/ Language: Русский / Genre:antique_ant / Series: Библиотека античной литературы

Лирика Древнего Рима

Катулл

Эта книга могла бы по праву называться "лирикой Древнего Рима". Действительно, она включает все лучшее, что создано поэтами Рима в этом жанре. Бурный, не знающий удержу ни в любви, ни в ненависти Катулл, мечтательный Тибулл, темпераментный, остроумный Проперций до наших дней смогли сохранить редкое поэтическое обаяние. Их произведения впервые издаются на русском языке в столь полном объеме.

Катулл Тибулл Проперций

ПРЕДИСЛОВИЕ

Катулл, Тибулл и Проперций… Эти три поэта открывают ту область римской литературы, которая до них оставалась совсем неизвестной для самих римлян. Это — область личной лирики, того литературного жанра, какой в первоначальный период римской литературы совершенно не был в ходу. Нельзя, разумеется, утверждать, что до Катулла в Риме не было поэтов, которые изливали бы в стихах свои личные чувства; очень вероятно, что такие стихи писали (или, по крайней мере, сочиняли), но вряд ли они были настоящим литературным жанром, могущим соперничать с эпическими поэмами и драматической литературой, которые были представлены в Риме такими крупными поэтами, как Энний, Плавт и Теренций.

Творчество Катулла относится к последнему периоду римской республики, к ее закату, который так замечательно охарактеризовал Цицерон в своем «Бруте» — диалоге о знаменитых ораторах Греции и Рима. Я имею в виду те слова Цицерона в последней части этого диалога, какие вдохновили Тютчева, передавшего их в стихотворении «Цицерон»:

Оратор римский говорил
Средь бурь гражданских и тревоги:
«Я поздно встал — и на дороге
Застигнут ночью Рима был!»

Да, для людей, всецело отдававших себя общественной деятельности и пытавшихся отстаивать уже отжившие традиции времен расцвета римской республиканской державы, завоевавшей не только всю Италию, но и Карфаген и Грецию, времена триумвирата, а затем единоличной власти Юлия Цезаря были действительно «ночью Рима». Но для людей, посвящавших себя не только войне и политике, но и проявлявших интерес, и даже главный интерес, к человеческой личности и, в первую очередь, к себе самим, эти последние годы римской республики и возникновение принципата были временем расцвета той поэзии, которая главным своим предметом сделала личные чувства и переживания человека. А интерес к человеческой личности в это время становится настолько глубоким, что даже такой поэт-философ, как Лукреций, в своей поэме «О природе вещей» главное внимание обращает на человека как такового и со всею присущей ему страстностью живописует внутреннюю жизнь людей, их чувства, страсти и страдания.

И вот появляется поэт, который ставит во главу угла своего творчества не воспевание героев истории и мифологии, а самого себя. Поэтому маленькая книжка Катулла, в которой всего немногим больше сотни стихотворений, — крупнейшее литературное явление, открывающее новую эпоху римской поэзии.

По сторонним свидетельствам мы почти ничего не знаем о Катулле. По этим данным нам известно только, что он родился в первой четверти I века до н. э. на севере Италии — в Вероне, переехал в Рим, в 57 году до н. э. отправился в Вифинию в свите претора Меммия, вернулся на следующий год в Италию и поселился в Риме, где и умер, не достигнув, по всей вероятности, и сорокалетнего возраста. Известно также, по свидетельству Светония («Божественный Юлий», 73), что отец Катулла был в дружеских отношениях с Юлием Цезарем. «Валерия Катулла, — говорит Светоний, — который, по собственному признанию Цезаря, навеки запятнал его имя стишками на Мамурру (начальника инженерной части в войске Цезаря), он, после извинений поэта, в тот же день пригласил к обеду, а с отцом его непрерывно продолжал поддерживать дружеские отношения». Известно также, что Катулл был влюблен в одну из сестер Публия Клодия (сначала друга, а потом врага Цицерона) — Клодию, которую называет в своих стихах Лесбией (Апулей, «Апология», 10).

Вот и все. Но эти скудные биографические сведения значительно восполняются тем, что мы знаем о Катулле по его собственным стихам. Правда, по ним нельзя полностью восстановить его биографию, но зато можно составить яркое представление о нем, о его жизни в Риме, о его интересах и чувствах. Он стоит перед нами как живой, и его образ для нас — один из самых ярких образов античной литературы. И для этого поэта самым лучшим жизнеописанием служит не сухой перечень биографических данных, а его собственные лирические стихи, которыми он увлекался с шестнадцатилетнего возраста, а то и раньше (LXVIII, ст. 15-18):

Только успел я надеть на себя белоснежную тогу,
В лучшую пору, когда жизнь расцветала весной;
Вдоволь шутил я тогда и чужд не остался богине,
Что с треволненьями слить сладкую горечь могла.

Для шестнадцатилетнего молодого человека такие стихи, конечно, были забавой, и не предполагал Катулл, что его юношеские шалости послужат основой для нового в Риме жанра личной лирической поэзии, которой суждено будет занять такое важное место в латинской литературе. И, преподнося книжку своих лирических стихов историку Корнелию Непоту (тоже уроженцу Северной Италии), Катулл называет их «безделками» (nugae). Однако, приехав из Вероны в Рим, Катулл попадает в круг таких же поэтов-«бездельников» и с увлечением принимается за сочинение легких стихов, соревнуясь с этими поэтами, о чем свидетельствует очаровательное стихотворение, обращенное к поэту Лицинию Кальву, который, хотя и был не только поэтом, но и оратором, все же вместе с другими «новыми» поэтами («неотериками», по-нашему, «модернистами»), о которых презрительно отзывался Цицерон, больше увлекался сочинением стихов, чем выступлениями на форуме. Мы не можем судить о поэтических произведениях этого литературного кружка, так как ни от Кальва, ни от Гельвия Цинны, ни от других входивших в него поэтов не сохранилось ничего, кроме досадных по скудости фрагментов. Но, видно, эти поэты, из которых многие были и земляками Катулла, составляли влиятельную литературную партию. За образец они брали поэтов александрийской школы, возглавлявшихся сначала Каллимахом и затем Эвфорионом; Цицерон и называет молодых римских лириков презрительно «подголосками Эвфориона» («Тускуланские беседы», III, 45), противополагая их творчество классическим произведениям Энния. Но время торжественной и полной общественного пафоса поэзии уже миновало, и она должна была уступить место иным видам творчества — живой личной лирике и своеобразно переплетавшейся с ней изысканной обработке мифических сюжетов, далеко отходившей от традиционной мифологии. И тому и другому виду поэзии Катулл отдал дань, и в его сборнике, наряду со стихами, обращенными к Лесбии и другим женщинам, а также к его друзьям и недругам, мы находим и несколько небольших мифологических поэм, из которых особенно интересна поэма об Аттисе (LXIII) и мифологическая обработка темы о волосах Береники (LXVI). Последнее стихотворение чрезвычайно интересно и потому, что это не самостоятельное произведение Катулла, а мастерский поэтический перевод поэмы Каллимаха.

Но дарование и мастерство Катулла ярче всего выразились в его стихах, обращенных к Лесбии.

Стихотворения, обращенные к Лесбии, и те, в которых говорится о ней, можно разделить на три группы: счастливая любовь; размолвки и огорчения; окончательный разрыв. Следуя такой схеме, можно считать начальным стихотворение LI, а последним — XI. Хотя доказать это, строго говоря, нельзя, но такое предположение подтверждается не только содержанием этих стихов, а и очень существенным для античной поэтики внешним признаком: оба стихотворения написаны одним и тем же стихотворным размером — малой сапфической строфой, ни в каких других стихах Катуллом не применявшейся. Основываться же на последовательности стихотворений Катулла по дошедшему до нас сборнику совершенно невозможно, так как они распределены в нем по чисто формальным признакам и никакого отношения к хронологии не имеют.

Представим же себе начало увлечения Катулла Лесбией так, что он еще не уверен в успехе и даже не решается говорить о своей любви собственными стихами: он передает Лесбии свой вольный перевод оды Сафо, надеясь, что римская красавица прекрасно поймет, в чем тут дело. Счастливая любовь Катулла выражена в дальнейшем в двух стихотворениях, обращенных опять-таки не прямо к Лесбии, а к ее ручной птичке (II и III), а также в стихах, в которых Лесбия прославляется как совершенная красавица, в противоположность двум другим римлянкам — Амеане и Квинтии (XLIII и LXXXVI). Дальнейшее же развитие счастливого романа видно по стихотворениям V, VII, LXXXIII, ХСII. Что Катулл со всею страстью влюбился в Лесбию, в этом не может быть никаких сомнений; но для Лесбии, которая, несомненно, тоже увлеклась Катуллом, это увлечение было скорее мимолетным эпизодом, а не проявлением глубокого чувства. Начались размолвки и обиды, Катулл ревнует Лесбию, грозит ее бросить (VIII), но стоит ей показать ему, как он ей дорог, как он снова возвращается к своей возлюбленной и считает себя счастливее всех людей на свете (CVII) и молит богов, чтобы Лесбия не изменила своему слову (СIХ). Но нежная и глубокая любовь Катулла мало удовлетворяла римскую красавицу, окруженную поклонниками, и поэту приходится убедиться в том, что она ищет совсем другого. Это видно по стихотворению LVIII, проникнутому мучительной тоской и возмущением, а смятенное чувство поэта выражено в самом движении этого стихотворения. И вот Катулл решает окончательно разорвать с Лесбией. Он не может унять своей любви, что лучше всего видно по знаменитому двустишию — Odi et amo (LXXXV), но никакие попытки Лесбии вернуть себе Катулла, никакие ее обещания на него не действуют, и он заканчивает свой цикл стихов к Лесбии стихотворением, полным глубокого горького чувства (XI).

Но, помимо стихов к Лесбии и друзьям, в которых Катулл живописует свои личные чувства, в дошедшем до нас сборнике его стихов есть и много других произведений, в которых он предстает перед нами как крупнейший представитель новой поэтической школы римской поэзии. Это — его поэмы, в которых наряду со своеобразной разработкой мифологических тем, автор уделяет особое внимание психологическим мотивировкам своего повествования. Особенно ярко проявляется интерес Катулла к психологическому анализу в поэме об Аттисе, написанной сложным стихотворным размером — галлиямбом. Тема этой поэмы — переживания оскопившего себя жреца фригийской богини Кибелы (LXIII). Как в поэме об Аттисе, так и в других больших стихотворениях Катулла и даже в его лирике (ср., например, VII) ясно видна александрийская «ученость», но во всех этих произведениях талант Катулла заставляет забывать о каком-либо подражании греческим образцам; свои образцы Катулл использует только как удобный ему материал и всюду остается подлинным римским поэтом с ярко выраженной собственной личностью. И в его лирике, и в его поэмах видны свежие и живые источники народного творчества, подлинный италийский юмор, переходящий в стихах против личных врагов и приспешников Юлия Цезаря и в едкий «италийский уксус», но выражению Горация.

Как никто другой из римских поэтов, Катулл умел соединять трогательное и нежное с резким и грубым, быть блестяще остроумным (см. очаровательную новеллу X), а в своей лирике — всегда искренним и непосредственным.

Прошло каких-нибудь двадцать с лишним лет со дня смерти Катулла, и все изменилось в Риме. Старая сенатская республика уступила место единоличной власти Августа, и началась новая эпоха в развитии римской литературы. Один за другим появляются новые поэты во главе с Вергилием и Горацием, затмевающими на некоторое время славу Катулла. Но воздействие его поэзии все же не угасает и продолжает сказываться и в лирике Горация, и в произведениях тех поэтов, которые создают римскую элегию, — Тибулла и Проперция, а за ними и Овидия.

Хотя биография Тибулла нам известна из древнего его жизнеописания несколько лучше, чем биография Катулла, но все-таки о его личной жизни мы можем судить почти исключительно по его элегиям. Тибулл родился около 60 года до н. э., то есть незадолго до смерти Катулла, а умер, как предполагают, одновременно с Вергилием, то есть в 19 году до н. э. Он принадлежал к литературному кружку, покровителем которого был полководец Марк Корнелий Мессала. Его Тибулл сопровождал во время одного из походов и посвятил ему седьмую элегию первой книги.

Под именем Тибулла до нас дошли две книги элегий, посвященных главным образом двум его возлюбленным, названным вымышленными именами Делии и Немесиды.

Родившись во времена ожесточенной борьбы за власть между Цезарем и Помпеем и пережив в ранней юности страшный период гражданских войн в римском государстве, Тибулл, не принадлежавший ни к высшей римской знати, ни к низшим слоям римского общества, да и по своему имущественному положению занимавший среднее в нем место, стремится отстраниться от политической жизни. Его идеал — мирная сельская жизнь и счастливая любовь вдали от шумной и беспокойной столицы; не надо ему ни почестей, ни военной славы, ни богатства. Этот идеал лучше всего выражен Тибуллом в начальной элегии первой книги и в заключительной, десятой, в которой он проклинает войну. Презрение к богатству и ненависть к ужасам войны, пожалуй, единственные общественно-политические темы, какие занимают Тибулла.

Стихи Тибулла, обращенные сперва к Делии, а затем к Немесиде, во многом напоминают стихи Катулла к Лесбии по изображению чувств поэта, однако все они облечены в определенную литературную форму, и среди них мы не найдем ни одного стихотворения, которое дышало бы такой непосредственной страстью, какая отмечает стихи Катулла. И, несмотря на то что было бы совсем нелепо заподозривать Тибулла в неискренности его чувств к возлюбленным, все же, изображая эти чувства в строго выдержанных рамках элегии, он во многом лишает их того обаяния, какое присуще лирике веронского поэта. Тибулл в своих элегиях никогда не забывает о том, что они должны подчиняться определенным правилам, выработанным для элегической поэзии, но вместе с тем, помимо изображения своих любовных чувств, он с удивительным изяществом и полной искренностью вводит в них и картины, присущие идиллической поэзии, — описывает деревенскую природу, сельский праздник, видит в своем воображении Делию, поджидающую его за прялкой, и т. д. Гораздо меньше внимания уделяет Тибулл мифологической тематике, этому непременному элементу большинства произведений античной поэзии: видно, что и тут его гораздо больше интересуют сельские божества, чем официально почитаемые в Риме Юпитер и другие главные небожители. Даже бог поэзии Аполлон и Венера с Амуром для него менее значительны, чем Приап, Палес или хранители домашнего очага — лары.

Тибулл — певец идеализируемой им сельской жизни, в обстановке которой мечтает он жить со своей милой Делией, но мечты так и остались мечтами, да и Делия нисколько их не разделяла. Она начинает постоянно ему изменять и покидает своего нежного и склонного к меланхолии поклонника, предпочтя ему более выгодного любовника. Другая возлюбленная Тибулла — Немесида, в которую Тибулл был, видимо, гораздо сильнее влюблен, чем в Делию, и которой он посвящает большинство любовных элегий второй книги, — настоящая куртизанка; она прекрасно знает себе цену, расчетлива, корыстолюбива, холодна, и хотя знает толк в поэзии, но гораздо больше ценит деньги, чем элегии своего поклонника.

Надо, однако, сказать, что характеристика обеих любовниц Тибулла в его стихах представляет для нас гораздо меньше интереса, чем то, как он передает свои собственные чувства и мечты. Самое ценное в этом поэте — это его искренность в сочетании с замечательным изяществом его стихов, простотой его речи и с отсутствием «ученой» надуманности, свойственной александрийской поэзии.

К дошедшим до нас двум книгам стихов Тибулла присоединены под его именем еще две книги стихотворений, ему не принадлежащих. Это книга некоего Лигдама, ровесника Овидия, панегирик Мессале, написанный гекзаметрами каким-то неизвестным поэтом (IV, 1), и несколько стихотворений поэтессы Сульпиции, принадлежавшей к тому же кругу поэтов, что и Тибулл. Самому Тибуллу в этом сборнике могут принадлежать только пять небольших стихотворений (IV, 2-6)-, элегия (IV, 13) и эпиграмма (IV, 14).

Так же мало, как и о Тибулле, мы имеем биографических данных о его младшем современнике Проперции; и опять-таки наиболее существенные о нем сведения извлекаем из самих его произведений. Родился Проперций в Умбрии, скорее всего в городе Асизии (теперешнем Ассизи) около 50 года до н. э., а умер около 16 года до н. э. Происхождения он был далеко не знатного, не был он и богат (см. II, 24, 37). Переехав в Рим, Проперций не стал стремиться ни к какой служебной карьере, а всецело отдался своему поэтическому призванию. Когда появилась его первая книга стихов, он сразу обратил на себя внимание Мецената, но остался далек в своих стихах от той тематики, какая была бы желательна Августу, и хотя, несомненно, угодил ему впоследствии своей элегией на смерть Марцелла (III, 18) и некоторыми другими стихотворениями, но все-таки продолжал быть верен своей любовной теме.

Главным увлечением Проперция была красавица Кинфия, настоящее имя которой, по словам Апулея, было Гостия. Кто она была по своему происхождению и общественному положению, сказать трудно, но, во всяком случае, она была не только хороша собою, но и прекрасно образованна, обладала поэтическим и музыкальным дарованием и привлекала к себе многочисленных поклонников своим исключительным обаянием. Словом, это не была легко доступная гетера (какими тоже увлекался Проперций), но одна из тех женщин, о которых говорит Овидий в «Искусстве любви», как о живых носительницах изящества и поэзии. И хотя Проперций и Кинфия не раз изменяли друг другу, но тем не менее увлекшийся ею поэт, даже после целого года разрыва с нею, все же вернулся к ней снова и, очевидно, никогда не переставал ее любить, оставаясь верным своим словам, какими заканчивает двенадцатую элегию первой книги:

Кинфия первой была, Кинфия — это конец.

В лице Проперция мы встречаемся с поэтом, писавшим в том же литературном жанре, что и Тибулл, но поэтом, совершенно отличным от поклонника Делии. Проперций наделен необычайно бурным темпераментом: он и страстен и порывист, может в своих чувствах сразу переходить от одной крайности к другой — от живого веселья к томной нежности, от лирических излияний к сатире, от серьезного тона к остроумной шутке, даже когда он раздражен (II, 21); и всегда он подкупает непосредственностью и искренностью своего яркого чувства. Надо, однако, признаться, что все это сложное и увлекательное существо Проперция часто заволакивается его мифологическою «ученостью», приводящей порой в совершенное недоумение читателя; наш автор — убежденный последователь александрийской поэзии и хочет пощеголять ученостью даже в тех случаях, когда она сильно ослабляет непосредственное впечатление от его на редкость яркого поэтического дарования. Но, стараясь показать себя ученым поэтом, Проперций, вместе с тем, иной раз мало следит как за единством формы своих элегий, так и за единством их содержания. Это не всегда выдержанное единство сказывается и в его языке, когда в изысканную риторическую речь вдруг врываются простонародные выражения или, насколько мы можем это определить, какие-то чуждые римскому литературному языку провинциализмы.

Поэзия Катулла, Тибулла и Проперция оказала большое влияние на творчество последующих поколений поэтов и не только римских, как, например, на Овидия, упоминающего как своих предшественников Тибулла и Проперция, или на Марциала, то подражавшего Катуллу, то пародировавшего его стихи, но и на поэтов средних веков и нового времени.

«Важные римляне, потомки суровых Кориоланов, — говорит Батюшков, — эротическую музу Катулла, Тибулла и Проперция не отвергали» («Речь о влиянии легкой поэзии на язык», 1816). Не отвергли ее и на нашей родине. Батюшков, говоря о жизни «некоторых стихотворцев, которых имена столь любезны сердцу нашему», и приводя в пример Горация, Катулла и Овидия, которые «так жили, как писали», особо останавливается на Ти-булле: «Тибулл не обманывал ни себя, ни других, говоря покровителю своему Мессале, что его не обрадуют ни триумфы, ни пышный Рим; но спокойствие полей, здоровый воздух лесов, мягкие луга, родимый ручеек и эта хижина с простым соломенным кровом — ветхая хижина, в которой Делия ожидает его с распущенными власами по высокой груди» («Нечто о поэте и поэзии»).

Тибулл очень привлекал Батюшкова, который сделал три вольных перевода элегий Тибуллова сборника (I, 3; I, 10 и III, 3), изменив в последней (Лигдамовой) элегии имя Неэра на Делия. Почитателем Тибулла был в юности и Пушкин.

В пещерах Геликона
Я некогда рожден;
Во имя Аполлона
Тибуллом окрещен, —

говорит он в послании Батюшкову 1815 года.

Но в более зрелых годах Пушкин больше увлекается Катуллом. Это видно и по письму к Дельвигу от 20 февраля 1826 года, в котором он пародирует стихи 120-121 LXI стихотворения Катулла:

«Мой друг барон, я на тебя не дулся и долгое твое молчание великодушно извинял твоим Гименеем

Io hymen Hymenaee io,
Io hymen Hymenaee! —

т. е. черт побери вашу свадьбу, свадьбу вашу черт побери», и по переводу 27-го стихотворения Катулла («Пьяной горечью Фалерна…»), и по заметке о шуточном стихотворении И. И. Дмитриева «Путешествие В. Л. П.» (1836):

«Для тех, которые любят Катулла, Грессета и Вольтера, для тех, которые любят поэзию не только в ее лирических порывах или в унылом вдохновении элегии, не только в обширных созданиях драмы и эпопеи, но и в игривости шутки, и в забавах ума, вдохновенных ясной веселостью, — искренность драгоценна в поэте. Нам приятно видеть поэта во всех состояниях, изменениях его живой и творческой души: и в печали, и в радости, и в парениях восторга, и в отдохновении чувств, и в Ювенальном негодовании, и в маленькой досаде на скучного соседа…»

А о Петронии в отрывке повести из римской жизни («Цезарь путешествовал…») сказано, что он «писал стихи не хуже Катулла».

Очаровательное подражание стихотворению Катулла на смерть воробья (III) есть и у Дельвига — «На смерть собаки Амики», — полное всяких античных реминисценций (здесь и «Амур и Грации», соответствующие Катулловым Veneres Cupidinesque, и Диана и поэт Бавий, который мучает всех «Семь уж люстров стихами жестокими») и кончающееся так:

Уж Амика ушла за Меркурием
За Коцит и за Лету печальную,
Невозвратно в обитель Аидову,
В те сады, где воробушек Лесбии
На руках у Катулла чиликает.

Следует отметить в этом стихотворении и его одиннадцатисложный размер, которым Дельвиг хотел как можно ближе передать катулловский фалеков стих, вскоре после Дельвига точно передаваемый Каролиной Павловой и в настоящее время ставший привычным для нашего слуха.

Интересен отзыв о Катулле учителя Пушкина и Дельвига Н. Ф. Кошанского, бывшего в царскосельском лицее профессором русской и латинской словесности: «В лирических стихах его есть превосходные творения и весьма приятные, он отличается нежностию чувств и выражений; кои, однако ж, показывают уже следы испорченного вкуса: ибо часто в стихах своих оскорбляет благоприличие и скромность». Последняя часть этого отзыва, конечно, не могла смутить ни Пушкина, ни Дельвига!

Гораздо меньше успеха имел у наших поэтов Проперций, заинтересовавший, однако, Майкова, которому принадлежат два вольных подражания XI и XIV элегиям книги первой: «Цинтии» и «Туллу».

Ф. ПЕТРОВСКИЙ

ВАЛЕРИЙ КАТУЛЛ

I

Эту новую маленькую книгу,

Жесткой пемзою1 вытертую гладко,

Подарю я кому? — Тебе, Корнелий!2

Ты безделки мои считал за дело

5 В годы те, когда, первым среди римлян,

Судьбы мира всего вместить решился

В три объемистых и ученых тома.3

Получай же на память эту книжку,

Хороша ли, худа ль. И пусть богиня

10 Пережить не одно ей даст столетье.

II

Милый птенчик, любовь моей подружки!

На колени приняв, с тобой играет

И балует она и милый пальчик

Подставляет для яростных укусов.

5 Когда так моя прелесть, жизнь, отрада

Забавляется, бог весть как, смеется,

Чтоб найти утешеньице в заботах,

Чтобы страсть (знаю — страсть!) не так пылала.

Тут и я поиграть с тобой хотел бы,

10 Чтоб печаль отлегла и стихло сердце.

III

Плачь, Венера, и вы, Утехи, плачьте!

Плачьте все, кто имеет в сердце нежность!

Бедный птенчик погиб моей подружки.

Бедный птенчик, любовь моей подружки.

5 Милых глаз ее был он ей дороже.

Слаще меда он был и знал хозяйку,

Как родимую мать дочурка знает.

Он с колен не слетал хозяйки милой.

Для нее лишь одной чирикал сладко.

10 То сюда, то туда порхал, играя.

А теперь он идет тропой туманной

В край ужасный, откуда нет возврата.

Будь же проклята ты, обитель ночи,

Орк, прекрасное все губящий жадно!

15 Ты воробушка чудного похитил!

О, злодейство! Увы! Несчастный птенчик!

Ты виной, что от слез, соленых, горьких,

Покраснели и вспухли милой глазки.

IV

Кораблик этот (он пред вами, странники!)

Клянется, что быстрейшим из судов морских

Когда-то был он: веслами ли движимый,

Летя ли вдаль под полотняным парусом,

5 Все баржи обгонял он и будары все,

Тому свидетель — бурный берег Адрии,

И круговые острова Кикладские,

И гордый Родос, Пропонтида страшная,

И Понта неприветливые гавани.4

10 Не кораблем, кудрявым лесом был он там.

На гребне Китарийском зеленел лесок,

С ветрами перешептываясь шелестом.

Поросший буком Китор, Амастрийский холм,

Вы видели, вы слышали, вы знаете

15 (Так говорит кораблик). В дни далекие

На ваших склонах подрастало деревцо,

В затоны ваши впились весла легкие,

От ваших скал, через моря бурливые,

Повез корабль хозяина. То в правый борт,

20 То в левый билась буря. То подхватывал

Попутный ветер с силой оба паруса.

К береговым богам мольбы о помощи

Не обращал он. И на затишь озера

Прозрачного сменил пучины дальние.

25 Все было и минуло. В сонной праздности

Дряхлеет он отныне, посвятив себя

Вам, двое братьев, Кастор с братом Кастора.5

V

Будем, Лесбия, жить, любя друг друга!

Пусть ворчат старики, — что нам их ропот?

За него не дадим монетки медной!

Пусть восходят и вновь заходят звезды, —

5 Помни: только лишь день погаснет краткий,

Бесконечную ночь нам спать придется.

Дай же тысячу сто мне поцелуев,

Снова тысячу дай и снова сотню,

И до тысячи вновь и снова до ста,

10 А когда мы дойдем до многих тысяч,

Перепутаем счет, чтоб мы не знали,

Чтобы сглазить не мог нас злой завистник,

Зная, сколько с тобой мы целовались.

VI

Флавий милый! Давно бы показал ты

Мне подружку свою — ведь ты не скрытен,

Безобразной не будь она и грубой.

Вижу, вижу, в распутную девчонку

5 Ты влюбился и совестно признаться.

Не проводишь ты ночи в одиночку.

Молча спальня твоя вопит об этом,

Вся в цветах и пропахшая бальзамом.

И подушка, помятая изрядно,

10 И кровати расшатанной, на ножках

Не стоящей, скрипенье и дрожанье

Не поможет молчать и отпираться.

Ты таким не ходил бы утомленным,

Если б втайне страстям не предавался.

15 Расскажи мне про радость и про горе,

И тебя и любовь твою до неба

Я прославлю крылатыми стихами.

VII

Спросишь, Лесбия, сколько поцелуев

Милых губ твоих страсть мою насытят?

Ты зыбучий сочти песок ливийский

В напоенной отравами Кирене,6

5 Где оракул полуденный Аммона7

И где Батта8 старинного могила.

В небе звезды сочти, что смотрят ночью

На людские потайные объятья.

Столько раз ненасытными губами

10 Поцелуй бесноватого Катулла,

Чтобы глаз не расчислил любопытный

И язык не рассплетничал лукавый.

VIII

Катулл измученный, оставь свои бредни:

Ведь то, что сгинуло, пора считать мертвым.

Сияло некогда и для тебя солнце,

Когда ты хаживал, куда вела дева,

5 Тобой любимая, как ни одна в мире.

Забавы были там, которых ты жаждал,

Приятные — о да! — и для твоей милой,

Сияло некогда и для тебя солнце,

Но вот, увы, претят уж ей твои ласки.

10 Так отступись и ты! Не мчись за ней следом,

Будь мужествен и тверд, перенося муки.

Прощай же, милая! Катулл сама твердость.

Не будет он, стеная, за тобой гнаться.

Но ты, несчастная, не раз о нем вспомнишь.

15 Любимая, ответь, что ждет тебя в жизни?

Кому покажешься прекрасней всех женщин?

Кто так тебя поймет? Кто назовет милой?

Кого ласкать начнешь? Кому кусать губы?

А ты, Катулл, терпи! Пребудь, Катулл, твердым!

IX

О Вераний, из всех друзей ближайших

Миль на триста ко мне всех прочих ближе!

Ты ль вернулся домой, к своим Пенатам,

К братьям верным и к матери-старушке?

5 Да, вернулся, — как рад я сладкой вести!

Видя целым тебя, вновь буду слушать

Об испанских краях, делах, народах

Твой обычный рассказ; на шее виснуть,

Без конца целовать в глаза и губы!

10 Много ль в мире найдешь людей блаженных,

Кто меня веселей, меня блаженней?

X

Вар9 мой с площади раз к своей подружке

Свел меня: посмотреть, — я был свободен.

Мигом я увидал, что потаскушка,

Но собой недурна и не без лоска.

5 Сели, стали болтать. Зашла беседа

Про Вифинию,10 — как, мол, там живется

И как много нажить сумел я денег.

Отвечал я как есть: что возвратились

Все ни с чем, как один, начальству даже

10 И тому не пришлось принарядиться.

Да и претор — свинья: свои же люди,

А ни на волос к ним вниманья!.. —11

«Все же, — отвечают они, — ты, верно, добыл

То, что там, говорят, вошло в обычай:

15 Для носилок людей?»12 И захотелось

Мне хвастнуть, что, мол, я других счастливей.

«Уж не так, говорю, мне было худо,

Хоть на долю мне край неважный выпал,

Чтоб шести не купить верзил здоровых!»

20 У меня же нигде, ни там, ни в Риме,

Ни единого нет, кто мог бы ножку

Старой койки моей взвалить на плечи…

А распутнице что? Она сейчас же:

«Мой Катулл, говорит, мне их на время

25 Одолжи, дорогой! Добраться надо

Мне к Серапису в храм»13. — «Ну что же, можно…

Завтра… только они… я спутал малость…

Так сказать, не мои… их мой товарищ

Цинна Гай…14 так сказать… себе их добыл…

30 Впрочем, он или я — совсем неважно:

Ими пользуюсь вроде как своими…»

До чего ж груба ты и настырна,

Человеку не дашь чуть-чуть забыться!

XI

Фурий, ты готов и Аврелий тоже

Провожать Катулла, хотя бы к Инду

Я ушел, где море бросает волны

На берег гулкий.

5 Иль в страну гиркан и арабов пышных,

К сакам и парфянам, стрелкам из лука,

Иль туда, где Нил семиустый мутью

Хляби пятнает.

Перейду ли Альп ледяные кручи,

10 Где поставил знак знаменитый Цезарь,

Галльский Рейн увижу иль дальних бриттов

Страшное море —

Все, что рок пошлет, пережить со мною

Вы готовы. Что ж, передайте милой

15 На прощанье слов от меня немного,

Злых и последних.

Со своими пусть кобелями дружит!

По три сотни их обнимает сразу,

Никого душой не любя, но печень

20 Каждому руша.

Только о моей пусть любви забудет!

По ее вине иссушилось сердце,

Как степной цветок, проходящим плугом

Тронутый насмерть.

XII

Марруцинец Асиний!15 Левой лапой

Ты орудуешь худо на попойках,

Ты платки у хозяина таскаешь.

Разве ж это забавно? Грубый дурень!

5 Это — грязная шутка и без вкуса.

Мне не веришь? Поверь хоть Поллиону!16

Брат твой золотом чистым был бы счастлив

Искупить твои кражи. Он воспитан,

Он изящен и знает толк в игрушках.

10 Жди же ямбов моих три злейших сотни.

Не цена дорога потери малой:

Это память о друге ненаглядном.

Из холстины иберской и сетабской

Мне в подарок прислал ее Вераний

15 И Фабулл. Я люблю платок не меньше,

Чем Верания милого с Фабуллом.17

XIII

Мой Фабулл! Накормлю тебя отлично

В дни ближайшие, если бог поможет.

Только сам озаботься угощеньем,

И вином, и хорошенькой девчонкой,

5 И весельем, и острыми словами.

Озаботься всем этим, и отлично

Угостишься, дружок! А у Катулла

В кошельке загнездилась паутина.

Но в обмен награжу тебя подарком

10 Превосходным, чудесным несравненно!

Благовоньем — его моей подружке

Подарили Утехи и Венера.

Чуть понюхаешь, взмолишься, чтоб тотчас

В нос всего тебя боги превратили.

XIV

Если б глаз моих ты милей мне не был,

Кальв18 любезнейший, за такой подарок

Я Ватиньевой отплатил бы злобой.19

Что я сделал, сказал я что дурного,

5 Чтоб казнить меня стольких виршеплетов

Пачкотней? Пусть погубит бог клиентов,

Наградивших тебя такой заразой!

Впрочем, нет! Если дар изящный этот

Преподнес тебе Сулла, муж ученый,

10 Так нимало не зол я. Нет, я счастлив,

Что труды твои не пропали даром.

Бог великий, чудовищная книга!

И ее ты, злодей, прислал Катуллу

Своему, чтоб я помер в одночасье,

15 В Сатурналии,20 в самый лучший праздник?

Не пройдет тебе, хитрый, даром шутка!

Спозаранку обегаю все лавки,

Книги Цесиев всяких и Аквинов

И Суффена отраву21 соберу я

20 И тебе отплачу ужасной пыткой.

Вы же прочь убирайтесь поскорее,

Прочь, откуда взялись на зло и скуку,

Язва века, негодные поэты!

XVI

Растяну вас и двину, негодяи!

Блудный Фурий и пащенок Аврелий!

По стихам моим, легким и нескромным,

Вы мальчишкой сочли меня бесстыдным.

5 Сердце чистым должно быть у поэта,

Но стихи его могут быть иными.

Даже блеск и соленость придает им

Легкой мысли нескромная усмешка.

Веселит она, нет, не лоботрясов,

10 А мужей бородатых, долгой жизнью

Утомленных и к страсти охладевших.

Вы же, счет потерявши поцелуям,

Не хотите считать меня мужчиной?

Растяну вас и двину, негодяи!

XVII

Городок мой! Желаешь ты на мосту веселиться.

В пляс пуститься готовы все. Одного только трусят —

Плох мостишка. Прогнил настил. Сваи стали трухлявы.

Тут держись! Полетишь стремглав! В топкой грязи увязнешь.

5 Пусть же крепкий получишь мост, как в мечтах тебе снится!

Лихо пусть по нему стучат ноги в пляске салийской!22

А за это позволь и мне всласть потешиться смехом.

Разреши с твоего моста сбросить вниз головою,

Вверх тормашки, как сена куль, землячка дорогого!

10 В лужу пусть кувырком летит, в топь, вонючую жижу,

Где чернейшей трясины гниль, где пучина болота!

Это — страшный дурак! Умом он глупее ребенка

Двух годков, что уснул, отца убаюканный песней.

Этот увалень взял себе чудо-девочку в жены,

15 Нежной козочки прелесть в ней, резвость юности первой.

Баловать бы ее, беречь, гроздь сладчайшую сада.

Дурень женке гулять дает. Сам не двинет и пальцем,

Сам и с места не встанет. Нет! Он улегся колодой,

Что, подрублена топором, хлоп, в канаву упала.

20 Пестрой жизни веселый шум не дойдет до канавы.

Вот таков же и мой дурак! Он не слышит, не видит,

Кто таков, позабыл давно, жив ли, нет ли, не знает.

Вот его с твоего моста сковырнуть мне охота!

Может быть, от сонливых дум он проснется в трясине,

25 В грязной тине оставит нрав свой тупой и холодный.

Так подкову теряет мул в жидкой луже болота.

XXII

Мой Вар! Суффена ты наверняка знаешь!

Суффен красив, воспитан, говорить мастер.

Вдобавок к остальному он стихи пишет.

По тысяче, по десять тысяч строк за день

5 Кропает, не как мы на черновых свертках,

На царских хартиях, чтоб переплет новый,

Чтоб скалки новые, чтоб вышито красным,

Свинцом расчерчено, начищено пемзой,

Стихи прочесть попробуй, и Суффен важный

10 Покажется бродягой, пастухом козьим.

Такая перемена! Вот стихов сила!

Никак не верится! Такой хитрец, умник,

Умней всех умников, из хитрецов — хитрый,

Становится последним дураком сразу,

15 Чуть за стихи возьмется. Никогда все же

Так горд он не бывает, до небес счастлив,

Поэзией своей он упоен, право.

Но будем откровенны! Таковы все мы.

Немножко от Суффена ты найдешь в каждом.

20 Смешны мы все, у каждого своя слабость.

Но за своей спиною не видать сумки.23

XXIII

Фурий! Нет у тебя ларя, нет печки,

Ни раба, ни клопа, ни паутины,

Есть отец лишь да мачеха, которым

Камни дай — разжуют и их отлично.

5 Право, счастье тебе с таким папашей

И с супругой железною папаши.

Что ж дивиться? Ведь вы бодры, здоровы,

Переварите все и не боитесь

Ни пожара, ни кражи нечестивой,

10 Ни отравы лихой, ни разоренья, —

Словом, беды любые вам не страшны.

Ваше тело от стужи, и от зноя,

И от голода до того иссохло,

Что давно уже стало тверже рога.

15 Чем же плохо тебе? Чем ты несчастлив?

Нету пота в тебе и нету слизи,

Нет слюны и в носу соплей зловредных, —

Чище чистого ты. Прибавь к тому же,

Что и зад у тебя солонки чище:

20 В год ты какаешь десять раз — не больше,

Кал твой тверже бобов и крепче гальки,

Можешь мять и тереть его руками —

Даже пальцев себе ты не измажешь,

Научись же ценить такое счастье

25 И не смей презирать все эти блага,

И привычку оставь по сто сестерций

Всюду клянчить: и так ты счастлив, Фурий!

XXV

Распутный Талл, изнеженный, нежней мозгов гусиных,

Иль кроличьего волоса, иль нитей паутинных,

Иль члена стариковского, иль самой мочки уха,

К тому же ненасытнее свирепствующей бури,

5 Суда ко дну пускающей у берегов Мелея!

Ты плащ мне возврати, о Талл, украденный тобою,

Платок сетабский, пестрые, узорные вифинки,

Их напоказ ты выставил, как родовые, дурень!

Ты из когтей их выпусти и мне верни скорее, —

10 Не то бока завядшие и дрябленькие ляжки —

Дождешься сраму! — жгучая тебе распишет плетка,

И, как корабль, застигнутый жестокой бурей в море,

Тогда ты под рукой моей заскачешь против воли!

XXVI

Не под северным ветром расположен

Хутор мой, не под бурями Фавона,

Не под Австром полуденным и Евром,24

Нет, заложен он за пятнадцать тысяч,

Вот чудовищный ветер и несносный!

XXVII

Ну-ка, мальчик-слуга, налей полнее

Чаши горького старого Фалерна,

Так велела Постумия25 — она же

Пьяных ягод пьянее виноградных.

5 Ты ж, погибель вина — вода, отсюда

Прочь ступай! Уходи к суровым, трезвым

Людям: чистым да будет сын Тионы!26

XXVIII

Злополучные спутники Пизона,27

С легкой ношею, с сумкой за плечами,

Друг Вераний, и ты, Фабулл несчастный!

Как живется вам? Вдосталь ли намерзлись

5 С вашим претором и наголодались?

Так же ль все барыши в расход списали,

Как и я, за моим гоняясь мотом,28

Уплатил за долги его — вот прибыль!

Меммий милый! Изрядно и жестоко

10 Ощипал он меня и облапошил.

Что я вижу? И вы в таком же счастье?

Облапошили вас и ощипали?

Вот они — покровители из знатных!

Чтоб вас прокляли боги и богини,

15 Вас — позорище Ромула и Рема!

XXIX

Кто видеть это может, кто терпеть готов?

Лишь плут, подлец бесстыжий, продувной игрок!

В руках Мамурры29 все богатства Галлии,

Все, чем богата дальняя Британия!

5 Ты видишь это, Ромул,30 и снести готов?

Ты, значит, плут бесстыжий, продувной игрок!

А он теперь, лоснящийся, напыщенный,

В чужих постелях знай себе валяется,

Петух, самец блудливый, жеребец лихой!

10 Ты видишь это, Ромул, и снести готов?

Ты, значит, плут бесстыжий, продувной игрок!

Затем ли на далекий остров Запада31

Ходил ты, цвет и слава победителей,

Чтобы вот этот твой кобель потрепанный

15 За сотней сотню расточал и тысячи?

Чудовищная щедрость, мотовства разгул!

Неужто мало прожито-просажено?

Сначала деньги прокутил отцовские,

Затем ограбил Понт,32 затем Иберию,33

20 Где Таг течет, река золотоносная,

Теперь дрожат и Галльский, и Британский край.34

Зачем с мерзавцем нянчитесь? Проматывать

Умеет деньги, больше ни на что не гож.

Не для того ль вы город погубили наш,

25 Благочестивый зять, благочестивый тесть?35

XXX

Ты жесток, мой Алфен, жалости нет к сверстникам игр в тебе,

К ним не памятлив ты, сердцем суров, другу неверный друг.

Предал друга шутя, мне изменил, весь — вероломство ты!

Помни, боги отмстят смертным за ложь! Зло ненавистно им.

5 Обо всем ты забыл. Вот одного бросил в беде меня.

Что же делать, скажи, людям теперь? Верить кому, скажи?

Сам же душу тебе вверить просил, в дружбу завлек меня.

Сам же верность во всем мне обещал, в сердце вселил любовь.

Все, что сделал, и все, что ты сказал, — вижу, пустой туман,

10 Легкий ветер и дым. Ото всего нынче отрекся ты.

Пусть забыл ты, но знай, бог не забыл! Верность-богиня ждет!

Ей заплатишь за все! Сроки придут! И пожалеешь ты!

XXXI

Всех полуостровов и островов в мире

Жемчужинка, мой Сирмион!36 — хоть их много

В озерах ясных и в морях Нептун держит.

Как счастлив я, как рад, что вновь тебя вижу

5 Расставшись с Финией, с Вифинией дальней,

Не верю сам, что предо мною ты, прежний.

О, что отраднее: забот свалить бремя

И возвратиться с легкою душой снова,

Устав от долгих странствий, к своему Лару37

10 И на давно желанном отдохнуть ложе!

Вот вся награда за труды мои… Милый

Мой Сирмион, ликуй: хозяин твой прибыл!

Ликуйте, озера Лабийского волны!

Все хохочите, сколько в доме есть Смехов!

XXXII

Я прошу, моя радость, Ипсифилла,

Наслажденье мое, моя утеха,

Днем проведать тебя позволь сегодня!

А позволишь — смотри, чтобы не в пору

5 Кто-нибудь за собой не запер двери,

Да сама никуда уйти не вздумай,

Но меня поджидай и приготовься

Девять кряду со мной сомкнуть объятий.

Если так, разрешай скорей: нет мочи, —

10 Пообедал я, сыт и, лежа навзничь,

И рубаху и плащ проткну, пожалуй.

XXXIV

В посвященье Диане мы,

Девы, юноши чистые.

Пойте, юноши чистые,

Пойте, девы, Диану!

5 О Латония, высшего

Дочь Юпитера вышняя,

О рожденная матерью

Под оливой делийской, —

Чтоб владычицей стала ты

10 Гор, лесов густолиственных,

И урочищ таинственных,

И потоков гремящих!

В муках родов глаголема

Ты Люциной-Юноною;38

15 Именуешься Тривией,

С чуждым светом Луною!

Бегом месячным меришь ты

Путь годов, и хозяину

Добрым полнишь ты сельский дом

20 Урожаем, богиня.

Под любым из имен святись

И для племени Ромула

Будь опорою доброю,

Как бывала издревле!

XXXV

Задушевному другу и поэту,

Пусть Цецилию39 скажут эти строки,

Чтоб в Верону летел, покинув стены

Кома Нового и Ларийский берег.

5 От знакомого нашего услышать

Может много он песен самых новых.

Если мудр он, пускай в дорогу мчится.

Пусть хоть тысячу раз в печали друга

На прощанье красавица окликнет

10 И, закинув на шею руки, скажет:

«Оставайся!» Бедняжка, так я слышал,

Безграничной горит к нему любовью.

«Диндимены» своей прочел начало

Ей поэт и огонь смертельной страсти

15 Заронил в необузданное сердце.

Понимаю тебя, о внучка Сафо!

О соперница муз! Она прекрасна —

«Диндимена»40, Цецилия созданье.

XXXVI

Хлам негодный, Волюзия41 анналы!

Вы сгорите, обет моей подружки

Выполняя. Утехам и Венере

Обещалась она, когда вернусь я

5 И метать перестану злые ямбы,

Худший вздор из дряннейшего поэта

Подарить хромоногому Гефесту

И спалить на безжалостных поленьях,

И решила негодная девчонка,

10 Что обет ее мил и остроумен!

Ты, рожденная морем темно-синим,

Ты царица Идалия и Урий,

Ты, Анкону хранящая и Голги,

Амафунт, и песчаный берег Книда,

15 И базар Адриатики, Диррахий,42

Благосклонно прими обет, Венера!

Вы ж не ждите! Живей в огонь ступайте,

Вздор нескладный, нелепица и бредни,

Хлам негодный, Волюзия анналы!

XXXVII

Кабак презренный, вы, кабацкая свора

У пятого столба от «Близнецов в шапке»43.

Мужчинами считаете себя только?

Иль девушки родятся вам одним в радость?

5 Вам пить и веселиться, мы ж ослов стадо?

Расселась сотня дурней или две сотни,

И думаете нагло, с вами нет сладу?

Не растянуть мне разве дураков двести?

Ошиблись. Будет жечь над кабаком надпись

10 Из яда скорпионов и моей злости.

Подружка милая из рук моих скрылась,

Любимой так другой уж не бывать в мире.

Великие я вел из-за нее битвы.

Теперь средь вас она, она лежит с вами,

15 Вы все с ней тешитесь (постыдная правда!),

Вы шалопаи, гниль, озорники, ферты.

Эй, слышишь, волосатый коновод шайки,

Ты, кроличье отродие, кельтибер44 мерзкий,

Эгнатий! Чем гордишься? — бородой клином? —

20 Оскалом челюстей, что ты мочой моешь?

XXXVIII

Плохо стало Катуллу, Корнифиций,45

Плохо, небом клянусь, и тяжко стало,

Что ни день, что ни час — то хуже, хуже…

Но утешил ли ты его хоть словом?

5 А ведь это легко, пустое дело!

Я сержусь на тебя… Ну где же дружба?

Но я все-таки жду хоть два словечка,

Пусть хоть грустных, как слезы Симонида.46

XXXIX

Эгнатий, чтоб хвастнуть зубами белыми,

Всегда готов смеяться. Скажем, суд идет

И плачут люди, слушая оратора, —

А он смеется. У костра печального47

5 Рыдает мать над сыном над единственным —

А он смеется. Где бы что бы ни было —

Смеется он. Манеру эту странную

Ни милой, ни изящной не могу назвать.

И вот что я скажу тебе, Эгнатий мой:

10 Кто б ни был ты — сабинец, или римлянин,

Тибурец, скряга-умбр, или толстяк этруск,

Иль черный ланувиец, пасть ощеривший,

Иль транспаданец (вспомним земляков своих!)48

Кто б ни был ты, любезнейший, скажу тебе:

15 Нельзя смеяться по любому поводу.

Нет ничего нелепей, чем нелепый смех.

Но ты — ты кельтибер. А в Кельтиберии

Уж так заведено — мочою собственной

Там чистят утром зубы и полощут рот.

20 И кто из кельтиберов белозубее,

Тот, значит, и мочу хлебал прилежнее.

XL

Что за черная желчь, злосчастный Равид,

В сети ямбов моих тебя погнала?

Что за мстительный бог тебя подвинул

На губительный этот спор и страшный?

5 Или хочешь ты стать молвы игрушкой?

Иль какой ни на есть ты славы жаждешь?

Что ж, бессмертным ты будешь! У Катулла

Отбивать ты осмелился подружку.

XLI

Амеана, потрепанная девка,

У меня десять тысяч попросила.

Потаскуха с носищем безобразным,

Казнокрада формийского49 подружка.

5 Эй, родня, кто в ответе за девчонку!

Кличьте лекарей, земляков зовите!

Не в себе эта шлюшка. Слов не тратьте,

Дело ясное, бредит как в горячке.

XLII

Все сюда, мои ямбы, поспешите!

Все сюда! Соберитесь отовсюду!

Девка подлая смеет нас дурачить.

И не хочет стихов моих тетрадку

5 Возвратить. Это слышите вы, ямбы?

Побегите за ней и отнимите!

Как узнать ее, спросите? — По смеху

Балаганному, по улыбке сучьей,

По бесстыдной, разнузданной походке.

10 Окружите ее, кричите в уши:

«Эй, распутница! Возврати тетрадки!

Возврати нам, распутница, тетрадки!»

В грош не ставит? Поганая подстилка!

Порожденье подлейшего разврата!

15 Только мало ей этого, наверно!

Если краски стыдливого румянца

На собачьей не выдавите морде,

Закричите еще раз, втрое громче:

«Эй, распутница! Возврати тетрадки

20 Возврати нам, распутница, тетрадки!»

Все напрасно! Ничем ее не тронуть!

Изменить вам придется обращенье,

Испытать, не подействует ли этак:

«Дева чистая, возврати тетрадки!»

XLIII

Добрый день, долгоносая девчонка,

Колченогая, с хрипотою в глотке,

Большерукая, с глазом, как у жабы,

С деревенским, нескладным разговором,

5 Казнокрада формийского подружка!

И тебя-то расславили красивой?

И тебя с нашей Лесбией сравнили?

О, бессмысленный век и бестолковый!

XLIV

Мой хуторок, сабинский ли, тибурский ли?50

Усадьбою тибурской те зовут тебя,

Кому Катулла обижать не хочется.

Клочком сабинским ты слывешь у недругов.

5 Но пусть сабинский, или нет, тибурский ты,

В деревне подгородной отдых радостен.

Там от простуды злостной я избавился.

А кто повинен в кашле? — Мой живот и я.

Польстились мы на угощенье пышное.

10 Поужинать я пожелал у Сестия.51

Его защиту выслушал от Антия,

Заразную, отравную, холодную.

И простудился. Тут меня озноб затряс,

Замучил кашель. Только в тишине твоей

15 Отвар крапивный и досуг спасли меня.

Тебя благодарю за исцеление,

За тяжкий грех ты жестко не казнил меня.

Одна лишь просьба: если речи Сестия

Мне встретятся еще раз, не ко мне, к нему

Озноб и лихорадка пусть привяжутся:

Зовет он в гости, книгу слушать мерзкую.

XLV

Акму нежно обняв, свою подругу,

«Акма, радость моя! — сказал Септимий, —

Если я не люблю тебя безумно

И любить не готов за годом годы,

5 Как на свете никто любить не в силах,

Пусть в Ливийских песках или на Инде

Повстречаюсь со львом я белоглазым!»

И Амур, до тех пор чихавший влево,

Тут же вправо чихнул в знак одобренья.

10 Акма, к другу слегка склонив головку

И пурпуровым ртом касаясь сладко

Томных юноши глаз, от страсти пьяных,

«Жизнь моя! — говорит. — Септимий милый!

Пусть нам будет Амур один владыкой!

15 Верь, сильней твоего, сильней и жарче

В каждой жилке моей пылает пламя!»

Вновь услышал Амур и не налево,

А направо чихнул в знак одобренья

Так, дорогу начав с благой приметы,

20 Оба любят они, любимы оба.

Акма другу милей всего на свете,

Всех сирийских богатств и всех британских.

И Септимий один у верной Акмы,

В нем блаженство ее и все желанья.

25 Кто счастливей бывал, какой влюбленный?

Кто Венеру знавал благоприятней?

XLVI

Вот повеяло вновь теплом весенним,

Вот под мягким Зефира дуновеньем

Равноденственная стихает буря.

Покидай же, Катулл, поля фригийцев,

5 Пашни тучные брось Никеи52 знойной:

К азиатским летим столицам славным.

Уже рвется душа и жаждет странствий,

Уж торопятся ноги в путь веселый.

Вы, попутчики милые, прощайте!

10 Хоть мы из дому вместе отправлялись,

По дорогам мы разным возвратимся.

XLVII

Эй вы, Порций с Сократием,53 отребье

Мира, пакость, подхвостники Пизона!

Вас Веранию и Фабуллу милым

Предпочел этот старый греховодник.

5 Потому-то с утра и до рассвета

Обжираетесь вы, нахально пьете,

А друзья мои бродят в переулках!

XLIX

О Марк Туллий! О ты, речистый самый

Из праправнуков Ромула на свете

В настоящем, прошедшем и грядущем!

Благодарность тебе с поклоном низким

5 Шлет Катулл, наихудший из поэтов.

Столь же самый плохой из всех поэтов,

Сколь ты лучше всех прочих адвокатов!

L

Друг Лициний! Вчера, в часы досуга

Мы табличками долго забавлялись.

Превосходно и весело играли.

Мы писали стихи поочередно.

5 Подбирали размеры и меняли.

Пили, шуткой на шутку отвечали.

И ушел я, твоим, Лициний, блеском

И твоим остроумием зажженный.

И еда не могла меня утешить,

10 Глаз бессонных в дремоте не смыкал я,

Словно пьяный, ворочался в постели,

Поджидая желанного рассвета,

Чтоб с тобой говорить, побыть с тобою.

И когда, треволненьем утомленный,

15 Полумертвый, застыл я на кровати,

Эти строчки тебе, мой самый милый,

Написал, чтоб мою тоску ты понял.

Берегись же, и просьб моих не вздумай

Осмеять, и не будь высокомерным,

Чтоб тебе не отмстила Немезида!

В гневе грозна она. Не богохульствуй!

LI

Кажется мне тот богоравным или —

Коль сказать не грех — божества счастливе

Кто сидит с тобой, постоянно может

Видеть и слышать

5 Сладостный твой смех; у меня, бедняги,

Лесбия, он все отнимает чувства:

Вижу лишь тебя — пропадает сразу

Голос мой звонкий.

Тотчас мой язык цепенеет; пламя

10 Пробегает вдруг в ослабевших членах,

Звон стоит в ушах, покрывает очи

Мрак непроглядный.

От безделья ты, мой Катулл, страдаешь,

От безделья ты бесишься так сильно.

15 От безделья царств и царей счастливых

Много погибло.

LII

Увы, Катулл, что ж умереть ты мешкаешь?

Водянка-Ноний54 в кресло сел курульное.55

Ватиний-лжец бесчестит фаски56 консула.

Увы, Катулл! Что ж умереть ты мешкаешь?

LIII

Я вчера рассмеялся на собранье.

Друг мой Кальв говорил на диво сильно.

Все Ватиния мерзости исчислил.

В восхищении кто-то руки поднял

5 И кричит: «Говорливый карапузик!»

LIV

Как орешек головка у Отона,

Ляжки Нерия, потные, не мыты.

Тихо-тонко Либон пускает ветры. —

Ну, не всем, так хоть этим ты гордишься

5 И мышиный жеребчик твой Фуфиций?

Ты ж опять на мои в обиде ямбы?

В них вина ль, знаменитый император?

LV

Если только я тебе не в тягость,

То открой мне, прошу, куда ты скрылся.

Я тебя искал на Малом поле,

Был и в цирке, был и в книжных лавках,

5 Был и в храме Юпитера священном.

Я бродил под портиком Помпея,57

Всех там останавливал девчонок,

Но они ни капли не смущались.

Я просил их: «Тотчас же верните

10 Мне Камерия, гадкие девчонки!»

Грудь открыв, одна из них сказала:

«Здесь он спрятан меж розовых сосочков!»

Нет, искать тебя — труд для Геркулеса…

Если б был я даже критским стражем,58

15 Если б мчался я на коне крылатом,

Если б взял я сандалии Персея

Или Реса проворную упряжку,

Если б был я героем крылоногим

И носился повсюду, словно ветер, —

20 Если б все это дал ты мне, Камерий,

Все равно бы мне кости разломило

После поисков таких, приятель,

Все равно бы усталость одолела.

Что молчишь? Откуда столько спеси?

25 Где ты будешь, скажи, откройся смело,

Выйди на свет, друг мой, без боязни.

К нежным девушкам, верно, в плен попал ты?

Коль язык ты держишь за зубами,

Наслаждений теряешь половину:

30 Болтовня всегда мила Венере.

Впрочем, можешь таиться, если хочешь,

Лишь бы вам любить друг друга крепче.

LVI

Как забавно, Катон мой, как занятно!

Стоит, право, послушать! Смейся громче!

Смейся, друг, над Катуллом, сколько хочешь!

Чрезвычайно забавно и занятно!

5 Я мальчишку в углу накрыл с девчонкой.

Я ременным хлыстом его ударил.

Да простит мне Венера прегрешенье!

LVII

В чудной дружбе два подлых негодяя:

Кот Мамурра и с ним — похабник Цезарь!

Что ж тут дивного? Те же грязь и пятна

На развратнике римском и формийском.

5 Оба мечены клеймами распутства,

Оба гнилы и оба полузнайки.

Ненасытны в грехах прелюбодейных,

Оба в тех же валяются постелях,

Друг у друга девчонок отбивают.

10 В чудной дружбе два подлых негодяя!

LVIII

Целий, Лесбия наша, Лесбия эта,

Эта Лесбия, что была Катуллу

И себя самого и всех милее,

В переулках теперь, на перекрестках

5 Величавого Рема внуков ловит.

LX

Как! Иль страшилище ливийских скал, львица,

Иль Сциллы лающей поганое брюхо

Тебя родило с каменным и злым сердцем?

В тоске последней, смертной, я тебе крикнул,

5 И рассмеялась ты, жестокая слишком!

LXI

О, холма Геликонского

Житель, племя Урании!

Ты, что нежную к мужу мчишь

Деву, о Гименей! Ио

5 Гименею, Гимену!

Ты чело увенчай венком

Майорана душистого,

Весел, в брачном иди плаще,

Белоснежные ноги сжав

10 Яркой обувью желтой!

Привлеченный веселым днем,

Звонким голосом брачные

Песни пой! Ударяй ногой

Оземь и потрясай в руке

15 Смольный свадебный факел!

Ныне с Манлием Виния

(И к фригийцу-судье сама

Не прекрасней Киприда шла!)59

В брак вступает при знаменье

20 Добром добрая дева,

Что взросла, как азийский мирт,

Весь цветами осыпанный, —

Хоры легкие нимф лесных

Для утехи своей его

25 Влагой росной питают.

Так иди же, иди сюда!

Брось утесы Теспийские60

И теснины Аонии,61

Где прохладная льется вниз

30 Нимфа к ним Аганиппа.62

В новый дом госпожу введи,

К мужу страстью горящую,

Оплети ей любовью дух,

Как блуждающий вкруг ствола

35 Плющ по дереву вьется.

Вы же, девы невинные,

Чей уже приближается

День такой же, начните в лад,

Пойте: «О Гименей! Ио

40 Гименею, Гимену!»

Чтобы шел к нам охотнее,

Слыша, как его славят здесь,

Свой священный исполнить долг,

Вождь Венеры благой, благих

45 Уз любви сочетатель.

Чаще робкими бог какой

Призываем влюбленными?

Кто из вышних людьми почтен боле?

О Гименей! Ио

50 Гименею, Гимену!

Старый кличет тебя отец

К детям, девушки в честь твою

Поясок развязать спешат,

Жадно, в трепете, юный муж

55 Гимнам внемлет Гимена!

В руки ярому юноше

Ты цветущую девушку

Отдаешь с материнского

Лона. О Гименей! Ио

60 Гименею, Гимену!

Без тебя наслаждения,

С доброй славой согласного,

Дать не может

Любовь — но даст,

Коль захочешь! Какой же бог

65 С этим богом сравнится?

Дом не даст без тебя детей,

И не сможет уже отец

Обеспечить свой род — но даст,

Коль захочешь! Какой же бог

70 С этим богом сравнится?

Без обрядов твоих святых

Не дала бы защитников

Для окраин страна, — но даст,

Коль захочешь! Какой же бог

75 С этим богом сравнится?

Так снимите ж с дверей засов

Перед девою! Факелы,

Видишь, кудри блестящие

Разметали? Но медлит стыд…

80 ………

………

………

………

Не оборет стыда и льет

85 Слезы: время идти ей.

Перестань же ты плакать, А-

врункулея, и страх откинь:

Ведь прекраснее женщины

Завтра светлый не встретит день,

90 Вставший из океана.

У владельца богатого

В пестром вешнем саду такой

Гиацинта встает цветок!

Но ты медлишь…

Уходит день, —

95 Выходи, молодая!

Выходи, молодая, раз

Ты согласна, послушайся!

Видишь, брачные факелы

Треплют кудри златистые?

100 Выходи, молодая!

Твой супруг, легкомысленно

Любодейству предавшийся,

Чувству низкому следуя,

Не захочет лежать вдали

105 От грудей твоих нежных.

Нет, как гибкая льнет лоза

К близ растущему дереву,

Так к объятьям твоим и он

Будет льнуть. Но уходит день, —

110 Выходи, молодая!

О, постель, что для каждого…

………

………

………

115 Белой ножкою ложа.

Сколько ныне супруга ждет

Новых радостей! Сколько их

Ночью ль темной, средь бела ль дня

Вкусит он! Но уходит день, —

120 Выходи, молодая!

Взвейте, мальчики, факелы!

Брачный, вижу я, плащ грядет!

Выступайте и пойте в лад:

«О Гимен, Гименей! Ио

125 Гименею, Гимену!»

Фесценнинские шутки63 пусть

Раздаются — чего ж молчать?

И орехов пусть мальчикам

Даст наложник, — утратил он

130 Ныне страсть господина!

Дай же, дай же орехов им

Ты, дружок нерадивый! Сам

Наигрался орехами!

Надо вспомнить Таласия!64

135 Дай, наложник, орехов!

Нынче утром еще торчал

У тебя на лице пушок.

Но цирюльник тебе губу

Бреет! Бедный же бедный ты!..

140 Дай, наложник, орехов!

Скажешь ты, раздушенный муж:

Нелегко отвыкать тебе

От безусых? — да срок пришел!

О Гимен, Гименей! Ио

145 Гименею, Гимену!

Знаем: лишь разрешенное

Ты изведал. Но нет, не то

Подобает женатому!

О Гимен, Гименей! Ио

150 Гименею, Гимену!

Ты ж, супруга, коль просит муж,

Берегись, не отказывай,

Чтоб не шел он других просить!

О Гимен, Гименей! Ио

155 Гименею, Гимену!

Вот как счастлив и как богат

Пред тобою супруга дом.

Будет он навсегда твоим, —

О Гимен, Гименей! Ио

160 Гименею, Гимену! —

До тех пор пока белая

Старость все не сведет концы,

Головою седой тряся.

О Гимен, Гименей! Ио

165 Гименею, Гимену!

С добрым знаменьем чрез порог

Золотой перейди стопой

Под лоснящейся притолкой!

О Гимен, Гименей! Ио

170 Гименею, Гимену!

Посмотри же: внутри супруг

Лег на ложе пурпурное,

Весь к тебе устремился он.

О Гимен, Гименей! Ио

175 Гименею, Гимену!

Нет, не менее, чем в твоем,

Тайно в сердце его горит

Пламя — глубже горит оно!

О Гимен, Гименей! Ио

180 Гименею, Гимену!

Ручку тонкую девушки

Брось, о брачная спутница!

К ложу мужнину пусть идет!

О Гимен, Гименей! Ио

185 Гименею, Гимену!

Вы же, добрые женщины,

Старым людям известные,

Уложите вы девушку!

О Гимен, Гименей! Ио

190 Гименею, Гимену!

Время! Можешь идти, супруг!

В спальню мужа взошла жена!

Молодое цветет лицо,

Словно белая лилия,

195 Словно мак огнецветный.

Но, супруг (мне свидетели

Боги в том), ты не менее

Сам прекрасен, Венерою

Не забыт… Но уходит день…

200 Так не медли же боле!

И не долго промедлил ты, —

Вот идешь! Да поможет вам

Всеблагая Венера. Ты

Взял открыто желанное

205 И любви не скрываешь.

Тот песка африканского

Иль сверкающих звезд ночных

Подсчитает вперед число,

Кто захочет исчислить игр

210 Ваших тысячи тысяч!

Так играйте ж и вскорости

Принесите детей: нельзя,

Чтоб остался столь древний род

Без потомства. Все тот же, пусть

215 Возрождается вечно!

Вскоре маленький пусть Торкват,

Потянувшись ручонками

С лона матери, радостно

Засмеется родителю,

220 Ротик полуоткрывши.

Пусть с родителем, с Манлием,

Будет схож. И незнающий

Пусть из всех узнает его.

Пусть застенчивость матери

225 На лице его будет.

Пусть от матери доброй честь

Так же сыну достанется,

Как от матери, лучшей всех,

Пенелопы, обрел навек,

230 Телемах свою славу.

Дверь закройте, о девушки!

Будет праздновать. Добрая,

Ты счастливой живи, чета,

Принося постоянные

235 Жертвы юности бодрой!

LXII

Юноши

Юноши! Веспер65 взошел. Подымайтесь! Веспер с Олимпа,

Жданный нами давно, наконец свой факел возносит.

Стало быть, время вставать, отходить от столов изобильных.

Скоро невеста придет, и славить начнут Гименея.

5 К нам, о Гимен, Гименей! Хвала Гименею, Гимену!

Девушки

Юношей видите ль вы, подружки? Вставайте навстречу!

Правда, — вечерней звезды показался огонь из-за Эты.66

Значит, время пришло, — поспешно юноши встали,

Смело встали, сейчас запоют: нужна им победа!

10 К нам, о Гимен, Гименей! Хвала Гименею, Гимену!

Юноши

Други, победная ветвь не легко нам достанется ныне:

Девушки молча стоят, задумавшись, припоминают,

Припоминают не зря, достойное что-то готовят.

Дивно ли, если у них все мысли в таком напряженье?

15 Мы же, — и слух не настроен у нас, и рассеяны мысли.

Нас победят поделом: победа усердие любит.

Медлить поздно, пора! Берегитесь, внимательны будьте!

Девушки скоро начнут, и нам отвечать им придется!

К нам, о Гимен, Гименей! Хвала Гименею, Гимену!

Девушки

20 Веспер! Жесточе тебя несется ли в небе светило?

Можешь девушку ты из объятий матери вырвать,

Вырвать у матери вдруг ты можешь смущенную дочку,

Чистую деву отдать горящему юноше можешь.

Так ли жестоко и враг ведет себя в граде плененном?

25 К нам, о Гимен, Гименей! Хвала Гименею, Гимену!

Юноши

Веспер! Какая звезда возвещает нам большее счастье?

Брачные светом своим ты смертных скрепляешь союзы, —

Что порешили мужи, порешили родители раньше.

И заключают союз не прежде, чем ты загоришься.

30 В радостный час что желанней тебя даруют нам боги?

К нам, о Гимен, Гименей! Хвала Гименею, Гимену!

Девушки

Веспер жестокий от нас одну отторгнул, подруги…

………

Ибо с приходом твоим всечасно бодрствует стража…

Юноши

Ночью скрывается тать, но сам ты его обличаешь,

35 Лишь под названьем другим67 с востока появишься, Веспер.

Плачутся девушки пусть и притворно тебя упрекают, —

В чем упрекают тебя, не жаждут ли девушки тайно?

К нам, о Гимен, Гименей! Хвала Гименею, Гимену!

Девушки

Скромно незримый цветок за садовой взрастает оградой.

40 Он неизвестен стадам, не бывал он плугом встревожен;

Нежат его ветерки, и росы питают и солнце,

Юношам многим он люб, он люб и девушкам многим.

Но лишь завянет цветок, подрезанный тоненьким ногтем,

Юношам он уж не люб, и девушкам боле не люб он.

45 Девушка так же: доколь не тронута, все ее любят.

Но лишь невинности цвет оскверненное тело утратит,

Юношей больше она не влечет, не мила и подругам.

К нам, о Гимен, Гименей! Хвала Гименею, Гимену!

Юноши

Если на поле пустом родится лоза одиноко,

50 Сил не имея расти, наливать созревшие гроздья,

Юное тело свое сгибая под собственным весом,

Так что верхушка ее до самых корней ниспадает,

Ни земледел, ни пастух о лозе не заботится дикой.

Но коль случайно сплелась она с покровителем-вязом,

55 И земледел и пастух о лозе заботиться станут.

Девушка так же, храня свое девство, стареет бесплодно.

Но если в брак она вступит, когда подойдет ее время,

Мужу дороже она и меньше родителям в тягость.

………

Перед супругом таким теперь не упорствуй, невеста!

60 Ты не упорствуй пред тем, кому тебя отдал родитель,

Сам твой родитель и мать — во всем их слушаться надо.

Девственность вся ли твоя? В ней есть и родителей доля:

Третья часть у отца, и также у матери третья,

Третья лишь часть у тебя! Так против двоих не упорствуй,

65 Коль над тобою права с приданым отдали зятю.

К нам, о Гимен, Гименей! Хвала Гименею, Гимену!

LXIII

По морям промчался Аттис на летучем, легком челне,

Поспешил проворным бегом в ту ли глушь фригийских лесов,68

В те ли дебри рощ дремучих, ко святым богини местам.

Подстрекаем буйной страстью, накатившей яростью пьян,

5 Убелил он острым камнем молодое тело свое.

И себя почуяв легким, ощутив безмужнюю плоть,

Окропляя теплой кровью кременистый выжженный луг,

Он взмахнул в руке девичьей томнозвучный, гулкий тимпан.69

Это — твой тимпан, Кивева, твой святой, о матерь, тимпан!

10 В кожу бычью впились пальцы. Под ладонью бубен запел.

Завопив, к друзьям послушным исступленный голос воззвал:

«В горы, галлы! В лес Кивевы! В дебри рощ спешите толпой!

В горы, галлы! Диндимены-госпожи покорная тварь!70

Рой изгнанников, за мною понеслись вы к чуждым краям,

15 По следам моим промчавшись, повинуясь речи моей.

Не страшил нас вал соленый, не смутила зыбкая хлябь.

Презирая дар Венеры, убелили вы свою плоть.

Веселитесь, быстро мчитесь, пусть взыграет сердце в груди.

Порадейте в честь богини! Поспешите, Галлы, за мной!

20 В лес фригийский! В дом Кивевы! Ко святым фригийским местам!

Там рокочет гулко бубен, там кимвалы звонко звенят.

Там менад,71 плющом увитых, хороводы топчут траву.

Восклицают там менады, в исступленной пляске кружась!

Там безумствует богини вдохновенно буйная рать!

25 Нам туда помчаться надо! Нас туда желанья зовут!»

Дева телом, бледный Аттис так вопил, сзывая друзей.

Отвечал мгновенным воплем одержимый, бешеный сонм.

Зазвенела медь кимвалов. Загудел протяжно тимпан.

По хребтам зеленой Иды72 полетел спеша хоровод.

Ударяет в бубен Аттис, задыхаясь, хрипло кричит.

Обезумев, мчится Аттис через дебри, яростный вождь.

Так, упряжки избегая, мчится телка, скинув ярмо.

За вождем, за буйной девой, в исступленье галлы летят.

И к святилищу Кивевы добежал измученный рой.

35 И уснул в изнеможенье, не вкусив Цереры даров.73

Долгий сон тяжелой дремой утомленным веки смежил.

Под покровом тихой лени угасает ярости пыл.

Но когда наутро солнца воссиял сверкающий глаз,

Сквозь эфир, над морем страшным, над пустынным ужасом гор,

40 И прогнал ночные тени огненосных коней полет,74

Тут покинул, вдаль умчавшись, быстролетный Аттиса сон.

В мощном лоне Пасифея75 приняла крылатого вновь.

Исчезает в сердце ярость, легковейный входит покой.

Все, что сделал, все, что было, вспоминает Аттис дрожа.

45 Понимает ясным взором, чем он стал, куда залетел.

С потрясенным сердцем снова он идет на берег морской.

Видит волн разбег широкий. Покатились слезы из глаз.

И свою родную землю он призвал с рыданьем в груди.

«Мать моя, страна родная, о моя родная страна!

50 Я, бедняк, тебя покинул, словно раб и жалкий беглец.

На погибельную Иду, ослепленный, я убежал.

Здесь хребты сияют снегом. Здесь гнездятся звери во льдах.

В их чудовищные норы я забрел в потайной щели.

Где же ты, страна родная? Как найду далекий мой край?

55 По тебе душа изныла, по тебе тоскуют глаза.

В этот миг короткий ярость ослабела в сердце моем.

Или мне в лесах скитаться, от друзей и дома вдали?

От тебя вдали, отчизна, вдалеке от милых родных.

Не увижу я гимнасий, площадей и шумных палестр.76

60 Я, несчастный, их покину. Буду снова, снова рыдать!

О, как был я горд и счастлив, о, как много я пережил!

Вот я дева, был мужчиной, был подростком, юношей был.

Был палестры лучшим цветом, первым был на поле борьбы.

65 От гостей гудели двери, от шагов был теплым порог.

Благовонными венками был украшен милый мой дом.

От постели, вечно весел, подымался я поутру.

И теперь мне стать служанкой, стать Кивевы верной рабой!

Стать менадой, стать калекой, стать бесплодным, бедным скопцом!

70 Стать бродягой в дебрях Иды на хребтах, закованных в лед.

По лесным влачиться щелям, во фригийских страшных горах!

Здесь козел живет скакучий, здесь клыкастый бродит кабан.

Ой-ой-ой! Себя сгубил я! Ой-ой-ой! Что сделать я мог!»

Чуть сорвался вопль плачевный с утомленных розовых губ,

75 Чуть до слуха гор богини долетел раскаянья стон,

Тотчас львов своих77 Кивева отпрягает, снявши ярмо.

Бычьих стад грозу и гибель, подстрекает левого так:

«Поспеши, мой друг свирепый, в богохульца ужас всели!

Пусть, охвачен темным страхом, возвратится в дебри лесов

80 Тот безумец, тот несчастный, кто бежал от власти моей.

Выгибай округло спину, ударяй ужасным хвостом.

Дебри гор наполни ревом, пусть рычанью вторит земля!

Потрясай жестокой гривой, пусть дыбится рыжая шерсть!»

Так велит Кивева зверю и снимает с шеи ярмо.

85 Стервенеет лев. Как пламя, входит в сердце яростный гнев.

Он идет, рычит, ломает под когтем кустарник сухой.

На гремучий вышел берег, убеленный пеной морской.

Видит Аттиса: у моря, у надбрежных мраморных скал.

Прыгнул лев, и мчится Аттис, оробев, в дремучую дебрь.

90 Там служанкой прожил Аттис до конца безрадостных дней.

О богиня! О Кивева, диндименских гор госпожа!

Пусть пребуду в отдаленье от твоих чудовищных тайн!

Пусть других пьянит твой ужас! Твой соблазн безумит других!

LXIV

Некогда челн из сосны, на хребте Пелиона78 рожденной,

Плыл, как преданье гласит, по водам спокойным Нептуна,

В край, где Фасис79 течет, к пределам владыки Эста,

В год, когда юношей цвет, аргосской краса молодежи,

5 Страстно похитить стремясь Золотое руно из Колхиды,

Быстрой решились кормой взбороздить соленые воды,

Весел еловых концом голубую взрывая поверхность.

Им богиня сама,80 что твердыни блюдет на высотах

Градов, корабль создала, дуновению ветра покорный,

10 Сосны своею рукой скрепляя для гнутого днища.

Килем впервые тогда прикоснулся корабль к Амфитрите.

Только лишь, режа волну, в открытое вышел он море,

И, под веслом закрутясь, побелели, запенились воды,

Из поседевших пучин показались над волнами лица:

15 Нимфы подводные, всплыв, нежданному чуду дивились.

И увидали тогда впервые смертные очи

В ясном свете дневном тела Нереид обнаженных,

Вплоть до упругих сосцов выступавших из пены кипящей.

Тут и к Фетиде Пелей устремился, любовью зажженный,

20 Тут и Фетида сама не презрела брака со смертным,

Тут и отец81 всемогущий вручил Фетиду Пелею.

Вам, о рожденные встарь, в блаженное время былое,

Вам, герои, привет, матерей золотое потомство!

23а Племя богов! Вам дважды привет! Благосклонными будьте!

Часто я в песне своей призывать вас буду, герои!

25 Первым тебя призову, возвеличенный факелом брачным,

Мощный Фессалии столп, Пелей, кому и Юпитер,

Сам родитель богов, уступил любимую деву.82

Ты ль не возлюбленный муж прекраснейшей дщери Нерея?

Ты ли не тот, кому уступила внучку Тефия

30 И Океан, что весь круг земной морями объемлет?

Время пришло, и когда желанные дни наступили,

В гости Фессалия вся сошлась к палатам Пелея.

Вот уже царский дворец веселой полон толпою;

Гости подарки несут, сияют радостью лица;

35 Весь опустел Киерон, Темпейские брошены долы,

Пусты Краннома дома, обезлюдели стены Лариссы, —

Все в Фарсалы сошлись, посетили фарсальские сени.83

Поле не пашет никто, у быков размягчаются выи,

Не прочищают лозы виноградной кривою мотыгой,

41 Не убавляет и нож садовника тени древесной;

40 Вол перестал сошником наклонным отваливать глыбы;

Дома покинутый плуг без дела печально ржавеет.

Ряд покоев дворца, на всем протяженье, роскошно

Светлым блестит серебром и золотом ярко горящим.

45 Тронов белеется кость, на столах драгоценные чаши

Блещут, — ликует дворец в сиянии царских сокровищ.

По середине дворца — богини брачное ложе,

Все из индийских клыков, пеленою покрыто пурпурной, —

Тканью, ракушек морских пунцовым пропитанной соком.

50 Вытканы были на ней деяния древних героев,

Славные подвиги их она с дивным искусством являла.

Вот Ариадна, одна, с пенношумного берега Дии,84

Неукротимый пожар не в силах сдерживать в сердце,

Смотрит, как в море Тезей с кораблями поспешно уходит;

55 Видит — не может сама тому, что видит, поверить:

Что, от обманчивых снов едва пробудясь, на пустынном

Бреге песчаном себя, несчастная, брошенной видит.

Он же, про деву забыв, ударяет веслами волны,

Бурному ветру свои обещанья вручая пустые!

60 С трав, нанесенных волной, в печали глядит Миноида,85

Как изваянье, увы, как вакханка из мрамора. Смотрит,

Смотрит вдаль и плывет по волнам великих сомнений.

Тонкий восточный убор упал с головы золотистой,

Полупрозрачная ткань не скрывает шею нагую,

65 И уж не вяжет тесьма грудей пленительных девы.

Что упадало с нее, с ее прекрасного тела,

Все омывали у ног морские соленые волны.

Но не смотрела она на убор, на влажные платья, —

Дева, надеясь еще, к тебе лишь, Тезей, устремлялась

70 Сердцем и всею душой и всею — безумная — мыслью.

Ах, несчастливица! Как омрачала ей дух Эрицина86

Плачем, не знавшим конца, тревог в ней тернии сея,

С дня того, как Тезей, на мощь свою гордо надеясь,

Отчий покинув предел, излучистый берег Пирея,

75 К злобному прибыл царю и увидел гортинские кровли.87

Город Кекропа пред тем, подавлен чумой жесточайшей,

Дал, по преданью, обет искупить Андрогея убийство

И посылать Минотавру, как дань, насущную пищу:

Юношей избранных цвет и лучших из дев незамужних.

80 Но, как от бедствий таких необширный измучился город,

Сам свое тело Тезей за свои дорогие Афины

В жертву отдать предпочел, чтобы впредь уже не было нужды,

Не хороня, хоронить на Крит увозимые жертвы.

Так на блестящем своем корабле, при ветре попутном,

85 Он к горделивым дворцам, к Миносу великому прибыл.

Тотчас на гостя глядит желанья исполненным взором

Царская дочь, что жила в объятиях матери нежных,

Средь благовонных пелен своей непорочной постели, —

Миртам подобна она, над струями Эврота88 возросшим,

90 Или же ярким цветам, под дыханьем весны запестревшим.

Девушка пламенный взор оторвать не успела от гостя,

Как уже чувствует: зной разливается жгучий по телу,

Вглубь, до мозга костей проникает пылающий пламень.

Ты, о безжалостный бог, поражающий сердце безумьем,

95 Мальчик святой, к печалям людским примешавший блаженство!

Ты, о богиня, кому Идалийские рощи подвластны!

О, по каким вы бросали волнам запылавшую деву,

Как заставляли ее о русом вздыхать чужеземце!

Как страшилась она, как сердце ее замирало,

100 Как от пыланья любви она золота стала бледнее

В час, как Тезей, устремясь с чудовищем буйным сразиться,

Шел, чтобы встретить конец или славу добыть как награду!

Хоть и напрасно, богам обещая угодные жертвы,

Не позволяла слетать молениям с уст молчаливых.

105 Как необузданный вихрь, что валит дыханием мощным

Дуб, чьи на Тавре крутом под ветром качаются ветви,

Или же ломит сосну шишконосную с потной корою,

И упадают они, накренясь, исторгнуты с корнем,

Все, что вокруг, широко своим сокрушая паденьем, —

110 Так и Тезей распластал свирепого, наземь повергнув:

Тщетно воздух пустой полубык бодает рогами!

Тут со славой Тезей обратно идет невредимый,

Свой неуверенный шаг направляет он ниткою тонкой,

Чтобы, когда Лабиринтом пойдет, по коварным изгибам,

115 Не заблудиться ему в недоступных для взора покоях.89

Но для чего, отступив далеко от замысла песни,

Стану еще вспоминать, как, родителя дома покинув,

Бросив объятья сестры, объятья матери бедной,

Плакавшей горько о том, что дочь дорогая исчезла,

120 Дева всему предпочла любовные ласки Тезея?

Иль как корабль уносил ее к пенному берегу Дии?

Или о том, как супруг с забывчивым сердцем покинул

Вскоре ее, когда еще сон ей сковывал вежды?

Долго она, говорят, кипела душой исступленной

125 И глубоко из груди исторгала звенящие клики;

То в печали, одна, поднималась на горы крутые,

Острый взор устремив на ширь необъятного моря;

То против трепетных волн бежала в соленую влагу,

Мягкий подол приподняв, обнажив белоснежные ноги.

130 Вот ее скорбная речь, последние пени несчастной,

С влажных слетавшие губ, холодевшей слезой орошенных:

«О, неужель, вероломный Тезей, увезя из отчизны,

Ты, вероломный, меня на прибрежье покинул пустынном?

Иль, обещанья забыв, священною волей бессмертных

135 Ты пренебрег и домой возвращаешься клятвопреступным?

Или ничто не могло смягчить жестоких решений?

Или в душе у тебя и малости нет милосердья,

Чтобы хоть жалость ко мне почувствовал ты, бессердечный?

Ветреный! Раньше ведь ты не такие давал мне обеты,

140 И не такие внушал ты надежды мне, злополучной, —

Радостный брак мне сулил, говорил мне о свадьбе желанной!

Все понапрасну; мои упованья развеяли ветры!

Женщина пусть ни одна не верит клятвам мужчины

И не надеется пусть, чтоб муж сдержал свое слово.

145 Если, желаньем горя, к чему-либо алчно стремятся,

Клясться готовы они, обещать ничего им не страшно.

Но лишь насытилось в них вожделение жадного сердца,

Слов уж не помнят они, не боятся они вероломства.

Боги! Не я ли тебя из вихря самого смерти

150 Вырвала и потерять скорей не решилась ли брата,90

Нежели в миг роковой тебя, обманщик, покинуть!

Вот за какую вину на съеденье зверям и пернатым

Я отдана, и никто мой прах не покроет землею.

Львица какая тебя родила под скалою пустынной?

155 Море какое, зачав, из бурной пучины извергло?

Сиртами ль ты порожден, Харибдой иль алчною Скиллой?

Так-то ты мне воздаешь за спасение сладостной жизни?

Если уж были тебе наши брачные узы не милы

Или отца-старика ты суровых укоров боялся,

160 Все же ты мог бы меня отвезти в вашу дальнюю землю;

Радостно было бы мне служить тебе верной рабою,

Белые ноги твои омывать водою прозрачной

Или на ложе твое стелить пурпурные ткани.

Но, обезумев, зачем я ветрам, разуменья лишенным,

165 Жалуюсь тщетно? Они, человеческим чуждые чувствам,

Кликам не внемлют моим и дать не могут ответа.

Он уже в море меж тем проплыл половину дороги,

А на пустынной траве и следов человека не видно.

Так и в последний мой час, надо мной издеваясь жестоко,

170 Рок не пошлет никого мои скорбные выслушать пени.

О всемогущий отец, Юпитер! Когда бы от века

Наших гнозийских брегов не касались Кекроповы кормы,

И никогда, ополчившись в поход на свирепого зверя,

На берег Крита канат вероломный моряк не закинул,

175 Умысел злой утаив под обличием, сладким для взора,

И не вкусил бы, как гость, покоя под нашею кровлей!

Ах! Но куда мне идти? Для погибшей какая надежда?

Вновь ли к Идейским горам устремиться?91 Но грозная бездна

Моря простерлась, увы, без края теперь между нами.

180 Помощи ждать от отца, которого бросила я же,

Следом за юношей мчась, обагренным погибелью брата?

Иль утешенье найду в любви неизменной супруга?

Морем не он ли бежит, выгибая упругие весла?

Кровли нет надо мной, — лишь берег, лишь остров пустынный…

185 Выхода нет мне: вокруг только волны морские бушуют,

Мне невозможно бежать, мне нет надежды, все немо,

Все безотрадно кругом и все о смерти вещает.

Пусть! Но не раньше мои потускнеют глаза перед смертью,

И не скорее душа истомленное тело покинет,

190 Чем у богов за обман испрошу правосудной я кары

И хоть в последний свой час небес обрету справедливость.

Вы, что деянья людей наказуете, мстя, Эвмениды!

Вы, на чьей голове извиваются лютые змеи,

Гневом чей лик искажен, в беспощадном сердце кипящем, —

195 Мчитесь, о, мчитесь сюда, внемлите словам моих жалоб!

Тщетно, злосчастная, их из глубин я души исторгаю,

Ах, я пылаю огнем, и душа слепа от безумья.

Раз моя искрення скорбь и по праву в груди зародилась,

Не потерпите, молю, чтоб рыдала я здесь понапрасну,

200 И, как Тезей вероломно меня одинокую бросил,

Так пусть, богини, себе и своим принесет он несчастье!»

Только исторгла она призыв свой из груди печальной

И за жестокость его в смятенье о каре взмолилась,

Волю явил повелитель богов — кивнул головою, —

205 Затрепетала земля, всколебались угрюмые воды

Моря, и сонм в небесах мерцающих звезд содрогнулся.

Разум Тезея меж тем окутался тьмой беспросветной:

Памяти сразу лишась, он все позабыл наставленья,

Те, что в прежние дни неизменно в уме его были:

210 Добрый не поднят был знак, не узнал скорбящий родитель,

Что невредимо Тезей вновь порт узрел Эрехтейский.92

Передают, что, когда от стен пречистой богини

Сына Эгей отпускал, ветрам его доверяя,

Вот какие, обняв, он юноше дал наставленья:

215 «Сын мой, ты, что один мне долгой жизни желанней,

Ты, возвращенный едва93 мне в годы старости поздней,

Сын мой, кого принужден я отдать судьбе неизвестной,

Ныне мой рок и твоя беззаветная доблесть отторгнут

Снова тебя от отца, — а мои ослабелые очи

220 Я не насытил еще возлюбленным образом сына.

Нет, не в веселье тебя провожу, не с легкой душою;

Благоприятной судьбы не дозволю нести тебе знаки.

Нет, сперва из груди я жалоб немало исторгну,

Прахом летучим, землей свои я посыплю седины,

225 Черные я паруса повешу на зыбкую мачту, —

Пусть всю горесть мою, пожар скорбящего сердца,

Парус иберской своей чернотою расскажет унылой.

Если ж пошлет тебе Та, что в святом обитает Итоне,94

Благоволив наш род защищать и престол Эрехтея,

230 Чтобы кровью быка свою обагрил ты десницу,

Пусть в душе у тебя и в памяти будут всечасно

Живы мои наставленья везде и во всякое время:

Только лишь очи твои холмы наши снова завидят,

Черные пусть со снастей корабельных опустят полотна,

235 Белые пусть паруса на крученых поднимут канатах,

Чтобы, завидевши их, познал я великую радость,

Что невредимым тебя мне день возвращает счастливый.

Помнил сначала Тезей отца наставленья, теперь же

Вдруг отлетели они, как тучи, гонимые ветром,

240 С горных слетают вершин, снегами вечно покрытых.

С крепости все между тем отец устремлял свои очи

Вдаль, и туманили взор ему горючие слезы.

И лишь завидел вдали из полотнища черного парус,

Тотчас с вершины скалы он стремительно бросился в море:

245 Думал отец, что Тезей безжалостным роком погублен.

Так, возвратившись под сень, омраченную смертью отцовской,

Жестокосердый Тезей испытал не меньшее горе,

Чем Миноиде он сам, забывчивый сердцем, доставил.

Дева в печали меж тем, на корму уходящую глядя,

250 Много мучительных дум питала в душе оскорбленной.

………

А с другой стороны цветущий Иакх95 приближался

С хором сатиров, с толпой силенов, на Нисе рожденных,96

Звал он тебя, Ариадна, к тебе, зажженный любовью.

Буйной толпою неслись в опьяненье веселом вакханки,

255 Вверх запрокинув лицо, «эвоэ!» восклицали протяжно.

Тирсы одни потрясали, листвой перевитые копья,

Те, растерзавши тельца, рассевали кровавые части,

Эти извивами змей опоясали тело, другие

Таинства знаки несли, в плетеных скрыв их кошницах

260 (Лишь посвященным одним возможно те таинства ведать).

Вскинувши руки, меж тем другие били в тимпаны

Иль заставляли бряцать кимвалы пронзительным звоном;

Роги у многих меж тем хрипящий гул издавали,

Страх наводящий напев раздавался из варварских дудок.

265 В изображеньях таких, богатая ткань устилала

Брачное ложе, украсив его покровом узорным.

Тут фессалийский народ, насытясь зрелищем этим,

В сторону стал отходить и богам уступать свое место.

Как, дуновеньем своим спокойное море тревожа,

270 Будит поутру зефир набегающий зыбкие волны.

В час, как Аврора встает на пороге светила-скитальца,

Волны же, тихо сперва гонимые легким дыханьем,

Движутся — нежно звучит их ропот, как хохот негромкий, —

Но уже ветер сильней, и множатся больше и больше,

275 И, в отдаленье катясь, мерцают пурпуровым светом.

Так покидали дворец из сеней уходящие гости

И по своим разбредались домам походкой нетвердой.

После ухода гостей, с вершины сойдя Пелиона,

Первым прибыл Хирон, подарки принес он лесные:

280 И полевые цветы, и те, что в краю фессалийском

Произрастают средь гор, и те, что в воздухе теплом

Возле реки рождены плодоносным дыханьем Фавона, —

Все их принес он, смешав и нескладно связав в плетеницы.

Благоуханием их услажденный дом улыбнулся.

285 Вскоре пришел и Пеней,97 покинув Темпейские долы,

Долы, которые лес опоясал, с гор нависая,

Те что сестер Мнемонид прославлены хором искусным.

Он не без дара пришел: с собою могучие буки

С корнем и лавры он нес со стволом высоким и стройным,

290 Трепетный также платан он влек и сестру Фаэтона98

Испепеленного; нес кипарис, возносящийся в небо.

Их, друг с другом сплетя, перед входом дворцовым расставил,

Чтобы он весь зеленел, осененный свежей листвою.

После него Прометей появился, умом исхищренный, —

295 Легкие знаки еще носил он той кары недавней,

Что претерпел, вися на скале, над отвесным обрывом

В Скифии, тело ж его цепями приковано было.

Вот и Родитель богов с детьми и святою супругой

С неба сошел, — ты один не явился, о Феб златокудрый,

300 С одноутробной сестрой,99 живущей в нагориях Идра,

Ибо, как ты, и сестра на Пелея смотрела с презреньем

И не хотела почтить Фетиды свадебный факел.

Боги едва возлегли на ложах своих белоснежных,

Поданы были столы с обильной и разной едою!

305 Дряхлое тело меж тем качая слабым движеньем,

Парки начали петь правдиворечивые песни.

Тело дрожащее их обернувшая плотно одежда,

Белая около пят, полосой окружалась пурпурной;

На голове у старух белоснежные были повязки,

310 Ловким движеньем рук они вечный урок выполняли:

Левая прялку рука держала, одетую волной,

Правая нитку легко, персты изгибая, сучила,

Быстро пальцем большим крутя, ее оправляла,

Ровное веретено круговым вращая движеньем;

315 Зуб работу равнял, ненужное все обрывая,

И на иссохших губах шерстяные висели обрывки,

Те, что, мешая сучить, на тоненьких нитках торчали.

Возле же ног их лежала, хранясь в плетеных корзинах,

Тонкая, нежная шерсть, руна белоснежного волна.

320 Шерсть чесали они и голосом звонко звучащим

В песне божественной так приоткрыли грядущие судьбы;

В песне, которой во лжи обличить не сможет потомство:

«Ты, о Гематии100 столп, о муж, прославленный сыном!

Ты, что великий почет приумножил доблестью вящей,

325 Слушай, что в радостный день тебе предскажут правдиво

Сестры! А вы между тем, предваряя грядущие судьбы,

Вейте бегущую нить, бегите кружась, веретёна!

Скоро придет для тебя несущий желанное мужу

Веспер, а с ним, со счастливой звездой, придет и супруга,

330 Та, что наполнит тебе любовью ласковой сердце,

Вместе свой нежащий сон съединить готова с тобою,

Нежно руками обвив твою могучую шею.

Вейте бегущую нить, бегите кружась, веретёна!

Дом ни один никогда любви подобной не видел,

335 Также любовь никогда не скреплялась подобным союзом

Или согласьем таким, что царит у Фетиды с Пелеем.

Вейте бегущую нить, бегите кружась, веретёна!

Сын родится от вас — Ахилл, не знающий страха.

Враг не спину его, но лишь храбрую грудь будет видеть.

340 Будет всегда победителем он на ристаниях конских,

Он быстроногую лань по горячему следу обгонит.

Вейте бегущую нить, бегите кружась, веретёна!

С ним герой ни один на войне не посмеет сравниться,

Той, где тевкрская кровь101 окрасит берег фригийский,

345 И разгромит наконец Пелопса коварного правнук

Трои высокий оплот, сломив его долгой осадой.

Вейте бегущую нить, бегите кружась, веретёна!

Храбрую доблесть его и светлые мужа деянья

На погребенье сынов вспоминать будут матери часто,

350 Пряди седые волос распустив над горестным прахом,

Немощно, дряхлой рукой в увядшую грудь ударяя.

Вейте бегущую нить, бегите кружась, веретёна!

Как с пожелтевших полей собирая обильную жатву,

Жнет земледелец свой хлеб под жарко пылающим солнцем,

355 Так он троянских сынов враждебным скосит железом.

Вейте бегущую нить, бегите кружась, веретёна!

Будет Скамандра волна102 свидетелем подвигов славных

Там, где река в Геллеспонт на пространстве широком впадает:

Грудой порубленных тел теченье ее преградится,

360 Гордые волны реки согреются, смешаны с кровью.

Вейте бегущую нить, бегите кружась, веретёна!

Будет свидетелем та обреченная смерти добыча

В час, как высокий костер, на холме воздвигнутый, будет

Тела невинного ждать для жертвы заколотой девы.

365 Вейте бегущую нить, бегите кружась, веретёна!

Ибо, лишь только судьба позволит усталым ахейцам

Цепи Нептуна порвать, оковавшие дарданян город,

Над знаменитым холмом прольется кровь Поликсены.

Как под двуострым мечом бессильная падает жертва,

370 Так на колени она повергнется телом безглавым.103

Вейте бегущую нить, бегите кружась, веретёна!

Будьте же смелы теперь, в желанной любви сочетайтесь!

Пусть счастливый союз супруга свяжет с богиней,

Пусть жена наконец отдастся горящему мужу!

375 Вечно ведущие нить, бегите кружась, веретёна!

Завтра кормилица, вновь на рассвете ее увидавши,

Шею ее окружить вчерашнею ниткой не сможет.104

Вейте бегущую нить, бегите кружась, веретёна!

Пусть не волнуется мать, что дочь, в разлуке с супругом,

380 Ей не позволит мечтать о рожденье внучат драгоценных.

Вейте бегущую нить, бегите кружась, веретёна!»

Так, предсказанья свои вещая когда-то Пелею,

Пели счастливую песнь божественным голосом Парки.

Ибо нередко тогда к целомудренным домам героев

385 Боги спускались с небес и в смертном являлись собранье, —

Ибо еще никогда не страдало тогда благочестье.

Часто Родитель богов, восседая в сверкающем храме,

В праздник, бывало, когда годовые приносятся жертвы,

Сам на земле созерцал, как сотни быков умерщвлялись.

390 Часто и Либер105 хмельной с высокой вершины Парнаса

Вел восклицавших тиад,106 растрепавших небрежные кудри.

Ревностно Дельфы тогда, из ограды толпой высыпая,

Бога спешили встречать, и дым алтарный курился.

Часто в смертельном бою, бывало, участвовал Маворс,

395 Или Тритона-ручья богиня, иль Дева Рамнунта.107

Вооруженных бойцов возбуждали бессмертные боги.

Ныне ж, когда вся земля преступным набухла бесчестьем

И справедливость людьми отвергнута ради корысти,

Братья руки свои обагряют братскою кровью,

400 И перестал уже сын скорбеть о родительской смерти,

Ныне, когда и отец кончины первенца жаждет,

Чтобы, свободный, он мог овладеть цветущей невесткой,

Иль нечестивая мать, невинностью пользуясь сына,

Уж не боится святых опозорить бесстыдно Пенатов,

405 Всё, что преступно и нет, в злосчастном спутав безумье, —

Мы отвратили от нас помышленья богов справедливых;

Боги оказывать честь не хотят уже сборищам нашим,

И не являются нам в сиянии света дневного.

LXV

Черное горе, вседневные беды меня отдалили,

Милый Гортал,108 от труда в честь величавых сестер.109

Сладостных муз легкокрылое племя создать не способен

Дух отягченный. Поник разум в тоске и слезах.

5 Брата бледнеющий призрак110 давно ли в глубинах поддонных

Зяблый летейский поток влагой забвенья омыл?

Взморье Ретейское111 в Трое далекой любимые кости

Похоронило, навек друга отняв от друзей.

Слова тебе не скажу, и рассказов твоих не услышу,

10 И не увижу уже глаз, что мне жизни милей.

Брат ненаглядный! Любить тебя буду и ныне и вечно.

Вечно о смерти твоей петь мне печальную песнь!

Так под зеленой листвою, под купами рощ темнолистых,

Льется соловушки стон, вечный об Итисе плач.112

15 Но, хоть убитый печалью, Гортал, я тебе посылаю

Стих Каллимаха. Его я для тебя перевел.

Так не считай, что советы твои, словно ветер летучий,

Словно туман, из души вмиг ускользнули моей,

Так тихонько скользнув, из-за пазухи девушки скромной

20 Яблоко падает вдруг — тайный подарок любви.113

В страсти забыла бедняжка, что скрыто за тонкой холстинкой.

Видит, что мать подошла. В страхе вскочила. Бежит,

Яблоко катится быстро, стремится шурша по наклону,

На виноватом лице вспыхнул румянец стыда.

LXVI

Тот, кто все рассмотрел огни необъятного мира,

Кто восхождение звезд и нисхожденье постиг,

Понял, как пламенный блеск тускнеет бегущего солнца,

Как в им назначенный срок звезды уходят с небес,

5 Как с небесных путей к высоким скалам Латмийским

Нежным призывом любовь Тривию сводит тайком,114

Тот же Конон115 и меня увидал, косу Береники,116

Между небесных огней яркий пролившую свет,

Ту, которую всем посвящала бессмертным царица,

10 Стройные руки свои к небу с молитвой воздев,

Тою порою, как царь, осчастливленный браком недавним,

В край ассирийский пошел, опустошеньем грозя,

Сладостный след сохраняя еще состязанья ночного,

Битвы, добывшей ему девственных прелестей дань,

15 Разве любовь не мила жене новобрачной? И разве,

Плача у ложа утех между огней торжества,

Дева не лживой слезой омрачает родителей радость?

Нет, я богами клянусь, — стоны неискренни дев.

В том убедили меня стенанья и пени царицы

20 В час, как на гибельный бой шел ее муж молодой.

Разве ты слезы лила не о том, что покинуто ложе,

Но лишь о том, что с тобой милый твой брат117 разлучен?

О, как до мозга костей тебя пронзила тревога,

Бурным волненьем своим всю твою душу объяв!

25 Чувства утратив, ума ты едва не лишилась, а прежде,

Знаю, с детства еще духом была ты тверда.

Подвиг забыла ли ты, который смутит и храбрейших,

Коим и мужа и трон завоевала себе?118

Сколько печальных речей при проводах ты говорила!

30 Боги! Печальной рукой сколько ты вытерла слез!

Кто из бессмертных тебя изменил? Иль с телом желанным

В долгой разлуке бывать любящим так тяжело?

Кровь проливая быков, чтобы муж твой любимый вернулся,

Ты в этот час и меня всем посвящала богам, —

35 Лишь бы вернуться ему! А он в то время с Египтом

В непродолжительный срок Азию пленную слил.

Сбылись желанья твои — и вот, в исполненье обетов,

Приобщена я как дар к хору небесных светил.

Я против воли — клянусь тобой и твоей головою! —

40 О, против воли твое я покидала чело.

Ждет того должная мзда, кто подобную клятву нарушит!

Правда, — но кто ж устоит против железа, увы?

Сломлен был силой его из холмов высочайший, какие

Видит в полете своем Фии блистающий сын,119

45 В те времена, как, открыв себе новое море, мидяне

Через прорытый Афон двинули варварский флот.120

Как устоять волосам, когда все сокрушает железо?

Боги! Пусть пропадет племя халибов121 навек! —

Этот народ стал первым искать рудоносные жилы

В недрах земли и огнем твердость железа смягчать!

Срезаны раньше меня, о судьбе моей плакали сестры, —

Но в этот миг, бороздя воздух шумящим крылом,

Одноутробный брат эфиопа Мемнона,122 Локридской

Конь Арсинои,123 меня в небо унес на себе.

55 Там он меня поместил на невинное лоно Венеры,124

Через эфирную тьму вместе со мной пролетев.

Так Зефирита сама — гречанка, чей дом на прибрежье

Знойном Канопа,125 — туда древле послала слугу,

Чтобы сиял не один средь небесных огней многоцветных

60 У Ариадны с чела снятый венец золотой,126

Но чтобы также и мы, божеству посвященные пряди

С русой твоей головы, в небе горели меж звезд.

Влажной была я от слез, в обитель бессмертных вселяясь,

В час, как богиня меня новой явила звездой.

65 Ныне свирепого Льва я сияньем касаюсь и Девы;

И — Ликаонова дочь — рядом Каллисто со мной.

К западу я устремляюсь, на миг лишь, вечером поздним,

Следом за мной в океан медленный сходит Боот.127

И хоть меня по ночам стопы попирают бессмертных,

70 Вновь я Тефии седой возвращена поутру.

То, что скажу, ты без гнева прими, о Рамнунтская Дева,

Истину скрыть никакой страх не заставит меня, —

Пусть на меня, возмутясь, обрушат проклятия звезды, —

Что затаила в душе, все я открою сейчас:

75 Здесь я не так веселюсь, как скорблю, что пришлось разлучиться,

Да, разлучиться навек мне с головой госпожи.

Волосы холить свои изощрялась искусная дева, —

Сколько сирийских мастей я выпивала тогда!

Вы, кого сочетать долженствует свадебный факел!

80 Прежде чем скинуть покров, нежную грудь обнажить,

Юное тело отдать супруга любовным объятьям,

Мне из ониксовых чаш радостно лейте елей;

Радостно лейте, молясь о всегда целомудренном ложе.

Но если будет жена любодеянья творить,

85 Пусть бесплодная пыль вопьет ее дар злополучный, —

От недостойной жены жертвы принять не могу.

Так, новобрачные, — пусть и под вашею кровлей всечасно

Вместе с согласьем любовь долгие годы живет.

Ты же, царица, когда, на небесные глядя созвездья,

90 Будешь Венере дары в праздничный день приносить,

Также и мне удели сирийских часть благовоний,

Не откажи и меня жертвой богатой почтить.

Если бы звездам упасть! Вновь быть бы мне царской косою!

О, если б вновь Водолей близ Ориона сиял!

LXVIII

То, что стесненный судьбою и горем подавленный тяжким

Шлешь ты мне это письмо, краткое, полное слез,

Пишешь, что ты, средь пенных валов потерпевши крушенье

Смертной достигнув черты, помощи ждешь от меня,

5 Что на твоем одиноком, покинутом ложе Венера

Ночью забыться тебе сладостным сном не дает

И что в бессонную ночь беспокойную душу не могут

Музы тебе усладить песнями древних певцов, —

Радостно мне потому, что другом меня ты считаешь,

10 Если Венеры и Муз ищешь даров у меня.

Но узнай же и ты о моих злоключениях, Аллий,

И не подумай, что я гостеприимство не чту.

Внемли, в какую пучину Судьбы я сам погрузился,

Чтоб у несчастного ты счастья даров не просил.

15 Только успел я надеть на себя белоснежную тогу,

В лучшую пору, когда жизнь расцветала весной;

Вдоволь шутил я тогда и чужд не остался богине,

Что с треволненьями слить сладкую горечь могла.

До в беспредельной печали смерть брата эти забавы

20 Разом умчала. О брат! Горе, ты взят у меня!

Хрупкое счастье мое ты навеки сломал, умирая,

Вместе с тобой погребен мой опечаленный дом.

Вместе с тобою погибли и радости все; их питала

Прежде, при жизни твоей, милого брата любовь.

25 С гибелью брата изгнал навек я из сердца все эти

Страсти мои, из души все наслажденья изгнал.

Пишешь ты: «Стыд и позор оставаться в Вероне Катуллу:

Там ведь любой человек, если он лучше других,

Мерзнет в постели один и никак не может согреться».

30 Аллий, ведь то не позор, это скорее — беда.

Так извини, коль даров, что хотел от меня получить ты,

Не посылаю тебе: скорбь их взяла у меня.

Даже и книг у меня совсем немного с собою,

Ибо я в Риме живу: в Риме мой истинный дом.

35 Там жилище мое, и там моя жизнь протекает:

Вместе со мной лишь один ларчик приехал сюда.

Раз это так, не подумай, что я по умыслу злому

Так поступаю, что я душу тебе не открыл.

Пусть на просьбу твою я ни тем, ни другим не ответил:

40 Все бы я отдал тебе, если бы только имел.

Но не могу умолчать, о богини, в чем Аллий мне подал

Помощь свою и о том, как я обязан ему:

Чтобы бегущая жизнь в приносящих забвенье столетьях

Рвение это его тьмой не покрыла ночной:

45 Вам я поведаю, вы же поведайте тысячам многим,

Сделайте так, чтобы лист ветхий о нем говорил.

………

Чтобы посмертно обрел славу все большую он,

Чтобы паук, в вышине паутину тонко свивая,

50 Той паутиной покрыть Аллия имя не мог.

Знаете вы ведь, какую тогда Амафунта богиня

Мне причинила печаль, что мне пришлось пережить;

Был я огнем опален, словно скалы Тринакрии, словно

Воды Малийских ключей, бьющих вблизи Фермопил.

55 Скорбные очи мои в постоянном истаяли плаче,

Горестный дождь орошал впалые щеки мои.

Словно источник, что бьет из-под мохом поросшего камня,

С горной вершины летит, ярко на солнце блестя,

И упадает, крутясь, с крутизны обрыва в долину,

60 Где, пробежав поперек людной широкой тропы,

Он облегченье несет истомленным зноем прохожим,

В дни, когда в трещинах вся почва сожженых полей;

Иль словно мягкий порыв попутного ветра, который

Кастор с Поллуксом пошлют, внявши мольбам моряков

65 В час, когда по морю их бросает черная буря, —

Точно такой для меня Аллия помощь была.

Он до широких пределов раздвинул стесненное поле,

Он же мне дом даровал, мне и моей госпоже,

Рядом с которой взаимной любовью я наслаждался.

70 В дом мой богиня моя чистая тихо вошла

И на пороге, натертом до блеска, опершись стопою,

Яркий поставила свой крепко она башмачок;

Так Лаодамия древле, пылая любовью горячей,

К Протесилаю пришла, к милому мужу в чертог.

75 Тщетно воздвигнут он был, ибо жертва священная кровью

Не утолила еще в небе живущих богов.

Дева Рамнунта, пускай ни к чему не стремлюсь я так сильно,

Что против воли владык дерзко творит человек.

И Лаодамия, лишь потеряв супруга, узнала,

80 Как этот жертвенник ждал крови, угодной богам;

Прежде пришлось из объятий ей выпустить милого мужа,

Нежели зиму одну, зиму другую она

В долгие ночи свою ненасытную страсть утолила,

Чтобы могла она жить, брака конец пережив.

85 Ведали Парки — недолго он будет с любимою, если

Воином к стенам твоим он поспешит, Илион:

Ибо в то время уже похищеньем Елены знатнейших

Троя аргивских мужей стала к себе привлекать.

Троя (о ужас!) — могила для Азии и для Европы,

90 Троя — безвременный прах доблестей всех и мужей;

И не она ль причинила погибель злосчастную брату

Милому. Брата навек милого я потерял!

Брат мой несчастный, увы, лишенный света земного,

Вместе с тобой погребен мой опечаленный дом,

95 Вместе с тобою погибли и все мои радости также, —

Нежной любовью своей ты их лелеял живой.

Ныне далеко тебя, не среди погребений знакомых

И не близ праха родных похоронили, мой брат,

В Трое распущенной, в Трое твоя злосчастная урна

100 В поле зарыта чужом, там, возле края земли.

В дальней стране, куда, — повествует молва, — поспешала

Греции юность, очаг бросив Пенатов своих,

Чтобы, ликуя, Парис, похитив неверную, с нею

В брачном покое не мог мирно часы проводить.

105 Вот, Лаодамия, вот причина того, что был отнят

Милый супруг у тебя, жизни милей и души.

Ты же с такой высоты всеобъемлющей жаркой любовью,

Словно с обрыва, была брошена в пропасти зев;

Пропасть та, говорят, близ Пенея Килленского почву

110 Тучную, влагу впитав, всю осушает собой;

Некогда вырыл ее, сердцевину горы прорубивши

Амфитриона, твердят, сын, но не истинный сын.

В пору, когда он сразил Стимфалийских чудовищ стрелою

Верной своей, как велел низкий властитель ему.

115 Чтобы все больше богов вступало в небесные двери.

Чтобы недолго еще Геба невинной была.

Но у любви у твоей глубина той пропасти глубже;

Ею научена ты с кротостью иго терпеть:

Ибо не столь драгоценен годами согбенному деду

120 Поздно родившийся внук, дочки единственный сын.

Кто, наконец обретенный, явился наследником деда.

Имя которого тот внес в завещанье свое,

Радость бесчестной родни, осмеянья достойной, нарушив

И от своей седины коршуна прочь отогнав;

125 И белоснежному так голубку не рада подружка

Та, что бесстыдней еще, как повествуют о том,

С клюва язвящего рада без счета срывать поцелуи,

Нежели женщина, в ком вечно желанья кипят.

Ты же одна победила их всех, одержимых страстями,

130 Соединившись навек с русым супругом своим.

Или ни в чем, иль в малом совсем лишь ей уступая,

Ты, мой светоч, придя, крепко прильнула ко мне;

Как беспокойный тогда Купидон вкруг тебя увивался,

В желто-шафранной своей тунике, ясный, блистал.

135 Но хоть она и бывает Катуллом одним недовольна,

Тайны редких измен скромной простим госложе,

Чтобы несносными мы, по обычаю глупых, не стали.

Часто Юнона сама, вышняя между богинь,

Зная супруга вину, разгоревшийся гнев умеряла,

140 Хоть и не раз изменял ей Громовержец тайком.

Люди земные отнюдь не должны равняться с богами,

………

………

Сбрось же ты бремя, оно старцам дрожащим под стать.

Все же вошла она в дом, не отцовской рукою ведома,

В дом, что Ассирии был залит духами тогда;

145 Много чудесных даров мне той ночью она подарила,

Их для меня отняла тайно у мужа она.

Хватит с меня и того, что мне одному достается

День, что отметит она, камешек белый избрав.

Вот мой подарок тебе; как сумел, его в песню облек я,

150 Аллий, за много услуг он воздается тебе,

Чтоб не разъела твое щербатая ржавчина имя

Нынче и завтра и впредь в многие, многие дни.

Пусть же так много даров сегодня дарует Фемида,

Сколько дарила она доблестным древним мужам.

155 Счастлив ты будь и она, кто жизнью твоею зовется,

Также и дом твой, где мы с милой резвились моей;

Равно и тот, кто первым тебя нам передал, — Ансер,

Первый, откуда ко мне блага явились мои.

Всех предпочтенней — она, кто меня самого мне дороже;

Свет мой, пока ты жива, — сладостна жизнь для меня.

LXIX

Зря удивляешься, Руф,128 что такой не найдется бабенки,

Чтоб хоть однажды с тобой лечь согласилась в постель.

Редкий наряд посули — все равно уломать не сумеешь.

Жемчуг в подарок неси — толку и в жемчуге нет.

5 Слух нехороший идет: говорят, поселилась под мышкой

Дикая тварь у тебя — старый, вонючий козел.

Люди боятся его. И верно: скотина презлая.

Кто ж из красавиц, чудак, лечь пожелает с козлом?129

Только покажешься ты — и все обращаются в бегство.

10 Либо вонять перестань, либо пеняй на себя!

LXX

Милая мне говорит: лишь твоею хочу быть женою,

Даже Юпитер желать стал бы напрасно меня.

Так говорит. Но что женщина в страсти любовнику шепчет,

В воздухе и на воде быстротекущей пиши!

LXXI

Запах козлиный ужасен, хоть будь он трикраты заслужен.

Злая подагра, увы, также несносная вещь!

Что ж, удивительно, значит, двойным наказаньем наказан

Недруг твой, кто у тебя отнял подруги любовь:

5 Только обнимется с ней, постигает обоих возмездье —

Вонь удушает ее. Мучит подагра его.

LXXII

Лесбия, ты говорила когда-то, что любишь и хочешь

Только меня, что тебе даже Юпитер не мил.

Что ж, и тебя я любил, и не так, как подружку желают,

Нет же, как добрый отец любит родимых детей.

5 Знаю тебя я теперь, и хоть страсть меня мучает жарче,

Много дешевле ты все ж, много пошлей для меня.

Что же случилось? Твое безрассудство виной, что любовник

Жаждет тебя все сильней, но уж не может любить.

LXXIII

Нет, не надейся приязнь заслужить и признательность друга.

Благочестивой любви лучше в награду не жди!

Неблагодарность царит, добро не приносит награды,

Где уж награды! Добро горечь родит и тоску.

5 Так и со мною. Врагом моим злейшим и самым жестоким

Тот оказался, кому другом и братом я был.

LXXXVII-LXXV

Нет, ни одна среди женщин такой похвалиться не может

Преданной дружбой, как я, Лесбия, был тебе друг.

Крепче, чем узы любви, что когда-то двоих нас вязали,

Не было в мире еще крепких и вяжущих уз.

5 Ныне ж расколото сердце. Шутя ты его расколола,

Лесбия! Страсть и печаль сердце разбили мое.

Другом тебе я не буду, хоть стала б ты скромною снова,

Но разлюбить не могу, будь хоть преступницей ты!

LXXVI

Если о добрых делах вспоминать человеку отрадно

В том убежденье, что жизнь он благочестно провел,

Веры святой не пятнал никогда, в договоры вступая,

Ради обмана людей всуе к богам не взывал, —

5 То ожидает тебя, за долгие годы, от этой

Неблагодарной любви много отрады, Катулл.

Все, что сказать человек хорошего может другому

Или же сделать кому, — сделал ты все и сказал.

Сгинуло, что недостойной душе доверено было…

10 Так почему же теперь пуще терзаешься ты?

Что не окрепнешь душой, себе не найдешь утешенья,

Гневом гонимый богов, не перестанешь страдать?

Долгую трудно любовь пресечь внезапным разрывом,

Трудно, поистине так, — все же решись наконец!

15 В этом спасенье твое, решись, собери свою волю,

Одолевай свою страсть, хватит ли сил или нет.

Боги! Жалость в вас есть, и людям не раз подавали

Помощь последнюю вы даже на смертном одре,

Киньте взор на меня, несчастливца, и ежели чисто

20 Прожил я жизнь, — из меня вырвите черный недуг!

Оцепенением он проникает мне в члены глубоко,

Лучшие радости прочь гонит из груди моей.

Я уж о том не молю, чтоб она предпочла меня снова

Или чтоб скромной была, — это немыслимо ей,

25 Лишь исцелиться бы мне, лишь мрачную хворь мою сбросить.

Боги! О том лишь прошу — за благочестье мое.

LXXVII

Руф! Я когда-то напрасно считал тебя братом и другом!

Нет, не напрасно, увы! Дорого я заплатил.

Словно грабитель подполз ты и сердце безжалостно выжег,

Отнял подругу мою, все, что я в жизни имел.

5 Отнял! О, горькое горе! Проклятая, подлая язва!

Подлый предатель и вор! Дружбы убийца и бич!

Плачу я, только подумаю: чистые губы чистейшей

Девушки пакостный твой гнусно сквернит поцелуй.

Но не уйдешь от возмездья! Потомкам ты будешь известен!

10 Низость измены твоей злая молва разгласит!

LXXIX

Лесбий130 красив? Ну еще бы! Он Лесбии нравится больше,

Горький Катулл мой, чем ты с домом и родом твоим.

Пусть он красив! Но пускай пропаду со всем домом и родом,

Если хоть трое друзей в рот поцелуют его.

LXXXII

Если желаешь ты глаз моих свет подарить мне, мой Квинтий,

Иль даже то, что милей света чудесного глаз,

Не отнимай же того у меня, что намного дороже

Глаз и всего, что милей света чудесного глаз!

LXXXIII

Лесбия вечно меня при муже бранит и поносит.

Это осла и глупца радует чуть не до слез.

Вовсе ослеп ты, дурак! Ведь будь я забыт и покинут,

Так замолчала б она. Если ж шумит и кричит,

5 Помнит, наверно, меня. Нет, больше, во много раз больше!

Лесбия сердится. Что ж? Лесбия любит меня!

LXXXV

И ненавижу ее и люблю. «Почему же?» — ты спросишь.

Сам я не знаю, но так чувствую я — и томлюсь.

LXXXVI

Квинтию славят красивой. А я назову ее стройной,

Белой и станом прямой. Все похвалю по частям.

Не назову лишь красавицей. В Квинтии нет обаянья,

В теле роскошном таком искорки нету огня.

5 Лесбия — вот кто красива! Она обездолила женщин,

Женские все волшебства соединила в себе.

LXXXVIII

Геллий, скажи, кто с сестрою, кто с матерью долгие ночи

В блудной проводит игре, скинув плащи на постель,

Кто отнимает у дяди законное право супруга,

Геллий, скажи мне, в грехе можно ль позорней погрязть?

5 Нет! От такого стыда не очистит пучина Тефии,

Клейм не отмоет таких влаги отец — Океан.

Нет, преступлений гнуснейших уже совершить невозможно,

Пусть даже, свесившись вниз, сам пожираешь себя!

XCII

Лесбия вечно ругает меня. Не молчит ни мгновенья.

Я поручиться готов — Лесбия любит меня!

Ведь и со мной не иначе. Ее и кляну и браню я

А поручиться готов — Лесбию очень люблю!

XCII

Нет, чтоб тебе угодить, не забочусь я вовсе, о Цезарь!

Знать не хочу я совсем, черен ли ты или бел.

XCV

«Смирну» Цинна издал.131 С тех пор как он ее начал,

Девять зим пронеслось, девять собрали мы жатв.

Тысячи тысяч стихов меж тем Гортензий напишет

………

5 «Смирны» слава дойдет до глубоких потоков Сатраха,132

«Смирну» седые века будут читать и читать, —

В Падуе, где родились, «Анналы» Волюзия сгинут,

Часто скумбрию в них будет купец одевать.

Друга маленький труд пусть мне лишь по сердцу будет

10 Пусть надутым стихом радует чернь Антимах.

XCVI

Если печаль о потере на сладкую радость почившим

В вечно немые гроба может сойти, о мой Кальв,

Если былую любовь оживляют горячие слезы,

Дружбы покинутой плач, воспоминанья утрат,

5 Знаю, о жизни ушедшей Квинтилия133 в гробе не тужит,

Нет же, гордится она верной любовью твоей.

XCVIII

Веттий-подлец, о тебе скажу я по полному праву

То, что о льстивых глупцах люди всегда говорят:

Выгоду чуя свою, любому не только что пятки —

Задницу ты облизать грязным готов языком.

5 Если нас всех погубить ты когда-нибудь вздумаешь, Веттий,

Чуточку рот приоткрой — сразу и делу конец.

CI

Много морей переплыв и увидевши много народов,

Брат мой,134 достиг я теперь грустной гробницы твоей,

Чтобы последний принесть тебе дар, подобающий мертвым,

И чтобы имя твое, пепел печальный, призвать.

5 Рок беспощадный пресек твою жизнь, он навеки похитил,

Брат злополучный, тебя, сердце мое разорвав.

Что же, прими эти жертвы! Обычаи древние дедов

Нам заповедали их — в грустный помин мертвецам.

Жаркой слезою моей они смочены, плачем последним.

Здравствуй же, брат дорогой! Брат мой, навеки прощай!

СII

Если когда-либо другу, надежному, верному другу,

Истинный, преданный друг тайны свои доверял,

Значит, вполне на меня положиться ты можешь, Корнелий.135

Я ведь второй Гарпократ,136 так я умею молчать.

CIII

Если десять сестерциев ты возвратишь мне, Силон мой,

Так уж и быть, примирюсь с тем, что ты дрянь и нахал.

Если же деньги мои зажилить решил, то хотя бы

Сводником быть перестань, сводник ты, дрянь и нахал.

CIV

Как, неужели ты веришь, чтоб мог я позорящим словом

Ту оскорбить, что милей жизни и глаз для меня.

Нет не могу! Если б мог, не любил так проклято и страшно.

Вам же с Таппоном во всем чудится бог знает что!

CV

Ментула прет на Парнас.137 Да навозными вилами Муза

Гонит шута кувырком. Ментула в пропасть летит.

CVII

Если желанье сбывается свыше надежды и меры,

Счастья нечайного день благословляет душа.

Благословен же будь, день золотой, драгоценный, чудесный,

Лесбии милой моей мне возвративший любовь.

5 Лесбия снова со мной! То, на что не надеялся, — сбылось!

О, как сверкает опять великолепная жизнь!

Кто из людей счастливей меня? Чего еще мог бы

Я пожелать на земле? Сердце полно до краев!

CVIII

В час, когда воля народа свершится и дряхлый Коминий

Подлую кончит свою мерзостей полную жизнь,

Вырвут язык его гнусный, враждебный свободе и правде.

Жадному коршуну в корм кинут презренный язык.

5 Клювом прожорливым ворон в глаза ненасытные клюнет,

Сердце собаки сожрут, волки сглодают нутро.

CIX

Жизнь моя! Будет счастливой любовь наша, так ты сказала.

Будем друг другу верны и не узнаем разлук!

Боги великие! Сделайте так, чтоб она не солгала!

Пусть ее слово идет чистым от чистой души!

5 Пусть поживем мы в веселье спокойные, долгие годы,

Дружбы взаимной союз ненарушимо храня.

CXIII

Консулом выбран Помпей был впервые. Владели Муциллой138

Двое тогда. А теперь? Избран вторично Помпей.

Двое остались двоими. Но целые полчища новых

Встали за ними. Мой бог! Пышная жатва греха!

CXV

Ментула славным поместьем владеет на склонах Фирманских.139

Много диковинок там, много различных чудес.

Рыбная ловля, охота звериная, пашня, покосы —

Все ни к чему! Все добро в прорву у мота идет.

5 Пусть он ужасно богат, в кошельке ни полушки у мота,

Пусть превосходен дворец, сам побирается он.

CXVI

Геллий! Давно и прилежно искал я по лавкам и рынкам

Песнь Каллимаха. Ее в дар я готовил тебе.

Я примириться с тобою хотел, чтоб стрел ядовитых,

Целясь в Катуллову грудь, ты не спускал с тетивы.

5 Вижу теперь, что трудился напрасно! Пропали старанья!

Тщетно тебя я просил. Так берегись же, дружок!

В складках накидки моей обессилев, замрут твои стрелы.

Слов же моих острие неотвратимо. Ты — мертв!

АЛЬБИЙ ТИБУЛЛ

КНИГА ПЕРВАЯ

I

Желтое золото пусть другой собирает и копит,

Сотнями держит пускай югеры140 тучных земель:

Вечным трудом боевым грозит ему недруга близость,

Сны отгоняет от глаз грохот военной трубы;

5 Ну, а меня пусть бедность ведет по медлительной жизни,

Лишь бы пылал мой очаг неугасимым огнем.

Сам бы в деревне я стал выращивать нежные лозы,

В пору умелой рукой яблонь сажать деревца,

Грей, о Надежда, меня и грудами сыпь урожай мне,

10 Полными чанами лей сусло густого вина!

Я ведь всегда почитал и пень заброшенный в поле,

И на скрещенье дорог камень, обвитый венком.141

Сколько бы мне ни послало плодов грядущее лето,

Я пред богами полей дар земледельца сложу:

15 Пусть из колосьев венец тебе, златокудрой Церере,

Жертвою пашни моей в храме у двери висит.

В полных плодами садах да встанет сторожем красным

С грозно подъятым серпом, птицам на ужас, Приап.

Лары, и вам, сторожам усадьбы когда-то богатой,

20 Но захудалой теперь, я приготовил дары.

Кровью телки в те дни очищалось великое стадо,

Нынче одна лишь овца — дар за ничтожный надел.

Вот вам овца; вкруг нее деревенские кличут ребята:

«Дайте нам жатву, ио! доброго дайте вина!»

25 Жить бы мне, жить наконец в покое, довольствуясь малым,

Не обрекая себя долгим путям никогда,

От восходящего Пса142 под летнею тенью деревьев

Прятаться возле ручья, что близ усадьбы бежит.

Не постыдился бы я приняться порой за мотыгу

30 Или бичом подогнать тихо бредущих волов.

Не поленился бы, нет, позабытого маткой козленка

Или ягненка домой перенести на груди.

Вы над отарой моей ничтожною, воры и волки,

Смилуйтесь! Доли своей в стаде ищите большом.

35 Здесь пастуха моего я привык очищать ежегодно

И окроплять молоком Палес143 за милость ее.

Будьте, боги, со мной, не гнушайтесь, молю вас, дарами

Скудных сельских столов, чистых кувшинов моих.

Эти кувшины лепил из мягкой податливой глины

40 Пахарь седой в старину, делая первый сосуд.

Я никогда не искал отцовских богатств или жатвы

Столь же обильной, как встарь предок мой древний сбирал.

Рад я одной полосе, и рад я, если придется

Лечь на родную постель, в милом углу отдыхать.

45 Как там отрадно лежать и, внемля неистовой буре,

Дремно хозяйку свою в тесных объятьях сжимать,

Или зимой, когда Австр проливает студеную воду,144

В доме под ропот дождя видеть спокойные сны!

Пусть это выпадет мне! Да будет по праву богатым

50 Тот, кто выносит тоску ливней и ярость морей.

Ах пусть прахом пойдут все смарагды, все золото мира,

Лишь бы в разлуке со мной девушка слез не лила!

Ты о Мессала,145 рожден воевать на морях и на суше,

Чтобы доспехи врага твой разукрасили дом;146

55 Я же — закованный раб: в оковах красавицы милой,

Будто привратник, сижу близ непреклонных дверей.

Слава меня не влечет, моя Делия: быть бы с тобою, —

Может, кто хочет, меня вялым, ленивым бранить.

Видеть бы только тебя на исходе последнего часа

60 И, умирая, тебя слабой рукой обнимать.

Плачь, о Делия, плачь, когда лягу на ложе сожженья,

Слей поцелуи свои с горькой слезою любви!

Плачь! Ведь грудь у тебя не окована грубым железом,

И не заложен кремень в нежное сердце твое.

65 Знаю, с моих похорон ни дева, ни юноша даже

Не возвратятся домой, глаз не омывши слезой.

Не оскорбляй же тогда мою тень, о Делия, лучше

Пряди волос пощади,147 нежные щеки свои.

Будем друг друга любить, пока нам судьба позволяет!

70 Скоро к нам явится смерть, голову мраком покрыв;

Скоро к нам старость вползет — и уж будет зазорно влюбляться.

Страстные речи шептать с белой как снег головой.

Так отдадимся теперь Венере беспечной, пока нам

Двери не стыдно ломать, в драку с соперником лезть.

75 Здесь я и вождь, и крепкий боец. Вы, трубы, знамена,

Прочь уноситесь скорей, жадных калечьте людей!

Жадным тащите добро, а мне, довольному жатвой,

Будут смешны богачи, будет и голод смешон.

II

Крепкого лей, вином утоли нежданные муки,

Властный пусть склонится сон к векам усталым моим;

Этой хмельной головы, отягченной щедротами Вакха,

Пусть не тревожат, пока горькая дремлет любовь.

5 К нежно любимой моей приставлена грозная стража,

Плотная дверь заперта неодолимым замком.

Пусть тебя ливень сечет, о дверь ее злого владыки,148

Пусть Юпитера гнев молнии мечет в тебя!..

Дверь, отворись только мне, побежденная жалобной просьбой.

10 И не скрипи, коль тайком ночью тебя отопрут!

Если в безумстве своем тебе посылал я проклятья,

Сжалься, молю: пусть они мне же падут на главу.

Помнить должна ты о том, что в слезных моленьях поведал

Я, гирляндой цветов твой оплетая косяк.149

15 Ты же, о Делия, брось бояться, обманывай стражу;

Надо дерзать: смельчакам в помощь Венера сама.

Сколь благосклонна она, когда новый порог переступит

Юноша или тайком дева замок отомкнет!

Учит она, как скользнуть украдкой с мягкого ложа,

20 Учит она, как ногой на пол беззвучно ступить;

Учит она красноречью кивков незаметных при муже,

Учит искусству скрывать нежные в знаках слова.

Но поучает не всех, — лишь тех, кто не ведает лени,

Кто не боится вставать с ложа в ненастную ночь.

25 Вот и когда я брожу по городу темному в страхе,

‹Мне помогает идти к цели богиня любви.›

Хищника гонит она, кто дерзнул бы кинжалом поранить

Или с добычей уйти, платье сорвавши с меня.

Тот, кто во власти любви, хранимый священной рукою,

30 Может, где хочет, бродить: козни ему не страшны.

Мне ни зимняя ночь не вредит леденящим морозом,

Мне не опасен поток бурно летящих дождей.

Мне этот труд нипочем, — открыла бы Делия двери

И поманила без слов, пальчиков легким щелчком.

35 Встречный — мужчина ли ты или женщина, — не поднимай же

Глаз: проделки свои хочет Венера таить.

Шумом шагов не пугай и меня не расспрашивай, кто я,

Факела ярких огней не приближай мне к лицу.

Если ж случайно меня заметит прохожий, — пусть скроет,

40 Именем всех богов пусть присягнет, что забыл.

Верь мне, почувствует тот, кто не в меру болтлив, что Венера

Кровью была рождена, вышла из ярости волн.150

Впрочем, ему не поверит твой муж, — так вещала правдиво

Мне чародейка одна тайной волшбою своей.

45 Видел не раз я: она низводит созвездия с неба

И заклинаньем своим рек изменяет русло,

Тени влечет из гробниц, утробу земли разверзая,

Песней над хладным костром кости из пепла зовет;

То из подземных темниц вздымает их шепотом вещим,

50 То, окропив молоком, вспять возвратиться велит;

Властью своею метет туманы с ненастного неба,

Властью своею зовет в летнюю пору снега.

Ей лишь одной вручены волшебные травы Медеи,

Ей лишь дано усмирять лютых Гекаты собак.151

55 Заговор ею сложён, и с ним обмануть ты сумеешь:

Трижды скажи нараспев, трижды отплюнься потом;

С этой поры никому твой муж про нас не поверит,

Даже себе самому, в мягкой постели застав.

Но от других воздержись: обо всех он правду узнает,

60 Лишь про меня одного ведать ему не дано.

Верить ли мне? Сказала еще вещунья, что может

Травами и колдовством освободить от любви.

Факел очистил меня, а после, ясною ночью,

Черная жертва легла в честь чародейных богов.152

65 Я же молил, да не сгинет любовь, но да будет взаимной.

Я не искал никогда прочь убежать от тебя.

С сердцем железным был тот, кто охотно повлекся за бранью

И за добычей, хоть мог, глупый, тобою владеть.

Пусть он сметет пред собой побежденные тьмы киликийцев,153

70 Марсов лагерь разбив на покоренных холмах,

Затканный весь серебром, весь золотом пышно расшитый;

Пусть на горячем коне гордо красуется он.

Я ж, моя Делия, знай, — была бы ты только со мною, —

Сам бы волов запрягал, пас на знакомой горе.

75 Лишь бы мне было дано держать тебя в нежных объятьях,

Даже на голой земле сладким казался бы сон.

А без взаимной любви что пользы хоть в пурпурном ложе,

Если в бессонных слезах тянется долгая ночь?

Нет, тогда уж ни пух, ни шитый покров, ни журчанье

80 Тихо бегущей воды дремы очам не пошлют.

Разве я словом задел величие гордой Венеры

И наказанье несет мой нечестивый язык?

Разве молва говорит, что нечистый входил я в жилища

Вечных богов и венки рвал со святых алтарей?

85 Если б я был виноват, не замедлил бы пасть я во прахе

И целовать без конца храма священный порог.

Нет, не замедлил бы я ползти в пыли, умоляя,

Биться несчастным челом о заповедный косяк.

Ты, смеющийся зло над горем моим, берегися!

90 Жди: не ко мне одному вечно немилостив бог.

Тот, кто, бывало, шутил над юноши тщетной любовью,

Сам под Венеры ярмо в старости шею склонял.

С дряхлою дрожью шептал про себя он любовные речи,

И понапрасну взбивал космы седые волос.

95 Он не стыдился торчать у двери красавицы милой

Или на форуме днем встретить служанку ее.

Юноши там и мальцы ватагой его затирают,

Тихо, чураясь, плюют в мягкие складки одежд.

Ты же меня пощади, Венера: преданно служит

Дух мой тебе; что ты жжешь, грозная, жатву свою?

III

Двинетесь вы без меня, Мессала, по волнам эгейским.154

О, вспоминай обо мне вместе с когортой своей!

Держит больного меня Феакия155 в землях безвестных.

Мрачная Смерть, молю, жадные руки сдержи!

5 Мрачная Смерть, удержись, умоляю! Ни матери нет здесь,

Чтобы на скорбной груди кости собрать из костра;

Нет и сестры, чтоб мой прах окропить ассирийским елеем

И, волоса распустив, плакать над урной моей.

Делия, нет и тебя! А ведь, нас провожая из Рима,

10 Ты, говорят, наперед всех вопросила богов.

Ты ведь три раза брала у мальчика жребий священный,156

Трижды по жребиям он добрые знаки давал:

Рок возвращенье сулил; но не мог он тебя успокоить:

Слезы на грудь ты лила, наш ненавидела путь.

15 Я же, отдав прощальный приказ, плохой утешитель,

Тайной тревогой томим, новых задержек искал,

Робко на птичий полет,157 на дурные предвестья ссылался

Или на то, что настал праздник Сатурна святой.158

Ах сколько раз, отправившись в путь, начинал вспоминать я,

20 Как оступился в дверях — знак неминуемых бед!

Пусть не дерзает никто уезжать против воли Амура

Иль пусть припомнит, дерзнув, как воспротивился бог.

Что мне Изида твоя, о Делия?159 Разве поможет

Систра гулкая медь160 в трепетных пальцах теперь?

25 Что мне в том, как, святыню почтив, ты чисто умылась

И одиноко легла в чистую (помню!) кровать?

Ныне меня поддержи, о богиня. (Ведь можешь лечить ты, —

В храмах о том говорит множество ярких картин.)161

Пусть, выполняя обет, сидит моя Делия ночью162

30 В белой одежде льняной возле священных ворот

И, волоса распустив, тебе дважды в день воспевает

Славу, сияя красой перед фарийской толпой;163

Мне же да будет дано поклоняться родимым пенатам,

С каждой луной фимиам древнему лару курить…

35 Как беспечально жилось под властью Сатурна,164 покамест

Не проложили еще в мире повсюду дорог!

Гордый сосновый корабль не резал лазурные волны,

В бурю еще не кидал крылья своих парусов,

И барышей не искал мореход в неизведанных странах,

40 На корабли не грузил ценный заморский товар.

В те времена под ярмо не склонял своей шеи могучей

Бык и удил не кусал зуб укрощенных коней;

Не было в доме дверей, а в поле врытого камня,

Чтобы межой отделить пашню от пашни чужой.

45 Мед источали дубы, и людям беспечным навстречу

Овцы охотно несли вымя свое с молоком.

Не было войск, ни битвы в полях, ни гнева, и копий

Грубый кузнец не ковал, грозный своим мастерством.

Ныне Юпитер царит — и повсюду убийства да раны,

50 Ныне открыты моря, множество к смерти дорог.

Сжалься, отец! Пред чем мне робеть? Я клятв не нарушил,

Дерзких не молвил я слов против священных богов…

Если изжиты уже судьбою данные годы,

Камень поставь надо мной с надписью краткой такой:

55 «Здесь почиет Тибулл, сраженный безжалостной смертью

В дни, как Мессале вослед шел по полям и морям».

Но за покорность мою велениям нежным Амура

Ты мне, Венера, пролей свет Елисейских полей,

Где без конца хороводы звенят и в порхании резвом

60 Сладостно песни поют горлышки тонкие птиц;

Дикая новь корицу родит, и широко по нивам

Щедрый кустарник возрос благоухающих роз;

Юноши тешатся там, играя средь девушек нежных,

И поединки меж них вечно заводит Амур.

65 Тот, кто любил и был унесен прожорливой смертью,

Там на венчанных кудрях миртовый носит убор…

Грешных же сумрачный кров сокрыт во мраке глубоком,

Глухо и грозно вокруг черные реки шумят.

Там, над челом взъерошив гадюк, Тисифона165 бушует,

70 Мечутся взад и вперед толпы безбожных теней;

Дальше хрипит у ворот змеиными пастями Цербер,

Черный на страже стоит кованных медью дверей;

Кружит вихрь колеса преступную плоть Иксиона,

Кто на Юнону посмел дерзкой мечтой посягнуть;

75 Там же лежит, распростерт на девять югеров, Титий,

Печенью черной кормя стаю назойливых птиц;

Тантал в стоячей воде томится, но только захочет

Жажду свою утолить, воды бегут от него;

Здесь семья Данаид, оскорбившая волю Венеры,

80 Воду из Леты несут вечно в бездонный сосуд.

Там да сгинет и тот, кто над страстью моей надругался,

Кто мне со зла пожелал долгих военных трудов!

Ты ж целомудренна будь, молю; и ревниво старушка

Пусть над тобою сидит стражем святой чистоты;

85 Сказывать сказки начнет и, рядом светильник поставив,

Пряжи долгую нить на веретенах сучить;

Девушка подле тебя, утомленная тяжким уроком,

Будет тихонько дремать, пряжу роняя из рук.

Тут бы внезапно войти, без всяких предупреждений,

90 Чтобы явиться к тебе гостем, упавшим с небес!

Ты мне тогда, как была, навстречу, Делия, кинься,

Длинных волос не прибрав, так и беги босиком!..

Вот о чем я молю, и пусть этот день долгожданный

Мчит к нам Аврора в огнях на светозарных конях.

V

Был я суров и не раз говорил, что разрыв мне не страшен;

Но как далёко теперь слава дерзаний моих!

Ныне мечусь, как по ровной земле под мальчишечьей плетью

Неугомонный волчок, пущенный ловкой рукой.

5 Гордого жги и пытай, чтобы слов хвастливых ни разу

Он не посмел повторить; грубые речи уйми.

Но пощади мою жизнь! Я тайною нашего ложа,

Лаской Венеры молю и поцелуем любви.

Помни, я тот, кто тебя во время тяжелой болезни

10 Спас (это ведомо всем) жаркой молитвой своей:

Сам вкруг постели твоей курил очистительной серой

В час, как звучал над тобой заговор ведьмы седой;

Сам я, чтоб страшные сны тебе не вредили, старался:

Сыпал священной мукой, трижды свершая обряд;

15 Сам я, повязку надев и тунику свою распустивши,

Тривии в тихой ночи девять обетов вознес.166

Все это я совершил; но любовь — другой пожинает,

Рвет он, счастливец, плоды пылких молений моих.

Я же, безумец, мечтал о безоблачной жизни с тобою

20 В день, как поправишься ты, но воспротивился бог;

Думал в деревне я жить, где Делия — страж урожая,

Где под палящим лучом жатву молотят мою;

Будет мой виноград хранить она в полных корытах,

Пеной сверкающий сок, выжатый быстрой ногой;

25 Скот привыкнет считать, и привыкнет резвиться со смехом

Маленький раб на груди милой хозяйки своей;

Богу она воздавать приучится: грозди — за лозы,

Колос — за тучный посев, жертвенный пир — за стада;

Всеми пусть правит она, обо всем пусть заботится в доме,

30 Я же в хозяйстве моем рад оставаться ничем.

Скоро приедет туда Мессала, и яблок румяных

Нашему гостю нарвет Делия с лучших дерев.

Славного мужа почтив, сама пусть обед приготовит

И, хлопоча, как слуга блюда ему подает.

35 Так я мечтал, но, увы, по Армении благоуханной167

Эвр разносит и Нот эти пустые мечты!168

Часто заботы свои развеять вином я пытался,

Но превращала тоска в слезы хмельное вино;

Часто других обнимал, но Венера при первых же ласках,

40 Имя шепнув госпожи, вмиг охлаждала мой пыл;

Женщины, прочь уходя, кричали, что проклят я, верно,

Стали шептать, — о позор! — что я в колдунью влюблен.

Я не заклятьем сражен, но рук и лица красотою,

Золотом светлых кудрей нежно любимой моей.

45 Нет, не прекрасней тебя была голубая Фетида

В час, как послушный дельфин с нею к Пелею спешил.

То погубило меня, что нашелся богатый любовник:

Ах, на погибель мою хитрая сводня пришла!

Пусть она жрет кровавую снедь и, ртом обагренным

50 К горькому кубку прильнув, пьет ядовитую желчь;

Пусть, проклиная свой рок, вкруг ведьмы тени витают,

С крыши пускай на нее кличет неистовый сыч;

Пусть на кладбищах она коренья от голода ищет,

Мертвые кости пускай — волчьи объедки грызет;

55 С голыми бедрами пусть, завывая, по городу бродит,

Следом же мчится за ней свора взбесившихся псов.

Сбудется так: мне знаки даны; за любовника — боги,

Грозно Венера отмстит тем, кто нарушил закон.

Ты же забудь поскорей шептанья корыстные сводни:

60 Верь, от обильных даров в сердце скудеет любовь.

Бедный любовник всегда исполнит твои приказанья,

Будет угадывать их, нежно привязан к тебе;

Бедный в огромной толпе поможет, как спутник надежный

Руку протянет тебе, мигом дорогу пробьет;

65 Бедный проводит тайком и к другим друзьям сокровенным,

С ног белоснежных твоих снимет сандалии сам…

Горе! Зачем я пою? От слов не откроются двери:

Надо стучаться рукой, полной монет золотых.

Ты, кто сейчас предпочтен, такой же судьбы опасайся:

70 Кружит Фортуна шутя легким своим колесом.

Кто-то ретивый не зря появляется вдруг на пороге,

Подстерегает ее и убегает, таясь,

Делает вид, будто мимо спешит, но снова подходит

И, одиноко бродя, кашляет возле дверей.

75 Знать не дано нам козней любви! Так что ж, пока можешь,

Пользуйся счастьем: твой челн гладью спокойной плывет.

VI

Вечно, желая завлечь, ты с улыбкою ласковой взглянешь,

И обернешься затем мрачным и злобным, Амур!

Что тебе в зверстве таком? И слава, скажи, велика ли,

Если начнет божество смертным силки расставлять?

5 Ждут уже сети меня: неверная Делия тайно

Нежит кого-то в тиши: только не знаю — кого.

С клятвой она отрицает обман, но трудно поверить:

Так ведь и нашу любовь прячет от мужа она.

Сам я, несчастный, ее научил, как искусней морочить

10 Стражу: увы мне! я стал жертвою козней своих.

Сам я предлог измышлял, чтоб спала в одиночестве вольном,

Тихо, подвинув засов, дверь отпирать научил,

Травы и соки носил, чтоб скорей синяки проходили —

Знаки взаимной любви, стиснутых страстью зубов…

15 Ты же, беспечный супруг подруги коварной, за мною

Тоже построже следи, грех отгоняй от нее.

Будь осторожен! Пусть долгих бесед не ведет с молодежью, —

Пусть не лежит, распустив платье на голой груди,

Пусть не дурачит тебя и, в вино обмакнувши свой пальчик,

20 Пусть не рисует тайком знаков она на столе.

Дом ли покинет — страшись, если даже стремится на праздник

Доброй Богини, куда доступ закрыт для мужчин.

Если доверишься мне, к алтарям прокрадусь я за нею:

Страха за очи свои я не изведаю там.169

25 Сколько я раз, под предлогом взглянуть на кольцо или жемчуг,

Помню, тебя не таясь, руку ее пожимал;

Сколько я раз тебя побеждал, вином усыпляя,

Сам же расчетливо пил, в чашу подбавив воды.

Но не со зла обижал я тебя: прости за признанье!

30 Так приказал мне Амур: встанешь ли против богов?

Я ведь тот самый и был (теперь уж не стыдно сознаться)

Гость, на кого до зари злилась собака твоя.

Глупым зачем молодая жена? Если клад драгоценный

Сам не умеешь хранить, то не поможет замок,

35 Держит в объятьях тебя, но, о ласках другого вздыхая,

Вдруг притворится она, будто болит голова.

Дай мне ее сторожить: не страшат меня злые побои,

Буду готов за нее цепи таскать на ногах.

Не подойдет уж тогда красавец с искусной прической,

40 В тоге, струящей вокруг складки свободной волной;

Всякий, кто встретится с ней, избегая дурных подозрений,

В сторону пусть отойдет или вдали обождет:

Так поступать сам бог повелел, и великая жрица

Так напророчила мне пеньем священных стихов.

45 Пляской Беллоны170 она зажжена и в бреду не боится

Ни обагренных бичей, ни рокового огня;

Руки себе топором иссечет она в ярости буйной,

Но, невредима опять, кровью богиню кропит;

Тело пронзивши копьем, стоит с растерзанной грудью

50 И о грядущем поет вещей богини слова:

«Деву обидеть страшись, защищенную луком Амура,

Чтобы потом не скорбеть, грозный урок получив:

Только дотронься — и вмиг богатство умчится, как наша

Кровь из зияющих ран или как пепел в ветрах!»

55 Делия, знай, и тебе она карой какой-то грозила;

Но если грех ты свершишь, пусть облегчит ее бог!

Но не тебя я жалею, любя: золотою старушкой,

Матерью тронут твоей, я забываю свой гнев;

Вся трепеща, в потемках тебя ко мне она водит

60 И позволяет в тиши наши объятья сплетать;

Ждет неизменно всю ночь у дверей и, чуть в отдаленье

Шорох заслышит шагов, сразу меня узнает.

Долгие дни для меня проживи, старушка родная, —

Рад бы я к годам твоим годы прибавить свои!

65 Ради тебя твою дочь я буду любить бесконечно:

Как ни бедова она, кровь ее все же твоя.

Но научи ты ее быть скромною, хоть не стесняет

Лентой тугою — волос, длинною столою171 — ног.

Я соглашусь на крутой договор: и если посмею

70 Славить другую, пускай очи мне вырвет она;

Если виновным сочтет, пусть тащит за волосы силой,

Спустит по улице вниз даже без всякой вины.

Бить я посмею ль тебя, о Делия? Если же ярость

Вдруг загорится в груди — да онемеет рука!

75 Но добродетельна будь не из страха — из верности сердца:

Пусть без меня твой порог наша любовь сторожит.

Та, что верна никому не была, — старухой убогой

Тянет крученую нить слабой дрожащей рукой,

Прочное ткет полотно, уток вплетая в основу,

80 Силится пряжу чесать из белоснежной волны.

Ей говорит молодежь, окружая веселой ватагой,

Что по заслугам она в старости терпит беду;

Ей и Венера грозит, с высоты взирая Олимпа,

Немилосердна к слезам женщин, неверных в любви

85 Пусть на других проклятье падет! Мы, Делия, будем

Даже с седой головой образом страсти живой!

VII

День этот172 так предрекли нам Парки, прядущие судьбы

(Нитей же их перервать даже богам не дано):

«В день этот явится тот, кто сразит племена аквитанов,

И пред отважным бойцом трепетный ляжет Атак».173

5 Ныне свершилась судьба, и римские юноши видят

Цепи плененных вождей, новый встречая триумф.174

Ты же, Мессала, с челом, увенчанным лавром победы,

Ты в колеснице летишь на белоснежных конях.175

Так! Не без Марса ты славу стяжал: Пиренеев тарбельских176

10 Знает об этом хребет, моря Сантонского брег,177

Знают Арар, Гаронны поток и стремительный Родан,178

Лигера179 чистая синь — рыжих карнутов страна.

Но воспою ли я Кидн,180 струящий неспешные воды,

Вьющий в песке, как змею, тихой лазури струю,

15 Или же Тавр ледяной,181 приют киликийцев косматых,

Спрятавший в оползни туч темя небесных вершин?

Я расскажу ли о том, как в Сирии и в Палестине

Голубь порхает святой,182 белый — по всем городам,

Или как смотрится Тир183 в моря с высоты своих башен —

20 Первый, кто древле дерзнул ветру доверить корабль,

Как в пламенеющий зной, когда Сириус землю терзает,

Нил благодатный несет вод своих летний разлив?

Нил-прародитель! Твои описать я сумею ль истоки,184

Молвить, в каких рубежах ты укрываешь главу?

25 Лишь по щедротам твоим долины не требуют ливней,

Не вопиют о росе травы сухие к богам.

Вечную славу поют, тебя и Озириса славят.185

Варвары, свой вознося плач над мемфисским быком.186

Первым Озирис был, кто сделал искусной рукою

30 Плуг и железом рассек нежное лоно земли,

Первым он семена рассыпал по девственным нивам

И с незнакомых дерев сочные снял он плоды.

Он научил нас к жердям подвязывать юные лозы

И непреклонным серпом кудри зеленые стричь;

35 Он же был первым, кто дал человеку сладчайший напиток,

Выжатый грубой пятой из виноградных кистей.

Сок этот нас научил, как голос возвысить до песни,

Также размеренный лад дал неискусным ногам;

Вакх земледельца живит, утомленного тяжкой работой,

40 Хмурому сердцу дает отпуск от вечных скорбей;

Вакх и несчастным рабам посылает покой долгожданный,

Хоть и звенят кандалы на изможденных ногах.

Нет у тебя ни скорбей, ни мрачной печали, Озирис,

Любишь ты гимны и хор, легкие игры любви,

45 Любишь богатство цветов и лоб, увенчанный хмелем,

Паллы шафранный покров,187 льющийся к нежным стопам,

Пурпура тирского ткань и сладостной флейты напевы,

Любишь и легкий ларец188 — тайных обрядов предмет,

К нам снизойди и Гения славь игрою и пляской,189

50 Гения славь и виски чистым вином ороси;

Пусть благовонье струят блестящие волосы бога,

Пусть вязеницы цветов падают с плеч и с чела.

Дня сего Гений, приди: почту я тебя фимиамом,

Сладкий пирог испеку на мопсопийском меду.190

55 Ты же потомство расти, Мессала! Оно да умножит

Подвиг отца, окружив почестью старость его.

Память дороги твоей не угаснет в земле Тускуланской,

Белая Аль6а ее в древних домах сбережет,191

Ибо щедроты твои усыпили гравием крепким

60 Этот прославленный путь, в камень одели его.

Пахарь воздаст тебе честь, когда он из дальнего Рима

Ночью вернется домой, не повредив себе ног.

Гений рождения твой будь славен на многие лета,

Светел во веки веков, с каждым приходом, светлей!

VIII

Не утаить от меня значенья любовных намеков,

Тайны, звенящей подчас в шепоте сдержанных слов.

Жребий, внутренность жертв не нужны мне для их толкованья

Я предсказаний судьбы в щебете птиц не ловлю:

5 Руки волшебным узлом сама мне Венера связала, —

Мудрость я эту постиг, многими битый плетьми.

Брось притворяться и знай: сжигает бог беспощадный

Тех, кто не хочет ему волю свою подчинить.

Что тебе пользы сейчас расчесывать мягкие кудри,

10 Так или этак взбивать их шаловливую прядь?

Что тебе на щеки класть блестящий румянец и ногти

Столь мастерски подстригать опытной в деле рукой?

Зря подбираешь ты плащ, и зря ты меняешь одежды,

Обувью узкой такой ноги напрасно трудишь:

15 Видишь, иная мила, хоть и вовсе она не нарядна,

Хоть не лелеет кудрей хитростью долгих затей.

Уж не заклятьем ли злым, не крепким ли зельем старуха

Околдовала тебя в тихий полуночный час?

Чары старух урожай уводят в соседнее поле,

20 Чары и лютой змее вдруг заграждают пути,

Чары грозят и Луну совлечь с ее колесницы, —

И одолели б ее, если б не гулкая медь…192

Что я тужу? Не опасны тебе ни заклятья, ни травы.

Нет, не нужна красоте помощь ночной ворожбы:

25 Чар и дурмана вредней — прикоснуться к любимому телу,

В долгом лобзанье прильнуть, ноги с ногами сплести.

Ты же, Фолоя, не будь суровою с мальчиком пылким

(Помни, Венера воздаст за горделивый отказ!).

Ценных даров не проси: пусть сыплет их старец влюбленный,

30 Чтобы на мягкой груди грела ты дряхлую плоть.

Гор золотых милей молодой, чьи щеки пылают

Гладкие, чья борода шею тебе не шерстит;

Вкруг его плеч ты обвей свои белоснежные руки, —

Жалким покажется вмиг даже богатство царей.

35 Скажет Венера тебе, как к мальчику льнуть потихоньку,

Чтоб не робел и скорей к нежным глубинам приник,

Как, языками борясь, во влажных сгорать поцелуях.

В шею, целуя, врезать страстные знаки зубов.

Дев же холодных, увы, ни алмазы не красят, ни жемчуг;

40 Их не желают мужи, спать им одним суждено.

Поздно любовь к себе призывать и позднюю юность

В годы, когда седина дряхлые тронет виски.

Срок — красоту наводить: скорлупою зеленых орехов

Волосы красить начнешь, годы скрывая свои;193

45 Хватит заботы тогда вырывать поседевшие пряди,

С кожи морщины сгонять, омоложая лицо.

Помни: покуда еще цветут твои первые весны,

Пользуйся ими, — бегут резвой стопою они.

Сердце Марата не рви: что славы — мальчика мучить?

50 Строгой, красавица, будь только к седым старикам!

Сжалься над нежным, молю: ему причиняет желтуху

Не роковая болезнь, но непосильная страсть.

Бедный! Покинут тобой, как часто он в жалобах горьких

Здесь изнывал и вокруг все было влажно от слез!

55 «Что за презренье ко мне? — стонал он. — Я стражу сломил бы:

Тех, кто желаньем горит, хитростям учит сам бог.

Тайной любви я уловки постиг: умею беззвучно

Тихий сорвать поцелуй, страстные вздохи сдержать;

Всюду я, всюду смогу прокрасться во мраке полночном

60 И потаенным ключом двери бесшумно открыть.

Что мне в искусстве моем, если презрен любовник несчастный,

Если злодейка моя даже с постели бежит?

Ах, обещает не раз, но всегда вероломно обманет:

Часто в терзаниях злых ночь я не сплю напролет,

65 Жду, не придет ли она, и в каждом шорохе легком

Жадно готов я ловить звук отдаленных шагов».

Мальчик мой бедный, не плачь: ведь ты ей сердца не тронешь!

Верь мне, напрасно твои веки распухли от слез.

Ты же, Фолоя, узнай, что гордость богам ненавистна,

70 Что не поможет тебе ладан святых алтарей.

Некогда так и Марат шутил над несчастной любовью;

Чуял ли он, что над ним реет уж мстительный бог?194

Он, говорят, смеяться дерзал над слезами страданья,

И отговоркой пустой страсть он любил разжигать.

75 Нынче претит ему спесь, и нынче уж он ненавидит

Крепкий засов на дверях с неодолимым замком.

Кара грозит и тебе, если гордость свою не оставишь.

Как ты захочешь мольбой нынешний день возвратить!

X

Кто же тот первый, скажи, кто меч ужасающий создал?

Как он был дик и жесток в гневе железном своем!

С ним человеческий род узнал войну и убийства,

К смерти зловещей был путь самый короткий открыт.

5 Иль тот бедняк не повинен ни в чем? Обратили мы сами

Людям во зло этот меч — пугало диких зверей.

Золота это соблазн и вина: не знали сражений

В дни, когда нежным птенцом бегал у ваших я ног.

Не было ни крепостей, ни вала, и спал беззаботно

10 С пестрой отарой своей мирный овечий пастух.

Встарь мне жилось бы легко, не знал бы я копий грозящих

И, содрогаясь душой, звуков трубы не ловил.

Ныне влекут меня в бой, и, может быть, враг уже точит

Стрелы, чьи острия скоро мне сердце пронзят.

15 Лары отцов, охраняйте мне жизнь! Меня вы растили

В дни, когда нежным птенцом бегал у ваших я ног.

Да не смущает вас то, что из древнего пня родились вы:

Те же вы были в дому предков старинных моих.

Верность святей береглась, когда, радуясь бедному дару,

20 Бог деревянный, простой в скромной божнице стоял.

Добрым он делался вмиг, посвящал ли молящийся грозди

Иль из колосьев венок в волосы бога вплетал.

Тот, чьи желанья сбылись, приносил пироги в благодарность,

Девочка-дочка вослед чистые соты несла.

25 Лары, гоните же прочь наконечники медные копий,

Жертвою будет у нас сельских хлевов боровок;

В чистой одежде за ней я пойду, оплетенные миртом

Буду корзины нести, миртом обвив и чело.

Этим я вам угожу; другой пусть оружьем бряцает,

30 С помощью Марса в бою вражьих сражает вождей,

Чтоб за пирушкой моей вспоминал о подвигах воин

И на полночном столе лагерь вином рисовал.

Что за безумье — войной призывать к себе черную гибель!

Смерть уж и так нам грозит, крадется тихой стопой.

35 Нет в преисподней ни лоз, ни посева, — там бешеный Цербер,

Там по стигийским волнам лодочник страшный плывет;

Там возле черных болот блуждают бледные толпы —

Щеки истерзаны там, обожжены волоса.

Сколь же похвальнее тот, у кого безмятежная старость

40 В хижине малой гостит, внуков любимых растит!

Ходит он сам за отарой своей, а сын за ягненком;

Если ж устанет в трудах, воду согреет жена.

Быть бы таким! Да позволит судьба засиять сединою,

Вспомнить на старости лет были минувших времен!

45 Ныне же мир да питает поля! Ведь мир этот ясный

Первый на пашню быков в согнутых ярмах привел;

Мир возрастил нам лозу и припрятал сок виноградный

С тем, чтоб отцовский сосуд сына вином напоил;

Мир наступил, и блестят мотыга и плуг, а доспехи

50 Мрачные диких бойцов в темном ржавеют углу.

Сын деревень из рощи везет, немного подвыпив,

В мирной телеге своей внуков, детей и жену.

Но загремит Венеры война — и поднимет бедняжка

Вопль о разбитых дверях, вырванной пряди волос,

55 Плачет в тоске о подбитой щеке; а сам победитель

Плачет над силой слепой диких своих кулаков.

Им плутоватый Амур подсыпает ругательства в ссору,

Сам же, на драку смотря, он равнодушно сидит.

Ах, не из камня ли тот и железа, кто может ударить

60 Женщину? Этим с небес он низвергает богов.

Право, довольно с него изодрать ее тонкие ткани,

Право, довольно покров на голове растрепать;

Хватит того, что слезы текут: четырежды счастлив

Ты, вызывающий плач женщины гневом одним!

65 Тот же, кто вечно готов руками буянить, пусть носит

Щит и дреколье: вдали быть от Венеры ему.

К нам снизойди, о мир всеблагой, и, вздымая свой колос,

Из осиянных одежд щедро плоды рассыпай!

КНИГА ВТОРАЯ

I

Стойте в молчанье кругом: освящаем поля мы и жатву,195

Чинный свершая обряд, древле завещанный нам.

Вакх, снизойди, и с рожек твоих196 да склоняются грозди,

Ты же, Церера, обвей вязью колосьев чело!

5 В день святой да почиет земля, да почиет оратай,

Тягостный труд свой прервав, в угол повесит сошник.

Освободите ярмо от ремней: под венками сегодня

Пусть отдыхают волы, ясли да будут полны.

Ныне мы все отдаем божеству: ни единая пряха

10 Да не коснется рукой шерсти, ей данной в урок.

Вы же останьтесь вдали, от жертвы прочь отойдите,

Те, кому в прошлую ночь радость Венера дала;

Чистое вышним богам угодно: в чистой одежде

Шествуйте ныне к ручьям, черпайте чистой рукой.

15 Ныне к алтарным огням идет священный ягненок,

В белых одеждах толпа, в свежих масличных венках.

Боги отцов, святим мы поля, поселян освящаем;

Дальше от наших границ вы отгоняйте беду.

Пусть же обманной травой не смеются над жатвою нивы,

20 Пусть не боится волков, стадо покинув, овца.

Чисто одетый тогда, в урожае уверенный пахарь

Будет в огонь очага смело поленья бросать:

Стая питомцев-рабов, достатка хозяйского признак,

Будет играть у костра, строить шалаш из ветвей.

25 Впредь да свершатся мольбы: ты видишь, как вещие знаки

В жертвенных недрах197 овцы милость пророчат богов?

Дайте бочонок теперь с окуренным старым фалерном,198

С амфор хиосского вы сбейте густую смолу!

Славь этот день, вино! Не стыдно в праздник напиться,

30 Передвигать кое-как ноги, бредущие врозь.

Каждый за кубком своим да воскликнет: «Во здравье Мессалы!»

Нет его, но да звучит имя его на устах!

Как знаменит твой триумф над тьмами племен аквитанских,199

О победительный вождь, слава косматых отцов!200

35 С нами ты будь, меня вдохнови в то время, как песни

Нашим богам полевым благодаренья гремят.

Сёла пою и сельских богов, наставников наших:

Больше не станет никто желуди с голоду грызть;

Это впервые они научили складывать бревна,

40 Маленький дом покрывать кровлей зеленой листвы.

Это впервые они быков обучили работе

И под возок, говорят, круг колеса подвели.

Дикий исчез обиход, мы плодовые садим деревья,

Близ проведенной воды зазеленели сады,

45 Там золотой виноград струей засверкал под пятою,

И с беззаботным вином трезвая влага слилась.

Жатву приносит земля, когда в жарком пыланье светила

Падает летом с полей золото светлых кудрей;

Соки весенних цветов пчела переносит в свой улей,

50 Сладким медом спеша соты наполнить скорей.

Пахарь, наскучив в полях постоянной работой, впервые

Свой деревенский напев в мерные стопы сложил,

И на сухом тростнике впервые песнь заиграл он,201

Звонким созвучием слов славя венчанных богов.

55 Пахарь, о Вакх, лицо подкрасив суриком красным,

Первый повел хоровод, новым искусством пленен;

Дан был за это ему козел из богатого стада:

Праздника памятный дар средства умножил певца.202

Сельский мальчик заплел из цветов весенних впервые

60 И возложил венок ларам седым на главу;

Сельская носит овца на спине руно завитое,

Чтобы заботу всегда девушкам нежным давать.

Женский рождается труд, урок ежедневный, и быстро

Крутится веретено в пальцах умелой руки;

65 Пряха поет, посвящая свой труд неустанный Минерве,203

Туго натянутый край пряжи под гребнем звенит.

Сам Купидон, говорят, родился средь стад и средь пастбищ,

Меж табунов кобылиц, не укрощенных никем;

Начал впервые он там из лука стрелять неискусно.

70 Горе мне! Как же метка резвая нынче рука!

И не в овец, как раньше, он бьет, но рад поразить он

Девушку или стрелой крепкого мужа пронзить:

Юношу он богатства лишит и старца заставит

Плакать позорно у ног гневной его госпожи;

75 Мимо ночных сторожей он девушку тайно проводит:

В сумерках к другу она тихо крадется одна,

Ищет пути неверной стопой, от страха колеблясь,

И, протянувши вперед руку, в потемках идет.

О, как безрадостны те, которых сей бог угнетает!

80 Как мы блаженны, когда ласково веет Амур!

Праздничный пир посети, о божественный! Стрелы сложи ты

И, умоляю, припрячь факел пылающий свой!

Славному богу хвалу возглашайте, к стадам призывайте,

Громко зовите к стадам, кличьте тихонько к себе.

85 Да и к себе призывайте тайком: толпы ликованье,

Флейты фригийской звук все заглушают вокруг.

Смейтесь! Уж Ночь запрягает коней, и вокруг колесницы

Матери204 мчит свои полет звезд золотой хоровод;

С темными крыльями Сон шагает вослед молчаливо,

Черных видений толпа шаткой стопою бредет.

II

Гений Рожденья идет к алтарям, возносите молитвы,

Юные жены, мужи — все воспевайте хвалу!

Ладан благой да горит, в очагах да горят фимиамы;

Их из богатых земель томный привозит араб.

5 Гений да снидет сюда, принимая дары поклоненья;

Кудри святые его нежный венчает венок.

Чистый нард пусть течет с чела благовонного бога,

Пусть он вкусит пирога, чистым напьется вином;

Он на моленья твои да кивнет, Корнут, благосклонно.

10 Ну же! Чего ж ты молчишь? Гений кивает: проси!

Просьбу твою предскажу: ты просишь верной супруги!

О, я уверен, богам это известно давно.

Ты не попросишь себе земель безграничного мира,

Где молодой земледел пашет могучим волом,

15 Ты не попросишь себе блаженной Индии перлов,

Сколько бы их ни несли волны Восточных морей.

Так да свершится! Пускай летит на трепещущих крыльях

И золотые несет брачные цепи Амур, —

Крепки да будут они до тех пор, пока вялая старость

20 Не накидает морщин, волосы посеребрив,

Гений Рождения пусть приходит и к дедам и внукам,

Пусть у колен старика юная стая шалит.

III

Милой моею, Корнут, завладели деревня и хутор:

Право, железные те, кто из столиц — ни на шаг!

Ныне Венера сама поселилась на нивах широких,

И деревенским словам учится в поле Амур.

5 Только бы видеть мою госпожу! С какой бы я силой

Жирные глыбы земли крепкой мотыгой взрывал.

Я, будто пахарь простой, управлял бы выгнутым плугом,

Идя за парой волов, пашню рыхля под посев.

Я бы не стал ни на солнце пенять, мне жгущее тело,

10 Ни на волдырь водяной на непривычных руках.

Пас ведь и сам Аполлон-красавец тельцов у Адмета,205

Но не пошли ему впрок струны и кудри его,

Соком целительных трав томления не залечил он:

Все врачеванья его преодолела любовь.

15 Бог этот сам из хлевов выгонял коров ежедневно.

‹На водопой их водил, сам и коров он доил.›

Смешивать нас научил с парным молоком он закваску,

Чтобы, смешавшись, могла млечная влага густеть.

Были корзины тогда сплетены из гибких тростинок,

20 В редкие дыры ее сыворотка потекла.

О, сколько раз, говорят, когда нес на плечах он теленка,

Встретившись с братом в полях, рдела родная сестра!206

О, сколько раз в то время, как пел он в глубокой долине,

Ревом глушили быки стройные песни его!

25 Часто в тревоге вожди к оракулу шли за советом

И без ответа толпой шли от святилищ домой;

Часто Латону смущал священных волос беспорядок, —

Тех, что пленяли не раз даже и мачехи207 взор:

Простоволосого видя его, без всякой прически,

30 Горько стал бы жалеть всякий о Феба кудрях.

«Где же твой Делос, о Феб, где теперь Дельфийская Пифо?208

Видно, неволит любовь в маленькой хижине жить!»

Как были счастливы все, когда без стыда и открыто

Можно и вечным богам было Венере служить!

35 Ныне же басней он стал; но кто дорожит своей милой,

Басней тот быть предпочтет, чем божеством без любви.

Ты же, над кем Купидон командует, брови нахмурив,

Кто бы ты ни был, свой стан в хижине нашей раскинь.

В веке железном хвалы не Венере гремят, а наживе:

40 Смертных нажива влечет к бездне печали и зла.

Эта нажива несла доспехи бойцам одичалым,

С ней и убийство пришло, с нею — кровавая смерть.

Эта нажива искать велела опасностей в море,

Острый клюв боевой шатким дала кораблям.209

45 Хищник желаньем горит захватить безграничные земли,

Тысячи югеров дать овцам бесчисленных стад;

Мрамор его зарубежный прельстит — и при шуме народном

В город колонну влачат многие сотни быков;

Неукротимых морей валы запирает он молом,

50 Рыбе ленивой за ним бури зимы не страшны.210

Но на пирушках моих с простою самосской посудой,211

Даром куманских колес, глина да радует взор!

Горе мне, горе! Теперь богатство тешит красавиц:

Пусть же нажива царит — ищет Венера ее;

55 Пусть Немесида моя безумною роскошью блещет

И удивляет весь Рим щедрым подарком моим,

Негой прозрачных одежд, что сотканы женщиной Коса,212

Расположившей на них вязь паутин золотых;

Пусть перед нею идут рабы темнокожие — инды,

60 С телом, сожженным огнем солнечных близких коней;

Пусть доставляют всегда ей отборные яркие краски:

Африка — красный багрец, Тир же — свой пурпурный сок.

Ведомо всем и без слов: царит у нас варвар недавний,

Кто на помосте стоял с белой от мела ногой.213

65 Ты, о Церера, влечешь мою Немесиду из Рима!

Пусть же семян не вернет жесткая нива твоя!

Также и ласковый Вакх, насадивший отрадные лозы,

Также и ты, о Вакх, бочки проклятые кинь!

Ах, как преступно скрывать красавиц в печальной деревне:

70 Стоит ли этой цены сок твоих гроздий, отец?

Лучше да сгинут плоды, лишь бы девы в глуши не томились!

Желуди рады мы грызть, воду, как прадеды, пить:

Прадедов желудь питал, но любить они всюду умели, —

Был ли какой им изъян без борозды и семян?

75 Тем, кому улыбался Амур, открыто Венера

Радость дарила свою, в долах под сенью листвы

Не было ни сторожей, ни дверей — преграды влюбленным.

Если возможно, молю, — древний обычай, вернись!

………

80 В холод скрывали тела шкурой косматых одежд.

Если ж она заперлась и возможности нет для свиданий,

Горе бедняге: тогда тоги не впрок ширина!214

Что ж, уводите меня! Для владычицы вспашем мы поле:

Рабских цепей и плетей я не отвергну теперь.

IV

Вижу я, быть мне рабом: госпожа для меня отыскалась;

Ныне навеки прощай, древняя воля отцов!

Рабство печально мое, и цепи меня удручают;

Но горемычному впредь путь не ослабит Амур.

5 Так, невиновен ли я или в чем прегрешил, — он сжигает,

О, я горю! Отстрани, дева, свой жгучий огонь!

Чтобы не знать никогда таких жестоких страданий,

Камнем хотел бы я быть оледенелых вершин

Или в безумии бурь стоять нерушимым утесом

10 В море, где хлещет волна, утлым грозя челнокам.

Горек отныне мне день, а ночи тень — еще горше,

Каждый час у меня мрачною желчью залит.

Ах, ни певец Аполлон, ни элегии мне не помогут:

Тянет за деньгами вновь жадную руку она.

15 Музы, ступайте вы прочь, если нет от вас пользы влюбленным:

Чтил ведь я вас не затем, чтобы войну прославлять,

Не воспевал я ни солнца путей, ни того, как сияет,

Круг свой закончив, Луна, вспять возвращая коней.

Нет, я стихами ищу к госпоже моей легкой дороги:

20 Музы, ступайте вы прочь, если бессильны стихи!

Ах, дары добывать я должен грехом и убийством,

Чтобы в слезах не лежать возле закрытых дверей!

Иль воровать из храмов святых богов украшенья.

Только Венеру тогда раньше других оскорблю:

25 Учит злодействам она, госпожой моей хищницу сделав.

Пусть святотатственных рук дело узнает теперь!

Сгиньте же все, кто себе изумруды зеленые копит,

Кто белоснежную шерсть красит в тирийский багрец!

Все это вводит в соблазн, и блестящий из Красного моря

30 Жемчуг, и косская ткань жадных красавиц влекут.

Так зародилося зло — и ключ на дверях появился,

И устрашающий пес сторожем лег на порог.

Но потряси хорошенько мошной — и сломлена стража,

И отворяется дверь, да и собака молчит.

35 Если же алчной, увы, красоту еще дал небожитель, —

Вот уж прибавил добра к полному скопищу зол!

Тут уж и плач и ссоры звучат, и это причиной

Стало тому, что Амур богом бесчестным прослыл.

Ты же, гонящая прочь друзей, превзойденных богатством, —

40 Ветер пускай и огонь прахом развеют твой скарб!

Пусть на твой лютый порог со смехом юноши смотрят,

Не подавая воды, чтобы огонь погасить;

Если придет к тебе смерть, пусть никто над тобой не заплачет

И не украсит ничем мрачных твоих похорон.

45 Та, что была нежадна и добра, хоть живи она до ста,

Слезы исторгнет у всех перед последним костром:

Смотришь, иной старичок, из почтенья к любви догоревшей,

Ей ежегодно венки будет на гроб приносить

И, уходя, говорить: «Покойся тихо и мирно,

50 И беспечальным костям пухом да будет земля!»

Правда все то, что пою; но есть ли мне польза от правды?

Должно Амуру служить так, как велит госпожа.

Если бы предков гнездо продать она мне приказала, —

Лары, прощайте! Теперь всё распродам я с торгов!

55 Сколько б отрав ни лила Цирцея и ядов — Медея,

Сколько бы трав ни росло на фессалийской земле,215

Сок, что струится из чресл кобылицы, горящей желаньем,

Там, где Венера томит похотью дикий табун, —

Сотни дурманов иных смешай, о моя Немесида, —

Все за один только взгляд, ласковый выпью до дна!

V

Смилуйся, Феб, над новым жрецом, в твой храм приходящим:

Будь здесь с кифарой своей, с песней сюда снизойди.

Ныне созвучных ладов коснись перстами, молю я,

Ныне в хвалы обрати ты песнопенья мои.

О, снизойди, возложив на главу триумфальные лавры,

5 К жертвам твоих алтарей, к древним святыням твоим.

Пышный, блестящий приди: надень нарядное платье,

Длинные кудри свои на голове расчеши.

Будь таким же, как был, когда ты, по изгнанье Сатурна,

10 Гимны Юпитеру пел, славил победу его.

Ты прозреваешь в веках, и жрец, тобой вдохновенный,

Знает, какую судьбу вещие птицы сулят;

Жребий подвластен тебе, и тобою научен гадатель

Темные знаки богов в жертвенных недрах читать;

15 И, вдохновенный тобой, не обманет гекзаметр сивиллы216

Римских мужей никогда, им предрекая судьбу.

Феб, Мессалину дозволь коснуться пророческих хартий

И песнопенья, молю, жрицы твоей вдохнови.

Жребий она Энею дала,217 когда, по преданью,

20 Спас он отца своего, ларов, спасая, унес.

Не помышлял он о Риме еще, взирая печально

На роковой Илион218 и на горящих богов.

Ромул еще не сложил те стены вечного града,

Где поселиться не смог вместе с ним брат его Рем.219

25 На Палатине220 паслись, заросшем травою, коровы,

И покрывали ряды хижин Юпитеров холм,

Пан, окроплен молоком,221 стоял там под каменным дубом,

Палес из древа была грубым ножом создана,

Там кочевой пастух, на ветвях свой дар помещая,

30 Богу лесному222 в обет звонкую вешал свирель.

Этой свирели лады из тростинок составлены разных,

Воском спаян их ряд — от головной до меньшой.

Там же, где ныне лежит равнина Велабра,223 бывало

Лодочка малая шла по неглубокой воде;

35 Эта дорога несла в угоду хозяину стада,

Юноше с толстой сумой — девушку в полдничный день

И возвращалися с ней дары изобильной деревни —

Сыр и барашек младой от белоснежной овцы.

224" «Неутомимый Эней,225 Амура крылатого братец!

40 Ты, что на беглых челнах Трои святыни везешь,

Вот уж Юпитер тебе указует лаврентские земли,226

Ларов-скитальцев зовет гостеприимный приют.

Там небеса обретешь, когда Яумиция волны,

Как Индигета,227 тебя к сонму богов вознесут.

45 Вот уж Победа летит над кормой кораблей утомленных,

Слышат троянцы твои гордой богини привет.

Вот уж пожаром блестит пылающий лагерь рутулов:

Я предрекаю, о Турн,228 близкую гибель твою!

Лагерь Лаврента я зрю, предо мною Лавиния стены,229

50 Долгую Альбу — оплот вижу Аскания230 я,

Илия,231 вижу тебя, о жрица, любезная Марсу,

Вижу, как бросила ты Весты святой алтари,

Тайный брак завершен, упали девичьи повязки,

Страстного бога доспех на побережье забыт.

55 Траву щипите, быки, пока можно, на всем семигорье,232

Скоро на этих лугах мощный воздвигнется град.

Рим, для подвластных земель роковым твое имя пребудет

Там, где на нивы свои с неба Церера глядит,

Там, где рождается день, и там, где река Океана

60 Моет вечерней волной Солнца усталых коней.

Троя тогда на себя подивится233 и скажет, что славно

Долгий ваш путь завершен в доброй заботе о ней.

Столь же верна моя речь, как безвредны мне яства из лавра,

Как нерушима вовек девственность плоти моей».234

65 Так прорицала, о Феб, вещунья, тебя призывая,

И потрясала главой, тучей взвивая власы.

………

………

Все Амальфеи слова, и песнь Герофилы Марнесской,

Предупреждения все мудрой гречанки Фито.235

Также оракул святой, что по водам реки Аниена236

70 Встарь тибуртянка несла,237 не замочив, на груди

………

………

Знаменья злые войны, комету они предсказали,

С ней предвещали земле яростный каменный дождь;

Молвят, гремела труба, и оружье бряцало на небе,

И прорицали леса бегства ужасную весть;

75 Землю окутал туман, даже самое Солнце затмилось

И в колесницу весь год бледных впрягало коней;

Изображенья богов проливали горючие слезы,

И, предвещая беду, заговорили быки.238

Все это было давно; а теперь, Аполлон милосердный,

80 Знаменья злые сокрой бурного моря волной.

Пусть на священном огне затрещат лавровые ветви,

Вестью благою суля радостный год и святой.

Если же лавр благовестье подаст, ликуйте, селяне:

Житницы ваши набьет спелым Церера зерном,

85 Будет топтать виноград крестьянин, измазанный суслом,

Доверху все он нальет бочки и чаны свои,

Вакхом омытый пастух прославит свой праздник — Палилий239

Сельских: уйдите теперь, волки, подальше от стад!

Выпивши, он подожжет священные кучи соломы,

90 Сложенной по старине, прыгать сквозь пламя начнет:

Деток жена народит, и малый сынок поцелуи

Будет срывать у отца, за уши крепко схватив;

Деду не надоест сторожить молодого внучонка,

Не надоест старику с ним по-ребячьи болтать.

95 Богу воздавши дары, молодежь на траве примостится,

Там, где старинных дерев падает зыбкая тень,

Иль из одёжи кругом навесы раскинет с венками

И водрузит пред собой кубок увенчанный свой;

Каждый, праздничный пир себе приготовив, поставит

100 Дерном обложенный стол, ложе из дерна собьет.

Юноша там, захмелев, браниться с милою будет,

После же будет просить ругань свою позабыть.

С милой подругой жесток, — отрезвившись, он горько заплачет,

Пылко начнет уверять, будто свихнулся с ума.

105 Пусть же и стрелы и лук, о Феб, с твоего дозволенья

Сгинут, да будет у нас впредь безоружен Амур!

Славно искусство стрельбы, но едва Купидон за оружие

Взялся, — и многим, увы, зло причинила стрельба,

Да, и особенно мне! Израненный, год уж лежу я,

110 Сам раздуваю болезнь, — муки отрада моя.

Всё Немесиду пою, без которой стих мой не в силах

Слов подходящих найти и соразмерить стопу.

Ты же, красавица, знай: охраняют боги поэтов!

И потому пощади, помни святого певца,

115 Чтобы прославить я мог Мессалина, когда понесет он

Пред колесницей своей взятые им города,240

Лавр на чело возложив; и, лавром диким увенчан,

Примется воин греметь кликами: «Славься, триумф!»

Мой же Мессала толпу поразит тогда зрелищем дивным:

120 Шествие сына почтит рукоплесканьем отец.

Благослови меня, Феб! Да вьются всегда твои кудри

И да пребудет вовек чистою девой сестра!241

VI

В лагерь сбирается Макр.242 Что станется с нежным Амуром?

Пустится ль храбро вослед, на спину вскинув колчан?

И повлекут ли бойца дороги земли или море,

Бурное, станет ли бог оруженосцем его?

5 Жги же ты, мальчик, того, кто забыл о досуге любовном

И под знамена свои вновь призови беглеца.

Если ж бойцов ты щадишь, то вот тебе еще новый:

В легком он шлеме себе сам будет воду носить.

В лагерь я мчусь, — Венера, прощай, прощайте, красотки!

10 Силы кипят и во мне, трубы гремят и для нас.

Громки слова; но хотя и хвастаюсь я громогласно,

Живо замкнутая дверь храбрые речи уймет.

Клялся не раз я порог этой двери навеки покинуть,

Но возвращали меня ноги упорно к нему.

15 Если б, жестокий Амур, мне увидеть твой факел угасшим,

О, если б стрелы твои грудой обломков легли!

Сводишь меня ты с ума, меня накликать заставляешь

Злую беду на себя, учишь кощунству язык.

Смертью пресек бы я зло, но жизнь мою греет Надежда

20 И постоянно сулит счастье на завтрашний день.

Пахарь Надеждой живет, Надежда пашне вверяет

Зерна затем, чтоб земля их возвратила стократ;

Птицу в ловушку она, а рыбу на удочку манит,

Скрывши приманкой своей тонкое жало крючка;

25 Только Надежда целит невольника в крепких оковах:

Ноги железом гремят, — он за работой поет;

Только Надежда сулит склонить Немесиду, но тщетно:

Горе! С богиней самой споришь, жестокая, ты!

Сжалься! Молю я твоей сестры безвременным прахом:

30 Пусть эта крошка лежит мирно под легкой землей.

Ей, как святыне, молюсь, на ее гробницу подарки

Буду носить и венки, их окропивши слезой.

К ней на могилу приду; умоляя, там буду сидеть я

И перед пеплом немым тихо роптать на судьбу.

35 Вечных просителя слез, тобой порожденных, не стерпит:

Словом ее запрещу быть равнодушной ко мне;

Злых да не шлют тебе снов ее оскорбленные маны,243

Да не предстанет она ночью пред ложем твоим

В горестном образе том, в каком, с окна соскользнувши…

40 Окровавленной сошла в область подземных болот…244

Полно! Не стану будить, о владычица, свежей печали:

Стою ли я хоть одной горькой слезинки твоей?

Да и тебе ли слезой омрачать говорящие очи:

Милая, ты ведь добра, — злобная сводня вредна.

45 Сводня губит меня: записочки тайные Фрина

Носит тихонько тебе, бегает взад и вперед;

Часто, когда узнаю за порогом безжалостным голос

Милой моей, — говорит, будто нет дома ее;

Часто, хоть ночь и обещана мне, уверяет старуха,

50 Будто устала она или боится угроз.

Мучусь в заботах тогда и в догадках рассудок теряю:

Кто госпожой овладел, как овладел госпожой?

Сводня проклятая, сгинь! Коль до слуха богов из проклятий

Хоть половина дойдет, плохо придется тебе!

КНИГА ТРЕТЬЯ

ЭЛЕГИИ ЛИГДАМА

I

Марта календы пришли,245 и римлянин праздник встречает

(Прадед его в старину днем этим год начинал);

Всюду сегодня летят вереницею пышной подарки,

Сыплются по площадям и по нарядным домам.

5 Почесть какую воздать, Пиериды,246 прекрасной Неэре, —

Нашей, не нашей — как знать? — все же любимой вовек?

Нежных красавиц на песнь, а жадных на золото ловят:

Что ж! Коль достойна стихов — пусть веселится стихам.

Желтым пергаментом я оберну белоснежную книжку,

10 С кожи очистив сперва пемзою пепельный пух;

Сверху на тонком листе папируса сделаю надпись,

Чтобы те буквы векам имя вещали твое,

А на обоих концах раскрашу рога я у палки:

Следует именно так песни любви подносить.247

15 Вы же, о музы, творцы стихов моих, — я умоляю

Тенью кастальскою вас и пиерийской струей,248

Мчитесь к любимой моей и вручите изящную книжку:

Да не поблекнет ничто в радостных красках ее.

Дева ответит тогда, любим ли я равною страстью,

20 Или слабей, чем люблю, или совсем позабыт.

Прежде всего воздайте ей честь сердечным приветом

И передайте затем тихо такие слова:

«Некогда муж, а теперь только брат недоступной Неэры

Молит тебя этот дар малый принять от него

25 И уверяет, что ты останешься жизни дороже,

Будешь ли нежной женой или далекой сестрой».

Лучше будь мне женой: унесет надежду на это

Лишь после смерти моей в Дитовом249 царстве река».

II

С сердцем железным был тот, кто у девушки отнял впервые

Юношу иль у него силой любимую взял.

Был бессердечен и тот, кого тоска не сломила,

Кто в состоянье был жить даже в разлуке с женой.

5 Тут уже твердости мне не хватит, тупое терпенье

Мне не по силам: тоска крепкие рушит сердца.

Не постыжусь я правду сказать и смело сознаюсь

В том, что полна моя жизнь множеством горьких обид.

Что же! Когда наконец я тенью прозрачною стану,

10 Черная скроет зола бледные кости мои,

Пусть и Неэра придет, распустив свои длинные кудри,

Пусть над костром роковым в горести плачет она.

С матерью милой она пусть придет — со спутницей в скорби:

Зятя оплачет она, мужа оплачет жена.

15 Манам моим мольбу вознеся и душе помолившись,

Благочестиво затем руки водою омыв,

Все, что от плоти моей останется, — белые кости —

Вместе они соберут, черные платья надев.

А подобравши, сперва оросят многолетним Лиэем250

20 И белоснежным потом их окропят молоком;

Влажные кости они полотняным покровом осушат

И, осушив, наконец сложат во мраморный склеп.

Будут пролиты там товары богатой Панхеи,251

Все, что Ассирия даст и аравийский Восток;

25 Слезы прольются тогда, посвященные памяти нашей:

Так бы хотел опочить я, обратившись во прах.

Надпись пускай огласит причину печальной кончины,

Пусть на гробнице моей каждый прохожий прочтет:

«Здесь почиет Лигдам: тоска и скорбь о Неэре,

30 Злая разлука с женой гибель ему принесли».

III

Много ли проку, что я, отягчая обетами небо,

Часто мольбы вознося, ладан обильный куря,

Вовсе прошу не о том, чтоб из мраморных пышных чертогов

Дома, известного всем, мне выходить по утрам,

5 Чтобы побольше волы мне югеров перепахали

И всеблагая земля пышный дала урожай,

Но лишь о том, чтоб с Неэрой делить все радости жизни,

Чтобы на лоне ее старость угасла моя

В час, когда наконец, распростившись с прожитыми днями,

10 Я без одежды земной сяду в летейский челнок?

Разве поможет тогда мне золота грузная тяжесть

Или могучая новь, взрытая сотней волов?

Разве поможет дворец, что стоит на фригийских колоннах, —

Хоть на твоих, о Тенар, хоть на твоих, о Карист,252

15 Или сады во дворцах, подобные рощам священным,

Иль потолок золотой, или же мраморный пол?

Жемчуг ли радость мне даст, с берегов эритрейских253 добытый,

Шерсть ли, чей пламенный цвет — пурпур сидонских пучин,254

Все, что пленяет толпу? Но блага эти рождают

20 Зависть: многое, верь, любит бессмысленно чернь.

Нет, не богатство целит и заботы и души людские:

Ибо Фортуна в веках прихотью правит своей.

Пусть даже бедность с тобой мне будет отрадна, Неэра,

А без тебя не хочу царской казною владеть.

25 О, белоснежный рассвет, который тебя возвратит мне!

О, мой счастливейший день! Он мне четырежды мил.

Если же просьбам любви о сладком твоем возвращенье

С неблагосклонной душой внемлет неласковый бог,

Мне не поможет ни власть, ни Лидии брег златоносный,

30 Ни драгоценности все на беспредельной земле.

Пусть их желает другой, а мне да позволено будет

В бедности весело жить с милой моею женой.

Так снизойди же, склонись, Сатурния,255 к робким моленьям.

В створке жемчужной плыви ты, о Киприда, ко мне!

35 Если ж ее не вернут судьба и суровые сестры,256

Вечно ведущие нить, ткущие будущий день, —

К черным болотам меня и к рекам Дита унылым

Бледный пусть Орк призовет, вялых владыка пучин.257

IV

Лучшего жду от богов! Да не сбудутся те сновиденья,

Что во вчерашнюю ночь мой отравляли покой!

Прочь вы, лживые сны, сокройтесь вы, мнимые лики,

Бросьте доверья к себе в разуме нашем искать.

5 Боги правду гласят, и гласят, по слову этрусков,258

Нам о грядущей судьбе недра разъятые жертв;

Сны безрассудной толпой играют в обманчивом мраке,

Ложью внушая своей ужас трусливой душе.

Смертных же суетный род ублажить видения ночи

10 Полбой святою спешит, солью трескучей смирить.259

Всё же, хотят ли внимать наставлениям истины люди

Иль доверяют они лживым обманчивым снам,

Да обезвредит теперь ночные тревоги Люцина,

В призрак пускай обратит мой незаслуженный страх,

15 Ибо совесть моя чиста от позорных поступков,

Да и богов не хулил благочестивый язык.

Но, хоть по своду небес промчалась на черной квадриге

Ночь и в лазурной реке260 оси омыла колес,

Не усыпил меня бог, исцеляющий душу больную:

20 Сон не подходит к домам, где обитает печаль,

Только когда восходил лучезарный Феб на востоке,

Очи усталые мне поздний овеял покой.

Юноша светлый, обвив чело целомудренным лавром,261

Вижу, в жилище мое тихой стопою вошел;

25 Лика прекрасней его даже древние дни не видали,

И человеческий дом гостя такого не знал.

Пышные кудри лились на стройную шею, струились

Капли сирийской росы с благоуханных волос.

Весь он сиял, как Луна, дитя Латоны,262 сияет,

30 И розовело слегка снежное тело его.

Так у невесты, впервой приведенной к мужу младому,

Красит румянец живой нежных ланит белизну;

Так горит амарант, средь белых лилий вплетенный,

Светлого яблока так осенью пурпур горит.

35 Шел он, и вкруг его ног струилась длинная палла,

И покрывала она светлое тело его.

Редкой работы была из золота и черепахи

Лира, которую он левой рукою держал.

Сразу, представ предо мной, он плектром из кости слоновой263

40 Струн коснувшись, запел звонко отрадную песнь.

Но, прекративши затем перекличку напева и пальцев,

Сладостным голосом речь молвил печальную он:

«Здравствуй, любимец богов: к доподлинно чистым поэтам

Вакх, Пиериды и Феб милости вечной полны.

45 Но ни Вакх, что Семелой рожден, ни искусные сестры

Не в состоянии знать тайну грядущих часов.

Мне же дозволил отец264 открывать веления рока:

Видят далеко в веках зоркие очи мои.

Сих прорицаний слова принимай за чистую правду,

50 Ибо у Кинфия,265 знай, истина льется из уст.

Та, что тебе дорога и дороже, чем матери дочка,

Чем молодая жена страстному мужу ее,

Ради кого ты мольбой властителей неба тревожишь,

Та, что мешает тебе дни без тревог проводить

55 И, когда сон своим темным плащом тебя покрывает,

Мучит напрасно толпой лживых видений ночных,

Та, кого песни твои за красу прославляют, — Неэра

Предпочитает себе мужа другого найти;

Душу преступную ей томят иные мечтанья:

60 Твой добродетельный дом скучен Неэре твоей.

О, безжалостный род, вероломное женское племя!

О, пусть неверной жене гибель измена несет!

Все же смягчится она: изменчиво женское сердце;

Только со страсной мольбой руки ты к ней простирай.

65 Грозный Амур научил презирать и труды и лишенья,

Грозный Амур приучил стойко побои сносить.

Некогда сам я пас Адмета белое стадо.

И не для шутки пустой сложен об этом рассказ:

Помню, не стало уж сил мне тешиться звонкой кифарой,

70 Струнам певучим я в лад голосом вторить не мог,

Но без конца в эти дни играл на пастушеской дудке,

Я — Юпитера сын, гордой Латоны дитя.

Нет, ты не знаешь любви, о юноша, если не можешь

Злую терпеть госпожу, брачные цепи носить;

75 Так не смущайся же впредь обращаться к жалобам нежным:

Сердце жестокое ты слезной мольбою смягчишь.

Если же в храмах святых оракулы правду вещают,

То от лица моего вот что ты ей предскажи:

«В этом супружестве, знай, тебе посылает сам Делий

80 Счастье: пора перестать мужа иного искать».

Молвил — и сон отлетел, и всей грудью глубоко вздохнул я.

О, если б мне не видать столько печали и зла!

Мог ли я думать, что ты взаимные клятвы нарушишь

Иль что проступок такой в сердце гнездится твоем:

85 Ведь не пучины тебя пустынного моря родили,

И не Химера, чья пасть мечет жестокий огонь,

И не собака из бездн,266 с обвитой гадами шеей,

С грозной тройной головой, с жалами трех языков,

Ведь не Скиллой, чей стан оплетен свирепыми псами,

90 Или не хищною ты львицей была зачата;

Ты не на Скифской земле родилась, не на Сирте коварном,267

Но в утонченном дому, где не злодеи живут, —

Мать, превзошедшая всех добротою своей несказанной,

Мягкосердечный отец, с кем не сравнится другой.

95 Пусть эти страшные сны мне бог ко благу направит,

Теплым дыханием Нот их без следа разнесет!

V

Вас полонили, друзья, ключевые этрусские воды,

Воды, к которым пути в знойные дни не ищи;

В дни же, когда земля весенним пурпуром блещет,

Байским священным струям не уступают они.268

5 Мне ж Персефона, увы, недобрый час предвещает;

Сжалься, богиня, молю, — юность невинна моя!

Доброй Богини святых радений, мужам недоступных,

Я не пытался открыть, дерзким желаньем смущен,

Не наливала рука в стакан смертоносных напитков,

10 Я роковых порошков не подсыпал никому;

Не поджигал по ночам святотатственным пламенем храма,

Не волновал никогда сердце преступной мечтой

Или, в безумной душе замышляя злодейскую распрю,

Бреда кощунственных слов не возносил на богов.

15 Не осквернила еще седина мои черные кудри,

И не подкралась ко мне старость походкой хромой.

День рождения мой впервые увидел родитель

В год, как обоих сразил консулов день роковой.269

Много ли пользы — срывать с лозы недозрелые грозди,

20 Злою рукою ломать первую завязь плодов?

О, пощадите меня, властители заводей бледных,

Боги, которым вручен третьего царства престол!270

Пусть Елисейские мне поля увидеть придется,

Встретить на Лете челнок и Киммерии пруды,271

25 Только когда испещрит мне лицо морщинами старость

И о былых временах сказывать внукам начну.

Если б томительный жар меня лишь пугал понапрасну

Три пятидневья уже тело страдает мое.

Вы же этрусских ключей божества прославляете ныне,

30 Неторопливой рукой плещетесь в тихой воде.

Счастливы будьте и нас в блаженстве своем не забудьте,

Буду ли жив я еще или уже час мой настал.

Диту во здравье мое чернорунных овец посвящайте,

В чашах несите вино, с белым смешав молоком.

VI

Либер пресветлый, приди (да будут с тобою вовеки

Лозы таинств твоих, плющ да венчает чело),

Прочь унеси мою скорбь, исцелив ее чашей своею:

Часто подарки твои в нас побеждают любовь.

5 Милый мой мальчик, стакан благородным да полнится Вакхом,

Щедрой рукою для нас струи фалернского лей!

Тяжких трудов и забот сокройся, проклятое племя,

Делий да блещет средь нас нежными крыльями птиц!

Вы ж, дорогие друзья, предложенный лад соблюдайте:

10 Буду я вашим вождем, будь мне соратником, гость…

Если же винную брань тихоня какой-нибудь бросит,

Пусть обморочит его милая дева тайком.

Бог этот полнит нам дух, необузданных он укрощает,

Деве-владычице их в полную власть отдает,

15 Он и армянских тигриц и львиц темно-желтых смиряет,

Неукротимым зверям неясность вливает в сердца.

В этом силен и Амур. Но у Вакха просите подарков:

Пользу кому же из вас кубок сухой принесет?

Милостив Либер идет и вовсе суров не бывает

20 С теми, кто радостно чтит бога и влагу его.

Сходит он гневен лишь к тем, которые слишком угрюмы:

Тот, кто боится сердить гневного бога, — да пьет!

Как он ужасен порой и каким он грозит наказаньем,

Учит кадмейская мать страшной добычей своей.272

25 Но да умчится от нас далеко этот страх, а иная

Да испытает, как зол в гневе обиженный бог…

Глупый, чего я прошу? Безрассудные эти желанья

Тучи воздушные, вихрь да разнесут над землей!

Хоть не осталось любви ко мне в твоем сердце, Неэра,

30 Счастлива будь, и светлы судьбы да будут твои.

Мы же сегодня досуг отдадим беззаботному пиру:

После бесчисленных бед выдался радостный день.

Горе мне! Трудно теперь притворяться беспечно-веселым,

Трудно шутить за столом, если на сердце печаль,

35 Горько губы мои улыбкой притворной кривятся,

Горько у хмурых людей пьяные речи звучат.

Жалкий, о чем я молю? Да сокроются злые заботы:

Скорбные, отче Леней, ты ненавидишь слова…

Плакала некогда ты над обманом Тезея, критянка,273

40 Брошена им и одна средь незнакомых морей.

Дочка Миноса, была ты воспета ученым Катуллом,

Мужа преступного он неблагодарность явил.

Вам же я ныне скажу: блажен, кто из горя чужого

Опыт полезный извлек, как своего избежать.

45 Пусть же вас в плен не возьмут вкруг шеи обвитые руки,

Пусть вас лукавой мольбой лживый язык не смутит.

Если же лгунья тебе поклянется глазами своими,

Даже Юноной своей или Венерой своей,

Ты ей нимало не верь: смеется над клятвой влюбленных

50 Мудрый Юпитер, велит ветру развеять ее.

Так для чего ж без конца я на хитрые девичьи речи

Жалуюсь? Прочь от меня, скука серьезных речей!

Как бы хотел я с тобой покоиться долгою ночью,

Только с тобою одной долгие дни проводить,

55 О вероломный мой друг, о достойного враг недостойный,

О вероломный мой враг, — все же любимый вовек!

Вакх обожает наяд: что медлишь, ленивый прислужник?

Хмель многолетний вина Марция влагой разбавь!274

60 Если от пира сбежит красавица вздорная эта,

Жадным желаньем горя новое ложе познать,

Целую ночь напролет не буду вздыхать я, горюя.

Ну же, мой мальчик, скорей крепкого в чашу мне лей!

Мне уж давно надлежит, обрызгав нардом сирийским

65 Голову, на волоса свежий венок возложить.

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ

I. ПАНЕГИРИК МЕССАЛЕ

Неизвестного автора

Буду тебя, Мессала, я петь; и хотя твою доблесть

Зная, страшится мой дух, что ему не под силу те песни,

Все же начну. Если стих мой сравнить с твоею заслугой,

Будет он хил: я — жалкий певец для столь славных деяний;

5 Кроме тебя, ни один не вплетет твои подвиги в свиток

Так, чтоб величию их и слог отвечал величавый.

Ценно лишь рвенье мое, но ты малых даров не отвергнешь:

Даже и Фебу принес угодный подарок критянин,

Вакха хозяин Икар ублажил, о чем с небосвода

10 Ясно гласят письмена созвездий, сияющих вечно, —

Огнь Эригоны и Пса, — чтобы слава о нем не угасла;275

Да и Алкид,276 этот будущий бог на высотах Олимпа,

Сам удостоил вступить охотно в жилище Молорха:277

Соли крупинка богам бывала угодна, и в жертву

15 Им далеко не всегда приносят быков златорогих.

Так же и скромный мой труд да будет угоден, чтоб мог я,

Помня деянья твои, стихи сочинять за стихами.

Пусть воспевает другой сотворение дивной вселенной,

То, как осела земля в необъятность воздушной пучины,

20 То, как, разлившись кругом, вода опоясала землю,

Как устремляются вверх повсюду кочующий воздух

И огненосный эфир, всегда неразрывно с ним слитый,

Как, распростертым вверху, заключается все небосводом.

Я же, насколько мои отважиться смогут Камены,278

25 Гимн, тебе равный, создам, иль больший (на то не надеюсь),

Или же меньший (увы, конечно, меньший создам я), —

И посвящу тебе песнь, да украсит та песня мой свиток.

Хоть пребывает с тобой вся гордость древнего рода,

Мало для славы твоей молвы многошумной о предках,279

30 Под изваяньями их280 ты перечня дел не читаешь,

Жаждешь ты сам превзойти старинные почести рода:

Предок украсил тебя, а ты еще больше — потомков;

Только деянья твои вместит не под именем подпись,

Но вековечных стихов большие и многие свитки,

35 И отовсюду придут, желая воздать славословья,

Связанных метров творцы и слагатели прозы свободной.

Вспыхнет о первенстве спор — пусть я победителем выйду,

Чтоб свое имя вписать в скрижали великих деяний.

Ибо кто славен, как ты, на войне или в мирное время?

40 С той и с другой стороны похвалы справедливые равно

Тянут, подобно тому, как весы с одинаковым грузом

Чашу не клонят одну и другую вверх не подъемлют, —

Те же весы, что дрожат и колеблют зыбкие чаши,

Если на каждой из них покоятся разные гири.

45 Ибо, бушует ли вкруг толпы разногласной смятенье,

Кто ее лучше смирит? Судья ли свой гнев изливает,

Милость внушая ему, — ты можешь его успокоить.

Нет, не прославились так ни Пилос, ни остров Итака

Нестором или свой град возвеличившим малый Улиссом,281

50 Хоть оный славный старик и прожил три долгие века,

Кои Титан пробегал по кругу времен плодоносных.282

Хоть дерзновенный Улисс и блуждал по неведомым странам,

Там, где объята земля волною предельного моря.

Славным оружьем своим отразил он отряды киконов,

55 Лотос не смог отвратить его от желанной дороги,

Сын Нептуна283 пред ним отступил у Этны скалистой,

Зренье свое потеряв в чаду маронейского Вакха;

Ветры Эола провез Улисс по глади Нерея;

Дикого он посетил Антифата, царя лестригонов,

60 Коих струей ледяной омывает Артакии воды;

Не совратили его напитки коварной Цирцеи,

Хоть и была рождена она Солнцем и ловко умела

Зельями и колдовством изменять человеческий образ;

Он подошел без труда к киммерийским темным твердыням,

65 Где никогда не встает в сиянии ярком светило,

Мчится ли Феб над землей или бег свой влачит под землею;

Видел он, как в глубине сокрытого царства Плутона

Носятся в виде теней богов великих потомки,

И на проворной ладье миновал Сирен побережье.

70 Он проплывал меж теснин, угрожающих смертью двойною:

Не устрашила его свирепою пастию Скилла,

В пенном прибое влача свой стан, опоясанный псами;

Не поглотила его своим способом страшным Харибда,

То воздымаясь вверх из бездны кипящей пучины,

75 То обнажая ей дно прорывами водоворотов;

Пастбища он осквернил,284 где Гелиос пас свое стадо,

Видел луга он и страсть Калипсы, Атлантовой дщери,

И феакийцев поля — предел многотрудных скитаний.

В наших ли странах свершил он высокие подвиги эти,

80 Миф ли блужданья его перенес в неизвестные земли, —

Пусть он в трудах превзойдет, а ты превзойдешь в красноречье.

Лучше тебя никто не владеет военным искусством:

Знаешь ты, где какой ров для защиты лагеря вырыть,

Или рогаток каких врагу по дороге наставить.

85 Или какие места надлежит обнести частоколом,

Где источает земля ключами пресную воду,

Чтоб легионам к ней путь был легок, врагу ж недоступен,

Чтобы кипел твой боец в борьбе постоянной за славу;

Грузным копьем кто лучше разит или легкой стрелою,

90 Кто пробивает ловчей препятствия дротиком гибким;

Может ли кто усмирить скакуна, удила затянувши,

Иль, отпустив повода, вперед послать тихохода,

То на прямом ходу коня держать неуклонно,

То, если надо, его изогнуть крутым поворотом;

95 Кто заградится щитом искуснее слева и справа, —

С той стороны, откуда копье угрожает налетом,

Кто безошибочно в цель пращою проворной ударит.

Лишь разразится война по воле отважного Марса

И соберутся войска, готовясь с врагами сразиться,

100 Тотчас же ты умеешь создать построенье любое,

Нужно ли в битве отряд в квадратном поставить порядке,

Так, чтобы строй боевой отовсюду был равносторонним,

На два ль расставить крыла для встречи с Марсом раздельно,

Так, чтобы справа бойцы отражали левых, а слева —

105 Правых, и чтоб над тобой двойная носилась победа.

Нет, песнопенья мои не звучат похвалою чрезмерной:

Бранную быль я пою. И свидетель — страны покоренной

Храбрый боец иапид, свидетель — паннонец коварный,

Горец, какие везде рассеяны в Альпах холодных,

110 Также свидетель — бедняк, рожденный в полях Арупийских.285

Право, узрев, что его не осилит и старческий возраст,

Меньше дивился бы ты трехвековой Нестора славе;

Сто плодоноснейших лет Титан обновит, пробегая,

Он же, резвый, готов оседлать быстроногую лошадь,

115 Будет отважно сидеть, управляя тугою уздечкой.

Стал ты вождем, и храбрец, не привыкший показывать спину,

Шею покорно свою склоняет под римское иго.

Ты ж недоволен и тем: предстоит тебе большее сделать,

Чем совершал до сих пор; так известно из знамений верных,

120 С коими даже Меламп Амифаонов286 спорить не станет.

Ибо как только надел ты одежду из ткани тирийской287

В свете блистательном дня — вождя плодоносного года,

В час, когда Солнце из вод подъемлет главу золотую

И разнобойных ветров смиряются дикие вздохи, —

125 В миг сей извилистых рек задержались в русле потоки,

Бешенство бурных морей успокоилось в ласковой зыби,

И перестали скользить по воздушным течениям птицы,

И прекратили грызню по чащам свирепые звери,

Дабы молитвы твоей не нарушить немого молчанья.

130 Даже Юпитер, летя на легкой своей колеснице,

Прибыл к тебе, покинув Олимп, граничащий с небом;

К жарким моленьям твоим склоняя внимательно ухо,

Внемля обетам, кивал правдивою он головою:

Весело вспыхнул огонь над жертвой обильною в храмах.

135 Ныне берись за дела великие с помощью божьей,

Да заблестит твой триумф — иной, чем другие триумфы.

Марс — твой товарищ в боях: ни Галлия вас не задержит,

Ни безграничная ширь и горы Испании дерзкой,

Ни тот варварский край, где живут поселенцы из Феры,

140 Страны, где Нила текут иль Хоаспа288 державные воды,

Иль где стремительный Гинд иссякает — безумие Кира,289

Многими устьями вод среди Арактейской равнины,

Иль где Томирии власть290 ограничена бурным Араксом,

Или вселенной конец, где, соседствуя с Фебом, падеец

145 За нечестивым столом пиры совершает свирепо,291

Где Танаид и Гебр292 орошают магинов и гетов.

Что же я медлю? Везде, где мир окружен Океаном,

Нет ни единой страны, способной с тобою бороться.

Ждет и британец тебя, презиравший римского Марса,

150 Ждет и противная часть земли, отделенная Солнцем:

Ибо издревле земля, окруженная воздухом легким,

Делится на пять частей по всему великому кругу.

Две из них пусты всегда, разоренные лютым морозом:

Там неподвижная ночь покрывалом окутала землю,

155 Воды застывшие там не плещутся зыбкой волною,

Но, цепенея, лежат под корой ледяною и снежной,

Так как Титан никогда не восходит над этой пустыней.

А серединная часть подвержена пламени Феба,

Мчится ль он близко к земле, пробегая по летнему кругу,

160 Или же зимние дни миновать поскорее стремится.

Эта земля никогда не взрывается плугом тяжелым,

Поле хлебов не родит, а луг — зеленеющих пастбищ,

И не заботятся там ни Вакх, ни Церера о нивах,

И не единая тварь не живет в обожженных пустынях,

165 Между жарою и льдом лежит плодородная область —

Наша; а против нее другая область простерлась, —

Равноподобны они, и с небом граничащий воздух

Климат обеих мягчит, и холод и зной умеряя:

Вот оттого-то у нас и катятся годы благие.

170 Здесь научился и вол подставлять под ярмо свою шею,

И приучилась лоза по высоким ветвям подниматься;

Здесь ежегодно серпом созревшая косится нива,

Плугом железным земля и медью взрывается море;

Здесь же растут города, чьи стены сложило искусство.

175 Знай, когда дело твое увенчается светлым триумфом,

В каждой из этих земель только ты назовешься великим.

Нет, не хватило б мне сил быть глашатаем славы безмерной,

Если бы Феб Аполлон не внушал мне мои песнопенья.

Есть у тебя, кто дерзнет препоясаться делом великим, —

180 Валгий293: только его сравню я с вечным Гомером.

Труд мой меня неустанно влечет, не давая покоя,

Хоть и гнетет, по привычке своей, меня злая Фортуна.

Некогда дом мой блистал обильным и пышным достатком;

Борозды желтых полей, закрома урожаем богатым

185 Полнили, житницы все набивая доверху хлебом;

Скот по вершине холмов бродил густыми стадами

(Вдосталь хватало его хозяину, вору и волку).

Ныне лишь жажду того; и новые гложут заботы,

Если больная мечта напомнит мне прошлые годы.

190 Пусть я остатков лишусь, пусть надвинутся худшие беды,

Но не устанут вовек поминать тебя наши Камены.

Нет, воздаются тебе не одни пиерийские гимны:

Ради тебя я дерзну и по бешеным волнам помчаться,

Хоть бы враждебность ветров и грозила мне зимним прибоем;

195 Ради тебя я один противился б натиску полчищ,

Сжег бы охотно себя, опустившись во пламенник Этны.

Вечно и всюду я твой. И если б крупицу заботы

Ты обо мне сохранил, — пусть мало, но все ж сохранил бы,

То не прельстила б меня над стихом мелетейским победа.294

200 Если мои стихи целиком или частию только

Знаешь ты наизусть или вспомнишь порой мимоходом,

Песням во славу тебе судьба не поставит предела

Даже в ту пору, когда мои кости укроет могила;

Краткие ль годы мои принесут преждевременно гибель

205 Иль престарелым умру, я все же и в образе новом,

Буду ли резвым конем скакать по твердому полю,

Или прославлюсь, как бык, краса непроворного стада,

Легкой ли птицей начну в прозрачном воздухе реять, —

Все же чрез множество лет, когда вновь человеком я стану,295

210 Буду я снова вплетать о тебе песнопения в свиток.

ЭЛЕГИИ ТИБУЛЛА

II

Марс, на календы твои нарядилась Сульпиция пышно:

Если ты в этом знаток, с неба приди, подивись.

Грех твой Венера простит; но ты, необузданный, бойся,

Как бы не выронить вдруг от изумленья копье.

5 Знай же, в очах у нее, всевышних испепеляя,

Факелов пламень двойной злой зажигает Амур.

Что б ни творила она, куда бы свой путь ни держала,

Следом скользит Красота и наряжает ее.

Если распустит косу, к лицу ей смятенные кудри;

10 Если их вместе сберет, нравится узел волос.

Жжет она сердце, когда тирийскую паллу наденет,

Жжет она сердце, когда в снежной одежде войдет.

Так на Олимпе святом Вертумн сияет счастливый:

Сотни одежд у него, в сотне одежд он хорош.

15 Только она и достойна того, чтобы Тир посылал ей

Мягкую, в ценном соку дважды омытую шерсть.

Пусть обладает она благовоньями всеми, что снимет

С нивы богатый араб, пахарь душистых полей.

Пусть к ней и жемчуг идет, который на береге красном296

20 Смуглый сбирает индус, житель Восточных морей.

Гордый, воспой ее, Феб, на своей черепаховой лире;

Славь ее, песнь Пиерид, в радостный праздник календ.

Пусть этот праздник она справляет многие годы;

Пойте ей хором привет: девы достойнее нет!

III

Юношу ты моего, — живешь ли на пастбищах тучных

Иль на дремучих горах, — ты пощади, о кабан!

Дикий, свирепых клыков не оттачивай ты для сражений, —

Да сохранит его мне в целости сторож Амур.

5 Как далеко для облав заводит Дианино рвенье:

Пусть же погибнут леса, пусть разбегаются псы!

Что за безумье и бред — раскидывать в чащах тенета

И, оплетая холмы, руки царапать себе?

Что за охота — тайком проникать в звериные логи,

10 Белые ноги терзать на ежевичных шипах?

Все ж, о Керинф, если б только с тобой могла я скитаться,

Даже по склонам крутым сети таскала б сама,

Я б научилась искать следы быстроногих оленей,

С резвых снимала бы псов путы железных оков.

15 Тут-то бы лес и приятен мне стал, когда бы с тобою,

Свет мой, обнявшись, могла возле тенет я лежать;

Тут уж, к сетям подойдя, убежал бы кабан невредимо,

Чтобы Венеры забав, страстной любви, не смущать.

А без меня пусть Венере не быть — по закону Дианы,

20 Мальчик мой скромный, силки скромной рукой расставляй;

Если ж другая тайком к моей любви подберется,

Пусть растерзают ее страшные зубы зверей!

Так уступи же отцу свое пылкое рвенье к охоте

И возвращайся скорей снова в объятья мои.

IV

К нам снизойди и болезнь изгони из красавицы нежной,

К нам снизойди ты, о Феб, гордый блистаньем кудрей.

Верь мне, скорей прилетай: не будет ведь Фебу зазорно

На красоте применить силу целительных рук.

5 Сделай, чтоб ей худоба не окутала бледностью тело,

Чтоб не испортился цвет матовой кожи ее.

Всякую злую беду и всякие грозные скорби

Да унесет поскорей в море проворный поток.

Вышний, приди, принеси с собою тех снадобий сладких,

10 Те заклинанья, что в нас новые силы вольют.

Юношу не истязай, — он в страхе за участь любимой,

Он за свою госпожу счету не знает мольбам.

То, о бессилье ее скорбя, он обеты возносит,

То он предвечных богов в горестной скорби клянет.

15 Брось свои страхи, Керинф: ведь бог не обидит влюбленных.

Только будь верен в любви: вот и здорова она.

Не к чему горько рыдать: успеешь наплакаться вдоволь,

Если, поссорясь, с тобой станет она холодна.

Нынче твоя она вся, лишь с тобой — ее чистые думы,

20 Тщетно искатели вкруг ждут легковерной толпой.

Смилуйся, Феб: ты великой хвалы удостоишься, если,

Тело одно сохранив, вылечишь сразу двоих.

Будь возвеличен и радостен будь, когда с ликованьем

Оба тебе отдадут долг пред святым алтарем.

25 Праведный сонм богов наречет тебя дружно счастливцем,

Каждый захочет владеть дивным искусством твоим.

V

День, что тебя мне послал, о Керинф, пребудет священным

И среди праздничных дней будет блистательней всех.

Парки рожденьем твоим возвестили красавицам рабство

Новое, давши в удел гордое царство тебе.

5 Я же горю больше всех; но гореть, Керинф, мне отрадно,

Если взаимным огнем пламя палит и тебя.

Будь же взаимна, любовь! Твоею сладчайшею тайной,

Светом твоих очей, Гением жарко молю.

Гений великий, прими фимиам и внемли обетам,

10 Лишь бы пылал он, как я, в час, когда вспомнит меня!

Если ж теперь упоен он другою случайной любовью,

Ты, о пресветлый, молю, брось вероломный алтарь!

Несправедлива не будь, Венера: иль равно пусть служит

Каждый из пленных тебе или сними мою цепь.

15 Лучше пусть каждый из нас заключен будет крепко в оковы,

Пусть ни единый рассвет нас не дерзнет разлучить.

Юноша жаждет, как я, но он сокровеннее жаждет:

Стыдно ему, не таясь, вымолвить эти слова.

Ты же, рождения бог,297 кому все ведомы чувства,

20 Внемли: не все ли равно — тайно иль явно просить?

VI

В день рожденья прими, о Юнона,298 ладан обильный,

Что поэтесса тебе нежной приносит рукой;

В честь твою тело омыв, себя украшает, ликуя,

Чтоб красоваться видней подле твоих алтарей.

5 Пусть говорит, что лишь ради тебя нарядилась сегодня, —

Верно, кого-то еще тайно мечтает пленить.

Ты же, благая, смотри, чтоб никто не расторгнул влюбленных

Юношу с милой, молю, цепью взаимной свяжи.

Так ты их честно сведешь: ведь она ни единого мужа,

10 Он же подруги другой лучше себе не найдут.

Пусть же недремлющий страж не сумеет влюбленных настигнуть,

Пусть им откроет Амур тысячу к плутням дорог!

О, согласись и приди в сияющей пурпурной палле:

Трижды почтим пирогом, трижды богиню вином.

15 Дочь свою нежная мать наставляет в молитвах и просьбах,

Та же тайком о другом молится в сердце своем.

Жарко пылает она, как пляшущий пламень алтарный,

Но исцеленья от ран вовсе не ищет себе.

Пусть же полюбит тебя твой юноша: летом грядущим

Та, что в обетах звучит, старой да станет любовь!

ЭЛЕГИИ СУЛЬПИЦИИ

VII

Вот и любовь наконец; и скорее было бы стыдно

Это скрывать, чем о ней каждому мне говорить,

Внявши Каменам моим, любимого мне Киферея

И привела за собой, и положила на грудь.

5 Все мне Венера дала: об утехах моих пусть расскажет

Тот, про кого говорят, что он своих и не знал,

Я не хочу ничего вверять запечатанным письмам:

Пусть их кто хочет прочтет, раньше любимого мной.

Я забываться люблю, прикрываться личиной от сплетен

10 Тошно. Пускай говорят: оба они хороши.

VIII

Близок рождения день ненавистный: в несносной деревне

Мне без Керинфа, одной, встретить придется его.

Что мне отрадней, чем Рим? И подходит ли девушке вилла,

Воды реки ледяной меж Арретинских полей?

5 Не хлопочи же ты так обо мне, успокойся, Мессала,

Часто бывает, родной, нам не ко времени путь.

Если меня увезешь, я оставлю здесь душу и чувства,

Раз уж ты мне не даешь так поступать, как хочу.

IX

Знаешь, поездка теперь уже не грозит твоей милой:

Может рожденье свое праздновать в Риме она.

Будем же радостно все мы вместе справлять этот праздник,

Что неожиданно так послан судьбою тебе.

X

Мило, что ты так уверен в себе, что тебя не заботит

Как бы, по глупости, я не натворила беды.

Что же поделать? Тебе непотребная грязная шлюха,

Чем Сульпиция, дочь Сервия, стала милей.

5 Обеспокоены все, кому было б очень обидно,

Если любовником мне станет неведомо кто.

XI

Нежное есть ли, Керинф, у тебя сострадание к милой,

Тело которой томит жар нестерпимый теперь?

Ах, лишь тогда победить захотела б я злые недуги,

Если бы знала, что ты этого жаждешь и сам.

5 Стоит ли, право, теперь болезнь побеждать, если можешь

Ты с безмятежной душой муки мои выносить?

XII

Пусть не буду, мой свет, тебе я такою желанной,

Как, мне казалось, была несколько дней я назад.

Если же в чем-нибудь я провинилась по юности глупой,

Это, по правде сказать, мне неприятней того,

5 Что я тебя одного оставила прошлою ночью,

Собственной страсти огонь скрыть захотев от тебя.

ЭЛЕГИИ ТИБУЛЛА

XIII

Нет, не разделит со мной иная женщина ложе:

Этим условием нас сразу сковала любовь.

Только тебя я люблю, и в целом городе краше

Нежно любимой моей нет для меня ни одной.

5 Но если б мне одному ты могла бы казаться прелестной!

Будь ты другим не мила, я бы тревоги не знал.

Дела до зависти нет; хвастовство пред толпой мне противно.

Пусть кто истинно мудр, радостен будет в тиши.

Мне бы отрадно жилось в глуши потаенной дубравы,

10 Где не найдется тропы для человеческих ног.

Ты мне — покой от забот, ты — свет среди ночи туманной,

Ты мне дороже толпы в уединенье моем!

Если бы даже с небес подруга к Тибуллу слетела,

Зря бы слетела она: не увлекла бы меня.

15 В этом клянусь я тебе священною волей Юноны,

Чтимою в сердце твоем выше всех прочих богов…

Что я наделал! Увы, залоги, безумец, теряю!

Глупо поклявшись: теперь страха не будешь ты знать,

Будешь смела ты теперь и станешь без удержу мучить.

20 Сколько бед натворил мне мой болтливый язык!

Что ж, поступай, как прихоть велит: твой раб я навеки,

Не убегу никуда я от моей госпожи,

Но припаду я в цепях к алтарям священным Венеры.

Любит просящих она, а непокорных клеймит.

XIV

Сплетня идет, что моя любимая мне изменяет:

О, как хотелось бы мне вовсе оглохнуть теперь!