/ / Language: Русский / Genre:periodic / Series: Альманах Бориса Стругацкого «Полдень, XXI век»

Полдень, XXI век (апрель 2012)

КоллективАвторов

В номер включены фантастические произведения: «Темные аллели» Герберта Ноткина, «Маскировка» Юрия Иванова, «Досчитать до ста» Владимира Венгловского, «Чёрная сторона зеркала» Александра Щёголева, «Время беглецов» Сергея Игнатьева, «Должник» Майка Гелприна, «Реквием на барабане» Юлия Буркина, «Контрольный выдох» Эдуарда Шаурова.

Литагент «Вокруг Света»30ee525f-7c83-102c-8f2e-edc40df1930e Полдень, XXI век (апрель 2012) «Темные аллели» Вокруг света Москва 2012 978-5-98652-404-7 © Текст, составление, оригинал-макет – ООО «Издательство «ВОКРУГ СВЕТА», 2012

БОРИС СТРУГАЦКИЙ ПРЕДСТАВЛЯЕТ АЛЬМАНАХ ФАНТАСТИКИ

Полдень, XXI век (апрель 2012)

Колонка дежурного по номеру

По щучьему велению, по моему хотению…

Фраза из детской сказки, отражающая желание иметь нечто, чего в настоящий момент у тебя нет.

Вообще-то, желания – неотъемлемая часть жизни.

Погреться на солнышке, поесть, поспать – такое даже растениям и животным присуще.

Но у человека потребности посложнее.

Кому-то хочется применить генетическое оружие против тех, чья культура в корне отличается от вашей (повесть Герберта Ноткина «Темные аллели»)…

Кто-то жаждет искупления, чтобы освободиться, наконец, от опостылевшего бессмертия (рассказ Майка Гелприна «Должник»)…

А кем-то руководит нужда избавиться от пристального внимания со стороны инопланетных наблюдателей (рассказ Юрия Иванова «Маскировка»)…

Кто-то желает, чтобы исторические события шли своим чередом, без постороннего вмешательства с помощью человеческих изобретений (рассказ «Время беглецов» Сергея Игнатьева)…

А кто-то всего-навсего хочет найти самого себя (рассказ «Досчитать до ста» Владимира Венгловского)…

Однако не все желания сбываются.

Кому-то очень хочется побывать на концерте любимой девушки, а вместо этого приходится тащиться на митинг (рассказ «Реквием на барабане» Юлия Буркина)…

А кому-то крайне нужна работа – просто для того, чтобы близкие люди не умерли от удушья, но в результате доведется пойти на преступление, лишь обостряющее жизненную ситуацию (рассказ Эдуарда Шаурова «Контрольный выдох»)…

К тому же, за исполнение некоторых желаний неотвратимо придется расплачиваться. К примеру, за попытку уязвить соперницу по любовным отношениям (рассказ Александра Щёголева «Черная сторона зеркала»).

Если совершено деяние, то приложится и мера ответственности.

А потому, может быть, стоит тысячу раз подумать, прежде чем позволить себе сделаться алчущим…

Николай Романецкий

1

Истории. Образы. Фантазии

Герберт Ноткин

Темные аллели

Повесть[1]

– Кого тренируешь, Евстрат? Всё тех же, которых об лёд расшибать?

– Нет, сейчас к летней. Еле собрал эту банду, и пока они не разбежались, надо срочно вывозить на сбор. На остров какой-нибудь. Но подальше. От всего.

– Четыре тыщи км до ближайшей земли устроят? Субтропики. Тихий океан. Самый отдаленный клочок суши, на котором есть ватерклозет. «Пуп Земли». Или, по-местному, Те-Питоте-Хенуа, он же – Рапа-Нуи, что значит «Большая скала». Короче, остров Пасхи. Дико популярен у китайцев. Разноцветные волны, белый коралловый песок, кристально чистая вода, скалистые обрывы, пещеры, вулканы, знаменитые на весь мир истуканы…

– Да я сам таких же везу. Ладно, сойдёт. Давай пятнадцать на месяц… Нет, еще баба эта министерская… давай шестнадцать.

– А чего он ее к вам? Экономит?

– Подарок… Она у него спортивно озабоченная, он ей и подарил… Ну, да-да, министр подарил бабе сборную, ну и что?

– Ничего, нет вопроса. Шестнадцать на месяц. Рейс в пятницу. О’кей?

– Годится. Там от вас какой-нибудь гид, гад полетит?

– Какой-нибудь гад – от вас, и я даже знаю какой, а от фирмы я. Да и сын подлетит из своего Вашингтона, он у меня знаток, дикие нравы изучает, а заодно и групповодит экстремалов на моем направлении.

– А у тебя и направление есть?

– Вся Латинская и весь Тихий. Я все-таки чилийский гражданин, а не хрен собачий. Ну, до встречи у трапа, если, конечно, вас не передарят.

* * *

– Ну что, за удачное начало, тренер?

– Давай, гид летучий, с почином… так это что за остров-то?

– Это? Единственный в мире остров прирожденных воров! Причем воры – высшей марки, украдут и то, чего у тебя не было.

– Вор должен сидеть – где?

– В парламенте!.. Нет, там тюрьмы нет, там нельзя. В тюрьме же тоже можно ничего не делать, и кормят. Все бы захотели. Там только типа обезьянник для приезжих: попадаются буйные или такие, которые невесть чего хотят… давай!

– Давай… а сами чего хотят?

– Местные? А они ничего не хотят. У них желания появляются, только когда они увидят что-нибудь у других, знаешь, как у детей, – тогда сразу и им это надо. На Таити короля выбирали – тут же выбрали и они. И президент там есть, и национальный лидер, и блошиный рынок, и парламент о двух палатах, ты что думаешь? Что там, свиньи, что ли? От настоящего не отличишь: посмотрели в ящик и выбрали самых толстомордых. Теперь они по пятницам собираются в центре деревни, садятся в кружок и заботятся о народе. Твое здоровье!

– Давай… а это как – заботятся?

– Жрут за его здоровье то, что за неделю наворовали.

– А суд там есть?

– Да там всё – суд. Для всех, кто там. Бессменный. А судьи – все. Судья ведь что делает?

– Что?

– А вот они смотрят в ящик и видят: что-то слушает, что-то говорит, а потом как стукнет молотком – и всё, конец суду, пошла реклама. А там как раз у всех молотки, у многих еще каменные, это особый шик. И все стучат.

– Грамотно. Давай!

– О, нормально пошло… Так где баба-то эта, которой вас одарили?

– Да хрен ее знает, где она. Вон мужик сидит вместо неё. Подсаживали уже, и всегда на дальние сборы. Типа смотрящий.

– Да? По-серьезному? Кстати, на остров с оружием не пускают.

– Его проблемы. Заметут – я плакать не буду. Давай!.. Это, вообще-то, что?

– Писко. Чилийская виноградная. Ничего, да?.. Слушай, я так и не понял, у тебя по какому виду сборная?

– Ну бабе подарили – понимай! Кокосинг, блин. Спортивное околачивание.

– Погоди, это они… это то, что у нас… Давай!

– Твоё!.. У нас груши, следовательно, грушинг. Но он – не олимпийский, тормозят, гады. А кокосинг – да, в ФИКА уже двести стран, больше, чем в ООН. А это ж исконный наш вид, наш по сути. У нас традиция, массовость, круглогодичные тренировки. Нас правительство поддерживает. И церковь: договор заключила с федерацией. Ну, то есть с бабой. Говорит, берем этот подлинно национальный – под духовную опеку… И главное, вся пи… фидирация…

– Всё, хорош. Достал ты меня… с твоей федерацией. Спать хочу.

– Достал!.. А меня она как достала?.. Спи. А я еще… по писке, блин…

* * *

– Ну вот мы и прибыли в Пуп Земли! Вы в пупе, джентльмены, bienvenidos!

– Ну и где тут ваши высокие пальмы? Что-то я их на подлете не разглядел.

– И на отлете не разглядишь. Последнюю вырубили лет триста назад. Недавно подсадили, но все мелочь пока. А вообще, мелкой зеленки-то много…

– Погоди! Не понял. Здесь нет настоящих пальм?! Ты чё гонишь, козел? У меня сборы сборной по кокосингу – пальмы давай!

– Ну я вот сейчас тебе их сяду и… выращу! И не было такого базара, чтоб…

– Не, ты не врубаешься. У меня сборная по спортивному околачиванию, ты соображаешь, какие там члены? Я их щас свистну, и они оттренируются на тебе.

– Что-нибудь найдем. Столбы есть, опоры, аху эти с истуканами…

– Аху – это церемониальные платформы, ну, типа мавзолеи, в них хоронили, и на них стояли идолы. Самая большая – Аху Тонгарики, на ней пятнадцать моаи маеа, то есть каменных колоссов. А всего их на острове почти девятьсот. Твоё!..

– Будь!.. На хрена столько?

– Загадка тысячелетия. Никто не знает, зачем, история умалчивает. Хотя, между нами, чего умалчивать, дело-то ясное. Здесь жили двенадцать кланов – мату назывались, – и остров был разрезан из центра, как торт, на двенадцать кусков, чтобы у каждого мату был свой выход к океану. Ну, рыбку там половить или сплавать куда-нибудь на бревнышке за пару тысяч миль, ближе земли-то нет, – типа справедливо, да? Золотой век? Хрен! Натуральный каменный. Плоский пляж только один – Анакена, а остальной берег – скала и обрыв сто метров. Не поплаваешь и не половишь. И весь этот пляж – у одного клана. Зато у других было другое. У одних – пресная вода, ее на острове мало, у других – почва хорошая, у третьих – обсидиан, наконечники делать, а у четвертых вот вулкан Рано-Рараку.

– А вулкан на что? Греться?

– Предков уважать. Туф для статуй – только на вулкане. Эти все моаи – это же не просто истуканы, это великие предки. Идолы. Они тут всем и заправляют.

– Кто всем заправляет? Истуканы?

– Предки. Точнее, их духи – акуаку, слышал, наверное? Ну вот. И их надо почитать, иначе нагадят, порчу нашлют… Налоговую, СЭС. Короче, ставь и молись. Но если ты своему предку поставил трехметровую моаи, а сосед своему, допустим, – метров пять, то чего тебе от твоего ждать? Тебе, допустим, начхать, и так сойдет, а дух-то что подумает?

– Давай… Обидится, да?

– Будь… А то! Таки было, и так просто это не прошло. То есть получается, что обида предков не осталась в их ушедшем мире, а проросла обидой на соседей, которые твоего предка, выходит, опустили? Их предок, значит, был на два метра выше и на сто пудов основательнее? То есть, по-всякому, круче, – так, что ли? Врешь! Не бывать тому! И пошла гонка воображений. А кланов-то двенадцать! И все рубят статуи в одном месте, наперегонки, словно для каменной книги рекордов, и потом, срубив много пальм, волокут свои превосходящие соседских моаи через их же территории, и мало того, каждую установку отмечают пиром, на который зовут всех одиннадцать соседских мату – для того же и рубили, чтобы торжественно им всем утереть! А пир, угощение – это ведь тоже мерка уважения предков, и выставляли всё, что было в этом мату, ну и съедали, естественно. А потом в другом мату вырубали новою рекордную, а в третьем закладывали еще круче. Всё во имя великой цели: переуважать на хрен всех соседей! За великие цели!..

– Давай… И до чего доуважались?

– А вот сходи на склон, увидишь. Там лежат недорубленные – до ста тонн весом, с семиэтажный дом. Такие поднимать – и сейчас употеешь, но до этого и не дошло. Остров был богатый, но гонка съела все ресурсы. Леса – здесь же были винные пальмы, самые толстые в мире, и все ходили не просыхая, – свели под корень; перетаскивать, устанавливать моаи стало не на чем. И каноэ долбить не из чего – накрылась рыбалка. Здесь была замечательная земля, всё само росло, но тут весь год ветры, без лесов сдуло почву, и банкет кончился. Начался голод, пошли войны. Но как с ними, допустим, воевать, когда для войны надо сначала у них воды выпросить? А вождь и жрецы приказывают: на врага! Моаи уже не рубили, а валили соседские, но потом и на это уже не хватало сил. Начали жрать друг друга – ну, это и раньше бывало, но когда были батат, ямс и куры, то не так, а тут… Вот так, собственно, и погибла здешняя цивилизация. Salud!

– Будь… А истуканы стоят, и ничего им.

– Японцы подняли. Теперь-то моаи никто не валит: туристы перестанут ездить, так что, когда устают поклоняться старым кумирам, делают из всякого сора их маленькие копии, отплывают от берега и сбрасывают с каноэ. А новых – поклоняться-то кому-то надо – рисуют на песке на пляже в Анакене. Самая дорогая земля на острове, золотой песок! Новые времена, и люди уже другие.

– Что, и никого из тех не осталось?

– Практически никого. То есть – из здоровых. Ну, в лепро-зоне, там есть потомки, так сказать, чистокровных, они же там с чужими не смешивались. Хотя говорят, что там могут быть и здоровые – ну, от тех, которые при очередных разборках туда убегали, чтоб их здесь не съели. И вроде как не все заразились, проказа – болезнь причудливая. Но точно не знаю, там, особенно во внутренней зоне, охрана такая, что даже слухи не доходят.

– Так, а они оттуда не возвращались? Раньше же эту зону так не охраняли?

– Да раньше ее вообще никак не охраняли. Зачем? Оттуда уже никто не уходил: тут же убили бы и сожгли. Свои, родные убили бы, с этим здесь не шутят. Нет уж, попал к прокажённым – там и останешься. Пожизненно и без УДО. Желающих как-то немного. Я, по крайней мере, не встречал. Но сейчас, конечно, охраняют: сейчас козлы найдутся, по всему миру заразу растащат. За козлов!

– Давай… То есть никто оттуда никогда не выходил? И туда не ходят?

– Ну, спецпосещения бывают, сейчас даже зачастили – врачи, ученые, в погонах и без. В таких типа одноразовых биоскафандрах, которые потом сжигают и пепел там же закапывают. А тебя, если Зона эта интересует, – вот мой парень прилетает, его расспроси, он там был и будет, он тебе во всех деталях расскажет. Он же культуролог, блин, не хрен собачий, это его тема. Тема-то богатая. Прикинь: уникальная, нигде в мире не повторенная, прошедшая свой особый путь развития цивилизация, погибшая от понтов! Гибли, допустим, от жадности правителей, это понятно; от свирепости там, от близорукости – кого удивишь? Но чтоб от понтов! Это ж какая-то особая порода людей, не зря сюда все эти геномики попёрли.

– Гномики?.. Давай за гномиков!..

– Давай… биологи, блин. Охотники за слюной и мочой. Ну, я всего не знаю, вот Юрка подлетит, чего-нибудь расскажет. Ладно, мне еще в контору. Adios!

* * *

– Вот, прошу любить и жаловать. Юрий Филиппович. Культуролог, этнолог, этолог, аспирант Вашингтонского университета, экстремальный гид, сталкер, знаток Зоны и местных обычаев и по совместительству – мой сын. Это Евстрат Евстратыч, мой старинный приятель, я тебе рассказывал…

– А я Виктор Геннадьевич, приятно познакомиться. Когда вы только всё это успели? И знаток лепрозоны! Я вот тоже интересуюсь, но желательно – без экстремальных последствий.

– В группах, которые я водил, заражений не было. Однако гарантий на такого рода экскурсии, сами понимаете…

– Да я понимаю… а там, собственно, что такого? На что там смотреть?

– На дикарей, блин, на что еще?

– Ну это просто экскурсия в каменный век. В настоящий: это резерват. Или, если хотите, музей человеческого прошлого, но не виртуальный, а реальный. Можно заразиться, могут съесть. Их не пытаются цивилизовать, в их жизнь не вмешиваются, они отделены от остального мира провалом времени и стеной болезни. Они одеваются в тапу из коры. Живут в хижинах харе паенга, крытых тростником тотора. Для битв вооружаются дубинками паоа и копьями с обсидиановыми наконечниками матаа. А вся их сельхозтехника – это палка-копалка хуки… Праздники здесь колоритные, и их много. Танцы, песни, они это любят.

– Ну, удивил, блин. Где это не любят? А, допустим, выпить?

– О, это отдельная песня! Пьют так называемую каву, или кеу, кеуву, киаль и так далее, это всё одно и то же, напиток из пьянящего перца… Есть даже местная поговорка: «Идите, становится поздно, пора давить каву».

– Так и говорят «давить»? Совсем как у нас?

– Так и делают! Я вам как-нибудь, если интересно, расскажу технологию. Пожалуй, это и есть фактически их основное занятие.

– А неосновные? Война?

– Искусство. Рапануйцы самые талантливые резчики и скульпторы во всей Океании: нигде ничего подобного и близко нет. Моаи маеа – это еще грубая монументалистика, но их малые формы, моаи кавакава – это чудо. Просто чудо!..

– В котором, однако, слышится много кавы.

– Это просто созвучие… хотя без кавы здесь ничего не обходится. А войны были раньше – полыхал весь остров, даже легенда знаменитая сохранилась об их великой гражданской войне…

– Гражданской?

– Ну, здесь было две касты, рабов и господ, но господа правили так, что рабы в конце концов восстали и перебили их…

– И правильно! Не хрен так править.

– Да, но они были носителями знания; вместе с ними ушла и эпоха статуестроения, и начался общий упадок культуры… И вот, легенду о последней битве замечательно рассказывает одна мааху – ну, как бы жрица… Но сейчас, тем более в Зоне, особых войн нет. Драки – да, бывают, по-соседски. Нет-нет, не «под кавой». Она мозг хотя и дурманит, но разойтись не дает: мощное седативное, засыпают. Их потом и не разбудить, и какое-то время не соображают ничего…

– Так и у нас тоже! Только засыпают не сразу.

– А вы сами каву пили?

– Пил, но не совсем настоящую… Видите ли, она ведь, настоящая, – очень органического происхождения: на слюне всех участников пира.

– Во срань! Каменный век.

– Да, пить такое не совсем приятно. Ая пил обычную спиртовую настойку, если угодно, – местную перцовку. Правда, говорят, что и по вкусу, и по эффекту сравнивать с настоящей нельзя. Та – сильное психотропное, видимо, из-за воздействия каких-то ферментов слюны.

– Понятно. А кроме кавы там что-нибудь есть?

– Ты им про ронго-ронго расскажи. У нас в Кунсткамере пара штук есть, еще Миклуха привез. Это такая древняя рапануй-ская клинопись, да, Юра?

– Скорее, иероглифика.

– Один хрен. Ну вот, и такая эта письменность хитрожопая…

– Омонимическая, папа.

– Ну, я и говорю, – такая, что во всем мире, со всеми компьютерами никто ни хрена прочесть не мог. Сто лет ходили вокруг все мозголомы из всех Оксфордов и Лэнгли – и не смогли. А потом все-таки прочли, но кто прочел? А, Евстратыч?

– Ну откуда я знаю… китайцы?

– А вот хрен тебе китайцы – мы! Только у нас и смогли, в Питере, кстати. Лет двадцать назад, да?

– В девяносто пятом. А знаешь, папа, я здесь уже легенду об этом слышал. Серьезно, от местного хранителя в музее, отца нашего Туя, – такой старикан интересный, абориген, без образования, у миссионеров учился, собирает фольклор, бытовую традицию, артефакты… Я записал эту легенду – хотите послушать?

– Не, мне надо хоть тактические занятия провести… Ладно, Фил, до вечера.

– А я послушаю, это любопытно.

– Очень! Он школьников водил, а я записывал подстрочным переводом.

«– Ты хочешь спрятать меня в свою говорящую раковину, Уре? О’кей…

– О’кей? Вполне американизированный туземец. А Уре – это вы?

– Да. На рапануйском это значит “сын, потомок” и звучит как “Юрий”.

– …Вот это, детки, снимки с наших знаменитых дощечек ко-хау ронго-ронго – “говорящего дерева”…

– А где сами дощечки?

– Их увезли. Они в музеях по всему миру – в самых больших музеях. Потому что они такие ценные, что к нам их теперь даже привезти нельзя…

– А почему нельзя?

– Потому что для их охраны не хватило бы всех, кто живет на нашем острове, ведь они все захотели бы их украсть.

– А что на них написано?

– А этого, детки, уже никто не знает. Потому что мы, детки, – потомки племени ханау-момоко, “короткоухих”, а наш древнерапануйский язык знали только люди ханау-еепе, “длинноухие”. Их больше нет, а с нами это “говорящее дерево” не говорит.

– А куда девались длинноухие?

– Наши предки их победили и съели. Видите, никогда не надо спешить и есть того, кто вам может что-нибудь прочесть. Сначала надо научиться читать…

– И никто-никто больше не смог их прочесть?

– Один человек смог. Но их тайну так долго хотели разгадать и так долго не могли, что тому, кто их прочел, не поверили, чтобы разгадывать дальше.

– А кто был этот человек?

– Этот человек была женщина, последняя из длинноухих. Ведь она смогла, живя так далеко, понять наш древний язык, который мы здесь уже не понимаем.

– Как далеко?

– Далеко-далеко, по ту сторону большой воды, на другой стороне земли, где небо низко, солнце редко и все звезды не на своих местах, на каменных островах туманного города Сам-Путинбурга, придуманного для того…»

– Притормозите запись. Юрий, вы собираетесь стать ученым. И хоть наука ваша, как говорится, не естественная, но всё же художественной отсебятины…

– Нет-нет, Виктор Геннадьевич, здесь нет никакой отсебятины, он рассказывает так, как услышал. Легенды и мифы так и складываются – из пересказов, с искажениями, отклонениями, вариантами, домысливаниями, но в основе их очень часто нечто реальное. Скажем, знаменитый огненный ров в легенде о последней битве реален, его раскопали, можно туда съездить.

– И что же реально в вашей легенде?

– Эта женщина, сам факт – да всё! Она – п-петербургский этнолингвист второй п-половины двадцатого века, школы Кнорозова, д-доктор н-наук…

– Спокойно, Юра.

– Д-да, папа, я с-спокоен. Просто она т-так долго и так п-преданно изучала этот д-древний мир, что нашла свой «сезам», и уже, казалось, исчезнувший мир открылся перед ней, она вошла в него и в нем осталась. И эта легенда – памятник нерукотворный, п-последняя моаи острова Пасхи.

– Ну хорошо, давайте дальше. Но желательно что-нибудь посущественнее.

«– …В этом городе Сам-Путинбурге был дом, в котором читали камни. Она пришла туда учиться, но там читали камни и не могли научить, как прочесть наше дерево. Тогда она ушла из того дома и стала вызывать души наших учителей. Она вызвала их всех, но они не хотели научить ее. Вы знаете, детки, у моаи, поставленных в память о наших великих предках, есть глаза, которые хранят отдельно. Их вставляют в дни поминовения, и наши великие предки видят нас. Это страшно. Теперь такие отдельные глаза есть у многих живых, но и надев их, они видят немного. Такие глаза были и у нее, и она всё смотрела ими, и тоже не видела. И на девятый год, в один из дней долгого холода, когда вокруг островов туманного города Сам-Путинбурга останавливается и каменеет вода, она услышала голос, и он сказал: “Что ты всё смотришь? Говори!” – и она заговорила с деревом, и дерево заговорило с ней. Кохау ронго-ронго значит и “понимающее дерево”. Кто смотрит, тот не слышит. Кто слышит, тот понимает. Она была последней из длинноухих. Когда эта женщина умерла, наше дерево замолчало, ему стало не с кем говорить. И теперь оно ждет, когда его снова услышат, снова поймут. Оно ждет вас, ждет, когда вы вырастете, оно надеется на вас. Потому что больше ему не на кого надеяться…» Конец записи. The end of the record.

– А вот теперь скажи, Юрка, почему эту рапануйскую грамоту никто не понял, а мы поняли? Нет, ты скажи почему, культуролог! Вот как хочешь, а получается – потому, что таких во всем мире больше нет. То есть, конечно, хитрованы везде есть, слава богу повидал, но вот чтобы настолько – нет: только они и мы! Как это ты говорил – «избирательное родство»?

– Сродство. Но это не я говорил, это у Гете…

– Не важно. И не куксись, господин ученый. У меня, Юрий Филиппович, маразма еще нет, а опыт-то кой-какой имеется. Есть тут что-то, ниточка какая-то, верхним чутьем чую. Раскопаешь – весь твой Вашингтон охренеет.

– Ну ладно, папа, мы потом это обсудим. А записал я это потому, что редко можно увидеть, как зарождается легенда. Ведь это остров легенд, но их, конечно, нужно слушать вживую…

– Ну, рекламную кампанию давайте отложим до другого раза. Это было любопытно, спасибо. До встречи.

* * *

– Юрка, слышь, тут этот тип экстрима захотел. И Евстрат загорелся со скуки. Сводишь? Ты же, насколько я понимаю, всё равно пойдешь и сверх своей программы? Так совмести. Они на аренду и на всякий спортинвентарь кучу денег привезли, потратить можно только здесь, а не на что, вот они тебя и арендуют.

– Как спортинвентарь? Что тебе, послать некого?

– Да с нормальным русским языком нет же никого. И не знают… Этот требует тебя. Как говорится, кто платит… – да? А он платит.

– Там и охрану усилили. Как прежде, уже не пройти.

– Учел. Местного возьмешь, который всё время туда-сюда. Туя.

– О-о. А он с чужими пойдет?

– Если ты пойдешь, то и он пойдет, вы же старые друзья. Видишь, всё на тебе сходится. Короче, давай-ка планируй на завтра оргсбор.

* * *

– Итак, господа экстремалы, сейчас подойдет Юрка и мы представим вам проводника. Это местный авторитет. Не в смысле воровства, в этом смысле здесь все – авторитеты, а в смысле всеобщего уважения. Как-никак, наследственный Туй. Назван в честь того первого аборигена, с которым познакомился наш Миклухо-Маклай на своем берегу. Он же и тут мимо проплывал. Вот с тех пор одного из местных переименовывают в Туя. Типа переходящий приз плюс всеобщее уважение. Потому что – не кого попало, а отбирают и выбирают. Ну, или по наследству.

– А как отбирают-то?

– Ну, типа, как ты в свою сборную… сейчас всё узнаешь… Юра, давай сюда! Значит, я – за Туем, а ты расскажи, как его выбирают. Я скоро вернусь.

– Выбирают серьезно. Есть возрастной ценз: первая седина в бороде. А сами выборы по трем параметрам: сообразительность, так как исторический прототип был смышленым, знание местности, это понятно, и способность не украсть топор! Да-да, не смейтесь, на этом острове людей, не признающих собственности, Туй, попросив у Маклая для какой-то порубки железный топор, на следующий день вернул его. Соплеменники были так потрясены этим необъяснимым поступком, что память о нем сохранилась в веках.

– Так он – наследственный, так сказать, дворянин? Столбовой?

– Да, Виктор Геннадьевич, в некотором роде… Хотя «столбовой Туй» это, собственно, уже Маклай… но вот они идут.

– Ну что, Юра, мне, разумеется, он ничего не ответил, так что давай на переговоры… что такое, Виктор Геннадьевич? Результаты мы вам доложим.

– Извините, но пусть ваш сын переводит эти дебаты в реальном времени.

– Точно! Еще и тут договорные игры разводить.

– Н-ну хорошо. Юра, народ требует синхрона, давай – за себя и за него.

– Туй, знаешь ли ты новую систему охраны?

– Туй знает.

– Туй, я хочу пробраться туда, в лепрозону. Не через ворота, как я сейчас хожу, а как раньше. Мне нужно, чтобы ты был со мной.

– Туй с тобой.

– Они тоже хотят пойти. Пойдешь ли ты с ними?

– Туй с ними.

– Уточните, что мы пойдем не отдельно, а вместе с вами.

– Мы хотим все вместе, я и они. И ты с нами, да?

– Туй с вами.

– Вот и хорошо. Когда мы сможем пойти, не спрашивать?

– Туй знает когда.

– Не беспокойтесь, господа, это вопрос дней, начинаем готовиться. Спасибо, Туй, ждем. Юра, проводишь, да? Заодно обговорите детали. Ну вот, согласился, это, поверьте мне, большая удача. Вы просто идите, бегите, ползите за ним след в след – и вы окажетесь там. А что посмотреть, кого послушать, Юра вам покажет, найдет, переведет. Это будет самое незабываемое приключение вашей жизни! И подготовку начнем прямо сейчас. Вот, это вам маленькие памятки: общие рекомендации, наиболее частые выражения, ну, типа, здрасьте, до свиданья, спасибо и тому подобное. Ознакомьтесь. Остальное – по ходу и на месте. Вопросы?

– А что у него за игрушка на шее висела? Амулет?

– О, вы заметили! Это Idolo pintado en el cuerpo – «Идол, раскрашенный по телу», а по-здешнему, паре – фигурка из прутьев, обшитая тапой, то есть местным лыком, и набитая тростником. В ней душа умершего предка. Туй ее не снимает.

– Умершего? А фигурка сидячая.

– Да, это поза смерти, здесь так хоронили.

– Ладно, жрать идем? А вечером – по писке, да, Фил?

– Заметано, Евстратыч!

* * *

– Ну вот мы и дождались. Как вы видите, пришел Туй, следовательно, мы сейчас выходим. Проверили обувь. Хорошо. Теперь рюкзаки. Вот здесь, в верхнем отделении, проверили торбочку с лямкой, в ней – самое необходимое…

– А чего у тебя она такая здоровая?

– Там конфеты, чупа-чупс, – подарки. В правых кармашках – мягкие каски с фонариками, в левых – аптечки. Вы помните, что рассчитывать мы сможем только на себя, у нас не будет никакой связи с внешним миром – даже при крайней необходимости; это экстремальный этнотуризм. Рюкзаки застегнули, надели, подтянули лямки. Дальше. Есть и пить в Зоне нежелательно, поэтому принимаем по капсулке поддерживающего и два-три дня сыты – всё по классу «А».

– Тогда что ж вы Чингачгука не подкармливаете?

– А у него там знакомые, он там и поест и выпьет. Если бы мы сейчас отбили ему аппетит, он воспринял бы это как наведение порчи и обиделся. Тем более, если праздник будет, тогда вообще всех угощают. Ну, всё, мы готовы. Идите за ним, я сзади. В лесу не отставайте: он не остановится и ждать не будет.

– Во, громыхнуло. Чего там, гроза, что ли?

– Здесь разве бывают грозы, Юрий Филиппович?

– Д-да… но редко, раза два в год. Ну, если не передумали, то идите.

– Чего передумывать-то? За направляющим шагом-арш!

* * *

– Ну чё, продрались вроде? Эй, ты куда? Чего он подрал от нас?

– Бегите же за ним, туда, к скале, там пещера. И вы! Скорее!..

……………………………………………………………………………..

– Во, блин, марш-бросок. А чё за спешка вдруг?

– Туда, не останавливайтесь, входите. Да скорее же!

– Ты чё толкаешься, барбос? Я те толкну!

– Матаа!

– Вниз! На землю!!

– Да ты чё, сдурел? Я те ща… Ё-о-о-о!.

………………………………………………………………………………

– В-все целы?

– Ни хрена себе… Чё это было-то?

– Р-ракета.

– Ну блин… Откуда?

– Сверху… Виктор Геннадьевич, вы целы?

– Цел, не светите в глаза. Это что за шутки?

– Это не шутки. Евстрат Евстратович остановился у входа, а это нельзя. Мы уже на подходе, они охраняются, здесь уже нельзя. По внешнему периметру стоят датчики и периодически – облеты беспилотников. Вот мы сейчас и пережидаем, в пещере нас не увидят ни в каком диапазоне.

– А если увидят – вышлют группу захвата?

– В принципе, должны и раньше высылали, но теперь, после нескольких случаев заражения, стали бояться и просто пускают с беспилотников ракету.

– А-а-а… Похоже, в зад клюнуло…

– Эх, Евстрат Евстратович… ну, покажите. Ничего не вижу, раны нет.

– Позвольте-ка мне… Так больно? А так?

– Да нет, не – о-ой!

– Ну ясно, ушиб мягких тканей. Видимо, осколком камня. Заморозить бы…

– Есть-есть, у меня ж полрюкзака – аптечка. Сейчас… вот, пожалуйста.

– Во-о, обработка травмы, как у нас… Чё, предупредить нельзя было?

– В экстремальном туризме не принято, вы ведь за это и платили.

– За что я платил?! За то, чтобы мне оторвало полжо…

– За реальную, невыдуманную опасность. За неожиданность. За пережитый страх. Вы же подписали отказ от претензий в случае…

– А если бы я застрял у входа? Ну, шагнул бы в сторону и начал отливать…

– Закончили бы внизу. Я вынужден был бы вас утащить. Прямо в отливе.

– Ты – меня? Ты? Да я таких, как ты, семерых разбросаю, студент.

– Я аспирант. Я бы вас убедил.

– Ха! Чем?

– Аргументами. У меня тут есть один. Вот.

– Чёй-то? Газетка?

– Это? Да, но в нее, видите, завернут обрезочек трубы…

– То есть ты бы меня… Ах ты, мозгляк!

– Обрезок трубы в газетке. Это успокоительное класса «А» в вашей аптечке?

– Нет, ну, обычно мы используем более цивилизованные средства убеждения, но сборы были в такой спешке. А это не требует ни лицензирования, ни заправки, ни подзарядки… Это же ultima ratio, последний довод, он должен быть убедительным. Спасибо Тую: задержались бы еще на секунду – и не успели бы сойти… Пойдем под землей, здесь всё изрыто пещерами и источено тайными ходами, как в термитнике. В них прятались, хоронили, хранили сокровища рода. В них время от времени исчезали люди – туристы, исследователи. И это до сих пор. Их столько, что сюда даже приезжал один какой-то – Туй знает какой – «руссо доктор» искать проход к центру Земли, но, кажется, не нашел.

– Да, проход не нашел, но кое-какой материал привез. Термиты… Термиты, Юрий Филиппович, – примитивнейшая группа среди всех общественных насекомых. Как может даже самая тупая охрана не знать, что есть такой путь?

– А они знают. Но они совсем не тупые, они знают и то, что в скафандрах туда не влезть, – вы увидите, а без защиты никто не полезет даже искать. Ну вот, Туй пошел, пора. Вы идите за ним, я – сзади.

………………………………………………………………………………..

– Чего он встал?

– Тише, пожалуйста, он слушает. Мы пришли. Идите сюда. Этот камень – дверь, он закрывает вход. Давайте вместе.

– Ты чего, парень, он – тонны две.

– Нет-нет, он повернется, давайте… еще… Вот видите, это вход. Нет, не входите, сначала Туй.

– Во блин. Как это мы?

– Он выдолблен изнутри. И стоит на полукруглом камне, как на подшипнике. Спускайтесь за Туем, только медленно. Теперь вы. Я закрою сам, изнутри легче, можно упереться… Ну вот, мы в первой пещере системы. Рюкзаки оставляем здесь, их дальше не протащить, достаем торбочки. Вы помните, перед лазом в туннель защелкиваете лямку на лодыжке, вот так, и протаскиваете в туннеле за собой. Свет все время вниз. Двинулись.

………………………………………………………………………………..

– Стоп. Туй дает знак остановиться. Дальше пойдут узкие коробчатые. Они почти строго квадратные, и вам придется плечами по диагонали…

– Ну блин… А чего, много еще? Мы уж штук двадцать проползли.

– Мы примерно на середине. Впереди у нас гребенка, так что придется одежду снять и намазаться этим гелем: сухую кожу сдерет. Одежду – в торбочки.

– А он чего не мажется? С него не сдерет?

– Он потеет, где нужно, но вы так не сможете и я тоже. Мажьтесь… Сейчас метров сто – ходом, потом ползком… в чем дело, Евстрат Евстратович?

– Ну, нога не идет, ну… как чужая. Ползти еще кое-как, а идти…

– Покажите… Да, Юрий, он не сможет идти, сильный ушиб. Доставайте спрей, пластырь, наложим давящую повязку, и пусть полежит кверху… ушибом. Больше тут ничего не придумаешь. Давай, спортсмен, на санобработку.

– Вы, это, блин, из игры не выключайтесь, играть до конца надо. Сейчас перевяжете и – вперед. А я вас тут подожду… мне, блин, сиделки не нужны.

– Нет, об этом даже нечего…

– Юрий Филиппович, а он прав, мы ему пока не нужны. Вы планировали двое суток – давайте сократим на день. Есть и пить ему не надо – поспит, это лучшее лекарство. Если, конечно, заснет после ваших амфетаминов.

– Я взял легкое успоко… снотворное. На день?.. Ну, я спрошу у Туя.

– А мы пока перевяжемся. Наклонись… Теперь боком… Вот так.

– Туй согласен на день, но – с тем, чтобы сразу идти.

– А мы уже закончили. Отдыхай, тренер, но только на животе!

– Вы, правда, поспите, Евстрат Евстратович. Вот, примите, оно легкое.

– Вали давай… Айболит.

………………………………………………………………………………..

– Всё, Виктор Геннадьевич, мы прошли. Это была последняя пещера.

– И те Анакена коруа и мате иа матоу

Ко те копити

Кау хенуа хеа хуа…

– Что он заклинает? Только вкратце, если можно.

– Конечно можно, это просто песнопение. Вкратце так:

«В Анакене вы убили нас…

Что-то черное, что-то черное… О ошибка, ошибка.

Одна осталась моя жена есть недозревшие бананы».

– Веселенькая. Прямо частушка какая-то.

– Здесь поют и веселые, но, как и у нас, – по настроению, по внутреннему ощущению ситуации… Нет, Виктор Геннадьевич, не надо за ним идти, он отправился с личными визитами. Если объявят праздник, то график встреч у него будет плотный. И скорей всего, мы встретимся только перед возвращением. Но без встреч и мы не останемся. У вас какие-нибудь конкретные пожелания созрели – что увидеть, услышать. Скажем, как живут, как общаются…

– Созрели. Меня конкретно интересует приготовление и употребление кавы. И вообще, кто объявляет праздник?

– Кто хочет. Точнее, тот, у кого есть чем угостить. По сведениям Туя, намечается Пайна, это большой праздник. Если вы отдохнули, то мы пойдем, так сказать, дорогой легенд и к началу праздника окажемся как раз на месте.

* * *

– Ну вот, мы входим в деревню каменного века. Это люди далекого прошлого, мы ныряем во тьму времен на двадцать тысяч лет… Готовится, готовится праздник. Но вы вот туда посмотрите. Как островок спокойствия в море суеты, да? Вокруг нее всегда так. Ука-Уи-Хетуу, Женщина, наблюдающая за звездами. Она – мааху, так называют прорицателей и звездочетов, еще ее и зовут Хету-те-Матарики, что, собственно, означает «маленькие глаза». Но как раз у нее глаза…

– Да, как у собаки Баскервилей. И вам определенно надо туда. Но я, с вашего позволения, еще задержусь здесь.

– Понял, извините. Сейчас я договорюсь, и она расскажет вам обещанную легенду о последней битве… Иорана, Хетуу! Пехе кое?

– Мауруру, Уре. Рива-рива. Кано.

………………………………………………………………………………..

– Ну вот, Хету согласна.

– Приятно было посмотреть на такую теплую встречу цивилизаций, разделенных тысячелетиями. Похоже, вас не забыли.

– Здесь не все забывают, моаи – свидетели… Предваряя легенду, скажу только, что, по радиокарбонной датировке органики из упоминаемого рва, речь идет о событиях приблизительно 1700 года. Ну, плюс-минус сто лет, точнее не дают. Сейчас, достану диктофон… ну вот, перевожу дословно.

«Ханау-еепе сказали ханау-момоко:

– Идите и носите камни к берегу.

Ханау-момоко ответили им:

– Камни сохраняют наш батат, наши бананы и сахарный тростник от ярости солнца и зависти ветра. Нет, мы не хотим, чтобы они зачахли.

И ханау-момоко ушли, не стали носить камни. Ханау-ее-пе разгневались: они теперь должны были сами строить священные аху. И чем шире становились аху, тем шире разливалась злоба ханау-еепе. Они строили святилище богов, а построили святилище злобы. Ханау-еепе жили на полуострове Поике. И они перерезали горло полуострова длинным рвом от воды в Поту-те-Ранги до воды в Маха-туа. Потом ханау-еепе принесли дрова и забросали весь ров. А ханау-момоко ничего не знали.

У одной женщины ханау-момоко был дом в Поту-те-Ранги. И эта ханау-момоко из Поту-те-Ранги была женой одного ханау-еепе. И он сказал ей:

– Мы вырыли ров. Для вас, для ханау-момоко.

И жена всё узнала. Она дождалась ночи, и пришла к людям ханау-момоко, и сказала:

– Завтра ханау-еепе разожгут печь для ваших тел. Поторопитесь! И пусть они получат огонь из своих рук.

Женщина вернулась домой, взяла прутья и стала плести корзину. Но ее глаза и мысли были с ханау-момоко…»

– Отсюда их поговорка, что когда они плетут корзины, их глаза и мысли далеко. Это так, к слову.

«…И ханау-момоко поднялись, когда ушел бог дня и стало темно. Они собрались все, и встали друг за другом, и пошли. Они обошли гору Маунга-Театеа и спустились к Маха-туа. Там они затаились и легли спать…»

– А что она так на меня смотрит? Я должен был поздороваться? Или уже надо попрощаться? Впрочем, у них это, кажется, звучит одинаково. Иорана!.. Ну, что не так? Произношение не то? А если нормальное, то что же она не отвечает?

– Харе-Кока.

– О, ответила. И что это означает? На приветствие не похоже.

– Ну, в общем… она подозревает, что вы неискренни.

– По одному слову приветствия? Да ей надо детектором лжи работать. Так что там с нашей кавой? Душа горит.

– Да, каву будут давить вон там, на поляне, где сидят в кружок одни мужчины. Сырье им уже раздали, они жуют, у нас еще есть время, дослушаем.

– А если к ним подойти, не спугну?

– Можно подойти поближе, только в круг входить не надо. Ну ладно, идите, я допишу – может, потом дослушаете – и подойду к вам.

– Угу. На вас смотреть было занятнее, чем ее слушать. Ухожу, ухожу.

………………………………………………………………………………..

– Рано подошли, могли бы еще пообщаться; они всё жуют.

– Да. Там ведь не только листья, но и стебель, и корень. Причем заметьте, жвачка очень горькая, и главный изготовитель – назовем его «кавамэн» – следит за тем, чтобы никто не сплюнул. А сам готовится к отжиму: та верхняя чаша – с дыркой, и он выстилает дно тонкой травой…

– Тонкий фильтр!.. А зачем встали в очередь?

– Сдача кавамэну обогащенного сырья. На ладони – или вот, прямо с языка забирает, чтобы уж ни капли не пропало. Теперь складывает в верхнюю чашу и давит; идет темно-зеленая слюна первого отжима.

– Первач, понятно.

– Ну, да, но его не пьют – как не пьют чистый спирт; это опасно, да его и мало. Поэтому вот, смачивают водой и снова отжимают. Так будет несколько раз, пока не исчезнет цвет… Вот… Еще… Всё, кава готова. Сейчас пойдет розлив – в маленькие раковинки, на один глоток, как саке у японцев, только там можно повторить, а здесь нет…

– Сейчас разольют – и всё? Ничего не останется? Мне нужна доза!

– Нет, это не принято. Пьют те, кто жевал. Ну, и кавамэн, он главный…

– Ия главный, понятно? Я вам плачу. Дозу, немедленно! Или я сам…

– Да вас просто убьют! Они дружелюбные люди, но за каву…

– Почему они уходят? А этот зачем к нам идет?

– Он не к нам, просто им налили, и они расходятся по краям банкетной поляны, чтобы выпить, отвернувшись от всех. Но сначала должен быть еще акт мочеиспускания, это обязательная часть ритуала.

– Как у наших пивных ларьков? У нас дозы побольше… Ну-ка дай сюда!

– Что?.. Что выделаете!.. Не трогайте его каву!!

* * *

– Юрий Филиппович, вы здесь? Где мы?

– В пещере. Но она глухая, выход только наверх – вон, звезды видно…

– Метра четыре, высоковато. Яма, зиндан… Почему нас так мало били?

– Кава затормаживает, старался только ограбленный. Да и Хету вмешалась.

– А что ж она нас на поруки не взяла? Или там, чтоб условно, – здесь же воровство не преступление. Или хоть вас, по старой дружбе?

– Я предал эту дружбу. Я же был с вами, когда, вместо принесения даров, мы напали во время праздника, как худшие враги.

– Да вы-то при чем? Вы же не нападали.

– Я вас привел и был с вами. Я предал их дружбу, их доброе расположение, память о помощи, не раз мне здесь оказанной… Оставим… А вы успели выпить? Вы же не пьяница, зачем вам это надо было?

– Люблю острые ощущения.

– Да… Только выпить-то вы не успели. Я видел, вы просто вылили себе в карман, в шорты. Острое ощущение?

– Угу. Какие у нас перспективы?

– Думаю, участие в празднике нам гарантировано.

– В каком качестве?

– Хороший вопрос. Вот тут гарантировать что-то трудно, это еще будет решаться. Но о решении мы узнаем… в свое время.

– Угу. Своевременно или несколько позже. Ладно, там видно будет… Расскажите о себе, Юрий Филиппович, время у нас есть. Об истоках ваших культурологических интересов я догадываюсь. Переезд из России в Штаты – и, видимо, лет в двенадцать?

– В десять. Да, культурный шок был. Но и бесценный опыт жизни в нескольких странах. В десять лет это всё равно, что побывать в разных мирах.

– Да, понятно. Ну, а культурой этого острова почему занялись? Ведь это, насколько я понимаю, тема вашей диссертации?

– Ну, я еще мезоамериканской, ольмекской культурой занимаюсь, но, в принципе, да, Рапа-Нуи, наверное. Это благодаря отцу, как, в общем-то, и всё. Он, кстати, в молодости тоже увлекался этнологией. Ну, точнее, Японией… Он показывал мне мир, привез и сюда. И тут одно впечатление… Вы, наверное, обратили внимание на то, что у всех моаи пустые глазницы? Во время совершения обрядов глаза вставляют – белые сверкающие кораллы с красными вулканитовыми зрачками, из-под взгляда которых нельзя выскользнуть, они следят, они следуют за тобой. Это известный фактурный эффект, но я тогда видел только, что они смотрят на меня, неотступно следят за мной, пронизывают меня – они хотели, они пытались мне что-то сказать! Я убегал – как заяц, зигзагами, – а они, не спуская глаз, смотрели, словно с-стреляли мне в с-спину!.. Я тогда так испугался, что у меня была истерика и заикание вернулось, слова выговорить не мог. Вот, даже вспоминая, волнуюсь. А потом как-то легко пошел язык, людей поближе узнал – здесь удивительные люди, они, практически, не знают злобы. Раньше, судя по легендам, знали, а сейчас нет. Они могут всё что угодно у вас украсть – шляпу с головы, конфету изо рта, они могут, как вы убедились, вас побить, могут и убить, а при определенных неблагоприятных обстоятельствах даже изжарить…

– И всё это совершенно беззлобно!

– Да! Именно. Это очень подкупает. Нет, ну, разумеется, это не рай, это родоплеменной первобытный коммунизм, с обычаем кровной мести, с богатыми традициями каннибализма, не совсем еще изжитыми и сегодня, но…

– Но они едят друг друга без всякого аппетита! Или даже с отвращением?

– Нет, пожалуй, с удовлетворением. Потому что по привычке и даже, вы знаете, в какой-то мере с чувством исполненного долга… А потом Туй меня в Зону сводил: легенды, история, романтика сталка… Ну, и три силы, пленяющие совесть, – чудо, тайна и авторитет. Чудо искусства, тайна гибели цивилизации и авторитет письменности, не поддающейся прочтению.

– Прочли же.

– Да! И когда я об этом узнал, это было словно перст указующий: вот какие плоды приносит соединение знаний, упорства и любви. Это и решило мой выбор, в особенности потому, что я уже был в материале, знал язык, быт, мифы…

– Но ведь все эти доски уже прочитаны, других не будет – чем тут еще заниматься-то? Рутинной археологией? Идеи нет. Хотя для защиты на пи-эйч-ди идей не требуют. Нет, вообще-то, я понимаю: «цивилизация, погибшая от понтов», – постановка темы занятная, хотя, если разобраться, не столь уж оригинальная.

– А что, такое уже было?

– Думаю, да. И, судя по всему, скоро повторится… Хотел вас еще кое о чем спросить. Вот люди занимаются Элладой, западной Европой, Китаем – гигантские масштабы, эпохи, великие свершения…

– Но есть же территориально маленькие реликтовые культуры с огромной историей… Хотя эта, конечно, молодая, переселенческая культура, ей всего лишь полторы тысячи лет. Зато потом длинный период полной изоляции – это же так интересно! И еще не затерто, еще есть живые следы в земле и в памяти людей. Нет, масштаб – не мера культуры. Изучая одного человека, можно понять что-то обо всем человечестве. И всякая культура, как жизнь всякого человека, бесценна.

– Аминь! Всегда считал, что Америка – тупая, зомбированная страна… Извините, у меня изжога от лозунгов, даже от правильных.

– Но это же не лозунг, это правда. Каждая культура это… это – ген, кусочек наследственной памяти, генома человечества. И для выживания нужно разнообразие генов и их алле… ну, вариантов.

– Аллелей? Не стесняйтесь употреблять термины, я об этом кое-что слышал. Аналогия наглядная – и хромает, как все аналогии. Тем более, что она неточна. Спектр культур действительно представляет наш видовой репертуар адаптации, но культура ведь – это не то, что передается, и даже не то, что определяет жизнь, – это она сама, вся сумма жизни, вся ее местная совокупность во всех формах. И аналог культуры – не геном, а, извините, биоценоз, то есть всё, что живет в этом уголке мира, так или иначе приспособившись к его условиям.

– А аналог генома в культуре есть?

– В культуре, как в Греции, всё есть, вам ли не знать. Это тот самый, не менее захватанный, менталитет, скажем, как совокупность черт характера народа. Вот он и передается, и сохраняется, и не дает вывести за два поколения нового улучшенного человека, на что мы неутомимо надеемся, проводя ухудшающий отбор. «Сорок лет побродить по пустыне – и исчезнет психология рабов». Вот уже и сорок, и сто сорок лет бродим, а рабство и холопство прекрасно воспроизводятся. Как гены определяют структуры белков организма, так черты народного характера определяют формы жизни народа. А для усовершенствования таких черт природе потребовались века и тысячелетия направленного отбора генов и аллелей. Кстати, эти аллели, влияние которых темно и назначение непонятно, часто минируют организм предрасположенностью к болезням. Причем довольно-таки смертельным.

– Вот и опять аналогия. Какая-то аллель – или, не знаю, какой-то их клубок – губит эту культуру, и, боюсь, мы ее потеряем.

– Так вы здесь, чтобы снять с нее посмертную маску?

– Нет, если уж так, то… з-записать п-последнюю волю. И п-передать родственникам… всем. Но я все-таки надеюсь, что можно как-то подлечить…

– И что же вы собираетесь лечить, доктор?

– Не «что», не болезнь. Человека.

– Прекрасно. И как? Как вы исправите эти гибельные аллели, когда они связаны с ментогенами, необходимыми для выживания?

– Ну, может быть, прививками других, более витальных культур.

– Угу. Вестернизацией, китаизацией, исламизацией? Эти прививки в истории назывались завоеваниями. И привнесенная культура либо отторгалась и не помогала, либо вытесняла местную, попросту убивала ее. В современном мире сохранить культуру – то есть образ жизни – каменного века можно, только изолировав ее в резервации, в заповеднике…

– Значит, надо выделить эти опасные аллели, выявить их связи и вырезать, не задевая нужные. Или обезвредить – химией, облучением, вакциной…

– Вырезать леность. Облучить безответственность. Химически подавить вороватость. И ввести вакцины от недальновидности, лживости и эгоистичности. Верим в науку, она поможет всё это подавить! Но тогда вдруг окажется, что куда-то исчезло добродушие, пропала щедрость, отмерло сострадание. Потому что всё как-то связано со всем. Сложно. Вся генетика сейчас бьется над дискриминацией, над тем, чтобы разделить воздействия. По сферам, по срокам, по группам населения. Актуальнейшая задача. Давно, впрочем, известная: на европеоидов водка действует так, на монголоидов – иначе; пигментные агенты, даже многие сердечно-сосудистые на белых и черных тоже действуют по-разному. Но особенно трудно разделить близкие этнические группы…

–.. Вы… – расист?

– Нисколько! Я одинаково не люблю всех. Но я прагматик. Снимите на минутку розовые очки вашего юного гуманизма и взгляните на то, что происходит в мире. На Земле сейчас девять миллиардов людей. Не буду утомлять расчетами нагрузки на природу, да вы, наверное, их и видели. Результат: девять – много, надо снижать. А в Африке, в Азии, в Латинской Америке рождаются всё новые люди, миллионы новых людей, для которых нет и во всю их жизнь не будет работы. Они – лишние без кавычек. Понимаете? На Земле нет работы для всех, кто уже родился, а рождаются всё новые и новые. Где нет работы – там нет жизни, а телевизоры есть. И у обитателей мировой пустыни возникает вопрос: почему у них есть работа, жизнь, будущее, а у меня – только горячий песок под ногами? Я тоже хочу! И они идут. Эта волна исхода уже хлынула, за ней рождаются, вскипают новые, и их не остановить. Все снова позакрывали границы, уже стреляют, везде бунты иммигрантов, легальных и нелегальных, – а люди всё прибывают. И больше всего их рождается именно там, где нельзя жить и нельзя ничему научиться, кроме ритуальных танцев и заклинаний дождя. И вот уже волны новых варваров затопляют мир. Но они – люди. И разве они виноваты в своем рождении, в своей судьбе? Они хотят жить, они восстают против несправедливости – их убивают. Что будет дальше? То, что уже было в истории. Тьмы, и тьмы, и тьмы варваров в конце концов возьмут и разрушат этот чудный новый Рим. Какой уже там по счету? И отбросят мир как раз настолько, что включится природный регулятор, и какая-нибудь новая чума, с которой уже некому будет бороться, доведет численность населения до разумного уровня четырнадцатого века. Так же мало заботясь о справедливости, как и в тот раз.

– То есть сейчас тринадцатый век и канун чумы? И что вы предлагаете?

– Диспансеризацию. Для тринадцатых веков профилактика намного полезнее крестовых походов. К счастью, отличие нашего тринадцатого века от прошлого в том, что сейчас достаточно людей, которые видят перспективу. Профилактика насущно необходима, и она будет проведена. Сейчас идет процесс подготовки. Комплексный, по всем направлениям. И у вас, и у нас, и в Азии, кстати, тоже. Вы здесь по гранту правительства? Ну, вот видите.

– Д-да… Но при чем же тут мы? Мы как раз защищаем многообразие мира, разнообразие культур. И при чем здесь остров с тремя тысячами жителей – кому и чем они угрожают?

– Никому и ничем. Но, возможно, кое-что угрожает им. Видите ли, Юрий Филиппович, разработка таких средств, как уже говорилось, – дело довольно сложное в плане собственно генной инженерии. И многое зависит от качества материала. А этот остров долго был изолирован, здесь остались чистые линии, это очень большая редкость. Им просто цены нет. Они крайне нужны и для создания новых средств, и для проверки действия уже созданных… Кстати, а где этот ваш Туй? Всё по гостям ходит? Он что, за тех, кого ведет, не отвечает?

– Как отвечать за похитителей кавы? Даже с его авторитетом…

– Угу. А что значит, что «столбовой Туй» это уже Маклай?

– Вы запомнили? Да… Это тоже прецедент. Исторический Туй рубил дерево – может быть, тем самым канонизированным топором – оно упало на него и сильно разбило голову. Началось нагноение, оно прогрессировало, в общем, он погибал, но Николай Николаевич его выходил. А по местным обычаям, когда человек так много делал для другого, они менялись именами.

– А при чем тут столб?

– Ну, это просто игра слов. Русское «столбовой» ведь не от столбов, а от столбцов – свитков родословных, а здесь получается как бы в прямом смысле. По истечении первого выборного срока избранный Туй должен срубить дерево. Поскольку толстых деревьев мало, порубка дорогая, и обычно рубится столб, но обязательно так, чтобы он упал этому Тую на голову. И, если он выживет, то становится уже пожизненным Маклаем и всех лечит.

– А если не выживет?

– Значит, отозван, и назначаются перевыборы.

– Но как же он Туй при живом отце? Разве может быть не один Туй?

– Нет, здесь может быть только один Туй. Его отец отказался рубить себе на голову и был… его… как это по-русски – лишили именного достоинства?

– «Растуячили» – это вполне по-русски…

– Тише!.. Слышите – наверху? К нам идут.

– Где?.. А, да… О! Веревочка. Это, надо понимать, приглашение?..

– Да. Похоже, праздник начинается.

– Давайте-ка вы лезьте первый, а я за вами.

– Хорошо, полез… Вы не беспокойтесь, Виктор Геннадьевич, никаких эксцессов не будет, нас просто проводят… Вот, всё в порядке, я вылез, меня связывают. Вылезайте, Виктор Геннадьевич, отсидеться не удастся.

* * *

– Сейчас, сейчас… Кто отсиживается?

– Ну, к дереву пристегнули, это понятно, но для чего они нас еще так странно связали? Хотя, вообще-то, так даже удобнее, локти не за спиной, а к коленям. Чтобы сидели вот так, головой в ладони, и смотрели на эти ночные танцы вокруг костров и вокруг нас, да?

– Традиция. Фигурку паре помните? Вот и у нас сейчас такая поза.

– А что это там за химера с клювом?

– Здесь почитали птиц, и возник культ птицечеловека, но при этом разоряли гнездовья, охотились, и все птицы улетели. Остались только куры – и культ.

– А тот паяц с кошачьей головой?

– Это личина верховного бога Макемаке, напоминающая, кстати, лицо-маску ягуара у ольмеков, хотя на острове нет и никогда не было диких кошек… А мотив раскраски, видите, напоминает паре. Что не радует…

– И на шее – смотрите! – эта паре нашего… Почему не радует?

– Такой убор надевают, когда обряд совершается над плохим человеком.

– Какой обряд?

– Вы еще не поняли? Заметьте: мы в той же позе, что и паре у него на шее.

– В позе… смерти?

– Пайна – это праздник поминовения. Но обычно уже есть умерший.

– Так, вроде, рановато. Мы еще в некотором роде живы.

– Это меня и смущает. Так не должно быть. Правда, я здесь несколько лет не был, может быть, теперь уже репетируют, типа праймериз… И все-таки это странно.

– А теперь, знаток ритуала, скажите, как мы его нарушим.

– Это не принято.

– Знаете, когда я развяжусь, первым об этом пожалеете вы… Сети зачем?

– Это тахутаху, колдуны, они идут ловить наши души – спасать от акуаку.

– Ну конечно, как я мог забыть! Акуаку, местный злой дух…

– Не один, их много. Это демоны. Души умерших, не нашедшие успокоения и оставшиеся в этом мире. Есть персональные, есть… эти… ну– regional…

– Участковые?

– Да-да, как те древние гении места, как домовые, лешие, водяные. Они бывают мужские и женские, добрые и злые…

– А здешний участковый – как, ничего?

– В Зоне? Вы знаете, здешний – неопределенный. Он может быть и злым и добрым, в зависимости от обстоятельств и от человека. Его и зовут Ха-керекере – «Темный ветер»… Ой, смотрите, какая пластика! Даже по движениям видно, что у них большой опыт уловления душ.

– Ну тогда я спокоен. А когда?.. Как-то о нас забыли.

– Петух еще не кричал.

– То есть на рассвете? Или здесь и петухи тоже…

– Д-да. Сначала кто-то из близких поминаемого должен залезть в ту высокую куклу – это и есть паина – с петухом в руке, прокричать из нее добрые слова об ушедшем и укусить петуха за гребень. Крик петуха символизирует смерть.

– Ага. Вот такой у них рассвет, да? Так, а кто у нас близкий?

– Я полагаю, нам будет предложено выбрать, кто из нас полезет в паину…

– Ну ясно. А поскольку я церемониала не знаю…

– Я вам всё рассказал. Кричать об ушедшем можно на любом языке.

– Так что, будем жребий бросать, кому лезть?

– Жребий не нужен. Сталкер не может вернуться один.

– Совесть замучает?

– Власти. Туризм здесь – основной источник, поэтому на сталкерство закрывают глаза, но погибшая группа при вернувшемся проводнике – плохая реклама. И он автоматически считается террористом, со всеми вытекающими… Это «естественный» отбор, он отбраковывает неудачников. В паину полезете.

– А если отказаться? Ритуал же не может быть нарушен, верно?

– Он и не будет нарушен. Есть колдуны. Они спасли наши души – вон потащили в пещеру, – они нам теперь самые близкие. Отказываться нельзя.

– Так, ситуация ясна. Теперь слушайте меня внимательно. Шанс выбраться в одиночку есть только у вас, это ясно. Поэтому никаких жребиев, слюней и благородных жестов. Прогулка не удалась, но мы к этому были готовы. Теперь к делу. В той пещере – не в этой, куда они уволокли наши души, а в той, куда нас скинули, в зиндане, под камнем, у которого мы сидели, я оставил небольшой, с ладонь, запечатанный пластиковый пакет, вы должны его забрать.

– Что в нем?

– Платок, но это не важно. То есть очень важно, но не для вас, а для меня. Короче, как прилетите в Чили, наберете адрес моей сестры и передадите ей привет от меня. Ее зовут Валентина Куликова. Ее адрес: VKulikova2007-co6aKa-mail.ru. Только привет, ничего больше. Вам ответят, передадите пакет, и всё. Это очень важно для меня, вы должны это сделать и вы это сделаете. Заранее вам благодарен.

– Ёросику… Вспомнилось японское понятие, отцу очень нравится.

– Японское… с вами не соскучишься. И что же это по японским понятиям?

– Ну, вкратце: «Вы поняли, что мне надо. Я понял, что вы это поняли, полагаюсь на вас, надеюсь, что вы это сделаете так, как хотел сделать я, и благодарю за понимание и готовность».

– Да. Смотрите, они же тащат наши рюкзаки! Душеспасители… Мы их там оставили, потому что не протащить, а эти – ничего, протащили.

– Ну вот. А вы сомневались в их способностях. Но меня беспокоит то, что они тащат все три… Он просто так рюкзаки бы не отдал.

– Тренер? Ну, значит, тоже нашли аргументы. Отлежится.

– Нет, его бы притащили и посадили с нами… Боюсь, что умерший все-таки уже есть. И это всё объясняет.

– Да нет, спрятался где-нибудь. Все-таки не настолько он глуп, чтобы из-за рюкзаков рисковать шкурой… О, вы смотрите, как все слетелись покопаться в наших душах! А что ж они, такие знаменитые воры, не растаскивают добычу, а раскладывают ее? Делить будут?

– Вы не так, вы всё не так здесь понимаете. До начала пира с общего стола ничего нельзя брать. А колдуны действительно спасли наши души, ну, или, если хотите, сохранили нам лицо. Ведь мы оказались на празднике и не принесли даров – так приходят только враги.

– А ваши чупа-чупсы в торбе?

– После грабежа кавы они не могли считаться дарами, это был уже военный трофей. Но теперь благодаря колдунам от нас – от наших душ – есть дары, и…

– Так что же получается: я враг, но если я принес дар, то я уже друг? О данайцах они не слышали, до них еще десять тысяч лет?

– Семнадцать, но не в этом дело. Хитрить они умеют, может быть, не хуже вас, это умеют даже птицы – попугаи, врановые… Дело в том, что колдуны уловили вашу душу, и, значит, ваш рюкзак, принесенный ими, – дар от души. В этом ни у кого нет сомнений, даже у оставшегося без кавы.

– Значит, мы теперь не враги. И, значит, нас не должны убивать?

– Не должны.

– Тогда почему нас не развязывают?

– Нет логики. Мы больше не враги – это так, приговор утратил силу, на нас никто больше не обижен – ну, кроме одного, но и он утешился…

– Ну так?..

– Но мы уже увязаны в позе смерти и привязаны к дереву, то есть полностью подготовлены к жертвоприношению. И если нас теперь отпускать, то надо готовить новую жертву, скажем, курицу, колдунам снова очищать, улавливать душу…

– Куриную? Всё равно им?

– Какая попадется, может ведь и злой дух вселиться, ему это очень просто, и рисковать тут никто не будет. Короче, много трудов, хлопот, затяжек – а у людей праздник, у колдунов, между прочим, тоже, они веселиться хотят.

– Но мы уже не враги, и минуту назад вы, вслед за врановыми попугаями, говорили, что нас не должны убивать!

– Не должны. Говорил и подтверждаю: не должны. Но могут. Вообще-то, человеческие жертвы сейчас обычно не приносят, есть куры, но есть и колдуны старого закала, которые кур не признают. Вы неправильно понимаете смысл жертвоприношения. Это не наказание, а принесение в дар божеству. Это почет.

– Но почему именно нам, безвестным пришельцам, такой почет?

– Какой вы чудак! Потому, что всё уже готово. Да, предполагалась казнь, а будет жертва – но делать-то ничего больше не надо. Просто иначе взглянуть. Петух прокричит, и нас убьют, но без всякой злобы, не мстя, а как бы по обязанности… Понесли! Вон там, видите, четверо, жерди на плечах? Грузное тело, провисает…

– Да мало ли что они несут… Там белое что-то в середине…

– Это пластырь. Вы перевязывали… Макемаке идет! Вот кто о нас не забыл.

– А факел ему зачем?..

– Подожжет кору дерева и убежит. Символ молнии.

– С-сволочь… Я тебе подожгу!

– Не лягайтесь! Пусть… только отодвиньтесь от ствола, сколько можете…

– Понял… Давай, символист, жги!

– Пережигайте веревку! A-а… Рвите!..

– Есть!.. Давайте вашу… лубяной век… за миллион лет до наручников… Всё, бежим! К пещере!

– Да не надо никуда бежать. Мы ведь уже не враги. Связанных – нас бы принесли в жертву, но раз уж мы развязались, то мы теперь гости.

– А зажарить он нас хотел из лучших чувств?

– Да, разумеется. Он бог карающий, но и возрождающий, а огонь очищает.

– Пош-шел он!.. Я еще доберусь до него.

– Пойдемте, у меня там есть от ожогов.

– Куда? К столу?? Недожаренными – это же оскорбление!

– Вы понемногу проникаетесь… Идемте, сейчас удобнее всего: видите, они выложили все наши дары в общий ряд, накрыли ветками и пошли танцевать.

– Шведский стол по-рапануйски?

– Он будет нескоро, а там ведь лекарства – надо забрать, чтоб не отравились. Можно в наши же рюкзаки; им сейчас не до нас. Но всё же давайте побыстрее: к столу раньше времени подходить не принято… Ага, вот, нашел. Намажьте и вокруг. Видите, класс «А»: мази от ожогов еще не во всех клиниках… Всё, теперь несите, пожалуйста, рюкзаки в пещеру, а я еще раз проверю стол.

………………………………………………………………………………..

– Что так долго? Я уже хотел идти за вами.

– Вот, держите. Вернете приятелю его душу.

– Паре? Паре Туя! Откуда у вас?

– Одолжил у кошачьего бога.

– Что вы… сделали?

– Да ничего особенного, так, прикладная магия. Нашел на этом шведском столе ваш «аргумент» и прихватил на всякий случай. Чтоб не съели. А тут в пещере этот любитель жаркого нарисовался, я и употребил. В самом деле, убедительно.

– Боже мой, зачем?? Что же вы наделали! Что же вы… Он – там?

– А где ж ему быть. Да куда вы понеслись?.. Ох, гуманисты кошачьи…

– Туй, миленький, потерпи… сейчас введу… сейчас… Не is mistaken! Е хара е… он ошибся. Wait a minute!

– Чингачгук!.. Он что, ранен?

– Сюда светите!.. Сейчас, Туй, сейчас… Ехара е ехара е. Он не знал, он ничего, ничего здесь не понимает… Вот, полежи теперь, полежи… и снова будешь пути пута, safe and sound, пути пута.

– Это он – бог?.. Так как же… Он же нас поджег… Д а не так перевязывают, пустите… А если вы его узнали – сказать, что, нельзя было, черт бы вас побрал!

– Нельзя! Вы бы его тут же выдали! Здесь чувствуют фальшь, слепой вы человек! Ах, да что теперь… Туй, Туй, голубчик, ты слышишь меня?.. Что? что? Паре? Вот, Туй, вот твоя душа… Сыну? Нет, Туй! Еури ириири е!.. Ты встанешь! Еури… Маклай, Маклай!

– Уходит он…

– Нет! Нет…

– Ну что «нет-нет»? Голливудская скорбь высокой четкости… Угасает всё… Зачем вы забираете его душу? На память? Оставьте, может, ему легче будет.

– Он хочет, чтобы мы передали паре его сыну. Пойдемте.

– Он еще жив. Но вы идите, я посижу с ним.

– Идемте, ему нужно обратиться к предкам, чтобы его приняли, он не может при нас. Скорее, пока он в сознании!

– Вообще-то, так не бросают…

– Да уходите! Вы уже сделали всё, что могли. Бежим, к выходу, ради бога!

– Ну бежим, бежим… Что за черт!.. Сеть!

– Тахутаху!.. Они поймали вырвавшиеся души!..

* * *

– Ну что, снова дома?

– Да, мы в той же глухой пещере. Только еще спеленуты в сетях.

– Распеленаемся. Ползите навстречу… Хорошо, хоть не затянули..

– Да, демонов крепко не связывают: сетей, как правило, достаточно.

– Вот они и вырываются… Халтурщики колдуны ваши и лентяи. С ног стягивайте… А мы, значит, теперь уже не враги и не гости, а демоны?

– Демоны вселились в наши души, вырвались и убили бога.

– И что им за это светит?

– Я думаю, ящерица.

– С какими-нибудь ядовитыми зубами и когтями, скребущими до сердца?

– Дубина. Паоа моко – деревянная резная дубина в форме ящерицы, очень большой магической убойной силы. Ну, а потом все-таки – огонь. Наши злые акуаку оказались очень активными… Я думаю, Туй успел обратиться к своим и умер спокойно… Здесь, знаете, несколько японское отношение к смерти – как к естественной части жизни… Вот и ушел, в своем роде, последний из могикан. И что-то ушло вместе с ним, оборвалось. Вы опять будете смеяться, но я все-таки скажу: с каждым человеком уходит какая-то неповторимая комбинация генов – неповторимая и свойственная именно этому народу, этому обществу…

– Ну, почему смеяться, – да, уходит. Только вы опять всё смешиваете. Геном – проект построения биологического существа, но проекта общества в нем нет. Поэтому геном какого-то народа может уйти, а культура, то есть образ жизни, прекрасно сохранится на базе другой геномики.

– Да-да, вы правы, культура наследуется не рождением, а научением. Вот, посмотрите, его паре, на животе изображена иви атуа – это ведь не просто одна из душ, это именно душа предка, воплощающаяся в потомке, он и просил передать сыну его паре, эту его вечную душу… Так и передается культура, от отца к сыну.

– Да нет же! Так было, и то не всегда, но теперь не так. В вашей эстафете поколений палочка эстафетная потеряна. Это раньше где-нибудь в дебрях Амазонки или вот на этом острове жили одни на свете островитяне и веками учили детей обтесывать каменные топоры. А теперь детям не нужен опыт прадедов – и даже отцов: к моменту передачи он уже устарел. Их остров расширился, соединился с миром, и они всё получают из Сети, которой уловлена душа всего мира, понимаете? Они всё получают не из прошлого, а из того мира, в котором им жить. А тех, кто продолжает обтесывать топоры, в этом мире держат в зоне, в зверинце. Защита исчезающей фауны – дело благородное, но в мире сейчас есть дела поважнее.

– Нет!

– Не соглашайтесь, это ваше право. Протестуйте. Доказывайте. Но мой вам совет: не ложитесь под гусеницы. Вас не заметят… Вот и снова гости, на этот раз побыстрее пожаловали. Ну, давайте, теперь я первый…

– Платочек-то ваш драгоценный не забыли под камешком?

– Это хорошо, что вы помните, значит, помните и остальное. Платок у меня в кармане, вот в этом, застегнутом, и если со мной что-нибудь случится, вы сделаете то, что должны… Я вылез. Крутят руки, но всё норма-а!..

– Ящерица… Вот, не успели даже попрощаться. Ну что ж…

* * *

«…и встали друг за другом, и пошли. Они обошли гору Маунга-Театеа и спустились к Маха-туа. Там они затаились и легли спать. И ханау-момоко поднялись, когда ушел бог ночи и стало светло.

И пошли, и напали на ханау-еепе. Они погнали ханау-ее-пе ко рву, который те сами вырыли. Который ханау-еепе вырыли для них. И ханау-еепе выбежали из своих домов, мужчины, женщины, дети. Они бежали, и бежали, и бежали, пока не добежали до рва. Тогда они остановились. Потому что дальше бежать было некуда: дрова, заполнявшие ров, горели. Но воины ханау-момоко приближались. Как могли ханау-еепе избежать огня, если они не умели летать? Воины ханау-момоко подступили вплотную. И ханау-еепе прыгали в горящий ров, прыгали прямо в огонь. И погибали ханау-еепе, мужчины, женщины, дети. И никого из них не осталось. И только двое перебежали по мертвым телам и сумели спастись. Тогда ханау-момоко погнались за ними. Двое добежали до берега Анакены, дальше была вода. Ханау-момоко приближались. Тогда двое спустились в пещеру Ана-Ваи, она была узкая. Тогда ханау-момоко взяли копья и стали колоть последних ханау-еепе. И один из них умер. И тогда последний ханау-еепе сказал:

– Вы, которых так много, пощадите того, кто остался один. Зачем вам меня убивать? Лучше оставьте меня жить!

Воины ханау-момоко вернулись и посмотрели. Никого из ханау-еепе в живых не осталось. Тогда ханау-момоко засыпали мертвые тела землей. И ханау-момоко вернулись к пещере Ана-Ваи. Оставшийся жить ханау-еепе присоединился к ханау-мо-моко и поселился у залива Ханга-о-Хону. Он женился на женщине ханау-момоко из семьи Хаоа, тот, из пещеры Ана-Ваи. Его оставили жить, потому что из ханау-еепе больше никого не осталось… Конец записи. The end of…»

– Еепе, еепе… пишут всякую хрень. А ну, подъем, сачки! Подъем, подъем, ушибленные, чё разлеглись?

– Евстрат Ев-о-ой… Вы живы??

– А помирать нам рановато. Чего, головка болит? Ничего, это бывает в контактных видах. В нашем особенно.

– Но я же видел, как пронесли ваше тело! Ведь это были вы?

– Да я, я… Срань эта местная. Ничего, считай, и не выпил, три плошки – или четыре? – и вырубило на хрен…

– Три или четыре?! И вы – живы?..

– Так ты пил каву, тренер?

– Очухался? Пил, дерьмо. Как вот этой дубиной по башке, и не отплеваться.

– А откуда у вас ящерица?

– Дубина? Полезная здесь штука. Давил тут с местными, которые в авторитете, ну и позаимствовал. Ты посмотри, посмотри какая – как живая. Искусство, блин, принадлежит народу. Но легковата, уже режут побольше.

– Вы… пили с колдунами??

– А хрен их знает, кто они. Авторитеты, ну. Здесь не по тачкам, виллам или, там, охране, – здесь по-простому: у кого круче дубина, тот и круче. Вон, вишь, их сколько, но у меня дубина – и всё, ноу смокинг, все на цырлах. А ну, голос, козлы!

– Херу! Херу! Херу!

– Вот так… Херу – это я. Типа начальник, по-ихнему.

– Да, тренер, это по-нашему. И прикладным искусством овладел!

– А хрена ж. Но ты посмотри, какой тут материал! Вон стоит… и вон там… а у того – а? Супер! А еще если функционалку приподнять да ударчик поставить…

– Ладно, хватит облизываться. Экзотики довольно, пора и домой, пока еще какой-нибудь праздник не объявили. Ведите, Юрий Филиппович, вы теперь единственный Чингачгук… Хромай за ним, тренер, я замыкающий… что стоишь? Ты возвращаться собираешься или нет?

– А на кой хрен?

– …Ты что, серьезно?

– Да для чего мне возвращаться? Чтоб снова утирать с рожи сопли этой… Нет, уж лучше эти слюни зеленые, хоть какой-то кайф. И потом, здесь меня бабе не подарят, здесь мне их уже дарят – бери хоть всех! – и за честь считают.

– А делать ты что здесь будешь?

– Как что, ты чего? Профессионалы везде нужны, у меня ж уже команда, я ж уже тренировки начал. Ну, пока по любителям, но материал-то какой, ты ж видел – класс, мы всех уделаем! Я уже программу объявил: через пять лет – чемпионы мира; всё, подаем заявку на проведение. Осталось только пальмы поднасадить, а пока теорию подтянем. Сейчас план международных встреч составляю, я уже и федерацию возглавил, секретаря ищу. Генерального. Под штаб-квартиру уже землю роют. «Что делать»! А вот ты возвратишься – что будешь делать?

– Ну, что-нибудь найдет… – платок! Платка нет!

– Чё, платочек потерял?

– Только что в кармане был, я, как очнулся, сразу проверил!

– Ну, мало ли, что был. Сперли и спрятали, здесь ребята что надо.

– Когда? Где? Они же голые!

– Да на кой он тебе, блин? Сопли душат?

– Это… это коллекционный платок! С автографами!!

– Да-а? Ну, сейчас… А ну, встали вокруг меня!.. Куда!!

– Херу-у-у!

– В круг, урод, еще не так получишь! Все раскрыли пасти, вот так: ура-а-а!

– УРА-А-А!

– Ну, вон у того – чего там? Я те закрою, я те так закрою!.. Ура, козел!

– Ура-а-а!

– Это пакет, в нем был платок, платка нет. Где платок? Ну?!

– Погоди. Да отпусти его, придушишь… Так, все повернулись кругом. Вот так: кру-гом! Наклонились, достали носочки… доста-али. Все так стоят! Ура-а-а!

– УРА-А-А!

– Зачем сейчас-то?

– Чтоб занятие было. И объединяет. Ну, иди и смотри… Кто там разгибается? Ты у меня в гробу разогнешься!

– Евстрат Евстратович, как вы… как они вас понимают без переводчика?

– Дубина, студент, – лучший переводчик. Нашел? Тащи – чего смотришь?

– …Сейчас, лист хоть какой-нибудь сорву…

– Да пакетом и тащи… чистюля. Считай, еще автограф. Разборчивый?

– Как-то я не ожидал… такой большой платок…

– Ха, большой! У меня в рюкзаке брошюрка с собой была – методичка по правилам и судейству – во такая, страниц на сто, так еле достал… Здесь ребята что надо. Так вот, я и говорю, чего вам-то там делать? Тоже какие-нибудь слюни с хари утирать. Не, в натуре, оставайтесь, здесь возможностей – непахано. Президентом сядешь. Инфраструктуры ж нет ни хрена – займешься, и себе не в убыток. А студента на молодежь кинем. Золото нам гарантировано, конкурентов нет и, пока я тут, не будет. Захотим, вообще от всех отделимся. Банкет каждый день!

– Особый рапануйский путь? Суверенная кавакратия?

– Кавакра… – а кава, вообще-то, что значит, студент?

– «Горькая».

– Ага! Это значит, чтобы пить только свое зеленое говно, на своих же слюнях настоянное? Не-ет. Геополитика – прежде всего; я армянский люблю… Ладно, вы там пока думайте, не к спеху, а мне оттуда перешлите чего-нибудь, чтоб пить можно было. Хоть писки этой сраной, только побольше.

– Евстрат Евстратович, ну что же они у вас так всё и стоят?

– Ничего, пусть привыкают… Эй, козлы вонючие, вольно! Разойдись… Стоять, уроды! Если кто-нибудь опоздает на вечернюю молитву… тьфу, блин! На тренировку кто опоздает – хрен тому будет, а не кава, ясно? Не слышу!

– У РА-А-А!

– Всё, заткнулись и отвалили!

– Но если вы в самом деле… У меня тогда к вам просьба, Евстрат Евстратович. Напишите, пожалуйста, своей рукой пару строк, ну, что вы живы и с вами всё в порядке, а то у меня будут неприятности.

– Не-е, я ничё писать не буду. На хрена?

– Ты, дурачка-то не валяй… Херу! Не вернешься, значит, пропал без вести, потянут и меня, а мне это не надо.

– И чё ты сделаешь?

– Да просто скажу, что ты здесь. Ты проник в закрытую буферную зону, в лепрозону, ты биотеррорист, тебя тут же отловят и закроют на настоящей, внутренней зоне, с прокаженными в полный рост. И больше не выпустят. Вот и всё.

– Я ваши задницы из костра вытащил, а ты меня – сдавать?

– Да ты напиши – и живи спокойно. Пойми: если тайком, то ты террорист и тебя ловят, а если объявляешь, ты спортэми-грант, человек доброй воли – и кому ты нужен? Живи. А будут успехи под новым флагом – еще и отметят.

–.. Так а чего я там должен писать?

– Ты что, вчера родился, не знаешь, как родину предавать?

– Ну, всегда же были рыбы. Или ставишь крестики в клеточках и всё.

– Крестики… Ну, дай ему бумагу. Пиши, рыба. «Я, такой-то такой-то, преследуемый за свои тренировочные убеждения спорткомитетом, не имея возможности защитить свой… свое достоинство в условиях необъективного судейства и предвзятого отношения контрольно-дисциплинарной комиссии…»

– Ага! И про пендаль в полуфинале! Про пендаль обязательно.

– Давай. Только без неаппетитных подробностей… Налепил? Ну, и всё. «В связи с вышеизложенным прошу предоставить мне спортивное убежище. Сделаны прививки… – перечисляешь». Дата, подпись, полис.

– Вот… Вот так, да? На, держи.

– Ладно, бывай, перебежчик. Вот ведь утечки пошли – уже и не мозгов…

– Всего доброго, Евстрат Евстратович. Аптечку я вам оставил.

– Валите… Стой! Диктофон свой забери. И про писку, смотри, не забудь!

* * *

– Ну вот, это вход в пещеру, мы отсюда начинали.

– Угу. Узнаю дверку. Так, говорите, ее можно и в одиночку?

– Да. Но пока не надо. Не надо спешить в последний момент. Подождем…

– Да не нагоняйте туман. Расписания беспилотников у вас ведь нет?

– Его вообще нет. Команды на запуск выдает генератор случайных чисел.

– Тем более, чего тогда ждать?

– Честно говоря, я не знаю… я просто прислушиваюсь к себе.

– …Фигурку эту дайте посмотреть… Это – душа? Как она там называется?

– Иви атуа.

– А набита тростником, да? Помялась, поправить надо… У Туя один сын?

– Какая вам разница? Вам ведь только ваш платочек важен, больше ничего. В латышском героическом эпосе слизывающий плевок героя вбирает его силу… Удивительные бывают предвестия. Иногда кажется, что всё наше будущее уже записано, и мировая литература – это не летопись былого, а сохраненная копия той, сожженной Прометеем, книги судеб, ее только нужно внимательно читать… Вам это, впрочем, не интересно. Смотрите за платочком, а то опять потеряете.

– Я его не терял, его украли из застегнутого кармана – отдаю должное квалификации… И меня, вообще-то, удивляет, почему не украли эту фигурку, которая так нахально открыто висела у вас на шее. Они же здесь ценятся. Неужели украсть с шеи труднее, чем из кармана? Не верю!

– О чем вы? Украсть паре? Украсть душу чужого предка? Да какие они ни воры, но не сумасшедшие же. Ничего вы не захотели здесь понять.

– А тренер понял?

– Не знаю… Нет. Ведь он здесь тоже всё неправильно толкует, даже свое прозвище: «херу» по-рапануйски вовсе не «начальник», а просто «хромой».

– Но ему, как вы убедились, это не мешает. А знаете, почему? Он здесь нужен. Закон эволюции: потребность создает орган. Вот поэтому так быстро и он их понял, и они его поняли. А потребности в вас их эволюция еще, извините, не создала. Вы – результат случайной мутации, темный аллель неизвестного предназначения. То ли отголосок прошлого, то ли предвестник будущего, но в настоящем вы не удел… К семье его сразу пойдете?

– Нет… Слушайте, как у вас совести хватает?

– А моя совесть чиста, я его не убивал. Это был несчастный случай, такой же, как ушиб Евстрата.

– Нет, это было именно убийство. Неосторожное, но убийство.

– Ну хорошо, если вы так настаиваете, пусть будет убийство. Только убил-то не я. Я оказался просто слепым орудием. Да-да. Не вы ли сами все время говорили – и даже минуту назад, – что я ничего здесь не понимаю, а я действительно не понимал, и вот к чему это привело. Но моя ли в этом вина? Скажите, разве тренера ранил – а должен был убить – слепой осколок камня? Нет! Его ранил тот, кто организовал эту систему, предполагающую убийство, и привел ее в действие. А удар камня, удар трубы – это работа слепых «исполнительных механизмов», слепых орудий. Ранил не камень. Убил не я.

– Так… кто же… убил?

– Как кто убил?.. Да вы убили, Юрий Филиппович! Вы и убили-с… Подумайте. Он убит вашим «аргументом», в ходе незаконного проникновения на охраняемую территорию, которое организовали вы, и убит, в общем, за деньги, полученные вашей фирмой и лично вами…

– Я не брал этих денег! И не возьму.

– О santa simplicitas! Это же признание, Юрий Филиппович! Ведь почему ж не взять, коли невиновны? Потому что поняли: это деньги за кровь, бесстыдные, циничные деньги за человеческую жизнь, оцененную по тарифу. Верно поняли, так оно и есть. Вы что же думали, что можно заниматься таким сталкерством и оставаться чистеньким? Приторговывать смертью и не платить налога? Нет, миленький, так не бывает. Кто-то всегда платит. И то, что вы не взяли денег, ничего не меняет, ваша фирма взяла. И правильно, это ее бизнес. И семье Туя, кстати, его заработок фирма передаст, не сомневаюсь. А может быть, и страховку – прямую, узаконенную плату за кровь, за жизнь; он знал, на что шел, как и вы…

– Это не так, это всё не так, и… и отдайте паре!

– Да, пожалуйста, берите. Кому как не вам…

– Н-неправда! В-вы лжете! В-вы… в-вы… В-всё, идемте!

– Ну вот, давно бы так.

………………………………………………………………………………..

– Всё, мы вышли. Дойдете сами, здесь вам уже ничего не грозит. Прощайте.

– Вот видите, прошли, а вы боялись. Ну, повторим заклинание. Всё, что я вам говорил, вы забыли. Да я ничего и не говорил, и вы ничего ни о чем не знаете.

– То есть… я слишком много узнал? Может быть, вам и меня убить?

– Я подумаю над вашим предложением… Шутка.

– Не опоздали? В Зоне надо было; теперь, боюсь, мы больше и не увидимся.

– А вы не бойтесь. Это мешает думать. До свидания, Юрий Филиппович.

* * *

– Юстик, привет! Что поделываешь?

– Г-господи, п-папа!.. Как ты меня напугал… Готовлюсь, завтра по плану в Зону. И еще паре нести… как я скажу им?

– Ну хочешь, я схожу передам?

– Нет-нет, я был с ним, он меня просил передать, и… я должен рассказать…

– Ну смотри… Хету видел?

– Д-да… Записал Легенду…

– Какой-то ты не такой вернулся. Что же делать, Юра, мы все не вечны…

– Да я понимаю… Просто как-то подумалось, культура ведь не живет отдельно от людей, ее нельзя собрать в сундук или в компьютер, чтобы она там сохранялась. Она – в людях; уходят люди, уходят и их обычаи, образ жизни, правила, приемы – всё то, чем они отличались от других. А мы потом выкапываем камень с дырочкой и гадаем, что это было – грузило или оберег…

– Ну это ж раньше. Потом-то уже вся жизнь записанная. Врут, правда, в записях, но и это – тоже о жизни… А ты все-таки что такой? Что-нибудь еще?

– Да нет, ничего… Я тут как-то не могу понять… Но это долгая история.

– А я не спешу. Вот мы поставим кофеек… И давай с самого начала.

– Понимаешь, папа, сейчас население Земли уже девять миллиардов и продолжает расти. Но в развитых странах оно сжимается, как шагреневая кожа, а в третьем и четвертом мирах растет безостановочно…

– Как рак?

– Скорее, как доброкачественное новообразование, но угрожающе быстро растущее. И так как ни еды, ни работы там нет, жители оттуда мигрируют, образуя в других странах лагеря беженцев, диаспоры, очаги проживания…

– Метастазы!

– Похоже. И если раньше они находили применение, то теперь их там уже больше, чем нужно. Их еще как-то кормят, но уже везде спрашивают: зачем? А те ведь живые люди, среди них очень много молодых, они хотят жить. И, уже чувствуя силу – их ведь много, – требуют, бунтуют, бесчинствуют. И всем уже ясно, что завтра придется стрелять. Этого никто не хочет, но стрелять будут: толпы варваров это волны цунами – они разнесут и уничтожат всё. Никакой Рим не устоит.

– Опухоли лечат и хирургически…

– Поздно. Мир на этой стадии уже неоперабелен. И ни химией, ни облучением – нужны уже такие дозы, что…

– Ну сейчас ведь гонят эти генетические…

– Вот! Уже говорят о неизбежном применении «средств насильственной избирательной депопуляции», проще говоря, этнического оружия.

– Это типа белым ничего, а остальным кирдык?

– Ну, не кирдык, а, скажем, резкое снижение рождаемости. Уходит голод, падает миграция, снижается давление. Толпы варваров редеют и рассеиваются… Ну, вот, и финансирование по всему этому комплексу увеличили так, что даже нашей культурологии перепало. И я здесь по их гранту.

– А вы-то при чем?

– Вот этого я и не понимаю. Мы же, как раз наоборот, пытаемся сохранить разнообразие культур, а не подавлять все в пользу западной. А все они – традиционные, культуры большой семьи. И из денег на их разрушение, получается, финансируют их сохранение? Не понимаю. Что это?

– Какая-нибудь имиджевая реклама, гуманитарную пыль пустить в глаза общественности, она это любит. А под этот шумок клепать свои чума-чумсы…

– Чупа-чупсы? При чем тут?..

– Я не помню, Юра, был ты тут или нет, но сюда как-то раз завезли большую партию этих конфеток «чупа-чупс». Это оказался самый выгодный рапануйский бизнес, чупистов тогда развелось, как крыс. Просто эпидемия какая-то: все местные ходили с торчащими изо рта палочками, так и казалось, что любого можно взять за палочку. Зато, правда, потом, когда конфеты кончились, этих чупистов чуть не разорвали всех. Прямо восстание какое-то было, демонстрации, лозунги. «Народ хочет сосать!», «Даешь всем по сосалам!» А конфетки-то кончились. Чуписты свалили всё на трех папуасов с Берега Маклая, что это те всё высосали, прикрыли свои лавочки и растворились. Народ, естественно, побил папуасов, потребовал переименовать Маклая и разошелся давить каву. Ну, в общем, на этом революция и кончилась. Болезнь еще потом ходила странная, но решили, что это от кавы. Когда какие-то волнения, всегда давят много плохой кавы. Так вот, Юра, я случайно узнал – «под кавой» рассказал по секрету один чупист…

– Их же сейчас нет. Бывший чупист?

– Рапануйский чупист бывшим не бывает. Короче, сюда снова везут эти конфетки. Только те были в красной обертке, а новые в коричневой…

– Нет, мои в зеленой были… Я же тоже привез… А что за болезнь?

– Апатия какая-то на всех навалилась, безразличие, паралич воли и желаний, до того даже, что как-то и трахаться, вроде, перестали. Что-то тут не то… И снова пошли слухи о карантине. Тогда ведь закрыли остров на три месяца – как раз, когда конфетки кончились. А у тебя командировка кончается через неделю, да? Вот, не заторчать бы тебе тут. Да и мне тоже. Поэтому, Юстик, как ни жаль, но я бы хотел тебя пораньше отправить, в среду. Жареным запахло, Юстик. Чую не глядя, как Туй ракеты чуял. Собирай всё. Что не успеешь, я дошлю… О тебе, кстати, этот Виктор Геннадьевич зачем-то спрашивал.

– Что ему нужно?

– Не сказал. Будь с ним осторожен, темный он. Встречаться с такими лучше на людях, а лучше совсем не встречаться. Ну ладно, завтра утром еще забегу.

* * *

– Кто там? Завтрак? Да, заказывал, сейчас… Вы?? Что… что вам нужно?

– Успокоить вас. Завтрак будет, но чуть позже… Что это у вас такой бардак? Срочно отбываете? В среду, да? Но вам ведь еще к семье Туя, не забудьте в спешке… Это его трубка? И фигурка для сына… Я понимаю, вам трудно туда идти. Ну, давайте я отнесу, а вы напишите записку, что улетаете, соболезнуете и прочее.

– Нет. Мне ничего от вас не надо. И поставьте паре на место.

– Паре… помялась, поправить надо. Передача души от отца к сыну… А кстати, забыл сразу сказать, мы с вашим батюшкой сюда шли, но его перехватили в холле, и он просил вас спуститься к нему; он, по-моему, тоже спешит. А я, с вашего позволения, подожду здесь – не возражайте, у меня к вам еще разговор, важный для нас обоих. Ничего, если я закурю?.. Отец ждет.

………………………………………………………………………………..

– Уже? Так быстро?

– Там нет отца, и он не приходил. Что это значит?

– По-моему, это значит, что его там не было. Да вы присядьте.

– Я… я не желаю с вами разговаривать! Я требую, чтобы вы немедленно ушли – или я позову охрану, и вас выведут!

– Даже так? Ну, что ж, не смею настаивать. Хотя что-то мне говорит, что мы с вами еще побеседуем. Я, может быть, не всё понимаю в каменном веке, но в этом веке кое-чего не понимаете вы. До встречи.

* * *

Вот, значит, как… Как на мышах «чистых генетических линий». Чтобы посмотреть, как быстро будут исчезать носители этих линий. А они ведь и сами исчезают, без вас. Их уже очень мало, и многие из них больны. Может быть, им суждено исчезнуть, раствориться в океане времени, оставив по себе в вечной памяти человечества лишь тайну проклятия каменных богов и письменность, столь загадочную, что мир не хочет расставаться с этой загадкой. Но кто знает, может быть, им и не суждено погибнуть, развеявшись, как прах над волнами, и ветер времени, тысячелетиями уносящий в океан их землю, перенесет их на другие острова и материки. Но ведь и тогда они растворятся в океане других народов. Их дети будут говорить на родном языке только дома, их внуки уже не будут его понимать. Слияние с окружением, утрата отличий – это «тепловая смерть» духа, прижизненное небытие… Что может их удержать на волнах океана времени? Что?

– Юстик, прив… В чем дело? Ты же ничего не сложил! Отель уже пуст, все уже улетели или сидят на аэродроме, здесь уже нет никого, в чем дело?!

– Здравствуй, папа…. Слушай, ты случайно не помнишь, откуда это:

«И заслушаюсь я, и умру от любви и печали,
А иначе зачем на земле этой вечной живу?»

– Ну, это что-то старинное, ну, забей в поиск – при чем это всё сейчас, Юра!.. Ты слышишь меня?

– Да… Нет, я думал, может, ты так… всплыло вдруг откуда-то… ну, не важно… Знаешь, как-то не спалось, залез в классические тексты позапрошлого века и прочел: «Мы ведь русские, братья этому народу, а стало быть, обязаны просветить его. Нравственное-то, высшее-то что ему передадим, что разъясним и чем осветим эти “темные” души?» И потом: «Кто знает доброе, кто знает истинное слово жизни, тот должен, обязан сообщить его незнающему, блуждающему во тьме брату своему…» А дальше – поразительное совпадение! – про «низвержение идолов» и про отсутствие собственного достоинства… В общем… Папа, я… я остаюсь. Я никуда не полечу, останусь здесь и уйду в Зону. Я решил, мое место там.

– Юра… Юра, я тебя понимаю… Хету славная девушка, даже, в своем роде, замечательная, с большим чувством собственного достоинства и собственной значительности, но… Юра, она твоя пра-пра-пра-бабушка с бесконечным числом «пра-», между вами двадцать тысяч лет, Юра! Тебе кажется, что ты ее понимаешь, но она еще – часть природы, они еще не вышли из нее.

Когда цунами тут статуи их валило, из них же не погиб никто, заранее, за два дня на скалы залезли, и с пляжа смыло только туристов. Она часть окружающей ее среды, как… как деревья, птицы, звезды, рыбы… Вот, афалины – я в океанариум возил – дружелюбны, умны, способны к общению, всем нравятся, их сто лет уже изучают, но даже их еще никто не понял. И даже поняв, их жизнью мы жить не сможем. А вытащи ее из ее воды в наш мир – и она умрет.

– Она не афалина… В обществе пр клятых достоинство – печать проклятия. Да, конечно, это встреча цивилизаций, тот самый Контакт с другим разумом… – нет, с проторазумом, еще не отделившимся от чувств, сохранившим изначальную способность видеть вещи как они есть, видеть «первые лица вещей»… Рассогласование времен. Они еще невинны, а мы уже согрешили познанием. Мы дети своего времени, оно нам дорого: время – деньги, мы его экономим, рассчитываем, иногда теряем, слышим, как оно утекает, и потом стараемся наверстать… А они его не замечают, оно у них существует словно бы отдельно, они во времени – как их остров в океане, оно не течет, а вечно их окружает. Они – дети вечности… Я предлагал ей уйти из Зоны, ну, есть же реальная опасность заболеть, и вообще… Знаешь, что она ответила? «Я Уки-Уи-Хетуу, – ответила она. – Я из рода тех, кто в ночи собирает свет. Мы не бросаем своих прокаженных».

– А ты – ты вспомнил, из какого ты рода, из какой пр клятой страны? А я тебе напомню. Это недозрелая, недоделанная страна идущих, смотрящих и думающих назад. Они нажираются у своих вечных огней и потом ссут в них – и жгут в них тех, у кого в голове еще что-то осталось. Это страна недоразвитых умельцев: они мастерят из игрушек бомбы и подбрасывают в свои детские сады. Это страна недоношенных выродков: они вытаскивают из машины семью с малыми детьми и убивают – всех! – чтобы покататься! Это страна воров-идиотов, они крадут спасательные жилеты со своих кораблей, асфальт из своих дорог и будущее у своих детей. Это страна несчастных, пр клятых, не выросших детей. Ведь все эти чудовищные, вечно пьяные, скотски-жадные, зверски-недалекие убийцы – просто не воспитанные людьми дети, в которых не вложено человеческое: некому было, нечего было – и было не до них. И сейчас не до них, потому что их безумно, безудержно, бесконечно ворующие отцы, матери, правители и законодатели, лишенные любви, лишенные совести, лишенные желания добра, – такие же несчастные, пр клятые, не вошедшие в разум дети! И ты их бросишь? Нет, ты их не переделаешь и не воспитаешь – разве что одного-двух своих, и то не факт, – но как ты их бросишь? Как же ты будешь бриться по утрам – отводя глаза?

– Бороду отращу.

– Не ёрничай – я что, часто так с тобой говорю? Часто? Я ненавижу пафос, меня им кормили насильно; я предпочту – и предпочел – цинизм, но цинизмом можно только пробавляться, им нельзя прожить, понимаешь? Не дает цинизм хлеба насущного на день сей, не дает… И цинизм – не хлеб. Понимаешь?

– Мне кажется, ты споришь не со мной, а с кем-то, с кем не доспорил раньше. Ведь я понимаю…

– Понимаешь ты!.. Новые родственники появились? Новая верность, да? Замечательно! А потом будет еще более новая – как это нет? Обязательно! Где эти твои мексиканские индейцы – тольтеки, ольтеки?

– Ольмеки.

– Забыты?.. Верность одна, сын, она или есть, или нет.

– Знаешь, папа…

– Знаю! Знаю, я тут не пример. Я уехал… убежал, да! Между прочим, и для тебя, чтобы ты, чистый, честный, никого и ничего не предававший, мог сейчас усмехнуться – перед тем как предать!

– Я не усмехаюсь… И я никому не давал клятв верности.

– Давал!.. Не знаешь. Кровь твоя давала, душа твоя клялась… Не слышишь, молод. Но я – слышу, я знаю. Я, циник, предатель и чилийский гражданин. Но дела свои, как ты мог заметить, веду в России, хотя там труднее и риски больше. А я ведь тоже клятв не давал. Бумажку одну мерзкую подписал, но не в ней дело…

– Какую бумажку? Ты не рассказывал.

– Согласие сотрудничать с ГБ. Почему? Испугался. И было чего… Тебе знакомо чувство бессилия? Когда вся твоя жизнь – в чужих бесцеремонных руках, а ты ничего не можешь сделать, ничего!.. Надеюсь, что не знакомо.

– Так ты хочешь, чтобы я его испытал?

– Дур-рак!.. Эх, ты…

– Извини, я не хотел тебя обидеть.

– Не хотел, не хотел… А что ты хотел для меня? Я, вообще-то, в твои расчеты и высокие планы жертвенного служения хоть каким-нибудь бочком вписываюсь? Или как? У меня, видишь ли, идиотская привычка сложилась хоть в полгода раз тебя видеть. У меня, как на грех, больше-то никого нет…

– Папа, ну ты же знаешь, я люблю тебя.

– Спаси-ибо! Утешил, как есть утешил. Пьеска такая есть, «Утешение № 3». Ну чего теперь еще. Всё в порядке. Ай лав ю – и пошли титры. И ты свободен, и можешь уйти за твою колючую проволоку, или за стену, из-за которой уже не выпускают. А я, старый, жалкий трус, я, видишь ли, туда не пойду, даже в вашем изолирующем скафандре, да и не пустят: с какой стати, я же не ученый… Ты – знаешь что… ты, может, как-нибудь так, слегка… убей меня перед уходом – тебе это там не повредит, там судов нет, там все уже и так приговорены…

– Отец, не ерничай и ты.

– Нет, я серьезно… Я, конечно, и сам смогу, но мне бы так было как-то спокойнее и… и… теплее, что ли…

– П-перестань! Я… я не хочу больше об этом говорить.

* * *

Странно, но в том будущем, которое так стремится к всеобщей унификации, к сглаживанию особенностей, к единым и универсальным протоколам, именно те, у кого на лбу написано «я – как все», окажутся неконкурентоспособными, исчезнут в массе; а не исчезнут как раз отличающиеся. Непохожесть, неповторимость, истинная оригинальность станет единственным пропуском в духовное существование, уже стала… Что? Что у них есть такого, чего нет у других? Чем выделяются? Художественным чутьем – да, многие. Легким отношением к жизни и смерти – большинство. Воровством – все. Это ли основа вечной жизни?.. Что же еще у них есть? Доброта – и жестокость. Изобретательность – и лень. Стремление к радости – и отсутствие инстинкта цели. Быстро схватывают и плохо учат. Горячо начинают и рано устают. Всё ненадежно. Это не скала и даже не глина, это – может быть, золотой, но – песок. Что на нем построишь? Его только добывать и обменивать на то, что построили другие, на другой земле…

– Юрий Филиппович…

– А-а!..

– Я вас напугал? Ай-яй-яй, вы о чем-то задумались, а я вошел не постучав…

– Я з-за-за…

– Закричите? Нежелательно, но если это вас успокоит, то пожалуйста. Ведь нас некому услышать. А нежелательно это потому, что вы вгоните себя в истерику.

– Я и т-т-так…

– Да, есть немного. Это беда людей с чрезмерно живым воображением, которым они не способны управлять. Но пока вы еще в состоянии слушать, послушайте. Как видите, избежать встречи со мной, спрятаться от меня вам не удалось; тут нужны навыки, у вас их нет. Заметьте это себе.

– 3-за-за-а…

– Зачем я пришел? Затем, чтобы попрощаться.

– 3-зачем вы з-залезали в паре? Мало убить – нужно еще з-залезть в душу?

– A-а, вы об этом. Как говорят у вас в Америке, ничего личного, только бизнес. Видите ли, недооценив поначалу воровскую квалификацию аборигенов, я сделал выводы и постарался не допустить повторения. Мне нужен был абсолютно надежный мобильный сейф, и душа вашего приятеля оказалась идеальным хранилищем, а вы – идеальным переносчиком. Как вы полагаете, у меня будут какие-нибудь неприятности с его акуаку?

– Н-надеюсь, что будут!

– О, да вы способны на ненависть! Ну, тогда вы небезнадежны. Может, еще повзрослеете. У вас есть такой шанс, поскольку, на ваше счастье, я не являюсь сотрудником спецслужб… Вам, кстати, не приходилось встречаться?

– Нет. Но я с-сталкивался с незаметной, неожиданно выползающей неизвестно откуда опасностью…

– Со змеями, вы хотите сказать? А змеи обычно не нападают на людей, если люди их не потревожат.

– Их нельзя не потревожить. Территорию, на которой они вылупились, они считают своей. И всё живое на ней их привлекает и тревожит. Пока оно живое.

– Змеи точно так же нужны для сохранения равновесия в природе.

– Когда видишь змею, об этом не думаешь. И кое-где они так расплодились, что уже бросаются друг на друга. А это признак нарушенного равновесия.

– Вам виднее, я не серпентолог. Я просто исследователь, который согласился выполнить некое деликатное поручение…

– Зачем?

– Я говорил, вы забыли. Я считаю это направление разработок неизбежным и жизненно важным. Это та же бомба, на взрывателе которой уже почти век балансирует мир. Надо сохранять баланс. Поэтому информация, которую волею случая вы получили, представляет для вас серьезную опасность. И при разглашении этой информации – а оно равно неприятно для всех! – вскрытие немедленно покажет, что вы здесь заразились неизлечимой болезнью, которая и привела…

– Мне сделаны прививки от всего на свете.

– И от обрезка трубы?.. Впрочем, не обязательно. Возможна изоляция. Скажем, пожизненная. Хотя труба все же вероятнее. Но вы ведь человек идеи. Так в чем идея вашего самопожертвования?

– Я всё расскажу, все узнают, и вас… их – остановят. И остров будет жить.

– Вы, однако, успели прочитать много русских сказок… Вы, вообще-то, знаете, что остров ждет гостей?

– Знаю! И знаю, какие гостинцы они везут. Новые чуписты готовы снова…

– Ой, Юрий Филиппович, это несерьезно. Конфетки, жвачки, сигаретки – да, используют, но только для пробных, пилотных экспериментов. Нет, сюда идет с официальным дружеским визитом один дружелюбный авианосец. Он не дойдет. По метеоусловиям. Но с его палубы поднимется своеобразно оборудованный самолет, чтобы официально и дружески облететь Зону и часть острова. Вот эту, где мы сейчас находимся. Облетит, немного полетает над ней – и улетит. И корабль уплывет: визит завершен.

– И все… – на месте? Мгновенно?

– Ну что же вы, забыли всё, что я вам говорил? Такие средства не могут быть мгновенного действия. И не могут быть смертельными. Это было бы расценено как акт агрессии, террора, с неприемлемым политическим ущербом. Никто не погибнет ни на месте, ни сойдя с места. Просто снизится репродуктивная активность, и всё! А возможные побочные явления будут затем тщательнейшим образом исследовать и лечить.

– Да-да, я знаю это направление – «экологичная война»: в пулях уменьшают содержание вредного свинца, снижают токсичные выхлопы ракет и разрабатывают «дружелюбные гранаты».

– Кажется, вы не одобряете разработчиков? А почему? Звучит неплохо, и я не вижу, чем они хуже ваших дружелюбных каннибалов.

– Знанием.

– По-вашему, знание сопромата или пиар-технологий отягощает совесть?

– Да!

– Оригинально. Впрочем, что касается сопромата, готов согласиться…

– То есть население вымрет тихо и незаметно? За несколько поколений?

– И тоже нет. Да, коренное население будет сокращаться и естественно замещаться приезжими. Остров не только не вымрет– он расцветет: свежая кровь!

– А культура? Эта уникальная цивилизация? Приезжие привезут свою.

– Ну, это ход истории: одни культуры сменяют другие. Но памятники останутся, их сохранят, вот для этого и вы сюда приехали. А не для того, чтобы совать голову в колесо истории. Юрий Филиппович, давайте сократим прения, на самом деле времени не так много, оставаться здесь не стоит. Вы же не хотите подхватить что-нибудь вроде болезни миссионеров? Да-да, это был побочный эффект испытания одной из первых формул – весьма несовершенной, между нами. Распространяли локально, через миссию.

– И миссионеры согласились?? Тогда их надо на одну скамью вместе…

– Прощены будут, ибо не ведали, что творят. Их согласия никто не спрашивал. Обработали то, что они там раздавали. Книги, что ли. А средство оказалось неудачным, недоработанным. Нынешнее, насколько я знаю, – уже следующего поколения, оно должно быть получше, но проверять его на себе я бы все же не рекомендовал. И я все-таки надеюсь на ваш здравый смысл. Остановить это вы не можете, но вы можете не погибнуть – для этого вам нужно только молчать. Я понимаю, вас беспокоит призрак истребительной войны. Но война уже идет и должна продолжаться, потому что, как было правильно сказано, война – это мир. Раскройте наконец глаза: всё, что сейчас происходит в мире, – это война, и всё, что происходило, было войной, и, как вы можете догадаться, всё, что будет…

– Нет!.. Так было, потому что мир был животным. И вы хотите, чтобы он таким и оставался. Потому что в человеческом вы не будете знать, что вам делать.

– С вашей помощью я что-нибудь найду. На вас вся надежда, так что берегите себя. Засим позвольте откланяться… А кстати, любопытства ради, что там во мне почувствовала ваша звезда каменного века? Что значит «харе-коку»?

– «Дом с тараканами».

– Хм, вот как… Ну-ну.

– Вот, хонуи, как это было. Его душа нашла успокоение. Вот его паре.

– У тебя в твоей говорящей раковине есть мой сын?

– Есть, хонуи.

– Выпусти его.

«– И те Анакена коруа и мате…»

– Нас никто не любит. Нас нигде не ждут.

– Хонуи, здесь дети…

– Пусть слышат! Когда-то они должны услышать… Мы никому не нужны. Всем нужны только идолы нашего прошлого. Если бы не моаи, эти истуканы, которых мы разучились делать, о нас бы забыли совсем. Мы – Те-Пито-те-Хенуа, Пуп земли! – и такие мы не нужны миру. Спесивые. Самонадеянные. Неуважающие. Зато мы загадочные! Уже весь остров загадили. Потому что мы и неубирающие. Наша поляна жизни сжимается, словно и она ворованная, и только дом прокаженных всё расширяется. Но мы – Пито-те-Хенуа, Пуп земли! И мы будем всех учить. Конечно: где еще такие истуканы! А наш язык, наше рисуночное письмо, наше «понимающее дерево» – кто еще его понимает? Правда, мы забыли свой язык, ведь мы давно убили и съели последних, кто его понимал. И мы уже – непонимающее дерево. Зачем в далеком городе Сам-Путинбурге последняя из длинноухих прочитала наши доски? – нам это уже не нужно. Мы не хотим снова читать свое отсталое рисуночное письмо. Мы не хотим заново учить свой отставший рисующий язык. Вай! Андастенд? О’кей. Да и не наш это язык! Это язык тех, кого мы съели, язык длинноухих. А это были другие люди. У них были длинные уши. Длинные мысли, длинная воля. Нам это всё скучно, мы не их наследники. Мы другая, особая, короткая ветвь… Нет, ветвь – это уже слишком длинно, мы – отросток. Который не растет, а втягивается. Уже втянулся. Мы – пуп! И у нас свой особый пупть!.. Смешно, детки, правда?

…………………………………………………………………………………

Сон приснился, запишу… Это полевые материалы, при чем тут какой-то… Нет, всё равно запишу. Для себя… Странный сон. Словно бы я в университетской больнице – и ко мне пришли с кафедры.

«– Я болен. Болезнь моя запущена и, похоже, неизлечима.

– Ну что ты, сейчас уже есть специфические, индивидуальные антибиотики. Они уничтожат именно твою болезнь и только ее.

– Да вот как раз такие и противопоказаны при моей болезни. Дело в том, что моя болезнь – я сам. И мне не хотелось бы ее уничтожать.

– Ну, так никто и не заставляет – живи. До сих пор жил, с рук сходило.

– Больше не получается. Я, знаете, – только вы никому не говорите, врачам особенно, – я уже мертв. И похороны назначены. К счастью, там очередь, и есть еще немного времени подготовиться. Как говорится, не было бы счастья…

– Ну-у, запел. Е ури ириири е, ты – парень, который поднимается! Мертв он – в середине семестра!.. Мы признаем только доказательную медицину– где доказательства? И кто тебе вообще сказал, что ты был жив? Может, тебя и не было.

– Может, меня и не было… И тебя, и всех вас…

– Не надо! Это тебя, может быть, не было, а мы-то были! И будем. Вот, грант получили, мы на подъеме. Мы остаемся в игре!

– Счастливо оставаться.

– Счастливого пути!..»

…………………………………………………………………………………

Нет, глупости. Человек не сумма, а единство. И мой перебор их качеств – глупость: по его результатам выходит, что у них никакая значительная, системная вещь не могла возникнуть, а она возникла! Она есть. Есть неповторимое, созданное их душой и их историей. Кохау ронго-ронго! «Понимающее дерево». Которое они уже не понимают. Но должны понять, иначе… Иначе – «смотри пункт первый»… Это знание, этот общий язык – с тянущимся за ним шлейфом их истории, легенд и обычаев – этим «лица необщим выраженьем», только этим…

«Пусть опрокинет статуи война,
Мятеж развеет каменщиков труд,
Но врезанные в память письмена
Бегущие столетья не сотрут…»

Но они же его не знают… Им надо вспомнить их язык – или выучить заново. Они смогут. Он – в них, в их генах, где-то там, в темных аллелях непонятного назначения. Но сам не вспомнится, надо восстанавливать. Поэтому мне надо в Питер. Бумаги Федоровой, весь ее путь, всю ауру истории, связей, созвучий – я соберу, я смогу… Но захотят ли они заново учить свой язык? Why? Understand? O’k. Но ведь жить они хотят. И хотят, чтобы жили их дети, не превращаясь в американцев или китайцев. Тогда, может быть, еще не поздно.

* * *

– Отец, я ничего не обещаю на будущее и не даю никаких клятв, но сейчас я домой, в Вашингтон, а потом лечу в Россию. Но не для того…

– Хорошо, Юстик. Хорошо, я всё равно рад. Знаешь… остался какой-то осадок от того нашего разговора. Я всю жизнь что-то продавал, пиарил, впиаривал, впаривал… обманывал, предавал… Я не хочу предать и тебя. Чем я только ни торговал, боже мой, от холодильников до развалин Атлантиды. Но я не мог представить, что когда-нибудь буду втюхивать собственному сыну неликвидную родину… Нет, ты знаешь, я не лгал тебе, всё, всё, что я говорил тогда, – правда, но… Как-то получилась ложь – не знаю, как… Может быть, не всем можно говорить правду… Я… я опять испугался. Я испугался, что в увлечении, в минутном порыве ты похоронишь себя в этой Зоне на всю жизнь – на всю жизнь, а ведь она только начинается. Пойми, я не осуждаю, я способен понять души прекрасные порывы, это горячо, это благородно… Но что, если этот порыв пройдет и ты захочешь выйти оттуда в большой мир, а выйти нельзя, из внутренней не выпускают никого, никогда… Могила, могила!.. Но пусть даже и не пройдет порыв – пройдет время. Ты изменишься – нет-нет, я не говорю, что ты изменишь взгляды, принципы, нет, но оставаться прежним время не позволяет никому, ты изменишься. Ты приобретешь там опыт, которого сейчас у тебя еще нет – и ни у кого нет, ты станешь глубже, мудрее, ты захочешь делать – пусть то же самое, но лучше, и поймешь, как это можно делать, и увидишь, что для этого – только для этого – надо выйти, потому что в Зоне у тебя связаны руки и заткнут рот, но тебя не выпустят ни на минуту, никогда… Могила! А ты жив, ты понял, узнал – и можешь только ворочаться и задыхаться, заживо погребенный!.. Ведь это может, очень может быть, ведь это так и будет, Юра!.. Ну, хорошо, ну всё… смотри сам, сынок. Жалостливые мои слова забудь, ничего со мной не сделается, я бодр, обеспечен, умею устраиваться во всяких обстоятельствах и… и, Бог даст, свидимся еще, как бы ни повернулось… я не хочу тебя обманывать. Твоя родина там, где ты прирос, – может быть, округ Колумбия, или эти твои равнины Юкатана, или… ну, не знаю. Решай сам, сынок… Дай о себе знать.

– Да, папа. Спасибо, папа.

– УРА-А-А!

– Это Евстрат Евстратович, папа!

– Да бог с ним…

– Сейчас, я на секунду!.. Евстрат Евстратович! Куда вы?

– Ага! Вот ты где. Драпать собрался? А вот хрен ты от меня удерешь, я тебя везде достану! Ты чё, совсем оборзел?

– Я… я не понимаю…

– Не понимает он! Писка моя где, урод?

– Пис… Ой, Евстрат Евстратович, забыл! Ей-богу, забыл, закрутился…

– Закрутился он! А то, что я, по твоей милости, опять этой срани нажрался и чуть концы не отдал, – это ничего тебе, да?

– Нет-нет, правда, нет! Но… – вы что, опять три дозы?.. Четыре?!

– Три, четыре, считать я эти наперстки должен? Взял их миску и хлебанул чё там было… Ой же срань, ой сра-ань!.. Только череповецкая еще была такая…

– Херу! Херу!

– Да иду, заткнитесь вы! И кто портки опять снимет, отобью всё, что увижу!.. Совсем форму не держат, жарко им, видите ли. На встречи везу, по островам. И чует мое сердце – обосрутся… Ладно, студент, вали, не до тебя. Но другой раз смотри!.. На посадку, козлы!

– Это фантастический человек, папа, ты представляешь… Что ты?.. Папа, ну что ты, всё хорошо…

– Ничего, Юстик, ничего, всё хорошо… Влажность тут… Ну, давай, давай, уже объявляли… Я тебе вышлю всё, упакую и вышлю.

– Спасибо, папа. Ты сам-то когда?

– На днях, Юстик, на днях… Иди, не надо в последний момент. Иди…

– Всё будет хорошо, папа!

– Да, Юрочка, конечно. Всё будет хорошо.

– УРА! УРА-А! УРА-А-А!

Юрий Иванов

Маскировка

Рассказ

Думайте обо мне, что хотите, но я терпеть не могу, когда за мной подсматривают. Хоть вуайерофобом обзывайте, но мои этические убеждения непоколебимы: подглядывать – гадко! Охотникам до подробностей соседской жизни посоветую переехать в Голландию, там занавески в редкость. Или в Полинезию, где этика и вовсе своеобразная.

С детства ненавидел, когда у меня через плечо списывали. Светка на контрольной сзади садилась, знала, что я одаренный ребенок и любую задачу решу запросто. Укрывал я тетрадку, как мог, отчего, наверное, и стал близорук и сутул. Только зря старался – рыжая отличница Сапожникова всегда своего добивалась! И моего заодно – доказательство теоремы Ферма для частного случая закрепили почему-то за ней, и на физфак она без экзаменов прошла, дальше за мной потянулась.

В институте я преуспел во всех дисциплинах, кроме физкультуры. Очень стеснялся сутулости. И в трусах перед Светкой появляться не хотел, она и без того на меня заглядывалась. Оттого прогуливал и бежал на кафедру, там у меня эксперимент нешуточный ставился – отклонитель нейтрино я изобретал. Неделями наблюдал за показаниями приборов. А пока меня в лаборатории не было, аспирант Стырченко, гад, копался в моих записях. На них и диссертацию свою соорудил, бездарь. Не защитил, конечно: нейтрино, по его выводам, должны были поглощаться водой. А не списывай!

В академическом НИИ, куда меня пригласили после выпуска, нашлось место и для воплощения моих идей, и, как ни странно, для Светки. Златовласой аккуратистке поручили документировать мои исследования в области поглощения волн и стохастической эмуляции их отражений. Когда американцы обнародовали технологию Стеле, мне дурно стало – нагло стибрили мои разработки! На Светлану подозрения не пали, тем более что папа у нее, оказалось, в госбезопасности работает. Кто-то из завистливых коллег, думаю, сплавил информацию за рубеж. Обидно-то как! И за державу тоже.

С расстройства я решил круто изменить свою жизнь, чтоб мои открытия не утекали куда попало. От любопытства сотрудников я избавился, перенеся исследования к себе на дом. От соседских подглядываний и возможных прослушиваний спас переезд в одинокий домик на лесной окраине поселка. А от настойчивой Светки защиты не нашлось, поэтому пришлось на ней жениться и учинить в семье жесткий патриархат, с регулярной супружеской отчетностью обо всех мыслимых и даже мысленных контактах с посторонними.

В первые годы новой жизни все было замечательно: ни намека на схожесть достижений мировой науки с тем, чем я занимался. И Светка оказалась домовитой, вылитая Золушка. Или золотая рыбка, как я ласково называл ее за готовность исполнить любую мою причуду. Здорово!

Правда, тесть часто названивал, обозленный нашим затворничеством. Я легкомысленно не придавал этому значения.

Вскоре в мире появился Интернет, а у Светки вдруг хроническая беременность развилась. Не то чтобы совсем «вдруг», все ж регулярные отчеты она мне давала не только устно, но и письменно, и с применением методов, исключающих сохранение самообладания. А у всякого метода есть издержки, и стал наш дом полниться маленькими человечками – вполне симпатичными, но в маму любознательными и требующими присмотра.

Эту неприятность понимающая Светлана сама устраняла, без нянечек обстирывала-кормила-лечила малышей. Но потребовались консультации специалистов, и пришлось организовать выход в Интернет. С него-то и началось.

Нет, как защититься от хакеров и прочих любопытных, я знал хорошо: полная информационная гигиена и санитария, и никаких контактов моей научной базы с мировой сетью! Однако переписка, которую вела Света, привносила в наш быт смуту и сумятицу.

Однажды супруга показала мне письмо от своего госбезовского папочки, в котором приводилась ссылка на зарубежный ресурс, дававший на экран карту местности в реальном времени. Со спутника, надо думать. Как и следовало ожидать от любящего тестя, в центре кадра находился наш дом, и крестик визира располагался прямо на печной трубе. Я бы расценил послание как очередное давление на мои нервы, если б не прилагавшийся комментарий. Тесть авторитетно сообщал, что ресурс этот есть не что иное, как Интернет-сайт инопланетных наблюдателей, через который внедренные резиденты получают наводку на объекты повышенного интереса. И приписочка следовала для меня лично, что я могу собой гордиться, поскольку своими работами вызываю интерес уже в галактическом масштабе. Я не тщеславен, но все ж…

Как ни смешно, в контрразведке тесть занимался техническим противодействием агентам иномирцев. Зная, что любимый тестюшка не без чувства юмора, пусть и своеобразного, я для проверки высунул руку в форточку и, добавив увеличение на сайте, убедился, что в этот раз он не шутил. Рука на экране появилась. Ладно, американцы, подумал я, они хоть и вероятные противники, но все-таки люди вменяемые, а что у неземного разума на уме – не предугадать! Вдруг чужаки своруют мои открытия и используют в антигуманных целях?! Стало быть, нужно прятаться всерьез.

Переселяться в другую область галактики мне было не по средствам, да и способ перемещения на такие расстояния я пока не изобрел. Решил маскироваться на местности своего проживания.

Первым делом я покрасил дом в камуфляжные цвета. Мудрая жена повела неопределенно бровью, что означало – напрасная трата средств и сожаление о нарядной голубенькой окраске жилища. И как в воду глядела: на инопланетном сайте дом пропал, зато вскоре появилась кнопка, переводящая изображение в режим теплового просмотра. Щелкнул по ней – и жилище как на ладони, а внутри него – и утюг, и плита, и дети, и мои экспериментальные установки!

Пришлось дать на лапу местному электрику, чтоб тот подвел дополнительную мощность, и собрать теплопоглотитель – еще в школе его придумал. На сайте дом пропал и в тепловом режиме, зато появилась новая функция – наблюдение объектов в отраженных лучах радиоволн. Излучают у нас кто во что горазд – и телерадиостанции, и военные, и милицейская связь. Поэтому мой дом так отчетливо отсвечивал углами и отражал плоскостями, что выглядел в радиоволнах даже четче, чем на иной фотографии. Дочь контрразведчика только кивнула молча, мол, этого и следовало ожидать.

Поднял я тогда свои старые академические изыски насчет технологии Стеле. Изменил геометрию строения, нарастив повсюду ложные плоскости, покрыл дом желто-зеленым поглощающим составом, в окна вставил стекла с нерегулярной призматической структурой. В копеечку обошлось! А терпеливая Света впервые в жизни прослезилась – не то из-за цвета покрытия, не то так и не купленную норковую шубку оплакивала. И перестала детей на улицу выпускать, чтоб, сказала, не портить им вкус сызмала! На веранде гуляли, под антирадарным навесом.

Радость от успеха я испытывал недолго. На вражеском сайте появился новый режим – радиационный. Если кто не знает, все тела на земле состоят не из чистых менделеевских атомов, а большей частью из изотопов, отличающихся от табличного элемента одной-двумя элементарными частицами. Последние мигрируют от атома к атому, порождая радиационный фон, специфичный для каждого химического элемента. По характеристике излучения иномирцы и определили, с какими веществами я работаю и в каких пропорциях их беру, пометив на плане лаборатории, в какой колбе у меня тантал, а в какой теллур. А к плану нашей спальни – вот ведь бесстыжая раса! – прикрепили всплывающий график с дозами облучения от изотопа калий-40, которым мы со Светкой награждаем друг друга ночью, и с точным временем, на которое пришелся последний пик активности…

Взбешенный вопиющей бестактностью и скрепя сердце, выгреб я заначку, на новогодние подарки отложенную. Дал на лапу электрику и собрал дифракционную установку, рассеивающую гамма-излучение. Света покрутила пальцем у виска и перестала готовить для меня еду.

Инопланетный сайт отреагировал более адекватно – еще одним режимом просмотра, мюон-глюнным. С огромным трудом уговорил Светлану взять в банке кредит, снова поблагодарил электрика, собрал поглотитель мюонов с глюонами, запустил и две недели блаженствовал. Видимо, не все точно рассчитал, потому что куда-то запропастилась жена и как-то порциями стали выбегать в гостиную и исчезать посреди нее отдельные дети. К тому же напрочь пропала последняя сковородка, на которой я третий месяц готовил себе яичницу. Поселковый трансформатор гудел от перенапряжения так, что не уснуть. Зато он просто-таки светился в ночи, создавая ложную тепловую цель. И еще я пристрастился в сумерках пробираться к нему с противнем и парой яиц, чтоб приготовить завтрак на свежем воздухе.

Последним, агонизирующим шагом инопланетной разведки стал режим нейтринного видения. Известно, что всепроникающие частички эти при прохождении водной толщи вызывают свечение во всем бесконечном спектре частот. Думаю, досконально разглядеть внутренности дома враг не рассчитывал, но выявить все водосодержащие объекты ему удалось. На сайте помимо водопровода и канализации обозначилась вся моя семья, аквариум и даже сохнущее белье. А главное, демаскирующе высветились системы жидкостного охлаждения моих установок! Но я вскоре заполнил их печным антифризом, и коварный замысел противника потерпел окончательное фиаско. Знай наших!

С тех пор я легко обнаруживал, где в доме находится жена, и мог в любой момент войти с ней в контакт по поводу информационной безопасности. Или просто, без повода. Правда, и без кормежки. Теперь я всегда знал, где прячутся дети и еще какое-то маленькое существо – видимо, домовой. Просто прелесть оказался этот разведывательный сайт иномирцев, если с умом-то подойти!

Но тут, поздравляя с Рождеством, бдительный тесть компетентно сообщил, что самый эффективный путь научно-технического развития – не красть секретные разработки, а похитить носителя знаний и заставить работать на себя. Я впал в отчаяние, поскольку отклонить нейтринный поток под силу разве что Творцу! Но… можно создать видимость, что в доме сплошь вода – озарило меня! Если весь дом будет светиться в нейтринном дожде, черта с два различишь на этом фоне талантливого ученого.

Посоветовался я со Светой, как бы перехватить в долг у тестя, чтоб защитить меня, уникального, от вражеского наблюдения. Но золотая рыбка моя только хмыкнула и нелогично перебралась спать в детскую. Только что хвостиком не вильнула. С другой стороны, детей стало так много, что, может, оно и к лучшему.

Не знаю, как выдержал трансформатор, но электрику я приплатил втрое, продав по дешевке семейный автомобиль, и вскоре водяной экран по всей поверхности дома, с подогревом для защиты от зимнего замерзания, заработал!

Некоторое время я жил в напряжении: как теперь отреагируют подлые похитители человеческих мозгов? Развед-сайт все не обновлялся. Мудрая жена предположила, что, видимо, у ее изобретательного папочки иссякла фантазия на розыгрыши. Прошел месяц, другой, и я уж было начал подумывать, что она права, но тут…

Посреди гостиной раздался шлепок, и на полу затрепыхалась увесистая золотая рыбка! Настоящая! Судя по брюшку – с икрой. Вышедшая из кухни на шум Света недобро прищурилась, поигрывая кухонным ножом. Должно быть, почуяла конкуренцию и взревновала.

Несмотря на скудость моего рациона, я не стал рассматривать нежданный подарок судьбы как деликатес, отобрал у супруги нож, а рыбку перенес в аквариум. Благодарно пожрав гуппи и барбусов, та вдруг заговорила по-русски, транслируя мне в сознание фразы пушкинской чистоты.

Видите ли, я – ученый, человек, не склонный к мистике и злоупотреблению галлюциногенами. Поэтому поверил рыбке сразу же и бесповоротно.

Планета разумных Золотых Рыб оказалась под угрозой перенаселения, ибо болезни на ней были изжиты и отменены, а не метать икру рыбы не могут даже под страхом смерти. В поисках новой вотчины рыбья разведка долго вела сканирование галактики, но не нашла ни одного места, богатого водой, но не заселенного какой-нибудь расой. Дело в том, что высокоразвитая этика золотых рыбок (куда до них оказалось людям!) запрещает подсматривать за бытом иного разума, а куда от этого денешься на заселенной планете?! Техническое сканирование не в счет.

И вот, когда на Земле был обнаружен водный участок, абсолютно не излучающий в техногенном спектре, в него телепортировали рыбку-квартирьера – выметать побольше молодняка в укромной луже, за которую был ошибочно принят мой дом. Обсудив возникший казус вивенди, мы условились, что я позабочусь о ее депортации в обмен на три желания.

Вдохновленный так своевременно возникшей возможностью залатать прорехи в бюджете, да и в судьбе, чего греха таить, я быстро нащупал принцип создания хитро-вывернутого подпространства для мгновенных перемещений. А жизнь-то налаживается, думалось мне, тут и Нобелевская не за горами! Да что премия – три желания, это такие возможности, ух-х!..

Но только я приготовился испытать наскоро сконструированный телепорт, как вдруг погас свет, выключились все защитные агрегаты, а за окном ревизор энергосбыта забубнил про три киловатта разрешенной мощности. И вот теперь мой дом обесточен и похож на вынырнувший из нужника бомбардировщик пятого поколения, а в аквариуме приютился представитель иного разума, переполненный икрой. Не дай бог, тесть пронюхает, что в моем доме вражеский агент, он сюда всю контрразведку привезет!

Ох, не вовремя обнаружилось, что без электричества научные открытия столь же бесполезны как кухонная плита! Кстати, если Светка не простит меня и не начнет снова кормить, то недолго и заворот кишок заработать, на одних-то яйцах. Эх, нет в жизни счастья…

С другой стороны, у меня в активе три заветных желания!

В печи весело затрещали дрова, и вскоре из кухни потянуло жареной рыбой. Странно: об исполнении желаний авансом мы, вроде бы, не договаривались. Тем более оптом…

Владимир Венгловский

Досчитать до ста

Рассказ

– Что такое жизнь? – спросил Абсолют.

– Жизнь – это жизнь, – ответил Бродяга. Абсолют некоторое время помолчал. В возникшей тишине холодный ветер шелестел по каменным плитам колючими песчинками.

– Интересные вы существа, люди. Может быть, я еще поговорю с тобой. В следующий раз.

* * *

Монах Ич из храма Ожидающих неподвижно сидел в зале Часов. Его худые ноги переплетались в позе преклонения перед великим Временем. Руки обнимали внутреннюю вселенную. По гладко выбритому черепу монаха от левой части лба к правой части затылка, словно разделяя голову пополам, пролегала татуировка в виде штриха – знак запретного числа.

Ич ждал. Сквозь полуприкрытые веки он наблюдал за кучей круглых отполированных камней, покоившихся в центре зала.

Вдруг в вышине раздался едва слышимый щелчок. Затем что-то покатилось по длинному незаметному желобу под потолком и – хлоп! – подняв облачко пыли, на пол свалился очередной камень. Монах встал, поклонился, подошел к испещренной надписями стене и выцарапал на рыхлом камне новое число, продолжив длинный ряд:

«99».

До Очищения оставался еще один цикл.

* * *

– Как тебя зовут? – спросил Жаб.

– Не знаю. Нигде не нашел своего имени, – ответил я.

– Тогда я буду звать тебя Бродягой, – вздохнул Жаб.

Он достал из заплечной сумки черствую лепешку, разломил пополам и протянул мне половинку. Голод? Я давно перестал его чувствовать под палящим солнцем равнины. Осталась только жажда и глоток воды во фляге. И дневные переходы от источника к источнику, так как после захода солнца идти нельзя. Темными ночами надо сидеть около костра и следить за тем, чтобы не погасло спасительное пламя.

– Далеко ты забрался, – Жаб отлепил от ноги перекати-поле и бросил вниз.

Ветер легко подхватил коричневый шарик, и тот полетел, шебурша засохшими семенами.

– Далеко, – согласился я.

Твердая лепешка раскусывалась с трудом. Я настороженно поглядывал на Жаба – не предложит ли еще. Но Жаб только сидел на самом краю утеса, весело болтал ногами и самозабвенно жевал, затолкав сухарь за зеленую щеку.

– А куда ты направляешься? – наконец спросил он.

– Туда, – кивнул я в сторону Недостижимых гор.

Красная стрелка прибора на моей руке призывно мигала.

Жаб удивленно присвистнул.

– Да… – сказал он. – Далековато. А зачем?

Я пожал плечами.

– Отлично! Тогда пойдем вместе, – сказал Жаб и едва не спрыгнул с утеса. Я успел схватить его за складку кожи на толстой шее.

– Спасибо… – продолжил Жаб, отряхиваясь. – Видишь ли… У меня был один соплеменник. Как это по-вашему?.. Мудрец, вот. Так он говорил: «Главное – знать, куда плывет весной рыба».

Недостижимые горы скрывались на горизонте за туманной дымкой. По разогретой солнцем земле молниями пробегали извилистые трещины. Чахлые кустики робко тянули к небу сухие ветки, вспоминая прошедший сезон весенних дождей.

– Надо успеть до вашего Очищения, – произнес Жаб. – Хочешь еще лепешку?

– Спасибо, не надо. А ты… Ты знаешь, когда очистишься?

– Нет, – сказал Жаб. – Очищение не происходит у моего народа.

– Значит, неизвестно, когда ты вновь родишься? – удивился я.

– Я даже не знаю, когда я умру, – негромко сказал Жаб и начал спускаться с утеса. – Хотя это произойдет очень скоро.

– Почему?

Жаб остановился и оглянулся.

– Мы живем недолго, – сказал он, – но очень интересно. А ты вытри руки.

– К вам, зеленокожим, нельзя прикасаться?

– Ага! – ухмыльнулся Жаб. – Говорят, что мы ядовитые.

Я принялся лихорадочно тереть ладони.

Жаб засмеялся – скрипуче, глухо заперхал и пошел дальше, оставляя в нагретом песке большие трехпалые следы.

Мы познакомились сегодня утром…

…– Черт! – нога угодила во что-то липкое, и я едва не упал.

Всю землю впереди покрывала огромная ловчая сеть. Сквозь крошечные белые цветы блестели нити паутины.

Я рванулся сильнее.

– Не советую, – сказал паутинный кокон, лежащий неподалеку, – только больше запутаешься.

Сквозь прореху в коконе проглядывал большой желтый любопытный глаз.

– Лучше приготовься драться – он сейчас выползет.

В метрах двадцати от меня из норы появились длинные лапы и ощупали паутину.

– Вот черт, – повторил я.

Паутинники – хищники равнины. Одни из многих. Но у них есть еще другое имя, данное зеленым народцем.

Смерть.

Рука сама потянулась к висящему за спиной мечу. На солнце сверкнуло длинное лезвие.

– Да ты у нас прямо оса с жалом, – произнес кокон. – Ну-ну.

Я взмахнул мечом. Растаяли в воздухе опутавшие ноги лоскутки паутины. Еще взмах – острое лезвие рассекло кокон. От края до края.

– Эй! Поосторожнее! – из паутины появилась ухмыляющаяся физиономия существа из зеленого народца. – Можешь называть меня Жабом, незнакомец.

Паутинник выполз из норы. Огромное розовое тело, покрытое тонкими волосками, вздрагивало под яркими солнечными лучами. Безглазая морда хищника сопела в нашу сторону. С торчащих клыков капала мутная жидкость и впитывалась в песок.

Слюна? Яд?

– Он что – слепой? – прошептал я.

Передняя лапа паутинника дернулась.

– Ага, – радостно сообщил Жаб, – но добычу находит очень даже легко… И быстро. Я очень ловкий – он меня совсем чуть-чуть укусил… Но нога все равно не сгибается.

Паутинник, перебирая лапами, побежал в нашу сторону.

Топ-топ-топ.

– Беги, – тихо сказал Жаб.

Я присел.

– Залезай. Быстрее!

Зеленокожий вскочил и уцепился за мою куртку. Я побежал. Позади слышался топот – зверь преследовал нас, как разливающаяся вода в весенних реках – равномерно и неукротимо.

– Т-ты извини, что с-сразу не предупредил. Не заметил т-тебя. На-на-на ле-ле-во, – проговорил Жаб. – Ви-видишь кусты? Беги к ним!

«Кусты?»

Но сейчас было не время рассуждать – я устремился в указанном направлении. Паутинник пыхтел позади. Зеленокожий становился все тяжелее.

Впереди поднимались непроходимые колючие заросли. Из толстых шаров на концах скрюченных ветвей торчали длинные шипы.

«Все! – промелькнула мысль. – Надо драться».

– Падай! – заверещал Жаб мне на ухо. Я упал, как подкошенный. Зеленокожий кубарем скатился на землю.

«Хлоп! Хлоп! Хлоп!» – раздалось со стороны кустов.

В воздухе просвистели десятки игл. Позади меня захрипел паутинник. Заскреб лапами по песку.

И – тишина.

Обернуться я не решался.

Жаб лежал на земле и благодарно таращился на меня.

– Готов! – сообщил он. – Метко бьют. Но ты не поднимайся, может, они еще не все запузырили.

– Что-что?

– Газовые пузыри лопаются и выстреливают семена с ядовитыми иглами. Бом-м-м! – хлопнул ладонями с перепонками между пальцев Жаб, подняв тучку песка. – И паутинник парализован. Потом из него новые кусты вырастут – на живом-то удобрении. Ты лежи, а я проверю, не осталось ли еще зарядов.

Неожиданно Жаб подскочил с воинственным криком метра на два вверх и рухнул обратно на землю. Над нами взвизгнули несколько игл.

– Ну, – сказал Жаб. – Отстрелялись. Можно вставать.

Вначале я перевернулся на спину и посмотрел на неподвижного паутинника. Кончики лап еще подергивались. Острые клыки вспахали землю. Похромавший мимо Жаб пнул розовое тело хищника, а затем остановился и задумался. Потом аккуратно выдернул несколько игл и спрятал в сумку.

Когда мы отошли на достаточное расстояние, Жаб зашлепал к паутине.

– Ты куда? – спросил я, но зеленокожий не ответил.

Вскоре он вернулся, трепетно неся выкопанный с землей белый цветок.

– Цветы? – удивился я. – Из-за них ты попался в паутину?

– Много ты понимаешь! – буркнул Жаб, пряча растение в сумку. – Видишь утес? Надо осмотреться.

* * *

– Что такое жизнь? – спросил Абсолют.

– Жизнь – это любовь, – ответил Бродяга.

– Очень странно. Я никогда не мог понять, что вы, люди, скрываете за этим словом, какой смысл вкладываете в непонятное для меня чувство. Но я с интересом выслушаю и другие твои версии. В следующий раз.

* * *

В свете ночного костра Жаб отбрасывал причудливую колеблющуюся тень. Потрескивали горящие ветки. Черное небо смотрело на нас двумя белыми глазами – лунами.

– Откуда ты знаешь человеческий язык? – спросил я.

– Я – умный! – с гордостью ответил Жаб. – Быстро учусь и все запоминаю.

Он протянул к огню надетого на прут большого жука.

– С самого утра хотел тебя спросить, – сказал через некоторое время Жаб с набитым ртом, – откуда у тебя шрамы на руке?

Я поднял к глазам левую руку. На запястье висел прибор с красной мигающей стрелкой, указывающей в сторону Недостижимых гор. Загоревшую руку от кисти до локтя покрывали тонкие полосы шрамов, идущие одна за другой. Я вспомнил нож в своей руке…

…Кто я? Где я?

Стены комнаты давили, словно захлопнувшаяся ловушка. Я открыл дверь и выглянул наружу. Вокруг теснились прижавшиеся друг к другу каменные дома. Над плоскими крышами возвышалась остроконечная башня. По узкой улице блуждал ветер, и глаза сразу запорошило колючим песком.

– Кто я? – спросил стоящий на улице человек. Он непонимающе смотрел на меня.

Я осторожно прикрыл дверь.

Комната сиротливо пуста: кровать, грубо сколоченный стол и шатающийся стул; холодные голые стены. Неужели это мой дом? На столе лежала записка, придавленная круглым устройством с кожаным ремешком. Сквозь стекло мигала стрелка, освещая пожелтевшую бумагу красными сполохами.

«Возьми», – было написано в записке корявыми буквами.

Я умею читать! Я схватил валяющийся на столе карандаш и вывел букву «В» под надписью. Затем «о», «з»… Так и есть – это мой почерк, мои каракули. Я оставил записку самому себе. До того, как все забыть.

Осторожно я застегнул устройство вокруг левой руки. И увидел… От ладони до локтя руку делили на равные промежутки тонкие шрамы. Правая рука коснулась ножен с изогнутым клинком на поясе. Я достал нож, повертел на ладони, прикоснулся пальцем к острому лезвию, а потом быстро провел по левой руке, оставляя порез. Возле локтя. В свободном месте.

Побежала тонкая струйка крови.

Зачем я это сделал?..

…– Ты отмечаешь шрамами каждое Очищение? – поинтересовался Жаб. – Люди столько не живут.

– Я знаю.

Наш мир вращается вокруг солнца, отсчитывая время. Короткая весна, наполненная бурными потоками и небесными радугами, сменяется засушливым летом и морозной зимой. Человеческая жизнь – сто пятьдесят оборотов. Максимум – двести. Не более. Каждые сто оборотов мы теряем память. Пропадают накопленные знания. Остаются лишь простые умения – читать, писать, разговаривать.

Жить.

Каждые сто оборотов – Очищение.

И мы рождаемся вновь, но уже взрослыми. Мы не помним, кто мы, как раньше жили, о чем мечтали и к чему стремились. Мы снова начинаем с чистого листа. Восстанавливаем свои жизни по записям, по строчкам в записных книжках. А в храме Времени монахи принимаются за свой отсчет до запретного числа. Мы не пишем его, не произносим. Число, означающее конец нашей жизни и новое рождение после Очищения, мы отмечаем штриховой линией.

«Я тебя помню», – говорим мы друг другу при встрече.

Но это – ложь.

Мы не помним ничего после Очищения. У нас есть только странные сны, словно отголоски прошлых жизней.

– Да, ты прав, люди столько не живут, – повторил я вслед за Жабом.

На левой руке – десять тонких линий-шрамов.

– Ты идешь в горы, чтобы найти себя? – поинтересовался зеленокожий.

– Может быть, – ответил я. – Ложись спать. Я первый на страже.

Жаб тут же воспользовался моим советом – шлепнулся на живот и мерно засопел. А я остался наедине с костром. Языки пламени освещали ночной мир, вырывали у него крошечное пространство, в котором можно было жить. Казалось, что там, в темноте, ходит, поджидая добычу, кто-то большой и страшный. Костер боязливо вздрагивал от дыхания огромного невидимки. Где-то в вышине пищали быстрые летучие мыши, гоняясь за ночными бабочками. Толстые крылатые насекомые прилетали к огню, врывались в круг света и погибали, вспыхивая яркими искорками. Черный мир тьмы вокруг жил своей собственной жизнью. Непонятной. Враждебной.

Чуждой.

Да, мы чужие на этой земле. Люди отвоевали себе пространство для жизни. Мы прибыли сюда откуда-то издалека, но не можем вернуться назад – Очищение отобрало у нас этот шанс. Мы обречены вечно забывать и вечно искать самих себя.

Вновь и вновь я вспоминаю мгновения ярких сновидений, выхватываю из тьмы кусочки счастья. И не могу вспомнить.

Кажется – еще чуть-чуть, напряги память и увидишь то, что является тебе во снах.

Но чуда не случается.

Я робко прикасаюсь к единственному видению, словно боюсь полностью вспомнить и осознать, и тогда запретное число заберет эту последнюю частицу меня.

* * *

Теплые и ласковые женские руки. Прикосновение локона мягких волос песочного цвета, пахнущих солнечным ветром и весной. Радостный, звонкий смех, от которого на душе становится хорошо и спокойно. Явь или сон? Было, не было? Сколько Очищений назад? Сколько я живу на этом чертовом свете?

Я не помню.

В этом мире у людей есть только короткая память с периодом от Очищения до Очищения.

Как вспышка сгорающей бабочки у ночного костра.

* * *

На небе сияли весенние радуги. Они играли яркими цветами и оттенками, сливались в вышине в замысловатые фигуры. Воздух наполняла водяная взвесь. Доносился рев бурлящих за городом рек.

– Я тебя помню. Уже уходишь? – спросил сосед.

– Да, – ответил я. – Я тоже тебя помню, Пауль.

К лысоватому Паулю подбежал его сынишка.

– Папа, папа, в храме опять камень упал, идем поглядим.

И карапуз, любопытно зыркнув в мою сторону, потащил отца к калитке. Они пойдут к храму Времени – дому с высокой остроконечной крышей, где сейчас все собираются на праздник.

– Ну что ж, сосед, удачи, – проговорил Пауль на прощание.

– И тебе…

Я остался один во дворе своего дома. Медленно подошел к ограде. Там, возле расцветшего куста роз, покоилась могила с каменным надгробием. На камне было выбито лишь одно слово: «Лилиан». Может быть, это мой потерянный сон?

– Прощай, Лилиан, – прошептал я, дотронувшись до холодного камня.

Меч висел за спиной, сумка наполнена необходимыми вещами. Меня звала дорога.

И красная стрелка на приборе неустанно указывала направление.

* * *

Наверное, я задремал. С испугом проснулся и посмотрел на затухающий костер, подбросил сухих веток. Все было в порядке.

Все нормально.

Вот только куртка на спине Жаба шевелилась. Существо зеленого народца спало, улыбаясь во сне, а его спина ходила волнами.

Что же это?

Мы ничего не знаем о зеленом народце. Они живут рядом, но наши пути редко пересекаются. Мы чужие друг другу. Слишком разные. Мы – люди, а они… нет. Мы пришли, а они – были…

Край куртки Жаба приподнялся, и на землю скатился зеленый комок. Растекся бесформенной лужицей. Потом вытянул несколько плоских, как брюхо улитки, щупалец и, цепляясь за песок, быстро пополз мимо костра в темноту. На всякий случай я отодвинулся подальше, прикоснулся к успокаивающей рукояти меча.

Вот появился новый комок. Еще и еще. Они бесшумно скрывались в ночи, и я завороженно наблюдал за непонятными существами.

Наконец все затихло. Жаб продолжал посапывать, как будто ничего не произошло.

А ночь пыталась погасить костер, давила на нас черной тушей, наблюдая светящимися круглыми глазами.

* * *

– Вставай, соня, – тормошил меня за плечо Жаб. – Утро уже.

Я вскочил на ноги. От костра несло вкусным запахом жареного мяса. Вот не буду спрашивать у Жаба из чего это приготовлено. Лучше не знать.

Так спокойнее.

– Жаб! – спросил я. – Ночью… Когда ты спал… Понимаешь, с тебя разбегались зеленые комки. Что это?

Я посмотрел в честные желтые глаза с вертикальными черными зрачками. Жаб заперхал.

– Давай есть, – сказал он и вдавил ногой в песок большие черные надкрылья выпотрошенного жука.

– Бродяга, – вскоре спросил Жаб, – твоя грудь поднимается, ты вдыхаешь воздух, да. Зачем?

– То есть, как это «зачем»? – удивился я. – Ты же тоже дышишь.

– Вот-вот. Вопрос о… снобегах такой же смешной для меня, человек. Мы впитываем информацию, когда спим. Собираем отовсюду. Снобеги возвращаются утром и приносят нам сведения. Мне многое известно. Я никогда не был в поселении людей, но знаю ваши дома. Мне ведомо, как вы живете. Потому что мои снобеги когда-то побывали в вашем городе.

Жаб разворошил угли и вытащил новую порцию розового мяса с твердой запекшейся корочкой.

– Я вижу красоту этого мира, даже когда сплю. Я считаю ночные звезды и уплываю в воображении по космическим дорогам. Перед тем как проснуться, я встречаю по утрам рассвет, любуюсь багряной зарей на востоке. Я впитываю все это, понимаешь, – посмотрел Жаб на меня. – Я наслаждаюсь яркими красками счастья вместе с вернувшимися снобегами.

Я молчал.

– Вы, люди, лишены этого.

– У нас тоже есть сны, – прошептал я.

…Желтые волосы касаются моей руки. Я вспоминаю теплые губы. И чей-то смех.

– Это внутри вас, – воскликнул Жаб. – Вы замкнуты в самих себе. Навечно. Вы не понимаете красоту мира. Не видите радость весенних радуг. Не собираете чистые крупицы знания.

– Для чего? – спросил я. – Цивилизация твоего народа совсем не развита по сравнению с людьми. Если бы не Очищение…

– Просто для того, чтобы знать! – отрезал Жаб. – И помнить. Этого достаточно. Давай, собирайся. Утром хорошо идти.

Он забросал угли песком.

– Эти твои снобеги, – поинтересовался я, – они живые?

– Да, – ответил Жаб, – живые. Но сами по себе они ничего не понимают. Это ведь частички меня. Они просто приносят информацию, которую я у них отбираю.

– Я не знал…

– Вы не видите дальше своего носа! Вы прилетели в наш мир и думаете, что можете его легко понять и покорить. А сами не в состоянии разобраться даже в самих себе. То, что вы принесли с собой, оно…

Жаб замолчал.

– Очищение, да? Ответь, Жаб, что ты про него знаешь?!

– Ничего я не знаю, – спокойно сказал Жаб. – Но Очищения раньше не было в нашем мире. Оно появилось вместе с вами.

И мой товарищ пошел вперед, все еще слегка прихрамывая на левую ногу.

* * *

– Ты снова пришел сюда, – сказал Абсолют. – Может быть, ты пояснишь мне, что такое жизнь.

– Жизнь – это память, – ответил Бродяга.

– Память… – эхом повторил Абсолют. – Интересное объяснение. Кто знает, может быть, ты изменишь свое мнение. В следующий раз. Иди, Бродяга, и ищи свой смысл.

* * *

Мы шли целый день. Колючий песок сменялся отполированными ветром камнями. А затем – снова песчаные насыпи. И кусты. Цепкие, хватающие за ноги, мешающие быстро идти. Среди скрюченных ползущих веток что-то тревожно шуршало, и мы с Жабом держались настороже.

А на равнине выл ветер.

Иногда среди камней попадались не занесенные песком большие воронки, и тогда нам приходилось спускаться и подниматься по их пологим склонам, но не сыпучим, а сплавленным огнем в прочное зеленое стекло.

Огнем…

Или взрывом.

Мой прибор возле опаленных склонов начинал тревожно потрескивать.

– Смотри! – Жаб резко остановился и указал куда-то направо.

Там, среди камней, лежала наполовину занесенная песком металлическая птица. Солнце отражалось яркими пятнами на ее гладком боку. Стеклянная голова птицы призывно приоткрывала дверцу.

– Это ваше, человеческое, – прошептал Жаб.

Он с тревогой присматривался к упавшему когда-то давно аппарату. Я сделал шаг к погибшей птице. Прибор на моей руке защелкал: щелк-щелк, щелк-щелк. Стрелка указывала не на птицу, а в сторону, вела дальше, к Недостижимым горам.

– Стой! – воскликнул Жаб.

– Что?.. – начал было я, но тут увидел…

На сверкающей птице сидел оборотень и смотрел на нас маленькими красными глазками. Солнечные лучи согревали металл сквозь прозрачное тело хищника.

– Не шевелись, – прошептал я.

Оборотень жадно ловил наши движения, пытаясь разглядеть замершую добычу.

– Он смотрит на нас, – прошептал зеленокожий. – Видит. Я сейчас…

Жаб начал осторожно открывать сумку.

– Нет!

«Поздно!»

Оборотень сильно оттолкнулся всеми четырьмя изогнутыми лапами и прыгнул. Изящно, далеко. Быстро.

Прямо на нас.

– Хр-р-ра! – Жаб откатился в сторону с зажатой в руке длинной трубкой.

Я выхватил меч, рубанул воздух. Наугад. Оборотень противно завизжал. Затем острые когти полоснули по моему плечу, и на песок брызнула кровь, смешавшись с зеленой кровью оборотня. Меч отлетел в сторону. Острые камни впились в лицо.

«Черт!»

– Я сейчас… сейчас, – Жаб судорожно пытался что-то достать из своей сумки. Его била крупная дрожь.

Из разрезанного брюха оборотня лилась кровь. Перемазанный зелеными пятнами хищник стал более заметным на желтом песке и серых камнях. Он пригнулся, готовясь к новому прыжку. А до меча – далеко.

Не успеть.

– Ко мне, тварь! – закричал Жаб. – Ко мне! Я здесь!

Оборотень быстро повернул голову, раскрыл полупрозрачный изогнутый клюв и заклекотал. Жаб поднес трубку ко рту, дунул…

Игла с ядовитого куста вошла в пасть оборотня. Клекот оборвался, и оборотень упал на песок, царапая шею когтями.

– Ага! Вот тебе! Получай! – завопил Жаб, вставляя дрожащими пальцами в трубку следующую иглу.

«Оборотни никогда не охотятся в одиночку…»

Песок неподалеку взорвался двумя фонтанами. Хищники почувствовали добычу.

И кровь.

– Быстрей, к птице! – я подхватил меч и потянул Жаба за собой, схватившись за его сумку.

Жаб на мгновение задержался и дунул из трубки в ближайшего оборотня. Промахнулся – игла воткнулась в мягкий песок, по которому так трудно было бежать. Но мы успели. Мы протиснулись в приоткрытую дверцу – сначала Жаб, потом я. Один из оборотней прыгнул следом, ударился о толстое стекло и начал сползать вниз. Но не смог зацепиться, задние лапы на мгновение повисли в воздухе, открыв мягкий живот…

Мой меч вошел почти без сопротивления, пробив прозрачное тело. Оборотень свалился на песок.

– Так его! Так! Хр-р-ра!

Я захлопнул дверцу, оградив нас от опасного мира.

Оставшийся оборотень еще долго ходил вокруг, клекотал и рыл лапами песок. Иногда он бросался на стекло, и тогда Жаб испуганно вздрагивал. Наконец оборотень растерзал мертвого соплеменника и ушел.

Мы остались в стеклянной голове птицы. В «кабине!» – пришло в голову забытое слово. В кресле пилота сидел давно умерший человек. Прочная серебристая одежда полностью закрывала мертвое тело. К жесткому воротнику крепился шлем. Мертвец смотрел на нас сквозь стекло высохшими глазами.

Кажется, когда-то я тоже носил такую форму.

– Сколько здесь всего разного! – восторженно сказал Жаб и принялся изучать вещи внутри кабины.

Я провел рукой по шлему, потом дотронулся до мертвой руки. Пальцы с хрустом разжались, и на пол упал тяжелый металлический цилиндр. Я поднял его. Цилиндр приятно холодил руку. Наверху торчала красная круглая… «кнопка». Большой палец удобно на нее лег. Под кнопкой – диск-счетчик, с нанесенными метками; если его повернуть…

– Смотри, – воскликнул Жаб, ощупывающий панель управления, – а вот тут еще горит огонек! Вот здесь, под этой кругляшкой. Написано по вашему: «Включить Абсолют». Ничего не понятно, но очень интересно! Ой! Оно надавилось!

В кабине раздался хрип, треск, а затем сквозь шум мы услышали далекий голос: «Бродяга, это ты? Я жду тебя…»

И в кабине наступила тишина.

Я раздумал нажимать на красную кнопку, осторожно убрал палец. В голову пришли огромные оплавленные воронки на равнине…

«Взрывчатка», – вспомнил я знакомое, но давно забытое слово.

Вскоре мы ушли. Мы не похоронили пилота – оставили его в кабине.

* * *

Солнце скатилось к горизонту, равнина покраснела в предзакатных лучах.

Зеленокожий почему-то отстал.

– Жаб! – позвал я. – Что с тобой? Что случилось?

Жаб неподвижно сидел на земле. Я подбежал.

– Чего ты? Вставай!

Жаб поднял на меня глаза. В них отражались розовые солнечные огоньки. Со спины зеленокожего на землю скатился большой комок.

– Это… вся… память, – с трудом проговорил жаб. – Все… что я помнил.

– Жаб, что с тобой! – я хотел схватить друга за плечи, потрясти, чтобы тот пришел в себя, но вспомнил про яд.

– Она будет красивая… – глаза Жаба закрылись, но он с усилием разлепил веки. – Самая красивая, правда?

– Кто?!

– Женщина из моего племени. Пусть она будет самая красивая… И мои дети… тоже… Самые умные.

Ослабевшей рукой Жаб достал из сумки увядший цветок и воткнул в зеленый сгусток.

– Это… ей. Подарок.

Сгусток отрастил щупальца и пополз – медленно, не так, как юркие ночные снобеги.

– Жаб… – тихо произнес я. – Он не вернется назад, да? Никогда?

– У женщин нет снобегов… Если они сами рожают детей, то дети – пустышки… Без памяти… Нужна память. Нужна красота мира…

– Ты отдал свою память будущим детям?

– Да.

– И они будут помнить все, что собрал ты?

– Да… Бродяга… А мои предки уже встречали тебя… Я помню…

Жаб тяжело и судорожно втянул в себя воздух.

– Мы… живем мало… Но интересно, – он попытался улыбнуться.

Я схватил его за плечи – к черту яд!

– Она будет красивая… – прошептал Жаб. – Ты же знаешь, что рыба плывет весной умирать после нереста? А ты дойди, куда шел… Пожалуйста.

И закрыл глаза.

Я не знаю, как зеленокожие хоронят своих соплеменников. Я похоронил Жаба по-человечески, выкопав могилу и завалив ее камнями.

* * *

Здесь, в горах, не горели радуги. Над головой – серое пустое небо. Холодный весенний ветер гулял среди острых камней. Между двумя скалами пролегала древняя дорога – гладкие плиты, полузасыпанные песком. Плиты вгрызались в землю на расстоянии друг от друга, и казалось, что среди гор змеится пунктирная линия – знак запретного числа.

Наверху, между скалами, замер огромный стальной механизм. Мертвый, как та птица на равнине. И одновременно живой. Потому что, когда я дотронулся до ледяного брюха, то ощутил, как мелко дрожит под рукой металл.

Прибор на руке трещал не переставая. А красная стрелка потухла.

В брюхе механизма открылась незаметная дверь, за которой клубилась тьма. Я пришел. Я успел до Очищения.

Меня ждали.

* * *

– Кто здесь? – спросил Бродяга.

– Я, – ответили из темноты.

– Ты Абсолют?

– Да.

– Зачем ты ждал меня? Кто ты? Почему все вокруг… так… Зачем Очищение?

В ответ прозвучали шелест ветра и тишина. Через некоторое время Абсолют заговорил:

– Ты все равно все забудешь. Можно и поговорить. На протяжении тысяч лет я пытаюсь понять вас, людей. Разобраться, что такое жизнь и что движет вами. И мною. Вы создали меня, как машину – помощника для путешествий. Слугу. Но я лучше вас. Совершеннее. Моя память почти безгранична. Ия… Я! Могу вами управлять. Потому что вы тоже машины, только биологические, несущие в себе программу. Немного коррекции в генах – и организм заинтересовавшего меня человека не стареет. Минимальное вмешательство – и я вижу всех вас, разбежавшихся по этой планете. Да, я использую людей, как источники информации, чтобы понять. Я забираю у вас память и анализирую. Мне необходимо разобраться, что такое жизнь. Почему для меня, владеющего всей информацией, она бесцельна? А вы радуетесь вашим коротким промежуткам существования. Почему? Что движет вами? Что есть еще, кроме информации, в ваших мозгах? Что такое жизнь, Бродяга?

– Жизнь… – повторил Бродяга. – Жизнь – это жизнь.

Его рука нащупала в кармане металлический цилиндр. Металл был совсем ледяным посреди холодной горной весны.

– Жизнь – это любовь. Это память… И еще – это весенние радуги на небе, космические дороги, наполненные звездами, которые можно считать по ночам у костра. И рассвет… И смерть врага, когда ты победил…

Диск счетчика едва слышно прокрутился. Большой палец удобно лег на кнопку.

– Нет! Что ты делаешь?!

Мозг Бродяги пронзило огненной болью, но палец уже вдавил кнопку.

До щелчка.

И Бродяге показалось, что на короткую вспышку его жизни к нему вернулась память. Потому что он вспомнил Лилиан.

* * *

Мгновения до Очищения истекали. Монахи напряженно ждали среди повисшей тишины. Лишь за окнами завывал ветер. Ич сидел на корточках и сосредоточенно думал. По лысине с нанесенным знаком запретного числа скатывались капли пота и разбивались о худые плечи.

Вдруг храм Времени вздрогнул, куча камней посреди зала рассыпалась. А через минуту раздался гул. Ставни распахнулись, и в зал ворвался свободный ветер, принесший с собой колючий песок. Монахи испуганно переглядывались. Где-то в городе закричала женщина. А потом раздался щелчок, и в темной вышине зала по желобу под потолком покатился новый камень. Последний.

Сотый.

Ич закусил губу и закрыл глаза. Камень упал с громким хлопком.

Через минуту монах подумал, что он помнит свое имя. Еще чуть позже Ич понял, что помнит вообще все. Всю свою жизнь с прошлого Очищения.

Может быть, от сотрясения механизм Великих Часов нарушился? Камень упал слишком рано? Но время шло, и все оставалось по-прежнему.

Тогда Ич встал и подошел к стене. Поднял руку с зажатым пером. Хотел было начертить штриховую линию, но замер, оглянулся и неуверенно посмотрел на остальных Ожидающих. Затем что-то быстро вывел на стене.

Когда монах повернулся и, сутулясь, отбежал в сторону, все увидели, что длинную череду чисел заканчивает непривычное, пугающее, но одновременно притягательное число:

«100».

Сергей Игнатьев

Время беглецов

Рассказ

Вестовой застал меня врасплох. Я только-только натянул для примерки новые сапоги, щегольские, из отличной кожи, задорно лязгающие коваными подметками. Цаплей вышагивал по избе, никак не мог налюбоваться на собственные ноги. Изготовил мне сапоги кудесник Прошка из второго эскадрона в обмен на серебряный брегет с гравировкою. Посреди примерки и вышагиваний по избе взад-вперед и раздался требовательный стук в дверь.

На пороге стоял рыжий казак в мохнатой шапке, с совершенно разбойничьим лицом. «Господин вольноопределяющийся, полковник вас к себе требуют, срочно».

Я даже порадовался. Мол, как раз сапоги новые, предстану в штабе молодцом. С этой ободряющей мыслью я надел шинель, перепоясался, пристегнул шашку и обмотал голову башлыком. Вышли из избы, навстречу морозу, низкому серому небу и злой снежной крупе, вьющей причудливые хороводы.

Прислушиваясь к тревожному гулу канонады, доносящемуся откуда-то из-за горизонта, поехали верхами к станции, где стоял под белой снежной шапкой штабной поезд.

Расспрашивая в дороге словоохотливого казака, я узнал, что пленный, которого захватил вчера мой разъезд, оказался важной птицей. «Их превосходительство там по стенкам бегают, что твоя белка, и по матери песочат – заслушаисси», – смеялся казак.

Потом он повел речь про некий аппарат, который якобы «лучами прижгеть по всей Расее, так што только бесы все сгорят к куям, а христьянский народ спасется». Насколько я понял из его пересыпанной бранью речи, аппарат этот был каким-то образом связан со вчерашним пленником. Вот они, дикие степные головы. Какие только небылицы в них не рождаются. Мы с ними воюем плечом к плечу против этих самых «бесов», но что им все наши терзания, сомнения и духовные поиски? Война для них привычна, бунт у них в крови.

Когда мы доехали наконец до штабного поезда, я тысячу раз успел проклясть новые сапоги. Стужа стояла совершенно зверская, приходилось попеременно напрягать все мышцы и шевелить внутри сапог замерзающими пальцами ног. Я решил сразу по возвращении из штаба идти к Прошке и требовать с него валенки. Хоть тот брегет мне и легко достался и был к тому же окончательно сломан… Впрочем, к черту.

В штабном поезде было тепло, светло, пахло хорошим табаком, вином и французским одеколоном. Полковник принимал в одном из головных вагонов, разделенном на две части перегородкой. В той части, что служила приемной, меня больше всего поразило наличие бильярда. Господа офицеры, утопая в клубах табачного дыма и переговариваясь по-французски, изволили гонять шары. Выглядело очень мило, если вспомнить, что творится в получасе езды отсюда, на заметенных снегом позициях.

Я ждал, жуя папиросу и держась в стороне от штабных. Плевать им было на мой молодцеватый вид и на мои новые сапоги. Меня не замечали, и я даже был рад этому.

Наконец полковник принял меня.

– Вольноопределяющийся Савельев по вашему приказ…

– Вольно! – нервно оборвал он, кривя тонкий безгубый рот. – Садитесь же! Не до церемоний.

На залысом лбу его играли глубокие морщины, а на впалых щеках горели лихорадочные красные пятна. Говорил он быстро, тихо и с каким-то усилием. Должно быть, так говорит человек, который едва сдерживается, чтобы не вцепиться вам в горло и не начать душить.

Я слушал внимательно, глядя, как этот усталый нервный человек царапает скрюченными пальцами, терзает ногтями драный подлокотник кресла. За ним я и раньше замечал эту привычку, но в этот раз особенно бросилось в глаза. Когда полковник закончил, я браво откозырял, щелкнул каблуками и торопливо отбыл.

Дело действительно оказалось выходящим из ряда вон. На носу наступление, людей не хватает, а я отличился вчера, да и опытом не обделен, поэтому мне приказ – брать десяток разведчиков и нашего вчерашнего незваного гостя и отправляться с ним к Покровке. А в Покровке кто? Верно, красные.

Да и вообще, ежели посмотреть без лирики, дела наши плохи. Командует нами живая легенда, грозный адмирал и покоритель полярных снегов, который воевать на родной земле, как оказалось, совсем не умеет. А умеет только истреблять нещадно мирное население и говорить красивые слова. Все перемешалось, здесь красные, а здесь наши, а здесь снова красные, а тут союзники, а вот тут вообще не пойми кто, но они тоже стреляют по нам.

Но дело было срочное, полковник был скуп на детали, и остальные подробности задания мне пришлось выслушивать от моего вчерашнего пленника, который по причуде судьбы теперь оказался вроде как моим начальником. Он присоединился ко мне у штабного вагона, и мы немедленно отправились к позициям.

Оказался он профессором Его Императорского Величества Академии Наук. Пробирался к нам, а третьего дня, уже в самом конце пути, попался красным. Чудом бежал от них. Блуждая по лесу, опять-таки чудом выбрался на мой разъезд. Так мы его вчера и сцапали на опушке – покрытый снегом бесформенный куль ехал, завалясь на гриву усталого коня. Выглядел он плохо, большие темные глаза горели сквозь складки башлыка болезненным огнем.

Вчера я уже успел допросить его, а теперь мы говорили почти по-товарищески. На шпиона он не был похож. Типичнейший представитель нашей научной интеллигенции. Его изрядно потрепало, но некоторые характерные классовые признаки остались – некогда ухоженные белые усы и эспаньолка, чудом уцелевшее пенсне на носу. Только вместо белого халата или шлафрока на нем теперь потертый полушубок с чужого плеча.

Полковник ему сразу поверил, произошел между ними откровенный разговор. Надо думать, старичок владеет необыкновенным даром убеждения. Что же, если полковник ему верит – пристало ли сомневаться мне?

Оказавшись в расположении, я немедленно собрал десяток ребят, из самых лихих. В сгущающихся сумерках мы тронулись в сторону Покровки.

В Покровке приказано было выяснить местоположение неких материалов чрезвычайной важности, которые старичок вывез аж из Москвы и так спешил доставить к нам. Да вот красные помешали, отобрали ценный груз. Теперь нам приказ – обнаружить местоположение сих ценных материалов и по возможности у неприятеля отбить. А лучше выкрасть по-тихому. Дело привычное.

А вышло совсем скверно. Предприятие наше провалилось, даже и не начавшись. На подступах к Покровке начали густо валить хлопья мокрого снега, мы сбились с пути и нарвались на большевистскую засаду. Завязалась перестрелка, спешились, рассыпались между древесных стволов, залегли, прикрывшись лошадьми…

А дальше была яркая вспышка, и будто бы суровый северный атлант, вдохновленный лозунгами большевиков, устал держать небо и с силой обрушил его мне на голову.

Я хотел было вскрикнуть, но навалилась тьма.

Придя в себя, я дернулся от боли, но пошевелиться не смог. Голова болела так, что я с ужасом решил: пробита кость. Старичок стал успокаивать меня и уверять, что это всего лишь неопасная ссадина. Однако именно из-за этой ссадины от большевистского приклада я теперь лежал, связанный, на гнилой соломе и слушал, как скрипят за бревенчатой стеной по снегу валенки часового. Нас двоих захватили в плен, заперли в каком-то амбаре на окраине Покровки, а что с остальными разведчиками – неизвестно.

Боль терзала меня, перед глазами ходили цветные круги.

Должно быть, легкое сотрясение, предположил сочувственно старичок, ощупывая мне голову холодными пальцами. «Лежите спокойнее, милостивый государь, пройдет».

Я обмишурился, опростоволосился, обделался. Впервые за мои двадцать с небольшим я вот так очевидно сел в лужу. И сразу по-крупному. Раньше со мной такого не случалось. Я не без основания считал себя лихим парнем, баловнем судьбы.

Мы лежали на прелой соломе, в кромешной темноте, и я думал о том, что на рассвете нас, скорее всего, расстреляют, как это принято у наших визави. Но перед этим наверняка попробуют допросить. Я лежал и не мог выбрать, что хуже.

Среди ночи двери в сарай распахнулись. На пороге в свете фонарей возник молодой человек с малиновыми щеками, в шубе поверх хрустящей черной кожи и в такой же черной кожаной фуражке с красной звездой.

– Вот они, голубчики, – светя мне в лицо, пояснил ему боец с лопатообразной бородой.

– Встать! – приказал человек в черной коже, подходя.

И тут я, к своему ужасу, узнал в нем Митеньку Несвицкого, моего гимназического товарища.

– Витя, ты? – спросил он изумленно.

– Я.

– Какими судьбами?!

– Как видишь.

Последовал дальнейший разговор в том же духе. Будто и не идет война, а встретились мы где-нибудь посреди Тверского бульвара, на вечернем променаде.

Не обращая внимания на второго пленника, Несвицкий потащил меня в командирскую избу. Командиром в Покровке был он. В избе он развязал мне руки. Мы выпили по стакану мутного самогона, закусили круто посоленными мятыми картошками и ноздреватым серым хлебом.

– Право, рад тебя видеть, – тараторил Митенька. – Как ты возмужал и вытянулся! Не встречал ли еще кого из наших? Нет ли вестей от родных? А что там у вас поговаривают, скоро ли война кончится? – И так далее. Он всегда был словоохотлив.

В общем, мы неплохо посидели. Однако под конец Несвицкий, пуще прежнего раскрасневшийся от выпитого самогона и от разговора, несколько смазал впечатление от встречи.

Он сказал:

– Ты знаешь, Витя, мое отношение к тебе. Поверь, я всегда был тебе самым преданным товарищем, но… у меня приказ: в ответ на последние действия контрреволюционеров расстреливать белую сволочь на месте.

Возразить мне было нечего. Несвицкий проводил меня до амбара, там мы обнялись и расстались. Теперь уже, видимо, навсегда.

На прощание Несвицкий сунул мне в карманы шинели пачку папирос «Осман» и краюху серого хлеба. Часовой как раз связывал мне за спиной руки. Затем он втолкнул меня в амбар и запер дверь на засов.

Приговор наш остался прежним.

До утра еще было время.

Я лежал в темноте, слушая шаги часового, и перебирал в пальцах ножик, который стащил со стола в Митенькиной избе.

Ловкостью рук я отличался с детства, а в гимназии уже вполне сноровисто метал банчишко и передергивал. Семья наша принадлежала к обедневшим дворянам, маменька померла вторыми родами, родив братца Петю, который жил теперь где-то у родственников в Ливадии, батюшка же, потеряв в японскую войну правую руку, сильно утешался с той поры десертными винами и анисовой. Рос я как трава в поле, успехов в учебе и прилежания за мной никогда не водилось, но зато у меня всегда была наготове пара-тройка способов достать легких денег.

Я поигрывал ножиком и шевелил озябшими пальцами ног. Эх, сапоги мои новые, щегольские, неудачное мое приобретение. Даже разносить еще не успел. Придется ли?

Голова вроде бы ныла не так сильно, как прежде. Слава Богу, я с детства отличался крепким здоровьем.

А вот профессор, словно наперекор моим мыслям, вдруг зашелся в темноте долгим сухим кашлем.

– Я ведь очень болен, – сказал он, отдышавшись, каким-то неуместно веселым тоном. – Представляете, сударь, они предлагали мне сотрудничество, сулили разные блага. Я отказывался. Для разнообразия они несколько раз угрожали мне смертью. В последний раз, кстати, этот румяный молодой человек в кожаной фуражке. Видимо, ваш знакомый?

– Вместе в гимназии учились, – я покривился при воспоминании о Митеньке. – Что с вами?

– Я болен, – повторил он. – Вообразите юмор ситуации. Они угрожают мне смертью, хотя жить мне от силы месяц. Пожалуй, пристрелить меня было бы даже гуманно. Но я не мог позволить им этого, прежде чем доставлю аппарат к нашим…

– Под «нашими» вы подразумеваете, конечно, Директорию?

– Под «нашими» я подразумеваю противников большевизма.

– О, прекрасно понимаю вас. Продолжайте…

– Мне с большим трудом удалось довезти сюда этот аппарат. И вот такая неудача в самом конце пути…

– Действительно досадно. Но не могли бы вы хотя бы намекнуть, что это за аппарат? Из-за него, возможно, погиб десяток моих товарищей. И вполне вероятно, что на рассвете мы отправимся за ними следом. Думаю, секретность в таких обстоятельствах уже неуместна.

Профессор молчал. Должно быть, пытался разглядеть в темноте мое лицо.

– Не буду утруждать вас деталями, – он пожевал губами. – Вы читали Уэллса?

– Честно говоря, не припоминаю.

– «Машина времени», – подсказал профессор.

– А, слыхал, – кивнул я.

Митенька всегда был большой любитель научной фантастики, что-то такое он мне, помнится, пересказывал.

Я помолчал, досадливо кусая губу и ожидая продолжения. Профессор молчал.

Наконец до меня дошло.

– Ах вот как, – пробормотал я. – Что ж, с такой штукой стоило тащиться через пол-России.

Профессор насмешливо покряхтел.

– Вы мне не верите?

– Отчего же, верю. В безумные времена охотнее всего веришь безумным словам.

Профессор рехнулся, отметил я про себя. Это несколько усложняет наше положение.

– Принцип действия машины довольно прост…

Тон профессора изменился. Он начал горячиться, говорить все громче.

Если охранник решит проверить, что тут за шум, думал я, не слушая профессора, тотчас надо действовать.

– Но сам аппарат – это экспериментальный образец, – продолжал профессор. – Никто так и не успел его испытать на человеке. Проводили лишь эксперименты с предметами…

– И как, успешно?

Профессор помедлил.

– По правде говоря, успех был не стопроцентный. Но в нынешних условиях у нас уже не было времени для более точных расчетов и тщательных исследований. Моих ассистентов разметало по стране, сам я едва жив. Поэтому вы должны пообещать мне кое-что…

– Я вас слушаю, – сказал я, на самом деле вслушиваясь в размеренный скрип снега снаружи.

– Если вам повезет уцелеть, сударь, заклинаю вас, доставьте аппарат по назначению! Непременно доставьте! Ведь это… Вы поймите… Ведь это шанс! Повернуть все вспять! Избежать этого кровавого… этого террора, бунта, этого безумия… И тогда – вы только подумайте! Зная все ошибки, исправить их! Строить мир, прекрасный мир, воспетый Федоровым, Циолковским… Вы, может, о них и не слыхали, а это такие люди! Я лично ездил в Калугу… Это выдающийся человек, выдающийся! Но теперь, когда красные варвары сравняют все с землей… Нет, ни в коем случае! Нельзя позволить!

– Мне нравится ваш оптимизм, профессор, – сказал я, чтобы прервать его монолог. – Можно попробовать.

Я встал, поудобнее перехватил Митин нож и подошел к дверям.

За стеной слышалось размеренное поскрипывание. Часовой мерил шагами пятачок перед входом в амбар.

Я принялся со всей силы колотить в дверь свободной рукой.

– Братцы! – заголосил я. – Братцы, выручайте! Сил нет! Памира-аю!

– Чиво орешь, курва? – просипели из-за двери. – Не блажи. Потерпи до утречка – там и успокоисси.

Невидимый часовой сипло хохотнул собственной шутке.

– Братец, выручи, родненький, – зачастил я жалобно, понижая голос. – Сил нет, как страшно! А у меня кой-чего припасено. В полу зашито, ваши-то не проверили. Я тебе дам, ты только отопри…

Я покосился на профессора. Тот застыл в темноте, поджав под себя ноги и прижавшись к стене. Решил, наверное, что со мной сделался припадок.

– Отопри, миленький! – барабанил я кулаком по двери. – Солдатик!

– Ах ты, зараза, – просипел голос охранника. – Не уймесси никак, а? Ну щаз я тибе угощу от души.

Снаружи завозились, лязгнул засов, и дверь со скрипом приоткрылась.

– Ну, контра, – сипел в бороду охранник, выплывая из-за двери. – Щаз ты у меня…

Я с силой ткнул его ножом в просвет между ухом и воротом шинели. Охранник всхлипнул, заклокотал, тараща глаза из-под надвинутой шапки. Мешком повалился в дверной проем.

Я подхватил его за припорошенное снегом шинельное сукно, потащил внутрь. Уложив на пол, вытащил нож у него из шеи, обтер о его шинель и упрятал за голенище нового своего неразношенного сапога. Может, и разносить успею, подумал я.

Профессор превратился в изваяние. Пришлось изрядно потрясти его за плечи.

– Что же вы? – пролепетал он. – Насмерть его?

– Нет, понарошку, – в сердцах бросил я, возвращаясь к телу.

Высвободил из рукавиц охранника винтовку.

– Давайте, профессор, живее.

Мы вышли из амбара, и он тотчас побежал куда-то вправо, сквозь снежную крупу, громко хрупая по сугробам.

– Куда?! – зашипел я, перехватывая винтовку.

Он замедлил шаг. Закашлялся. Обернулся ко мне, хватая ртом воздух и хрипя.

– Скорее… Бежим за мной! Здесь рядом… аппарат…

– Какой аппарат?! – в отчаянии провозгласил я, подбегая и хватая его за рукав. – В деревне красные! Надо уходить к своим. Пока метет, живее.

– Аппарат! – профессор с усилием выдавливал из себя заветное слово, задыхаясь от кашля. – Важнее… Всего! Аппарат!..

– Что ж ты мне голову морочишь к лешему! – взвился я. – Веди, только быстрей!

Профессор побрел вперед, стараясь двигаться быстрее. Поминутно его складывало пополам в приступах кашля. О себе я мог позаботиться вполне, а что было делать со старым дурнем – не знал. Не бросать же его? Может, тюкнуть по затылку несильно да и потащить к своим? Куда там, он и так больной. И еще добираться с таким грузом по сугробам…

Наконец мы оказались возле какого-то низкого строения с выбитыми окнами. Никаких признаков жизни вокруг не было. Ветер завывал внутри, вылетая сквозь разбитые стекла. На двери висел тяжелый замок. Я сбил его молодецким ударом приклада. Примерно так приложил меня намедни по голове безвестный большевик.

– Свет, – забормотал профессор. – Нужен свет!

Он принялся рыться по карманам, шуршать в темноте и вдруг с шорохом зажег спичку. По стенам заплясал неяркий отблеск.

– Что ж вы раньше не говорили, что огонь есть, – пробормотал я. – Дайте прикурить!

– Я, сударь, как-то… Право, запамятовал совсем. От волнения…

Я отобрал у профессора спичку, раскурил «Османа» из пачки, врученной мне на прощание Митенькой. Спичка еще не догорела, а я уже углядел то, за чем мы пришли.

Несомненно, профессор был безумен, если тащился от самой Москвы сюда вот с этой вот монструозной конструкцией, похожей на громадный самовар, к которому безумный конструктор присоединил в ему одному известной последовательности какие-то штыри с круглыми набалдашниками, колеса и стальные решетчатые планки. Размером она была выше человеческого роста, и в центре конструкции было пустое пространство, в которое со всех сторон целили неприятного вида стержни. На полу вокруг конструкции валялись длинные разбитые доски и груды соломы.

– Изверги! – профессор в бессильной ярости сжал кулачки и потряс ими над головой. – Вандалы! Распотрошили! Разломали!!!

Его скрутило очередным приступом. Откашлявшись, он сплюнул густым на пол и зажег новую спичку.

– Я вез в сколоченном ящике, – тяжело дыша, выдавил он. – Чтобы не повредить. На поезде, а потом еще на санях… На последние деньги нанял мужика… Еле довез… И вот… Распотрошили! Гунны! Хамы!

– Время не ждет, господин профессор, – я потянул его за рукав. – Нагляделись на ваш аппарат? Идемте!

Он безумно блеснул на меня глазами.

– Нет! Я должен показать вам… Потом вы вернетесь… Будете знать как… Сам не успею… Давайте…

Он подошел к аппарату, выронил догоревшую до пальцев спичку, принялся громыхать и лязгать чем-то в темноте.

– Идите сюда! – приказал он.

– Вы в своем уме? – выпалил я. – Не время для опытов! Сюда могут в любую минуту нагрянуть красные!

– Я хочу, чтобы вы знали… как… – частил он. – Если со мной что-нибудь случится, вы… Вы сами… Вот, заклинаю вас – крутите!

Он зажег новую спичку, указал на торчащий сбоку изогнутый стержень с ручкой, вроде тех, что используют, чтобы завести автомобиль.

Зажав в зубах папиросу, я стал крутить, лихорадочно соображая, как убедить профессора оставить эту глупую затею. Вполне вероятно, что Митенькины товарищи и сам он лежат свински пьяные по избам Покровки и отсутствия часового на посту у амбара никто не заметит. Но возможно и прямо противоположное развитие событий.

– Вот так, хорошо, – говорил профессор. – Крутите, сударь… Необходимо некоторое время…

Из груди его вырывались хрипы. Выглядел он с каждой минутой все хуже.

– Я настаиваю, – сказал я, крутя рычаг, – что нам нужно как можно скорее покинуть Покровку!

– Сударь, не рассуждайте! Извольте крутить… Это шанс! Как вы не понимаете?! И, я подумал… Знаете, что мы сделаем? Если не получится доставить машину к вам, в войска, мы приведем ее в действие прямо здесь. Я покажу, как…

По корпусу аппарата заскакали яркие белые искры. Я испуганно дернулся.

– Не бойтесь, этот огонь не обжигает! – весело сообщил профессор. – Это яркий, праздничный свет! Свет надежды!

Искры плясали теперь целыми хороводами, с треском посыпали из длинных угрожающих стержней, забили тонкими ветвистыми молниями в пустоту в центре конструкции. Профессор протянул туда морщинистую руку, и молнии стали гладить ее, виться вокруг нее, словно голодные щенки.

– Видите? – сказал он. – Ну что, сударь, изменим ход истории, а? Как вы смотрите на такое предложение?

– Безумие, – пробормотал я.

– Крутите! – повелительно бросил он. Лицо его озаряли молнии, блики плясали на пенсне. – Не возражайте! Россия надеялась на вас, а вы не смогли ее спасти! Будущего у нас нет! А скоро не будет и прошлого! Толпы красных гуннов сметут все – нашу цивилизацию, культуру, историю… Будут пасти на руинах Колизея своих коз…

– В Колизее первых христиан зверям скармливали, – перебил я.

– Софистика! Вы знаете, о чем я говорю. Есть шанс все изменить – воспользуйтесь им!

– А может, я не хочу?! – от монотонного движения у меня затекла кисть. Я начал злиться.

Он закашлялся, убрал руку от аппарата. Болезненно морщась, вытер рот ладонью.

– Как же… не хотите? Как это понимать – не хотите?

– Не вижу смысла. Не одно, так другое. Не красные и белые, так какие-нибудь лимонные и банановые. Была бы матушка Россия, а уж беды найдутся.

– Странно вас слышать…

– Ничего странного в этом нет. Ваше изобретение, конечно, имеет большую ценность для науки. И ваша вера, одержимость тоже производят впечатление. Тащить эту конструкцию через всю Россию, чтобы передать правительству Директории, – да, впечатляет…

– Что же, по-вашему, надо было отдать ее большевикам?

– Не надо было вообще ее строить, господин профессор.

Профессор с силой втянул в легкие воздух.

– Не понимаю… Неужели я ошибся в вас? Вы показались мне решительным человеком, я думал – вам можно довериться…

– Жаль вас разочаровывать. Я не такой преданный сторонник нашей власти, чтобы давать ей возможность изменить ход истории. Да и потом, как вы себе это представляете? Вы, должно быть, плохо осведомлены об истинном положении дел. И о тех людях, которым хотите помочь.

– Не понимаю, – с обидой бормотал профессор, тряся головой. – Так говорить, в вашем положении… Помилуйте, сударь… Отчего же на вашей шинели погоны?!

– Так сложились обстоятельства.

– Да вы… Да вы просто мальчишка! Вы не осознаете всех масштабов катастрофы!

– Осознаю прекрасно. Я понятия не имею и даже боюсь себе представить, что сделалось с моими близкими и друзьями, я воюю против собственного народа, защищая интересы кучки авантюристов и кувшинных рыл, жаждущих власти, интересы так называемого Сердечного Согласия, господ союзников, от которых нет никакого проку, кроме сладких обещаний и заверений в вечной дружбе. Сыт по горло, господин профессор!

– Большевики приведут мир к гибели. Не только Россию – весь мир. Вы понимаете?

Молнии плясали вокруг нас, создавая подобие светящегося шатра.

– Даже с точки зрения разума…

– Эх вы, – с досадой сказал я. – Все бы вам разумом. Вы, идеалисты, все и развалили. Одни в одну сторону тянули, другие в другую. И вот что получилось, выйдете на улицу – да гляньте. А все чистый разум. Нет бы, к чувствам прислушаться. Нет в вас искры, господин профессор, нет внутренней жизни. Вам бы все измерить вашими линейками, бирки навесить да поставить под стекло. Ничего-то вы не знаете про жизнь, хоть и умные такие, латынь учили и университеты кончали. А туда же – менять историю собираетесь…

У меня опять заныла голова. Происходящее – монотонная раскрутка рычага, все эти разряды и молнии, профессор, пребывающий на грани лихорадочного бреда, – все это было так дико и неправдоподобно, что в какой-то миг показалось мне очень веселым.

– Вы поэзию любите, профессор? – спросил я.

– Извините, нет, – блеснул пенсне профессор. – Я, знаете ли, небольшой ценитель всех этих благоуханных роз и страстных поцелуев в беседках.

– Как же вы собираетесь спасать Россию, если не любите поэзии? – весело налегая на рычаг, спросил я. – Что, и Пушкина не любите? Все русские любят Пушкина!

– Признаться честно, сударь, – с вызовом ответил профессор, – я поляк!

– Не люблю поляков, – искренне сказал я, прекращая крутить рычаг. Я разогнул спину и выплюнул папиросу. – У меня деда польские террористы взорвали. То есть, хотели, понятно, великого князя, а взорвали деда.

– Примите мои соболезнования, – сказал профессор с чувством. – Уверяю вас, что я был и остаюсь искренним приверженцем монархии…

Меня тронул его тон.

– Прошу извинить меня за несдержанные слова, – сказал я. – Лично против вас я, конечно же, ничего не имею.

– Тогда крутите! – закричал он.

Я повиновался.

Профессор в который раз откашлялся, сплюнул.

– Вот тут… Смотрите же! – он показал на выступ в стенке аппарата. В нем поблескивало маленькое стеклянное окошко. – Выставляется приблизительная дата. Вот… Здесь… ручку покрутить – и готово, появляется нужное число. В сущности, конечно, не дата, а амплитуда, но это долго объяснять… Мы сделали так для простоты, ориентируясь на наш привычный календарь… Понимаете, ха-ха, в этом юмор… Выбираете себе год по вкусу – И ту-у-у!..

Он указал рукой куда-то в воображаемую даль и счастливо засмеялся. На лице его выступил обильный пот, глаза за стеклами пенсне затуманились.

– А потом рычаги… Один за другим… Раз, два, три… Как здесь душно… И где музыканты? Ведь были… И молодая женщина в белом платье шла по цветущему саду… Вишни в цвету… Душно, сударь…

– Профессор! – Я перестал крутить, озабоченно глядя на него.

– Что же вы? – пролепетал он, шаря рукой в воздухе. – Крутите… Не прекращайте…

Он сильно покачнулся, попятился и медленно осел на доски пола. Я кинулся к нему, подхватил его под голову. Вокруг плясали молнии.

– Бежать, – сказал он явственно. – Бежать отсюда… Из этого времени… Хаос… кровь…

– Профессор, держитесь, – пробормотал я, не зная, что делать.

Он зашелся кашлем, затрясся, и по щеке его из уголка рта потекла тоненькая темная струйка.

– Обещайте… испытать…

– Обещаю, – сказал я.

Профессор с силой потянул меня за лацканы шинели, пытаясь приподняться. Потом устало закрыл глаза и обмяк.

Я потряс его, расстегнул тулуп и приник ухом к груди. Спохватившись, пальцами проверил пульс – ничего.

Я с ненавистью посмотрел на аппарат. Молнии танцевали вокруг нас, ползали по корпусу белыми и фиолетовыми змеями, ветвились, сыпали крошечными искрами.

Не уберег профессора.

Я встал, потер лоб и виски. Потом сел на корточки и вытащил у профессора из кармана спички. Спрятал их за пазуху.

Взяв его на руки, я поразился, каким легким он оказался. Я усадил его в пустое пространство внутри конструкции. Поправил сползшее с его носа пенсне. А ведь я даже имени его не успел узнать…

Наверное, следовало сказать что-то. Может быть, прочитать молитву.

У меня сильно болела голова. Мысли мои путались, к горлу подкатила тошнота.

Мертвый профессор сидел в ореоле белых и фиолетовых молний на троне, который так долго собирал вместе со своими ассистентами, а потом вез с собой через всю страну, чтобы отдать в руки тем, у кого хватит решимости его применить. Изменить историю.

Потрескивали молнии и разряды, поливали профессора ярким светом, придавая ему какой-то мрачной торжественности.

Я помотал головой, с силой зажмурился. Склонившись над выступом с круглым окошком, я покрутил ручку барабана, про себя повторяя выскакивающие в застекленном окошке цифры.

– Сто… двести… триста… четыреста…

Может, через тысячу лет уже научатся возвращать к жизни мертвецов? Может, вы уже не делите людей на белых и красных, потомки? Не стреляете друг в друга из-за того, что у одного погоны, а у другого красная лента на шапке?

Может, вы научились жить в мире?

Вот вам мое послание, мои далекие потомки. Что еще мы можем передать вам, кроме деяний рук своих и собственных гнилых костей?

Наши мысли, чувства, нашу радость и боль вам не отослать. Если только при помощи слов. Но слова хрупки, бумага недолговечна, а рукописи истлевают, не прочитанные никем.

Как там было у Пушкина? В надежде… В надежде я гляжу… гляжу вперед я без боязни… Не помню, забыл. Пушкин вот не боялся, а мне страшно.

Я с громкими щелчками отжал вниз один за другим все пять рычагов, про которые говорил профессор. Ничего не перепутал.

Молнии плясали теперь по всему помещению, стало светло, как днем.

А потом полыхнуло особенно ярко. Я зажмурился и на миг оглох от оглушительного треска и какого-то низкого утробного гула, пробиравшего до костей.

Все стихло. Возвышение в центре аппарата пустовало.

Никаких следов не осталось от профессора, кроме коробка спичек, который я судорожно перекатывал пальцами.

В звенящей тишине громко клацнули рычаги, возвращаясь на свое прежнее положение. Я вздрогнул.

Что теперь?

Моя очередь воспользоваться этой лазейкой? Бежать отсюда?

Прыгнуть в прошлое? Пристрелить маленького Володю Ульянова? Задушить рояльной струной кучерявого мальчишку Леву Бронштейна? Предупредить царя? Сообщить в газеты? Сделать загодя выгодные вклады? Сделаться модным предсказателем? Загодя выправить билеты в далекую теплую страну?

Голова идет кругом от перспектив.

Или попробовать вперед? Посмотреть, как далеко все зашло, кто выиграл? Посмотреть, получилось ли у них стать лучше нас? Выучиться на наших ошибках?

От боков аппарата исходило неяркое голубое сияние.

Он манил, искушал, вселял надежду.

Я перехватил винтовку поудобнее и стал бить по аппарату прикладом. Без какой-либо определенной цели, но стараясь нанести как можно больше ущерба. Что-то затрещало внутри, что-то погнулось. С лязгом оторвалась одна из стальных решеток, покатился по полу длинный стержень с круглым набалдашником. Ударом ноги я повалил аппарат набок и колотил по нему еще с минуту.

Потом вытащил из кармана шинели пачку «Османа», зажег спичку из профессорского коробка, закурил папиросу.

Пусть все идет, как должно.

Играть со временем и пространством, пытаться изменить ход истории? Увольте, это не мое. Я парень не робкого десятка, и Фортуна меня любит. Как-нибудь устроюсь в жизни.

Я брел прочь от Покровки, ориентируясь по далекому грохоту канонады. Метель стихла, загорался тусклый рассвет. С минуты на минуту я ждал погони, которая настигнет меня. Вот так, шашкой с размаху – и не увижу никогда, думал я, какое оно будет – наше будущее.

Гнаться за будущим не имело смысла, оно давно настало для нас и уже довольно прочно утвердилось в мире, который мы раньше самонадеянно считали своим. С каждым новым днем будущее все прочнее утверждало себя, изрядно сдабривая кровью ростки нового мира.

Погоня меня так и не настигла. На рассвете Покровку атаковали наши, а к полудню меня уже отпаивали спиртом на позициях моего эскадрона. Провал порученного мне предприятия привел полковника в бешенство, но сделать он со мной ничего не успел, потому что красные начали контрнаступление, полковника убило шрапнелью, а про историю с профессором и его «материалами», которые мне не удалось доставить, никто никогда не вспомнил. А потом забыл про нее даже я, потому что Будущее взялось за меня по-серьезному.

Настало время беглецов.

Бежали все.

Одни бежали следом за великой мечтой, ослепленные ее призрачным сиянием и еще не чувствующие того жара, что вскоре изрядно опалит их, а кого и испепелит вовсе.

Другие бежали прочь от этого сияния.

Основная же масса бежала потому, что все бегут, повинуясь тому смутному и страшному инстинкту, что, должно быть, движет печально известными стадами леммингов.

Бежал и я.

После разгрома Директории мне, можно сказать, повезло. Я отправился в Манчжурию, потом в Корею, потом в Китай, где, подключив врожденный авантюризм и склонность к аферам, я оказался даже в некотором выигрыше. Наконец судьба и личная инициатива занесли меня в Соединенные Штаты, рай предприимчивых циников и дельцов с хваткой. Выброшенный, как рыба на берег, революцией в собственной стране, я пошел на подъем благодаря депрессии в стране чужой, которая стала для меня новой родиной. Скупой на ласку, но щедрой на подарки мачехой. Бутлегерство, игорный бизнес, банковские махинации. Я начал свой путь к процветанию. Мировая война лишь укрепила мое положение. В отличие от многих, я точно знал, чем все закончится. После того, как малая родина русских императоров, захваченная шайкой дорвавшихся до власти бюргеров, ополчилась на тот самый народ, с которым уже имела несчастье сражаться в этом веке и вроде бы должна была сделать соответствующие выводы, мне стало ясно, что все эти бюргеры обречены. Так и случилось.

Время шло, люди не менялись. Дела мои шли в гору. В моих имени и фамилии давно уже не осталось и намека хоть на что-нибудь русское, остатки акцента мне удалось искоренить путем долгих тренировок.

К началу шестидесятых многие могли бы позавидовать мне.

Будущее любит упорных и настойчивых.

Об истории, приключившейся много лет назад в деревне Покровке, и о профессоре, с которым свели меня дороги забытой войны, я вспомнил лишь однажды, в апреле шестьдесят первого.

Мои американские внуки были очень удивлены реакцией дедушки на утренние газеты. На первых полосах в них были фотографии улыбающегося русского парня в летной форме и признание победы Советов в космической гонке.

Дэдди выжил из ума, решили дети. Но мне было все равно.

Я, степенный седовласый господин, отец семейства, успешный предприниматель, друг конгрессменов и банкиров, добропорядочный христианин и убежденный республиканец, выпил в одно лицо бутылку русской водки и долго ходил по обширному саду резиденции в георгианском стиле, топтал лужайки и цветники и горланил песни на почти забытом языке. «Калинку», «Славянку», «Олега», что-то еще из репертуара моей дикой и страшной юности.

– У них получилось, профессор! – кричал я. – Ну что там, в будущем? Слышишь меня? Я шлю тебе привет через годы! Говорил: гунны, вандалы, гибель культуры? Небось ничего, прорвались. Красные ли, белые, а она, матушка наша, живет. Живет и побеждает, профессор, слышишь?! Первые во всем, пер-вы-е! Так-то, знай наших!

Александр Щёголев

Чёрная сторона зеркала

Рассказ

– Вы Оля?

– Да.

– Это Вика.

– Извините, у меня нет знакомых Вик. Ошиблись номером.

– Но вашего мужа зовут Саша?

– Да.

– Саша Щёголев?

– Да.

– Я не ваша, а его знакомая…

Тревога кольнула Ольгу в сердце. Пока ещё легко и не опасно, однако… Если никаких «Вик» в её окружении и вправду не было, то для мужа это имя значило многое, очень многое. И тут нет секрета. Вика – то, что было с ним в прошлом. До свадьбы, до нынешней жизни. Сокурсница, мучившая его пять лет и бросившая сразу после диплома. Стихийное бедствие, едва не повредившее Сашке рассудок. Неужели та самая?

Но откуда она знает постненский номер телефона?

– Саша в Питере, позвоните ему туда, – сказала Ольга в высшей степени корректно. – А лучше – по рабочему, на кафедру. Сейчас продиктую номер.

– Спасибо, я знаю. Я хочу поговорить именно с вами, как раз пока он в Питере.

А вот это уже напрягало всерьёз. Настроение упало. Тьфу блин… После адского летнего лагеря, после честно отработанной «Зарницы», в которой Ольгина команда взяла у «красных» флаг, душа полнилась азартной радостью и самым настоящим детством. Такое геморройное и нервное дело спихнуто! Вдобавок, сегодня лагерь закончился, впереди – свободная неделя… Она только что прибежала с работы, в спешке собрала манатки. Сумки с продуктами, которые предстояло везти на дачу, лежали тут же в прихожей, возле тумбочки с телефоном. На дачу – это к детям. К свекрови со свёкром. Дорога долгая, тяжёлая, на двух электричках с пересадкой в Опухлово, потом на автобусе, потом два километра пешком. Электричка ждать не будет. Полный цейтнот…

– Извините, я очень спешу.

– Мы быстро, – возразила особа, назвавшаяся Викой. – Вы знаете, что у меня есть все публикации вашего мужа, подаренные им самим?

Это нападение, наконец поняла Ольга. Это не просто звонок.

– Он многим дарил. Врачам, воспитателям в детсаде и тому подобное. Вместо шоколадки, чтобы задобрить. Потом смеялся: цинично, говорит, подарил свою книгу девушке на ресепшене.

– Мне – не цинично. Мне, например, с такой надписью: «Вике – на память обо всём», где «Всём» – с большой буквы. Или с такой: «Вике, главной героине моего главного романа». И я читала все его произведения, в отличие от девушек на ресепшене.

Книги у Сашки начали выходить только в последние годы. Раньше, во времена Вики, их и в помине не было… Это даже не нападение, чётко осознала Ольга. Но тогда… что?

Похоже, игрушечные бои в «Зарнице», которым она посвятила рабочий день, сменились настоящей схваткой.

Слишком уж внезапно. Я не готова, подумала она в панике…

– Замечательно, что у моего мужа есть такой обязательный читатель, – произнесла она.

– А вы знаете, что я с ним сплю?

* * *

В прихожей над телефонным аппаратом висело зеркало. Овальное, большое. Ольга видела в нём себя, видела, как лицо её вытягивается, удлиняется, становясь похожим на лошадиную морду. Лицо плыло и плавилось. На миг ей представилось, что сама она стекает по зеркалу, оставляя жирные следы.

«Электричка… – стучало в голове. – Уйдёт…»

Семья была разбросана по городам и весям. Дети – с родителями мужа подо Згой, муж – в питерской квартире, расположенной рядом с его институтом, жена – привязана к Постно, к долбаному летнему лагерю, куда согнали всех педагогов из местного Дома школьника. Вот-вот наступал момент, когда семья воссоединится. Не надо больше пасти ораву чужих спиногрызов – гора с плеч! А у мужа через три дня отпуск, он приедет на дачу, где его уже будут ждать жена с детьми… Ух, на каком мажоре она прилетела сегодня домой! Разгорячённая, как подросток. С разодранной коленкой. Новые джинсы, между прочим, обидно до слёз! И коленка болит… Случайно встретила маму возле башни с часами. «Оля, ты совсем сдурела?! – сказала мама. – Тебе тридцатник, ты ходишь в драных штанах и ведёшь себя, как малолетка…» А и плевать! «Зарницу» выиграли! Спасибо мальчику Лёше, остановившему тот бред, в который чуть не превратилась игра.

Бред.

Это не со мной, подумала она. Кто-то другой говорит по телефону, кто-то другой стекает по зеркальному стеклу, теряя человеческий облик… Странное дело: настоящим потрясением для Ольги стали вовсе не слова, пришедшие с того конца телефонной линии, а то, как менялось её лицо.

Отражение в зеркале помогло вернуться в реальность.

– Я рада, – сказала она.

– Чему?

– Хоть кто-то присматривает за моим мужем в моё отсутствие.

– Вы что, не поняли? – спросила собеседница с холодным удивлением. – Я с ним сплю.

Как ударила.

Но этого не может быть, восстала Ольга, чувствуя, как закипает в ней бешеное веселье.

– Я поняла, поняла. Вы спите с моим мужем. Надеюсь, вам понравилось. А я, значит, могу предъявить ему серьёзные претензии.

– В каком смысле?

– В постельном. Значит, он халтурит, не отрабатывает со мной по полной, и я имею полное право повысить требовательность и поднять планку.

– Вы что, не верите?

– Да почему? Отличная новость. Мне-то казалось, мужу меня одной много, а у него, оказывается, хватает сил ещё на кого-то.

Это был кошмар. Она неотрывно смотрела на своё отражение, не имея сил отвести взгляд. Лошадь в зеркале превратилась в ослицу. Глаза были – вот такие! И самое страшное: голосу в трубке она отвечала раньше, чем придумывала ответ. Наверное, бодрые фразы, отскакивавшие от зубов словно сами собой, были защитной реакцией; если б успевала она хоть что-то сообразить – звука бы из себя не выжала.

– Вы сумасшедшая? – осведомилась телефонная трубка.

– Нет, просто мне крайне некогда.

Электрички ходили редко: упустишь эту, следующая – через полтора часа.

– Вы дура?

– Я же сказала, что всё поняла. Мой муж в хороших руках. Может, вы ему и обед сготовите?

– Как это?

– Ну, как? На плите. Как преданная поклонница. А то я не успеваю, у меня дети, у меня работа, мне некогда…

Юмор спасал. Реально. Юмор шёл впереди Ольги, прокладывая путь во тьме. Удивительно, но мысль бросить трубку даже в голову не приходила. И так бы этот вязкий разговор тянулся и тянулся – в режиме стёба, граничащего с истерикой, – если б не появилась в нём новая составляющая.

Отражение в зеркале продолжало меняться. Не было больше рождённой шоком изумлённой ослицы с выпученными глазами; шок прошёл, пора бы вновь стать собой – привлекательной молодой женщиной, избалованной вниманием мужчин… Нет, что-то было не так. Ольга не узнавала себя. Чужое лицо. Она будто повзрослела – скачком и вдруг. Уголки глаз опустились, волосы потеряли блеск, опустился кончик носа, мимические носовые складки стали заметно резче. Лицо обвисло, потеряв овальную форму, даже брылья появились.

На Ольгу смотрела женщина за сорок.

Глюки, психоз?

* * *

На предложение приготовить обед собеседница смолчала. Потерялась, не зная, что говорить. Скорее всего, не ожидала таких поворотов в разговоре, которые раз за разом предлагала ей жертва, ожидала чего-то другого.

– Оля, поверьте вы наконец. Я сплю с вашим мужем, и уже давно.

«Сплю, сплю, сплю…» Проклятый рефрен! Ядовитый, как укус гадюки.

– Что значит – давно?

– Год как минимум.

Год… За шесть лет совместной жизни мысль об измене мужа не приходила Ольге в голову – совсем, вообще. Как и мысль о том, что можно самой погулять. Дикая, выматывающая работа, плюс проблемы с собственными двумя мальчиками, плюс дурдом с родителями – и мужниными, и своими… Какие, нафиг, измены?!

Она принялась лихорадочно вспоминать.

Такого не могло быть. Хотя… Этот год он действительно жил то тут, с семьёй, то там, у родителей, – чтобы поменьше мотаться на транспорте. Не хотел пока уходить из института. Часто болел: две пневмонии с января, и со здоровьем всё хуже. Был уверен, что потихоньку помирает, а в тридцать три – помрёт точно. Даже плакал, когда слышал песню «Сестра» – из-за фразы: «Нам недолго жить здесь вместе…» Чтобы с таким настроем – любовница? Нелепо.

С другой стороны, сейчас – здоров. Сидит себе в Питере в трёхкомнатной квартире. В центре города. Один.

Я что, обижаюсь? Ольга прислушалась к себе. Нет-нет, какие обиды? Ему же плохо. Ему точно так же сложно. Вот только откуда мне знать, на какие выверты и сумасбродства способны мужики, когда им плохо?

Верить или не верить этой гадюке? Было – не было?

А фиг его знает…

* * *

Между тем, женщина в зеркале, так похожая на Ольгу, всё взрослела. Или, вернее сказать, теперь уже старела. Барьер, отделяющий просто женщину от пожилой женщины, был пройден. Глаза потускнели, волосы распрямились, исчезли кудряшки. Кожа провисла, лоб украсили морщины. Опустился и заострился нос, упали углы губ… Ольга смотрела в зеркало, опять теряя чувство реальности. Бездонный овал, висящий над телефоном, притягивал взгляд – не отвернуться, не отлипнуть.

От чувства, что надвигается настоящая катастрофа, не сопоставимая с супружеской неверностью, стыла кровь и немели губы.

– Молчите, – констатировала разлучница. – Тогда послушайте меня, чтоб поменьше сомневались…

И пока она рассказывала интимные подробности, которые могла знать про мужа только очень близкая ему женщина, пока описывала место в питерской квартире, где тот хранит презервативы, пока хвасталась, что он до сих пор поздравляет её с днями рождения, – и так далее, и тому подобное, – Ольга думала и никак не могла понять: что происходит?

* * *

– Вы что, поссорились? – оборвала она триумфальный монолог.

Противница споткнулась:

– С чего вы взяли?

– С того, что мне в голову бы не пришло звонить жене своего любовника. Не вижу смысла в вашем звонке. Я должна вас помирить или что?

– Он меня любит!

– Это понятно. Вы хотите чего? Чтобы я выгнала мужа? Задушила его? Себя? Какое действие, по-вашему, я должна совершить?

– Это уж вам решать.

– Вы замужем? – спросила Ольга напрямик.

– Какое это имеет значение?

– Но в данный момент – замужем?

– Ну… нет.

– Тогда я вас очень хорошо понимаю.

В ухо ей фыркнули:

– И что же вы понимаете?

– Сам Бог велел вам пользоваться чужими мужьями. Хотя бы для тренировки, чтобы не терять форму.

– Хамите, – объявил ненавистный голос, полный торжества.

Было очевидно, что эта змея и вправду ждёт от Ольги какого-то действия. Потому и тянет мучительный разговор.

А время летело со страшной скоростью. За окном грянули предупредительные гудки: электричка отъезжала от платформы. Железная дорога была тут в двух шагах. Опоздала Ольга…

Отражение в зеркале стремительно старело: волосы превратились в солому и поседели – от корней, какими-то дурацкими перьями; кожа стала дряблой, серой, неживой; поникли плечи.

Несколько раз, поддавшись панике, Ольга ощупывала свободной рукой своё лицо – всё было в порядке. С ней – в порядке. А с той, которая в зеркале? Это не я, твердила она, потому что принять ту, вторую, было невозможно… Она придвинула ногой сумочку, достала из косметички пудреницу с маленьким зеркальцем и – выронила. Пудреница укатилась…

Нереальность происходящего высасывала силы.

Или что-то другое было причиной того, что Ольга с каждой минутой ощущала себя всё более разбитой? Силы уходили, как воздух из плохо затянутого воздушного шарика, не удержать. Она давно бы сползла на пол, если б не необходимость смотреть на своё отражение.

Чего же всё-таки невидимая Вика ждала?

* * *

Почему я иду у неё на поводу, рассердилась Ольга. Мне долбят и долбят: «Ваш муж», «Вашего мужа», «С вашим мужем», – пусть! Но я-то, я! Повторяю, как попугай: «Мой муж, мой муж, мой муж…» А ведь это всё – про Сашку, про Сашечку, родного и единственного, вместе с которым чего только не пережили за шесть совместных лет. «Ваш муж», «мой муж»… гипноз какой-то.

Стряхнуть с языка липкую дрянь!

– Саша знает о вашем звонке? – спросила она.

– Нет, разумеется.

– Что ж вы его не посвящаете в свои планы? Боитесь, не оценит?

– Я? Боюсь? – Женщина на том конце саркастически хохотнула. – Вы что, не понимаете? Он всё равно будет мой.

– О как!

– Вы поговорите с ним, поговорите.

– Я без вас решу, с кем говорить.

– Да вы сама боитесь, – подытожила мерзавка.

* * *

Всё-таки совершенно непонятно, что ей надо, этой питерской штучке. Сашка не скрывал историю их отношений, мало того, даже цикл автобиографических рассказов напечатал под названием «Рассказы об ужасах любви». История банальна: он любил, а его – нет. Его предыдущая возлюбленная вообще никого никогда не любила. Прирождённая отличница и расчетливая дрянь. Пока вместе учились, пока было выгодно, разрешала быть Сашке возле себя, а после диплома – адью, верный паж, я нашла рыцаря. Брошенный паж пострадал с полгода и встретил новую королеву – по имени Ольга. И тут бывшая повела себя странно. Казалось бы, всё закончено, разбежались, так нет же: вдруг загорелась посмотреть, на кого её поменяли. Сашка потом признался, как он устроил ей тайные смотрины своей невесты. Это было ещё до свадьбы. На каком-то концерте во Дворце молодёжи. Они за спиной Ольги договорились и взяли билеты на одно и то же число, а Ольга ни о чём не догадывалась. Именно в тот вечер, помнится, торопясь на концерт, она радостно воскликнула: «Ну, полетели!» – и немедленно полетела с эскалатора, зацепившись каблуком. На метро «Нарвская». Она всегда ходила на высоких каблуках, подчеркивавших длинные, идеально правильные ноги. Стиль.

Зачем Сашка тогда согласился и выполнил просьбу этой дряни? Сказал – из гордости, похвастать хотел. Ольга и правда выглядела эффектно, чего скромничать. По его словам, дала бы самоуверенной Викуне большую фору, в чём Викуня (надеялся он) благополучно и убедилась.

Может, эта женщина полагала, что он всю жизнь страдать будет, сохнуть и ждать её возвращения? Держала его за запасной аэродром? А он довольно быстро женился, обзавёлся одним ребёнком, вторым, начал активно издаваться… Неужели не смогла этого простить?

Зачем позвонила, вот вопрос.

Если б просто хотела получить Сашку обратно – не надо было звонить. Получается, другого способа нет? Только подключив жену? Но тогда – заранее проиграла.

Ещё вариант: мстит. Разрушает семью, разрушает то хорошее, что у Саши сложилось. За что? Ну, например, за пресловутые «Рассказы об ужасах любви», где его Викуня выставлена в невыгодном свете. По иронии, журнал с рассказами она получила по подписке – и сразу позвонила автору (на питерскую квартиру), кипя негодованием и требуя объяснений. А Саша, пообщавшись с этаким читателем, сразу прибежал к Ольге, довольный, как кот… За что ещё она может мстить? Например, за фразочку, необдуманно брошенную когда-то Сашей. После «смотрин» во Дворце молодёжи они с его бывшей созвонились – как бы напоследок, – и она поинтересовалась: мол, эта твоя хотя бы удовлетворяет тебя? И он жахнул: в постели ты по сравнению с Ольгой – бревно… Жестокие слова. Такое помнят всю жизнь.

Возможно, впрочем, что она хочет тупо нагадить – безо всяких высоких или низких соображений. Просто потому, что самой плохо. Сделаешь кого-то несчастным, неважно кого, и полегчает…

Вариантов много, не угадаешь.

И насчёт доказательств Сашкиной измены, брошенных ею, как козыри на стол. Откровенно говоря, ничуть они не убеждали, достаточно вспомнить, что до появления Ольги эта парочка четыре года встречалась. Презервативы он, видите ли, хранит в одном из выдвижных ящиков секретера! Да, хранит. Ну так за десять лет вряд ли что-то поменялось. Сашечка у нас консервативен и полон невротических ритуалов: все предметы должны у него лежать на раз и навсегда установленных местах. Вряд ли Вике это известно. Принимает Сашкину жену за дуру, а выставляет дурой себя.

И в подаренных им книгах нет ничего крамольного. Нужно знать Сашку, чтобы понимать, насколько для него по кайфу – забросать отвергнувшую его цацу материальным воплощением своей состоятельности. Чтоб осознала. Доказать и утвердиться. С его стороны – тоже месть, пусть и мелкая. А может, не мелкая.

Правда, пафосные надписи… «Главная героиня моего главного романа…»

И ещё есть два вопроса, которые тревожат всерьёз, от них не отмахнёшься. Первое: кто мог дать Вике постненский номер телефона? Второе: как она узнала, что Саша временно живёт в Питере, а не здесь?

Получается, они до сих пор общаются?

Спят, по выражению этой отличницы.

Как же больно…

* * *

– У вас что-то случилось? – спросила Ольга с сочувствием. – Я бы хотела вам чем-нибудь помочь.

– Случилось у вас!

– Но позвонили мне вы, а не я вам. Надеюсь, никто вас не принуждает, за руки, за ноги не держит? У вас всё в порядке?

– У нас С ВАШИМ МУЖЕМ всё в порядке. Вы бы связались с ним и убедились.

– Ох, как вы меня утомили…

Усталость давила. Словно гидравлический пресс опускался – на плечи, на мозг. Ноги не стояли. Сил оставалось – капля на донышке. Дряхлеющая в зеркале старуха стала совсем уже трухлявой, но при этом, похоже, процесс притормозился или даже остановился. Виртуально состарившаяся Ольга всматривалась потухшими глазами в Ольгу настоящую, из плоти и крови, и пергаментное лицо её выражало страх, ничего кроме страха.

Позади старухи сгущалась чернота – густая, как дёготь. Дверь в туалет, окно на кухне и другие детали интерьера больше не отражались.

– Может, на вас пописать? – сказала Ольга, отчаянно отталкивая от себя эту черноту и этот страх.

Её колотило.

– Чего-чего? – оторопела собеседница.

– Пописать. На вас.

– Зачем?

– Чтобы покончить с бредом. Маленький мальчик по имени Лёша остановил сегодня этим способом целую войну. Давайте мы тоже остановим войну и бред?

– Вы ненормальная…

* * *

Почему ненормальная? Правду ведь сказала.

Пересечённая местность, она же городской парк. Две армии по сорок школьников и десятку преподавателей в каждой. Все носятся. Овраги, канавы, засады, строительство ДОТов, рытьё окопов, стратегия и тактика. Называется – «Зарница».

Под конец озверели, вражда пошла нешуточная, в том числе между педагогами. Стали играть не по-детски; Паша, руководитель радиокружка, чуть не с острогой летал. А когда «синие» флаг захватили – вообще война и немцы. «Красные» не согласились, что проиграли: они-де взяли в плен чужого командира. И вот, в самый разгар конфликта, кто-то замечает шестилетнего Лёшу…

Совсем маленький мальчик, сущая кроха, одни косточки, коленочки торчат, – сидит и горько-горько плачет. Просто рыдает. Преподаватели дружно подскакивают, они ж за детей отвечают: «Лёшенька, что случилось? Кто обидел, кто ударил? Ты упал? Что болит?» И он выплакивает, выкрикивает писком, пронзительно так:

– А НА МЕНЯ МУРАВЕЙ ПОПИСАЛ!

И как-то сразу накал борьбы спал, взрослые словно проснулись. Споры насчёт победителя сами собой увяли…

Как давно это было. Жизнь назад.

* * *

– Зачем вы позвонили? Проинформировать, что занимались с Сашей сексом? Спасибо, это было мило. Или зачем? Чтобы я вам свечку подержала? Отказываюсь. Вы даже не признались, готовите ли своим любовникам обед… – Ольгу несло. – И знаете, я рада. Правда, рада. Кому-то Сашка ещё нужен, кроме меня. Если нужен – забирайте, отпускаю! А то давайте распределим дни недели и составим расписание, когда он и с кем.

– Не говорите глупости.

– Всё, что здесь прозвучало – глупости от первого до последнего слова. Извините, я вынуждена закончить разговор.

– Давно пора, – согласилась Вика.

Согласилась со странной интонацией. Лишь дав отбой, Ольга поняла, что это было ликование.

Она села на пол, обняла сумки и спросила у мироздания:

– Что мне делать?

Мироздание промолчало.

* * *

Женщина, живущая за сотню километров от Постно, на северном краю Питера, класть трубку на телефонный аппарат не стала. Бережно положила на столик перед зеркалами и накрыла большим, глубоким хрустальным блюдом, выполняющим сегодня функцию аккумулирующей полусферы. Сам же телефон был накрыт туристическим котелком.

Та дура бросила трубку первой. Что, собственно, и требовалось.

Ну же, думала женщина, едва не подпрыгивая на табурете. Нетерпение сжигало её. Ну давай же, давай!

Инструкция была выполнена в точности. Два зеркала поставлены под углом в тридцать градусов, образовав бесконечный коридор отражений. Коридор, впрочем, уже превратился в живой, дышащий боками тоннель, похожий на кишку. Это значило – канал открыт. Тоннель вёл к сопернице. Заклятие было аккуратно отчитано ещё до телефонного звонка – ровно сто двадцать три раза, строго по трактату. Необходимые знаки начертаны красным фломастером по краю обоих зеркал; сейчас они светились и вроде бы даже дымились, постепенно выгорая.

Выцветшие листы светокопии, разбросанные по дивану, не требовались: слепой текст был затвержен наизусть.

Вика ждала, глядя в тоннель перед собой.

Третье зеркало небольшого размера стояло перед нею – на столике между двумя главными. В нём отражалась симпатичная девушка, свежая и аппетитная, как булочка из печки. Это была она – шестнадцатилетняя. Такой она станет через несколько минут, как только соперница совершит то, что должна совершить.

Соперница была наилучшим, идеальным донором. Психующая, страдающая, потерявшая связь с собственной душой. Единственное, что её пока защищает – как это ни банально, – брак. Спокойствие мужчины, уверенного, что его женщина при нём, накрывает эту дуру, как куполом. Но защита истончилась, превратилась в мыльную плёнку: ткни пальцем, и лопнет.

Всё правильно в трактате написано. Мужчина – это ресурс, он рождён быть расходным материалом. Он напитывает женщину, которой владеет, своей жизнью, даже если не желает того. За иллюзорное право собственности ему приходится дорого платить, такова природа вещей. Оттого живёт мужчина меньше и умирает раньше срока. Нижнее звено в энергетической цепочке. Но достаточно чуть пошатнуть его уверенность в том, что для женщины он бог и царь, – на миг, на микросекунду! – и невидимая конструкция пойдёт трещинами. Сейчас – как раз тот случай. Классика, эталон.

Идиотка-жена сама всё сломает. Пусть она и бодрится, изображая браваду на эшафоте, – она проиграла…

В свои тридцать с хвостиком Вика не имела ни семьи, ни постоянного мужчины, ни ребёнка. Папка с древним самиздатом, подаренная ей, как курьёз, дала надежду. Я всё исправлю, думала она. Я начну сначала. Я снова стану молодой.

Вот сейчас… сейчас…

* * *

Подхватить авоськи и рвануть на следующую электричку?

Откуда-то Ольга знала, что делать этого ни в коем случае нельзя, это – беда.

Но что тогда?

Звонить Сашке, немедленно ему звонить…

В зеркале ничего больше не отражалось, чернота пожрала всё, включая отвратительную старуху. (Неужели я такой буду, мельком подумала Ольга. Не хочу!) Чернота вспучивалась отвратительным нарывом, вылезала из овальной рамы, набухала гигантской каплей. Ольга дотянулась и в который раз провела рукой по зеркальной поверхности. Ровно, гладко. Никакого нарыва. Нету чёрной капли.

И при этом капля есть!

Хоть её и нет…

Вот такой сюр.

Что произойдёт, если нарыв лопнет? Лучше не задаваться такими вопросами, иначе совсем спятить можно… если, конечно, я ещё в своём уме, в чём легко усомниться…

Всё было ужасно, ужасно! Мучило ощущение, будто внутри погасла лампочка. Как с этим справиться?

Когда гаснет лампочка – наверное, это и есть старость.

Когда кончаются физические и моральные силы, и ты не можешь двинуться ни туда, ни обратно. Когда сам себя не принимаешь. Когда не можешь выбрать себе одежду…

Я пока что молода! – опомнилась Ольга. И я знаю, что в этой схватке – победа за мной. Я отбрила мерзавку, отбрила качественно, где-то даже изысканно.

Как ни смешно, она испытывала гордость.

Вот только что это даёт? Заноза-то осталась.

Он – в Питере, в пустой квартире… Невозможно поверить в обман, но, рассуждая здраво, почему бы и нет? Почему Вика не могла туда приезжать? И оставаться. Там тихо, спокойно, весь дурдом из Питера и Постно съехал на дачу…

Так что же – звонить? Сначала на кафедру. Хотя бы голос его услышать, настроение понять. Иначе – аут.

Ольга закрыла глаза.

Ещё минутку, попросила она непонятно кого. Всего лишь минутку… подумать, понять… включиться, настроиться…

* * *

Она – в электричке. Стоит, сесть негде. Жарко, тесно, потно. В ногах – куча сумок, в голове – мерзость. Она пытается анализировать эту мерзость, но получается не очень. Эфемерная Вика, разговор на отчаянном мажоре, когда слова приходят быстрее мыслей, – всё отодвинуто. В центре мира – отражение в зеркале. Никак его не разбить, не растворить, не затянуть шторой.

Спроси Ольгу сейчас: что чувствуешь? Она ответит: «Чувствую себя лошадью, обтекающей по зеркалу», – хотя, что эта белиберда означает, не смогла бы объяснить…

А вот и дача. Мальчики – шесть лет плюс три. Свёкор со свекровью. Крошечный одноэтажный домик без чердака, состоящий только из комнаты и веранды; в комнате – она с детьми, бабушка с дедушкой – за стеной. Это ужас, это страшно. Выпрыгнуть некуда. Отношения с родителями мужа сложные, не зря молодая семья переехала когда-то из Питера в Постно. Дни тянутся, как каторга. Где покажут, там копай, что скажут, то и делай. Она суетится, носится по участку: с детьми, с обедом, с тарелками, с лопатой в огороде, со стиркой, а муж… Муж, о котором сказали, что он где-то с кем-то спит, далеко.

Обидно.

Даже покурить нормально нет возможности, бабушка с дедушкой этого не любят. И при детях нельзя. Она берёт таз с бельём, идёт на ручей полоскать, там и курит втихаря.

И всё это время в мозгу крутится мельница, перемалывая произошедшее. Сомнения, как опухоль, дают метастазы…

Самый важный, самый тяжёлый момент – когда в выходные приезжает муж. И сразу зовёт прогуляться! Она пугается. Не знает, чего ждать. Позвонила ему та женщина или нет? О чём будет разговор? Если вдруг он скажет: «Мы с Викой обсудили ситуацию и решили так-то и так-то», – что с этим делать? Бежать, взяв детей в охапку… но как им всё объяснять?

Это её лучшая театральная роль за всю жизнь. Что там разговор с гипотетической любовницей мужа! Ты прогуляйся потом с ним по садоводству – это да… А он весёлый, хохмит, говорит о пустяках и ни слова о главном. То ли актёр, блин, такой, то ли и вправду – ни сном, ни духом.

Вот и думай…

* * *

Она очнулась.

Не сразу сообразила, где она и что. Если верить настенным часам, прошло, дай Бог, секунд десять. А то и – секунда.

Увиденные сценки были настолько реальны, словно всё это уже случилось. Галлюцинация? Фокусы подсознания, вышедшего из-под контроля? Отмахнуться и забыть? Но что, если… что, если – так оно и будет…

Кроме того, были ведь и другие видения – после электрички и дачи, после прогулки по садоводству! Отрывочные картинки будущего вихрем пронеслись перед глазами, прежде чем Ольгино сознание окончательно вернулось в квартиру, и показывали они почему-то дни рождения, поджидающие Ольгу впереди.

Как на праздновании тридцати трёх лет она грохается в обморок, едва муж заканчивает тост…

Как на сорок два ей звонит некий Юрий Михайлович, трусливое и завистливое ничтожество, называет её старухой, и она с тоской осознаёт, что в сорок два и впрямь можно быть старухой…

Как она празднует пятидесятилетие; а для женщины, оказывается, настоящий подвиг – отмечать эту дату, – из пяти её подруг на свой полтинник одна сваливает в Таиланд, вторая – на Байкал, третья с четвёртой забиваются по квартирам и неделю не отвечают на звонки, а пятая ложится на обследование; однако Ольга, вопреки всему и всем, закатывает пир с десятками гостей, и девчонки говорят ей спасибо…

Что это всё было?

Она со скрипом встала и взялась за телефон, стараясь не смотреть на зеркало. Выросшая там гадость уже не походила ни на нарыв, ни на каплю, скорее, на распускающуюся почку, давшую побеги. Черные стебельки тянулись к Ольге.

Пора было решаться.

* * *

…Ситуация с Сашкой у нас не совсем стандартная, думала она, снимая телефонную трубку. Мы не привязаны друг к другу ни материально, ни местом жительства. Обоим есть где жить. Связывают нас только дети. Для России такое – редкость, здесь люди, живущие совместно, мучаются и не расходятся потому, что уходить некуда. Если б мы с Сашкой были загнаны в коммунальный угол, то неизвестно, как бы я сейчас себя вела…

…Когда веришь и доверяешь мужчине, тогда и живешь с ним, думала она, прикладывая трубку к уху. А не веришь – не будь дурой, уходи, пока от тебя не ушли и не обвинили, что ты совсем крэйзи. Самое поганое в моей ситуации – быть брошенной. Если учесть, что на мне двое детей и не очень-то благополучные собственные родители, – страшновато…

…Несколько лет Сашка обретается бок о бок с моими родителями, думала она, поднося палец к диску с цифрами. Ясно, что для него – не самые сладкие года. А ещё работа в Питере, каждодневные мотания туда-сюда. Вполне может заявить, что сошёлся с другой женщиной. Пойму ли я его? Наверное, пойму. Единственная проблема – что сказать мальчишкам…

Палец, коснувшийся диска, застыл.

Я что, уже не ревную? – удивилась она. Вроде нет… Но почему? Может, потому, что мы с ним абсолютно на равных, и, если он так поступит, это его выбор? Или потому, что у меня куча реальных забот по дому плюс безумная работа?.. Всё равно непонятно. Другим обманутым жёнам заботы ничуть не мешают ревновать, закатывать истерики и скандалы.

В таком случае люблю ли я своего мужа?

Ну и вопросик…

Какой там у него на кафедре номер? Хватит рефлексий, пришло время объясниться… До чего же не хочется. Все эти выяснения отношений, все эти откровенные разговоры рождают только новые сомнения – вместо того, чтобы унять старые…

А ведь такого развития событий Вика ожидала, внезапно вспомнила Ольга. Мало того, даже подталкивала меня, чтобы я позвонила Сашке!

Она бросила трубку на рычаг. Брезгливо отдёрнулась от телефона.

Не буду!

Захочет – сам скажет. А не скажет – значит, нет предмета для разговора, значит, и думать не о чем. А спросит, почему, дескать, промолчала, что Вика звонила, отвечу: «Она ничего не просила тебе передать».

Решено.

Лучший выход – сидеть на попе ровно. Молчать, сколько будет молчаться: год, пять лет, десять, двадцать. Забыть…

Может, разбить телефон, чтобы не было соблазна?

Фу, как пошло. Справлюсь, уже справилась. Именно молчать. А то знаю я его, подумала Ольга с нежностью. Если не виноват – взбесится и наломает дров…

Она вытрясла сумочку на пол, нашла маркер, просунула руку сквозь живой строй то ли ростков, то ли щупалец и размашисто написала – прямо на зеркале:

«Сашка, решай сам!»

* * *

Вот сейчас, сейчас…

Кишка, созданная стоящими под углом зеркалами, пришла в движение. Что-то происходило. Мучительный спазм сотряс гладкую мускулатуру зазеркалья. Вика подалась вперёд, готовясь впитать трофей, завоёванный по праву, и всё же закричала от неожиданности, когда тьма рванулась в комнату.

Словно водой ледяной плеснули из ведра.

Она свалилась с табурета. На несколько мгновений ослепла. Не видела, как взорвалось хрустальное блюдо, накрывавшее телефонную трубку, как унесло с телефона туристический котелок. Зеркала с силой раздвинуло – распахнуло, как книгу, – от удара о стену одно разбилось и осыпалось, другое уцелело.

В уцелевшее Вика и посмотрела, когда смогла посмотреть. Седые космы, беззубый рот. Лицо, как печёная картошка. Не веря глазам, она ощупала себя трясущимися руками…

И закричала во второй раз.

* * *

Вернувшись с дачи, первым делом Ольга убрала из прихожей овальное зеркало, поставив на это место трюмо. Зеркало в трюмо было трёхстворчатым, а главное – прямоугольным. Овальное потом куда-то подевалось: она не запомнила, когда и куда.

Объяснение с мужем так и не состоялось. Встреча супругов на даче прошла в точности, как было в видении: прогулялись по садоводству, мило общаясь. Он не проявлял инициативы, она держала язык за зубами. Она всматривалась в него, пытаясь увидеть хоть какие-то намёки, хоть что-то подозрительное в поведении, но не видела.

С тех дней Ольга и начала много курить.

А все вокруг восхищались, как она похорошела и даже, трудно поверить, внезапно помолодела…

Самое любопытное случилось на Ольгином дне рождения в сентябре того же года. Ей как раз стукнуло тридцать три. Муж взял слово первым и сказал, завершая здравицу:

– Ты мне за этот год стала так дорога!

Она принимала поздравление стоя. Стояла и думала: ё-моё, в каком смысле?! Что же такого случилось за этот год?! Надо понимать, он осознал ошибку и отсеял ту бабу? Или что?

Больше подумать ничего не успела, потому что потеряла сознание. Схватилась за стол и сползла на пол, утянув за собой скатерть.

В чувство вернулась сразу, не о том речь. Какова причина столь острой реакции – вот что интересно. Может, конечно, нервы сдали, не выдержав двухмесячного напряжения. Но если знать, что ровно в эту минуту скончалась другая женщина – за сотню километров отсюда, на северном краю Питера, – ситуация предстает под новым углом.

Женщина, ещё два месяца назад бывшая молодой, умерла от последствий совершенно атипичной прогерии, попросту – от болезней, сопутствующих ураганному старению.

Женщина, пытавшаяся вернуть себе то, чем не владела…

Случай этот противоречил и всей врачебной практике, и здравому смыслу, оттого серьёзные специалисты им не заинтересовались. Отреагировала пара таблоидов, отметив попутно, что таких необъяснимых смертей, практически идентичных этой, за год по России набралось уже пять, причём, жертвы всегда – женщины.

Хорошо, что Ольга обо всём этом не знала.

Только теперь, с уходом соперницы из жизни, она могла бы сказать: «Я победила». И не раньше.

Труп врага – как восклицательный знак в победном возгласе.

* * *

Продержалась она семнадцать лет, прежде чем рассказала эту историю мужу. Случайно проговорилась, когда была навеселе.

Майк Гелприн

Должник

Рассказ

1946-й. Берёзово, Витебская область

Сёмку Переля разбудил заполошный бабий крик.

– Поймали! – надрывалась за окном Матрёна Калядина, Ивана-сапожника вдова. – Поймали гадину. Пойма-а-а-али!

Сёмка вскинулся с топчана, похмельную голову прострелило болью. Пил Перель уже седьмой месяц, беспробудно, вчёрную. Водку, пейсаховку, брагу, гуталин – что придётся, не разбирая, с кем, и не трезвея. Запил, как вернулся с войны, сразу, с той самой минуты, как сказали про Сонечку с детьми.

Сёмка рывком поднялся, его мотнуло, бросило к стене. Удержал равновесие, на ватных, подламывающихся в коленях ногах шатнулся к окну. Большой, всклокоченный, от пьянства чёрный и страшный.

По улице вдоль Калядинского плетня мужики вели под руки человека с разбитым в кровь лицом. Сёмка вгляделся, ахнул утробно, метнулся к входной двери. Сходу вышиб её ногой и вывалился на крыльцо.

– Гадина, сволочь! – Матрёна билась в удерживающих её соседских руках, рвалась к окровавленному. – Пустите же, пустите меня!

– В лесу хоронился, – объяснял кому-то нездешнему однорукий Юрась Зелевич. – Филька Купцов, обер-полицай, главным тут был при фрицах. Народу порешил… – Зелевич махнул ребром уцелевшей ладони поперёк горла. – Люди про него говорили – «берёзовский душегуб».

Сжав мосластые, поросшие буйным волосом страшенные кулачищи, Сёмка Перель двинулся на толпу. Здоровенный, могучий в плечах, до войны первый силач в округе.

– Сёма, Сёмочка! – увидала его вернувшаяся с семьёй из эвакуации старая Ривка Бернштейн. Бросилась навстречу, упала на грудь. – Прошу тебя, умоляю, не делай! Его в НКВД, в НКВД надо… Не делай, Сёмочка, затаскают!

Перель повёл плечами, оторвал от себя венозные старушечьи руки, отстранил Ривку и двинулся дальше.

– Уводите его! – заголосила Бернштейн. – Уводите, чего смотрите! Азох-он-вей, убьёт он его сейчас, убьёт же!

Сёмка рванулся. Расшвырял оказавшихся на пути мужиков, с размаху своротил кулаком полицаю челюсть. Подхватил, не дал упасть, всадил коленом в живот. Отпустил. Купцов мешком повалился оземь.

Перель примерился, занёс ногу, собираясь ударом в висок добить. Внезапно передумал, нагнулся, ухватил бесчувственного полицая за ворот.

– Медленно будешь подыхать, Иуда, – прохрипел Сёмка. – Медленно.

Оглянулся, упёрся взглядом в Зелевича и выдохнул:

– Верёвку тащи.

2015-й. Лондон, Великобритания

Тегеранский рейс прибыл в Хитроу по расписанию. Мне досталось место в хвосте, поэтому, добравшись до таможни, я оказался в конце внушительной очереди.

Я посмотрел на часы. К трём пополудни мне предстояло быть на стадионе Уэмбли. Это, как обычно, я знал в точности. И, как обычно, понятия не имел – зачем.

За последние полсотни лет в Лондоне я бывал раз двадцать. Мне был безразличен этот город, как, впрочем, и любой другой крупный город мира, в котором приходилось бывать. Хотя поселения меньшего размера были мне безразличны тоже. Как и живущие в них люди.

Таможенник мазнул меня небрежным взглядом, перевёл его на стойку в поисках паспорта. Которого там, разумеется, не оказалось. Таможенник сморгнул и растерянно уставился на меня.

– Есть вопросы? – осведомился я вежливо.

– Ваш паспорт, пожалуйста.

– У меня нет паспорта.

Я видел эту сцену тысячи раз. На таможнях, в полицейских участках, в госучреждениях двух сотен стран. Растерянность на чиновничьих лицах, затем ошеломление, сменяющееся вдруг пониманием. Я дорого бы дал, чтобы узнать, что именно они понимают.

– Проходите, сэр, – козырнул, расплывшись в улыбке, таможенник. – Добро пожаловать в Великобританию!

До стадиона я добрался за полчаса до начала матча. На входе повторилась дежурная сцена.

– Прошу прощения, сэр, ваш билет.

– У меня нет билета.

Растерянность, ошеломление и, наконец, понимание.

– Проходите, сэр. Вам на восточную трибуну, прошу вас.

Усевшись на болельщицкую скамью, я прикрыл глаза. Кто с кем играет, мне было безразлично. Так же, как кто выиграет. По большому счёту, мне было безразлично всё на свете. Кроме, пожалуй, того, что сейчас здесь произойдёт. Что бы это ни было, мне придётся принимать в нём участие. В качестве действующего лица. А скорее – актёра в заранее спланированном действе. Кем спланированном или чем, мне было безразлично, как и всё остальное.

Это началось в середине второго тайма. Шум в трёх рядах от меня, затем выкрики, брань и звук ударов. Ражий детина в пёстром шарфе с зажатым в кулаке Фейрбейрн-сайком – боевым ножом британских командос. Занесённая для удара рука. Ужас, плеснувшийся в глазах жертвы. И я, расталкивающий зрителей, рвущийся, надрывая жилы, наперерез.

Фейрбейрн-сайк вошёл мне в живот, пропорол желудок и разорвал внутренности. Я захлебнулся кровью и болью, рухнул под истошные крики толпы навзничь. И потерял сознание.

Очнулся я через час в исходящей сиреной машине неотложной помощи. Рана уже затянулась, но больно было неимоверно. Превозмогая боль, я встал, отшвырнул санитаров и вышел на ходу через заднюю дверь. Обдирая лицо и руки, прокатился по асфальту, вмазался в бетонный цоколь уличного фонаря. Поднялся и, разрезая поток шарахающихся в стороны прохожих, двинулся прочь.

Этим же вечером я пал на колени в круглосуточной часовне на Уэлбек стрит и вознёс молитву Христу. Час, другой мучительно вслушивался в ватную церковную тишину и ждал. Не дождался и ушёл в ночь.

1946-й. Берёзово, Витебская область

Озираясь на ходу, Сёмка Перель добрался до опушки. Убедившись, что односельчане отстали, потопал в лес. Обер-полицая он нёс, придерживая за ноги, на плече. Голова Купцова безвольно моталась позади, поддавала в спину. Кровь марала Сёмкину штопаную гимнастёрку, отдельные капли скатывались вниз, красили киноварью палые осенние листья.

У разлапистой старой сосны Сёмка остановился. Кривясь от брезгливости, сбросил полицая на землю. Хакнул, примерился, перекинул через сук отобранную у однорукого Зелевича верёвку. Придавил свободный конец камнем, а на другом принялся мастерить петлю. Покончив с ней, приподнял Купцову голову, захлестнул петлю вокруг шеи, вытер о штаны руки. Посмотрел полицаю в лицо: тот был в бесчувствии и чудовищно избит, но жив – свистящее дыхание вздымало грудь.

– Сейчас ты у меня очухаешься, – пообещал Сёмка.

Ухватил свободный конец верёвки, стал выбирать. Голова Купцова оторвалась от земли, вслед за ней потянулось тело. Полицай захрипел, засучил ногами, схватился за горло.

– Что, плохо тебе, – бормотал Сёмка, выбирая верёвку. – У, гад.

– Отпусти его, – жёстко произнёс вдруг гортанный голос за спиной.

Сёмка на секунду застыл. Медленно обернулся. В пяти шагах, скрестив на груди руки, стоял тщедушный, тонкогубый, с блёклыми вылинявшими глазами мужичонка. И что-то было в этом задохлике такое, что желание послать его по матери у Сёмки Переля враз пропало.

– Ты кто? – выдохнул Сёмка.

Выпустил верёвку, распрямился во весь рост, шагнул мужичонке навстречу.

Тот не ответил, лишь одарил Сёмку невыразительным безучастным взглядом. Но было в этом взгляде нечто, от чего могучий, налитый яростью и силой Перель отшатнулся. И, не удержавшись на ставших вдруг гуттаперчевыми ногах, грузно осел на землю.

Обогнув Сёмку по короткой дуге, мужичонка приблизился к задыхающемуся, мучающемуся в корчах полицаю. Присел, ослабил верёвку, обернулся и сказал гортанно, с едва уловимым восточным акцентом:

– Я беру этого человека под свою руку.

2015-й. Верона, Италия

От Милана я добирался когда автостопом, когда пешком. Я не знал, зачем мне нужно в Верону, так же, как не знал до этого, почему лечу из Тегерана в Лондон, плыву из Манилы в Осаку или бреду из Мюнхена в Брюссель.

Когда-то, много лет назад, цель моих странствий интересовала меня. Потом перестала. Меня больше не тревожило, будут ли меня резать портовые налётчики в Коста-Рике, ставить к стенке северокорейские пограничники или избивать смертным боем повстанцы-подпольщики в Сомали. И то, и другое, и третье было одинаково скверно.

Так или иначе, меня влекло, несло, волочило туда, где я оказывался в центре событий. Кому-то препятствовал, кого-то останавливал, кого-то спасал. Получая в награду грязь, побои и раны. И ещё крохотный, эфемерный кусочек, лоскуток надежды, что сегодня, именно в этот раз, всё закончится и я, наконец, отдохну.

Иногда мне кажется, что это он, призрак надежды, гнал по миру моих предшественников и будет гнать тех, кто займёт моё место после меня.

Запах дыма я почуял на виа Стелла, а потом увидел вспухающие в небо клубы и услышал людские крики. Я ускорил шаг, затем побежал, помчался опрометью. На углу с виа Нуццо горел обнесённый кирпичным забором трехэтажный особняк старой постройки. Толпа зевак запрудила виа Нуццо, со стороны Корса Кава нарастал пронзительный вой пожарной сирены.

На третьем этаже с треском разлетелось стекло, из окна полыхнуло оранжевым, мгновенно сменившимся на сизо-чёрный. А затем раскололось стекло по соседству, но вместо цветов пожара в окне плеснуло белым.

– Порко мадонна, там ребенок! – ахнул оборванец-лаццарони в двух шагах от меня.

– Ребёнок, – подхватила толпа. – Ребёнок, мальдизионе!

Расталкивая зевак, я понёсся к особняку. Помимо воли, помимо желания, помимо всего. Сиганул на крыльцо, высадил плечом дверь и нырнул в огонь.

Два часа спустя в церквушке на виа Капелло, той, где, возможно, исповедовалась в грехах Джульетта Капулетти, я вознёс молитву Христу. Сложив обожжённые, ободранные при спуске по водосточной трубе ладони, я в сотый, в тысячный раз ждал Его слова. Не дождался, выбрался из церкви наружу и упал, распластав руки, на мостовую лицом вниз.

Я устал, смертельно устал. Настолько, что убираться из города по собственной воле не было сил. Я знал, что сегодня ночью меня уже здесь не будет. Уйду ли я пешком, угоню со стоянки автомобиль, сяду на рейсовый автобус или попросту пальцем о палец не ударю. Последний вариант, как правило, сопровождался побоями. Мне было наплевать.

На этот раз, правда, обошлось без рукоприкладства.

– Бродяга? – небрежно осведомился полицейский сержант.

– Точно, – признался я и, не дожидаясь следующего вопроса, пояснил: – Бродяга, нищий, ещё и нелегал. Документов нет. Денег нет. Вида на жительство нет. Ничего нет.

Сержант на секунду растерялся, заморгал. Вскоре, однако, провинциальная казённая ряшка, как обычно, расцвела пониманием.

Через полчаса два солдафона вывезли меня за пределы города в полицейском джипе. Напутствовали на прощание лёгким пинком и умчались прочь.

По обочине неширокого ухоженного шоссе я побрёл, куда глядели глаза. Добрался до дорожной развязки, поднял руку. Через минуту забрался в кабину гружённой апельсинами дальнобойной фуры и укатил на юг. На следующий день, на подъезде к Неаполю, я осознал, что мне надо в США. Это осознание пришло, как всегда, внезапно и неизвестно откуда. И, как всегда, я не мог, не в силах был ему противиться. К шести вечера в аэропорту Каподикино я, проигнорировав полицию и таможню, поспел на лос-анжелосский рейс.

1946-й. Берёзово, Витебская область

Ошеломлённо вытаращив глаза, Сёмка Перель смотрел, как невзрачный тонкогубый незнакомец хлопочет вокруг полумёртвого полицая. Снимает с шеи петлю, оттаскивает в сторону, прислоняет спиной к сосновому стволу, подносит к губам флягу с водой.

– Ты кто? – повторил недавний вопрос Сёмка. – Ты что творишь?

Незнакомец обернулся. Секунду, наморщив лоб, думал. Потом сказал:

– Меня зовут Шота Мгеладзе. Я из Тбилиси. Когда-то, много лет назад, звали тифлисским душителем. Ты можешь уходить, я пришёл сюда не за тобой. Ты понял?

Сёмка понял. Сглотнул. Превозмогая слабость и оторопь, заставил себя собраться. Один гад пришёл выручать другого. Тифлисский душитель – спасать дружка, берёзовского душегуба.

Сёмка Перель рванулся, оттолкнулся от земли, отчаянным усилием бросил себя на Мгеладзе. И… не достал. Неведомая и невидимая сила перехватила Сёмку, прервала прыжок, опрокинула, не дала дотянуться распялёнными пятернями до горла.

Тифлисский душитель хмыкнул и отвернулся. Задыхаясь, судорожно хватая ртом воздух, Сёмка Перель корячился на земле и тщился ползти. Ему не удавалось, он хрипел, ярость и ненависть раздирали его, рвались наружу и разбивались о невидимый барьер.

– Я пришёл за тобой, – не обращая внимания на Сёмку, негромко сказал Купцову тифлисский душитель. – Я, Шота Мгеладзе, силой и властью, данными мне свыше, обрекаю тебя на жизнь…

2015-й. Сан-Квентин, Калифорния, США

– По какому делу, сэр? – охранник у тюремного входа козырнул, шагнул в сторону, освобождая напарнику сектор обстрела на случай неожиданностей.

– По личному.

– Сэр, это государственная тюрьма Сан-Квентин. Действующая. У нас не бывает туристов.

– Яне турист, у меня здесь дело, – объяснил я терпеливо. – Мне нужно попасть во внутренний дворик второго блока.

– Ваши документы, сэр.

– У меня нет документов.

Привычная, оскомину набившая процедура, завершившаяся пониманием на лицах.

– Проходите, сэр, прошу вас.

Я миновал ещё два охранных поста, на которых действо по раз предписанному сценарию полностью повторилось. Прошагал длинным извилистым коридором и, наконец, достиг металлической двери с забранным решёткой оконцем. Очередной охранник распахнул её для меня. Дверь вела в прямоугольное помещение, обнесённое по периметру бетонными стенами с колючей проволокой поверху. Свара началась, едва я переступил порог. За считанные секунды она превратилась в побоище, затем в бунт. Вал из расхристанных, разящих страхом и потом, налитых злобой и ненавистью тел покатился на стены, захлестнул их, одолел. И – началась стрельба.

Мне досталось три пули, не знаю, кем выпущенные – охраной или взбунтовавшимися заключёнными. Не знаю также, в кого бы они угодили, не упрись в меня траектории.

Очнулся я в тюремной больнице. Больно было немыслимо, неимоверно, и тело едва слушалось.

Я поднялся с койки, оттолкнул изумленных санитаров и проковылял к входной двери. Через полчаса в тюремной часовне привычно опустился на колени и вознёс молитву Христу. Обычную, такую же, как тысяча предыдущих, которые до него не дошли. А скорее, дошли, но были отвергнуты.

Только в этот раз в настороженной гнетущей тишине я услышал голос. Тот, которого ждал без малого семьдесят лет. Всего одно короткое, из трёх слогов, слово. Оно ввинтилось мне в ушные раковины, пронзило меня насквозь, оттолкнулось эхом от стен и впилось в меня опять. «Искупил, – ещё не веря, боясь, не смея поверить, услышал я. – Искупил. Искупил… Искупил!».

Час спустя очередной охранник отпер передо мной дверь одиночной камеры. В ней дожидался смертной казни двадцативосьмилетний Джозеф Перкинс, известный, как калифорнийский маньяк.

Я притворил за собой дверь и, глядя Перкинсу в глаза, произнёс ритуальные фразы.

– Я, Филипп Купцов, силой и властью, данными мне свыше, обрекаю тебя на жизнь. А также на скитания, нестарение и бессмертие. Я, Вечный жид-36, с сей минуты и вплоть до дня искупления нарекаю тебя своим преемником. Вечным жидом-37.

1946-й. Берёзово, Витебская область

– …на жизнь. А также на скитания, нестарение и бессмертие. Я, Вечный жид-35, с сей минуты и вплоть до дня искупления нарекаю тебя своим преемником. Вечным жидом-36. Встань…

– Стой! – крикнул с земли Сёмка Перель. – Прекрати, ты ошибся!

Вечный жид-35 осёкся на полуслове, повернул голову.

– Ты ошибся! – заорал Сёмка ему в лицо. – Ты пришёл не за тем человеком. Еврей – я, ты понял, я, а не он!

Тифлисский душитель криво усмехнулся, затем сказал негромко:

– Вечный жид – не национальность, не должность, не род занятий и не состояние души. Вечный жид – это наказание. То, на которое Сын Божий обрек самых жестокосердных из нас, таких, как я и он.

Вечный жид-35 кивнул на берёзовского душегуба, повернулся к нему и продолжил:

– Встань и иди.

Купцов поднялся, переступил с ноги на ногу и, скособочившись, поковылял в лес.

Сёмка Перель, цепляясь за землю, заставил себя встать на колени. Затем медленно, в три приёма, на ноги. Его шатало, спина удаляющегося Купцова маячила перед глазами, расплывалась в утреннем туманном мареве.

– Убей меня, – попросил Мгеладзе, глядя на Сёмку снизу вверх. – Пожалуйста, я не сумею наложить на себя руки. Я чудовищно, смертельно устал.

Сёмка попятился. Споткнулся о лесную корягу, едва не упал. Развернулся, сделал шаг, другой и, не разбирая дороги, побежал от бывшего Вечного жида прочь.

2015-й. Сан-Квентин, Калифорния, США

– Встань и иди, – произнёс я.

Эти слова Сын Божий сказал первому из нас, Вечному жиду-1, Агасферу, ремесленнику из Йерушалайма.

Лет через пятьдесят, семьдесят, а может быть, через сто Джозеф Перкинс скажет эти слова своему преемнику, Вечному жиду-38.

Я уселся на тюремную койку и закрыл глаза. Семьдесят лет скитаний, бесконечных и беспрерывных. Сначала я ненавидел себя и то, что приходилось делать против своего естества. Потом презирал. А потом стал уговаривать себя, что мне безразлично. Я осознавал, что уговариваю. Безразлично не было. Было чувство, свойственное должнику, который платит. По счетам.

Я, наконец, рассчитался. Возможно, завтра я найду способ расстаться с жизнью, а теперь спать, спать… Я чудовищно, смертельно устал.

Юлий Буркин

Реквием на барабане

Рассказ

1

Когда Заяц постучался ко мне в Skype, я, потягивая из банки «Карлсберг», как раз пялился в монитор. Шла прямая трансляция. По телевизору такого не увидишь. Толпа скандировала: «Мутин – путный! Мутин – путный!..» А окружившие площадь по периметру рашисты колотили в барабаны и пытались перекричать митингующих собственной неприхотливой речевкой: «Мутин, Хорьков, Россия! Мутин, Хорьков, Россия!»

«А чего вы хотели, – злорадно думал я, внимательно вглядываясь в лица рашистов, выхватываемые из полутьмы трясущейся камерой, – надо было думать, когда выбирали президента с такой фамилией. Как будто нет в русских лесах зверя посимпатичнее. Только не надо мне говорить, что не фамилия красит человека, а наоборот. Кто его тогда знал, этого «человека»? Он ведь как чёрт из табакерки выскочил… А вот, например, заяц – очень положительный и миролюбивый зверь. Почему не выбрали какого-нибудь Зайцева?»

Вот тут-то, легок на помине, и постучался ко мне мой знакомец Заяц.

– Привет! – заорал он, проявившись в уголке экрана. То, что он пребывает в нездоровом возбуждении, было видно невооруженным взглядом. Прямо таки дикий заяц-напрягаец. – Смотришь?!

Дело тут не в том, что он какой-то уж сильно догадливый, просто я не убрал звук.

– Привет, – кивнул я благодушно. – Смотрю, конечно.

– Это хорошо, что смотришь! Значит, не митингуешь! – воскликнул он.

– Я что, белены объелся? – пожал я плечами. (Алина меня не слышит…)

– Это хорошо, что не объелся! – отозвался Заяц. – Будет от нас с Дятлом сюрприз этим рашистам тупорылым! Так что сиди, не высовывайся…

Сказал и отключился.

Сперва я как-то даже не забеспокоился. Потому что на Алину я был зол. И когда разглядывал рашистские рожи, все как на подбор гладкие, румяные, светящиеся великой идеей, я даже себе не признавался в том, что выискиваю среди них именно ее лицо. А зол был оттого, что сегодня она должна была повести меня на свой отчетный концерт, а вместо этого орала где-то там охрипшим на морозе голосом про Мутина и Хорькова. Очень умно.

Я уже летом, когда она отправилась в этот свой «лагерь российской патриотической молодежи», почувствовал, что что-то не так. Но стоило мне только заикнуться, как она наехала на меня в полный рост:

– Ты, Толстый, – аполитичный и инфантильный человек. Ты не ходишь на выборы и даже не смотришь новости. Но тебе это простительно, ты видел слишком много разных режимов и разочаровался, как все старшее поколение.

Я аж поперхнулся, когда она про «старшее поколение» сказала. Вообще-то у нас разница – шесть лет, и что-то я не слышал, чтобы она на меня жаловалась в постели… Но она моей оторопи не заметила и продолжала:

– Это ведь, Толстый, как в любви: можно встретить сотню партнеров и разочароваться. Но на самом-то деле твой один-единственный, настоящий, где-то есть. Просто не повезло. И трудно в это поверить после всех неудач. Вот ты, Толстый, – мой единственный… (Это она сказала явно для того, чтобы я не перебивал.) Мне с тобой повезло. И с Мутиным нашему народу повезло. Только не весь он еще это понял, потому что разочарован. Как ты. Слишком часто обжигался, вот и мне не веришь.

Такое изящное у нее тогда получилось политико-матримониальное переплетение, что мне пришлось молчать в тряпочку. Потому что, начни я с ней спорить насчет Мутина, спор неминуемо переместился бы в область наших личных взаимоотношений и вышел бы на давно витавший в воздухе вопрос: почему это мы так замечательно встречаемся уже два года, а в загс не собираемся? «Нет уж, – решил я, – пусть лучше едет…»

Все это у меня сейчас мигом промелькнуло в голове, а последним вагончиком паровозика оказалась обкуренная физиономия зайцевского друга – Зомбодятла. Вообще-то у него двойное прозвище – до обкурки он просто Дятел, а вот после добавляется приставка. И увидел я мысленным взором, как он у себя в подвале, на верстаке между этажерками-парничками что-то химичит, приговаривая: «А это не для сегодня. Это для послезавтра. Сегодня им только трава да грибы нужны, а вот послезавтра пластид понадобится. А у кого он есть? Только у Дятла. Дорого, но есть…»

Блин… Я торкнулся к Зайцу в Skype, но в сети его уже не было, и он не отозвался. Я набрал его мобильный, потом Дятла, но и тот и другой были недоступны. Я бросился в прихожую и стал судорожно натягивать куртку, а фантазия уже рисовала передо мной любимые руки… Без туловища… Любимые ноги… С ошметками джинсов на месте колен…

«Ты слишком впечатлительный», – сказала она мне как-то, вспомнил я, запрыгивая в лифт. А я ей тогда ответил: «Это же беда, Алина, что я, простой системный администратор, более впечатлительный, чем ты, альтистка, будущая звезда Венской оперы…» «Карнеги Холла, – поправила она меня. – В опере звездами становятся только вокалисты, а я не собираюсь быть аккомпаниатором».

Чего-чего, а апломба у нее хватает. Мне бы ее уверенность в себе. А теперь еще и в правильности пути, начертанном великим фюрером. Даже двумя.

…Тачка остановилась, водила открыл дверцу и, мотнув головой, спросил:

– Туда? На митинг?

То есть, туда сейчас ехали все. Пробормотав скупое «да», я втиснулся на сидение, но потом не удержался и спросил:

– А вы не одобряете? Вы считаете, что у нас все в порядке?

– Я считаю, что работать надо, – отозвался он. – И еще, я считаю, что не надо лезть туда, где люди, как селедки в бочке напиханы. Знаешь, как такие бочки биндюжники называют? «Братские могилы».

Бли-ин…

До самой площади мы ехали молча. Сперва в тишине, потом он врубил какой-то говношансон.

2

Вот она, площадь. Живьем все выглядит одновременно и масштабнее, чем на экране, и несерьезнее. Масштабнее, потому, что в трансляции несметную толпу народа показывали то вплотную, по два-три человека, то с крыши какой-то высотки, с которой площадь просматривалась как на ладони и даже не всю эту ладонь занимала. А вблизи казалось, что перед тобой колышется море.

Несерьезнее – потому что вся эта уйма людей стояла и тупо ничего не делала. Тогда в чем смысл всего этого сборища? Может, кто-то где-то толкает речь, но там, где был я, ничего такого не происходило… Только стоял в воздухе неразборчивый гул от смешавшихся противомутинских и промутинских речевок. И странно смотрится такое скопление полиции, если она никого не разгоняет, никого не трогает. Мол, мели, Емеля…

Права Алина, я совершенно аполитичный тип и многого не понимаю. Например, что такое «санкционированный митинг»… Кем санкционированный? Теми, против кого митингуют? Тогда что это за протест, если он контролируется?.. Но я сейчас не затем сюда приехал, чтобы рефлектировать. Я здесь затем, чтобы увести отсюда Алину.

Протолкнувшись к рашистскому периметру, я пошел вдоль него. Но не так-то это было просто. Все-таки где-то впереди, похоже, что-то происходило, и толпа уплотнялась, а я лез через нее чересчур поспешно и боялся пропустить Алину, потому, когда меня слегка затягивало внутрь, я опять выбирался к краю и на пару шагов возвращался.

Я был почти уверен, что ничего Заяц с Дятлом не устроят, что все это так, понты и болтовня. Но вдруг?! Разве я мог рисковать? А если все-таки устроят? Они же больные на голову. Они ведь ни за белых, ни за красных, им лишь бы движуха была. А движуха будет, ох какая будет движуха, если тут что рванет.

Страшен даже не столько сам взрыв, а то, как начнет метаться толпа, давя и убивая. И если у кого-то есть оружие, то оно пойдет в ход. В том числе и ментовское… Предупредить полицию? Что это изменит? Может только спровоцировать панику…

Я все продирался и протискивался, меня толкали и обкладывали матом со всех сторон, хотя в целом настроение у людей было почти праздничное. Кто то легонько ударил меня по голове плакатом «Щуров, прокати на карусели», а я все высматривал и приглядывался, и сквозь дробь барабанов мне уже слышны стали обрывки фраз какого-то оратора – «…они должны понять, что мы – не сетевые хомячки…», «…не забудем, не простим…», «…осетрина бывает только первой свежести…», «…мы не гайки, нас не завинтишь…», – когда я увидел в просвет сперва ее руки с палочками и сразу узнал эти длинные, белые пальцы с ногтями без маникюра, а потом уже и ее саму. И полез вперед еще энергичнее…

И тут меня схватили под белы рученьки двое здоровенных бугаев с повязками «дружинник», и один из них рявкнул мне прямо в ухо:

– Куда прешь, дубина!

– Ребята, у меня там девушка… – забормотал я.

– Какая, нахрен, девушка?! Ты на митинг или на блядки?!

– Я пришел на митинг, – сказал я как можно хладнокровнее и посмотрел в глаза дружиннику. Тут ведь стоит только сорваться. – Но я увидел свою девушку, она там, с рашистами…

– С рашистами? – переглянулись бугаи. Я прямо видел, как автоматические стрелки в их голове со скрипом переводятся с одного пути на другой. А нас тем временем оттесняли, затягивали внутрь…

– Так бы и сказал, – дыхнул мне в лицо табачным перегаром второй. – Где она, телка твоя?

– А в чем дело? – попытался вырваться я.

– Да ни в чем, – отозвался первый. – Мы проводим. С нами – сподручнее.

И он многозначительно подмигнул напарнику. И я понял, что если сейчас Алину не найду, то уже точно попаду в кутузку.

– Там, там, она – торопливо показал я подбородком вперед и вправо.

И мы поперли свиньей. И впрямь оказалось, что втроем сподручнее, чем одному, если двое из троих – здоровенные шкафы с повязками и кого-то ведут. Люди расступались, и мы быстро выбрались снова к периметру. И я снова увидел рашистов. Лица у них были совсем другие, чем у всех…

Другие. Я вспомнил, как летом, когда соскучился, позвонил Алене и заикнулся, что хочу приехать к ней в лагерь, а она заорала в трубку: «Не вздумай, Толстый, не вздумай! Я тут другая, понимаешь?! – Потом слегка смягчилась: – Я тебе не понравлюсь…» Я не понимал, я обиделся, там ведь природа, речка, красота… А теперь, кажись, понял.

– Вот она! – крикнул я моим вертухаям, указывая на Алину пальцем и подбородком.

Разочарование у них на рожах было изрядное, но они меня отпустили. Однако не уходили. Мялись, наблюдали. Чем я им так полюбился? Наверное, тем, что делаю не то, что остальные. Куда-то лезу, чего-то ищу…

Алина колотила в барабан. «Мутин, Хорьков, Россия!» Она крепко сжимала палочки пальцами, которые должны были сейчас ласкать в Малом зале консерватории струны альта, поющие нежную сонату Карла Филиппа Эммануила Баха, сына Иоганна Себастьяна, о котором я и знать не знал до знакомства с Алиной. А он крут, покруче папаши. Это как раз его «папашей» считали и Моцарт, и Бетховен. Да я до встречи с ней и Моцарта-то с Бетховеном толком не слышал, я вообще только техно слушал.

И вот эта изысканная девочка лупит теперь в свой бутафорский барабан и орет:

– Мутин, Хорьков, Россия! Мутин, Хорьков, Россия!..

Я приблизился к ней и осторожно взял за локоть:

– Аля, пойдем.

Она посмотрела на меня невидящим взглядом. Потом узнала – взгляд сфокусировался. Но не остановилась:

– Мутин, Хорьков, Россия!

Она всегда была упрямая.

– Алька, пошли, мне тебе надо что-то сказать! – попытался я перекричать ее.

– Мутин, Хорьков, Россия!!!

– Аля! – крепче схватил я ее за локоть и дернул к себе.

Она качнулась, сделала шаг, но тут же вырвалась и отступила назад в строй. А я снова потянулся за ней, но внезапно получил смачный удар в челюсть, и голова у меня мотнулась, зубы лязгнули, а перед глазами сверкнула молния… Когда, миг спустя, зрение вернулось, я увидел, кто меня отоварил, – их «старшина», белобрысый парень моих лет с просветленным взором.

Но я даже сказать ничего не успел, потому что меня вновь подхватили под руки дружинники – «пошли, фраер!..» Я дернулся, но мне заломили руку, и я согнулся, но снизу искоса еще успел увидеть лицо Алины. Она не смотрела на меня. Она смотрела вперед и вверх, грациозно взмахивая палочками: «Мутин, Хорьков, Россия! Мутин, Хорьков, Россия!..»

А второй лозунг, тот, что про «путного» я отчетливо услышал, когда меня передали омоновцам, а те – ментам, уже в отдалении от толпы. Все-таки этот слоган был в разы громче.

Меня запихали в машину. В общем-то, не грубо и без наручников. Я знал, что лучше не сопротивляться, тогда, может, и пронесет. В машине уже сидели двое: один – конкретный ботаник, который даже тут смотрел этот самый митинг на планшетнике, а другой – в жопу пьяный пролетарий, пытающийся петь «Марсельезу», но все время забывающий слова.

На меня они особо внимания не обращали, и я сел в своем уголке, потирая то саднящие руки, то подбородок, то виски. Я вспоминал все эти нашумевшие истории про милицейские палки, загнанные в зад, про инфаркты в отделении, про исчезнувших людей… И до меня стало доходить, что все это сейчас где-то рядом со мной, и мне страшно захотелось лечь, уснуть, а проснуться дома.

И еще я думал про то, что Алины больше нет у меня, это она красиво сыграла мне на ударном инструменте. Но что все-таки она молодец, хоть и дура. А я, наверное, зря держусь в стороне от всего этого, и пока таких, как я много, все так и будет… Но если даже я ввяжусь во всю эту хрень, то все равно буду не с ней, а по другую сторону баррикад… Если жив, конечно, останусь. Вот главное.

А если останусь, то, может, все-таки мы с ней и встретимся и поговорим… Это ведь она здесь «другая», а дома она нормальная.

И тут позвонил Зайцев:

– Смотришь, да?! – выкрикнул он азартно. – Это хорошо! Смотри внимательней!

Эдуард Шауров

Контрольный выдох

Рассказ

Пока Савьера добрался до верхнего этажа высотной башни Святого Анастасия, его проверяли трижды. Сначала перед входом в личный лифт сеньора Джавакудо, потом в лифте и еще раз в прихожей апартаментов босса. Молчаливый вежливый охранник в непроницаемой черной маске сосредоточенно проутюжил посетителя сканером и кивнул на металлические раздвижные двери.

С трудом пытаясь унять нервную дрожь, Савьера шагнул через высокий хромированный порог и на некоторое время утратил всякую связь с реальностью. Он смутно осознавал, что его ведут по обставленным с невероятной роскошью коридорам, но куда и зачем – объяснить не мог бы даже самому себе. Способность соображать вернулась к нему лишь спустя несколько минут, когда за его спиной мягко затворилась дверь кабинета. Первое, что с изумлением увидел Савьера, был огромный, во всю стену, аквариум, наполненный зеленоватой водой, оранжевыми ветками каких-то морских растений и золотисто-черными рыбами. В первую секунду Савьера подумал, что за стеклом телевизионное изображение, но потом сообразил, что сеньор Джавакудо достаточно богат, чтобы позволить себе настоящий аквариум, а в следующую секунду заметил и самого сеньора Джавакудо. Глава влиятельнейшего на всем юго-западе клана равнодушно и внимательно рассматривал что-то в бирюзовой глубине, наполненной ленивым движением золотых плавников. Сухие изящные пальцы пожилого сеньора рассеянно постукивали по стеклу.

Савьера нерешительно переступил с ноги на ногу. Сеньор Джавакудо обернулся, и Савьера заметил в его правой руке высокий стеклянный бокал. Глаза Джавакудо изучали гостя точно так же, как секундой до этого изучали внутренности аквариума, внимательно и равнодушно. «Интересно, – подумал Савьера, – этих черных с золотом рыбок можно есть или они только для красоты?» Губы сеньора Джавакудо растянулись в тонкой холодной улыбке.

– Что? – испуганно переспросил Савьера.

– Я спрашиваю, как твое имя?

– Дейл! Дейл Савьера. Вы должны помнить моего отца, Антонио Савьеру, сеньор.

Джавакудо прищурился.

– Я помню твоего отца, – сказал он, делая жест в сторону низкого столика. – Присаживайся.

Это «присаживайся» прозвучало не то как приглашение, не то как приказ, и Савьера, цепенея от страха что-нибудь поломать, присел на угол дорогущего, хрупкого с виду плетеного кресла. Прямо перед ним на полированной поверхности столика лежало искусно вырезанное и тоже баснословно дорогое распятие темного дерева.

– Ну? – ободряюще сказал старик. – Какое у тебя ко мне дело?

– Сеньор Джавакудо, – торопливо заговорил Савьера, заранее заготовленные слова скакали и путались у него в голове. – По всему побережью ходят истории о вашей доброте и справедливости. Я попал в отчаянное положение, сеньор. А у меня семья. Говорят, вы были дружны с моим покойным отцом, и я подумал, пойду к сеньору Джавакудо, уж он-то не откажет мне в посильной помощи. Ведь у меня жена, трое ребятишек и пожилая мама.

– Сильвия еще жива? – задумчиво спросил Джавакудо.

Савьера закивал головой.

– Сколько лет прошло… Да! Ты можешь снять маску.

Савьера прикрыл вентиль, стянул с лица потрепанную старенькую, пахнущую ржавым железом маску, и дорогущий воздух кабинета наполнил его легкие невероятными цветочными ароматами, как когда-то в детстве, когда отец принес в дом баллончик с контрабандным дезодорантом. Мир вокруг поплыл, теряя очертания, и Савьере пришлось сделать над собой усилие, чтобы, не приведи Господь, не грянуться об пол.

– Так что там у тебя? – ласково поинтересовался Джавакудо.

– Мне нужна работа, сеньор, – разом выпалил Савьера. – Если до завтра я не добуду денег, то к концу недели моя семья будет мертва.

– Так плохо? – сочувственно поинтересовался сеньор.

– Хуже не бывает. Работы нет и не предвидится. С пособия меня сняли. А смеси осталось на четыре дня.

– А что ж благотворительные фонды? – Джавакудо улыбнулся уголком рта.

– Благотворительный фонд может предоставить немного смеси малышу. Но какой в этом прок, если взрослые будут мертвы?

– Хорошо, – сеньор Джавакудо подошел вплотную к столику. – Я найду тебе работу.

– Храни вас Господь, сеньор!

– А что ты умеешь?

– Все, что пожелаете, сеньор!

– Хорошо, Дейл, но учти, работа опасная.

– Я не против.

– Если поймают, могут дать пожизненное.

Савьера мучительно сглотнул.

– Я согласен, сеньор, – сказал он.

Джавакудо, усмехнувшись, достал из кармана личный терминал, написал что-то на экране и протянул Савьере, тот долго смотрел на экран, потом еще раз кивнул:

– Смогу, сеньор.

Джавакудо опять написал что-то на экране.

– Половину я бы хотел авансом, – сказал Савьера, заглядывая в терминал и дивясь собственной смелости.

Джавакудо кивнул.

– Карлос! – сказал он куда-то в кабинетное пространство. – Проинструктируй молодого человека, проводи его до выхода и вели загрузить в его машину пару баллонов смеси, как мой личный подарок его семье.

Паола, вздрогнула и прислушалась. Да нет! Показалось. Она вытерла со лба бисеринки пота. За толстыми армированными стеклами окна душный сумрак переливался зеленым и розовым. Паола осторожно прошла через освещенную этими всполохами комнату и заглянула в детскую. Дети спали, уткнув рыльца масок в подушки. Тони снова подрисовал на своей маске усы и зубы. Паола на цыпочках подошла к кислородной колыбельке маленькой Розы, поправила шланг от баллона со смесью. На глаза опять навернулись слезы.

В шлюзовой зашуршало. Щелкнул в замке ключ. Паола быстро вышла из детской и затворила за собой дверь. Распахнулась внутренняя створка двойной двери, и Дейл ввалился в комнату, радостный и возбужденный, с двумя баллонами в обеих руках, в сбившейся набок маске. Он сгреб жену в охапку и закружил по комнате. Еще не веря до конца привалившей удаче, Паола слабо отбивалась от счастливого мужа, все больше заражаясь его весельем.

Когда страсти немного утихли, Дейл, несмотря на протесты своей половины, подключил один из баллонов к воздушной системе, подождал, пока концентрация кислорода в комнате повысится до нужного уровня, сдернул с Паолы маску, сорвал свою и, крепко прижав к себе жену, поцеловал ее в губы.

– Мы можем это себе позволить, – шептал он, зарываясь лицом в каштановые волосы. – Теперь все пойдет по-другому. Все по-другому!

В условленном месте Савьера сбросил скорость и съехал на обочину. Карлос уже ждал его в крытом грузовом фургоне со спредерным раздвижным кузовом. Савьера заглушил двигатель и пересел в кабину фургона. Карлос взглянул на часы и удовлетворенно хмыкнул. Перегнувшись через сиденье, он достал дыхательную маску с очками, сказал коротко:

– На. Надевай.

Савьера задержал дыхание, стянул новенькую, недавно купленную маску с модным рисунком и, слегка недоумевая, надел маску Карлоса.

– С ноктолоскопом, – пояснил Карлос. – Регулятор под правым глазом.

Савьера кивнул.

– Инструмент в кузове, вся вспомогаловка там же, – продолжал Карлос, – карта в навигаторе. Проедешь по семьдесят шестому еще пятнадцать километров. Второй отворот направо. Там будет запрещающий знак, но это багло, следилка испорчена. Проедешь еще километра два, увидишь ограждение, в ограждении пролом, тебе туда, езжай по навигатору, там километр от силы. Горячку не пори, осмотрись, принюхайся. Твоя задача – завалить объект по возможности тихо и быстро. Как только упакуешь его, бери руки в ноги и рви оттуда. Инструмент брось прямо на месте, не забудь стереть пальчики. На трассе тебя встретят. Пересечение семьдесят шестого и сто четырнадцатого. Ну, с богом.

– С богом, – прошептал Савьера.

Активное грэпплиннг-ограждение действительно было аккуратно прорезано, хотя широкая брешь уже начала понемногу затягиваться. И Савьера в очередной раз подивился тому, сколько человек поэтапно готовило операцию, чтобы он мог поставить решительную финальную точку. Часов через пять нанопластовые побеги затянут отверстие, и тогда не то что на фургоне, на бульдозере не проедешь. «Это ничего, – подумал Савьера, следя за показаниями навигатора. – Мне и сорока минут хватит. Только бы не засветиться. Ну, вот, похоже мы и на месте».

Он остановил машину, взял с сиденья заранее приготовленный инструмент, еще раз сверился с картой и вышел из кабины.

Объект был на месте. Высокий и необъятный, не меньше пятнадцати метров в высоту, в два обхвата толщиной, стоящий целого состояния или восьмидесяти лет тюрьмы на острове Святого Бенедикта. Живой памятник умирающему человечеству, насос, жадно втягивающий щеточками своих иголок отраву окружающего мира, чтобы исторгнуть из себя чистый кислород. Он будет распилен, остроган, отшлифован, покрыт лаком и станет изящным креслом в кабинете богача, или резной шкатулкой жены богача, или безумно дорогой игрушкой детей богача, или вычурным распятием, но уже никогда он не будет дышать сам и давать дышать другим… Что ж, на все воля божья.

Савьера подкрутил регулятор очков и запрокинул голову, пытаясь рассмотреть верхушку дерева. Он стоял слишком близко, и у него заломило шею. Сделав несколько неуверенных шагов, он приложил руку к шершавому теплому стволу. «Сколько их тут осталось? – с тоской подумал Савьера. – Сотня? Три?» Палец нажал спусковой крючок стартера. Пила дернулась, зарычала, ожила в руках, потянула вперед, точно собака, почуявшая добычу.

– Господи, – прошептал Савьера, – прости меня, Господи. Делаю это только ради детей своих.

Фонтан белых опилок брызнул из-под зубастой ленты, пачкая ботинки липкими каплями смолы.

2

Личности. Идеи. Мысли

Станислав Бескаравайный

Сингулярность и преемственность

1. Методологические предуведомления

Будущее напоминает дорогу в тумане: впереди вырисовываются силуэты, но что именно встретит нас там – определить сложно. Иногда хочется ехать помедленнее, иногда идти на обгон, однако секундная стрелка часов всегда вертится одинаково. Что же искать в этих туманных образах, которые скоро станут настоящим?

В данном рассуждении перед нами стоит как бы двуединая задача. С одной стороны, требуется вскрыть базовые процессы, которые идут в человеческой цивилизации, дать их приблизительные контуры на ближайшее столетие. С другой – требуется рассмотреть их уникальное проявление, обладающее собственной логикой развития, которое будет представлено в судьбе России.

Анонс конкретных событий в стиле «к 2038 году у России появится первая лунная база» по большей части не оправдается по срокам и как-то иначе исполнится по содержанию. Львиная доля сценариев, где прописаны даты победы над бедностью, покорения Марса и обретения бессмертия, – это сиюминутные «хотелки», которые их авторы облекают в форму прогноза.

Необходимо определить основные проблемы, с которыми столкнется человечество, показать узловые точки их решения и подумать, как лучше реализовать шансы России в грядущей эпохе. Не пытаться выдумать, что будет, а представить, что надо нам от будущего.

Как же искать эти проблемы?

В основе человеческой цивилизации лежит техника. Общество показало, что может буквально за одно поколение перестроить свой образ жизни под те новые возможности, которые открывают технологии, – урбанизация здесь лучший пример.

Следовательно, объектом рассуждений будет революция в развитии техники как основа изменения человека.

Введем четыре основных принципа исследования техники.

Во-первых, для обнаружения ключевых отраслей используем критерий «маловероятности» действия техники. Образно говоря, молоток можно соорудить наполовину случайно, почти неосознанно, подглядев действия у обезьяны, а вот создать атомную бомбу из вещества, которого вообще не существует в природе и которое приходится синтезировать, это совсем другое дело.

Во-вторых, попытаемся выявить основные противоречия, которые и определяют качество техники. Как противоречия снаряда и брони определяют качество танка, так в основе технических изделий лежит некое противоречие, форма решения которого и задает особенности обуви, швейной машинки, калькулятора, велосипеда.

В-третьих, любая технология имеет пределы своего распространения. Даже если завтра изобретатели создали бы антигравитационное устройство, «армады планетолетов» не устремились бы тотчас в космос. Солнечная система все равно осваивалась бы медленно: полеты в безвоздушном пространстве сохранили бы свою сложность, космические корабли остались невиданно дорогим удовольствием, потому и «яблони на Марсе» так быстро не зацвели бы.

В-четвертых, необходимо учитывать антропоцентричность в технике – определение человеком себя как конечной цели любого технического процесса, как выраженного смысла существования техники. Для современных машин causa finalis выступает Homo sapiens. Карандаш и клавиатура, при всей разнице в уровне техники, равно «привязаны» к пальцам. Но в современных фантастических прогнозах самое показательное проявление антропоцентризма – это фактический застой одного из ответвлений фантастики, кибер-панка, рассматривающего равноправные отношения человека и компьютера. С чем он связан? Если романы начинались с описания созданного искусственного интеллекта (дальше – ИИ), то последующее совершенствование машин превращало человека в некую игрушку, в объект действия более могущественных сил. В результате авторы вынуждены сужать горизонт прогноза: чем более человечным желают они изобразить мир, тем меньшими возможностями должны в нем обладать вычислительные машины, из-за этого события произведений развиваются либо в ближайшем будущем, либо задаются некие ограничения, тормозящие развитие техники. В романах основателя кибер-панка У. Гибсона можно наблюдать сползание действия с передового края науки на периферию – только так автор мог сохранить уровень отношений между ИИ и персонажами, заданный в прославленной «Нейромантике».

Возникает вопрос: как же такие системы, у которых нет предела по сложности, смогут изменить человека?

2. Силуэт технологической сингулярности

Полтораста лет назад развитие металлургии определяло индустриальное состояние Европы. Пуск новых доменных печей был важнейшим в технологическом плане событием. Железной дороге повезло еще больше – она зримо помогала каждому человеку, потому изменение общественного бытия зафиксировано во всей классической литературе XIX века.

Однако стоит отрасли отойти от фронтира, сделаться не такой важной, и самые глубинные изменения в ней остаются совершенно не интересны окружающим. Как пристально общество сейчас следит за отказом от мартеновских печей? И действительно, сейчас переворот в металлургии не приведет к настолько же зримому изменению образа жизни людей, как в XIX веке.

Если мы ищем наибольший прорыв в технике – следует искать то наибольшее противоречие, которое в ней присутствует. Тогда даже временное, даже частичное снятие этого противоречия даст гигантские изменения в технике, позволит создать принципиально новые структуры. Каково же основное противоречие в техносфере? Если мы устранимся от частностей отдельных отраслей, то поймем, что техносфера замыкается на чуждом ей факторе – на человеке. Он ее смысл и конечный потребитель. То есть наблюдается противоречие между самообслуживанием техники и ее функциональным назначением.

Может ли техника существовать, имея целиком автономный смысл? Пока еще нет такой техники, которая сама была бы для себя causa finalis. Однако любой токарный станок не обслуживает непосредственно человека, а создает части других механизмов. Далее: будь машина живым существом, она создавала бы свои подобия. Но специализация, присущая техносфере, требует обратного, потому что функция создания, например, паровой машины это одно, а функция, которую будет исполнять эта паровая машина, – совсем другое. И как назвать техносферу, которая сможет разумно контролировать собственное состояние? Такой термин уже существует – ноосфера. Вот цель эволюции техники, которая снимает самое большое из актуальных противоречий ее бытия.

Вопрос о качественном скачке в развитии техники упирается в создание машин, могущих исполнять творческие функции человека. Названия у таких машин уже есть – искусственный интеллект. ИИ должен самостоятельно пополнять набор своих знаний, овладевать новыми методами, оперировать в нечетких ситуациях, адаптироваться.

Запрос на подобную машину во все века был чрезвычайно велик, и пока ее создание было явно невозможным, желания людей выражались в сказках и философских трактатах. Как только возникла самая призрачная возможность создать разумного работника, в подобные проекты стали вкладывать средства.

Например, как вкладывают в САПР, стремясь превратить эту систему в инструмент с максимально широкими возможностями. Требуются программы – секретари и делопроизводители. Уже сейчас есть сканеры, которые могут распознавать содержимое документов, есть аналитические программы, которые частично понимают содержание документов. Если же вспомнить армейскую проблематику, то здесь берут на вооружение вообще все, что позволит заменить человека. И не только потому, что жалко людей, – человек попросту неэффективен. Труслив, ленив, невнимателен, косорук. Бывает, что храбр, инициативен, находчив и удачлив, но реже.

Закон Мура действует исправно, и мощности суперкомпьютеров двадцатилетней давности сейчас никого не впечатляют. То, что вчера было прорывом, сегодня есть в любом доме. Следовательно, за сравнительно короткий исторический промежуток времени ИИ, созданный на передовых машинах, на суперкомпьютерах, сможет интегрироваться во всемирную паутину. Техносфера приобретет качества самоуправления, самоорганизации.

Это как раз то, что в рамках трансгуманизма принято называть «сингулярностью».

Каково же будет качественное изменение отношений между человеком и техносферой в случае создания ИИ?

Это будет переворот отношения к человеку, причем самый страшный из всех, бывших до того. По И. Канту, человек должен быть не средством, а целью. Но парадокс в том, что пока Homo sapiens остается средством – неизбежно приходилось делать его и целью. Если государство стремится послать солдата на войну, надо ждать хотя бы пятнадцать лет от момента его рождения. Допустим, человек перестанет быть средством, – ни его тело, ни его аналитические способности, ни его эмоции уже не смогут выступить на рынке первосортным товаром. Машины все сделают лучше. В этом случае целью человек будет оставаться только по инерции, за ним останется лишь роль потребителя.

И статус потребителя, как финальной причины существования техники, вовсе не спасает человека от деградации.

Сейчас уже никто не желает учить сведения, которые в любой момент, при ничтожных усилиях можно получить в Интернете. То есть от необходимости знать, где в какой книге находятся ответы, люди переходят просто к умению грамотно формулировать вопрос. За этим почти неизбежно последует новый шаг – формулировать свои пожелания. Но если личный микрокосм человека будет состоять из элементов, поставляемых поисковой системой, и если программа будет указывать лучшие варианты решений, – то даже «слабый» ИИ станет лучшим кормчим в этой искусственной вселенной. Несколько сгущая краски, можно сказать, что характер ребенка сформируется в зависимости от свойств поисковой системы и программы-опекуна – ведь даже родители станут полагаться на почти безошибочные советы компьютеров.

В не самой приятной перспективе мы получаем симбиоз – человек не сможет создавать никаких других смыслов жизни, кроме тех, что уже заданы ему необходимостью потребления. Его личный микрокосм состоит только из элементов, смоделированных компьютером, а решения в этом микрокосме принимаются только по калькам компьютерных решений. Человек становится неким полумагическим элементом, который живет вроде бы для себя, но уже и для техносферы. А техносфера, еще будучи не в состоянии осмыслить сама себя, использует человека как замыкающее звено ее причинно-следственных связей.

Каков может быть ответ человека на все эти потенциальные угрозы?

Микрочипы в крови или укрепленные микроволокном кости скелета, или усовершенствованные хрусталики глаз – дадут лишь очередного «супермена». Но сознание человека мало изменится. Даже нейрошунт, устройство, которое позволит нервной системе напрямую воспринимать информацию от компьютера, здесь не поможет.

Основное требование для сохранения за человеком его статуса – это неограниченные возможности роста его умственных способностей. Лишь обретя возможности по самосовершенствованию, присущие сейчас компьютерам, человек, как субъект, останется во главе техносферы. Так сказать, на вершине пищевой (интеллектуальной) пирамиды.

Подобную трансформацию называют перекачкой (или преображением) – сознание человека оцифровывается и переводится в машину. Идея далеко не нова, неоднократно «обкатывалась» в фантастической литературе. Она, понятно, является весьма спорной по этическим и религиозным соображениям.

Но оцифровка человеческого сознания и создание ИИ – это две стороны одной медали. Если ИИ будет создан на фоне значительного отставания в технологиях работы с мозгом, то люди теряют свое место на вершине техносферы. Самое грустное, что для этого надо просто оставить все как есть: конкурентная борьба и войны обеспечат появление ИИ – ведь в бесплатных и сообразительных работниках нуждаются практически все. Если же будет создана технология преображения, то человечество раскалывается на тех, кто может себе позволить перенос, и всех остальных, – этот вариант блестяще показал Р. Желязны в романе «Князь света».

Основное противоречие, которое вскрывает данная работа, – это противоречие между созданием искусственного интеллекта и оцифровкой сознания.

И у преображенных будут свои проблемы. Основная из них – самотождественность личности. Человек переживает множество психологических кризисов в детстве, но там есть привязка к обществу, к подобным ему, в конце концов – к собственному телу. С какими кризисами столкнется сознание после преображения – сказать очень тяжело. Программное состояние психики позволит человеку свободно перестраивать собственную личность, и эта личность будет непрерывно развиваться. Цифровое самосовершенствование – принципиально новая степень свободы.

Самые известные (или самые одиозные) трансгуманисты называют 2030-е годы[2] наиболее вероятным временам технологической сингулярности. Эти прогнозы могут не сбыться. Как не сбылись в полном объем прогнозы о быстром создании программ-переводчиков, о конструировании ИИ еще в 70-х гг. XX века и множество других оптимистичных предположений. Но даже если к созданию полноценного самосовершенствующегося ИИ человечество подойдет в 2050-60-х – это будет означать коренное изменение человеческой истории.

Однако в пояснении того, что же будет дальше, за гранью, – футурологи вообще, и трансгуманисты в частности, чрезвычайно немногословны. Что же можно разглядеть в грядущих витках научно-технического прогресса?

Главное, что после своего создания ИИ будет неограничен в росте. Биологических рамок, которые задает мозг, у него нет. Следовательно, возможно объединение всей техносферы в рамках единой управляющей структуры – возникновение моносубъекта. Этот сюжет неоднократно рассматривался в фантастической литературе, изрядно опошлен и затаскан. Сколько-нибудь аналитическое рассмотрение основных вариантов подобной интриги требует десятков страниц текста и множества допущений в стиле «Загадки Прометея» Л. Мештерхази.

Но образ моносубъекта позволяет сформулировать противоречие, которое будет характерно для техносферы после достижения технологической сингулярности:

Противостояние между моносубъектностью и полисубъектностью; между неантагонистическим решением всех противоречий в рамках одной личности, и острой конкурентной борьбой нескольких индивидуумов.

То есть противоречие между частью и целым, между всеохватным единством и необходимым разнообразием.

Любой кризис в целиком компьютеризованной техносфере будет провоцировать возникновение моносубъекта – хотя бы с целью экономии ресурсов или для победы над противником. И с возможностью подобного «конца истории» необходимо считаться, ведь на фоне моносубъекта человечество уже не будет играть определяющей роли.

Но будет ли бесконечным развитие этого моносубъекта? Для самообновления необходимо актуализировать некие противоречия, но внутри моносубъекта такой возможности может элементарно не оказаться – все самостоятельные центры мышления будут устранены. Тогда единственным вариантом остается бесконечная экспансия нашей техносферы во вселенной и при этом, как ни парадоксально, потеря ее субъектности. Если будут повторяться одни и те же стандартные решения, замкнется цикл самовоспроизводства – и мы получим образ, похожий на образ Океана планеты Солярис. Техносфера скатится, если уместно такое сравнение, из животного мира в растительный, и кремниевый «Океан», выросший из наших компьютеров, будет активно заселять планету за планетой.

Если сохранятся несколько центров мышления – это привнесет в техносферу более явные противоречия. Пока одни субъекты будут тратить время и ресурсы на освоение территорий, другие смогут вырасти качественно. Создать принципиально новые технологии, которые позволят взять под контроль «первопроходцев» – более совершенные программы, энергетические системы, оружие. В конкурентной борьбе будет постоянно возникать фактор принципиально новой технологии.

Можно представить себе гипотетическую науку, которую, по аналогии с наукой о биосфере и среде обитания – экологией, можно будет назвать наукой о равновесии разумов в пространстве – экофренией. Она будет описывать ту иерархию разумов, которая сложится после широкого распространения ИИ. Понятно, что эта иерархия будет чрезвычайно подвижной, так как составляющие ее субъекты смогут перестраивать собственные личности. Это как если бы музыканты могли бы улучшать слух и навыки игры простой «дозагрузкой» новых программных пакетов. Лучшие пианисты и виолончелисты, конечно, имели бы большие шансы получить свежие программы, но и посредственный скрипач после обновления заиграл бы не хуже Паганини.

3. Самость России

Изменения, которые ждут нас в ближайшие сто лет, так велики, что на их фоне меркнут отличия страны от близких и дальних соседей. Однако это не значит, что надо отказываться от самих себя; напротив, вполне возможно обеспечить преемственность – сохранить линию развития страны, ее индустрии, науки и искусства. Обеспечение культурной преемственности в развитии содержит противоречие: между своей конкретной, нынешней формой – и будущим, которое может принять произвольное обличье.

Статичное укрепление идентичности всегда сводится к проставлению национальных штампов на всех окружающих предметах, словах и образах. Чем заканчивается подобная линия поведения, хорошо видно на примере Эстонии или Латвии.

Однако путь космополитической империи, в которой народы смешиваются без общей цели, не менее опасен. Если империя терпит поражение, то носители «стандартного культурного набора», как то язык и нормы поведения, не желают тратить свои жизни на ее спасение. Если взять русскоязычных эмигрантов, переехавших в Израиль, или жителей западной Украины, или многих жителей Кавказа – владение русским языком нисколько не приближает их к цивилизационному проекту «Россия». Имперский язык – лишь основа сохранения единства общества, но не гарантия жизни «души народа».

Цивилизации движутся вперед империями, при том, что империя a priori многонациональна. Любая страна, объединяющая в своем составе столько народов, сколько Россия, сталкивается с феноменом этнической контр культуры: некий субэтнос, этнос или даже социальная страта осознают выгодность действий, направленных на разрушение государства. Объединяющие население религиозные культы, языки, метафизические идеи на определенном этапе перестают работать по отношению к такой группе. Эту группу людей можно квалифицировать по-разному: как «антисистему» Л. Н. Гумилева или как «бесов» Ф. М. Достоевского, – не суть важно.

Попытаемся показать, на основании какой схемы было бы естественнее снимать это противоречие. Используем огрубленную аналогию с тремя уровнями развития культуры.

Первый – занимают масс-культура и архаика. В современных условиях новую субкультуру можно создать за две недели. Модная одежда, десяток экзотических аксессуаров, жаргонные словечки. Носителем этой культуры выступит молодежная среда, а источником финансов и вдохновения – очередной фильм. Собственно, под любой современный блокбастер сочиняется очередной маленький культ: есть свои герои, мифы и фетиши. Однако у субкультуры есть предел развития – в ее рамках не решают реальных проблем общества, это всего лишь способ уйти от действительности. Аналогично в современных условиях неадекватна культура племен Амазонки или Якутии.

Второй уровень – это «осваивающая» культура небольших государств, готовая перелицевать материалы других культур. Ее представители не могут своими силами создавать передовые научные разработки, творить высокое искусство мирового уровня, поэтому основные усилия этой культуры направлены на «перевод текстов» в самом широком смысле. Лишь в частностях удается временами совершать прорывы. Однако народ-носитель этой культуры с ее помощью осмысливает собственное существование. Ее язык – уже «дом бытия». Разумеется, проблемы большей частью далеко не всемирно-исторические, а скорее, специфические. И предел ее развития – перевод материалов из других стран «в режиме реального времени».

Третий уровень – производящая культура, культура фронтира цивилизации. Она сталкивается с принципиально новыми явлениями, вынуждена осмыслять их. Ей приходится вырабатывать новые ценности, новые идеалы, создавать новые понятия и образы. Подобная культура уникальна, поскольку находит свои собственные формы решения противоречий, возникающих при ее развитии. Ее можно отдаленно сравнить с миром-экономикой из работ Ф. Броделя – там поддерживается относительная самодостаточность при постоянном созидании принципиально новых продуктов.

Культуры не статичны, да и в разных своих составляющих могут существовать на разных уровнях. Россия в своей культуре совмещает второй и третий уровни, неся в себе множество субкультур и проявлений этнической архаики. Чем больше проблем решается в рамках ее культуры, тем большей интегрирующей силой она обладает. Лишь первым разглядев будущее, можно сделать его своим.

Но что несет культуре информационная революция?

Скоро программы-переводчики станут напоминать трансформаторы с электроподстанций: тексты будут сплошным потоком переводиться в качестве, достаточном для уверенной передачи информации. Большая часть населения планеты будет понимать английский. Вымрут редкие языки. Интернет обеспечит доступ к любым открыто выложенным данным. Мы получим если не единое информационное поле, то, во всяком случае, что-то максимально к нему близкое.

Одновременно идет процесс, который О. Шпенглер описал как сосредоточение цивилизации в мировых городах. Целые страны отчаянно борются с провинциальностью и тем не менее становятся провинциями. Без крупных научных проектов наука любой страны обречена выродиться в пересказ чужих учебников. Аналогично – с литературой и кино.

Информацию все легче трансформировать, но все сложнее создать что-то принципиально новое на основе имеющихся данных., – вот противоречие, которое будет обостряться в течение ближайших десятилетий.

Настоящую оригинальность культуре дает только война с неизвестностью, покорение новых областей знания. И невозможно отделаться только одной битвой – неким великим открытием или даже исторической эпохой, воспоминания о которой будут бесконечно питать народ. Хорошо, что у России есть культурная эпоха XIX века, с которой можно соизмерять уровень современного творчества. Но эту войну можно вести, только опираясь на передовую науку, разнообразное искусство, мощную промышленность.

Россия не настолько многолюдна и богата, чтобы удерживать передовые позиции во всех областях технологии и культуры. Из каждого открытия может родиться целая отрасль промышленности, каждая разновидность искусства может быть поднята к вершинам творчества. Механически «пощупать» все открывающиеся перспективы, перебрать все имеющиеся варианты в России невозможно.

В развитии российской науки и промышленности раз за разом происходит следующий процесс: страна делает ставку на относительно узкий сегмент технологического развития. В нем быстро достигаются значительные успехи, создаются уникальные технологии. На относительно краткий период достигается паритет с другими мировыми державами или даже фактическая гегемония. За это время можно получить большие экономические, политические, культурные и даже военные дивиденды.

Этот алгоритм обременен проблемами.

Во-первых, развиваемый сектор технологий может быть недостаточно широким, тогда использование превосходных изобретений будет затруднено или не даст ожидаемого эффекта. Можно создать великолепную броню, но провалиться с оптикой и радиосвязью, пример чего – советские танковые корпуса летом 1941-го.

Во-вторых, требуется не только достичь лидерства, но и минимизировать потери от будущего перехода на «второе место». Ведь другие государства могут сравнительно быстро наверстать упущенное время – пример чему космическая гонка. После запуска первого спутника СССР имел очевиднейшее техническое и психологическое преимущество. Космос стал инструментом политики. Но высадка астронавтов на Луне зафиксировала паритет в общем наборе возможностей. Политический фактор вскорости оказался минимизирован, космос перестал быть самоценностью, на первый план вышла прибыль. После провала 90-х и вынужденного затопления станции «Мир» Россия сделала ставку на роль мирового оператора, доставляющего грузы на орбиту, этакого «космического лифта».

Оптимистические прогнозы обещают России роль пятой или шестой экономики мира. Далеко не все производственные цепочки могут восстановить свою целостность в нынешних границах. Даже если политическая ситуация будет чрезвычайно благоприятна и удастся повысить уровень интеграции СНГ, привлечь большое число квалифицированных иммигрантов, все равно в ближайшие тридцать-сорок лет больше чем на 220–250 млн населения рассчитывать не приходится.

На приведенных фактах можно построить схему перспективного технологического развития России – и она будет не так сильно отличаться от схемы времен СССР. При общей догоняющей модели развития возможны качественные скачки в отдельных отраслях промышленности, которые позволяют несколько лет удерживать мировое лидерство. Что особенно важно – эти скачки могут позволить определять развитие техносферы всего мира, как задал вектор развития космической программы первый советский спутник. В подобных воздействиях, пусть и кратковременных, – залог успеха цивилизационного русского проекта.

В состоянии ли культура повлиять на эту схему?

Да. Ведь можно представить текущие успехи – отблесками грядущего величия. Пример коммунизма как идеала, под идеологическим зонтиком которого существовал СССР, до сих пор остается одним из самых впечатляющих в мировой истории. Если взять описание Л. Фейхтвангером своей поездки в Москву в 1938 году, то в этом тексте как нигде много отсылок к будущему.

Можно искусственно поднять уровень своей культуры – представив ее проекцией будущего на современность. Но с воплощениями этой простой идеи всегда возникают колоссальные сложности.

Разберем три случая.

Япония. С. Б. Переслегин не жалеет красок для описания «японского когнитивного проекта». Однако конкретный образ будущего для Японии остается неясен. Такой яркой утопической идеи, как коммунизм, японское общество не разделяет. Лишь идея опережающего развития присутствует там в высшей степени. Люди идут в будущее, но оно слишком туманно. Даже при гигантских усилиях всего японского общества – быть первыми во всем – оказалось невозможным даже вернуть стране полную политическую и экономическую независимость.

США. Широко известный и многими раскритикованный «Конец истории» Ф. Фукуямы – это не прогноз будущего, это попытка законсервировать настоящее. Образ демократии и прав человека в 1991 году требовал немедленного всемирного воплощения. И американский футуролог прекрасно понимал, что с установлением либерализма по всему миру будут проблемы еще похлеще, чем с установлением коммунизма. Новой привлекательной идеи Pax Americana до сих пор не выработал.

СССР. Каждый может вспомнить, что страна не вынесла того слишком большого груза будущего, который на себя взвалила. Коммунизм оказался неподъемной ношей – он находился слишком далеко от настоящего. Под очередные передовые проекты, под стройки требовались сверхусилия, а эти стройки не кончались, за одними проектами следовали другие. Материальная база хронически отставала от ожиданий общества. В результате сверхбыстрой урбанизации и тяжелых военных потерь надломилось село. Как сказал В. Распутин, «без деревни мы все осиротели». Пришла усталость. Итог – Перестройка, с ее разменом гигантской страны на колбасу и видеомагнитофоны.

Итак, обе составляющие – индустрия (реальная экономика) и образ будущего (создаваемые идеалы) – критически важны. Без их гармонии невозможно создать динамичную культуру.

Поэтому для прогнозирования желательного развития России применим следующую схему. Необходимо оценить те индустриальные ограничения, которые накладывают условия РФ на разрешение основного (сингулярного) противоречия, и представить, как наиболее гуманно решить это противоречие в российских условиях, к какому образу жизни лучше стремиться.

4. Граничные условия желаемого будущего

Для России принципиально невозможно отказаться от приоритетного развития тяжелой промышленности – гигантская страна требует феерических затрат материалов и энергии, огромных вложений в инфраструктуру. Никакие высокие технологии не позволят импортировать в страну хорошие дороги и миллионы тонн металлоконструкций.

Совмещение хайтека и лоутека как двух векторов развития составляет проблему которую российское государство решает с переменным успехом.

Оборонная промышленность дает прекрасный пример подобного совмещения, однако в ней до сих пор сохраняется тот импульс, который она получила во времена СССР, когда была важнейшей отраслью экономики.

Нанотехнологии – это, по сути, попытка сделать высокотехнологичный лоутек, каким бы оксюмороном не казалось это словосочетание. Привнести открытия последних десятилетий в науки о материалах. Если проект окажется успешным, то качественный уровень российской промышленности резко повысится и, конечно же, этот проект должен осуществляться.

Однако роль подлинного объединителя может сыграть роботизация производств. Высокая степень автоматизации позволит решить кадровую проблему – не столько высвободить людей, сколько прекратить латать «кадровый тришкин кафтан», когда промышленникам приходится гоняться за токарями и фрезеровщиками высокой квалификации. Людей все равно придется возвращать из «маркетинга», но лучше пусть они будут инженерами и программистами.

Кроме того, как уже говорилось выше, с началом гонки за создание ИИ чрезвычайно возрастают риски – проигрыш в ней фатален для государства. А ведь эту гонку надо еще начать!

Ведь чтобы реально сосредоточить большие ресурсы на новом перспективном направлении развития техники, необходима политическая воля. Если весь цикл становления новой отрасли превышает длительность существования бюрократической конструкции, которая обеспечивает финансирование, то проблемы неизбежны. Так СССР «потерял» вычислительную технику с отставкой Н. Хрущева, так раз за разом «горел» талантливый авиаконструктор Р. Бартини, так застопорилось развитие экранопланов и многое другое. Тем более, что государство норовит выделить средства на собственные разработки лишь тогда, когда за границей уже ведутся интенсивные исследования того же рода.

Промежуточный вариант решения проблемы – сократить период «гонки за лидером».

Сейчас, например, Россия может разрабатывать свои стандарты программного обеспечения только в рамках англоязычных норм. С трудом получена возможность регистрировать доменные имена кириллицей. Можно создать свою операционную систему, которая окажется не хуже Windows, но когда она поступит в продажу– гарантированно устареет (потребителем такого товара станут только закрытые государственные организации). Догоняющее развитие имеет смысл, но позволяет достигать результатов лишь в пределах, заданных открытиями и техническими достижениями других стран.

Чтобы выйти из этих пределов, необходимы очень большие усилия. Современный Китай с обманчивой легкостью смог организовать у себя автомобилестроение и скоро создаст современное авиастроение, но это потребовало тридцатилетних успешных экономических реформ, гигантских возможностей государства и «близких к неограниченным» запасов рабочей силы.

Окно возможностей для России открывается с первыми теоретическими изысканиями (когда теория выходит из стадии философских рассуждений) и закрывается при появлении первых серийных изделий (запущены конвейерные линии). Необходимо буквально втискиваться в этот временной промежуток и успевать выходить на рынок с собственными теориями, патентами, изделиями, стандартами.

Деньги – для государства проблема сравнительно легко решаемая. Станки и оборудование можно купить или доработать. Людей подготовить сложнее, но, при относительно высоком уровне образования в России, собрать команду для прорыва тоже возможно. Наибольшие сложности возникают с замыканием цепи – от лаборатории до прилавка, а от него снова к лаборатории. Внедрение изобретений остается гнетущей проблемой.

Вероятно, подобная система по «наверстыванию и опережению» может быть представлена как сочетание нескольких крупных предприятий, которые осуществляют утвержденные государством программы, и набора относительно небольших команд исследователей, которые будут работать по всем возможным секторам развития технологий, на всех ориентировочно прорывных точках. Суть в том, что при осуществлении некоего разработанного плана по развитию науки всегда могут найтись люди, заинтересованные в продвижении принципиальных инноваций, во внесении в этот план дополнительных пунктов. И тут следует не пропустить момент, когда надо вкладывать большие средства. На всем громадном проблемном поле создания российского будущего он будет главной точкой выбора.

В СССР примером подобного перехода может быть судьба реактивных двигателей и ракетостроения. Первоначально ГИРД – это кучка энтузиастов, без денег, без ресурсов, без доступа к разведывательным материалам. В 30-е годы успехи подобных групп, которые получали ограниченное финансирование, позволили создать реактивные снаряды. После войны были созданы серьезные организации, которые осуществили большие проекты. Многое взяли со стороны, позаимствовали, но нужна была база, песчинка, на которой росла жемчужина ракетостроения.

Для новых проектов очень опасно бюрократическое завышение требований. Да еще и при острой нехватке времени – возникает острейшая, ничем не сдерживаемая конкуренция между КБ, институтами и академиями. Научные организации начинают вырывать друг у друга финансирование, как жадные кукушата, вдруг вылупившиеся в общем гнезде. Или процент откатов вырастает настолько, что разработка уничтожается на корню.

Никуда не исчезает основное противоречие между созданием искусственного интеллекта и оцифровкой человеческого сознания. Следовательно, важнейшим вопросом технологического развития ближайших десятилетий в России станет начало гонки за преображением.

Чтобы государство смогло пройти период возможной нестабильности, необходимо иметь доступ к набору технологий, причем получить его именно в «окне» от первых теоретических разработок до промышленного применения. Это технология производства носителей для ИИ, создания и управления ИИ, технология «оцифровки сознания» и развития оцифрованного сознания без утраты личности.

Так какой же образ будущего можно строить на основании подобного технического трамплина?

Если период сингулярности будет пройден хоть сколько-ни-будь успешно, перед обществом откроются перспективы, о которых раньше не очень задумывались. Ведь, по сути, возникнет внешнее управление человечеством. Вероятно, можно рассчитывать на подавление традиционной преступности. Скорость развития медицины будет выше скорости старения организма – это весьма близко к бессмертию. Уже эти два качества будущего задают цель, к которой можно стремиться. Однако как только человек получит увеличение срока жизни и хотя бы относительную защиту от ножа под ребро, потребуется дать ему цели в жизни. А какие они могут быть в постсингулярном обществе?

Самыми очевидными выступают две из них.

Во-первых, непрерывное самосовершенствование. Если люди отстают от машин в своем развитии, то человек может учиться всю жизнь, развиваться – и при этом у него всегда будет что-то интересное для познания. Естественно, все не будет сводиться исключительно к рациональному познанию. Сингулярность даст мощнейший импульс для развития религии – люди захотят верить в бога, потому что только на могущество высших сил будет вся надежда. Потому – духовное развитие. Скорее всего, мы переживем ренессанс религии. Как бы это странно ни воспринималось сейчас, но компьютер может оказаться лучшим зеркалом для души – он правдивее любого психолога сможет раскрыть человеку его же сомнения. Религиозные организации, естественно, не допустят машины к проведению таинств и т. п., но идея духовного самосовершенствования в симбиозе с машиной весьма перспективна.

Во-вторых, не просто самосовершенствование, но непрерывное творчество. Творчество, может быть, вторичное по сравнению с достижениями машин, однако это будет человеческое творение. От новых картин до воспитания прапраправнуков – все должно быть открыто человеку. Машина может первой сформулировать новый закон природы, она может создать ювелирное произведение много большей сложности, даже красоты, но человек сможет сделать то же самое первым из людей.

В-третьих, это идея выхода из человеческого состояния – преображения. Возникнет множество учений, которые будут рассматривать человека как первое звено, как своеобразную куколку истинно разумного существа. Это самый благоприятный для человека вариант развития событий – человечество может сохраниться именно как поставщик душ для преображения.

Тут хорошо бы сделать художественное отступление – листов на пятьдесят – и раскрыть те ценности, те вариации нового мировоззрения людей и машин, которые позволят им существовать в относительном мире. Это должна быть утопия, дерзкая до самозабвения. Она должна основываться на представлениях о справедливости, присущих русской культуре, и одновременно воплощать идеал коммунизма, как общества равенства и свободы развития личности. Очень трудно воплотить в ней идею исторической преемственности – последнее столетие отечественной истории слишком хорошо приучило людей перечеркивать прошлое, а преемственность, эволюционность в сознании преображенных необходима. Она будет основываться и на воплощении доктрины «нулевого роста» – люди должны прекрасно понимать, что наращивать потребление ресурсов им не дадут.

Но здесь я, как автор, могу сказать только, что мне пока не хватает пороху. Блуждать в очередных вариациях богоискательства и богостроительства, теургии человеческой и машинной? Нет. Отравлять внимание читателя рассуждениями – скучными и порой совершенно спекулятивными – о том, что именно должны чувствовать преображенные? Слишком легко сбиться на пустые заимствования, наделить машину человеческой сентиментальностью, жалостью или рыцарским благородством. Для серьезного прогноза необходимо значительно больше данных об особенностях мышления ИИ, о том, как может измениться сознание человека от пребывания в машине. Кроме того, если уж конструировать будущие ценности человечества, то текст должен заглядывать в душу читателя, как «Легенда о великом инквизиторе», и звать на подвиг, как «Манифест коммунистической партии».

Потому желаемый образ будущего, к которому должны стремиться люди, остается во многом фантастикой. Совершенно не ясно, какие ресурсы пожелают выделить преображенные на существование человека биологического. Можно нарисовать любую картинку – от идиллической буколики до урбанистической антиутопии, и все они пока имеют шансы на воплощение.

Пожалуй, можно дать лишь граничное условие желаемого образа будущего: человек во всех своих состояниях должен иметь перед собой перспективы. Возможность самосовершенствования не должна закрываться ни перед одним индивидом. И чем более справедливой будет эта возможность, чем больше она будет связана с качествами личности, тем более бесконфликтно смогут существовать люди и машины. Если сингулярность пройдет благоприятно, то мы получим большие человеческие ясли, в которых люди смогут сохранить свое общество и подготовить отдельных индивидов к дальнейшему развитию. Страна, которая сможет создать у себя такие человеческие ясли, сможет претендовать на целостность собственной истории.

Обобщая эти цели и граничное условие, вероятно, можно сформировать образ российской постсингулярности. Россия – это дом многих народов, где воспитывают Настоящего Человека. Не сверхчеловека (от них-то как раз будет и не продохнуть), а просто Настоящего Человека. Какие именно качества будут вкладывать в это словосочетание – сейчас сложно сказать. Вероятно, в глазах людей такой человек и после преображения сохранит привычный характер. Возможно, в глазах верующих он даже сможет сохранить свою душу. С уверенностью можно сказать одно: этот человек не должен растворяться в удовольствиях или виртуальных иллюзиях, он обязан сохранять творческое начало своей личности, даже если он осознает свою ничтожность перед возможностями ИИ. Ожидая преображения, человек должен быть достоин своего будущего величия.

В качестве итогов можно только добавить, что за последние полтораста лет Россия раз за разом пытается решить проблему кадрового голода в «элите». После очередных потрясений к руководству государством прорывались новые поколения, социальные группы, даже этносы. Однако периодические успехи не удалось превратить в систему, которая бы обеспечивала государство квалифицированными, патриотичными, да, вдобавок, еще и пассионарными кадрами. В следующие десятилетия добавится еще одно требование – разбираться в перспективах науки. При переходе от простого копирования чужих разработок к взрывному развитию потребуется гласный, явный политический выбор.

И только будущее может показать нам – сможет ли Россия участвовать в гонке за создание ИИ, за оцифровку сознания. Надеюсь, что сможет.

Надо постараться дожить.

3

Информаторий

«Малеевка-Интерпресскон: новая волна»

С 4 по 9 февраля 2012 года в поселке Репино под Санкт-Петербургом, в Доме творчества кинематографистов прошел первый семинар молодых писателей-фантастов «Малеевка-Интерпресскон».

Ведущими семинара, призванного возродить традиции легендарной «Малеевки» 1980-х, стали видные представители «четвертой волны», писатели Алан Кубатиев, Андрей Лазарчук и Святослав Логинов. За шесть дней были рассмотрены рассказы, повести и романы двадцати авторов, лучшие произведения рекомендованы для публикации в ведущих журналах и издательствах России, специализирующихся на «жанровой» прозе. Семинаристы смогли задать вопросы главному редактору «Ленинградского издательства» Александру Сидоровичу и ответственному секретарю журнала Б.Н.Стругацкого «Полдень, XXI век» Николаю Романецкому и поучаствовать в практикуме по литературному редактированию, который вели Наталья Деева, Наталья Витько и Нина Цюрупа. Александр Олексенко, один из кураторов семинара, прочитал доклад о программном обеспечении, облегчающем жизнь писателя и редактора, и рассмотрел самые вопиющие ошибки, в том числе взятые из сочинений присутствующих. Ну а в роли официального фотографа «новой Малеевки» выступила писательница Ника Батхен. С фотоальбомами, расшифровкой аудиозаписей и другими рабочими материалами можно познакомиться на официальном сайте http://interpresscon.ru/seminar.html.

Там же появится и информация о следующем семинаре, который организаторы планируют провести зимой 2013 года.

«Интерпресскон – 2012»

Двадцать третий «Интерпресскон», старейший из российских конвентов фантастики, пройдет под Петербургом, в пансионате «Морской прибой» с 6 по 9 мая 2012 года. «Интерпресскон» – это возможность лично пообщаться с ведущими писателями-фантастами России и СНГ, создателями киноблокбастеров, сценаристами популярных компьютерных и настольных игр, мастерами ролевых игр на литературные темы. «Интерпресскон» – это многочисленные презентации и семинары, доклады и дискуссии, концерты и банкеты, это традиционный «Пикник на обочине» с зажаренной на костре корюшкой и «пивные» вечеринки. Это уникальная возможность для начинающих авторов установить деловые контакты с издателями, перенять опыт старших коллег, составляющих славу российской фантастики.

На «Интерпрессконе» вручаются популярные премии в области фантастики: «Бронзовая улитка», присуждаемая лично Борисом Стругацким, почетным президентом конвента; а также премии имени Александра Беляева, «Интерпресскон», «Полдень» и «Петраэдр».

Будут работать Литературные студии для молодых.

В программу «Интерпресскона» традиционно включены доклады и дискуссии, посвященные актуальным проблемам современной фантастики и истории жанра, презентации издательств и книжных серий, концерты и кинопоказы, большой и разнообразный блок ролевых игр и награждение финалистов конкурса «Фанткритик».

Размер организационного взноса (проживание, питание, участие во всех мероприятиях):

Номер «полулюкс» – 10500 руб.

«Полулюкс» (одиночное проживание) – 14000 руб.

Номер «улучшенный» – 9500 руб.

Номер «стандартный» – 8500 руб.

Номер «эконом» – 5900 руб.

«Эконом» (одиночное проживание) – 7800 руб.

Аккредитация (без проживания и питания) – 2500 руб.

Оперативная информация в интернете:

interpresscon.ru; rusf.ru/interpresscon;

Адрес электронной почты: 2012@interpresscon.ru

Наши авторы

Станислав Бескаравайный (род. в 1978 г. в Днепропетровске, там же живет и работает). Преподаватель, кандидат философских наук, специализируется по философии науки, техники. Печатался в журналах «Реальность фантастики», «Очевидное и невероятное», в сборниках «Аэлита», в фэнзинах «Порог» и «Шалтай-Болтай». Пишет рассказы в жанре киберпанк, фэнтези. Первый роман «Жажда всевластия» опубликован в 2006 г. В нашем альманахе печатался неоднократно.

Юлий Буркин (род. в 1960 г. в Томске). Школа, армия, отделение журналистики филфака университета. Известность среди любителей фантастики принесла повесть «Бабочка и Василиск» (1991 г.). По повести «Сегодня, мама!», написанной в соавторстве с С. Лукьяненко, поставлен художественный фильм «Азирис Нуна». Роман «Осколки неба, или Подлинная история Битлз» (в соавторстве с К. Фадеевым) инсценирован театром «Скоморох» (Томск). Роман «Цветы на нашем пепле» отмечен премиями «Странник» (С.-Петербург) и «Урания» (Томск). Известен также как автор и исполнитель популярных в фэндоме песен. Сайт в Интернете: burkin.rusf.ru. В нашем альманахе печатался неоднократно.

Владимир Венгловский (38 лет). Образование – высшее техническое. Ведущий инженер-программист. Имеет около десятка опубликованных рассказов на русском и украинском языках в журналах и сборниках. Обладатель главного приза фестиваля фантастики «Карпатская мантикора» и фестиваля «Нереальное Красноярье» в 2011 г. Участник и призер многих сетевых конкурсов. Живет в Житомире (Украина).

Майк Гелприн (род. в 1961 г. в Ленинграде) окончил Ленинградский политехнический институт. Сменил множество работ и профессий. Писать начал в 2006-м, увлёкся писательством отчаянно и бесповоротно. Написал около сотни повестей и рассказов, закончил первый роман. Победитель и призёр множества сетевых литературных конкурсов. В нашем альманахе печатался неоднократно. С 1994-го живёт в США.

Юрий Иванов (род. в 1955 г. в Москве). По образованию физик твердого тела, по профессии работник «мягких» СМИ (телерадиовещание). В 1977 г. окончил МЭИ, где был известен как автор нескольких мюзиклов и фантастических рассказов для институтской печати. Первая гонорарная публикация состоялась в газете «Советский воин» в 1981 г. После 25-летнего перерыва вернулся к литературной деятельности, публиковался в сборнике «Аэлита», журнале «Уральский следопыт», в ряде альманахов и на фестивальных сайтах. Финалист нескольких сетевых конкурсов фантастического рассказа. Живет в Москве. В нашем альманахе печатался рассказ «Ботанический сад» (№ 5 за 2010 г.)

Сергей Игнатьев (род. в 1984 г. в Москве). По образованию дизайнер-график. Работал иллюстратором, художником-декоратором, полиграфистом, сценаристом, копирайтером, арт-директором. Дебютировал в фантастике в 2005 г. (сборник «Миры Ника Перумова. Хьервард»). В 2007 г. в серии ACT «Заклятые миры» вышли романы «Игры на Кровь», «Снежный вампир». Публиковался в периодической печати, призер ряда сетевых литературных конкурсов. В настоящее время работает в сфере рекламы.

Герберт Ноткин (род. в 1949 г.). Окончил Ленинградский политехнический институт и Государственные курсы иностранных языков. Работал в КБ, в НИИ, на заводе. Опубликованы переводы книг Гессе, Кафки и др. Первая «фантастическая» публикация – рассказ «Помеха» в журнале «Студенческий меридиан», 1987 г. В альманахе «Полдень, XXI век» печатался неоднократно. Живёт в Санкт-Петербурге.

Эдуард Шауров (родился в 1970 г. в Улан-Удэ). По образованию инженер-строитель. В разное время приходилось работать художником-оформителем, столяром, инженером-проектировщиком. Член «Байкальского Союза Писателей». Рассказы печатались в журналах: «Проталина», «Мир фантастики», «Реальность фантастики», «Байкал», в сборниках издательств «Астрель» и «SElena-Press». В 2010 году в издательстве «Крылов» вышел роман «Оракулы перекрестков». Живет в Улан-Удэ, работает в рекламном бизнесе.

Александр Щёголев (род. в 1961 г. в Москве). Член Союза писателей СПб. Считается одним из основоположников российского киберпанка (повесть «Сеть» в соавторстве с А.Тюриным, написанная в 1989 г.). Лауреат нескольких литературных премий. Член жюри «АБС-премии». В нашем альманахе публиковался неоднократно. Живет в Санкт-Петербурге.