и мы, заблудшие, как выразился кто-то, уже сидели вместе со всеми, плотно прижимаясь друг к другу, вокруг стола. Вспомнились слова Ивана Глухова, самого Василия, и мне хотелось что-то сказать, но, взглянув на Василия, на ребят, оживленных и разговорчивых, промолчал, да и сидевший рядом со мной Червоткин приостановил меня:

— Сиди, иш-шо наговориш-ша…

Вскоре стало шумно, жарко, табачный дым застилал глаза, но из-за стола никто не выходил, говорили о шахте, о себе, о комбайне, и вдруг я подумал, что все идет правильно, так, как надо, это и есть та самая обыкновенная рабочая жизнь. И уже видел, как подвыпивший Николай Червоткин обнимал Василия, кричал:

— Тамбовский мужик — крепкий!

А Ерыкалин, когда уже расходились, подавая Василию руку, сказал:

— Ты, Вася, не печалься. Дело с патрулем исправим. Но ведь сегодня у нас разговор был душевный, поближе мы стакнулись. А это — главное. Правильно я говорю?

— Правильно, Миша, — сказал Василий. — Очень даже оно правильно.

На другой день почти вся шахта знала о случившемся. Иван Глухов кричал:

— Я так и знал! По твоему настроению, Василий, это было видно.

— Да пойми ты, Ваня, — ласково успокаивал его Василий, — я ведь после такой встречи радостный хожу.

— Спасибочки, удружил! Он еще и довольный. Ну и ну! Ты что же, на партийном бюро это скажешь?

— И скажу. Именно это и скажу. Мне таиться нечего.

— Ох и путаник ты мой! — смилостивился Глухов. — Ничего, как-нибудь разберемся. Думаю, как-нибудь уладим это дело, а пока мне от парторга попадет на орехи.

— Так вместе пойдем.

— Ничего, я уж сам. Подумай лучше о субботнике. Да смотри, в шахте пьянку не устройте. А то ведь и такое станется.

— Такого больше не будет. Слово даю. Верно, Коля?

А вечером, когда я пришел к нему, он сказал:

— Только что был у меня Мельников, извинялся. И знаешь, о чем он меня попросил? Попросил, чтоб я его в обиду не дал. «Зашпыняли, говорит, ребята меня до основания. Проходу не дают». Теперь мне ничего не страшно.

— И не волнуешься?

— Волнуюсь, еще как, но уже не страшно. Уверенность есть, что все в порядке будет. Пойдет комбайн. Подожди, мы еще и до рекорда доберемся.

Через неделю Василия Бородина приняли в партию, и в тот же день, хоть и не верилось в это, бригада наша проехала половину лавы, что по тому времени было уже настоящей победой.

— Эй, чего там! — закричал Валыш и помчался вниз, на погрузочный пункт, узнать, почему притихли конвейеры. Не успел добежать — навстречу ему попался машинист шахтных машин, паренек лет девятнадцати, бледный, растерянный, тот самый, которого утром в кабинете защищал от нападок горного мастера Виктор Любимов.

— Цепь порвалась, та самая, в конвейерном. Я предупреждал…

— Ишь ты, вывернулся!

Но крика не было и ворчанья тоже: вероятно, брал вину на себя: «Знал, а понадеялся на кого-то», — и сразу же полез вверх.

— Выручай, бригадир, цепь оборвалась. — И снова подался вниз.

За ним молча побежал Василий, и так же молча, не сговариваясь, потянулись и остальные. И уже через минуту вся бригада растянулась на конвейере, стягивала цепь, срывала верхние рештаки, укладывала их вновь, и так до тех пор это шло, пока не уперлись в головку.

— Все, можно качать!

Я взглянул на часы — прошло десять минут. И знал, уверен был, что на следующий день никто и не вспомнит о том, что это была авария. Просто задержка — и все. «Молодцы, ребята», — подумал я радостно.

«Молодцы, ребята», — подумал я радостно и в то давнее утро, когда на восемьдесят девятой лаве только что стали налаживаться дела, но, как бывает всегда, неожиданно, вдруг, выступили валуны, и опять начались завалы, кумпола, сдавленные стойки, — одним словом, «поигрывала» лава не на шутку.

Как ее успокоить, если комбайн не идет: то бар зажмет, то затупятся клеваки или, хуже того, ломаются, как спички… Невеселые, в общем, дела начались. Спускаться даже не хочется, настроения нет и желания тоже, и улучшений не предвидится. Подтачивались добрые чувства, приутихли шутки Червоткина. «До каких пор?» — думал каждый.

Василий понимал: главное — выдержать, сохранить бригаду такой, какой она уже стала, — коллективом сильным и дружным. А как сделать это, не знал. Восполнял слова делами своими, все чаще слышала Михайловна: «Разбуди меня рано». Даже отругал однажды, когда решила она дать ему отдохнуть лишних полчаса. «Пусть поспит чуток, — подумала она, глядя на распластавшегося вниз лицом мужа. — Как лег, так и спит, не ворохнется».

И вот они, первые разговоры:

— Это Василий Иванович виноват. Расхвалил нас, до небес поднял. Цикловать можем! До рекорда добираемся. И что же? Хрен без масла, одна кутерьма.

«Надо, надо выйти из прорыва, — думал Василий. — Медлить дальше некуда, не дай бог, осядет лава — и тогда начинай все сначала, бригадир».

А тут еще смены стали менять, бывали дни, когда по целым часам сиживала бригада в прокуренной насквозь раскомандировке.

В тот день бригада вышла на работу к двум часам дня, а спустилась в шахту только в девятом часу. Получалось так, что непроспавшиеся ребята снова выходили в ночь.

«Хоть бы все было хорошо, хоть бы…» — умолял кого-то Василий, и по лицу его я видел, что уже ни о чем другом в эти минуты он не думал.

Но удачи не было, она ушла от них, исчезла. Опять комбайн без конца цеплялся за огнивы. Приходилось ему самому, — не был уверен, что кто-нибудь вдруг да пойдет молча, не обронив недовольное слово, — самому вырубать их. А затем «зажало» бар на низком, сдавленном месте, и снова простояли час. А время шло, хоть медленно, но шло, и снова вышло так, что не смогли за всю смену проехать и двадцати метров.

Уставшие, поднялись на-гора, наскоро помывшись, собрались в раскомандировке. За окном — ночь, в вестибюле погашены огни, горит свет только в коридоре да у них на участке.

Поднял трубку Василий, позвонил начальнику участка. Василий Иванович будто ждал, тут же подал голос, выслушал и тихо, но каждый слышал, сказал:

— Выходите с утра.

— Как это с утра? — Кто-то взглянул на часы: — Через пять часов?

— А когда же отдыхать? Вчера не спали, сегодня опять.

— Найдут людей, незаменимых нет.

— А ну, Василий, звони Котову: не согласна, мол, бригада — и баста.

Анатолий Гусев потянулся к трубке, сам решил позвонить, но Василий руку положил на его ладонь.

— Подожди, подумать надо.

— А чего ждать, чего? — не выдержал, закричал Анатолий Гусев. — Скажи нам, бригадир!

— Да, скажи нам, Вася, ждем.

Мы были несправедливы тогда к нему, будто он был в чем-то виноват, будто он должен был решить за нас, как нам поступить дальше. Не подумал никто, что ему куда тяжелее, чем нам. Даже лучший друг его Анатолий Гусев не сдержался, а что спрашивать с остальных? «Ведь правы же они все, — думал, наверно, в те минуты Василий. — Поднять трубку и позвонить Котову: пусть сам решает». Ждут ребята, и я жду: как поступит Василий, что скажет?

Ничего не сказал Василий, вышел из раскомандировки и лег в вестибюле на лавку. Ясно было, бригадир остается, пусть каждый решает, как ему поступить.

— Эх! — махнул рукой Ганин. — Цепь от электропилы возьмете в номере, а я домой пошел. Хватит, надоело. — И не оглядываясь заторопился из раскомандировки.

И пошли за ним остальные. Куда — домой или в вестибюль, чтоб где-нибудь в укромном местечке прилечь на скамью? Я не вышел из раскомандировки, голову склонил на стол, забылся.

Разбудил меня резкий телефонный звонок. Поднял голову — сидят напротив Гусев, Заболотнев, Ерыкалин. Кто-то и позади меня сидит, но некогда повернуть голову, так как взял трубку Василий Бородин, слушает, что говорят ему.

— Директор шахты потревожил, — сообщил бригадир. — После работы к себе на разговор приглашает.

— Давно бы пора.

— На одну совесть нечего бить.

— Нам такая жизнь ни к чему.

— Пусть он без жены две ночки не поспит, как жена-то взглянет, а? — это уже голос Червоткина.

И снова зашумели, но шум этот был не вчерашний — раздраженный, а другой совсем — деловой, уверенный.

Подходили другие ребята, опоздавшие к смене, последним пришел Михаил Ганин.

— Явился не запылился. А мы-то уж подумали, что жена тебя придавила к стенке шибко, а ты ничего, еще молодцом, — засмеялся Червоткин, не скрывая ни перед кем своей радости.

Да, шли мы в то утро снова все вместе, как всегда, шли уверенные, что если не сегодня, так завтра обязательно, во что бы то ни стало, выведем участок из прорыва.

…И опять остановка. Но не заспешил вниз горный мастер, дал условный сигнал машинист шахтных машин: кончился порожняк, можно и отдохнуть.

Сдвинулись ребята в кружок, и уже кто-то зашуршал бумагой — доставал тормозок, предлагал тому, кто находился поближе, и Николай Червоткин уже рассказывал про какого-то Морозку:

— Иду я как-то с работы, смотрю — притулился кто-то к пускателю, фуфайкой закутался, даже головы не видать, посапывает. Мимо прошел — никакого внимания к моей особе. Вернулся я, снова прошел. И опять никакого внимания. Что за черт, думаю, уж не медведь ли залег тут на спячку? Кинул камешек — не ворохнется даже. А цепь брякает — бряк-бряк, а он, значит, свое продолжает — храп-храп. И это среди бела дня? Возмутился я тут окончательно. Дай, думаю, проверю. Не поленился, выключил конвейер, и вдруг в тишине наступившей басом так кто-то говорит: «Не балуйся, включи». Я аж подпрыгнул, такого совсем не ожидал. «Ты что, не спишь, что ли?» — кричу ему больше от испуга. «Да нет, холодно мне», — и поежился. У меня тут и вывались с языка: «Эх, Морозка ты!» Так и прилипло к нему это словечко — Морозка да Морозка.

— Уж не Востряков ли был? — полюбопытствовал кто-то.

— Так ведь не разобрал, ребята, лица своего он мне не показывал, — простодушно согласился Червоткин и первым же засмеялся.

«Ох уж этот Червоткин, уморит так уморит, — подумал я, пытаясь вспомнить хотя бы одну побасенку тех лет, да так и не вспомнил. — Да разве важно это.

Главное — веселый он человек, с таким всегда легко и просто».

А он уже подсел ко мне, пристал с вопросами, но мучал недолго, так как вспомнился ему какой-то анекдот, и снова его понесло, понесло, и не умолкал он до тех пор, пока не включили конвейер.

— Кончай, Червоткин! — звал его Стольник.

— Трошка осталась, трошка.

— Сам ты трошка, — ворчал Ярослав и сам уже поднимал огниву.

— Вот напарник какой, не дает слова сказать!

И вот уже он подскочил к Стольнику, помог приладить к огниве стойку, ударил обушком — не расстается пока еще с надежным оружием своим шахтер, еще пригодным на всякий случай! — раз, другой. Порядок, будет стоять.

А уголь уже тек по рештакам, шел комбайн, спокойно и ровно, мелькали в сильных руках ребят лопаты, огнивы и стойки… Продолжалась работа.

4

А потом я сошел с бугра, который был когда-то шурфом, и напрямик, через поле, по твердому посеревшему насту, пошел навстречу поселку, навстречу шахте. И волнение мое не приутихало, и уже казалось, что не будь позади прожитых мною лет в далекой от этого края Москве, было бы все не так, как сейчас, и не испытывал бы я то, что приходит со временем, уже повзрослевшему.

Шахта все ближе, уже видны подъездные пути к эстакаде, уже стремительней вращенье шкива копра, уже отчетливей, до последнего стука, улавливаешь разноголосые звуки. Еще немного, осталось миновать длинный механический цех, — и я вышел к быткомбинату.

Конечно, мне хотелось еще в то субботнее утро застать бригаду в раскомандировке, но уже был час, когда все шахтеры спустились в шахту и уже приступили к работе, а те, кого они сменили, еще только идут к клети, и потому встретило меня затишье, пустые коридоры и пустой вестибюль, и закрытые раскомандировки, и только проходили мимо редкие, но все незнакомые люди, и я, как бывало и раньше, прильнул глазами к настенным объявлениям и плакатам, стараясь хотя бы через них вникнуть в рабочую жизнь шахтеров, и вот остановился вдруг, удивленный и даже немного растерянный, перед целой, во всю длину правой стороны вестибюля, «картинной галереей» портретов и сразу же увидел его, Василия Бородина. Да, несомненно это был он. Через все несовершенство художника («Кто он?» — уже думал я) угадывался в этой слегка неестественной позе сидящего на фоне чего-то темного тот характерный только для Василия Бородина простой профиль.

Пока я поднимался на третий этаж, в мастерскую художника, я припоминал только что услышанную мной фамилию: Козлов Алексей Афанасьевич. С этим именем было что-то уже связано, и связано радостное. Я помнил, что всю жизнь этот человек прожил безвыездно в родном городе, а его картины из жизни шахтеров занимали не раз почетное место на выставках самодеятельных художников.

Да, ошибки не было, это был тот самый художник. Невысокого роста, худой, он выглядел молодо в коротком выцветшем халате, и встрече был рад, и охотно рассказывал обо всем, о чем я спрашивал его, и, конечно, о том, как он рисовал портрет Бородина.

— Четыре дня он ходил сюда, в мастерскую. Замечательный парень. А главное — простой. И эту простоту души его я и хотел выразить. Даже не верилось, что он — такой молодой, только что переступивший порог тридцатилетия, — уже так знаменит, на весь город, на всю область. Я даже как-то не выдержал, поинтересовался, а он засмеялся и просто сказал: «Я и сам не верю в это». А ведь он был бригадиром того участка, который на нашей Двадцать второй шахте установил совсем недавно рекорд. Замечательный рекорд. Тут настоящий праздник был. Телевидение, радио, пресса областная — и все, в общем, такое… Да вы это и сами узнаете.

«Да вы это и сами узнаете», — сказал мне Алексей Афанасьевич в то субботнее утро, а был уже понедельник, уже кончалась рабочая смена, а я еще не услышал, чтоб кто-нибудь из бригады сказал мне о рекорде. А он был, и я уже прочитал все, что писали в газетах.

И мне было грустно, что все это, называемое сейчас рекордом, проходило без меня и только можно представить, можно только прочитать, спросить. «Неужели мне осталось только это?» — подумал я с грустью, и все же я с ними, успокоил себя, я был с ними и тогда, в тот праздник, который был тоже и со мной. Я жил с ними всегда, все это время, и мой путь и путь учителя моего и друга Василия Бородина скрещивались, и это я тоже чувствовал всегда и понимал еще острее, когда приезжал в родные края. «Как они там, в шахте», — думал я в такие минуты.

Когда я сдавал свой первый экзамен по истории Древней Руси: «И ныне, господа, отци и братья, оже ся где буду описал или переписал или не дописал, — чтите, исправливая бога деля, а не клените, занеже книгы ветшаны, а ум молод, не дошел…» — Василий Бородин был награжден почетным знаком Шахтерской славы. Когда же я с обостренным чувством вчитывался в ленинские строки, преисполненные силы великой, Василий Бородин был избран почетным гражданином города и в тот же год стал человеком государственным — депутатом областного Совета. Когда же мне вручили новенький диплом выпускника института, Василий Бородин был награжден орденом Трудового Красного Знамени.

И вот еще один шаг к высоте — рекорд, тот самый, о котором еще тогда, лет десять назад, подумал он.

А спроси его сейчас — улыбнется, пожмет плечами: было, конечно, все так, как сегодня, в этот день. Самый обыкновенный, ничем не примечательный, разве только тем, что сегодня я с ними.

Уже потом, через два-три дня, я уже все знал о рекорде. По старой привычке газетчика всех расспросил, обошел — и директора шахты, и секретаря парторганизации, и председателя шахткома, и многих-многих других, которые хотя бы одним словом могли обмолвиться о тех знаменитых июльских днях.

Вооруженный фактами, пришел я к Василию Бородину домой, чтоб его расспросить, уточнить последние детали, помня хорошо, как трудно бывает иной раз вспомнить то, что обычно ускользает, — в напряжении дней будничность самых простых деталей.

Но меня уже опередили. Сидела на диване рядом с Василием женщина, заплаканная, и что-то быстро взахлеб говорившая, а Василий молча слушал ее всхлипы, и был он не то что серьезный, а, показалось мне, чем-то расстроенный, даже недовольный.

Я прошел в другую комнату и разговорился с Игорьком, который выполнял задание по русскому языку. «Неужели сынишка Василия ходит в третий класс?» — удивился я, помня Игорька пятилетним подвижным, озорным мальчуганом. Спросил его снова: «Значит, в третий?» Он тоже удивился, но причина его удивления была иной. «Подумаешь, не верит, могу и тетради показать, а если на то пошло, и рассказать могу». И до того увлекся я беседой с Бородиным-младшим, что не заметил, как появился на пороге Бородин-старший и первым заговорил, когда мы остались одни:

— Посоветуй, как быть. Приходит женщина ко мне уже в третий раз. «Помогите, ради бога, разведите меня с мужем», — умоляет она. «А стоит ли? — спрашиваю я. — Вспомните, что вы сказали мне в первый раз, когда я пришел к вам: „Извините, он больше не будет, я погорячилась“», — и такая жалость, такая преданность мужу, что осталось только руками развести. Ушел, а через несколько недель опять приходит, и все повторяется снова. И сегодня — опять двадцать пять: «Помогите, он меня обижает, проходу не дает…» Но почему ко мне, на то милиция есть, суд, уж если на то пошло. Плечами пожимает: «Хочу, чтоб вы помогли». Вот такие дела мои депутатские. Все больше с дрязгами семейными бегут. Ну, и поспешишь, а у них уже мир и покой. Советует мне Михайловна: «Да не лезь ты в личные дела. Они там поругаются, они и помирятся. Муж да жена — одна сатана». Вот она, ситуация какая. Так что, идти мне?

— Ты депутат, тебе и карты в руки, — улыбнулся я. — А жена иногда бывает мудрее всех мудрецов.

— Спасибо за совет. Но мне-то от этого не легче.

— Ты сильный, выдюжишь, — пошутил я. — Вот слышал — на рекорд снова устремляешься.

— Уже услышал? Стоит подумать, а уже вся шахта знает.

— Да нет, я сам так размышляю, — уклонился я. — Вижу по работе, по делам твоим в бригаде.

— Почему же я? Мы тут снова все подумаем, решим, кое-что прикинем.

— Вот и начинайте, пока я здесь, — пошутил я.

— Ишь ты, какой шустрый! Тут все до мелочей надо проверить, чтоб ошибки не вышло.

— Как в июле?

— Да, конечно, как в июле. Но тогда нам здорово повезло.

— Так уж и повезло. А авария на комбайне? А история с Дергачевым?

— Было всякое, и все-таки нам сопутствовала удача. И, наверно, больше потому, что мы как-то и не думали о рекорде. Я даже не верил, что так получится. И до сих пор не верю: было ли это?

— Отчего же так?

— Да уж так, — улыбнулся Василий. — Слишком долго мечтал о таких вот днях, а пришли они — и даже не веришь: неужели такое возможно? Ты только подумай: двадцать шесть тысяч тонн угля и еще трошка, как шутит Николай Червоткин, за один месяц. Разумеется, по нашему бассейну, где добывают только бурый уголь. Ты подумай, что я тут наговариваю на себя, вроде бы незнающим прикидываюсь… А то, что всякое там было, это верно. Одним словом, шахта-матушка, любую штучку выкинуть может. И аварии были, и история эта с Дергачевым. Ты бы видел, как ребята его встретили! «Не нужен нам такой» — и все. Так и не приняли обратно в бригаду. Жестоко? Что ж, иначе нельзя было. Так и говорили на собрании: нельзя. Все понимали, на какое дело шли.

И вспомнился мне случай один, подобный этому, который был еще свеж на памяти моей. Вот так же поступил однажды Шайдулин — на работу не явился. Уволить с шахты — такой приказ был. Пришел в раскомандировку Шайдулин, чуть не плача, попросил бригаду: «Помогите мне. Не губите. Семья у меня». Начальник участка Василий Иванович сказал: «Пусть бригада решает». Поверили ему, ребятишек пожалели. Василий предупредил: «Смотри, Шайдулин, не подводи. Нам каждая минута дорога, каждый человек в лаве — сила большая. Пойми это». А были те самые трудные дни, когда комбайн не шел, когда приходилось пересиживать, смены менять. Но прошло какое-то время — и снова Шайдулин подвел. Не дожидаясь приказа, бригада решила: «Не принимать в свой коллектив».

Напомнил я о Шайдулине — Василий головой кивнул:

— Значит, правильно поступили. Наверно, кто-нибудь из ребят и о том случае вспомнил, а если и не вспомнил, то наверняка подумал.

— А еще что было?

— Да вроде больше ничего такого.

Но я сидел еще долго и все наталкивал его на разговор, а Василий пожимал плечами и повторял одно:

— Все остальное было обыкновенным. Работа и снова работа. Никаких там происшествий, все были вместе — всегда и во всем. Может быть, раньше такого единения не было.

Я знаю, это тоже была победа, одна из тех многих, которые пришли со временем.

— И все-таки? — не терял я последней надежды выведать какой-нибудь хотя бы незначительный фактик.

— Да нет же, больше ничего не было такого. Самые обыкновенные, будничные дни, такие же, как тот позавчерашний, и вчерашний, и сегодняшний, которые ты провел с нами.

Да, это были обыкновенные дни, и они проходили для меня очень быстро, и вот я уже с бригадой возвращался к стволу, уже с полуслова понимал каждого, и было так, как хотелось мне.

И сколько же дней было таких, уже не упомню, и вот прибавилось еще три дня, а завтра будет еще один, а там — еще, и сам не замечу, как наступит день отъезда, день прощания.

Но сейчас об этом не думалось и виделось это еще далеко-далеко, а были дни и часы, проведенные с родными, с друзьями, с бригадой, и будут еще дни и часы, и я пройду по тихим улицам поселка, загляну во Дворец культуры, побываю в гостях, и буду говорить о том, что дни эти станут для меня самыми счастливыми днями, их мне никогда не забыть, и придет та минута, когда я вспомню эти дни и меня снова потянет сюда, на родину.

А если о чем-то я сейчас жалел, так только об одном — о том, что не был с бригадой в июльские дни, которые вскоре назовут рекордными, а потом я, конечно, пойму, что жалеть-то в общем не надо, напротив, я буду гордиться тем, что свой жизненный путь начинал в этой бригаде, что уже тогда, десять — двенадцать лет назад, она стала такой, какой была сейчас, и буду помнить о том, что я до сих пор считаюсь ее старожилом.

— Ты наш, — сказал мне на прощанье Василий Бородин.

— Да, я ваш, — сказал я ему, чувствуя, что так оно и будет всегда, всю жизнь.