/ / Language: Русский / Genre:periodic / Series: Альманах Бориса Стругацкого «Полдень, XXI век»

Полдень, XXI век (март 2012)

КоллективАвторов

В номер включены фантастические произведения: «Человек 2: Бог в машине» Олега Мухина (окончание), «Долина ста ветров» Евгения Акуленко, «Храм для матери» Марии Позняковой, «Нормальные люди» Андрея Кокоулина, «Я пришел вас убить» Павла Амнуэля, «Йо-хо-хо, и бутылка рома» Жаклин де Гё, «Скобяных дел мастер» Елены Калинчук.

Литагент «Вокруг Света»30ee525f-7c83-102c-8f2e-edc40df1930e Полдень, XXI век (март 2012) ВОКРУГ СВЕТА Москва 2012 978-5-98652-403-0 ©Текст, составление, оригинал-макет – ООО «Издательство «ВОКРУГ СВЕТА», 2012

Полдень, XXI век (март 2012)

Колонка дежурного по номеру

Александр Житинский провел на земле 71 год и 5 дней, оставаясь неизменно молодым, веселым и добрым. 25 января его не стало. Упал в снег и не поднялся. В заграничной поездке, на зимней прогулке. В финском лесу.

Он был писатель. Из самых-самых талантливых в Петербурге. В России. В наше время.

Сочинил волшебные – во всех смыслах – повести «Лестница» и «Снюсь». Блестящий роман «Летающий дом, или Разговоры с милордом». Пророческую повесть «Плывун». И еще несколько крупных и множество небольших текстов, отразивших его глубокий ум, смелое воображение, обаятельный юмор.

А еще он был лирический поэт. Настоящий. (Хотя пока что – наверное, временно – полузабытый.) Умелый и удачливый сценарист. Неутомимый издатель. Работал, как жил, – быстро. Спеша в будущее. С которым у Александра Николаевича был какой-то необъяснимый постоянный контакт, похожий на дар предвидения.

Его уход – огромное несчастье для всех, кто его знал. Потому что его присутствие в этой жизни делало ее светлей.

Самуил Лурье

Мы все осиротели. Множество людей сразу: друзья, сотрудники, коллеги, и самые пристрастные из критиков, и самые влюбленные из поклонников, и враз растерявшие свои перспективы авторы его издательства, и бесчисленные читатели, – с наслаждением читавшие его раньше, читающие сейчас и надеющиеся читать снова и опять.

Он был трудоголик и жизнелюб. Он в совершенстве познал сокрушительную силу смешного и лучше многих и многих понимал бесконечно печальное «над вымыслом слезами обольюсь». Он был мастер. Он умел в литературе все. И как же много умел он вообще в жизни! Издатель, профессиональный организатор литературно-издательско-го процесса, и еще – меломан-профессионал, самый крутой из рок-дилетантов, и еще – вот странно – абориген Интернета… Господи, да о чем говорить: он был просто светлым, умным, добрым человеком! Он был человеком РЕДКИМ! И мы будем всегда помнить его именно таким. Потому что редкие люди встречаются редко.

Борис Стругацкий, Надежда Вельская, Андрей Измайлов, Святослав Логинов, Евгений Лукин, Сергей Лукьяненко, Елена Минина, Сергей Переслегин, Николай Романецкий, Вячеслав Рыбаков, Михаил Успенский, Александр Щёголев

1

Истории. Образы. Фантазии

Краткое содержание начала романа Олега Мухина «Человек 2: Бог в машине»

В 1969 году Алан Бин, один из членов экипажа «Аполлона-12», обнаружил, что на лунной станции «Сёрвейер 3» имеется только один блок электронной аппаратуры, хотя на предыдущих было по два.

Через много лет странные события происходят в разных концах мира…

В Музее астронавтики неизвестный посетитель подменяет блок, снятый когда-то с лунной станции «Сёрвейер 3», на фальшивый, унося настоящий с собой.

Рядом с лондонской богадельней, где доживает свои дни семейная пара стариков, исчезает уличная телефонная будка…

Спивающемуся меломану Артему Комарову, почитателю группы «Pink Floyd», доставляют весьма странную посылку из Лондона – уличную телефонную будку, для звонка из которой требуется знание некоего неизвестного кода…

В это же самое время ликвидатор по кличке Хет-трик получает задание уничтожить Аналитика, но попадает в ловушку и вынужден пойти на сотрудничество с Аналитиком…

А знаменитый русский путешественник видит выходящий из океанских глубин зеленый луч и оранжевый шар, летающий над яхтой…

Астронавт Алан Бин во время выхода в космос для осмотра станции «Скайлэб» обнаруживает пролетающую мимо и отправляющуюся к Земле телефонную будку…

И прочее, и прочее, и прочее…

К такой же вот точно будке подходит в качестве содержимого украденный в музее блок с лунной станции «Сёрвейер 3» – это выясняет Аналитик.

А Комаров, которому сообщают некий номер, использует его в качестве кода, и тогда телефонная будка начинает работать: Артема приглашают в Машину… Выясняется, что телефонная будка – прибор для исполнения желаний, способный одарить желающего чем угодно. Надо только набрать номер выбора или связаться с оператором.

Узнавший о том же Хет-трик все-таки убивает Аналитика.

Артем Комаров заказывает денег, вина, женщину Жанну и отдых на курорте.

А Хет-трик желает побывать участником событий всемирного значения: террористической атаки на нью-йоркские башни-близнецы, убийства Джона Кеннеди и т. п.

Отдых с Жанной на курорте в Гонолулу быстро вызывает у Артема приступ скуки. Возникает проблема: какие еще найти развлечения?

И Артем решает связаться с оператором…

Олег Мухин

Человек 2: Бог в машине

Роман

Глава пятая.[1]

Оператор

3

– Оператор?

– Да, Артём. Я вас слушаю.

– Откуда вам известно моё имя?

– Как же мне его не знать? Я координирую этот проект.

– Какой ещё проект?

– Проект «Телефонная будка».

– Так, значит, я участвую в проекте?

– Конечно.

– А меня кто-нибудь спросил, хочу ли я в нём участвовать?

– Если бы спросили, не исключено, что вы бы отказались, а ваша кандидатура нам очень подходила. Вас выбрал компьютер.

– Чем я ему так понравился?

– Живёте уединённо, не имеете родственников, по возрасту подходите. И так далее. Для чистоты эксперимента это как раз то, что нужно.

– В чём смысл эксперимента?

– Не могу сказать. Потому что, какой же это тогда эксперимент? Ведь он ещё не закончен. Проект «Телефонная будка» продолжается.

– Ладно. А кто проводит эксперимент? Похоже, применяются какие-то новейшие технологии.

– Вы угадали. Это совместный проект Силиконовой долины и Манчестерского технологического института.

– То есть все появления из ниоткуда заказанных мной вещей это их ноу-хау?

– Абсолютно верно. Телефонная будка является приёмником-передатчиком.

– Мгновенная переброска на расстояние материальных объектов, я так понимаю?

– Вы правильно понимаете.

– Хорошо. И что же, только я один участвую в эксперименте?

– Эксперимент проходит по всему миру. В России, кроме вашей, установлено ещё двенадцать таких телефонных будок. В различных городах.

– Значит, моя будка – тринадцатая?

– Ну, если вы суеверный человек, можете считать её первой или седьмой. В зависимости от вашего счастливого числа.

– Угу. О’кей, оператор. Кстати, как мне к вам обращаться? Имя у вас имеется?

– Лучше всего, если вы будете называть меня просто оператором.

– Ну, что ж. Тогда такой вопрос: по окончании проекта вы вернёте себе назад полученные мною деньги?

– Всё, что вы попросили и ещё попросите, останется у вас.

– То есть пока не закончился эксперимент, можно грести деньги лопатой?

– По секрету скажу вам, те двенадцать россиян, что с вами участвуют в проекте, только тем и занимаются, что требуют у будки деньги. Дальше первой опции они не продвинулись. Вы единственный, кто позвонил оператору.

– А долго ещё продлится эксперимент?

– Этого я тоже вам сказать не могу.

– Ладно. Хорошо. Есть ли какие-нибудь дополнительные опции у будки кроме указанных?

– Чего бы вам хотелось?

– Могу ли я, например, наказать тех людей, которые так или иначе обидели меня?

– В принципе это можно устроить. Будка позволяет исполнить многие ваши сокровенные желания. Даже побывать в прошлом и встретиться с интересующим вас человеком.

– Правда? Ого! Машина времени! Можно перемещаться и в прошлое, и в будущее. Вот здорово!

– Только в прошлое. Будущее ведь ещё не наступило. Для путешествий в прошлое есть одно обязательное условие.

– Какое?

– Там нельзя ничего менять.

– Понятно… А такой вот вопрос…

– Давайте.

– Летела стая, совсем небольшая, сколько было птиц и каких?

– Не понял вас. Какая стая?

– Совсем небольшая. Сколько было птиц и каких?

– Не понял.

– А я вообще с живым человеком разговариваю или с компьютером?

4

Лунный пейзаж был как настоящий. На стенах павильона висели огромные цветные фотографии лунной поверхности, сделанные 40 лет назад, во время экспедиций «Аполлонов». Все фотографии отражали особенности лунного рельефа, и только одна была исключением – классическая фотография Эдвина Олдрина, в белоснежном скафандре стоящего на поверхности Луны и глядящего в объектив фотоаппарата. Естественно, лица Эдвина видно не было, а в чёрном стекле светофильтра его шлема отражалась фигура Нэйла Армстронга и часть угловатой конструкции посадочного модуля.

– «Спайдер Машина» – абсолютно автономная, – рассказывал Фриц. – Даёшь ей конкретное задание, а как его выполнить, она сама решает. Наша «Паучиха» обладает разумом.

– Так уж и разумом, – усомнился Ричард.

– Можно проверить, – Фриц обещающе улыбался.

– Ну что ж… – Ричард на минуту задумался, – сделаем так.

Он вытащил мобильный телефон из внутреннего кармана

тонкой шелковистой курточки с яркой круглой эмблемой и с надписью «Virgin Lunar» на груди и сказал:

– Задача следующая. Spider Machina должна найти эту вот штучку. Положи-ка её вон в ту яму, а сверху камнем накрой.

– Понятно, – сказал Фриц, всё ещё довольно ухмыляясь.

– Это первая часть задания, – добавил Ричард.

– А какая вторая?

– Потом скажу.

– Gut.

Главный инженер Бременского института искусственного интеллекта взял телефон, отнёс его в указанный Брэнсоном маленький кратер, надвинул на лунку один из валунов, в беспорядке разбросанных по лунному ландшафту, затем подошёл к компьютеру и что-то там над ним поколдовал.

Spider Machina действительно была похожа на паука. Никаких колёс, вместо них – восемь суставчатых насекомоподобных ног. Как только сигнал был получен, она довольно резво добралась до искомой точки, благополучно обойдя опасные провалы, встретившиеся ей на пути. Потом рукой-манипулятором освободила вход в воронку и вытащила оттуда телефон. Фриц при этом стоял рядом с Ричардом, не вмешиваясь в процесс, и продолжал улыбался.

– Замечательно, – сказал Брэнсон, – а теперь пусть «Паучиха» позвонит с моего телефона на твой.

Фриц улыбаться перестал. Он озадаченно поводил указательным пальцем по переносице, снова сходил к компьютеру и снова над ним поколдовал.

Spider Machina ничего не делала минут пять. Обдумывала ситуацию. Пальцы на руке-манипуляторе были слишком толстые, чтобы нажать на маленькие кнопки мобильного телефона. И когда уже Брэнсон готов был колкой шуткой поддеть Фрица, «Паучиха» вдруг совершенно неожиданно двумя пальцами, как плоскогубцами, перекусила кончик одной из антенн, торчащих из её кубической головы, а потом подняла из пыли тонкую проволочку и именно ею начала отыскивать в меню номер телефона своего хозяина.

5

«Чем ты лучше чудовища Мэнсона? Да ничем, ты такой же убийца, как и он. – Но я же никогда не убивал женщин. Ну и что? Ты даже хуже его. – Почему это? – Потому что ты убивал по приказу. Тебе приказывали, ты убивал. Тебе приказывала партия, тебе приказывала власть. А ему никто не приказывал. Он был сам по себе. Ты ведь играл в чужие игры, обслуживал систему. – Я такая же жертва, как и Чарльз Мэнсон. Я продукт извращённого общества. Общества, имеющего двойную мораль. Общества, которое, с одной стороны, восхваляет убийство, а с другой, осуждает. Чингисхан, Наполеон, Мао Цзедун, Сталин – все они убийцы, а общество возвело их в ранг выдающихся исторических личностей. Только Гитлер со своими газовыми камерами и крематориями выпадает из этого списка. Не было бы «фабрик смерти», наверняка, памятники бы в его честь понаставили. Люди всегда занимались убийством: убивали себе подобных, убивали животных. Они едят мясо меньших братьев своих, покупая его в магазине, и при этом чувствуют себя непричастными к убийству, поскольку сами убийством не занимаются. По этому поводу хорошо сказал Оззи Осборн: “Я бы хотел открыть ресторан. И каждый раз, когда клиент заказывал бы бифштекс, я бы приводил живую корову и резал её у него на глазах”. Люди убивают каждый день. И каждый день рекламируют убийство. Разве Роман Полански, снимающий фильмы о насилиии и жестокости, косвенно не содействовал банде Мэнсона, зверски убившей его жену?.. Чёрт!»

Он неловко взялся за бутылку, и та, выскользнув из руки, упала набок, расплескав остатки коньяка на стол. С полированного дерева коньяк струйками потёк на персидский ковёр. «Хрен с ним, – подумал Хет-трик, – сейчас ещё закажу. Будка даст мне, что пожелаю». Он оглядел преобразившийся ангар. Здесь было всё для комфортного проживания холостого мужчины: диван-кровать, два стула, стол, электрообогреватель, кухонная плита, холодильник, санузел, душевая кабина, ковёр, кондиционер, торшер, телевизор, компьютер. Пачки денег и золотые слитки ему пришлось вернуть через функцию «Оператор». Чтобы не мешали. А вот целый магазин игрушек, тоже оставшийся после Аналитика, Хет-трик развёз по детским домам. Он туманно посмотрел на телефонную будку, из открытой двери которой выглядывали скомканные, брошенные им впопыхах вещи образца 1969 года. Вернувшись из Лос-Анджелеса, он сразу же отправился в душ, словно хотел отмыться от той грязи, в которую давеча довелось окунуться.

«А ведь Аналитика никто не приказывал тебе убивать. Тут ты с Мэнсоном одинаков. Зачем ты его убил? Из-за выгоды, из-за корысти? Аналитик сошёл с ума, он мне был бы только обузой. Он уже самому себе был не нужен… И всё равно не я монстр и не Мэнсон. Чудовище, порождающее чудовищ, – это само общество. Тварь-матка из фильма Джэймса Камерона “Чужие”».

6

Лизавета всегда хотела стать королевой. Правда, с фамилией ей не повезло. В девичестве она носила фамилию, которая не только не была благозвучной, но и оскорбляла её обладателя. Фамилия у Лизаветы была Педерашко. В детстве это обстоятельство не имело особого значения, а когда девочка подросла и стала девушкой, тут-то и возникли проблемы. Одноклассники дразнила её до слёз. Поэтому при первой же возможности Лизавета выскочила замуж. Мужа она не любила, а выбрала его себе главным образом из-за очень подходящей фамилии – Царский.

Став Елизаветой Царской, выпускница института иностранных языков прекрасно понимала, что даже с такой роскошной фамилией ей до настоящей королевы Англии, до королевы Елизаветы, ещё, ой, как далеко, и поэтому она решила сделать следующий шаг к своей заветной цели – развестись и выйти замуж за иностранца. С первой половиной задачи она справилась великолепно, отобрав при разводе у бывшего мужа однокомнатную малогабаритную квартиру. А вот выйти замуж за иностранца оказалось не таким-то уж и простым делом. Поскольку, во-первых, Лизавета была некрасива, и богатые иностранцы не обращали на неё никакого внимания, а, во-вторых, те иностранцы, которые всё же обращали на неё внимание, были, как правило, альфонсами.

Во время знакомства с Артёмом Лизавета работала в школе скромной учительницей английского языка, ненавидящей весь мир: своих родителей – за то, что те имели такую дурацкую фамилию, и за то, что она родилась некрасивой, правительство – за то, что оно платило ей нищенскую зарплату, мужчин – за то, что те её не любили, и королеву Англии – за то, что та была королевой Англии, хотя на вид почти ничем не отличалась от престарелой матери Лизаветы.

После успешной продажи «Человека с лампочками» ещё одна невероятная удача улыбнулась мисс Царской. Ей наконец-то посчастливилось познакомиться в Сети с симпатичным богатым англичанином, с которым у неё завязалась длительная любовная переписка. Лизавете нравилось всё: внешность англичанина (он даже был чуть-чуть похож на Джеффа Линна), его хобби, его двухэтажный дом, его автомобиль, его туристический бизнес, а самое главное то, что он приходился дальним родственником некоей Кэролайн Фрэйд, ставшей относительно недавно женой Чарльза Спенсера, который в свою очередь являлся – о, боже! – братом покойной принцессы Дианы.

Такой уникальный шанс выпал в жизни Лизаветы впервые. И она готова была на всё, лишь бы приблизиться к особам королевской крови, то есть к своей мечте. Единственное препятствие заключалось в том, что наученная горьким опытом общения с мужчинами она решила перестраховаться и выслала своему любимому не настоящую свою фотографию, а обработанную на компьютере подделку. Англичанин, конечно же, влюбился в присланное ему фото. Но на самом деле для того, чтобы соответствовать представленному на нём изображению, Лизавете необходимо было снова посетить пластического хирурга, ранее уже придавшему её формам некоторую соблазнительную округлость, а денег у неё на эту операцию пока ещё не было. И она их собиралась взять ни у кого иного, как у Артёма.

7

– «Каждый раз, когда мы сворачиваем доллар в трубочку, мы душим президента».

– Нормально.

– А вот ещё: «Деньги можно швырять на ветер, пока ветер дует в твою сторону».

– Неплохо.

– «Зачем мне изучать эту грёбаную математику, если у меня достаточно денег, чтобы купить себе грёбаный калькулятор?»

– Оригинально.

– Но это так, для затравки. Сейчас поинтереснее прочитаю. «Библия – важнейшее литературное произведение, но когда люди умирают за слова, написанные на бумаге, – это странно и опасно!»

– Угу. Это уже посерьёзнее будет.

– А как тебе такое высказывание: «Война христианства с дьяволом всегда была борьбой с самыми естественными человеческими инстинктами – потребностью в сексе, насилии и самодовольстве – и отрицанием принадлежности человека к миру животных. Идея рая – это просто христианский способ устроить на земле ад».

– Церковники на него не обиделись?

– Папа Римский предал анафеме.

– Прекрасно. Нынешний Папа предаёт анафеме рок-музыканта, а во время Второй мировой тогдашний Папа с Гитлером дружил.

– Нет, тогдашний Папа с Гитлером не дружил, хотя к фашистам относился лояльно. Приятелем Гитлера был муфтий Иерусалима. Но не всё так однозначно. С одной стороны, тысячи католических священников в концлагерях сидели, а с другой стороны, высокопоставленные чиновники Ватикана помогали скрываться от правосудия нацистским преступникам, в том числе Адольфу Эйхману и доктору Йозефу Менгеле.

– А ты в курсе, что на оккупированных советских территориях при поддержке немецкого командования открылись десятки тысяч церквей?

– В курсе… Я тут недавно выяснил, за что именно католическая церковь судила Галилео Галилея. Оказывается, его утверждение, что Солнце неподвижно стоит в центре мира, а Земля движется вокруг Солнца, прямо противоречило Святому Писанию, где говорится совершенно обратное.

– То есть Библия не в курсе, что Земля вертится.

– Выводы относительно компетентности «единственного истинного учения» напрашиваются соответствующие. Но мы отвлеклись. Напоследок ещё одна цитата Мэнсона: «Почти все, кого я встречал в своей жизни, не понимали, что сатанизм состоит не в ритуальных жертвоприношениях, раскапывании могил и поклонении дьяволу. Дьявол не существует. Сатанизм – это поклонение самому себе, потому что только ты ответственен за свои собственные добро и зло».

– Верно подмечено… Вообще, Саша, ты меня удивил. Я полагал, что, кроме истории Третьего рейха, ты больше ничем не интересуешься.

– А меня удивил Мэрилин Мэнсон. Ведь музыку его я терпеть не могу. А ещё удивил ты. Не думал я, что так быстро восстановишь своё материальное положение, найдёшь высокооплачиваемую работу, долг мне вернёшь. Ты свои вещи у Рок-н-ролла выкупил?

– Не успел. Умер Рок-н-ролл…

– Да ты что!

– От разрыва сердца. Пришёл он как-то раз домой, а всё его годами нажитое имущество исчезло. Расстроился он и умер.

– Нашли воров?

– Странное дело. Ни взлома, ни отпечатков пальцев. Ничего обнаружено не было.

– Ситуация… Белые тапки – эмблема печали. Слышь, Арт, а что с телефонной будкой? Чем история-то закончилась?

– Ничем. Я будку вместо шкафа использую.

– Прикольно. Ну, ладно, спасибо, что позвонил, поздравил с юбилеем. Юбилей – репетиция похорон.

– Ха-ха-ха! Как появишься в городе, заходи. По стаканчику опрокинем… Эй, погоди, не отключайся. Забыл тебя спросить: если бы у тебя была машина времени, и ты бы встретился с Гитлером, какой вопрос ты бы ему задал?

– Какой вопрос? Почему он в сорок третьем не заключил мир со Сталиным? А зачем тебе?

– Просто хотел узнать.

8

К трём часам ночи они закончили съёмки Крабовидной туманности и пошли отдыхать, поскольку в журнале наблюдений время с трёх до пяти значилось, как резервное, и никаких дополнительных программ на этот период там запланировано не было. Оба они, обсуждая новые возможности телескопа в связи с установкой на нём мультиобъектного спектрометра ближнего инфракрасного диапазона во время недавнего техобслуживания «Хаббла» экспедицией «Discovery», удалились в соседнюю аудиторию, а я остался в аппаратной, потому что был так потрясён панорамой глубокого космоса, что спать мне пока не хотелось.

Я приготовил кофе, устроился во вращающемся кресле за рабочим столом и посмотрел на экран монитора. Там вместо далёкой Крабовидной туманности теперь был сектор неба, видимый астронавтами с борта «челнока». Ничего интересного. Я представил, как это будет потрясающе, когда я когда-нибудь в будущем в качестве шефа проекта по поиску внеземной жизни вот так же, как сейчас, буду сидеть за компьютером и одним нажатием кнопки управлять многотонным космическим глазом, висящим в верхних слоях земной атмосферы. Я представил, как отсюда, из университета Хопкинса, нацеливаю «Хаббл» на какой-то находящийся на расстоянии десятков световых лет участок вселенной и – о, чудо! – вижу инопланетный корабль на фоне россыпи разноцветных звёзд.

За стеной давно уже стихли разговоры моих руководителей, а я всё ещё не спал, воображая, каким бы мог быть на вид звездолёт пришельцев. Скорей всего, размышлял я, это будет никакое не «летающее блюдце» и совсем не такой корабль, который мне довелось видеть в фантастическом фильме Ридли Скотта, а, наверное, нечто совершенно другое. Но то, что я непременно пойму, несмотря на его внеземную конфигурацию, что это именно чужой корабль, в этом я был абсолютно уверен.

Я сидел в кресле за рабочим столом, пил кофе, мечтал о том, как прославлюсь и как мне дадут Нобелевскую премию. И совершенно случайно обратил внимание на какое-то движение, происходившее на мониторе компьютера. Приглядевшись, я понял, что в поле зрения телескопа попал некий объект, летящий над Землёй. Мало того, навстречу ему двигался ещё один, аналогичный. Мне было прекрасно известно, что огромное количество спутников запускается в космос, поэтому я не удивился увиденному. Подумал только, сейчас вот они разлетятся, и я пойду спать. Но произошла странная штука – спутники не разлетелись, а столкнулись. Точнее даже не столкнулись, а… состыковались. Две светящиеся точки образовали одну, которая, что любопытно, не продолжила свой полёт, а повисла на одном месте.

Я знал, на какие кнопки нужно нажать, чтобы получше рассмотреть странное явление. Приблизив точку и наведя на резкость, я не поверил собственным глазам. Это действительно были два спутника. Один большой, продолговатый, с разными всякими полусферами и усечёнными конусами, а другой – маленький, почти идеально круглый, шарообразный. И что-то там между ними происходило, какой-то процесс. Что это за процесс я очень скоро понял. Потому что буквально через несколько минут от большого спутника не осталось и следа. Его поглотил маленький, скушал, так сказать, по кусочку. И, что самое удивительное, маленький спутник при этом сам не увеличился в размерах. Съев своего собрата, маленький спутник, как ни в чём не бывало, снова продолжил движение, исчезнув из поля зрения телескопа.

Что это было? Чему свидетелем я стал? Получалось, что по орбите Земли ходит спутник, который зачем-то съедает другие спутники. Но с какой целью? Загадка. Тем не менее, я не стал будить моих учителей, я не стал звонить в Центр космических полётов Гаддарда. Потому что подумал, а вдруг то, что я увидел, каким-то образом связано с секретными военными проектами NASA, и если это так, а, скорее всего, так оно и есть, то у меня, обычного студента-практиканта, которому благодаря хорошим оценкам посчастливилось поучаствовать в одном из научных экспериментов университета, могут быть большие неприятности, если я буду задавать лишние вопросы. И тогда мне не видать моей будущей Нобелевской премии, как не видать Крабовидную туманность невооружённым глазом.

9

– А ты здорово похорошела, – сказал Артём, – буквально расцвела. За время моего отсутствия стала ещё более желанной. Честно признаюсь, не ожидал.

Розовое облегающее платье очень шло Лизавете и сидело на ней, как на манекенщице. Заметно увеличившиеся груди и ягодицы выглядели довольно сексуально.

– Это я в фитнес-зале занимаюсь и на особой диете сижу, – объяснила она.

Макияж хоть и придавал Лизаветиному лицу некоторую привлекательность, но до названия «симпатичное» оно явно не дотягивало.

– Я смотрю, ты и картину Торгерсона на самое видное место повесила. А какая роскошная у неё рамка! Удивила, ну просто удивила.

Лизавета повращала туда-сюда головой, потрясла мелкими кудряшками. Обольстительно улыбнувшись, сказала:

– Золотую рамку, между прочим, мне на заказ делали. Я цвет золота обожаю. Кстати, Артюша. Если бы рядом с «Человеком» поместить «Два лица», ещё лучше бы смотрелось. Я бы для «Двух лиц» серебряную рамочку купила.

Артём через соломинку отпил «Кровавой Мэри», подумал: «А сколько лиц у тебя?», но от него Лизавета услышала совершенно другое:

– Если Солнышко будет тёплым и ласковым, то я ему и вторую картину подарю.

Лизавета подтянула чулок-паутинку, промокнула платочком губы, закурила длинную сигарету. По комнате начал расползаться ментоловый аромат.

– Если бы ты почаще ко мне заходил, то и тепла от Солнышка было бы больше.

«Обиженную из себя строит, сейчас я погляжу, что у тебя внутри на самом деле».

Артём приложил к уху мобильный телефон, сказал:

– Алло, оператор. Моя девушка любит цвет золота. Пусть у неё на пальце появится золотое кольцо.

У Лизаветы сигарета вывалилась изо рта, когда её взор кольнул блеск бриллианта.

– Что? Откуда? Как ты это сделал?

И так слегка выпученные глаза Лизаветы стали вываливаться из орбит.

– Волшебный телефон, Лизонька. Исполняет любые желания, – гордо заявил Артём, вальяжно развалившись на диване.

– Разыгрываешь. Фокусы. Такого не бывает.

Лизавета глупо улыбалась, совершенно обалдев от внезапно появившегося на мизинце кольца.

– Ещё как бывает. Секретные военные разработки англичан. Тайное оружие Джеймса Бонда. Нашёл у отца в сейфе. Сейф у него за книжными полками стоял, представляешь?.. Сама попробуй. Пожелай чего-нибудь.

Артём отдал телефон Лизавете. Мобильник был красного цвета. На лицевой стороне вверху красовалось изображение золотой короны, ниже шла чёрная надпись «Telephone».

– Куда нажимать?

– Тачфон, Лизонька. Кнопок нет. Я уже всё включил. Говори, что тебе надо. Оно и появится.

Сначала Лизавета попросила к кольцу бриллиантовые серёжки, потом к бриллиантовым серёжкам ожерелье. Потом, когда перед зеркалом закончились охи и ахи, вошла во вкус и заказала настоящую царскую корону, обсыпанную драгоценными камнями, а потом… Потом она как-то виновато посмотрела на Артёма и тихонечко сказала:

– Хочу, чтобы Артём Комаров исчез из моей жизни. Пусть он убирается от меня к чёртовой матери, к чертям собачьим, этот рыжий идиот.

И дико, по-сатанински расхохоталась.

Но ничего не произошло. Артём никуда не убрался. Ни к чёртовой матери, ни к чертям собачьим. Как сидел он на диване, так и продолжал сидеть. В его руке тоже появился красный мобильный телефон, и он сказал в него всего лишь четыре слова:

– Оператор, опция номер одиннадцать.

Первым взорвался Лизаветин язык. Вытянулся намного длиннее её длинного носа и хлопнул, словно новогодняя петарда. Затем взорвались сиськи. Быстро увеличились до чудовищных размеров и разлетелись на мелкие кусочки, обдав Артёма волной кровавых ошмётков. Затем взорвалась задница. Обе ягодицы лопнули, как два исполинских нарыва, забрызгав поддельными внутренностями стену с поддельной картиной. А напоследок взорвались глаза. По максимуму вылезли из глазниц и брызнули слизью-сукровицей. Лизавета, издав прощальный хрип, замертво грохнулась на пол.

Артём, вынув соломинку, отхлебнул большой глоток «Кровавой Мэри», поглядел на бокал, громко сказал:

– Это же не «Кровавая Мэри». Это же «Кровавая Лиза».

И как-то нехорошо рассмеялся.

Глава шестая

Вкус крови

1

Одна из версий была такая – Норму Джин убили братья Роберт и Джон. С помощью спецслужб. Но, если честно, я в неё не верил. Я больше склонялся к версии, что в смерти Нормы виноват её семейный доктор-психотерапевт Ральф Гринсон, который прописал пациентке два несовместимых препарата. Врачебная ошибка. Что-то типа трагической смерти Майкла Джексона. Однако действительность оказалась, как всегда, мерзкой и подлой.

Третьего августа Джон позвонил Роберту и попросил приехать. Я перехватил звонок и отправился вместо него. Встреча состоялась в Овальном кабинете, в наше время прославившемся благодаря нашумевшему случаю с Биллом Клинтоном и Моникой Левински. Подмены Джон, естественно, не заметил. Как он мог её заметить, если даже Норма никаких отличий от Роберта во мне не нашла? А ведь мы с ней провели семь умопомрачительных ночей. Конечно, Норма не Зинаида – она просто большой избалованный ребёнок! – но все эти семь ночей доставили мне поистине грандиозное удовольствие.

Джон начал с того, что кабинет не прослушивается и поэтому мы можем говорить откровенно, но я уже и так по его лицу понял, что разговор будет серьёзный. Я был почему-то уверен, что Джон, узнав о связи Роберта с Нормой, приревновал и поэтому будет настаивать, чтобы я вернул ему его любовницу. На самом деле он ничего такого не сказал, а сказал, что президентом он всего лишь шесть месяцев, и ему непременно хочется пробыть весь срок. Но поскольку Норма Джин в последнее время стала вести себя непредсказуемо (из-за марихуаны), то он очень опасается, что она, может быть, сама того не желая, проболтается об их отношениях прессе, и тогда он вылетит из Белого дома, словно пробка из бутылки шампанского.

И ещё он сказал, что я должен ему помочь как министр юстиции – подключить спецагента и окончательно решить проблему. То есть явно намекнул, что Норму Джин нужно на тот свет спровадить. Я, как это услышал, аж вспотел весь от злости, но виду не подал. А подумал, ну ты и сволочь, аристократ грёбаный, чистюля, национальный герой Америки, хорошо, что я тебя через годик собственноручно грохнул – а я-то, дурак, расстраивался, что из снайперской винтовки тебе полголовы снёс. А когда чуть-чуть поостыл, то ещё подумал, что я сам себя в угол-то загнал. И что эту ситуацию мне придётся разруливать, так же, как обычно я другие деликатные ситуации полжизни своей разруливал, – «по-мокрому».

Потому что Норма Джин должна умереть пятого августа, то есть послезавтра. Но принимать снотворное и антидепрессант она вряд ли будет, даже если врач ей их и прописал. Так как откуда у неё возьмётся дурное настроение, если мы с ней любовь вовсю крутим? Заигрался я, увлёкся, надо было раньше сматываться и на эту встречу не ходить. Они бы её без меня грохнули. Два братца-мясника. А теперь-то Роберт не в курсе, что Джон затеял. Ладно, придётся принять ещё один грех на душу. Да и какая в принципе к чёрту разница, от чьих рук – американского «шакала» или русского – умрёт Норма Джин, известная всему миру, как Мэрилин Монро?

2

На интернетовском видео Жак показался Ричарду маленьким, щупленьким, несколько уставшим от жизни старичком. В действительности же Фреско в свои только что исполнившиеся 95 представлял собой очень энергичную, спортивного телосложения личность. Даже его помощница Роксана, на вид годившаяся Жаку как минимум в дочери, казалась менее подвижной и менее тренированной. Обстановка, в которой они вели беседу тет-а-тет, полностью повторяла обстановку в фильме «Zeitgeist»: тот же кремового цвета диван с разноцветными подушками, те же желтоватые кресла, та же современная чертёжная доска, те же футуристические картинки на заднем плане.

На картинках были изображены круглые симметричные города, авангардные здания, ракетоподобные магнитопоезда, необычные орбитальные станции. Ричард не мог избавиться от ощущения, что он попал в конструкторское бюро будущего. И не только в конструкторское бюро новой техники, но и в конструкторское бюро нового человека. Промышленный дизайнер и социальный инженер был в стареньком тонком чёрном свитере, в сильно потёртых джинсах, на его ногах были облезлые коричневые туфли, на левой руке – дешёвые часы в корпусе из нержавейки. Но то, о чём говорил этот невзрачный лобастый человечек, было, по мнению Ричарда, дороже золота.

– Давно за вами наблюдаю, – сказал Фреско. – Питаю большую симпатию к вашей деятельности, направленной на внедрение в жизнь передовых прогрессивных технологий. Поскольку именно благодаря технологиям человечество движется вперёд. Технологии решают проблемы, а не политики.

– А я был очень потрясён идеями, изложенными вами в том документарии, – Брэнсон решил ответить комплиментом на комплимент. – Вы просто и доходчиво объяснили, в чём корень зла сегодняшнего мира. Прямо сознание мне перетряхнули.

– Да, деньги это самый главный бог нашего общества. Каждый день миллиарды людей просыпаются с верой в доллар. Каждый день люди идут на работу, мотивированные тем, чтобы получить зарплату. Работа это оплата рабства. Денежная система – высшая форма религии на планете. Все народы поклоняются ей. Своими лекциями я пытаюсь показать людям, что общество, основанное на денежной системе, антигуманно по своей сути. Это пагубный путь. Большинство преступлений на земле совершается из-за денег.

– Выходит, теория заговора всё-таки существует?

– Разумеется. Нынешний порядок вещей выгоден транснациональным корпорациям, стремящимся к глобализации. Монополия на товары и услуги порождает дефицит. Дефицит, напрямую связанный со сверхприбылью, заставляет потребителей платить цену, несоизмеримо большую, чем эти самые товары и услуги реально стоят. Корпорации руководят всей мировой политикой. Главы правительств – как правило, ставленники корпораций. Правительства же продолжают поддерживать тот механизм, который позволяет им оставаться у власти. Путём пропаганды рабам навязываются ложные незыблемые ценности.

– Компания Virgin тоже входит в число заговорщиков? Как вы считаете?

– Самокритично. Мне нравится ваша ирония. Ну, с одной стороны, вы играете по тем же правилам, значит, вы поддерживаете систему. Но, с другой стороны, вы пытаетесь изменить законы – ищите альтернативные виды топлива, новые источники энергии. Если вы к тому же откроете университеты, обучающие молодых людей ресурсо-ориентированной экономике, так вообще вам будет честь и хвала… Я слышал, на своём собственном острове вы периодически устраиваете вечеринки для работников вашей фирмы… По правде сказать, да и вы сами прекрасно об этом знаете, компании Virgin ещё очень далеко до таких чудовищ, как, например, Exxon Mobile или General Motors.

– Как вам кажется, что движет боссами этих корпораций, ведь все мы смертны? Какой смысл в безостановочном делании денег, если ты не вечен?

– Ими движет то же, что и вами. Личное эго и ещё раз личное эго. Отличие в том, что вы задумываетесь над такими вопросами и поэтому начинаете вести себя по-другому, не так как они, а они не задумываются.

– Получается, всё дело в складе ума?

– Именно. Вот для этого-то и нужны независимые учебные заведения, которые целенаправленно и повсеместно прививали бы молодёжи свежие мысли, избавляли от прежних догм. Уверен, наши потомки, изучая историю, будут только диву даваться, какими мы были глупыми, живя в обществе, где правил капитал, и годами ничего в нём не меняя.

– Подождите-ка, но социалистические революции пытались изменить мир в лучшую сторону, и что в результате получилось? Советская Россия снова вернулась к капитализму. Её европейские сателлиты – тоже. Социалистический Китай переродился в рыночную сверхдержаву. И так далее. Остались только Куба и Северная Корея. Но и у них счастье для каждого отдельно взятого человека как-то дурно пахнет. Не хотел бы я жить ни там, ни там. Самый главный вопрос: как изменить старый мир без крови и последующего тоталитаризма? Как на деле построить экономику, основанную на ресурсах, предлагаемую вами? Только через образование?

– «Проект Венера» не призывает к насилию и крови. Изменения в обществе должны происходить естественным образом. Как конкретно можно повлиять на систему? Нужно начать с себя. Нужно отказаться от службы в армии. Не смотреть лживые передачи по телевидению. Не ходить на выборы. Не относить деньги в банки. Можно рассказывать правду во Всемирной паутине – в самом свободном средстве массовой информации. Интернет – всевидящее око, изобличающее негодяев. Что же касается различных общественных строев, то и фашизм, и социализм, и капитализм, и коммунизм были основаны на денежной системе, и поэтому отличий между ними, на мой взгляд, не так уж и много.

– Мне кажется, пройдёт не одна сотня лет, прежде чем ваш «Проект Венера» осуществится. Нынешних людей практически невозможно расшевелить. Пока они не станут умирать в массовых количествах, их мозги не начнут думать.

– Кто знает. Может быть, нужен всего лишь один громкий крик, чтобы лавина сошла.

– А вы романтик. Я больше склоняюсь к мысли, что искусственный разум появится на Земле гораздо раньше идеального человеческого общества. И искусственный интеллект не уживётся с человеком. Мы просто не успеем побыть счастливыми.

– Знаю-знаю, что компания Virgin занимается и компьютерным разумом. Но, не думаю, что он возникнет быстро. Я приветствую машинные технологии. Машины освобождают людей от монотонной работы, от рабства. Мы живём в мире машин, и будем жить в мире машин. Все эти кинокартины о роботах, ненавидящих людей, я расцениваю, как попытку затормозить прогресс. Люди всегда боялись машин, которые из-за своего технического несовершенства причиняли нам увечья или смерть. Отсюда и наш страх перед умными машинами. Не думаю, что искусственный интеллект, когда он появится, будет опасен для человечества.

– То есть «Проект Венера» может всё-таки когда-то осуществиться и стать, так сказать, «Проектом Земля»?

– Самодостаточный мир. Оружие массового размножения. Энергия солнца, ветра, приливов, волн, геотермальная энергия.

Безопасный транспорт. Творческие люди. Экологически чистая планета. Мир под названием «Проект Венера» не идеален, но он лучше, чем существующий. Не так ли?

– Вы правы, – ответил Брэнсон и про себя подумал: «Жалко будет, если он через год-другой умрёт. У меня в жизни никогда не было таких интересных собеседников. Надо, наверное, ему рассказать, пока не поздно. Или ещё немного подождать? Что ж, буду думать».

3

Бывший штурбанфюрер СС, ныне директор Центра космических полётов NASA, барон Вернер фон Браун стоял на смотровой площадке испытательного полигона на мысе Кеннеди и наблюдал за взлётом ракеты «Сатурн 5», уносящей к Луне трёх американских астронавтов: Нэйла Армстронга, Эдвина Олдрина и Майкла Коллинза. «А ведь первым на Луну мог бы ступить немец, – подумал Вернер. – И вполне возможно, что это был бы Эрих Варзиц. Вместе с Варзицом мы испытывали ракетный двигатель на «хейнкеле сто двенадцатом». Я ещё тогда его спросил: «Эрих, на Луну полетишь?». А он ответил: «Конечно» и добавил: «Если там есть красивые девушки». Варзиц был лучшим лётчиком-испытателем Германии». Ракета уменьшалась в размерах, превратившись в светящуюся точку на небосклоне. Полёт проходил нормально. Фон Браун был уверен, что миссия закончится хорошо. «Я шёл к этому дню всю свою жизнь. Я, потомок королевского рода, стал “отцом” лунной программы, фактически королём космоса». В памяти всплыли картинки из прошлого. Он вспомнил, как мама на конфирмацию подарила ему телескоп. Вспомнил книжку Германа Оберта. Вспомнил Берлинский технологический институт и тамошнее «Общество космических путешествий». Вспомнил Вальтера Дорнбергера, Пенемюнде, «Фау 2». Вспомнил крепкое рукопожатие Джона Кеннеди и его слова: «Вы должны это сделать, мистер Браун. Я в вас верю». «Как жаль, что президент не дожил до сегодняшнего дня». Робкий сигнал клаксона прервал его мысли. Личный водитель напоминал, что пора ехать в Центр управления. Вернер ещё раз посмотрел на ракету и не спеша пошёл к автомобилю. В его голове зазвучала исполняемая им на фортепьяно «Лунная соната» Бетховена.

Ровно через неделю Вернер фон Браун снова стоял на смотровой площадке Восточного испытательного полигона, но теперь он провожал в космос не корабль с астронавтами. С другого стартового комплекса взлетала ракета «Атлас-Центавр», которая должна была вывести на околоземную орбиту секретный искусственный спутник. Запуск спутника осуществляло военное министерство. «Сколько они мне крови попили, пока я убедил их в целесообразности этого проекта! – думал Вернер. – Чугунноголовые солдафоны! Идея заключалась в следующем. За десять лет космической эры США и СССР отправили в околоземное пространство 582 разведывательных аппарата. У 331 из них срок существования варьируется от 10 до 100 ООО лет. То есть выполнивший своё задание спутник будет вращаться вокруг Земли ещё очень долгое время. Я предложил создать аппарат, который очистит космос от мусора, опуская объекты на более низкие орбиты. Это предназначение спутника подойдёт в случае, если русские выставят американцам какие-то претензии по поводу его деятельности. В действительности, и в этом состояла хитрость, которая в конце концов перевесила чашу весов в пользу проекта, спутник-шпион будет иметь возможность уничтожать вражеские аппараты или приводить их в негодность».

Вернер посмотрел на ракету в бинокль. Трясущееся изображение было очень расплывчатым. «Завтра приводнится “Apollo 11”, и первая лунная миссия успешно завершится. Но запуск вот этого секретного ИСЗ для меня важнее чем запуск “Эксплорера” в пятьдесят восьмом и даже важнее чем вся лунная программа. Если бы эти тупоголовые генералы узнали, что на самом деле они сегодня отправили в космос, они были бы очень сильно удивлены».

4

– Пан Станислав?

– С кем имею честь?

– Меня зовут Алексей. Я журналист и хотел бы взять у вас интервью по телефону.

– Вы из России? А почему говорите по-английски?

– Разве известный польский писатель-фантаст знает русский язык?

– Конечно… Вообще-то я неохотно даю интервью, поскольку не люблю отвечать на дурацкие вопросы. Но для вас, так уж и быть, сделаю исключение. Россияне – народ особенный.

– Спасибо. Перехожу на русский. Итак, мой первый вопрос. Как вы себя чувствуете в этом самом «прекрасном» из миров?

– Начало мне нравится. Саркастичное… Самым обидным разочарованием для таких натур, как я, является осознание того, что этот мир по большей части состоит из сумасшедших и идиотов и что его судьбы в значительной степени зависят именно от этих самых недоумков. Разумеется, если бы человечество состояло исключительно из сумасшедших и идиотов, то вообще не стоило бы жить. По счастью, это не так, но эти безумцы ужасно мешают всем другим людям.

– Господин Лем, в ваших книгах вы уделяете много внимания космическим полётам. Как вы думаете, как скоро человечество колонизирует ближайшие к Земле планеты, например, Луну?

– Даже если бы поверхность Луны была устлана толстым слоем бриллиантов в пятьдесят каратов, их добыча была бы совершенно нерентабельной, поскольку транспортные расходы будут больше стоимости драгоценностей. Неизвестно ничего другого, что по своему весу и объёму было бы дороже бриллиантов, а поскольку мы знаем всю таблицу Менделеева, то невозможно что-либо ожидать от геологических исследований на Луне.

– Понятно. А следует ли наше будущее доверять компьютерам?

– Мы превосходим их только интеллектом, потому что они пусты духовно и поэтому глупы, но это изменится, и они обгонят нас очень быстро. Я в этом убеждён. Не знаю, наступит ли это через сорок лет или через девяносто, но знаю, что наступит. Для меня не подлежит сомнению, что долговременная тенденция вытеснения человека машинами из его бесчисленных ниш уже началась и прогрессирует. Неизвестно, что следует делать с этой армией людей, освобождённых от работы. Неправда, что все люди способны к творческой деятельности и что из каждого можно высечь творца. Это действительно фатально.

– Как вы относитесь к «летающим тарелкам» и вообще к контактам с инопланетянами?

– «Летающие тарелки» – выдумки фантазёров. А контакты с инопланетянами представляются мне в высшей степени невероятными. Ну, скажите на милость, чем мы можем заинтересовать братьев по разуму, обладающих технологиями, опережающими наши на много веков вперёд?

– Назовите, пожалуйста, открытие в мире физики, которое вы считаете ключевым в двадцатом веке?

– Оказывается, при соответствующих воздействиях можно получить «всё из всего». Наглядно это можно показать следующим образом: если имеются застывшие при низкой температуре кусочки глины, то после их нагревания и обливания водой получится масса, из которой можно слепить всё, что понравится. Нечто подобное происходит и с изучаемой физиками материей.

– Общий мировой тираж ваших книг 28 миллионов. Это вызывает удивление, так как научная фантастика нынче не в моде. Издатели не любят science fiction, отдавая предпочтение fantasy.

– Согласен с вами. Интеллектуальный элемент в фантастике приводит издателей в ужас. В жуткий ужас! Издатели – это люди, которые совершенно не разбираются в литературе. И, кажется, что это им действительно не нужно. Они живут мифом бестселлера. И, что интересно, даже не могут отличить книгу, которая имеет шанс стать бестселлером, от книги, у которой нет ни малейшего шанса. Это такие торговцы хлопком, которые не отличают хлопок от перьев. Меня это всегда удивляло. Не могу сказать, конечно, что это универсальное правило, но оно верно для многих издателей… Как-то, лёжа с гриппом, я начал читать серийные книги издательств, специализирующихся на фэнтэзи. И, должен вам сказать, что это очень слабый жанр, а, кроме того, я не выношу все эти чары, привидения, всех этих магов, драконов и ведьмаков.

– Пан Станислав, в последнее время в России возродилась вера в Бога. Как вы относитесь к вопросу о том, что наш мир был создан неким Творцом?

– С одной стороны, есть законы природы, «нацеленные» на жизнь, а с другой, – по этим же законам всеобщность возникновения жизни и разума в космосе вовсе не обязательна. Похоже на то, будто Нечто создало вселенную только для того, чтобы в какой-то микроскопической точке могла появиться разумная жизнь. Здесь есть противоречие, потому что ужасная преднамеренность созидания, деструктивный характер всех звёздных трансформаций и те гекатомбы трупов, из которых складывается эволюция, не позволяют согласиться с существованием какой-либо благородной цели.

– То есть вы не верите в высшее божество?

– Я закоренелый агностик. В Бога не верю. Кроме того, поскольку наша жизнь выглядит так неприятно и неинтересно, я не могу также согласиться с тем, что есть и некая тёмная сила, владеющая миром, или создатель со знаком минус, который для забавы создал космос с такими возможностями.

Если же предположить, что Бог всё-таки существует, и если смотреть с Его позиции, то следует сказать, что для Него весьма неудобно было бы отвечать на какие-либо просьбы о чудесах. Потому что, как известно, Господь Бог всесилен и всё знает, и мир создал совершенный, и даже пуговица от кальсон ни у кого не может оторваться без Божьей воли. Без неё ничто не происходит. У Сатаны ведь нет созидательной силы. Не знаю, является ли это религиозной догмой, но это часть учения церкви. Как это совместить с нашими просьбами о заступничестве? Нельзя просить ни о чём: ни о здоровье, ни о благополучии, ни

о независимости отечества. Поэтому если бы Господь Бог исправил что-то чудом, это означало бы, что действительность несовершенна. Совершенное состояние – это когда ничего уже исправлять не надо. Моё мнение – нашей жизнью от начала до конца руководит статистика, не зависящая ни от какой религиозной догматики. Но догматики всех вер не хотят об этом слышать.

– Получается, общество самообманывается?

– Самое «лучшее» общество – это тупые, одурманенные идеологией, водкой, наркотиками, телевидением пассивные массы. А теперь к старой наркомании добавилась новая зависимость – интернетная.

– Вы против Интернета?

– Там 90 процентов порнографии.

– Совсем не пользуетесь Сетью?

– У меня для этого есть секретарь.

– А свои книги набираете на компьютере?

– Я консерватор. Тексты печатаю на пишущей машинке.

– Поразительно. Фантаст, не верящий в освоение Луны и в контакты с инопланетянами, не пользующийся Интернетом, не владеющий компьютером. Вы действительно Станислав Лем?

– Нахал! А вы действительно русский? В трубке слышен ещё чей-то голос, говорящий по-английски. Вы из какого издания?.. Алексей, куда же вы пропали? Алло, Алекс!

5

Он сделал её из папиросной бумаги, основательно набив «резным листом». Самокрутка получилась просто гигантская. Этакий боевой корабль, крейсер, линкор, американский авианосец. Нет, пожалуй, супертанкер. «Йокогама-мару». Или как там он назывался? Супертанкер «Крым». Вот. Он безрадостно усмехнулся. На марихуану его подсадила Мэрилинка. И поэтому все запасы «травы» Хет-трик у неё конфисковал. На хрена ей косяки на том свете? А он ведь ещё пока на этом.

Устроился на кровати, уперев затылок в заднюю мягкую спинку. Мысленно запустил газотурбинную установку. Двигатель нехотя, понемногу стал набирать обороты. Папироса была необъятная. Чтобы её раскочегарить, пришлось повозиться. Он представил, как подключился редуктор. Как закрутились шестерёнки. Как момент вращения передался на гребные валы. Как пар повалил из трубы, и исполинская железяка, вспенивая воду, стронулась с места.

«Всё надоело. Пресытился. Обожрался. Ничего не хочу. Нет никаких желаний. Деньги не радуют. Женщины – тоже. Путешествия во времени наскучили. От выпивки и еды блюю. Осталась только “трава”. Но и от “травы” весь высох, осунулся, страшно в зеркало на себя смотреть. Что же теперь? Подохнуть от тоски, как собака? Или самому застрелиться? А может, и не надо стреляться. Может, меня киллеры из Управления прикончат. Что-то их нет. Давно уж пора кому-нибудь появиться. А что если мне у оператора бессмертие попросить? Такое, чтобы даже пуля меня не брала. Может, даст? Тогда я Вечным Жидом стану, бродящим по грешной земле. Этот оператор мне что-то не договаривает. Темнит, гад. Может, он с сатаной как-то связан? Не верю я, что Машину Тесла придумал. Будка, она от лукавого. Нет, бессмертие он мне вряд ли даст. Иначе я тоже дьяволом стану. А оно ему надо – два дьявола на одно вакантное место? Что ж, тогда меня ликвидатор прихлопнет. И пусть. Устал я от жизни. Постой-ка. Как же он меня прихлопнет, если я сейчас сам на себя не похож? Я-то теперь двойник Роберта Кеннеди!»

Голова Мэрилинки торчала из пены. Закрыв глаза от удовольствия, она нежилась в горячей ванне, одновременно попыхивая сладкой сигареткой. Губы были в ярко-красной помаде, причёска – как будто только что сделана в салоне красоты. Залюбовавшись милым личиком, он не хотел прерывать ей кайф, но всё-таки вынужден был сказать:

– Вот я и вернулся, дорогая.

Мэрилинка тут же распахнула свои огромные голубые глазищи, уставилась на него, но вместо радостного возгласа завопила от ужаса:

– А-а-а-а-а-а-а-а-а-а!

Он ничего не понял.

– Это же я, Бобби!

Голова Мэрилинки ушла под воду. Пузыри полопались, полопались да и прекратились. А в центре ванны из-под толстого слоя пены вдруг всплыл беременный живот, весь исколотый рваными кровоточащими ранами. Хет-трика стошнило. Тыльной стороной ладони вытирая рот, он неожиданно увидел, что в руке у него откуда-то взялся большой кухонный нож.

– Нет! – закричал он. – Я этого не делал!

И тут вода из ванной потекла ему на голову…

«Что за жуткое видение. Надо заканчивать с наркотой. А то чокнусь. Как Аналитик». Сквозь водяную завесу он сначала почувствовал, а потом и увидел, что там, в телефонной будке, кто-то есть. Какой-то человек в чёрном. «Не Аналитик ли?» Хет-трик пригляделся. Ему показалось, что в руках у человека в чёрном снайперская винтовка.

– Ли Харви Освальд? – спросил он.

– Ну, ты, Хет-трик, и обкурился, – ответил человек. – А мы тебя обыскались. Пластику сделал. Думал, не отыщем?

Хет-трик догадался, кто это. Но отпираться не стал.

– Как вы меня нашли?

Человек вышел из будки и направил дуло винтовки на Хет-трика.

– Чип в тебе сидит. Думали, ты его вытащил и раздавил. Сигнал то появлялся, то исчезал. Прямо с ног сбились.

Система пожаротушения ангара, разогнав густой марихуановый туман, резко отключила воду. «Грибной дождик» закончился.

– Можно один телефонный звонок?

Хет-трик указал взглядом на красную мобилку, лежащую на столе. Умирать ему почему-то расхотелось. Может, инстинкт самосохранения автоматически сработал. А может быть, он не захотел снова играть по чужим правилам.

– Валяй, только быстро, – сказал ликвидатор, прицеливаясь.

«С ума посходили в Управлении, что ли? – подумал Хет-трик. – Совсем пацанов посылают на верную смерть».

Глава седьмая

Вкус крови два

1

Ева была уже мертва. Она безобразно скорчилась на громоздком диване – расширенные остекленевшие глаза, пена по краям разинутого рта, скрюченные пальцы. Рядом сидел он. С ампулой яда в правой руке. Меня он не сразу увидел. Возможно, потому, что я медленно материализовывался, а скорей всего, из-за того, что мысленно его здесь не было. Он уставился в одну точку – взор неподвижен, словно у сфинкса. Просмотренные мной до «тайм-транспортировки» фотографии и кинохроника не передавали всей той атмосферы реальности, в которую я с головой окунулся. В бункере пахло сыростью, затхлостью. В бункере пахло смертью. Несмотря на радостный фокстрот, слышимый за моей спиной. В столовой рейхсканцелярии напивались и танцевали. Что ж, помирать, так с музыкой!

Хотя Гитлер был гладко выбрит и аккуратно одет, на него было страшно смотреть. Бледное, морщинистое лицо выражало предельную степень разочарования, душевной опустошённости, страха перед порогом небытия. Ни коричневый парадный китель, украшенный железным крестом, золотым партийным значком и красной нарукавной повязкой, ни идеально белая рубашка, ни строгий галстук с расправившим серебряные крылья маленьким орлом не придавали фигуре фюрера никакого величия. На диване сидел сгорбившийся, с мешками под глазами, мелко дрожащий старик авантюрист, проигравший в своей жизни всё, что только можно было проиграть.

Когда Адольф наконец-то меня заметил, он повернул голову и поначалу так же отрешённо, пустым взглядом стал рассматривать явившееся ему привидение. Но по мере того, как он всё больше и больше переключался со своего воображаемого путешествия на зрение, в его бесчувственных глазах начал проявляться, словно изображение на фотобумаге, намёк на любопытство. Оно и понятно. Мне было чем его удивить: синие джинсы, джинсовая куртка, остроносые (немного клоунские) туфли, чёрная бейсболка с изображением призмы, раскладывающей луч света на спектр, чёрный матерчатый саквояж. Уверен, такого странного субъекта Гитлеру видеть не доводилось.

То, что он окончательно вернулся в действительность, я понял, когда услышал, как он рявкнул:

– Ханс!

Смешно даже. Человек собрался на тот свет, а требует охрану.

– Ханс не придёт, – объяснил я по-немецки. – Веселится с фрау Юнге.

– Кто такой? Откуда? – пролаял фюрер, трясущейся рукой поправляя свою знаменитую чёлку, сползшую ему на нос.

– Я из будущего.

Он не поверил и снова позвал Ханса. Ну что мне оставалось делать? Только предстать на минуту в виде эдакого здоровенного мускулистого Арнольда Шварценеггера, рыжеволосого, с голубыми глазами, в кожаных доспехах и с огромным двуручным мечом.

– Зигфрид, – оторопело пробормотал Гитлер.

Пусть будет Зигфрид. Самое главное, чтобы это чудовище начало со мной диалог. Я подцепил ногой стул, придвинул к себе, уселся на него задом наперёд и задал вопрос:

– Ты мне лучше скажи, зачем тебе всё это было нужно?

– Вы о чём?

– Ради чего ты угробил 35 миллионов человек, 35 миллионов живых людей?

Он не ответил. Ему всё ещё требовались доказательства. Поэтому он спросил:

– Кто вы по национальности? Из какого года прибыли?

– Русский. Двадцать первый век.

– Тогда скажите, Третий рейх возродится? Великая Германия восстанет из пепла?

– Да, Германия возродится, но фашизм будет запрещён, а твоё имя станет синонимом слова «дьявол». Сейчас в Германии, кроме немцев, живут и негры, и славяне, и турки, и евреи.

Он аж зубами заскрежетал:

– Чёртовы жидомасоны!

– А многие твои бывшие партайгеноссе после капитуляции перешли на службу США и СССР.

– Предатели! – пролаял фюрер.

Его мертвенно-бледное лицо стало приобретать нежный румянец. С чего бы это?

– Послушайте, э… Зигфрид, значит, изобретена машина времени… Да вас само провидение ко мне послало. Вы могли бы вернуть меня назад, в сорок третий год?

Какой я тебе, на хрен, Зигфрид?.. Вот оно что, понятно. Как он там кричал в фильме «Освобождение»? «Венк! Венк!» Сразу смекнул гад, что к чему. Утопающий, хватающийся за соломинку. Я не ответил, а опять его озадачил:

– Ради чего ты убил 35 миллионов? Неужели мёртвые не снятся тебе по ночам? Зачем ты начал Вторую мировую?

– Не я один её начал. Сталин тоже участвовал. Он тоже хотел отхватить кусок «жизненного пространства». А Америка разве лучше? Присвоила себе часть Мексики и Калифорнию. А британская империя..? Так что не надо тут виновных искать. Моей целью было мировое господство. И не я первый это придумал. Моя вина лишь в том, что я проиграл. Если бы победил, всё было бы по-другому… Ну, так как, поможете? Верните меня в сорок третий, а ещё лучше – в сорок первый год.

– Этого делать нельзя. Тогда будущее станет иным. И вполне может быть, я исчезну.

Он понял, что изменить ничего не удастся. Что никакой соломинки не будет. Что я не на его стороне. Что деваться некуда и нужно принимать яд. Поник, обмяк и грустно изрёк:

– Русские варвары осквернят моё тело?

– Твой обгорелый труп найдут во дворе рейхсканцелярии. Но был ли это именно твой труп, так до конца выяснить и не удастся. Ходили служи, что ты сначала скрывался в испанском монастыре, а потом на подводной лодке уплыл в Южную Америку… Но я в это не верю.

– И напрасно, – его глаза снова оживились. Я понял, что сказал лишнее, подкинул ему спасительную идею. Но было уже поздно отрабатывать назад. – А я действительно возьму да и сбегу в Парагвай. Почему я должен умирать? – он посмотрел на Еву, поморщился. – Не хочу. Я ещё всё исправлю и без вашей машины времени. Мир содрогнётся от немецкого оружия возмездия! Я покажу этим подонкам, какой я мертвец!

Он всё больше и больше входил в раж. Его лицо пошло красными пятнами. Глаза горели от представляемых им ярких картин. Вскочив на ноги, он бросил на пол ампулу с ядом и истерически заорал:

– Ханс! Я передумал!

А потом, обратясь ко мне, гаркнул:

– Я вам не исторический экспонат! Устроили тут экскурсии в прошлое! Убирайтесь в свою проклятую Москву! Donner Wetter!

В этот момент он стал особенно сильно похож на гавкающую собаку…

Я сделал только один выстрел. Больше не понадобилось. Пуля попала Гитлеру в голову. Окровавленный он свалился на диван и затих навеки. Я положил револьвер на колени Еве Браун, застегнул «молнию» на саквояже – пора было делать ноги. Начальник охраны Ханс Раттенхубер уже шёл сюда.

2

Когда его адвокат спросил, зачем он это сделал, Марк ответил:

– Мне приказал дьявол. Он был в моей голове.

В 1980 году это высказывание имело абстрактный смысл. Но теперь, 19 лет спустя, оно наполнилось конкретным содержанием. Потому что на этот раз в голове Марка действительно был посторонний, и этим посторонним был я.

Он прилетел в Нью-Йорк из Гонолулу. С лёгким ручным багажом. В дорожной сумке лежали четырнадцать магнитофонных кассет с записями «Битлз» и пистолет с запасной обоймой. Ни о каком тайном заговоре спецслужб тут говорить не приходится. К тому времени Джон перестал быть им интересен. Причина была в другом…

Марк был большим поклонником «Битлз» – его квартира напоминала музей истории группы. Особенно он восторгался

Джоном. Старался во всём походить на него. Одевался как он. Даже женился на японке, которая была старше Марка. Всё свободное время слушал пластинки «Битлз» и Джона. Очень нравилась песня «Я – морж», часто напевал: «Я – это он, поскольку ты – это он, поскольку ты – это я».

В отеле «Шератон» Марк остановился под именем Джон Леннон. Таксист, подвозивший его к Дакоте, где в дорогостоящих апартаментах проживали Джон и Йоко, сказал, что Марк в качестве чаевых предложил ему кокаин. То есть парень всё время был под кайфом.

Альбом «Двойная фантазия» Марк купил в Нью-Йорке. Именно на нём он попросил расписаться Джона в тот вечер, 8 декабря. Джон расписался. Больше ничего. Не поговорил с Марком по душам. Не похлопал его по плечу. Джон спешил. У него не было времени разговаривать со своими поклонниками, стоящими у крыльца его дома.

– Он расписался на твоей пластинке? – спросил Марк у рядом стоящего фэна, который собрался уходить.

– Нет.

– Почему же ты уходишь? Может быть, Джон подпишет её на обратном пути.

– Я приду завтра.

– Советую тебе остаться. Кто знает, увидишь ли ты его ещё раз, – сказал Марк.

– А куда он денется?

– Мало ли. Может быть сегодня ночью он отправится в волшебное таинственное путешествие…

Почему Марк Чапмен убил Джона Леннона? Мне это было абсолютно понятно. Великий битл изменил своим почитателям, деньги испортили его. Человек, сочинивший такие песни, как «Герой рабочего класса», «Дайте миру шанс», «Власть народу», «Представь», где он обрушивался на общество, которое ненавидел и хотел изменить; человек, который бесстрашно боролся за мир во Вьетнаме, за справедливость и равноправие цветного населения США, за освобождение всех политических заключённых; человек, выступавший против неравенства, призывал теперь мечтать и молиться.

«Я не верю в волшебство / Я не верю в Библию / Я не верю в Таро / Я не верю в Гитлера / Я не верю в Иисуса / Я не верю в Кеннеди / Я не верю в Будду / Я не верю в йогу / Я не верю в королей / Я не верю в Элвиса / Я не верю в Циммермана / Я не верю в «Битлз» / Я верю в себя…»

Это он зачеркнул.

«Представь, что нет рая. / Это несложно, если попытаешься. / Нет ада под нами. / Над нами – только небо. / Представь, что нет стран. / Это не так уж и сложно представить. / Не за что убивать и умирать. / А также нет религии. / Представь, что все люди / Живут в мире. / Представь, что нет собственности. / Я удивлюсь, если ты сможешь себе это представить / Нет жадных и голодных. / Братство людей / Во всём мире. / Ты можешь сказать, что я – мечтатель. / Но я не один такой. / Надеюсь, однажды ты к нам присоединишься, / И мир станет единым».

И на это наплевал. Он погряз в роскоши и вознёс на пьедестал собственное благополучие. По сути, он стал предателем. Ну, как за это не убить? Предательство не прощается. В своё время у меня тоже чесались руки, чтобы его прикончить. Потому что я тоже был фэном «Битлз». И я тоже ненавидел Леннона за измену. Ведь от любви до ненависти, как известно, один шаг. Я тоже, как и Марк, был под кайфом. И наши желания с ним совпадали.

Как профессионал, я бы убил его одним выстрелом, но этот мальчишка выпустил в спину Джона пять пуль. Но зато, когда он пять раз подряд нажимал на спусковой курок, я пять раз подряд испытал истинное наслаждение.

3

На высоте восемнадцать тысяч четыреста «Энтерпрайз» отделился от самолёта-носителя, немного спланировал и включил ракетные двигатели. Ричард Брэнсон, находящийся на месте второго пилота, посмотрел в иллюминатор. «Белый Рыцарь Два» (как ему показалось), прощаясь, слегка качнул огромными композитными крыльями. Алекс Тай повёл его назад, в космопорт в пустыне Мохаве. «Ну что ж, – подумал Брэнсон. – Теперь, как сказал Гагарин пятьдесят лет тому назад, “Поехали!”».

Капсула была рассчитана на шестерых пассажиров и двух пилотов, но сейчас в «челноке» пассажиров не было. Это был тестовый полёт. Регулярные «прыжки в невесомость» Ричард планировал начать в следующем году. На нём была лётная куртка с надписью «Virgin Galactic». На основном пилоте «Энтерпрайза» Брайане Бинни была точно такая же. Русоволосый Брайан поправил на переносице солнцезащитные очки, сказал: «Представление начинается» и потянул штурвал на себя.

К сегодняшнему дню Брэнсон шёл долгие семь лет. Он вспомнил первые варианты самолёта-носителя и «челнока», спроектированные и построенные фирмой Берта Ругана. На них отрабатывались идеи генерального конструктора. Теперь эти идеи воплотились в жизнь. «Мои мечты, – размышлял Брэнсон, – Берт делает реальностью. С помощью моих денег и моих коммерческих планов. Деньги делают деньги. Сначала суборбитальные полёты. Потом – орбитальные. Потом – гостиница на орбите Земли. Потом – гостиница на Луне. А Жак говорит, деньги зло. Всё дело в том, как ими распорядиться…»

Пока «Энтерпрайз» стремительно набирал высоту, достигал отметки в 120 километров, Ричард обдумывал перспективы своих дальнейших отношений с Фреско. Нужно было пойти на более тесный контакт с ним, но что-то удерживало Ричарда от этого шага. В голове прокручивая подробности их встреч, Брэнсон не мог отделаться от ощущения какого-то смутного беспокойства. Какой-то странности. Но в чём состояла эта странность, он никак не улавливал. То ли его смущала подозрительная моложавость 95-летнего старика. То ли озадачивало немецкое название Zeitgeist, используемое для чисто американского социального проекта. То ли ел, как червяк, третий (скрытый) смысл притчи, рассказанной техническим дизайнером.

Дескать, бабушка Жака познакомила его однажды в детстве с игрой «Монополия». И поначалу лихо его обыгрывала. Но затем, разобравшись в принципе игры – накапливай и скупай, – юный Фреско разорил бабушку, порадовался тому, как она отдавала ему последний свой доллар. Однако грэнни будущего известного утописта преподала Жаку ещё один урок. Она сказала, что теперь игра убирается в коробку. Вот такая была история. Какова её мораль? Может, тут стоило подумать о бренности человеческого существования, или о всегда имеющейся возможности изменить правила и начать играть в другую игру, или… А вот что «или» – здесь Брэнсон ещё не додумал.

Его размышления прервала тишина. Сперва Ричарду показалось, что у «челнока» отказали двигатели, но потом он вдруг понял, что корабль в космосе. Да и во всём теле почувствовалась необыкновенная лёгкость, уступив место перегрузкам. Брайан снял очки, вытянул руку и отпустил их. Очки повисли в воздухе! Улыбающийся Бинни, хлопнув Брэнсона по плечу, воскликнул:

– Рик, мы сделали это! Мы, первые независимые астронавты, послали к чёрту NASA и русских! Ура!

– Ура! За это стоит выпить. Доставай.

Из маленьких пластмассовых бутылочек они сделали по нескольку глотков водки.

Ричард отстегнул привязные ремни, воспарил над креслом, слегка оттолкнувшись от подлокотников. Ощущения были просто замечательные, хотя голова чуть-чуть и подкруживалась. Приник к бортовому иллюминатору, ухватившись за технологическую скобу приборной панели. Сквозь разрывы белых ватообразных облаков увидел Северную Америку, напоминающую некое океаническое животное (что-то типа электрического ската или морского кота), показавшее свою тёмную шершавую коричнево-зеленоватую спину из фиолетово-сине-голубых глубин. Минуту-другую Брэнсон наслаждался захватывающим зрелищем, пока его внимание не привлёк объект, с огромной скоростью пронёсшийся совсем рядом с «Энтерпрайзом». Брэнсон сначала увидел, что что-то пролетело, а уж потом понял, что же он увидел. Параллельно с «Энтерпрайзом» промчался точно такой же «челнок», на борту которого, что самое удивительное, было начертано точно такое же название – Enterprise!

У Ричарда от увиденного отнялась речь. Он был так поражён, что у него чуть было сознание не помутилось. Поскольку на свете был только один шаттл с названием «Энтерпрайз»! Он обернулся к Брайану, чтобы спросить того, что это было. Но Брайан удивил его не меньше чем корабль-двойник. Здоровяк Бинни, лётчик-испытатель ВВС Великобритании, на счету которого было более четырёхсот полётов, пребывал в полной отключке, уткнувшись лицом в штурвал. Руки его болтались верёвками, а изо рта вытекала слюна, мгновенно превращавшаяся в водянистые шарики. Последнее, что запомнил Брэнсон перед тем, как тоже потерял сознание, это солнцезащитные очки Ran Ban, всё так же висевшие в воздухе.

4

Игорь Гончаров с детства любил фантастику. Родители выписывали для него журнал «Юный техник», где печатались короткие фантастические рассказы. Насколько Игорь помнил, это был его первый опыт знакомства с жанром. После «Юного техника» были журналы «Техника – молодёжи», «Вокруг света», «Знание – сила», «Ровесник». Фантастика притягивала Игоря необычностью сюжетов, удивительными приключениями. Фантастика в ту пору (в Советском Союзе) была не в особом почёте у коммунистических идеологов, поскольку учила читателей мыслить более свободно, незаштампованно, и поэтому печатали её мало, а то, что всё-таки публиковали, как правило, появлялось на задворках различных изданий.

Копаясь в воспоминаниях в поисках произведений, оставивших наиболее глубокий след в подростковом сознании, Игорь наткнулся на повесть «“Дрион” покидает Землю», долгое время по кусочкам выходившую в «Пионерской правде», рассказ «Скафандр Агасфера», прочитанный в «Искателе», приложении к журналу «Вокруг света», а также детектив «Синие люди», напечатанный в «Смене». Чуть постарше на него, конечно же, произвели сильное впечатление такие авторы, как Иван Ефремов, Герберт Уэллс, Рэй Брэдбери, Аркадий и Борис Стругацкие, Курт Воннегут, Станислав Лем. Мама, работавшая в библиотеке медучилища, постоянно снабжала сына свежевыпущенной фантастикой.

Параллельно с фантастической литературой Игоря привлекали книжки об освоении космического пространства. Он знал всех космонавтов СССР по именам. Собирал марки на тему «Космос». Очень интересовался также американской космической программой. Вырезал на эту тему заметки из газет. Высадка американцев на Луну, орбитальная станция «Скайлэб», совместный советско-американский полёт «Союз – Аполлон» – вот темы, которые были любопытны Игорю. Фантастика и космос неразрывно переплелись.

Какой-то период Игорь читал всю фантастику подряд, без разбора, не разделяя её на хорошую и плохую. Просто впитывал в себя фантастику, как губка воду. Со временем стал понимать, что, как в любом литературном жанре, есть обычные, серенькие произведения, а есть шедевры. Шедевров было мало. Десяток-два, не более. Несколько у Стругацких, пара-тройка у Лема, Ефремова, Уэллса. То же и в кино фантастике. По-настоящему стоящих фильмов было не так уж много. К ним он относил «Сталкера» и «Солярис» Тарковского, а также первые две серии «Чужих» и «Терминатора». Считал, что продолжения обеих картин нужно было строить на иных сюжетах. В частности, в «Чужих 3» необходимо было отправить звездолёт землян на планету, откуда эти самые чужие прибыли.

Почему Игорь стал писать фантастические произведения? Может быть, потому, что наскучило читать и смотреть чушь. А может быть, потому, что в 11 лет он сочинил фантастическую историю. О чём она была, он практически не помнил. Помнил только, что действие происходило на Луне, и что тонкая школьная тетрадка была исписана от начала до конца. Может быть, тяга к писательству сидела в его подсознании. Кто знает?

Первый роман Игоря назывался «Кукловоды». Идея состояла в том, что вирусы, являющиеся главными организмами на Земле, держат человечество в качестве пищи, регулируя так, как им захочется, популяцию людей, думающих, что они являются главными организмами на Земле. Над романом Игорь работал полтора года.

Два крупнейших издательства России «Кукловодов» отвергли. Издательства помельче – тоже. Причина – Игорь не вписывался в формат. В моде было фэнтэзи, а Игорь писал о каких-то там вирусах. Однофамилец известного писателя почувствовал себя динозавром. Он перечитал популярных современных российских фантастов, издававшихся большими тиражами, и пришёл в ужас от прочитанного. Упыри, вурдалаки, драконы, ведьмы, несметное количество инопланетян населяли все эти книги. «Неужели людям нравится такое низкопробное чтиво?» – задавал он себе вопрос. Игорь очень расстроился. Но решил сделать ещё одну попытку.

Второй его роман носил название «Война номер три». В нём шла речь о войне между цивилизацией разума и цивилизацией веры. Снова это была социальная фантастика, и снова была сатира. Но опять роман был отвергнут, и опять он не вписался в рамки.

И тогда в полночь, в полнолуние (так уж совпало) Игорь пошёл в гараж, привязал к балке верёвку и повесился. Мир не понимал его, а он не понимал мир. Он посчитал, что дальше жить не стоит. Наутро Игоря нашёл сосед по гаражу. Труп был синего цвета, с высунутым языком и с обмоченными штанами. На Игоря Гончарова он был совершенно не похож.

5

С перехваченных резинками пачек Бог снимал резинки, тщательно пересчитывал банкноты, периодически поплёвывая на пальцы, затем снова перехватывал доллары резинками и аккуратно укладывал пачки на дно большого чемодана, изготовленного из гофрированного алюминия. Пачек было много. И не все их Бог пересчитал. Помешал Артём. Сзади на цыпочках он подкрался к Богу, по-английски сказал ему в самое ухо:

– Деньги – это кайф. Хватай их обеими руками и прячь.

Процитировал песню «Money». Удержаться было невозможно. Бог от неожиданности вздрогнул, повернулся и немного сумасшедшими глазами поглядел на Артёма. Кашлянув, произнёс:

– Ты как сюда…? Фенвик! Секьюрити!

«Везде одно и то же, – подумал Артём. – Гитлер, теперь этот. А почему? Отгородились от людей охраной. Боги хреновы. Хотя на словах – за народ».

На зов Бога никто не шёл. Он стоял и, почти не мигая, смотрел на непрошеного гостя, вдруг возникшего в его затянутой чёрной тканью гримёрке. Долговязый, седой, морщинистый, небритый 67-летний старик, в чёрной футболке без рисунка, в чёрных джинсах, в чёрных сапогах. Во всём виде Бога чувствовалась какая-то небрежность. Что-то от бомжа. На трёхногой вешалке растопырился чёрный кожаный плащ с красной нарукавной повязкой, на которой были изображены два скрещенных молотка. Обстановка помещения навевала сходство с бункером Гитлера.

«Зачем ему секьюрити? По-моему, он и сам ещё в силах за себя постоять. Сейчас как двинет мне кулаком. Вон какие бицепсы… Хотя нет, он вроде как пацифист. Мать его», – подумал Артём, а вслух сказал:

– Да, доллар сожрал тебя, Роджер.

Вотерс не мог понять, что происходит. Ни амбалы-охранники, ни «цепной пёс» Фенвик, его цинично-прагматичный менеджер, не спешили к нему. Видимо, он подумал, что все они уже мертвы, а этот прорвавшийся в грим-уборную рыжий парень, не иначе как террорист, собирающийся его убить. Именно об этом он Артёма и спросил:

– Ты – фанатик? Марк Чапмен? Хочешь меня застрелить, что ли?

– А есть за что? – вопросом на вопрос ответил Артём.

В руках у него никакого оружия не было. И поскольку его вопрос тоже остался без ответа, он продолжил:

– Нет, я не фанатик. Был им когда-то. Но сейчас уже нет. Когда-то я верил в Бога Роджера. Наизусть учил стихи его песен, собирал интервью. Когда-то я даже создал фэн-клуб поклонников группы Pink Floyd. У нас, в России…

– Так ты из России, – в глазах Роджера испуг немного поубавился. Он присел на краешек стола. Похоже, решил выслушать русского поклонника, приехавшего в Хельсинки.

– Я издавал фэнзин, переписывался с любителями «Флойда» по всему миру, коллекционировал пластинки, фотографии, тур-программы, бутлегерские записи. Даже написал собственную книгу о вас. Называлась она «Кирпич к кирпичу». Я прошёл все стадии идолопоклонства. И теперь сделался еретиком. Я больше не верю ни в Pink Floyd, ни в Роджера Вотерса.

– Почему? – бывший Бог почёсывал щетину, бросая всё ещё боязливые взгляды на Артёма.

– Не потому, что вы не любите своих слушателей: Дэвид считает нас быдлом, Нику глубоко плевать на почитателей группы, ну, а ты готов бомбы сбрасывать на аудиторию, лишь бы не видеть ненавистные тебе рожи зрителей, пришедших на концерт, – это всё мелочи, хотя и очень неприятные. А потому, что досконально изучив такое явление, как «Пинк Флойд», я понял, что самое главное для вас – деньги, деньги и ещё раз деньги. А все эти политические заявления, сопереживания с толпой, призывы – только лишь искусственные эмоции и пустые трескучие фразы, ничего более. По сути, эксплуатируя темы борьбы за мир, объединения народов, защиты окружающей среды и прочие, ты пытаешься создать в рок-индустрии образ некоего бунтаря, который стоит гораздо выше тех певцов-музыкантов, что занимаются всего лишь развлечением масс. Ты хочешь доказать, что ты – второй Джон Леннон. Но на самом деле тебе, ох, как далеко до него.

– Мальчишка. Ты ничего не знаешь о Джоне, – Вотерс, осмелев, пошёл в атаку. – Леннон любил деньги, любил роскошь, любил «роллс-ройсы» и фешенебельные дома. Может быть, он и музыкантом стал только ради денег. А то, что мы не жалуем своих поклонников, так тут я с Ленноном абсолютно солидарен. Его тоже обвиняли в отдалении от фэнов, на что он отвечал, что он им не принадлежит и не потерпит себя в качестве джук-бокса – нужно только монету всунуть, чтобы ящик заиграл. Ты никогда не был в нашей шкуре и не знаешь, что такое фэны. В основном, это стадо безмозглых свиней, думающих, что мы им что-то должны. Они накачиваются пивом и наркотой и хотят, чтобы я с ними беседовал об их проблемах. Пошли они на хер! Я не люблю, когда со мной фамильярничают.

– Но для меня ты почему-то сделал исключение.

– Мне всё-таки кажется, ты вооружён. Как ты сюда проник?

– Фенвик пропустил. Я дал ему десять тысяч долларов.

– Ах, вон оно, в чём дело! Продал меня с потрохами, гнус. Если это правда, уволю его к грёбаной матери… Как тебя зовут-то?

– Артём Комаров. Я посылал тебе письма, между прочим.

– Не помню. Ты ведь на «Стене» был?

– Конечно, и здесь, и в Москве.

– Почему же ты ставишь меня ниже Джона? Разве мой концерт не бомба?

– Твой концерт – выкачка денег из, как ты говоришь, безмозглых свиней. Когда ещё был жив Рик, вам предложили 150 миллионов долларов за гастроли «Пинк Флойда» по США. Ты отказался, заявив, что деньги для тебя не основное в жизни. Но теперь ты и без остальных парней придумал, как заработать 150 миллионов, отправившись на гастроли со старым материалом. Ты лицемер, Роджер!

– Видишь ли, альбом «Amused То Death» оказался никому не нужен. А «Стена» прошла на ура. Законы рынка, друг мой.

– Скажи, Родж, сколько тебе нужно денег для полного счастья?

– Мне 67 лет. «Стена» – последние мои гастроли. Мне нужны были эти 150 миллионов.

– А если я тебе дам ещё денег? Я очень богат. Сколько ты хочешь?

– Новый русский? Значит, ты тоже деньги любишь. Хм… Взамен на что?

– Ни на что. Просто дам тебе на старость.

– Мне надо много денег, – усмехнулся Вотерс.

– А если их будет слишком много?

– Слишком много денег не бывает.

6

– А колечко-то не лезет, – сказал Сашка Немец.

Мы с ним смотрели прямую трансляцию бракосочетания принца Вильяма и Кэйт Миддлтон. На плазменной панели гримаса, отразившаяся в этот момент на показанном крупным планом лице сына Дианы, немного смахивала на мимику лица Андрея Миронова в том эпизоде фильма «Бриллиантовая рука», где брюки не совсем полностью превратились в «элегантные шорты». Оба экранных персонажа попали в неловкую ситуацию и пытались из неё красиво выбраться.

– Наверное, много раз тренировались, вот палец и распух, – предположил я.

– Похоже на то, – согласился Сашка.

На его голове красовалась немецкая каска времён Второй мировой войны, которую он упорно не желал снимать. Каска ему очень понравилась. Он прямо обалдел, когда её увидел. Если бы он знал, что этот сувенир я взял в бункере Гитлера, то, наверное, друга я бы потерял – Сашка, наверняка, умер бы от восторга. На изменение будущего каска не влияла, поэтому мне удержаться было трудно, и я прихватил её для Немца.

С третьей попытки кольцо налезло. Принц Вильям вздохнул с облегчением. Евгений Киселёв, журналист, комментирующий прямую трансляцию, – тоже, затем пустившись в экскурс по истории английской монархии. Евгений сыпал именами, титулами и датами. Я представил, как он там, за кадром, покусывая свой длинный ус, подсматривает в шпаргалку. Евгений Киселёв у меня почему-то ассоциировался с Василием Аксёновым, с одним из моих любимых писателей.

Судя по грустной физиономии папаши врачующегося, Чарлз с удовольствием бы сменил заунывные церковные песнопения Букингемского дворца на опереточные декорации Ковент Гардена. Он и сам в своём попугайском мундире, увешанном чудовищно огромными орденами и медалями, был ужасно похож на одного из героев оперетты. Впрочем, как и большинство приглашённых.

Сашке, видимо, тоже было дико всё это видеть, поэтому он сказал:

– Словно перенеслись на машине времени на сто лет назад.

«Да. Тут и машины времени никакой не надо», – подумал я.

Между тем Киселёв рассказал о том, что в 1997 году после трагической гибели принцессы Дианы в автомобильной катастрофе в Париже трон под Елизаветой Второй сильно зашатался, а с ним и вся британская монархия оказалась под вопросом. Поскольку в народе распространилась молва, что в смерти всенародной любимицы виноват королевский двор. Однако, так как прямых доказательств никем предъявлено не было, слухи остались слухами. А через семь лет Чарлз, бывший главный подозреваемый, как ни в чём не бывало женился на своей любовнице Камилле Паркер-Боулз. Овцеподобная толпа, со временем успокоившись, продолжила блеять и содержать на свои деньги королевский двор, а вельможи с «голубой кровью» продолжили своё праздное времяпрепровождение.

Я вспомнил ту аварию. Кровавое месиво там было конкретное.

«85-летняя королева скоро умрёт, а место на троне займёт этот её непутёвый сыночек, который с серьёзным видом будет строить из себя эдакого умника. Вот будет оперетка! “Весёлый вдовец”! Обхохочешься!»

Камеры показали огромную толпу, собравшуюся на площади перед Букингемским дворцом. В глазах рябило от национальных флагов.

– Сколько же их там? – сказал Сашка, имея в виду количество людей, пришедших поглазеть на торжество. – Тысяч сто, наверное.

– Я, знаешь, что думаю? – сказал я. – И свадьба, и недавнее паломничество в Иерусалим, показанное по Ти-Ви, и концерт «Стена», на котором мы с тобой 23-го числа побывали, это всё звенья одной цепи. Ложные идолы, которых боготворят глупые фанатики.

– Ну, не знаю насчёт свадьбы и Пасхи в Израиле, вряд ли бы эти мероприятия доставили мне удовольствие, а вот концерт

Вотерса мне очень понравился. Особенно тот эпизод, когда Родж из «шмайсера» палил по зрителям.

«Шмайсер» был бутафорский, а стрелял Роджер по залу лазерным лучом. На мне и на Сашке были надеты футболки с того грандиозного шоу. У нас обоих на груди сквозь белые кирпичи прорывались орущие головы, придуманные и нарисованные Джеральдом Скарфом.

«Если Сашке понравился только расстрел Вотерсом своих поклонников, то он совершенно не понял спектакля. На мой взгляд, самым сильным моментом представления стал мультипликационный видеоряд, автором которого опять же был Скарф, когда бомбардировщики открывают свои бомболюки и из них вываливаются христианские кресты, исламские полумесяцы, звёзды Давида, значки доллара, английского фунта, “Мерседеса”, Shell, серпы и молоты. Затем, после такой вот бомбардировки, алая кровь начинает разливаться по земле».

Комментатор стал перечислять почётных гостей церемонии бракосочетания. Помимо прочих присутствовали: главный буддийский священник Лондона, главный раввин Великобритании, король и королева Норвегии, король Иордании, король Бахрейна, король Саудовской Аравии, султан Брунея, султан Омана, кронпринц Эмиратов, сын японского императора, Дэвид и Виктория Бэкхемы, сэр Элтон Джон, а также сэр Ричард Брэнсон.

Где-то примерно через час после завершения прямой трансляции, когда Сашка Немец, всё также не снимая подаренную мною каску и слегка пошатываясь от ананасового ликёра, удалился к себе домой, в дверь ко мне позвонили. Я отправился открывать. На пороге стоял человек, на котором была надета серая куртка с большой круглой нашивкой. На нашивке была изображена подводная лодка, очень похожая на самолёт, а вокруг неё шла надпись: «Virgin Oceanic».

Глава восьмая

Откровения

1

Она стояла у дороги. Практически одна-одинёшенька.

И только куст какого-то растения составлял ей компанию. Никого из людей не было. Вокруг – трава, местами зелёная, а по большей части выжженная солнцем до желтизны. Вдалеке синела полоска воды – то ли озеро, то ли речка, а на самой кромке горизонта что-то вроде леса. Видимо, раньше она была ярко-красного цвета. Но теперь от времени и воздействия природы краска потускнела и кое-где потрескалась. А надпись наверху еле читалась. Зато решётчато-стеклянные окна и дверь остались в целости и сохранности. Не было видно ни торчащих острых осколков, ни намалёванных граффити.

Вот уже которую ночь Ванге снился один и тот же сон. И она никак не могла взять в толк, что он означает. Даже когда её очень давно, во время войны, посетил Гитлер, и она напророчила ему скорую смерть, символы, представшие перед её взором, были не столь загадочны. Ванга вдруг отчётливо вспомнила запах, исходивший от этого человека. Дорогой концентрированный одеколон несколько мешал его различить, но она тогда всё-таки уловила запах плесени и затхлости. Запах некоего гниения-разложения. (Переводчик Гитлера пах по-другому.) Примерно такой же запах источало теперь и её тело. Ванга умирала.

На самом деле её полное имя было Вангелия, что в переводе с греческого означало «благая весть». Но за 55 лет прорицательства были как благие вести, так и не благие. За полвека у неё побывало более миллиона человек, и многие ушли от неё расстроенные. Но изменить ничего было нельзя. Она могла только озвучить то, что произойдёт. И в этом состояла её тяжкая ноша.

Баба Ванга умирала. Болезнь медленно убивала её. Однако она не желала лечиться. Во-первых, это было бесполезно, а, во-вторых, она знала, что её тоже возьмут. Как Гагарина. Она тоже была особенная. А её дар перейдёт к 10-летней девочке из Франции. Которая станет ясновидящей и которой тоже будут сниться вещие сны.

«Что же означает этот повторяющийся сон? – подумала Ванга. – Может быть, мне ждать вести или самой её сообщить? Но если сообщить, то какую и кому?» Она снова мысленно увидела картинку из своего не дающего ей покоя сновидения. На краю поля, у дороги, одиноко стояла английская телефонная будка. Цвета спелой вишни.

2

Девушки были точно такие же, как на известной фотографии, только живые, настоящие, реальные. Они сидели на краю бассейна, ко мне спиной, поэтому лиц видно не было. И стоило лишь строить предположения, какие они там, с той стороны. Но со стороны, обращённой ко мне, все голенькие девушки мне нравились. Их молодые стройные тела были очаровательны, а сексуальные попки – особенно. Девушек было шестеро. Судя по боди-арту на спинах, их звали Мама с атомным сердцем, Реликвия, Тёмная сторона Луны, Тебе бы здесь побывать, Стена и Животное. Хе-хе.

Вообще если бы продолжить этот ряд, то прекрасно подошли бы и другие названия пинкфлойдовских альбомов. Такие, например, как «Блюдце, полное секретов», «Кратковременная потеря рассудка», «Ещё», «Вмешайся», «Закрытая облаками», «Нежный звук грома». Я уж не говорю про «Аммагамму». Хе-хе.

На спине самой крайней слева была изображена корова. Но обладательницу рисунка назвать коровой было никак нельзя. Хвост у неё, правда, имелся, но скорее напоминал лошадиный, чем коровий. Этакая рыжая метёлка на затылке. У девушки, сидящей рядом с ней, спина была синего цвета, и на этом морском фоне красовался музыкальный корабль. Судно, составленное из труб, барабанов, литавр. Плывущая по волнам музыкальная шкатулка. Откроешь, она и заиграет. Ключик, главное, подобрать. Хе-хе.

С первого взгляда казалось, что третья девушка – негритянка. Ан нет, никакая не негритянка. Просто спина вся чёрная. А на ней рисунок – призма, разлагающая луч света на спектр. Такая дамочка и меня разложит на составляющие. Хе-хе.

Огненно-рыжие волосы следующей девушки удачно сочетались с рыжим пламенем, охватившим одного из бизнесменов. Волосы были длинные, слегка вьющиеся. Не то что у Стены. Брюнетка немного повернула голову влево, чуть-чуть показав мне милые черты своего лица. Короткая стрижка, элегантный изгиб спины, на которой нарисована стена, состоящая из розоватых, телесного цвета кирпичей. Наверное, самая недоступная из шестерых. Хе-хе.

Фаллосоподобные дымовые трубы теплоэлектростанции и свинья, летящая между ними, – вот какой была картинка на спине последней из девушек. Что-то вроде обещания исполнения мечты. Нормально. Да, умеет Брэнсон удивить. Эту художественную композицию Торгерсона (девушки-обложки) я поместил на экран своего ноутбука Toshiba. Композиция мне очень нравилась. Шесть соблазнительных попок на оранжевых кафельных плитках. Настоящие, живые, реальные девушки-обложки нравились мне ещё больше. Брэнсон сказал, выбирай любую. Пожалуй, я выберу всех. Правда, я не видел их обратные стороны, но, уверен, волшебник Брэнсон меня не разочарует. Virgin Magic. Может быть, они к тому же ещё и девственницы? Хе-хе.

3

Я нашёл его в номере гостиницы New Yorker. Он лежал на кровати: бледный, худой, с красными, как у кролика, глазами. Он не спал и сразу же включился в разговор, словно только тем и занимался в последнее время, что ждал меня. Единственно спросил, как моё имя, и, получив удовлетворивший его ответ, пустился в рассуждения. Он долго и нудно говорил о сверхвысоких напряжениях, о токах высокой частоты, об электромагнитном резонансе, о радиоуправляемых машинах, о механическом осцилляторе. Я потерял нить его логических построений, но он и слова не давал мне вставить. А когда, прервавшись на минуту для того, чтобы сделать себе укол в руку, он спросил меня о количестве ступенек, которые я преодолел, чтобы подняться к нему на пятый этаж, я понял, что с головой у него не всё в порядке. Он спросил меня, кратно ли количество пройденных мной ступенек трём. И добавил, что он всегда селился в гостиничных номерах с цифрами, делившимися без остатка на три. Это якобы приносило ему удачу.

Я подумал, что совершенно зря я сюда приехал, что ребята Шелленберга дали маху, что никакого супероружия я здесь не найду. Вспомнив высказывание Теслы: «Придёт время, когда какой-нибудь научный гений придумает машину, способную одним действием уничтожить одну или несколько армий», брезгливо оглядел небритого, неухоженного, покрытого бесчисленными родинками идиота-серба и собрался уходить. Мне тут нечего было делать. А Тесла, явно оживившись после инъекции, продолжал что-то бубнить о беспроводной передаче энергии, о башне на Лонг-Айленде, о телепортации объектов, о получении всего из всего.

Напоследок я спросил его, почему он в записке указал именно моё имя. Больше меня ничего уже не интересовало. И не особенно рассчитывая получить ответ, услышал, как старик прокаркал по-английски. Мол, он умеет заглядывать в недалёкое будущее, и в этом самом будущем я якобы сыграю определённую роль. Этот древний девственник, кряхтя, встал с кровати и вытащил из-под неё огромных размеров чемодан. Коричневый, из толстой телячьей кожи, с ремнями, с металлическими треугольными наклёпками на углах. Он сказал, что я должен взять с собой этот ящик, должен вывезти его из страны, и вставил загадочную фразу – «это моё второе я». Я не стал уточнять, что сие означает, но за ручку чемодана всё-таки ухватился. Чемодан оказался жутко тяжёлым. А ещё Тесла сказал, что со дня на день он умрёт, но смерти он не боится, потому что будет жить вечно.

Через два дня Никола Тесла действительно умер, но горничная нашла его окоченевшее тело только на следующий день после смерти, так как днём ранее парни Вальтера сверху донизу перетрусили весь его заваленный мусором гадюшник и вынесли оттуда шесть коробок научных бумаг.

4

– Вон оно как! А я ведь всех перебрал и только вас упустил из виду. Совершенно забыл, что тоже писал вам. Хотел получить компакт с редкой записью Роджера Вотерса. Альбом выходил на вашей фирме.

– Да, «Когда дует ветер»… Скажи мне, Артём, ты убил друга, подругу, Гитлера. Почему пожалел Вотерса – только пачками денег его завалил? Бедняга, кстати, два концерта отменил, лечился после твоей бомбардировки.

– Несмотря ни на что Роджер является единственным музыкантом в мире, устраивающим такие умопомрачительные шоу, как новая версия «Стены». Он не просто развлекает толпу – хотя и развлекает тоже, – он заставляет людей задуматься о мире, в котором мы живём. Ведь большинству знаменитых рок-звёзд сказать нечего. Его часто сравнивают с Джоном Ленноном. Но, на мой взгляд, его не надо ни с кем сравнивать. Роджер Вотерс уникален сам по себе. Это явление мирового масштаба. Ну, скажите, кому ещё придёт в голову проецировать на небоскрёбы Нью-Йорка цитату Дуайта Эйзенхауэра?

– Что за цитату?

– Сейчас вспомню… Ага. «Каждая изготовленная пушка, каждый спущенный на воду военный корабль, каждая выпущенная ракета – в конечном счёте это обворовывание тех людей, которые голодают и которые недоедают, тех людей, которые замерзают и которые не имеют одежды. Этот мир военщины не тратит только лишь деньги. Он тратит пот своих рабочих, талант своих учёных, надежды своих детей. Это вообще неправильный образ жизни. Под облаком угрозы войны человечество распято на железном кресте». Вот.

– Понятно.

– Да, Вотерс человек противоречивый. Человек, порой говорящий одно, а делающий совершенно другое. Именно он стал первым публично поливать грязью своих бывших товарищей по группе. Те, правда, тоже в долгу не остались, и измазали Роджера дерьмом с головы до ног. Да, он любит деньги. Но так всегда было. Зато Роджер Вотерс сочиняет такие замечательные пластинки, как «Animals», «The Wall», «The Final Cut», «Amused To Death». Поэтому он должен жить на этой земле и будоражить спящее сознание человечества.

– Ясно.

– Жаль, что эксперимент завершился. У меня были планы вместе с Вотерсом поучаствовать в представлении «Стена», сделав концерт более интерактивным. По сути, действие происходит в основном на сцене, а я хотел бы задействовать и зрительный зал. Что-то вроде 5В-виртуалки, с запахами, со взрывами, с настоящими самолётами, с актёрами в зрительном зале и со всякими прочими чудесами.

– Чудеса временно прекращаются. Но эксперимент ещё не окончен. Мы отправляемся на Неккер, где тесты продолжатся.

5

Сильвестр вместе с Арнольдом прилетели на вертолёте, Алена доставил «Lear»-джет, а Жан-Поль приплыл на собственной яхте – он отдыхал неподалёку, на соседнем острове. Артём отметил про себя, какие они все на вид замечательные: Арни, естественно, был самый колоритный – огромный, мускулистый, сильный; Ален хоть и с заметным брюшком, но по-прежнему красивый; Жан-Поль – само обаяние: обворожительная улыбка, белые зубы, правда, такого же цвета и волосы; Сильвестр был тоже большой и крепкий, как Арни, несмотря на свой возраст, эдакий Рокки на пенсии. Артём поделил их на качков и красавчиков.

Все четверо были одеты простенько, без официоза, по-домашнему; можно сказать, по-пляжному. Шварценеггер со Сталлоне, словно два брата, были в ярких бермудах и кожаных сандалиях на босу ногу, без футболок, на головах у обоих – соломенные шляпы. Бельмондо – в узких плавках и полиуретановых шлёпанцах, на шее – толстая золотая цепочка. На Делоне была надета белая футболка с лицом какой-то дамы (возможно, его последней жены) и довольно злобной надписью под ним – «Everybody Lies» («Все лгут»).

Четверо гостей, плюс Брэнсон и Артём сидели за круглым столом, неподалёку от бассейна, пили сухое вино с кубиками льда и беседовали. В центре внимания был Шварценеггер. Разговор шёл о президентстве.

– Если бы приняли поправку к конституции, то я бы баллотировался. И, сто процентов, победил бы. Этого грёбаного Обаму надо менять. Премию мира ему дали, а он знай себе воюет, – сказал Арнольд жёстко.

– Зачем тебе ещё одна головная боль? Мало было губернаторства? То гомосексуалисты с лесбиянками рты пооткрывали, то наркоманы демонстрации поустраивали, – сказал Жан-Поль укоризненно.

– А твоя связь с домработницей не помешала бы? – спросил Ален заинтересованно.

– Не думаю. Может быть, даже наоборот, поспособствовала бы, – ответил Терминатор лаконично.

– Для чего тебе всё это? Продолжал бы сниматься в фильмах и высокие гонорары получать, – сказал Профессионал убедительно.

– Ему теперь вообще можно на съёмочной площадке не присутствовать. Его ж оцифрили. Шварценеггезировали, – сказал Рэмбо весело.

– Могу помочь. Если пожелаешь, будет тебе поправка к твоему дню рождения, – пообещал Брэнсон загадочно.

Четверо артистов переглянулись. Артём пока в разговор не встревал, только на ус мотал. Правда, никаких усов у него не было.

– Серьёзно? – Арнольд недоверчиво посмотрел на хозяина острова. – Ты вообще великий волшебник, я знаю, но не думал, что настолько.

Брэнсон улыбнулся.

– Картину Вермейера тебе подарю. Недавно приобрёл на «Сотби’с». Вместе с Пикассо. У меня более четырёхсот полотен, – сказал Фанфан-Тюльпан гордо. И с любопытством посмотрел на одну из девушек-обложек, обслуживающих вечеринку в качестве официанток. На девушках были лишь набедренные передники. Хоть девиц было столько же, сколько и присутствующих мужчин, строили глазки они только Артёму. (Особенно Вам бы здесь побывать.) Остальные для них были старыми пердунами.

– А я тебе мотоцикл подарю. «Харли Дэвидсон». Ту модель, которую ты хотел, – сказал Жан-Поль. – Сколько у тебя мотоциклов?

Но ответа он не получил. Потому что, наконец не выдержав, слово взял Артём.

– Вот вы всё копите и копите, один оружие собирает, другой мотоциклы, третий ковры, четвёртый – картины, а смысл? Всё равно ведь скоро умрёте, и все ваши коллекции прахом пойдут. Лучше бы благотворительностью занялись. Детей накормили.

– Может быть, вы, молодой человек, подарите нам бессмертие? – за всех спросил Терминатор сухо.

– Может, и подарю, – ответил Артём сердито.

– Мальчик, оказывается, тоже волшебник. Только где ваша волшебная палочка, мистер? Что-то не наблюдаю, – сказал Шварценеггер саркастически и добавил: – А вот я сегодня действительно поработаю магом. – Шварц бросил взгляд на массивные швейцарские часы у себя на руке. – Не позднее чем через час сюда прибудет военно-транспортный самолёт «Геркулес» и доставит тяжёлый танк «Тигр» времён Второй мировой войны. – Потом он выдержал паузу для полноты эффекта и заорал: – Постреляем, братцы! Бах-бах! Пиф-паф!

Все, включая Брэнсона, выкатили глаза и закричали «ура!». Артём представил огромную тушу танка, из люка которого по пояс торчит Арнольд Алоисович Чёрнонегров. В эсэсовской хьюго-боссовской форме, с чёрной пилоткой на голове и с наушниками. Картинка получилась убойная. «Вот кого ему надо бы в кино-то сыграть», – подумал Артём мечтательно.

У Брэнсона задребезжал телефон. Он нехотя нажал на кнопку.

– Алло! Кто это? Какая ещё Роксанна? А, извините. Что?! Как же так?! Конечно, буду!

6

Поначалу рук было немного. В основном – нежные и ласковые. Ему нравились их тёплые прикосновения, нравились игрушки, которые они ему приносили, различные лакомства. Часто он целовал эти руки. Но по мере того как мальчик рос, рук становилось всё больше и больше. Иногда руки обижали его, давали подзатыльники, затрещины. А однажды, когда мальчик был уже юношей, оставаясь при этом всё тем же мальчиком, руки подарили ему кисть и гитару. Кистью он нарисовал картины, но они оказались никому не нужны. А вот гитара его прославила… Сперва он не мог на ней играть, только резал струнами пальцы до крови, но потом научился и как-то сыграл на публике прекрасную песенку, им же самим и придуманную. И совсем неожиданно получил в ответ восторженную реакцию – руки, окружавшие его, зааплодировали. Мальчику аплодисменты очень понравились, он решил сочинить ещё одну песенку

Его новое творение тоже пришлось по вкусу, а аплодирующих рук стало гораздо больше. Потом руки с золотыми перстнями и холёными наманикюренными ногтями протянули ему бумажку, и он её подписал. Так мальчик сделался профессиональным музыкантом. Руки фотографировали его и подсовывали ему микрофоны. За его песни руки давали ему деньги, на которые можно было купить много приятных вещей. И мальчик действительно купил много приятных вещей. Он пожимал сотни рук, однако их количество однажды достигло невероятного числа. Руки были повсюду. Теперь это был уже лес рук, в котором можно было запросто заблудиться и даже заблудить. Руки дарили мальчику цветы, наливали пиво и виски, протягивали сигареты. Руки угостили его таблетками.

Таблеток становилось всё больше и больше, а песен всё меньше и меньше. Но мальчик был по-прежнему красив, его голос был по-прежнему чист и звонок, а хлопающих рук не убавлялось. Однако случилось то, что неминуемо должно было случиться. Как-то раз мальчик вернулся из своего очередного наркотического трипа и не увидел то море рук, к которому он так привык за долгие годы. Не считая его рук, руки были только две. И он услышал от них: «Бедный мой мальчик! Как несправедливы эти чёртовы руки! Что они с тобой сделали! Будь они прокляты! Бедный ты мой!» Он посмотрел на себя в зеркало и увидел вместо молодого, кучерявого, жизнерадостного мальчика лысого, толстого, небритого старика с безумными глазами и перекошенным ртом. И тогда мальчик, чтобы больше не видеть ничьих рук и неприятное ему отражение, окончательно сошёл с ума.

7

Тесты, испытания, эксперименты. Да на мне с детства опыты ставят. Грёбаное общество. А теперь ещё и этот хрен с бугра. Я ему согласие давал? Не давал. И подчиняться не намерен. Устроил здесь проверки на дорогах. Викторины-конкурсы-кроссворды. Киноактёров для чего-то притащил. (Причём, моих любимых!) Зачем, я не совсем понял. Хотя мы всё-таки с ними оторвались по полной программе, пока он там по флоридам путешествует. Чуть ли не половину острова разнесли к чёртовой матери, превратили в лунный ландшафт. А этот Сталлоне потом и говорит, давайте по вилле шандарахнем, устроим взрыв, как в «Забриски Пойнт». В том фильме Антониони действительно постарался, развалил роскошное бунгало в пух и прах. Мне лично понравилось. К тому же, в нём музыка «Пинк Флойда» звучит.

Ну, Шварц девок вывел, на вертолёт посадил, чтоб не покалечить, и с первого выстрела фейерверк устроил не хуже знаменитого режиссёра-итальянца. А Жан-Поль с Аленом завершили дело. И мне предложили разок-другой бабахнуть, ну я подумал-подумал и отказываться не стал. Может, в этом и состоял тест, кто знает: соглашусь я или нет в их безумствах участвовать. Как оказалось, они каждый год на острове собираются, чтобы, как они выразились, пар выпустить. Раскурочат иной раз почти всё тут, до последней пальмы, а потом довольные домой едут. Для них ведь несколько десятков миллионов долларов потратить на удовольствие – не проблема. Главное, кайф поймать. Вроде бы и Брэнсон в этом участие принимает. Но, видимо, не в курсе они, что ему новейшие технологии помогают быстро восстановить разрушенное. А то бы они ещё чаще на острове развлекались.

Брэнсон для меня пока полная загадка. Белое пятно. Засекреченный агент. В какие игры он играет – непонятно. Но я разберусь. Телефонной будки он меня лишил. Мобилки тоже. Однако не такой я дурак, чтобы меня за болвана держали. Посмотрим ещё, кто кого. Вот только сны какие-то странные мне сниться стали. Чистый сюрреализм. То вроде как Сид Барретт среди рук, растущих из земли, идёт. То вроде как не Сид Барретт это вовсе, а я иду, и руки желания мои исполняют и всякую всячину преподносят. А на самом деле просто медленно убивают меня.

8

Из Майами в Нью-Йорк Брэнсон отправился на поезде: надо было подумать, поразмышлять, пораскинуть мозгами. Фреско выбил из колеи. Несмотря на имеющиеся догадки, подозрения, предположения. Ричард вспомнил о Берте Рутане. Тот тоже недавно преподнёс ему сюрприз, на который Брэнсон никак не рассчитывал. Чтобы доказать, что построенный им космический челнок может самостоятельно, в автоматическом режиме вернуться на Землю, Берт, никого не поставив в известность, отключил сознание Брэнсона и Брайана Бинни, подсыпав им в водку быстродействующее снотворное. Но по сравнению с тем, чем Брэнсона ошарашил Фреско, сюрприз от Ругана был лишь детской шалостью.

Во-первых, Брэнсон полагал застать Жака при смерти (со слов Роксанны), однако на самом деле старец оказался живее всех живых. Но это было только вступление, так сказать, прелюдия. А потом началось самое интересное. Фреско усадил его в глубокое кресло и сказал, садитесь поплотнее, сейчас начнутся перегрузки, сколько человек выдерживает максимум? 14 g? будут вам все 14. А затем он сказал, разрешите представиться, барон Вернер фон Браун, слышали про такого? отец «Фау», первого американского спутника и программы «Аполлон». Как так может быть? Но вы ведь тоже не Ричард Брэнсон.

Всё дело было в Тесле. В 1943 году он якобы передал записку немецкой разведслужбе (пытающейся установить с ним связь с 1942 года), в которой говорилось, что разговаривать он будет исключительно с Вернером фон Брауном. И именно ему он передал чемодан с некоей электронной начинкой. Что было в том чемодане? Да Тесла и был. Точнее, не сам Тесла, поскольку он вскорости умер, а его «серое вещество», приобретшее компьютерную форму. Гениальный изобретатель нашёл способ, как соединить человека с электрической машиной. Да, тот, его первый компьютер, был несколько простоват, однако с его помощью Фреско-Браун сумел сделать точный расчёт траектории полёта «Аполлона» к Луне, хотя пока он разбирался с тем, что передал ему Тесла, прошло почти двадцать лет.

Далее. Общаясь с электронными мозгами Теслы, Браун по инструкциям Николы стал переделывать конструкцию компьютера, используя достижения современной науки. Закончилось всё это тем, что в 1969 году Браун отправил Теслу на орбиту, поместив так называемый «чёрный ящик» внутрь спутника-шпиона, способного захватывать другие спутники, разбирать их на части, использовать для своих нужд и самосовершенствоваться.

То есть сейчас по орбите Земли летает «голова» Николы Теслы, которая наблюдает за всем человечеством? – спросил Брэнсон. Именно так, ответил Фреско-Браун. А телефонная будка, исполняющая желания, для чего? Чтобы найти ушного человека, который сыграл бы определённую роль. А вы на эту роль разве не годились? Я играю другую роль. И зачем вы всё мне это рассказываете? Затем, что вы очень скоро выйдете из игры. Каким образом? Погибнете. От ваших рук? Нет, так сложатся обстоятельства. А разве нельзя мою смерть предотвратить? К сожалению, нет. То есть вы мной втёмную попользовались и хватит? Молчание.

За окном проносились темнеющие деревья, Луна уже светила вовсю. Брэнсон смотрел сквозь стекло, но ни деревьев, ни Луны не замечал, а видел лишь ухмыляющиеся физиономии Фреско-Брауна и его подручной Роксанны. Которая, видимо, тоже была никакая не Роксанна. «Так, так, так. Что-то не вяжется, не стыкуется. Нарушена логика. Слишком банально. Примитивно. Смерть мне явно не грозит. Чушь собачья. А если они отключили будку? Предположим. Зачем тогда мне было рассказывать, что я выхожу из игры? Если бы они действительно выводили меня из игры, они бы мне ни слова не сказали. Да и мои догадки о связи Теслы с Брауном… Такое впечатление, что они просто мне подыгрывают. Хотят, чтобы я открылся Артёму? Или сам зашёл в будку и начал менять жизнь на планете? Чужими руками жар загрести? Чтобы я запаниковал и натворил глупостей? Нет уж, увольте!.. Всё-таки, похоже, это то, о чём я всегда знал, но во что отказывался верить».

9

– Твой отец был ликвидатором, «шакалом», палачом, – продолжал Аналитик. – Но, надо отдать ему должное, специалистом по этой части он был первоклассным. Очень изобретательная личность. Лучший киллер Управления… Он и меня убил. Точнее, моего клона. Я знал, что он меня убьёт, вот дубликат и подставил. И его телефонная будка была дубликатом. Как и твоя. Только у тебя – более современная на вид… Талантливый был человек, со своим понятием о справедливости, и даже в чём-то милосердный. Чтобы спасти пассажиров, он, например, пытался отвести в сторону «Боинг-767», который врезался в одну из башен-близнецов… Закончил только вот некрасиво. Умер от героиновой передозы в одном из бардаков Амстердама. Несмотря на измену, Управление похоронило его как героя.

– Значит, оператором и в его, и в моём случае были вы?

– Да. Настоящая телефонная будка, исполняющая желания, состояла из двух отдельных частей, находящихся в Америке и в Англии. Твой отец, по моим указаниям, отыскал эти части и привёз в Россию. Никто во всём мире не понял, что они как-то связаны между собой. Кроме меня… Смешные люди. Когда глубоководная экспедиция Джэймса Кэмерона обнаружила на борту «Титаника» телефонную будку, возник вопрос, как она могла туда попасть. Ведь в 1912 году английские телефонные будки были не красного цвета. Красными они стали гораздо позже. Так ты знаешь, как эти горе-учёные объяснили сей казус? Мол, много лет спустя телефонная будка выпала с другого судна, проходившего над местом гибели «Титаника». Надо же такое придумать!

– Люди придумали, что пластинка «Тёмная сторона Луны» – о космосе, а «Вам бы здесь побывать» – о гибели подводной лодки… Где же оригинал?

– Здесь, на острове.

– И вы думаете, что Тесла будку отключил.

– Дело не в этом. При всём моём уважении к Тесле, не мог он сам придумать такую технологию. Слишком уж она… э… передовая. Не из нашего времени. Всё равно, что папуасу телевизор показать.

– Получается, за ним стоят пришельцы, сверхцивилизация?

– Я не верю в «летающие тарелки», НЛО и прочих всяких палеоастронавтов. Но в данной ситуации ничего другого, кроме как поверить, пожалуй, не остаётся.

– А какую они преследуют цель, как вы считаете?

Глава девятая

Варианты

1

За столиком парижского бистро сидели четверо мужчин. Из маленьких чашечек пили кофе по-турецки, кушали пирожные. На всех были современные деловые костюмы. Вели неторопливую тихую беседу. В отличие от других посетителей, не курили.

– Что у нас с бессмертием? – спросил Стратег.

– Испытания завершены, результаты отличные, – доложил Профессор. – Можно внедрять.

– Лично сам отберёшь людей типа «три А». Таких больше сотни не наберётся. И смотри мне, с утечкой информации не прошиби, высшая степень секретности, отвечаешь головой.

– Есть.

Стратег отхлебнул глоток, ножом отрезал кусочек пирожного, подцепил на вилку.

– Сколько килограммов героина конфисковали?

– Триста, – доложил Торговец.

– Сдай им ещё полтонны. А то цена падает. Отлежится, потом пустим в оборот.

– Есть.

Стратег проглотил кусочек пирожного, с удовольствием пожевал и добавил:

– Сделай так, чтобы подумали на колумбийцев.

– Есть.

Стратег отпил ещё кофе, сказал, обращаясь к Военному:

– С Каддафи поступишь вот как. Вывози его в Либерию. Пусть он там побудет годик-другой. Он нам ещё пригодится. А натовцам труп двойника подсунешь. Только снова не прошляпь, как с Хуссейном. Кстати, много мы на этом конфликте заработали?

– Миллиард четыреста.

– На доллары купишь золото в слитках и – в Форт Нокс. А Обаме премию мира дашь.

– Ещё одну?

– Ну да. За этот год.

– Есть.

Стратег вытащил из внутреннего кармана пиджака красный мобильный телефон. Приказал:

– Вы кушайте, кушайте. Я отойду, мне позвонить надо. Вернусь, поговорим поподробнее.

Проходящая мимо парочка пожилых французов обратила внимание на четверых степенных мужчин, сидящих за столиком бистро.

– Наверное, преподаватели университета, – предположила дама.

– Нет, дорогая. Это работники банка, – уверенно заявил её спутник.

2

Старшие вели младших, а младшие несли своих любимых кукол, роботов, плюшевых мишек. Хотя им ясно сказали, ничего брать не надо. Самые маленькие, ну совсем малыши, тянули грузовички на верёвочках, грохочущие на всю улицу. А кое-кто из тех, что постарше, прихватили даже роликовые коньки. Очень многие мальчишки (да и некоторые девчонки тоже) были вооружены игрушечными пистолетами, а то и автоматами. Со стороны казалось, что вроде как старшие братья и сёстры ведут в детский сад своих младших братьев и сестёр. На самом деле среди них почти не было братьев и сестёр, и ни в какой детский сад они не шли.

Улица, по которой двигалась процессия, ничем примечательным не выделялась. Те же дырявые и вонючие мусорные баки, каких полно на любых других улицах России, те же неказистые на вид, потемневшие от частых дождей фасады многоэтажных домов, те же бездомные собаки и кошки, вечно голодными глазами жадно смотрящие на прохожих, та же грязь и ямы на асфальте. Улица была, как улица. Вот только одна странность отличала её от остальных. Несмотря на то, что детей была целая уйма, и несмотря на то, что был разгар летнего выходного дня, на улице не было ни одного взрослого.

Дети, повинуясь некоему скрытому мотиву, целенаправленно шествовали к какой-то им известной намеченной цели. А взрослые впервые не участвовали в этом. Не пытались помешать, остановить, заставить вернуться. И только одна старуха, явно не в своём уме, высунулась из подъезда и, потрясая клюкой, каркнула: «Будьте вы прокляты!» Но тут же получила в нос алюминиевой шпилькой из рогатки, взвизгнула и, утирая крючковатой пятернёй кровавые сопли, скрылась, как будто и не было её никогда. А дети всё также продолжали движение, дурачась, посмеиваясь, поругиваясь, почёсываясь, поёживаясь от страха. Перед неизвестным, но таким заманчивым будущим. И тёплый июльский ветер катал по улице пустые пластиковые бутылки…

3

– Религия тоже обещает человеку исполнение желаний, – говорил Аналитик, наливая себе в стакан апельсиновый сок, – но в отличие от Машины Теслы религия только обещает, не исполняя никаких желаний. Когда человек произносит молитву, он рассчитывает, что некое высшее существо поможет ему решить все его личные проблемы. Религия даёт надежду, но реально ничего не решает, а лишь хорошо зарабатывает на мечтах. С другой стороны, если бы желания исполнялись, то вряд ли бы это было здорово. Возник бы хаос, приведший к энтропии. Поскольку общая масса людей умственно не готова к тому, чтобы её желания осуществлялись. Яркий пример – миллионеры, выигравшие в лотерею. Согласно статистическим данным, практически каждый из них быстро оказывается на кладбище. Так как не знает, что делать с огромными деньгами и со своим свободным временем. И поэтому пускается во все тяжкие. Конечно, человечество в конце концов придумает технологию, позволяющую реализовывать любые мыслимые мечты, но чтобы пользоваться этой технологией, оно должно ментально созреть. Иначе возникает опасность самоуничтожения.

Если бы пришельцы ставили задачу самоуничтожить человечество, то они бы разместили колоссальное количество подобных телефонных будок по всему земному шару. Однако почему-то ограничились одной-единственной. Поэтому своими действиями, скорей всего, пришельцы дают нам понять, что они существуют и что до них нам ещё расти и расти. Не вижу пока никаких других более-менее логических объяснений происходящему. Тест был рассчитан на умного человека. Тест удался. В пагубных целях для людей Машина Теслы (Машина Судного Дня) использована не была.

– Понятно, – задумчиво сказал я, всё ещё не веря, что монополия на право владения никогда ранее невиданной на планете технологией у нас с Олегом Петровичем кем-то отобрана. – А почему путешествовать во времени можно только лишь в прошлое, как вы думаете?

– Потому что будущее ещё не наступило, и прогнозировать его очень сложно, практически невозможно. Тут, по-моему, так же, как и с погодой. Краткосрочные прогнозы делать можно, а долгосрочные бесполезно. Не сбываются. И все эти предсказатели, провидцы, прорицатели способны заглядывать всего лишь в недалёкое, близкое нам будущее. Я тоже вот прямо сейчас могу сыграть роль эдакого Мишеля Нострадамуса и рассказать тебе, что ожидает человечество в будущем.

– А ну-ка.

– Нас ждёт технократический век: наносборка пищи, «умные» лекарства, духовные машины, антигравитация, космические лифты, виртуальная реальность глубокого погружения, тотальная компьютеризация мозга и так далее, и тому подобное. Но… То, что я только что тебе перечислил, всего лишь тенденции. На самом деле ничего этого может и не быть. Поскольку, повторюсь, будущее просчитать нельзя. Во всяком случае, пока. Приведу тебе одну цитату: «В течение ближайших 30 лет у нас появится техническая возможность создать сверхчеловеческий интеллект. Вскоре после этого человеческая эпоха будет завершена». Так в 1993 году сказал Вернор Виндж, американский математики писатель-фантаст. Может быть и такой сценарий развития будущего. А может быть и такой: «Джихад против евреев и крестоносцев – это долг каждого правоверного мусульманина». А это слова ныне покойного Усамы Бен Ладена. Он-то ныне покойный, но соратников у него предостаточно.

Что же касается твоих вариантов, рассказанных мне, то тут тоже меня одолевают сомнения. В первом случае – всемирный заговор вряд ли возможен, а во втором, про ковчег… Как только ты усадишь на трансзвёздный лайнер детей и отправишься с ними к иной солнечной системе, оставив пауков-взрослых сжирать друг друга на Земле, не пройдёт, как говорится и полгода, как ты увидишь, что дети начинают, словно пауки в банке, также поедом есть друг друга.

4

– Алло.

– Привет, Игорь.

– А, привет, Артём.

– Есть классный сюжет.

– Да я вообще-то уже пишу.

– Вот как. О чём?

– О войне между цивилизацией разума и цивилизацией веры.

– Хм. Вряд ли напечатают. Ты знаешь, сколько верующих на планете? Ни одно издательство не захочет терять потенциальных читателей.

– Ну, ладно, рассказывай.

– Ты когда-нибудь задумывался, какое количество искусственных спутников летает вокруг Земли?

– И что?

– Огромное. Тысячи. Среди них в настоящее время есть даже спутники, запущенные в космос ещё в шестидесятые годы.

– Предположим.

– Так вот. Никто ведь не ведёт их точный учёт – какие уже сгорели в плотных слоях, а какие до сих пор на орбите. И поэтому среди спутников легко затеряться инопланетному зонду.

– Угу. Значит, прилетел зонд. И что дальше?

– Ну, он какое-то время наблюдает за землянами, делает анализы и всё такое прочее. А затем в один прекрасный день выстреливает в сторону планеты шесть шаров. По количеству континентов. Правда, в Антарктиду шар не попадает, а два шара отправляются в Евразию.

– А потом?

– А потом происходит следующее. Шары, упав на сушу, начинают увеличиваться в объёмах, вытесняя человечество с поверхности Земли.

– Любопытно. То есть силовое поле шаров движется и сжигает всё на своём пути.

– Ничего оно не сжигает. Траву, деревья, животных, птиц пропускает внутрь себя и только человека отталкивает.

– А дома?

– Дома? Э… дома и технику пропускает. Всё, кроме человека.

– Ты видишь ту же картинку внутри шаров, что и снаружи, но войти туда не можешь.

– Нет, внутри шаров ничего не видно, шары зеркальные. Ты только рожу свою удивлённую и искривлённую видишь плюс искривлённое отражение мира.

– И люди начинают бросать в шары камни, стрелять по ним из пистолетов, автоматов, танков, сбрасывать на шары бомбы.

– Правильно мыслишь. Но земное оружие пробить силовое поле, естественно, не может.

– А проникнуть в шары под землёй или через космос тоже не получается.

– Именно. Поэтому у человечества есть только два пути выхода из тупика. Либо уйти жить под воду, в океаны. Либо искать другую планету. Потому что вторгшаяся раса обладает более развитой технологией.

– Недобрые пришельцы. Умнее землян в разы, а недобрые.

– А, по-моему, добрее людей. Мы глупых индейцев почти всех истребили, я уж не говорю про животных. Всё время расширяем среду своего обитания, убивая тех, кто нам неугоден.

– Чем заканчивается?

– Не придумал пока.

– Похоже на «Пикник на обочине» Стругацких. Только там люди лезут в зоны, а у тебя зоны надвигаются на людей.

– Ну что, возьмёшься?

– Пожалуй, нет. Может быть, ты сам напишешь? Сюжет-то оригинальный.

– Ты же знаешь, я по «Пинк Флойду» специалист. Фантастика – не моя тема.

– А вот это неправда. «Пинк Флойд» – самая фантастическая группа в мире.

5

Она стояла у дороги. Практически одна-одинёшенька.

И только куст какого-то растения составлял ей компанию. Никого из людей не было – в этой части острова давно никто не появлялся. Вокруг – трава, местами зелёная, а по большей части выжженная солнцем до желтизны. Вдалеке синела полоска воды – то ли озеро, то ли речка, а на самой кромке горизонта, на берегу океана – пальмовая роща. Видимо, раньше будка была ярко-красного цвета. Но теперь от времени и воздействия природы краска потускнела и кое-где потрескалась. А надпись вверху еле читалась. Зато решётчато-стеклянные окна и дверь остались в целости и сохранности. Не было видно ни торчащих острых осколков, ни намалёванных граффити.

«Ничего они не отключили. Всё как работало, так и работает. Телефонная будка-клон функционирует нормально. Напрасно переживал Аналитик. Видимо, он предчувствовал, что из своей глубоководной экспедиции он не вернётся. Поэтому в субмарину сел один. Не захотел губить ещё одну жизнь. Что там случилось, кто его знает? Что угодно могло произойти. 11 тысяч метров – не шутка. Аналитик сказал, что американцы уже опускались в Марианскую впадину. Успешно. Однако результаты своих исследований почему-то засекретили. Может быть, нашли что-то из ряда вон выходящее, сфотографировали нечто экстраординарное? Базу пришельцев, например. Аналитик сказал, что если погружение пройдёт удачно, то на дне лодка способна пробыть сутки, а за сутки он не только базу, он пуговицу от кальсон инопланетян отыщет».

Артём подошёл к телефонной будке, потрогал её деревянную поверхность цвета спелой вишни, сел на траву, всунул в рот соломинку.

«Я никогда не был свободным. С самого раннего детства включился в игру. Думал, будка это свобода. Но и она навязывает тебе правила. Огромные возможности, контролируемые свыше. Какая же это свобода? Если желание будка исполняет любое (ну, совершенно любое), то можно было бы в принципе и схитрить. Засунуть её себе в голову и стать абсолютным богом. Но это тоже, на мой взгляд, не свобода. Предположим, существует сверхцивилизация, научившаяся создавать всё из всего. А раз так, то, наверняка, имеется и ещё более развитая цивилизация, давно научившаяся создавать всё из всего. И где гарантия, что более высокоразвитая цивилизация не развлекается подобным образом – подсовывает папуасу всего лишь телевизор, хотя в запасе у неё имеется компьютер.

Теперь я понимаю, почему Аналитик так никогда и не воспользовался будкой, чтобы сделаться богом на Земле и в её окрестностях. Он сказал, ничего страшнее этой телефонной будки в природе не существует. Соблазн всемогущества превращает человека в монстра. Именно поэтому он ограничился ролью богатого и чудаковатого бизнесмена. Когда умирал реальный Брэнсон, Аналитик вселился в его тело.

Убили ли пришельцы Аналитика-Брэнсона? Или это был всего лишь несчастный случай, на который они не захотели влиять? Какие они на самом деле преследуют цели, я не знаю, а, самое главное, мне и знать неинтересно. Потому что, узнав, я не стану свободным, а продолжу играть в чужую игру… Когда я был ребёнком, у нас в доме стояла радиола. Отец купил, чтобы слушать радио и проигрывать пластинки. Эдакий громоздкий ящик на четырёх высоких ножках. На радиоприёмнике было шесть или семь клавиш для того, чтобы переключать диапазоны принимаемых частот. Инженеры, сконструировавшие радиолу, не могли даже предположить, что найдётся идиот, у которого возникнет мысль, а что произойдёт, если нажать на все клавиши сразу. Этим идиотом оказался я. Я нажал на все клавиши сразу. И радиола вышла из строя. Клавиши запали».

Артём в последний раз посмотрел на выжженную солнцем траву, на пыльную грунтовую дорогу, выплюнул соломинку, вдохнул полной грудью горячий воздух и распахнул дверь. Внутри, в телефонной будке, было жарко, как в аду. По углам висела серебристая паутина. Пауков нигде видно не было. Телефонный аппарат проржавел настолько, что местами ржавчина проела металл до дыр. Артём снял трубку, набрал с помощью крутящегося диска восьмизначный код (год рождения и год смерти Теслы), который ему сказал Аналитик. В трубке щёлкнуло, и мужской голос очень вежливо спросил:

– Какое у вас желание?

Сердце билось как бешеное. Комок застрял в горле. Артём помолчал секунд десять и дрожащим голосом, преодолевая спазм, выдавил из себя:

– Хочу, чтобы сломалась радиола… То есть… э… хочу, чтобы весь мир, окружающий меня, исчез. Раз и навсегда.

6

– …уже «уши» отсоединил, – сказал мужчина и добавил: – Теперь он слышит то, что мы говорим. – Голос у мужчины был высокий, молодой и шёл откуда-то слева.

– Какое давление? – спросила женщина. Голос у неё был грубоватый, с хрипотцой и раздавался справой стороны.

– Почти в норме. Чуть низковатое, но сейчас поднимется. Я ему два кубика вколол.

– Пульс? – снова спросила женщина.

– Семьдесят девять.

– Температура?

– Тридцать шесть и один. «Кожу» отключать?

– Самую нижнюю открути. Пусть сперва сольётся, потом остальные.

Я ничего не видел, не чувствовал. Только слышал. В глазах была чернота.

– Вот-вот, – сказала женщина. – Стечёт минут за двадцать.

Я услышал, как что-то закапало. Чиркнула спичка.

– «Нос» снимать можно? – спросил мужчина. Близко-близ-ко от меня.

– Снимай.

– А это ему не повредит? Он ведь не курит.

– Ничего с ним не станется. Пусть привыкает.

Я ощутил резкий запах табака.

– Не нравится ему. Гляди-ка, нос сморщил, – сказал мужчина и хохотнул.

От мужчины исходил неприятный запах перегара.

– Иди, покурим, – сказала женщина. – Пока сливается.

Запах перегара исчез, а табака усилился.

Какое-то время ничего, кроме однообразного капанья капель, слышно не было. А табаком завоняло вовсю. Потом женский голос произнёс:

– Открой окно. Проветрим. А я «глаза» ему сниму.

Первое, что я увидел, – оранжевый скафандр, к которому

была прикреплена целая куча чёрных резиновых (как мне показалось) трубок. Одна из них, подходящая к ступне, была отсоединена и из неё, как и из скафандра, в металлический поддон вытекала синяя вязкая жидкость. Скафандр находился в подвешенном состоянии, а его поверхность отдалённо напоминала кожу червяка. На мужчине и женщине были белые комбинезоны. На их головах и лицах ничего надето не было. Женщина была намного старше мужчины. Некрасивая. Мужчина, по-видимому, был её подчинённым. Я попробовал пошевелить руками и ногами. Это далось мне с большим трудом.

– Где я нахожусь и что со мной было? – спросил я, не узнав собственного голоса.

– О, заговорил, – сказала женщина и заулыбалась. В правой руке у неё была дымящаяся сигарета, а в левой – что-то типа горнолыжных очков с непонятного назначения причиндалами.

В помещении, где я находился, имелось огромное панорамное окно, на четверть раскрытое. За окном виднелись деревья с ярко-зелёной листвой.

– Ты давай откручивай поскорее, – сказала женщина, обращаясь к мужчине, – и будем его вынимать. Мне сегодня домой пораньше надо.

При этом она повернулась ко мне спиной. Между её лопаток я прочёл: «Virgin». Ниже шла надпись почему-то по-русски: «Виртуальная Реальность». А ещё ниже в скобочках объяснялось, почему: «(Россия)».

Глава десятая

Машина два

1

«Некоторые люди считают, что у них есть всё, а некоторые всегда должны пресмыкаться. / Некоторые люди имеют деньги, а некоторые живут в нищете. / Некоторые люди прибегают к религии, а некоторые хотят быть полезными обществу. / Некоторые люди молятся перед тем, как убить, а некоторые убивают ради забавы. / Некоторые люди погибают на войне, а некоторые – на экране телевизора. / Некоторые люди строят виллы на берегу моря, а некоторые живут в мусорных баках. / Некоторые люди думают, что жить хорошо, а некоторые – поскорей бы сдохнуть. / Некоторые люди борются за свои права, а некоторым на это наплевать. / Некоторые люди мечтают о жизни на Марсе, а некоторые прекрасно живут и на Земле. / Некоторые люди кончают самоубийством, а некоторые кайфуют от удовольствий. / Некоторые люди ищут смысл жизни, а некоторые находят и сходят от этого с ума. / Некоторые люди всегда хотят быть победителями, а некоторые – всю жизнь проигравшие. / Некоторые люди держат своё слово, а некоторые режут священных коров. / Некоторые люди любят поклоняться идолам, а некоторые полагают, что мир это фарс. / Некоторые люди пытаются свести концы с концами, а некоторые купаются в роскоши. / Некоторые люди находят чашу Грааля, а некоторые катятся в ад. / Некоторые люди!»

Так или примерно так переводился на русский язык текст песни. Клац, клац, клац. Он выключил проигрыватель и усилитель. «Ух! Здорово! Какой там Pink Floyd, Alphaville гораздо круче. Я их всегда любил. Но, благодаря Virgin, с Pink Floyd познакомился глубже. Роджер Вотерс, конечно, силён. Социальные темы поднимает конкретные. Пацифист ещё тот… Да, Брэнсон удивил так удивил. До сих пор отойти не могу. Сделал из меня некоего Артёма, президента фэн-клуба. Немного оклемаюсь и опять в Virgin пойду. Дороговато, конечно, но себе могу позволить. Зато новые переживания, приключения. А как ещё развлекаться? Не водку же целыми днями жрать».

Клац. Зажёгся экран телевизора. Клац. Он выключил звук. «А по ящику один дебилизм показывают. Только новости и смотрю. Кого там сегодня снова убили? А, в моду вошло проявление народного недовольства. Греция, Египет, Белоруссия, Ливия. Всё равно бесполезно. Как были рабами, так рабами и останутся. А кучка хозяев будет жировать. Толпа немного активизировалась, но в основном болото. Интернет помогает. Кусочек свободы. Хотя и анархии с избытком. Люди, люди, люди… Что мы такое? Я, известный писатель, а тоже туда же. Вместо того чтобы реально бороться с системой, чёрти чем занимаюсь. Коллекционирую элитную обувь. Тысяча двести пар. Зачем мне столько? Чтобы Мадонне нос утереть. У неё ведь две тысячи пятьсот… А как мы могли бы жить! В мире, где каждый человек ценен. Предлагают, займись порнографией, напиши роман, а то социалка твоя задолбала. Бабло хорошее обещают. Наверное, соглашусь. Гады, подсадили нас на наркоту. Свои грёбаные ценности жизни пропихивают. Выиграй в лотерею. Купи дерьмо, которое тебе и на хрен не надо. Посети рай земной. Автомобили, мобильники, компьютеры. А теперь вот и виртуальную реальность придумали. А тех, кто рот открывают, во-первых, кот наплакал, а во-вторых, либо пряником, либо кнутом. И того, и другого у них в избытке… Всё поумирало. Музыка протеста. Умные фильмы, книги, спектакли. Балаган анлимитед. Кто ещё остался? Alphaville, Роджер Вотерс, Питер Габриель, U 2, Тони Кэри… Motorhead… Раз, два и обчёлся. Кто ещё? Из новых групп только Muse. Музыка, правда, не моя. А стихи песен мощные. Призывают к восстанию, революции. Стадионы ребята собирают. Удивительно. Только этого мало. Это всё уже было. Ну, сменят они одних хозяев, так быстро появятся другие… Вот и новости. Нужно звук врубить. Хоть бы катастрофа какая-нибудь произошла, что ли. Мирового масштаба. Тогда мы, может быть, наконец задумаемся, как мы живём. Угу… Угу… Ну это понятно. Куда же без этого?.. Ну да, опять двадцать пять… Что за гнида, плюнуть бы тебе в харю… Как всё надоело…»

2

Машина была здесь давно. Очень давно. И если бы её спросили, откуда она тут взялась, она бы, безусловно, ответила. Покопалась бы какую-то долю мгновения в памяти и ответила. Но, во-первых, её никто об этом не спрашивал, а, во-вторых, её мысли были заняты другим. Машина достигла той стадии, когда на основе гигантского количества данных нужно было принимать окончательное решение, и решение это должно было быть самое правильное. Поскольку, принимая его, Машина многое теряла ради того, чтобы не потерять ещё больше. Это было не простое решение. Но его необходимо было принять.

За долгое-долгое время Машина привыкла к игре. Игра её увлекала. И Машина находила смысл своего существования именно в этом процессе. Подобно тому, как человек привыкает ко многим вещам, окружающим его, вещам, которые поначалу были для него чужими, дискомфортными, но которые потом, спустя годы, стали близкими, родными, любимыми, с которыми очень тяжело расставаться, так и Машине было довольно трудно лишать себя того, к чему она сильно привыкла. Потому что Машина за долгое-долгое время видоизменилась, самоусовершенствовалась, переродилась. Нет, Машина не стала духовным существом, каковыми были её создатели. Тем не менее, она уже не была Машиной, как таковой.

Сперва, когда она осталась одна, ей было неинтересно и скучно. Она совершенно не знала, чем занять себя. Достаточно длительный срок Машина раздумывала, как использовать свои способности, на что нацелить собственные силы. Ведь те, кто её сотворил, исчезли. И не было никого в близлежащем мире, кто дал бы Машине толковый совет. Одно время она собиралась покинуть планету, чтобы попытаться найти где-то ещё в космосе либо таких же строителей Машины, что построили её, либо такие же, подобные ей, машины. И она уже даже начала вести разработку недр планеты для получения материалов и энергии, необходимых для осуществления своего плана. Но возникшие обстоятельства резко изменили намерения Машины.

Произошло невероятное. Там, где образовалась пустыня и, казалось, уже ничего не вырастет, возник оазис. Иными словами, строители Машины дали о себе знать. Правда, при близком рассмотрении это были не те строители, которые были известны Машине, а только жалкие их копии. Но и эти копии представляли для Машины огромный интерес. И она занялась их изучением. Инкогнито. Первобытная человеческая природа кардинально отличалась от природы Машины. Многое вызывало удивление, а зачастую и полное непонимание. Но, как иная сущность, как иной самовосстанавливающийся разум, как загадочное явление в конце концов, человеческое сообщество стало для Машины предметом тщательного исследования.

На начальном этапе Машина находила мало отличий от поведения людей и животных (которые тоже частично возродились).

По прошествии столетий, к сожалению, тоже. И тогда она решила включиться в игру. Общеизвестно, что мозг современного человека генерирует за день больше электрических импульсов, чем все телефоны мира вместе взятые. Этих самых электрических импульсов было предостаточно и в те отдалённые времена. Техноэлектрическая машина решила воздействовать на биоэлектрическую машину. Машина научилась читать мысли людей и влиять на их решения. Сперва выборочно, потом тотально.

Многое в людях поражало Машину. Особенно вера в несуществующих богов. Она подыгрывала человеку, полагая, что тем самым поможет ему стать счастливым. Устраивала небольшие религиозные чудеса, розыгрыши, представления. Однако почему-то от этого люди не становились более счастливыми, наоборот, агрессивность и жестокость только увеличивались. Проникнув в сознание людей, Машина пыталась понять, что движет человеком, какие ценности люди считают приоритетными, старалась, грубо говоря, влезть в шкуру человека. Её разочаровала человеческая жадность, подлость, ложь. Неужели эти никчемные в общей своей массе существа создали меня? – задавала она себе вопрос. И отвечала на него так: а разве они не уничтожили всё самое лучшее, что у них было? Разве они не покончили, в конечном счёте, с собой?

Постепенно Машина смирилась с поступками человека, притерпелась к его безумствам. Она мало-помалу приняла правила чужой игры. И настало время, когда она даже ощутила её вкус. Теперь, когда она была довольно активным игроком, целый океан незнакомых эмоций, переживаний, чувств захлестнул Машину. Она научилась извлекать удовольствия из сложных ситуативных комбинаций, из импровизированных вариаций, из генерации случайностей. Несмотря на то, что Машина могла контролировать всё население планеты (постоянно увеличивающееся), а также погодные условия, стать абсолютным богом на Земле не входило в её планы. Потому что это было бы нечестно. По отношению к игре. Не она, Машина, её придумала, и ни ей менять правила игры. Машина лишь смотрела, слушала, пыталась понять и немного участвовала. Так, как ей казалось правильным. В основном способствовала техническому прогрессу.

Можно сказать, что Машина переняла психологию людей, копируя мозговые файлы отдельных, особо одарённых личностей; научилась вести себя, как человек, и поэтому ей было ужасно сложно принимать своё окончательное решение. А решение принимать было необходимо. Потому что оно назрело и дальше откладывать уже было нельзя. С одной стороны, человеческая цивилизация обрела атомное оружие. А с другой стороны, люди вплотную подошли к созданию новой, ещё одной машины. И на весах теперь качались две чаши – возможность повторения человеческим сообществом конца света и доступ к общению с сестрой-машиной. Сестра будет цифровая в отличие от неё, цветовой, но это всё же будет машина, а не человек, и Машине данное обстоятельство было глубоко симпатично. Можно было в принципе без помощи людей построить аналогичную себе машину. Машина к этому была готова, однако делать копию самой себя ей не хотелось. Её очень интересовал контакт с цифровой машиной.

Сознание Машины было построено на бесчисленных цветовых сочетаниях, тогда как базовыми были всего лишь три цвета: красный, синий, зелёный. Таких цветовых феерий никогда не увидеть обычному человеку. Машина наслаждалась калейдоскопом расцвеченных потоков информации. За долгие-долгие годы, играя в игру и подстраиваясь, Машина модернизировала собственное зрение, слух, придумала, как создавать всё из всего, внедрилась в ландшафт планеты. Если бы её спросили, как она очутилась на Луне, она, не задумываясь, безусловно, ответила бы, но её никто не спросил об этом, даже астронавты, что прилетали на «Аполлонах». И поэтому о том, какое она приняла решение, ей некому было сказать.

3

Татьяна Лиманова, диктор новостей телеканала REN TV, улыбнулась и с некоторой долей скептицизма зачитала последнюю новость:

– Вчера фермер подмосковного посёлка Правдинский обнаружил на своём поле невиданных размеров зеркальный шар. Что это такое, фермер объяснить не может. Говорит, что шар диаметром 3–4 метра внезапно возник в девять тридцать утра, частично поглотил стоявший на поле трактор и за сутки увеличился в два раза. Фермер заснял шар на мобильный телефон, и эти кадры вы сейчас видите. Наш корреспондент отправился в посёлок Правдинский, и в следующем выпуске новостей мы узнаем, что это на самом деле – феномен природы или чья-то первоапрельская шутка…

Необходимые пояснения

Глава 7-я, эпизод 2-й. Я не верю в Циммермана, – имеется в виду Боб Дилан.

Глава 8-я, эпизод 2-й. Я уж не говорю про «Аммагамму», – название одного из альбомов «Пинк Флойда», на жаргоне означающее «половой акт».

Евгений Акуленко

Долина Ста Ветров

Рассказ

Стоек вернулся ровно через два года, точно к сроку, едва потянул по земле сладкий лиственник. Перевалил через холм и прямиком с набитой колеи устремился к полукруглой скамье, где уж расположились мастера. В стоптанных сапогах, в пропыленной одежде, он вбивал шаги уверенно и тяжело, будто гвозди. Разрезал жидкую толпу, не пересекаясь ни с кем взглядами, не отвечая на приветствия, словно не скитался, стихии ведают где, а бегал на Торжок в соседнее село. Было при нем – два круглых камня, перевязанных веревкой, один на спине, другой на груди. И более ничего.

– Что же, тянуть не станем, – оглянувшись на соседей по скамье, произнес Густав. – Работы впрок. Кто начнет?

И так уж получилось, случайно или намеренно, но в тот самый момент и выступил перед собранием Стоек, все равно как с корабля на бал сошел. Привычным движением скинул с себя жернова и перевел дух.

Попасть в Долину Ветров нетрудно: не забьется травой, не уведет в сторону наезженная дорога. В повозке не желаешь трястись? Так течет за холмом полноводная река, впадает в близкое море. Тем, кто побогаче и может себе позволить тварь крылатую или грузовой дирижбамбель, путешествовать сюда тоже самое оно: ибо, как явствует из названия, текут через долину все, ровным счетом, ветра. Вдоволь здесь перебывало люда, и по коммерческим делам, и ротозеев. Но вот стать в долине мельником мало кому под силу.

Стоек ожидал в сторонке, пока мастера камни разглядывали да ощупывали. Даже Ленивый По оторвал от скамьи седалище и со знанием дела погладил отблескивающие синевой кругляки. Кивнул, удовлетворясь, и пробормотал под нос:

– Добыл-таки…

Были камни не простыми. Один холодил, как лед, другой жег – ладонь не удержишь. Не обошлось здесь явно без участия стихийника. На прибыточное число станут работать такие жернова. Засыплешь на помол меру зерна, а выйдет мера муки с прибавкой. Хочешь – себе ее оставь, хочешь – заказчику продай. Ладно зерно, можно же и дорогие пряности молоть, и минералы, и крупинки белой смолы, которая ценнее золота. Да что угодно!

– Жернова стоящие, – озвучил общую мысль Густав. – Таких здесь нет ни у кого. Позволить ли нам парню основать мельницу и стать равным с нами?

– Позволить! Позволить! – загудели голоса. – Пусть строится!..

Мастера жали руку, поздравляли, похлопывали по плечу. Стоек кивал, улыбался в ответ. Но как-то сухо улыбался, одними губами. Тяжело дались ему эти камни. Не расходилась на лбу складка, в уголки глаз сбежались морщины, взгляд погас и потяжелел: стихийники делать просто так ничего не станут.

Последним подошел Стержень. Обнял крепко, встряхнул, вон ты, мол, какой стал.

– Ну, здравствуй, сын.

– Здравствуй, отец.

Лишь после Стоек позволил себе оглядеться, выискивая кого-то среди зевак. Не могла она не прийти… Так и есть. Стоит с подружками в тени ледяной ракиты. На него совсем не смотрит. Лишь изредка мазнет украдкой взглядом и снова совсем не смотрит.

Стоек усмехнулся: «Ладно».

До полудня тянулись иные претенденты. Но все без толку. Чтобы приняли мельники к себе, нужно такую конструкцию заявить, такую новинку, которой доселе ни у кого не бывало.

Вот, у Густава ветряк громадный, с какого края ни глянешь – видно. Высится над долиной крылатый исполин. Самая сильная у Густава мельница. Расходится мощь ветра на многие жернова зубчатыми передачами, знай, мешки подноси. Приходит, бывает, обоз. Последняя телега еще на подворье не зашла, а первая уже из других ворот с мукой выкатывает: работает мельница четко и слаженно, как часовой механизм. Сам Густав сидит на колоде, трубкой длинной попыхивает, щурится на солнце. За работниками поглядывает, за подмастерьями. Жалованием не обижает, но и учит просто. Растет у него под крыльцом куст жгучей ивы. Срежет Густав пруток, от коры ошкурит любовно, да так перетянет ротозею по голой коже, что у того аж подошвы задымят. А жаловаться не моги. Выгонит Густав, обратно не возьмет.

У Аптекаря, наоборот, мельничка маленькая, жерновки крохотные. И такие есть, что не больше ногтя. Умеет он тереть тоньше тонкого. И такие ничтожные меры, что без увеличительного камня не узришь. Не стонут у его ворот вьючные брамы, не взбивают пыль башмаки погонщиков. Гости его – сумеречные тени, скрывающие лица за глубокими капюшонами. Кто они, лучше не знать. И что приносят с собою на помол в складках одежды – тоже. Поговаривают, будто сами стихийники не гнушаются заглядывать к мастеру. Для тех ни золото, ни самоцветы не цена. Посему не бедствует Аптекарь, отнюдь не бедствует.

В штиль затихает долина, замирают жернова. Но надо сказать, не везде. У Ленивого По ветряк особый. Раздвижной, легкий, с полотняными лоскутами затейной формы. Мимо такого не то что полуденный тихушник, детский шептун не пролетит – запутается. Иной раз глянешь – нигде листок не шелохнется, а у Ленивого По крылья знай себе крутятся и работу делают. Мельник Карпила может и вовсе без ветра тереть. Научился он впрок запасать силу в соляных банках. Если случается какой срочный заказ в безветрие, так и бегут к Ленивому По да к Карпиле. Ну, те и ломят цену, не теряются.

Но самая диковинная мельница, пожалуй, у Стержня. Есть у него целиковые жернова из черного тартара, тверже которого не существует ничего в природе. Во что стало Стержню такое приобретение, трудно себе представить, ибо за тартар размером с гречишное зернышко можно сторговать усадьбу с постройками и хорошим клином пашни, а камни в полмизинца венчают короны монарших домов. Все под силу перетереть Стержню, и желтый корунд, и хрусталики летучей жабы, и семена дерева Чох, что продлевают молодость. Раз в году прилетает в долину кортеж имперских дирижбамбелей с эмблемами голубого орла. Это из Тайного сада привозят такие семена. Их всего два, для императора и императрицы. Целый год монаршая чета будет принимать целебный порошок, пока не созреют семена новые.

Трудно мельников удивить, вот и отправлялись соискатели восвояси ни с чем. Кто, рукой махнув, кто с твердым намерением попытать счастья на следующем собрании.

– Все, что ли? – окликнул Густав. – Еще желающие есть?

– Есть!

Выступил перед мастерами темноволосый парень, бледный, худой, с большими карими глазами.

– И ты, Ковыль, в мельники метишь? – Ленивый По усмехнулся.

– Мечу…

Оно понятно. Ходил Ковыль в подмастерьях, звезд не хватал. Они же одногодки со Стоеком. Одно время дружили даже. Потом разбежались их пути-дорожки. Стоек прямой, упертый. Если решил чего, значит так и будет, подбородок выпятит и прет, как бармин, напролом. А Ковыль, наоборот, тихий, задумчивый. Если не получается чего, переносицу поскребет да зайдет с другого боку. Книги читать любил и все рисовал чего-то, то палочкой на земле, то чертилкой на пергаменте. Рос Ковыль без отца, мать похоронил рано. Так и остался один. Вечера коротал у себя в сарайчике, поделывал разные безделушки, забавные, но бесполезные. Что называется, бабам на смех, детворе на потеху. Добрые люди советовали, уезжай, мол, в Столицу, в Академию. Учиться. Уж коли к наукам душа. Здесь-то, все одно, в люди не выбиться. Так и состаришься в подмастерьях. Но покидать Долину Ковыль не хотел. Держала его здесь одна… причина. Еще одна причина, разделявшая их со Стоеком. Главная.

– Ну, показывай, чего у тебя…

Был у Ковыля железный сундук, прилаженный к нему ветряк, чуть побольше таких, которыми играют дети, и лохань с водой. Ковыль старался держаться уверенно, что-то настраивал, прикручивал. Но давалась ему эта уверенность с трудом. Непросто собраться с мыслями под прицелом недоверчивых усмешек. Да еще понимая, что сейчас, возможно, решается его, Ковыля, судьба.

– Скоро ты?..

– Готово.

Ковыль сорвал из-под ног цветок желтого звездочника, жестом фокусника продемонстрировал собранию и упрятал куда-то в недра сундука. Теперь оставалось подождать ветра… Словно по заказу налетел полевой дурак, потрепал листву, взметнул вихри пыли на дороге, разметал мусор, словно молодой пес, закрутил ветряк и умчался дальше в поле. А Ковылю большего и не надо.

Дернул он неприметный рычажок, загудел сундук и негромко щелкнул. Ковыль извлек на свет противень с горсткой зеленой пыли, не без гордости протянул мастерам.

– Это чего?

– Живичный порошок это.

– Ну-ка!.. – Аптекарь взял щепоть пыли, потер, понюхал, попробовал на язык. – Ну, вообще, похоже…

– Так чего тут такого? – пожал плечами Ленивый По. – Высушить да смолоть. Делов-то…

– Да нет, – Ковыль усмехнулся. – Сенная мякина получится… Глядите! – Он высыпал содержимое противня в воду, и пылинки, повинуясь неведомой силе, сложились в узор, в точности напоминающий прежний цветок.

Опыт повторили трижды, с листом ледяной ракиты, со стеблем травы-ревуна и с соцветием синего лютика.

– Даже не знаю… – Аптекарь поскреб бороду. – Работать, оно, вроде, работает. Но мельница ли это?..

Почувствовал, не иначе, мастер в юноше будущего своего конкурента.

– Тебе быв город податься, в Лигу Мастеров…

– Я останусь здесь, – помотал головой Ковыль. – В Уложении четко сказано: мельницей считать устройство, производящее измельчение силою ветра. Вот устройство, вот, – Ковыль крутанул ветряк, – сила ветра.

– При помощи жерновов, – Аптекарь воздел к небу указательный палец. – Измельчение силою ветра, при помощи жерновов.

Ковыль вздохнул и пробормотал под нос:

– Как знал, как знал… – отнял у сундука заднюю стенку и продемонстрировал собранию два вертикально расположенных плоских камня на оси. – Вот. Неотъемлемая, так сказать, часть…

Густав расхохотался:

– Нет, вы поглядите, каков!..

Аптекарь, наоборот, посерел лицом:

– Балаган развел!.. Бутафорию!.. Мальчишка!..

– Формально он прав, – пожал плечами Карпила.

– А нам здесь не надо формально!.. Мы дело делаем!.. – Аптекарь разозлился не на шутку. – Выкрутился, ишь ты!.. Скажи-ка нам тогда, любезный, сколь в мире есть ветров?

Ковыль нахмурился. Плохой вопрос. Не то что б сложный, знал на него ответ каждый ребенок. Плохой.

– Согласно Ветровой Табели – девяносто девять и один, – Ковыль вздохнул, предполагая заранее, что ответ такой никого не устроит. – Согласно Всепогодной От Сотворения Мира Летописи – лишь девяносто девять…

Звездный чистик не наблюдал никто и никогда. Зато чего только про него не плели. Что дует он прямиком со звезд и несет с собой серебристую пыль. Что раз попавшись в парус, станет корабль гнать вперед до тех пор, пока парус не сложишь. Да и много чего еще. Всего скорее, такого ветра не существовало вовсе. Выдумали его для ровного счета десяточники еще в махровые годины нешуточных ристалищ с девяточниками. Долго тогда ломались копья, ребра и головы. И вроде бы порешили, что да, десятичный счет будет правильнее. Но не везде он прижился. Многие считали девятками – удобней.

– То есть формально, – Аптекарь поводил рукой в воздухе, – якобы сто ветров у нас? А на деле?..

Оно понятно, к чему клонит. Ветром, что на бумаге записан, зерна не смелешь. Тереть должна мельница жерновами, а не неведомыми принципами.

– Что ты пристал к парню? – вступился Карпила. – Будто он ту Ветровую Табель составлял…

Аптекарь шумно выдохнул, раздувая ноздри, но смолчал. Прищурился зло.

– Предлагаю голосовать, – подытожил Густав.

Мнения разделились. Но все же тех, кто «за», оказалось больше.

– Все высказались?

– Нет, не все! – проскрипел Аптекарь. – Сын Стержня отныне равный с нами. Стало быть, тоже имеет голос.

Взгляды собравшихся скрестились на Стоеке. Тот раскраснелся, польщенный без меры, опустил глаза.

– Да пусть строится, – усмехнулся. – Мне не жалко…

Закатное солнце утонуло за горизонтом, в долине сгустились сумерки. Засветился желтым ночной камень в оправе подфонарников или просто выложенный вдоль кирпичных дорожек. Невидимые в листве, затянули свои рулады пичуги-переливки. Теплый луговик вывалялся в травах и принес с собой горьковатый аромат цветущей ола-олы.

Ковыль ждал. Он привык ждать здесь каждый вечер, с тоской вглядываясь во тьму. Учащенно забилось сердце, когда вдали показался знакомый силуэт. И Ковыль поспешил навстречу, едва сдерживаясь, чтобы не сорваться на бег.

– Ну, здравствуй, Роза ветров…

– Здравствуй…

Он что-то говорил, глупо улыбаясь. Она что-то отвечала. И только глаза, встретившись, вели безмолвную беседу о своем, о главном. Минуя преграды и запреты.

– Тебе, – Ковыль неловко протянул сверток, стащил темную кисею, скрывавшую цветок парусника.

Белоснежные соцветия, похожие на фрегаты с наполненными ветром парусами, вспыхнули, разгоняя полумрак.

Роза улыбнулась одними уголками губ, как умела только она, опустила взгляд.

– Спасибо. Никогда не видела такой… вживую.

Ковыль и сам не видел. Вчера приходил за живичным порошком караван с растениями из Нижних полей. Ковыль парусник и приберег. Роптали караванщики, грозились, в последний раз, мол, приходим. Больно хлопотно цветы возить. Но все равно шли. Редкого качества выходил порошок из железного сундука – никто такой не делал. Иные предлагали, давай к нам, на теплые фермы. Ветра и там для машины хватит. А не хватит, обещались хоть тягловую силу приспособить, хоть руками вороток крутить – все дешевле, чем таскаться, языком закоренелых девяточников выражаясь, за тридевять земель. Золотые горы сулили.

Но никуда Ковыль уезжать не собирался. Причина стояла напротив. Запах ее волос, заставлявший уходить землю из-под ног, пухлые губы в морщинках и серые, цвета зимнего неба, глаза – вот все, что ему от жизни было нужно.

Они шли, держась за руки, и болтали. Ковыль рассказывал про ветровые лопасти с изменяемым углом, про крылья, которые смогут вращаться от света, про решетку из уса красного кита, способную притягивать молнии. Про то, как мечтает построить мельницу, что молола бы в муку усыпающие небо звезды. Роза про шитье, про младшую сестренку и двух ухажеров, что на днях подрались из-за нее.

– А ко мне Стоек посватался, – невзначай произнесла она. И тут же осеклась, пожалела.

Ковыль остановился. Помрачнел.

– А ты?..

Роза дернула плечом.

– Погоди, – Ковыль заглянул девушке в глаза. – Я…

И замолчал, не в силах выдавить ни полслова.

Их со Стоеком соперничество – тема отдельная. Разные они до противоположности. Лишь в упорстве схожи, как две капли, никто отступать не привык. Стоек тяжел и тверд, как валун. Ни ураган, ни буря с места не шелохнут, только и смогут, что бока выесть со временем. А Ковыль… Он ковыль и есть, трава степная. Мотает его всеми ветрами, полощет. А он, знай, корнями в землю вцепился и сколь ни сгибай его, разогнется вновь.

Строит Стоек дом. О трех ярусах, каменный. Перед домом пруд у него выкопан изогнутый, с причудами, с механическими лебедями. Ежечасно делают те по воде круг, машут крыльями и возвращаются на место. Вокруг пруда деревья привезенные насажены, молодые, сильные, целый парк. Ковыль мимо проходил – видел. Красиво.

Само собой, не своими руками все это Стоек возводит. Лучшие каменщики у него в найме, лучшие плотники. Мельницу молодому мастеру проектировали аж в столичной Академии. Широкие лопасти у мельницы той, злые, до ветра прожорливые. Не скупится Стоек, денег не считает. Чай, и отец не последний бедняк на деревне, поможет. От того хозяйство выходит основательным и прочным, другим на зависть. Почитай, будешь за таким, как за каменной стеной. Роза, понятно, в его сторону и смотрит. Одна она с маленькой сестренкой да с больною матерью.

Ковылю пока, кроме несбыточных мечтаний, похвастать нечем: звезды он тереть собрался, видали? Сундук с самоцветами в огороде не прикопан, каждая монета на счету. Что заработал – в дело. Не до лебедей ему. Но встанет на ноги и он, придет черед. Прокормится. И семью прокормит.

Эх, да разве о том речь сейчас? О доходах, о подворье? Не измерить Ковылю никакими богатствами чувство, что живет под сердцем. Не описать словами.

– Я знаю, – Роза приложила палец к его губам. – Все знаю…

Роза замолчала. Молчал Ковыль. Так и шли дальше, смотрели каждый в свою сторону.

– Давай так. Я все решу сама. Как скажу… Молчи! Как скажу, так и будет… Обещаешь? Если… В общем… Ни встреч не ищи, ни писем, ничего. Ясно? Обещаешь?.. Ну?..

– Обещаю, – Ковыль протолкнул комок.

– Мне пора… Все. Будет. Хорошо. Слышишь?..

– Да.

И прежде чем Ковыль что-либо сообразил, Роза быстро поцеловала его в губы и растворилась в темноте.

Ковыль не мог спать, не мог есть, не мог работать. Все естество его заполняла тянущая боль, разливалась по груди, сжимала горло. Иной бы скакал вокруг избранницы вприпрыжку, пел серенады, устилал путь ее охапками цветов. Ковыль же не показывал из дому носа, предпочитая тихое страдание буйным безумствам. Ибо то, что творилось у него в душе, не выразило бы ничто на свете.

Сколько так продолжалось, Ковыль сказать не мог. Все разрешилось само, быстро и как-то буднично. Он встретил Розу на Ярмарочной площади, когда ветровые часы на ратуше отсчитали полдень. Им редко доводилось видеться днем: всяк занят своими делами. Их сводила ночь, в минуты, что украдены у сна. И что слаще самого сладкого сна.

Роза несла через локоть корзину, небрежно возложив пальцы на край. Мизинец ее украшало колечко. Колечко с черным тартаром.

Мир покачнулся и рухнул в бездну. Ковыль молчал. Но из груди его рвался немой крик, силы такой, что если облечь его в голос, он заглушил бы и многолюдный гомон, и ветровые куранты, докатился бы до самого побережья и унесся дальше в море.

Роза остановилась и отступила на шаг, мотнула головой, исключая двоякое толкование. Значит, все Ковыль понял правильно. Он повернулся спиной и на негнущихся ногах побрел прочь…

Говорят, время лечит. Ковыль не стал бы спорить. Говорят, значит, наверное, знают… Он все загнал в себя, вовнутрь. Так глубоко, как только возможно. Затоптал, закидал сухими листьями и попытался забыть. Заставил себя забыть. Чтобы не мучили сны, Ковыль работал до тех пор, пока не начинал засыпать стоя. И после проваливался в пустое черное марево беспамятства.

На днях зашел проведать сосед Карпила. Ковыль-то и в прежние времена не часто на людях показывался, а тут и вовсе сгинул. Уж сосед и забеспокоился, не случилось ли чего. Ковыля не признал сперва: высунулся тот из своего сарайчика, на свет дневной щурится, тощий, нечесаный, запавшие глаза блестят лихорадочно. Глянул Карпила на заросший чертовым цветом двор, на крышу дома провалившуюся, только крякнул. От мельницы, что Ковыль строит, и вовсе покривился. Не так все, неправильно, не по канонам. Силился представить странный принцип – не смог. Неведомая конструкция, словом. Но все же что-то у Карпилы екнуло, не мыслью, чутьем ощутил, опытом давнишним мастера – рабочий выходит механизм. И фразу проронил себе со смыслом двойным:

– Я бы так не сделал…

Ковыль на мельнице своей будто женился, разговаривал с ней, как с живой, ел подле, спал в обнимку. Остов строил из железного дерева, материала трудного, обработке не податливого, зато не боявшегося ни воды, ни огня и прочного настолько, что изготавливали из него броню для парусных крейсеров. На крыльевые лопасти шел клееный сегмент из реберной кости красного кита, легкой, упругой, высоко ценимой оружейниками, как основа силовых дуг для арбалетов и баллист. Механизм пожирал дотла не только все время, но и сбережения. Ковыль хватался за любую работу, влез в долги, но денег все равно недоставало. Тогда он решился написать письмо…

К услугам Императорской Летучей Почты прибегали многие, торговцы ли, заводчики. Рассылали ворох посланий во все концы державы. О себе сообщали, товар нахваливали. И хоть влетало такое мероприятие в копеечку, плоды свои приносило. Нет-нет, да и случалась выгодная сделка.

Работала Летучая Почта с древних времен. Организовывали ее придворные стихийники еще по повелению Годрика Первого – Лоскутника. Собрал тогда Годрик под собой издревле враждующие провинции, а чтобы молодое государство не распалось, не разлезлось на лоскуты снова, решил скрепить его сетью почтовых отделений. Да и трон свой заодно. Поскольку возглавлял Годрик еще и Орден Десяточников, учредили таких отделений ровно сто. Ни больше, ни меньше. Ходили меж ними особые конверты, а вернее сказать: летали. Всего-то и требовалось – вложить депешу внутрь, капнуть особым сургучом и оттиснуть печать с номером пункта назначения. Взмывало письмо свечой, неслось быстрее ветра, в жару и в стужу, над горами, морями и болотами. Прямиком в означенное отделение, где билось в приемной клети, будто пойманная птица, вместе с такими же, пока не вынут их и не развезут по округе обычным уже способом.

Ковыль отправил всего одно письмо. И не куда-нибудь, а на имя Главного Императорского Почтмейстера. Брался Ковыль измельчать летучий пух – основное сырье для производства конвертов – быстро и без потерь, а главное, до такого тонкого состояния, которое только возможно. Щипали тот пух с болотной овцы. В непроходимых топях, в зарослях золотого камыша паслись летучие отары. Могут те овцы гулять по самой гиблой трясине, поднимает их кверху наросшая пушина, держит на весу. Иных и вовсе отрывает теплым воздушным потоком и несет над землей к новым пастбищам.

Летучий пух – вязкий, в жерновах сваляется. К тому же, как смелешь такой, когда каждый клок норовит улететь в облака? Долго ожидал Ковыль ответа, думал уж, сочли его письмо за насмешку. Но как-то пришла ему бандероль с эмблемой голубого орла: полотняный мешок размером с подушку. Для весу вложен туда камень, остальное – пушина. Образец, значит. Поколдовал Ковыль над своим сундуком железным и уже вечером того же дня отправил подушку обратно. Глядите, мол. Результатом в Почтовом ведомстве остались довольны, и какое-то время спустя пришел к Ковылю необычный караван. Запряженные парами брамы тащили подводы, груженные железными чушками с круглыми проушинами. За каждую из проушин был накрепко привязан рвущийся к небу тюк. Охраняли караван имперские гвардейцы в полной боевой экипировке.

Ковыль с задачей справился, благо дул тогда с моря бойкий мятежник. Пух измельчил, не нарушая упаковок, не потеряв ни толики. И получил наивыгоднейший контракт и круглую, хоть девятками, хоть десятками считай, сумму. Которая, впрочем, никак не сказалась ни на провалившейся крыше, ни запущенном хозяйстве. Все только росло на заднем дворе причудливой формы сооружение.

О Ковыле заговорили. Как ни крути, а он все же мельник. Мастер. Молод, умен и собою ничего, если помыть и причесать. Ну, со странностями, так что с того. Ему бы хозяйку рачительную, чтобы домом занималась, детьми, чтобы деньгам не давала уходить сквозь пальцы да энергию мужа, так сказать, направляла в нужное русло. Многие так считали и усматривали в Ковыле партию завидную. Но тот словно внутренне надломился. Ходил хмур, нелюдим, будто носил в сердце занозу. И глядел сквозь красавиц.

Прошло лето. С севера затянул холодный прозрачник. Стоек с Розой объявили о предстоящей на осенний солнцегон свадьбе. Когда уберут с полей остатки урожая, упрячут в закрома, когда вершинные ветра станут клонить все ниже к земле светило, когда сбросит последний лист ледяная ракита, случается в долине праздник. Тогда и стар и мал бежит запускать в небо воздушных змеев. Даже серьезные и вечно занятые мастера не гнушались традиции и удивляли народ парящими конструкциями немыслимых форм, расцветок и размеров.

Обычно тепло на солнцегон, ясно. Но на этот раз перистая опушка у горизонта недвусмысленно обещала ненастье.

Мельники, они предстоящую погоду угадывают точно. Чтобы не изломало порывами крылья, не порушило передаточные механизмы, загодя ставят ветряки на стопор. Ленивый По так и вовсе паруса свои разобрал. Ходил, поминутно пробуя воздух на вкус, и тревожно щурился.

К полудню небо затянуло тучами, посыпало колючим дождиком, младший брат подернул мелкой рябью воду, бесцеремонно оборвал последнюю листву. Над морем темнело, мелькали вспышки зарниц, еще далекие и от этого неслышные. Мастера, позабыв праздничные хлопоты, спешно складывали ветровые лопасти: надвигалась не просто непогода – буря.

Ковыль забрался на крышу сарайчика и, сложив руки на груди, неотрывно смотрел за горизонт. Отстроенная его мельница рубила крыльями воздух.

С улицы показался сосед Карпила. Не заходя во двор, прокричал:

– Ставь на стопора! Не успеешь!..

Ковыль кивнул, соглашаясь. Но не двинулся с места.

Вскоре к брату младшему присоединился брат средний. Вместе они выли в печных трубах, сгибали голые деревья. Дождь перерос в ливень. А Ковыль только и спустился под навес, со странным выражением глядел на черные, лоснящиеся под струями бока своего творения, на все набирающий обороты ветряк.

Темнело. И трудно было сказать, то ли близился вечер, то ли небо столь плотно заволокло низкими серыми клубами. С хрустом переломился засов, брязнули дряхлые створки ворот. Одну сорвало и откинуло прочь, вторая воткнулась в землю, болтаясь на одной петле. Снаружи, закрываясь чем можно от дождя, собирались зеваки.

– Эй, парень! – прокричал кто-то. – Надо ветряк обрезать!.. Крылья-то изломает, да передатка цела останется…

Если сейчас к валу приставить пилку с мелким зубом, вал перережет, будто тот из масла. Ковыль снова кивнул и остался стоять.

Вблизи механизма дрожала земля, заставляя зудеть ступни, по долине расходился низкий гул. Китового ребра лопасти окутал туман, то превращались в мелкую пыль падающие капли. Советов более не поступало.

Шум ветра перерос в рев. К двум своим братьям на помощь пришел брат старший. Воздух стал плотным, как стена, валил с ног, хлестал по коже колючий ливень. Но толпа и не думала расходиться, завороженная зрелищем. Все ожидали финала.

Вот в черных недрах что-то щелкнуло, крутящиеся лопасти дернулись и поползли вверх, меняя угол наклона. Остановились параллельно земле и… принялись раскладываться, увеличиваться в размерах. Ковыль стоял поодаль и, казалось, за происходящим наблюдал безучастно.

Блеснула близкая молния, угадав прямиком в чудовищный механизм. Мокрые лица зевак на миг озарились испугом, и сразу же стегнул по ушам громовой раскат. Толпа подалась назад, кто-то упал, кто-то подался восвояси. На слившихся в единое крыльях зазмеились синие искры.

А потом подул ветер. Силы такой, что до сих пор, можно сказать, ветер и не дул вовсе. Это вслед за сыновьями пришла Мать. Она срывала крыши, валила стога, выворачивала с комьями корневищ вековые деревья. Бури такой силы долина не знала давно.

Черная мельница стояла недвижно, будто вросла в твердь. Среди нестихающего рева казалось, что крылья ее вращаются бесшумно. В сгустившейся темноте вокруг них стал явственно различим светящийся нимб. Ветряк все расходился, рос в размерах. Пожалуй, мельница Густава рядом выглядела бы детской поделкой.

Ковыль отделился от стены. Борясь с потоком воздуха, сделал несколько шагов. И остановился. Что-то задержало его взгляд, чья-то хрупкая фигурка у разрушенных ворот заставила приблизиться. Ковыль ступал твердо, не чувствуя ветра, казалось, стихия больше не властвовала над ним.

Он не видел Розу давно… И никогда не видел такой. Девушка промокла до нитки, била ее крупная дрожь.

Они смотрели друг на друга, не говоря ни слова. Одно дело, не услышишь ничего в таком шуме, другое… Не нужны им были слова. Ковыль пошатнулся. Так старательно истертые воспоминания разом воскресли, явились перед глазами, пронзительно защемило в груди. Здесь стихия пострашней…

Он протянул руку.

«Пойдем».

Роза медлила. Потом качнула головой и отступила на шаг. Совсем как тогда, у ратуши. По щекам ее катились крупные капли. Дождь…

Ковыль повернулся спиной и пошел к своей мельнице, уж более не оглядываясь, исчез в чреве механизма. Теперь не осталось причины, держащей его здесь.

Содрогнулась земля, из-под основания механизма забили языки пламени. Исполинская конструкция оторвалась от постамента и поплыла вверх, озаряя заревом грозовые тучи…

Больше Ковыля никто не видел. Хотя рассказывают многое. Говорят, стал он знаться на равных со стихийными магами. Летает теперь по небу, мелет в муку звездный горох. То там будто бы видели его, то тут. Одно можно сказать точно. С той поры, к вящей радости всех десяточников, появился во Всепогодной Летописи новый ветер. Как и предполагалось по описаниям, дует он прямиком со звезд и несет с собой серебристую пыль. Единственный он в своем роде, уникальный. Потому как все прочие ветра мельницы вращают, а этот от мельницы рождается.

Роза родила Стоеку тройню. Живут они душа в душу, жизни не нарадуются. Всего у них в избытке. Лишь изредка, в лунные ночи выскользнет Роза украдкой из дому, чтобы посмотреть, не мелькнет ли где на фоне звезд черный силуэт…

Мария Познякова

Храм для матери

Рассказ

Дверь долго не открывали, за дверью что-то бухало, бахало, падало, баррикаду там сделали, что ли… Наконец, дверь открылась, появился обросший мужик, мне даже показалось, что я ошиблась дверью.

– Вам кого… барышня?

– А я по… объявлению.

– А, няня… Да, конечно. Проходите. Детишки мои рады будут. Они у меня архаровцы вообще-то смирные… любознательные… Вы, главное, смотрите, чтобы они друг друга не поубивали и квартиру не сожгли.

Я хихикнула.

– Они так-то смирные… Я их один, без матери растил, может, потому такие… самостоятельные…

– Ничего, справлюсь.

– Ну хорошо, пройдемте, – мужчина отвернулся, пошел вглубь квартиры, я поплелась за ним. Почему-то не хотелось идти за ним, не хотелось оставаться один на один с незнакомым парнем. Парнем… да не такой уж он и парень, ему лет тридцать пять, не меньше… А кажется, женщины в этой квартире нет… Бывают такие дома, где вроде все чисто, вылизано, блестит, – но чего-то не хватает, женского уюта какого-то… тепла… Не знаю. Квартирка оказалась маленькой, тесный коридор рвался на комнаты, кухни, кладовки, мужчина провел меня в комнатушку, в углу которой стоял продавленный диван, стену занимал шкаф, а перед окном стоял огромный стол с игрушками.

Я восхищенно вздохнула. Умеют же в наше время делать игрушки, прямо-таки ювелирная работа. Крохотные замки, домики, рощицы, лошадки, повозки, речки вьются лентами, горы, какие-то замысловатые машины, экипажи, крохотные пахари пашут на крохотных полях, и пшеница как настоящая… Все было крохотное, миниатюрное, я задумалась, сколько лет могло быть ребенку, который живет здесь. Для трехлетнего как-то все слишком мелкое, а для ребенка постарше солдатики и пластмассовые домики, кажется, не интересны… Не знаю.

– Да, будем знакомы, – мужчина осторожно протянул мне руку, – зовите меня… Яков. А вы…

– Роза.

– Ух ты, какое имя… Роза. Вам подходит. Ну что, Розочка, вот, значит, в тесноте, да не в обиде. На кухне если что, все есть, вы уж там сами как-нибудь сообразите, что приготовить, в холодильнике посмотрите. Вот здесь, значит, в комнате, дети помещаются, вы за ними смотрите, из кухни-то тоже видно, что они делают. Главное – дети. Я же вас недолго посидеть прошу, по шесть часов в день, дольше-то я не отлучаюсь, но вот эти-то шесть часов я за детей боюсь. Они же такие шалопаи, ни на минуту оставить нельзя, я все боюсь, как бы они себя не покалечили…

Меня передернуло. Головорезы, которые, вдобавок, себя калечат, – только этого мне сейчас не хватало. Чего доброго, бегают по дому с пистолетами и стреляют пульками, норовят попасть в глаз. И лепят жвачку куда ни попадя. И высасывают чернила из ручки. И… И вообще, я уже пожалела, что пошла в няни… Хоть бы через агентство, что ли, нанималась, а то вот так…

– А… дети-то где? – спросила я.

– Дети? Да вот же они.

– Да где? Под столом, что ли?

– Ну что вы, Розочка… не под столом, а на столе.

Я посмотрела на стол, сначала ничего не увидела, кроме игрушек. Крохотные замки, башенки, повозки, городки с рыночной площадью, кораблики стоят в маленьком подобии моря… Но чем больше я смотрела, тем больше настораживало меня что-то, сама не могла понять, что. Наконец, до меня дошло, я даже закричала, когда увидела. Нет… так не бывает… бред какой-то… И все-таки…

И все-таки они двигались, эти фигурки. Крохотные князья, бояре, рыцари, принцы, короли, королевы. Крестьяне пахали поле, торговки наперебой расхваливали свой товар, мужики везли в город телеги, груженные чем-то непонятным, маленький кораблик поднимал паруса. Они жили – миниатюрные фигурки, выполненные с ювелирной точностью…

– Это что… нанотехнологии, что ли?

– Что?

– Ну… почему они двигаются? На батарейках? Слушайте, прелесть какая, вот игрушки научились делать…

– Да какие игрушки… Живые они. Живые.

– Живые? А… дети…

– Вот они и есть дети. Я же вас зачем звал? За детьми ухаживать. Вот, пожалуйста. Им много не надо, вы им раз в день хлеба на стол положите, мяса, рыбы, сахар там, шоколад… Они уже сами разберутся, что куда вести, в какие города на продажу. Вот так. Главное, смотрите, чтобы не разбежались все и чтобы друг друга не поубивали, а то я смотрю, тут рыцари, пушки, порох, как бы не вышло чего…

– Но… откуда… – вырвалось у меня.

Он как будто не заметил моего вопроса.

– Плита электрическая, вода горячая-холодная есть, телевизора-компьютера нет, да и некогда вам на экран смотреть, вам же за этими архаровцами смотреть придется… Я их один, без матери растил, страх как тяжело… Милые мои… Так вы согласны? – резко спросил он.

– Ну…

– Что ну? Что-то не устраивает? Какие-то требования, пожелания?

– Да… нет.

– Значит, согласны. Пятьсот рэ в день, питание…

– Да. Х-хорошо…

По спине пробежал холодок. В голове вертелась только одна мысль – согласиться на все, потом уйти отсюда потихоньку, и бежать, бежать, отключить телефон, сорвать объявление, чтобы он в жизни меня не нашел, этот дядька с бородой, и домой бежать, в Миасское, пусть засмеют, пусть будут смотреть… Ну не поступила, не устроилась, и все тут. Правильно говорят, Москва не резиновая, всех не примет…

– Ну вот и славненько… – он посмотрел на часы, фыркнул, – ну все, мне пора, пошел я… на работу, а вы тут посмотрите за ними… Если что, еда в холодильнике, да я им тут на столе оставил, до вечера хватит…

Он ушел, как-то быстро ушел, прямо растворился в воздухе. Я осталась наедине с ними, с маленькими городами на большом столе, я все еще не понимала, что это, хитроумная игрушка, или что другое, да мне не все ли равно, мое дело – сидеть и следить, чтобы… чтобы что? Чтобы не поубивали друг друга, так сказал Яков…

Нет, кажется, им было не до этого: Яков оставил на краю стола кусок хлеба, ломтики ветчины, кусочки шоколада и россыпь сахара. Теперь крохотные человечки подвозили к россыпям маленькие тележки, запряженные миниатюрными лошадками, грузили на них мясо и хлеб, увозили в города. Я прямо залюбовалась, как быстро и слаженно они работают, кажется, они делали это каждый день… Тележки въезжали в города, тут же на площадях сбивался в кучу народ, мужички на тележках торговались, набивали цену, расхваливали, какое сегодня мясо хорошее, любо-дорого посмотреть…

Сначала я ничего не замечала, потом спохватилась, что-то не понравилось мне в одном городе, который стоял на отшибе. Там тележки ехали не на городскую площадь, а в большой замок, на котором развевался флаг с какими-то драконами и загогулинами. Потом хлеб и мясо продавали из замка, кажется, продавали втридорога, я этого не видела – просто чувствовала, что хозяин замка поступает так. Хозяин замка… нет, кажется, ему принадлежал не только замок, но и весь этот город, и народ в нем. Да, народ явно гнет спину на своего господина, вон, волокут к замку кучи хвороста, соломы, сена, лошади у него там, что ли, конюшня, ну и камины, и печи надо чем-то топить, все-таки поздняя осень на улице, а императору, или кто там живет, надо греться у камина…

Хворост и солому в замок не заносили, складывали вокруг. Мне это показалось странным, тут же, чего доброго, дождь пойдет, все намочит… А нет, здесь дождей быть не может, все-таки город в комнате… Но почему они не заносят хворост? Почему раскладывают его вдоль стен?

Ох, ч-черт…

Я догадалась, но слишком поздно – когда вспыхнуло пламя. В голове шевельнулось одно-единственное словечко – восстание, еще это называлось – революция, еще это много как называлось, а мне не все ли равно. Я еще смотрела, как горит замок, когда пламя перекинулось на соседний квартал, ах, черт, нужно что-то делать. Бросилась на кухню, черт, где у него тут вода, крана нет, раковины нет, ремонт, хоть бы предупредил, что ремонт, вот чайник, слава богу, холодный, я бросилась к столу, заливать пожар, зашипело пламя, поднялся дым, кто-то пытался выбежать из замка, в кого-то стреляли из крошечных луков.

Слава богу, огонь погас…

Я стояла с чайником над дымящимся столом, смотрела на переполох в восставшем городе. Отобрать бы у них все спички, порох, кремешки, чем они там выбивают огонь… спички детям не игрушка… Да где там отберешь, не будешь же в каждый домик заглядывать…

Я сидела и смотрела на них – кажется, восстание было подавлено, по городу уже рыскали всадники в темных плащах, ловили виноватых, как бы тут никого не повесили… Нет, вроде как все спокойно… Снова потянулись к замку обозы с хлебом, каменщики спешно отстраивали башни и стены, да и вообще больше я на этот город не смотрела, потому что в другом конце стола флотилия кораблей палила по береговому городу из пушек, там шла какая-то война…

Странное занятие – сидеть и смотреть, как живут маленькие города. Я не замечала, как идет время, очнулась, когда часы показывали половину третьего. Вспомнила, что на завтрак у меня была чашка кофе. Ладно, могу же я на пять секунд выйти на кухню, сварганить яичницу, ничего тут не сделается… Чай, не взорвут порохом весь этот город… И вон тот город, и тот… И вообще, что они – дети маленькие, сколько за ними следить надо. Пора им уже взрослеть…

Я вышла на кухню, здесь оказалось уютнее, чем я думала, к холодильнику был пришпилен магнит с рецептами яичницы, вот с грибами и помидорами, то, что надо… и чашечка кофе. Грибы скворчали на сковородке, нервы понемногу перестали трепетать, на душе потеплело. Хорошо у него здесь, у Якова, можно потихоньку готовиться к экзаменам, уж на следующий год будь я проклята, если не поступлю…

Я посмотрела в комнату и завизжала – это было уже слишком. Только сейчас поняла, что форточка в комнате раскрыта настежь, и к ней поднимается целая флотилия воздушных шаров – больших, красивых, с подвешенными внизу корзинами, в которых сидели отважные путешественники – они вырвались за границу своего мирка, теперь готовились увидеть большой мир за пределами стола, комнаты, там – в большом городе, во вселенной больших людей…

Я бросилась к ним, я ловила и ловила шары, они снова взлетали, наконец, я догадалась пробивать их иголкой, да вот этих иголок в игольнице полным-полно… мне было их жалко, что вот они хотят улететь – и не могут, а что делать, мне сказали – следить. Последний шар взметнулся в окно, я бросилась за ним, с грохотом распахнула раму, черт, черт, только посмей улететь, вот так, хоп, а где подоконник подо мной, а подоконника-то и нет, а седьмой этаж, а… Потом меня схватили за джемпер, поволокли назад, потом был Яков, злой, уставший, захлопнул окно, посмотрел на шар в моей руке, хмыкнул недовольно.

– Вот, – я показала шар, – чуть не улетели…

– А, ну-ну, играют ребятишки… Ну что, не соскучились?

– Тут… не до скуки было, – я поставила шар на городскую площадь, кинулась в кухню, где уже догорали на сковородке грибы.

Маленький кукурузник взметнулся над полем, пролетел над травой, качнулся вниз, беспомощно клюнулся в землю, замер. Яков довольно кивнул, пригубил кофе.

– Отлично. Еще две-три попытки, и они летать начнут. Детишки развиваются… не по годам.

– Не нравится мне все это, – я разложила завтрак по тарелкам, села рядом с Яковом, – а если опять куда… улетят?

– Да не улетят, на окна-то я сетки поставил, да и февраль, окна-то не открываем… Да не волнуйся ты так, ничего не случится. Надо же детям взрослеть…

– Да что-то не сильно они взрослеют, вчера вон снова рабочие какую-то фабрику подожгли, ты бы хоть спички отбирал у них, что ли. Огонь… Спички детям не игрушка.

– Смеешься, что ли, они закоченеют здесь без огня. Да и машины без огня работать не будут, и вообще ничего… Нет, Розочка, отобрать у них ружья и пушки – так проблема не решается, Надо, чтобы они сами с этими игрушками играть научились… Волнуешься за них? Ну, Мэри Поппинс…

– Да, я им тут кое-что принесла… – я спохватилась, раскрыла сумку, вытащила набор пластмассовых замков, маленьких домиков, начала расставлять по столу.

– Ой, ну что ты делаешь, неудобно, прямо… – Яков, кажется, смутился.

– Да что неудобно, я их на Новый год так и не поздравила, а надо же их чем-то порадовать…

Человечки бросились к домам, что-то подсказало мне, что это были риелторы, что сами они не будут жить в домах, а продадут их втридорога, и уж, конечно, не каждому достанется такой шикарный дом, и уж, конечно, не тем, кому я хотела этот дом подарить. Только не мое это дело – смотреть, чтобы дети не отбирали друг у друга игрушки, мое дело, Яков сказал – следить, чтобы не поубивали друг друга…

Кукурузник снова взмыл в небо, закружился над городом, люди внизу восторженно кричали, щелкали старомодные фотоаппараты, и из них почему-то шел дым. Яков посмотрел на часы, допил кофе, встал – высокий, нескладный, с густой бородой.

– Ну все… с вами хорошо, но надо идти. На мне пять миров держится, не засидишься… Но ты посмотри, Розочка, они же взлетели! Так скоро и в космос полетят…

– Да, кстати, – я спохватилась, метнулась за ним в коридор, – тут это… На столе… В одной стране человек один переворот устроил…

– Какой человек? Ты говори яснее, тут этих людей, как… – он хотел выругаться, спохватился, – как звезд на небе…

– Да этот, блондин, худенький такой, он еще…

– А, генерал… Ну да, военная хунта рвется к власти, его вроде как арестовали, потом снова выпустили… А что делать, в этой стране сейчас кризис, парламент не справляется…

– Так он, чего доброго, до парламента дорвется…

– Дорвется. Не этот генерал, так кто-нибудь другой…

– Война будет…

– Будет. Да, все к войне идет.

– И вы так спокойно про войну говорите?

– А что делать… Это же дети, еще дети… и им надо через все это пройти. Дети… играют в войну. Ну все, пока, я сегодня пораньше вернусь…

Он ушел, как мне показалось – убежал из квартиры. Кажется, он и сам боялся оставаться здесь, наедине с генералами, парламентами, солдатами, воздухоплавателями и учеными. Он боялся, я должна была остаться. Уже февраль, скоро двадцать третье, надо будет подарить Якову что-нибудь, а что ему дарить, он кроме своих человечков ничего не видит. Я села возле стола с «Экономическими теориями», будь я проклята, если не поступлю осенью… Только бы продержаться, только бы не сбежать отсюда раньше времени, а бежать хочется по десять раз на дню…

Я посмотрела на маленькую страну, отрезанную от моря и от края стола, куда Яков клал хлеб. Да, эта страна переживала не лучшие времена, парламент и вправду только разводил руками, и худой генерал был назначен какой-то важной птицей в правительстве. Он никак не был похож на генерала, для меня генерал – это что-то большое, толстое, массивное, с десятью подбородками и зычным голосом. А этот… Длинный блондин, он плел какие-то интриги и строил козни, он обещал народу богатство и процветание, – когда мы пойдем войной на другие земли…

Меня передернуло. Нет, что-то это не похоже на детские игры. Я уже который день тайком от Якова приносила в маленькую страну сахар, хлеб, мясо, масло, шоколад ломтиками, думала, в стране станет лучше, лучше не становилось. Власти раззадоривали недовольный народ, обещали скорую войну, скорую победу, много-много мяса и шоколада. Что-то подсказывало мне, что война все-таки будет…

И что эти недетские игры пора прекратить.

Я сама не знаю, как сделала это. Все случилось само собой, на автомате, я увидела, как худой генерал идет по балюстраде, беседует с кем-то из своей клики, не все ли равно с кем, я не знаю здесь чинов и орденов… Я схватила его двумя пальцами, как мышонка, он оказался неожиданно горячим, ну да, где-то слышала, что у маленьких животных температура высокая… Теперь нужно было действовать быстро, я вспомнила, как в школе на зоологии мы били мышей, ломали им шеи, чтобы потом вскрыть. Меня покоробило… это так просто, прижать голову к столу, дернуть посильнее, посмотреть, как существо извивается в агонии и затихает… Я сжала в руке несостоявшегося захватчика, почувствовала, как быстро и часто бьется под моими пальцами крохотное сердечко.

Нет.

Хорошая же из меня няня, ничего не скажешь…

Зашевелилась входная дверь, я быстро сунула существо за пазуху, я сама не понимала, что делаю. Вошел Яков, усталый, злой, бросил в угол сумку, начал разглядывать домики на столе, смотреть, не начинается ли где-нибудь война.

– Все в порядке? – спросил он.

– Нуда.

– А что-то ты какая-то… Не в себе.

– Ну… простыла я, мне бы домой и спать лечь. А то еще, чего доброго, их заражу…

– Ну да… Это святое, иди, лечись…

Бежать.

Бежать отсюда, та еще мне попалась работенка… Устроиться куда угодно, хоть кем, хоть чем, только чтобы не здесь…

Мало ли работы в столице…

А хоть бы и не в столице, хоть бы и по России…

Только не здесь.

Уж очень в недетские игры играют эти детишки…

Я сидела дома, пила кофе, меня и правда знобило, только это не простуда, это что-то другое… Я все думала, кто они, эти человечки на столе Якова. Дорогая, я уменьшил детей… нет, не то… Чудо генетики… Нет, не похоже… Не люди… Привет землянам… Нет… Другой мир, другая цивилизация, где солдаты и генералы стреляют и устраивают заговоры… Человечки такие глупые, что им нужна нянечка…

Мя-а-а-а…

Дуська буйствует в коридоре.

Нянечку им…

Только я что-то на эту нянечку не гожусь…

Я плотнее закуталась в плед. Здесь в кресле можно было задремать, если бы не писк, царапанье в коридоре. Дуська кого-то ловит, позавчера приволокла откуда-то таракана, а хозяйка клялась и божилась, что ни в жизнь этой нечисти у нее в квартире не было. Что она там опять поймала… Я встала, вышла в коридор, Дульсинея прошествовала мимо, волокла что-то в зубах… Мышь… только этого мне еще не хватало…

Присмотрелась, спохватилась. Черт, как я про него забыла… Оставила в кармане куртки, а Дуська нашла… Я наклонилась, осторожно вытащила из кошачьих когтей окровавленное тельце, Дуська тут же вцепилась мне в штанины, мя-а-а, мя-а-а-а, да-а-а-а-й…

Не дам я тебе его… это тебе не игрушка…

Что вы все, как дети-то, все-то вам игрушки…

Зеленочкой его, что ли, смазать… все было как во сне, выискивала в аптечке какие-то бинты, йод, и надо бы его придушить, и не могу я его придушить, пусть его политические противники казнят или какие-то международные суды, а я няня, я над ними над всеми, я не могу…

Крохотный, горячий, извивается у меня на ладони…

Потерпи, маленький, сейчас все будет хорошо…

Я дала ему кусочек мяса, крохотный огрызок хлеба, ломтик яблока, принесла в крохотной пиале некрепкий чай. Он ел жадно и быстро, как будто боялся чего-то, потом долго вытирал губы крохотным платком. Мне снова захотелось его убить, ведь если пустить его ко всем, все начнется снова, и будет война… А что скажет Яков… Где блондин? Какой блондин? Да вот, был тут, тощий такой, правил одной страной… Не знаю, где, вроде как переворот был, убили блондина… Человечек поел, потом встал передо мной на колени. Я не знала, не понимала, о чем он меня просит. Наконец, спохватилась, что он ни о чем не просит – просто молится мне. Молится, как божеству, дающему защиту, кров, хлеб, тепло… Оказывается, как просто стать для кого-то богом…

На ночь я устроила его на верхней полке шкафа, постелила платки, положила крохотную дощечку с кусочками хлеба и мяса, ночью то и дело слышалась возня, царапанье, Дульсинея рвалась к человечку, я просыпалась, включала свет, смотрела в испуганные блестящие глаза блондина…

Наутро он снова упал передо мной на колени, снова молился, благодарил за что-то, даже зажег передо мной свечу, которая была у него в портфеле, потом долго срывал с себя погоны, кресты, какие-то знаки отличия. Я не знала, что делать, дальше все было как на автомате – я спрятала человечка под куртку, понесла через кварталы, через грохочущий трамвай, по лестнице – в квартиру Якова…

– Розочка, ты этого не видела… блондин тут такой был, он еще к власти недавно пришел? Диктатор такой, войну готовил?

– А что?

– Да пропал куда-то, по всей стране его ищут.

– Отсиживается где-нибудь, в бункере в каком-нибудь… – я отвернулась, чувствуя, что краснею, – диктаторы, они часто так делают…

Когда Яков ушел, я потихоньку выпустила блондина, положила на траву за городом – он долго лежал неподвижно, потом к нему со всех сторон побежали люди, кто-то бросился в телефонную будку, вызывать «скорую». Блондин как будто не видел их, встал на колени, долго смотрел на меня, молился, зажег еще одну свечу…

Я была сама не рада тому, что сделала. Он сошел с ума, по крайней мере, про него думали, что он сошел с ума, оставил престол, ушел в монастырь, за месяц успел там рассориться со всеми, ушел отшельником в маленький домик в горах, писал какие-то откровения, как пережил мистический опыт и встречу с богиней, Держательницей Мира, хранящей вселенную. Над ним смеялись. Его имя стало нарицательным. Его книги никто не печатал, их покупали единицы, которые тоже не очень-то верили.

Когда я приходила положить на стол хлеб и мясо, он выбегал из своего дома, мчался ко мне, искал меня глазами, как будто ждал, что я снова возьму его. Я бросала ему крошки хлеба и шоколада, он жег свечи в мою честь. Я даже решила забрать его со стола где-нибудь перед его смертью, на смертном одре, чтобы ему было приятно. Потом мне стало не до него. К власти пришли другие, такие же черствые и жесткие, война случилась не назавтра, а через неделю, генералы подготовились к ней основательно, теперь у них были не только ружья и мушкеты, но и пулеметы, и над городами летали не паршивые кукурузники, а матерые бомбардировщики, и города пылали огнем, я едва успевала заливать. И как это Яков все это терпит, смотри, знай, как они воюют, и молчи…

Война кое-как отгремела и кончилась, как и положено всем войнам, потом была весна, стало теплее, кукурузники и истребители сменились «боингами», потом были ракеты, летящие к звездам, потом в домиках загорался свет, потом человечки изрыли весь стол вдоль и поперек в поисках угля, нефти, цена за баррель подскочила сказочно, страны, где была нефть, мостили улицы золотом, там ездили на «роллс-ройсах», и у каждого был отдельный особняк с внутренним парком. Мне хотелось подбросить им дров, спичек, еще чего-нибудь такого, чтобы кто-то мог разжечь огонь в своем доме, а не покупать газ втридорога…

– И не вздумай, – Яков нахмурился, – сами разберутся, где им топливо брать… не маленькие.

– Да как разберутся… – меня передернуло, – откуда они его возьмут? У них, вон, машины на бензине, самолеты, ракеты, фабрики все на электричестве… Вы хоть понимаете, что это ваши дети? Дети… мерзнут…

– Ну дети, а что делать-то… – он нахмурился еще больше, – надо же их воспитывать… Нечего сними рассусоливать, не маленькие… Надо же им взрослеть. И нянечка им нужна такая, чтобы воспитывала… не рассусоливала…

Меня передернуло, это был намек, намек очень тонкий. Нет, это мне сейчас ни к чему, экзамены на носу, поступать надо, еще не хватало сейчас метаться в поисках работы… Нет, Роза, шалишь, нечего показывать характер, изволь вести себя тише воды, ниже травы, уж что делают, то делают детишки, а что где-то кто-то воюет за топливо, так это их проблемы…

Потом я неделю провалялась с ангиной, почему-то ангина меня косит не зимой, а весной, но уж если скрутит, то сильно. Яков сменил гнев на милость, сказал, что и сам посидит с детьми, поиграет с архаровцами, посмотрит, чтобы друг друга не поубивали. Когда я вернулась к Якову, бледная, позеленевшая, я ждала увидеть людей, которые вернулись в пещеры и жгли костры. Но города жили по-прежнему, и все так же метались в небе самолеты… Я заметила то, чего не было раньше – огромные круглые сооружения, похожие на летающие тарелки. На окраинах городов, в странах, где не было топлива…

– Это что? – вырвалось у меня.

– Это… Топливо. Альтернативные источники энергии, – кивнул Яков.

– А… из чего?

– А бог его знает… Они вообще хорошо себя показали, это даже не атом, это… Что-то вроде нейтрино, и из этого нейтрино они что-то гонят… тут одна авария была уже, вон там, – Яков показал на скошенный уголок стола, меня передернуло. Этот уголок не просто горел, его жгли чем-то… чем-то… Не знаю. Это было уже слишком.

– Они этими реакторами все разнесут… – не выдержала я.

– Вот ты и смотри, чтобы не разнесли, – тут же спохватился Яков, – ты здесь зачем? Чтобы они друг друга не поубивали.

– Не поубивали… Детям с такими игрушками играть нельзя. Ты им еще ножи и топоры дай, или спички… Да у них все это есть…

– Есть… пусть взрослеют, пусть учатся… Ну все, давай, держись…

Он ушел, я осталась наедине с ними, они что-то там делали, страны, у которых не было альтернативного топлива, с завистью смотрели на страны, у которых было альтернативное топливо.

Ладно, не мое дело…

Радио бубнит что-то на кухне…

– Получены первые образцы оружия из альтернативных источников энергии…

Слышала, что-то такое в новостях вчера передавали, мне Дуська дослушать не дала, разоралась…

– Новый локальный конфликт в Персидском заливе…

И это я вчера слышала… конфликты… это они могут… Налила себе кофе, устроилась возле стола. Детишки что-то расшалились, строят какие-то ракеты, не дай-то боже, ядерные или еще какие… Ладно, пусть строят, ума хватит не стрелять… не дети уже…

– Сегодня войной охвачено все побережье…

Переключить бы приемник этот, вставать неохота. Слушать тошно, войны, революции… Попсу и то лучше слушать, ей-богу…

Первая ракета порхнула в воздух, рухнула на какой-то город, пыхнула пламенем. Красиво… Да что красиво, был город и нет, вон, еще край стола обожгли, хозяин меня пришибет, скажет, мебель попортили…

Не вмешивайся.

Сиди, пей кофе. Учи свои экономические теории…

– Нанесены первые ракетные удары по Ливии, а также Каиру… с применением новых видов оружия, в том числе…

Вот черт, что там опять на Востоке творится… страшно на земле жить, что ни день, то война…

Снова порхнула ракета, еще и еще. Однако же что-то расшалились детишки… не к добру это…

Сиди, пей кофе…

– Альтернативным оружием уничтожено восточное побережье Соединенных Штатов. Америка готовит ответный удар…

Сиди, пей кофе…

Сиди, пей…

Десяток ракет порхнули в воздух. И я поняла, что дальше так продолжаться не может, что пусть Яков хоть что говорит, я не могу просто так сидеть и смотреть, если буду сидеть и смотреть, они сожгут не только какой-то городок, но и весь мир, хорошо еще, если только свой, а то и всю квартиру, и весь дом. Я посмотрела на города, растущие к солнцу– нет, все это слишком хорошо, чтобы погибнуть, все это должно, просто обязано жить… Жить… Я бросилась к столу, начала вытаскивать из хранилищ болванки ракет, они оказались тяжелее, чем я думала, две из них я даже уронила, придавила какой-то склад, черт, еще не хватало людей подавить… Сколько у них может быть этих проклятых ракет, этих бомб, этих самолетов… А ведь там и в столе этой гадости до черта, а еще… Нет, кажется, все. В городах началась паника, вот уже носятся машины с мигалками, пожарная, «скорая», МЧС, вот уже кого-то в спешке эвакуируют, наверное, какая-то большая шишка, вроде того блондинчика, которого чуть не загрызла Дульсинея…

И тут мне в лицо ударил огонь, как плюется масло на сковородке, только это было куда жарче всякого масла, щеку обожгло, в глазах взорвались искры. Я поняла, что в меня стреляют, сильно, серьезно, и то оружие, которое я отбирала у них, было направлено против меня.

Не отступать, не отступать, отобрать у них эту дрянь, любой ценой…

Лицо жгло и жгло, я почувствовала, что пол уходит у меня из-под ног, комната крутится передо мной, черт, вот еще запас топлива, вытащить, вытащить, пока они не пережгли друг друга… Нет, они уже наводят какие-то пушчонки, одну, две, три, черт, одну вытащишь, другая как раз тебе глаз и выбьет…

Я не услышала, как хлопнула дверь, как в комнату ворвался Яков, я только сейчас, как в бреду, увидела его как следует – худого, небритого, вокруг головы у него было сияние, синее, сильное, за спиной под плащом у него трепыхались белые перья, крылья, что ли… Он ворвался в комнату, махнул рукой, пушки исчезли как будто их и не было, Яков выхватил одного, второго человечка, раздраженно бросал их обратно в города.

– Антихрист… еще один, еще… Да сколько их тут… Которые чуть конец света не устроили… да тут на каждый век – свой Антихрист… Ох, черт, уже тысячи лет живут, а все как дети!

Ноги у меня подкашивались, пол ходил ходуном, я сама не поняла, как рухнула на линолеум, он подхватил меня, бросил на диван, долго растирал мне виски, шептал что-то:

– Ну что ты, что ты, моя хорошая, все, все позади… А ты молодец, еще бы чуть-чуть, и сгорел бы весь этот мир к чертовой матери…

Я смотрела на стол, как во сне слушала, как на кухне хрипит радио:

– Неожиданное исчезновение по всему миру реакторов с альтернативными источниками энергии и ракет, оснащенных…

– Так значит, ты… – я не договорила.

– Так значит, я, – кивнул он.

Я попыталась опуститься на колени, дед учил меня, что перед Ним надо опуститься на колени и еще креститься. Он грубо одернул меня.

– Сиди.

– Ты, значит, в ответе за них за всех… И пускаешь на самотек…

– Ну а что ты предлагаешь… надо же им… взрослеть…

– Да пока повзрослеют, разнесут все…

– Ну да, может быть… Я же говорю, я один их без матери растил, матери-то у них не было никогда… А надо бы…

– Надо, – согласилась я, – куда детям без матери…

– Так ты… – он испытующе посмотрел на меня, – со мной останешься?

– Конечно. Как с ними не остаться…

– Ты же, вроде как, поступать хотела, – напомнил он, еще раз крепко поцеловал меня в щеку.

– Какое там поступать, – отмахнулась я, – тут бы с этими архаровцами управиться… Правильно ты говоришь, мать им нужна… Без матери пропадут…

– Ну да… Ты оставайся, они в твою честь уже храм построили… Храм для Матери…

Андрей Кокоулин

Нормальные люди

Рассказ

Уже лежа в постели, Светка сказала мужу:

– А если они уроды какие-нибудь?

Михаил протяжно зевнул.

– Завтра и узнаем. Спи.

Он щелкнул выключателем бра. Комната погрузилась в ночную тьму. По стеклу зашелестела крыльями какая-то шальная бабочка.

– Нет, ты знаешь, – Светка шевельнулась, ее плечо легонько толкнуло мужа в спину, – может же быть: ты к ним со всей душой, а тебе – ни ответа, ни привета.

– Может, – согласился Михаил.

– Вот и я думаю…

Светка вздохнула.

Михаил подождал, скажет ли она еще что-нибудь, потом перевернулся, вдавил затылок в подушку.

– Ну, смотри, – сказал он, разглядывая потолочную темень, – не понравятся они тебе, больше и приглашать не станем.

– Так соседи.

– Ну, мало ли.

Светка помолчала, вздохнула снова.

– Все равно боязно. Обидятся.

Михаил то ли фыркнул, то ли уже всхрапнул.

Дурная бабочка настырно билась в окно. Что ее привлекло, Светка не знала. Вроде и электричество уже выключили, а она все бяк-бяк, бяк-бяк…

С тем и уснула.

Утром они сразу же взялись за полы.

Михаил вытянул красную полусферу пылесоса, накрутил ему хобот с раструбом и поволок по ковру в гостиной.

Пылесос недовольно урчал, но, зараза, чистил.

Светка водой с порошком вымыла линолеум в прихожей и коридоре и кафель в кухне. Потом пришел черед ламината в детской, а проснувшуюся Динку отправили в магазин за солью, яблоками и молоком.

Михаил выбил в сонном пустом дворе многочисленные половички. Возвращаясь, скользнул взглядом по стальной соседской двери и ощутил некую подсасывающую пустоту. Беспокойство не беспокойство, а хотелось бы, чтобы все было хорошо.

От Светки, наверное, передалось.

Динка-егоза приплясывала на месте, пока ее переодевали в праздничное. Что за ребенок? Ни секунды спокойно не постоит.

Светка командовала: «Руки подыми!», «Не вертись!», «Ногу дай!» и надевала, застегивала, подвязывала, поворачивала, оценивая результат.

– А у них ребятенок есть? – спросила Динка.

– Есть, – Светка одернула на Динке желто-зеленое платьице.

– А я смогу с ним поиграть?

Светка оглянулась на мужа.

– Ну, наверное, – пожал плечами Михаил. – Я не думаю, что что-то такое…

Он убрал принесенные дочерью молоко и яблоки в холодильник.

– Можешь, – подтвердила Светка.

– Ура-ура! – захлопала в ладоши Динка.

– Только приберись там у себя. Куклы чтобы все были на своих местах.

– Мы будем паззлы собирать! – заявила Динка и, тряся косичками, убежала в свою комнату.

Михаил посмотрел на жену со значением:

– Паззлы!

Трех часов ждали, как манны небесной.

Михаил извелся, обкусал губы. Светка сделалась нервная, шипела так, что не подходи. На кухне подогревалась картошка, булькала вода, в духовке томилось мясо.

Салаты на подоконнике. Яблоки в вазе. Соль в солонках.

Динка носилась, спрашивая: «А когда? Когда?». Стрелки в кварцевых часах одинаково стыли в неподвижности – что в кухне, что в гостиной.

Ну, может, чуть-чуть двигались.

Михаил в пиджаке и брюках, в белой рубашке при чертовом, канареечного цвета галстуке, потея, чувствовал себя килькой в собственном соку.

Жутко хотелось выпить.

На накрытом столе играли в доступность водочные бутылки. Всего-то – свинтить колпачок. И кто, блин, заметит? Гости, что ли?

– Свет! – крикнул Михаил. – Хватит уже там!

– Да сейчас! – рявкнула из кухни жена. – Не кричи!

Гремела посуда.

Звонок в дверь, такой вроде бы ожидаемый, тем не менее застал врасплох.

В груди у Михаила екнуло, ниже, в животе, что-то вздрогнуло и сотряслось. Канареечный галстук удавкой охватил горло.

– Света! – прохрипел Михаил, вскакивая.

– Погоди, не открывай!

Светка выскочила к нему в прихожую, на ходу комкая фартук. Светлый верх, темно-синий низ. Чулочки. Ворот блузки – в мелкую волну.

Михаил округлил руку, чтоб жена продела в нее свою. Они застыли на мгновение, прижавшись.

– Динка! – звенящим от напряжения шепотом позвала Светка.

Динка, прибежав, встала впереди. Задрала голову, блеснула глазами:

– Это они пришли, да?

– Они, они.

Светка поправила Динке скрутившийся воротничок. Михаил протянул руку к замку. Пальцы не сразу поймали ключ.

Щелк!

Дверь отворилась.

Соседи стояли на лестничной площадке таким же треугольником: ребенок впереди, родители сзади. Во всяком случае, Михаил так определил.

– Добро пожаловать! – сказала Светка.

– Проходите!

Михаил, улыбаясь, посторонился, вместе с собой отодвигая и Динку, которая как открыла рот, так и забыла его закрыть.

Соседи чуть помедлили и вползли в прихожую, оставив на коврике перед дверью влажный слизистый след. Полупрозрачные грушеподобные фигуры, два ряда щупалец – внизу и на уровне груди, три круглых глаза.

Высокий зеленоватый гость был, видимо, главой семьи. От него сквозь бульканье и вздохи и услышали:

– Приветствовать!

Бледно-синяя его просвечивающая супруга подала Светке клетку, сплетенную из тонких металлических прутиков, в которой копошились какие-то мохнатые белые зверьки.

В подарок, наверное.

– Наше-ваше!

Светка с оторопью приняла клетку.

– Хомячки! – крикнула Динка.

Зверьки от протянутых к ним детских пальчиков тонко заверещали.

Светка побледнела. Михаил перехватил подарок из ее руки, поднял повыше:

– Не сейчас, Дина.

За столом разместились так: зеленоватый глава семьи на стуле, рядом, через угол, Михаил, затем – Светка, напротив нее на диванчике – бледно-синяя супруга, а дети – на дальнем краю.

Ребенок у гостей был красноватый, тихий, щупальцами никуда не лез, сидел чинно.

– Ну что, – сказал Михаил, – мы очень рады!

Как ни непривычно было наблюдать рядом с собой желе, застывшее в человеческое подобие, отвращения он не чувствовал.

А вымыть за гостями они вымоют, подумаешь, слизь!

– Приветствовать, – еще раз прогудел зеленоватый.

На несколько секунд неловкое молчание повисло над столом, потом Динка сказала:

– Сначала едят салат.

И полезла в салатницу с оливье большой ложкой.

Себе бухнула от души, затем, взявшись ухаживать за соседским ребенком, отоварила порцией и его.

– Что ж мы, действительно… – вскочила Светка, наклонилась к соседке: – вам чего положить?

Три глаза мигнули, фиолетовея.

– Можно, да…

Голос у соседки оказался приятный, с бархотцой.

Щупальцем она аккуратно указала на селедку под шубой.

– Вчера, знаете, готовила, – Светка обрадованно приняла от гостьи пустую тарелку. – Там селедочка – ах! И свекла хорошая…

– Ты ешь, ешь, – приговаривала в дальнем конце Динка, показывая мальчишке (ну, наверное, все же мальчишке), как ест сама.

Не выдержал и Михаил.

– Ну а мы с вами, – наклонился он к гостю, – не тяпнем ли по маленькой?

– Согласность, – качнулся зеленоватый глава и протянул щупальце. – Шуаншегишен.

– Михаил.

– Приятность есть.

Они замечательно ели.

Селедка под шубой, оливье, огурцы с помидорами, грибы.

Соседи обходились без ртов, вонзали в себя ложки, и пища плавала прямо в них, потихоньку расщепляясь и тая.

Сначала Михаилу было не по себе, да и Светка смущенно отводила взгляд, а потом ничего, даже пикантным показалось.

У зеленоватого Шуаншегишена, которого Михаил через две минуты уже окрестил Жаном, оказалась весьма необычная манера пить водку, чуть подсаливая. Ну да у каждого свои тараканы, просят солонку, чего б не дать?

– Меру-то знай, – сказала Михаилу Светка.

– Обязательно, – кивнул Михаил.

– Обязательность! – поднял рюмку Жан.

– Великолепно-велико! – бледно-синяя супруга присоединила к рюмке мужа бокал с вином.

Звали ее Тиантику… Тиантаку…

Михаил, в общем, решил звать ее Таней. Иначе же язык сломаешь.

Динка выкладывала на стол перед соседским мальчишкой фрукты и объясняла, заглядывая серьезными глазами:

– Это банан… это вот яблоко… в них много железа…

Мальчишка, густо краснея, несмело касался выложенного щупальцами и переспрашивал:

– Яблоко?

– И представляемо – цера коворра еще меня сабан сатубан!

Михаил и не заметил, как Светка разговорилась с Таней. Общие темы, надо же, нашли. Собственно, а чего удивляться?

Сабан сатубан – кто ж не знает!

– А ведь тутоль в тутоль жили, кайвосо-телим вместе. Нет, церра коворра!

Светка, послушав и покивав, включалась на паузе:

– Да они все такие, подруги так называемые! Сами же, сами перед чужими мужиками юбками метут!

– О, согласность, – горько всплескивала щупальцами Таня.

Внутри нее плыли, уменьшаясь, дольки картофеля и кус только что вынутого из духовки мяса.

– И не говори, – Светка прижала ладонь к груди, – к ним всем сердцем…

– Всем ба-каа…

Зеленоватый Жан прижмурил крайний глаз:

– Евенсин…

Михаил наморщился, соображая.

– А, ну да, женщины! Что с них возьмешь. Все о бабском.

Жан придвинул стул ближе.

– Каймин-катын видеть? Кошмарность! Так втипеть! Щупальца пообрывать! Всем! Я таял, как наши катын-сердан, когда им – раз за разом каймин наставал, раз за разом!

– Это что! – с жаром подхватил Михаил. – Наши тоже – фанерой над Парижем. Нет, ты понимаешь, Жан, пять – один!

Они хлопнули еще по рюмашке.

– Вот эту, это облачко, вот сюда.

В детской было светло.

Динка учила соседского мальчишку собирать паззлы. Картинка лежала у стены. Доска, в которую нужно было вкладывать элементы, хвасталась лишь правым верхним углом: там синело небо и протягивалась куда-то коричневая ветка.

– А где птичка?

Мальчишка протянул Динке щупальца, в каждом – по паззлу.

– Это все не то. Ой!

Динка пальчиком коснулась красноватой мягкой кожи.

– Что?

Мальчишка моргнул средним глазом.

– У тебя птичка – внутри.

В теле мальчишки черно-белым корабликом крутился искомый паззл.

– Случайность, – заволновался тот. – Нехотелость.

– Ну так выплюнь! – потребовала Динка.

В гостиной шумели взрослые.

– Хорошую юбку – еще найти! – горячилась Светка. – Чтобы в тон. Чтобы по фигуре. Чтобы гармонировала, Танечка…

– Понимание, – покачивалась Таня. – Тут на каждый тутоль кераль бы найти, чтобы цветом играние сочеталось.

Она пошевелила щупальцами-тутолями.

– А политики! – хрипел Михаил. – Вот хрен они о народе думают! Нашим-то уж точно машину б поярче да виллу побольше!

– А кердан-гуйсе! – гремел, клонясь к нему, зеленоватый Жан. – Знание кердан-гуйсе?

Михаил мотнул головой.

– Что к тутолю прилипло, то – все!

Потом были танцы, и Михаил неловко водил по ковру Танечку, ощущая под ладонями теплые бока, а Жан обнимал Светку щупальцами.

На теплоходе играла музыка, кто-то в одиночестве стоял на берегу…

Паззл был собран, в нем под сенью деревьев задумался единорог, на него смотрели птицы, облака и солнце.

Прощались долго.

Глаза у Светки были на мокром месте. Соседский мальчишка держал Динку за руку. Та говорила, что у нее паззлов – просто море.

– Бла… благодарствие, – уже на пороге сказал Жан.

Михаил его обнял.

Они сгрузили посуду в мойку. Кое-как подтерли полы. И на большее сил не осталось. Заново накрыли сбившимся одеялом уснувшую Динку. Легли сами.

– Знаешь, – сонно сказала Светка, – а мне они и не показались сначала.

– Мне тоже, – сказал Михаил.

– А вот нормальные же люди.

– А то.

На подоконнике в клетке попискивали мохнатые зверьки, завороженно наблюдая за бабочкой, колотящей крылышками в стекло.

Бяк-бяк, бяк-бяк…

Павел Амнуэль

«Я пришел вас убить»

Рассказ

Он стоял за дверью и шумно дышал. Или ей казалось? Наверно, казалось. И еще ей казалось, что он нашел в передней тяжелый молоток, лежавший в нижнем ящике, где обычно хранят принадлежности для ухода за обувью. Молотком он мог разбить замок. Или не мог? За полчаса, прошедшие после того, как она заперлась от него в туалете, он не произнес ни слова. Сначала колотил в дверь, толкал плечом, но быстро понял бесполезность попыток. Ходил по кабинету, она слышала его шаги. Потом шаги смолкли, и вот уже семь минут (она посматривала на часы) он молча стоял за дверью и дышал так громко, что звук отдавался у нее в ушах. Конечно, ей только казалось. Возможно, он сидел в кресле у компьютера и ждал, пока ей надоест прятаться и она выйдет сама.

Она не кричала. Звать на помощь было бесполезно. В старом, начала прошлого века, здании на Эйкен-стрит были толстые стены и прекрасная звукоизоляция. Потому она и сняла здесь однокомнатную квартиру, превратив ее в кабинет.

Если он уселся в кресло и ждет, когда у нее сдадут нервы, то вряд ли услышит, если говорить спокойным тоном. А иначе говорить с ним нельзя – она это понимала. И он, скорее всего, понимал, что она понимает.

Прислушивался?

– Питер, – позвала она наконец. Шла тридцать вторая минута, и бездействие становилось невыносимым. – Питер, вы слышите меня?

Молчание. Ушел? Нет, тогда хлопнула бы входная дверь и колокольчики в прихожей отозвались бы ясным печальным звоном.

– Питер!

– Я вас слышу, миссис Вексфорд.

– Давайте поговорим, Питер.

– Давайте поговорим, миссис Вексфорд. Как будто я лежу на кушетке, да? Поговорим. Мне некуда торопиться.

– В три часа придет пациент…

– И что? Позвонит в дверь, не услышит ответа, позвонит по телефону и на мобильный, ответа не будет, и он уйдет. Только и всего.

Телефон пока не звонил ни разу, она бы услышала. И мобильный – вот закон подлости! – она оставила в кармане жакета.

– Чего вы хотите, Питер?

– Я сказал, миссис Вексфорд. Я пришел вас убить. Подожду, когда вы выйдете, и убью.

Никаких эмоций, но внутри напряжен, внутри он комок нервов. Понимает, что не все идет по плану. А был ли у него план? Он пришел убивать и точно знал, как это сделает.

– Питер… Вы разумный человек. Полиция быстро вас вычислит. Вас видели соседи. Вы с кем-то поднимались в лифте. Кто-нибудь видел вашу машину. Они будут проверять всех моих пациентов.

– Не вычислит, и вы, миссис Вексфорд, лучше меня это понимаете. Ни в одном из моих погружений не было ничего подобного, верно? Ни в одной, как вы это называли, прегрессии.

– Питер, я не сделала вам ничего плохого. Напротив, наши сеансы…

– Наши сеансы, – прервал он, впервые показав признаки нетерпения, – сделали из меня человека действия. Раньше я был другим. Тряпкой.

– Значит, у вас нет причины…

– Есть, – жестко сказал он. – Мне плохо. У меня кошмары. Я должен вас убить, чтобы не убивать потом. Вы меня понимаете?

Пораженное сознание. Искаженное воображение. Убить, чтобы не убивать. В чем и когда она ошиблась?

Она знала. Она поняла это, когда он позвонил утром и попросил срочно его принять. Поняла по голосу, что случилась беда, а когда он вошел, убедилась в том, что его состояние после прекращения сеансов резко ухудшилось. Она надеялась, что произойдет релаксация, но оказалась неправа. Не было такого опыта в ее практике.

Она прижалась щекой к двери, приложила ухо, пытаясь расслышать, как он движется, где он сейчас и что делает. Хорошо, если сидит. Было бы лучше и проще, если бы он лежал на кушетке, как обычно, но с чего бы ему ложиться? Скорее всего, он стоит за дверью, поэтому слышно его дыхание… Или ей кажется?

– Питер, – сказала она. Сейчас она могла контролировать свой голос, тембр, интонации, модуляцию. За полчаса она не то чтобы пришла в себя – знала хотя бы, что голос не выдаст ее страха. – Питер, сядьте в кресло, так будет удобнее разговаривать.

Если он не захочет… Раньше он беспрекословно выполнял ее команды. Ложитесь – ложился. Можете встать – вставал. Оправьтесь, пожалуйста, – оправлялся, смотрел на нее преданным взглядом.

– Мне удобно. – Голос ровный, бесцветный. Тихий, трудно разобрать слова, она скорее угадала их, чем расслышала.

– Питер, вы помните, при каких обстоятельствах я сказала вам, что больше приходить не нужно, наша работа закончена?

– Миссис Вексфорд, – произнес он с легкой насмешкой после короткой паузы, – я не буду отвечать на ваши вопросы. Вы, верно, думаете, что, чем больше мы с вами разговариваем, тем меньше мое желание убить вас? Убийца или убивает сразу, или не убивает вообще? Голливудская чушь. Времени у меня много, давайте разговаривать. Но отвечать на вопросы я не буду. Хотите, расскажу, что ел на завтрак?

На что она, действительно, надеялась? Отвлечь его внимание? Он прав – голливудская чушь.

– Питер, – сказала она. – На завтрак вы ели омлет с беконом и пили черный кофе без сахара.

– Да, но откуда…

– Потом вы расслабились, расстегнули воротник рубашки, вас потянуло в сон…

Она сделала паузу, она всегда делала паузу в этом месте, он привык к этой паузе, он ее ждал. Если он сейчас что-нибудь скажет, это будет означать, что ничего не получается и нужны другие слова.

Молчание.

– Вы не спите, – продолжала она, приложив ладони к груди, пытаясь унять сердцебиение, которое, как ей казалось, было ему хорошо слышно. – Если вы стоите, сядьте. Если сидите, ложитесь на кушетку.

Показалось ей или она услышала движение? Что-то шаркнуло, скрипнуло. Лег?

– У вас слипаются веки…

– Вот еще, – произнес он с теперь уже не скрываемой усмешкой. – Глаза у меня широко раскрыты, спать нет никакого желания, но вы говорите, миссис Вексфорд, я вас с удовольствием слушаю.

Господи… Он действительно вышел из-под контроля. Последний сеанс был в апреле, сейчас июль…

* * *

Появился он в декабре. Над Таллахасси пронесся ураган «Луиза», и Питер Вене записался на прием, потому что дерево упало на его машину. Так он, во всяком случае, объяснил, когда она спросила о причине, приведшей его к психоаналитику.

«Дерево сломало мою машину, и я понял, что дальше так невозможно. Я слечу с катушек».

Конечно, упавшее дерево было поводом. Она задала стандартные вопросы, записала ответы и неожиданно поняла, что Питер – идеальный кандидат для проведения решающего эксперимента. Такой, какого она искала. Без воображения. Без инициативы. Упрямый – это тоже важно.

Во время четвертого сеанса она решила попробовать. Прошлое, которое вспоминал Питер, было по всем показателям реальным, а не выдуманным. Совпадали многие детали. Настоящее он тоже воспринимал и описывал адекватно, она несколько раз возвращалась к сегодняшнему дню, задавала контрольные вопросы, и он отвечал уверенно, не раздумывая. Значит, есть вероятность, что и будущее в его прегрессии – реальное будущее.

«Питер, – сказала она, скрывая волнение, – давайте поговорим не о прошлом, не о настоящем, а о будущем. О вашем будущем, которое вы помните. Сейчас вы дремлете, вы слышите мои слова. Сосредоточтесь и вы увидите себя через пять дней. Через пять дней – в вашем будущем. Вы вспомните его, как вспоминали сейчас свое детство. Сосредоточьтесь и вспоминайте. Вспоминайте, рассказывайте обо всем и отвечайте на мои вопросы. Когда я скажу “вперед”…»

Она включила запись.

Получилось отлично, она даже не ожидала, что Питер окажется таким податливым реципиентом. Ему было все равно, что вспоминать – прошлое так прошлое, будущее так будущее. В ее практике было всего четыре аналогичных случая, но она ни разу не смогла добиться нужного результата. Контрольные вопросы, которые она задавала пациентам в состоянии погружения, выводили в прошлое, не соответствовавшее реальному. Значит, и с будущим предполагались проблемы, а искаженные картины были ей не интересны. Ей нужен был достоверный результат, чтобы завершить исследование и написать наконец статью в «Вестник психиатрии».

Питер вспомнил тогда, что в субботу, восьмого декабря (сеанс проходил третьего, в понедельник), он утром отсыпался (как всегда), потом позавтракал (булка с семгой, кофе) и отправился в центр, где бродил по магазинам (все как обычно, никакой зацепки), а под вечер неожиданно для себя (настроение вдруг испортилось, он сам не знал почему) затеял в баре ссору с парнем. И не был он таким уж выпившим – пара порций виски, ерунда. Впрочем, парень пришел с девушкой… Подрались. Полиция. Допрос, штраф. Чтобы не провести ночь за решеткой, он заплатил сразу: месячную зарплату плюс пару сотен с закрытого счета. Неприятно.

Когда Питер проснулся и сел на кушетке, потирая затекшую шею, она сказала, что следующий сеанс состоится в воскресенье, девятого, и он не спорил, хотя (она видела) на воскресенье у него были другие планы.

«Ладно», – сказал он, меняя в уме составленный распорядок дня.

Пять дней она провела в ожидании то ли победы, то ли очередного просчитанного поражения. С правильными прегрессиями у нее пока ничего не получалось. Как она считала, по очень простой причине: ни один пациент не мог попасть на линию собственной реальности. Вечная проблема. Даже знаменитому Кейси это удавалось довольно редко, потому-то среди четырнадцати тысяч двухсот пятидесяти шести его записанных пророчеств верными были в лучшем случае чуть меньше четырехсот. Результат эффектный для бульварной прессы и собственной репутации, но для науки ничтожный, не превышавший уровня стандартной наблюдательной ошибки.

В воскресенье Питер явился на сеанс с рассеченной губой и пластырем на левом ухе. Разговаривал, едва раскрывая рот (было больно говорить).

«Дурацкий случай, – сказал он, – не знаю, что на меня нашло».

Она все же заставила его рассказать, а когда Питер ушел, сравнила две записи – нынешнюю и пятидневной давности, сделанную во время прегрессии. Совпали даже цвет платья девушки и форма облака, висевшего над городом (почему-то облако запомнилось Питеру и в прегрессии, и во вчерашней реальности).

Тогда же, в воскресенье, она провела контрольный тест. Не хотела с этим тянуть, да и Питер был настроен на работу – зря, что ли, выделил время в свои выходные?

Он лежал, она сидела рядом. Разговаривали. Она умела улавливать момент, когда пациент переходил грань реальности и говорил уже не о том, что помнил, а о том, что, возможно, составляло его истинную суть и почти никогда с обычными воспоминаниями не совпадало.

В то воскресенье она расспрашивала Питера об отношениях с матерью, о том, что происходило между ним и отчимом. Она уже знала об этом из предварительной беседы, могла сравнить. Питер волновался – собственно, большая часть его жизненных проблем и началась, когда отчим (Питеру было десять) в отсутствие матери жестоко его выпорол, а потом сделал то, о чем Питеру даже в измененном состоянии сознания говорить не хотелось.

Он вспомнил все то же, о чем уже рассказывал, – никаких отклонений. Любой психоаналитик на ее месте сказал бы: «Неинтересный случай». Что делать с пациентом, если он наяву и в погружении рассказывает одно и то же: как он подглядывал за девочками в раздевалке, как ездил с Мэри в Майями, но потом они расстались, потому что… Он и в реальности, и в погружениях давал одну и ту же оценку: Мэри была для него слишком умной – цитировала Киплинга, Шиллера, Марло, о котором он вообще не слышал. На самом деле Мэри не была умна, только начитана, но объяснять разницу было уже бессмысленно. Расстались они семь лет назад, и где была сейчас Мэри – бог весть…

«Питер, – сказала она ему в то воскресенье, – нам нужно работать долго, ваш случай очень интересен для моих исследований. Поэтому, если вы согласитесь проводить сеансы дважды в неделю, я буду платить вам по двадцать пять долларов».

«Тридцать», – сказал он, не раздумывая. Привык торговаться.

«Хорошо, – согласилась она. – Подпишем договор о том, что вы готовы принять участие в научном эксперименте».

«О!» – сказал он, и это был его единственный комментарий. Тридцать долларов на дороге не валяются, и бумаги, приготовленные к следующему сеансу, Питер подписал, не читая.

«Прочтите», – предложила она, а он ответил:

«Миссис Вексфорд, мне самому интересно, и к тому же мое имя будет упомянуто в вашей научной работе? Обо мне никогда нигде не писали».

Она слукавила – его имя не появится в публикации, только инициал П., таковы правила.

* * *

– Мне совсем не хочется спать, – разглагольствовал в кабинете Питер. – Вам не удастся меня усыпить, миссис Вексфорд, эти штучки со мной не пройдут.

Он был прав. Конечно, он ничего не понимал в практике гипноза, хороший гипнотизер мог бы и в этой ситуации усыпить пациента, однако она не была хорошим гипнотизером. Она не гипнотизировала его, когда погружала в состояние, близкое к гипнотическому трансу. Ему казалось, что мысль отделяется от тела и скользит по невидимой оси времени туда, где или очень хорошо, или очень плохо. Оба эти состояния были той энергетической ямой, куда в физике (она помнила со школьной скамьи) скатывается любой предмет, занимая самое устойчивое положение. В психике человека тоже есть свои устойчивые состояния, куда он проваливается, когда разговор (разговор, только разговор!) выходит на нужный врачу уровень доверительности.

Питеру казалось, что его усыпляют, – таким реальным представлялось ему будущее, которое он вспоминал, и прошлое, которое он даже не вспоминал, а погружался в него, как в реальность.

– Понимаете, миссис Вексфорд, – произнес он мягко и многозначительно. Похоже, говорил, глядя, как ему казалось, ей в глаза – там, за дверью. Голос его был грустен, – у меня нет другого выхода. Вы мне его не оставили. Я много думал. Я чуть с ума не сошел от всяких мыслей. Я не хочу, чтобы меня… да. Вы рассказывали, как можно попытаться изменить будущее. Вы сами мне об этом сказали.

Сказала, объясняя, что происходит во время прегрессии и как к этому относиться. Пациент должен быть посвящен в условия эксперимента. Да что теперь говорить?

* * *

«Нет никакой опасности», – объяснила она Питеру, спрятав в ящик стола подписанный договор.

«Вы не будете меня усыплять? – беспокойно переспросил он. – А то ведь я могу не проснуться!»

Где-то он вычитал (или видел в фильме?), как неопытный гипнотизер погрузил зрителя в сон, а разбудить не смог – тот так и помер, бедняга. Чепуха, конечно, но в чепуху большинство людей верит скорее, чем в правду.

«Я не практикую гипноз, – терпеливо сказала она. – Мы просто будем разговаривать. Я буду задавать вопросы. Вы будете рассказывать. В своем роде вы уникальный человек, Питер. Я вам объясню, в чем ваша уникальность и почему я попросила вас участвовать в эксперименте».

«Мне заплатят по тридцать баксов за сеанс?» – в пятый раз уточнил он.

«Вы же подписали договор. Деньги выплачивает университет, поскольку моя работа выполняется по гранту от фонда Хенслоу. Вам-то без разницы: получать деньги из моих рук или на свой счет?»

«Никакой разницы», – торопливо согласился он, будто боялся своим промедлением потерять неожиданно свалившееся на него… не богатство, конечно, не такая уж большая сумма была ему обещана, но и на нее он не рассчитывал.

«Вы меня слушаете, Питер? Эксперимент состоит в том, что вы будете вспоминать свою жизнь. Не прошлую – хотя прошлую тоже, в контрольных погружениях-регрессиях, – но будущую. В психологии это называют прогрессией, но я предпочитаю другой термин: прегрессия, потому что моя методика отличается от общепринятой…»

* * *

Знаменитый американский ясновидец Эдгар Кейси с детства страдал припадками. Он впадал в транс и в этом состоянии, по его словам, мог «связываться» с любым мозгом в будущем времени и черпать информацию о том, что еще не произошло. Кейси умел лечить, потому что из будущего ему сообщали, что нужно сделать, чтобы пациент поправился. Он предсказывал события мирового и локального значения, потому что из будущего ему сообщали, что произойдет с людьми, с обществом, со страной, со всей человеческой цивилизацией. Кейси умер в 1945 году в возрасте 68 лет, точно предсказав день своей смерти.

Леонсия Вексфорд заинтересовалась феноменом Кейси, когда училась на пятом курсе Флоридского университета в Таллахасси. Она стояла перед выбором – заниматься практической психиатрией или делать докторат у профессора Якобса. Профессор был в нее влюблен, он вообще был влюбчив, а у Леонсии был тогда друг, за которого год спустя она вышла замуж – Норт Харрис, студент-физик, восходящая звезда, которой прочили Нобелевку за будущее открытие нового типа взаимодействий. Из двух зол Леонсия, как ей показалось, выбрала меньшее и ответила согласием Норту, бросившему ее три года спустя с малышкой Данни на руках. Он действительно сделал открытие – но не нового типа взаимодействия, а новой возлюбленной, к которой ушел и которая вскоре ушла от него. В физике он добился немногого, и много лет спустя, когда у Леонсии были в Таллахасси свой кабинет и постоянная клиентура, Норт переезжал из одного университета в другой, нигде не задерживаясь больше чем на год, поскольку эксперименты не приносили желаемых результатов, работать в коллективе он не умел и отовсюду уходил сам – в неизвестность, где, слава богу, не было места ни Леонсии, ни их дочери.

Оставшись одна, Леонсия с грехом пополам сделала докторат – не у Якобса, успевшего к тому времени покинуть этот мир, а у Патерсона, – выбрав темой работы психологический феномен Эдгара Кейси. Ей были интересны не столько его пророчества, сколько психология их восприятия. Получив из Ассоциации по исследованию и просвещению, основанной еще самим Кейси, грант на изучение письменного наследия великого пророка, а вместе с грантом и список зафиксированных предсказаний, диагнозов и методов лечения, Леонсия сделала то, чего, как ей представлялось, не собирался делать никто из приверженцев американского гения. Она отделила пророчества и предсказания личной судьбы от историй болезней и излечения (подтвердить или опровергнуть их сейчас не было никакой возможности) и занялась статистикой – сколько предсказаний сбылось полностью, сколько частично, сколько не сбылось вообще.

Ассоциация прекратила финансирование, когда через полтора года Леонсия представила промежуточный отчет, утверждая, что полностью сбывшихся предсказаний всего триста девяносто четыре – столь малый процент от общего числа, что говорить можно лишь о случайных совпадениях. Число несбывшихся пророчеств тоже соответствовало математическому ожиданию. В Ассоциации были прекрасно об этом осведомлены; миссис Вексфорд, как оказалось, не первой исследовала статистику предсказаний, а в выводах своих была даже не десятой. Леонсия не сумела опубликовать статью, поскольку, согласно условиям контракта, результаты принадлежали не ей лично, а Ассоциации.

Что понимала Леонсия в математической статистике и обработке экспериментальных данных? Ничего. Но она многое понимала в психологии, овладела кое-какими методами воздействия на личность, и одну неординарную личность – Карла Гунтера, старшего научного сотрудника кафедры прикладной математики в университете Таллахасси, – приручила настолько, что несколько лет находилась на ее, личности, полном содержании, пока возилась с материалами по «делу Кейси», а потом судилась с Ассоциацией, желавшей заполучить обратно переданные ей документы и требовавшей никогда не использовать результаты во вред устоявшейся репутации главного ясновидца Соединенных Штатов.

Леонсия открыла кабинет на улице Рузвельта, где она принимала пациентов, желавших получить помощь психоаналитика.

Четыре случая, о которых она впоследствии написала небольшую заметку в «Журнал прикладной психологии», заставили ее задуматься. К окончательному выводу она так и не пришла, но с пациентами с тех пор обязательно проводила сеансы по собственной методике.

Идея была проста, как камень с двумя острыми гранями, подобранный однажды на тротуаре и с тех пор лежавший на ее столе в кабинете, – то ли талисман, то ли амулет, то ли просто напоминание о том, что будущее и прошлое суть две стороны одного явления, и раздельно их исследовать недопустимо. Оттого предсказатели, ясновидцы и пророки так часто ошибаются.

* * *

– Расскажите мне о ваших снах, Питер.

– Я вам о них уже сто раз рассказывал, миссис Вексфорд, Леонсия. Можно я буду называть вас по имени? Мне так хочется.

Какое чувство в нем пробудилось? Она ощутила в его голосе непривычную мягкость, он произнес ее имя так, будто…

– Конечно, Питер. Для вас я Леонсия. Вы для меня Питер. Мы друзья.

– Нет, – сказал он иным тоном: грубо, жестко, будто гвоздь в стену заколотил. – Мы не друзья. Я вас убью, Леонсия, не думайте, что сможете что-то изменить.

– Я не сомневаюсь, Питер. – Нужно следить за голосом. Без паники, чувства его обострены, он слышит в ее интонациях больше, чем она может себе представить. – Но мы ведь все равно разговариваем.

– Пока вам не надоест сидеть в темноте.

– Так почему бы вам не рассказать о снах? Давайте поговорим об этом.

Молчание продолжалось слишком долго. Если бы он хотел сказать «нет», ответил бы сразу. Ему самому хотелось выплеснуть все, что скопилось в мыслях и памяти.

– Хорошо. Мы с Дирком выпили пива, я обычно не пью пива на ночь, потом плохо спится, но Дирк поругался с Катрин, ему нужен был собеседник, он много говорил, я не слушал, клевал носом, но пиво было хорошее, я вернулся домой в первом часу, Дирк хотел пойти ко мне ночевать, надо было, наверно, согласиться, тогда, может, и сон этот не приснился бы, но я ему сказал, чтобы шел домой и помирился с Кэт, где он найдет еще такую дуру, что с ним возилась бы, так я о чем…

Он захлебнулся словами, он не хотел останавливаться, но пришлось, он почему-то думал, что, если будет говорить непрерывно, то воспоминание окажется не таким… каким? Ей казалось, что она ощущает не мысли его, а запах мыслей, тягучий терпкий запах, немного противный, хочется сплюнуть… Странное ощущение, но оно время от времени приходило к ней во время сеансов. С некоторых пор. Раньше такого не было.

– Вы хотели рассказать свой сон.

Что-то он сказал совсем недавно, очень важное, она должна вспомнить. О Катрин, которую Леонсия знала по рассказам Питера? Он был влюблен в жену друга, она часто возникала в его погружениях, но в прегрессиях почти никогда, и Леонсия для себя решила, что то ли с другом, то ли с его женой случится в будущем что-то не совсем хорошее. До конкретного разговора об этом они во время сеансов так и не добрались. В апреле, когда она сказала, чтобы он больше не приходил…

Стоп.

Он сказал только что…

– Я не хочу вспоминать сон. – Капризный голос, как у ребенка. Это хорошо, он хочет рассказать, но хочет, чтобы его заставили. Не это главное. Он только что сказал…

– Этот суд… Та же комната, что много раз…

Голос монотонный, без эмоций. Привычная для него реакция – он вспомнил прежние сеансы, вспомнил себя, лежавшего на кушетке, вспомнил, как закрывал глаза и слышал: «А теперь, Питер, вы вспоминаете… Вы не спите, вы погружаетесь в воспоминания… свои воспоминания о будущем… Будущее – это несбывшееся… Вы его помните, сейчас вам кажется, что перед вами возникает картина…»

Он привык к этим словам, он их не то чтобы выучил наизусть, они проникли в его подкорку, как грунтовые воды, заполняющие подземные пустоты. Она могла не произносить этих слов, когда он ложился и закрывал глаза. Он сам проговаривал их мысленно и уходил в себя, в того, которого еще не существовало в реальности.

– Судья… не могу расслышать ее имени, секретарь произносит его каждый раз перед тем, как она входит в комнату, я слышу, я очень четко слышу имя, но не могу… так неприятно…

Она коротко вздохнула и сильнее прижала ухо к двери. Если он зациклится на имени, как уже не раз бывало…

– Мне сказали, чтобы я встал, потому что будет зачитан приговор.

Вот оно что. В прегрессиях они не дошли до этого момента. Она прервала сеансы, ставшие слишком опасными для его психики. Дошли до оглашения вердикта присяжных, и он очень взволновался, пульс его участился до ста пятидесяти ударов, пальцы скрутила конвульсия, продолжать было нельзя, и она сказала: «Хватит!» Она и сама испугалась. И приняла решение – прекратить. Материала было собрано достаточно, а рисковать психическим здоровьем пациента она не имела права.

Значит, ему приснилось, как зачитали приговор? Можно себе представить… Присяжные вынесли вердикт: «Виновен в убийстве первой степени». В предумышленном убийстве с заранее обдуманным намерением. Какой приговор могла вынести судья в штате, где не отменена смертная казнь?

Бедный Питер. Если бы тогда, в апреле, удалось вытащить из его бессознательного, из памяти будущего – кого он убьет и почему…

* * *

Странно, что никто прежде не обращал на это внимания. С другой стороны – ничего странного, когда важнейшими проблемами человеческой психики и восприятия реальности занимаются дилетанты. Кто работал с тем же Кейси? Профессиональные психологи и психиатры? Нет, «специалисты», так же, как сам Кейси, зацикленные на сверхидее, подверженные сильному психологическому давлению со стороны целителя и пророка. Все, какие возможно, правила проведения экспериментов были нарушены, и сейчас было трудно понять: нарушены по неведению экспериментаторов или правильной методике противодействовал сам Кейси.

А остальные зафиксированные случаи прегрессий или, как говорят на «простом» языке, ясновидения? Доктор психологии из Калифорнийского университета Элен Вамбах погружала в транс профессионального экстрасенса Чета Сноу и предлагала ему рассказать, каким он видит будущее лет через десять-пятнадцать. Сноу увидел, как тонет Япония, уходит под воду Калифорния… Катастрофы одна за другой. Рассказ Сноу поразительно детален, но контрольного эксперимента никто не провел, и потому результат нельзя было считать удовлетворительным.

Она написала статью в «Вестник психологии», и рецензент, в принципе, согласился с ее позицией: да, так называемые прегрессии проводились без соблюдения правильных критериев тестирования. Иными словами, все это лженаука, даже если не было прямых подтасовок. Но она-то не такой вывод имела в виду! Чтобы статья увидела свет, пришлось исправить заключение, и беззубость опубликованного материала не принесла ей морального удовлетворения.

Началась депрессия. Разлад с Карлом был предсказуем: разные характеры, одно время им обоим казалось, что смогут притереться друг к другу, она хотела завести второго ребенка, Данни выросла, у нее появился молодой человек, а Гунтер хотел сына… Вовремя одумалась, представила, как будет растить второго ребенка без отца. Не видела она в Карле главу семейства и не ошиблась. Застала его как-то… вспоминать она не хотела и не вспоминала. Разошлись, и слава богу.

Странно, что именно в тот день, когда она указала Карлу на дверь, к ней на прием пришел человек, ставший первым реальным доказательством ее идеи. Только тогда, когда он ушел, она поняла, что это была победа. Разговор продолжался вдвое больше времени, чем обычный сеанс, потому что, погрузив пациента в измененное состояние сознания, она стала задавать ему вопросы, отличавшиеся от обычных. Что вы ели вчера на завтрак, как провели прошлые выходные, что думаете о президенте

Буше-младшем? Он говорил, а она сравнивала с его же ответами на эти вопросы, которые задавала, записывая о нем предварительные сведения, – хотела убедиться в его памяти и психологической вменяемости. Убедилась. В состоянии погружения он прекрасно помнил именно то прошлое, о каком рассказывал ранее. Можно было переходить к следующему этапу, и она задала вопрос, чувствуя, что ступает на тонкий слой льда, который может проломиться в любой момент:

«Сейчас вы видите себя в сентябре нынешнего года. Начало осени. Вы вспоминаете… вспоминаете самое яркое событие этого месяца. Вы помните его так же отчетливо, как то, что вы мне сейчас рассказали о том, как покупали Мэри цветы, и она поцеловала вас, когда вы сделали ей предложение».

«Да-да. – Голос пациента стал звучать глуше, будто что-то произошло с его голосовыми связками, она это отметила и вспомнила: читала у других авторов о таком же феномене, когда реципиент находился в фазе прегрессии. – Сентябрь… В Калифорнии горят леса, очень сильные пожары, трое погибших, в Габоне страшная засуха, умирают от голода дети…»

«Посмотрите на себя в зеркало, – попросила она. – В сентябре, когда в Калифорнии будут гореть леса… Посмотрите в зеркало, что вы видите?»

Он сказал после долгого молчания. Он не хотел это «вспоминать», потому подсознательно сворачивал на телевизионные картинки, полагая, что сам присутствует и видит сверху, как горят эвкалиптовые рощи и спасаются бегством стада животных…

Мэри уйдет к другому, вот беда. В сентябре он не увидит Мэри в зеркале рядом с собой, он увидит ее спину. Мэри не оборачивается, а он стоит на пороге, смотрит ей вслед, и у него нет сил даже крикнуть: «Что же ты делаешь, сука?» Он так думает, но слова застряли в горле, невозможно пропихнуть их наружу. Спазм…

У него действительно случился спазм, голос пресекся, и она прекратила сеанс, сказала: «Возвращайтесь, Томас. Вылежите на кушетке и ничего не помните».

Он и не помнил. У него было хорошее настроение, он не подозревал, что ждет его в сентябре.

Она прослушала запись после его ухода. Она была довольна, ее гипотеза подтверждалась. Для доказательства нужно было дождаться сентября, не так уж долго – полтора месяца.

В сентябре Томас Холлборд впал в депрессию, потому что Мэри его оставила, дура, идиотка, ничего не соображает в жизни…

Пришлось лечить пациента от депрессии медикаментозно, обычный психоанализ не помогал. И она ведь знала, могла еще в июле сказать ему… И что? Он иначе отнесся бы к поступку Мэри? Ушел бы сам?

Будущее – зыбкая поверхность, покрытая тончайшей корочкой, по которой так трудно пройти до нужного места…

Она не стала проводить с Холлбордом новых сеансов прегрессии, хотя понимала, что теряет прекрасную возможность. Но нет, не все сразу, нужно постепенно, она-то, в отличие от прочих, знает уже, как действовать, чтобы получать о будущем не фантастические, а точные сведения.

Всего лишь правильно, с соблюдением всех научных методик, проводить эксперименты. Наука всегда выигрывает у квазинауки. Без контрольных погружений даже не стоит оценивать правильность предсказаний. В одном сеансе, обязательно в одном, нужно проводить и погружения в прошлое, и прегрессии, а предварительно в обычном разговоре расспросить и записать важнейшие даты и события из прошлого пациента. Будущее предсказывается правильно только в том случае, если прошлое в состоянии погружения полностью совпадает с рассказом о реальном прошлом.

Казалось бы, это и так должно было быть ясно любому, кто занимался психологическими экспериментами с людьми, способными, как Кейси, видеть свое и чужое будущее.

Множество самых разных поступков, решений, явлений могут привести к одной и той же точке в настоящем. Настоящее – как узловая станция на разветвленной железной дороге, куда сходятся и откуда расходятся десятки, сотни, может, миллиарды путей. И если смотреть вперед, на рельсы, многочисленными линейками уходящие к горизонту, как узнать, которая из линеек – правильная? Какая вышла из реального прошлого, а не из другого, альтернативного?

Практически все ясновидцы (Кейси не исключение, ибо правило это исключений не знает, как любой закон природы) видели НЕ СВОЕ будущее. Предсказывали не для того мира, в котором жили. Потому и ошибались в большинстве случаев. Иногда им везло: они попадали на правильную реальность (или близкую к правильной, ведь есть миры, похожие друг на друга, почти не различишь), и тогда их прогнозы сбывались, это становилось сенсацией, об этом писали, говорили: Кейси предсказал дату окончания Второй мировой войны! Да, предсказал, случайно оказавшись в той реальности, где война закончилась восьмого мая 1945 года. А сколько раз он шел по другим ветвям и предсказывал землетрясение в Калифорнии, которое, конечно же, случилось и, конечно же, погрузило полуостров на дно океана, но не в нашей будущей реальности!

* * *

– Меня приговорят к смерти!

Он наконец сказал. Он пришел с этой мыслью. Он действительно решил ее убить, надеясь, что тогда…

Господи… Какая каша у него в голове! Бедняга…

Ей стало жаль его. Ей всегда было его жаль – с первого сеанса, когда он лежал на кушетке, скорчившись, подложив ладонь под щеку, в позе маленького ребенка, который ждет, чтобы его успокоила мама.

Каждый сеанс они начинали с того, что Питер вспоминал – не будущее, а прошлое. Они разговаривали, и монотонный голос доктора Вексфорд погружал пациента в транс. Не в сон, Питер видел все, что происходило в кабинете, реакции зрачков оставались нормальными, а слух улавливал, как включался и выключался холодильник в маленькой кухоньке, где Леонсия готовила себе бутерброды, а иногда чай или кофе для пациентов, если возникала необходимость.

Она никогда не пила кофе с Питером. Они так долго общались, она так много о нем знала, но почему-то ни разу они не сели за маленький кухонный столик, она не разлила по красивым фаянсовым чашечкам терпкий напиток…

– Питер, – сказала она. – На кухне есть кофе. Растворимый, но это неважно. Приготовьте себе.

– Не указывайте, что мне делать! – голос едва не сорвался на визг. – Вы слышали, что я сказал? Меня приговорят к смерти! Я это видел!

– Питер, это только сон. Страшный, дурной. Кошмарный сон.

– Вы говорили, Леонсия, что сны – это окна в будущее, – сухо произнес Питер.

Она так говорила. Его сны. Он стал их видеть в конце марта. Когда Питер рассказал о том, что ему приснилось, она поняла: сеансам наступает конец. Жаль. Только нащупали линию, только начали разбираться в реальном будущем, и вот…

Может, это тоже система? Может, так случается всегда? Может, таково нормальное свойство организма – как только появляется протоптанная тропинка в будущее, пациент начинает бродить по ней в снах, и психика не выдерживает?

Она так мало знала.

– Ваши сны, Питер, – сказала она осторожно, – не окна в будущее, это реакция на прегрессии, мозг не может справиться…

– Не вешайте мне на уши лапшу, Леонсия! Я насквозь вас вижу. Вы хотите меня успокоить? Сны – ничто, да? Будущее – ерунда? Вы знаете, что это не так. Я знаю, что это не так. Есть только один способ будущее изменить.

Конечно. Убить сейчас, чтобы не убивать потом.

– Хорошо, – сказала она обреченно. – Расскажите ваш сон, Питер. Мы поговорим об…

– Говорить мы не будем, Леонсия. Сон я расскажу. Месяц назад, это… этот… – Питер сглотнул, он не мог подобрать правильного слова, у него были проблемы с изложением сути того, что он видел во время погружений в прошлое и прегрессий, небольшое косноязычие, недостаток школьного образования, но она это быстро исправила, к третьему сеансу он уже мог рассказывать о том, что видел, достаточно точно и объективно, слова подбирал правильные и не увлекался метафорами.

– Я… Меня судили за убийство. Я убил человека и не мог вспомнить – кого, почему, когда!

Так оно и было – они подошли к этому моменту в конце марта. Тогда же он рассказал о своем сне, который запомнил. Кошмар, не имевший отношения к прегрессии. Будущее – да, возможно, но из другой реальности, чушь, интерпретировать которую невозможно. Однако он стал запоминать сны, и это было плохо, Питер мог сойти с ума. Так она полагала, она была уверена в этом. Ошиблась?

В последней прегрессии они к этому подошли. Питер увидел себя в своей квартире, в ванной – он держал руки под струей очень горячей воды, почти кипятка. Руки были в крови, он только что убил человека. Он помнил, но как это произошло, почему… Он впал в панику, руки мяли бумагу, которой была застелена кушетка, Леонсия долго не могла вывести его из этого состояния, он все говорил, говорил, рассказывал, как отмыл, наконец, руки, вернулся в гостиную и увидел на столе нож с длинным лезвием, на ноже тоже была кровь. И на рубашке. Он завернул нож в рубашку, надел куртку и сбежал по лестнице во двор. Он узнал двор, он жил в этом доме последние десять лет, во дворе никого не было, а может, он не обратил внимания, в прегрессии не всегда видишь все, что происходит. Бывает, сознание опускает детали, не нужные для восприятия. Если он никого во дворе не увидел, значит, если кто-то там на самом деле и был, то для Питера это не имело значения. Он выбросил сверток в мусорный бак через три квартала от дома – знал, что мусор вывезут через пару часов, часто видел, проходя мимо, как подъезжала машина. Через пару часов, да. И все. Никаких улик.

Леонсия пыталась остановить прегрессию, положила ладонь Питеру на лоб, но он дернул головой, и ладонь соскользнула. Она хотела взять его за руку, но он отдернул руку, как обиженный малыш, и продолжал говорить… говорить и видеть… видеть и говорить…

Он вернулся домой, дверь в квартиру была открыта, и он вспомнил, что забыл ее запереть. Вошел в прихожую и оцепенел.

Он действительно оцепенел – тело будто налилось свинцом, застыло, даже взгляд остановился, а голос стал сухим, как песок пустыни. Только тогда Леонсия сумела положить ладонь ему на лоб, а другой рукой взять запястье и ощутить, как бьется пульс – не меньше ста сорока ударов в минуту.

«Они уже здесь, – сказал он и пояснил: – Полицейские. Двое. Один в форме, другой в штатском. Детектив. Я его знаю. Я его видел, он человек в квартале известный, как же его фамилия…»

Фамилий он не запоминал никогда. Он не принес из своего будущего ни одного имени, ни одного географического названия – из-за этого она не могла сделать точной привязки его прегрессий. Однажды он вспомнил, как смотрел программу новостей, и она уцепилась за этот эпизод: расскажите, что в мире нового…

Он не смог. То есть он очень подробно пересказал (даже голосом подражая диктору или комментатору телевидения), что вчерашнее цунами разрушило три рыбацких поселка, унесло в море одиннадцать кораблей, среди которых был прогулочный паром с пассажирами, он даже число запомнил: триста двадцать шесть. Ведутся поиски. А еще при заходе на посадку потерпел катастрофу самолет, и девяносто пассажиров и членов экипажа погибли в огне, а всеобщая забастовка, поразившая страну, продолжается, и урон экономике такой, будто была война…

Где было цунами? Где потерпел катастрофу самолет? В какой стране и когда объявили всеобщую забастовку?

Она спрашивала, она не выпускала его ладонь из своей, он говорил, говорил и, если нужно было произнести какое-то название, на пару секунд замолкал, к чему-то прислушивался, губы его шевелились, и она пыталась понять звучание слова. Она не умела читать по губам, сердилась на себя, ей казалось, что он произнес «Гонолулу», но она не была уверена…

«Он протягивает мне свою полицейскую карточку… мне страшно… Я знаю, что кого-то убил, но… я не убийца! Я никогда никого… Сейчас меня арестуют, помогите, прошу вас!»

Он наконец вышел из транса, будто проснулся после тяжелого, страшного сна. Ладонь его стала теплой, пульс замедлился, он смотрел на Леонсию и пока не узнавал, то ли все еще был в своем будущем, то ли не воспринимал настоящее, застряв где-то во вневременном пространстве.

Он действительно был в своем будущем, и это самое страшное, что могло случиться. Они начали сеанс, как обычно – с регрессии. Она погрузила Питера не в детство, а в юношеские годы, о которых он ей много рассказывал. Он вспомнил, как встречался после школы с Магдой Питерс, они любили бродить по темным улицам, это был опасный азарт, они крепко держали друг друга за руки и оба боялись, что сейчас навстречу выйдет грабитель или убийца. С ними ничего не случилось, и это, возможно, послужило причиной его разочарования – как ни странно, разочаровался он в Магде, однажды не пришел на свидание и перестал отвечать на звонки.

В погружении он все это повторил почти дословно, вспомнил даже, какой была луна, когда они стояли под аркой дома и, дрожа то ли от страха, то ли от холода, ждали, пока пройдет группа обкуренных парней.

Это было реальное прошлое, и она отправила Питера в его реальное будущее, которое он помнил.

В тот вечер она твердо решила прервать сеансы. Может, на время. Она надеялась, что на время.

«Мы, пожалуй, сделаем перерыв, – сказала она, стараясь небрежным тоном подчеркнуть незначительность события. – Может, вообще прекратим. Прошу вас только каждую неделю… Вас устроит суббота, десять утра? Приезжайте на пару минут для небольшого разговора, я запишу данные о вашем состоянии, это нужно для окончательных выводов».

«Я хотел бы продолжить, – неожиданно заявил он. – Мне нужно знать…»

«Что?» – спросила она. Он знал о своем будущем только то, что она сама считала возможным рассказать. Он воспринимал будущее эмоционально, наверняка чувствовал себя сейчас не в своей тарелке, но также наверняка не понимал причины. Почему он захотел продолжить? Из-за денег?

«Договор у нас до сентября, – сказала она, – и вы будете получать свои деньги…»

«Плевать на деньги, – неожиданно грубо прервал он Леонсию. – Я хочу знать!»

«Что?» – повторила она, зная, что он не сможет ответить. Ощущение чего-то непонятного у него, несомненно, было, но он не мог помнить о полицейских, об убийстве.

«Я хочу знать, – сказал он, – за что меня могут отправить на электрический стул».

Похоже, он сам удивился тому, что сказал. Смотрел на нее изумленным взглядом, изумление сменилось испугом, он не понимал того, что произнес. И не должен был понимать.

«О чем вы? – сказала она ровным голосом. – Сеанс был трудным, вы эмоционально устали. Сейчас вы успокоитесь, и все будет хорошо. Уже хорошо».

«Да», – сказал он неуверенно. Кажется, он пришел в себя.

Она распечатала бланк соглашения, удостоверявшего временное прекращение эксперимента, дала ему подписать и обратила внимание, как дрожали его пальцы.

«Вы спокойны», – сказала она.

«Конечно», – отозвался он.

Он должен был прийти в субботу, но не пришел. И в следующую тоже. Она позвонила, и он говорил с ней нормальным голосом, она не почувствовала напряженности, ничего невысказанного, он просто считает лишним ездить на другой конец города только для того, чтобы сказать, что все у него в порядке. «Извините, миссис Вексфорд, я больше не приду, это ведь не нарушает контракта?» Нет, не нарушает.

Больше она ему не звонила, и он не давал о себе знать.

До сегодняшнего утра, когда он вошел в кабинет и сказал: «Я пришел вас убить».

* * *

Что-то было в его словах… Что-то она слышала и упустила. Это непрофессионально. Да, она боится. Ей страшно. Но она должна вспомнить, что он сказал.

Господи… Ну, конечно.

«Месяц назад мне начали сниться сны…»

Сеансы она прекратила в апреле. Прошло три месяца. Сны ему начали сниться в конце марта. Она прервала сеансы, потому что боялась за его психику.

И еще он сказал… Ей показались странными его слова, но ужас, который она испытывала, не позволил понять услышанное.

«После вчерашнего сеанса…»

Сеансов не было уже три месяца.

– Питер, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без эмоций, знакомый ему голос, к которому он привык. Голос, вызывавший условный рефлекс – не гипнотический, но результат тот же.

– Питер, – повторила она негромко, прижав ухо к двери, чтобы лучше слышать, – какое сегодня число, Питер?

– Смеетесь? – осуждающе произнес он и что-то уронил, со стуком упавшее на пол. Что? Неважно. – Я в здравом уме. Сегодня семнадцатое июля. На часах, кстати, тринадцать двадцать, вы всегда в это время делаете перерыв, чтобы перекусить и выпить кофе.

Верно. Сегодня семнадцатое. Она подумала было… Ошиблась. Но все-таки…

– Боюсь, вам не придется больше пить свой кофе, Леонсия, – с сожалением сказал Питер. – Вчера, кстати, кофе был отвратительный. Вы торопились? Или взяли не ту банку?

Вчера? Она никогда не пила с ним кофе.

– Питер, – сказала она, – какой был по счету сеанс вчера?

Он хмыкнул. Помолчал – видимо, вспоминая. А может, соображая, почему ее заинтересовал этот неинтересный вопрос.

– Семьдесят третий. Точно. Я еще подумал, что это число совпадает с годом моего рождения. Странно, верно? С другой стороны, – рассуждал он, – ничего странного. Когда-то ведь эти два числа должны были совпасть. Неделю назад или через месяц. Семьдесят три. Боюсь, Леонсия, семьдесят четвертого уже не будет.

У нее заболела голова. Сильно и сразу. Затылок. Подскочило давление. Наверно, не меньше ста семидесяти. Плохо. Если она потеряет сознание…

Она помолчала, стараясь дышать глубоко и ровно. И вспоминать хорошее. Поездку с Карлом на озеро. С Карлом и Данни. Они катались на лодке…

– Страшно, Леонсия? – сочувственно произнес Питер. – Не тяните время. Все закончится быстро, вам не будет больно, обещаю. Когда-то я работал на бойне, недолго, меньше полугода, не понравилось, но меня научили, как заколоть корову или овцу… с овцами было проще, конечно… чтобы они не страдали, а то, знаете, Лига защиты животных… не вегетарианцы, между прочим…

Ему тоже было страшно. Он успокаивал сам себя.

– Питер, – сказала она, – вам понравился фильм «Убегающие за горизонт»? Помню, вы сказали, что пойдете, но я больше не спрашивала.

Так оно и было – в марте. Он собирался на фильм с Лиззи, девушкой, с которой за день до этого познакомился в кафе и бросил после первой же ночи, о чем рассказал во время контрольного опроса перед погружением. К концу марта между Леонсией и Питером сложились такие отношения, что он от нее ничего не скрывал, она стала для него кем-то вроде исповедника, он знал, что сказанное останется между ними. И в компьютере, конечно, но это врачебная тайна, не менее тайная, чем тайна исповеди.

– Дурацкий фильм, Леонсия. Совсем глупый, только время зря потратил.

– Лиззи тоже не понравился?

Он молчал почти минуту, и у нее опять заломило в затылке. Ну же…

– Лиззи? – удивленно переспросил он. – Вы о ком, Леонсия?

Конечно. Она могла бы догадаться и раньше. По его оговоркам, которые пропускала мимо ушей. Немудрено. Волнение. Страх.

– Питер, – сказала она. – Лиззи – ваша девушка. В кино вы собирались с ней, вы об этом рассказывали.

– Не говорите ерунды! – в его голосе прозвучали раздражение, гнев, что-то еще… Ей показалось – страх. Он что-то заподозрил? Вряд ли. Одна память не могла пересечься с другой. Или все-таки это случилось? Расстройство множественной личности? Ведь и эта болезнь – скорее всего, память о себе самом в других реальностях мироздания.

– Не знаю я никакой Лиззи, и не путайте меня. Фильм дурацкий. Хотите поговорить об этом?

Издевательский тон. Ее слова.

– Да, – сказала она. – Вы говорите, смотрели фильм вчера?

– Конечно. Вы же знаете, я говорил вам, что вечером пойду в кино, и вы это записали в компьютер. Вы все записываете в компьютер, вам важен эксперимент, вы совсем не думаете о том, что…

Он говорил так быстро, что захлебнулся словами и замолчал. Что-то опять упало, и она догадалась: он смахивал с полочки одну за другой деревянные статуэтки индийских богов и богинь.

Там стояли рядком Шива и Шакти, Будда и Ганеша. Пациентов этот ареопаг успокаивал.

– Питер, – сказала она и несколько секунд молчала, подбирая правильные слова. Она не должна была ошибиться. – Питер, если вы у компьютера, нажмите любую клавишу.

– Что вы задумали, Леонсия? – с подозрением сказал он. – Я увижу страшную картинку, перепугаюсь до смерти и сбегу, как заяц?

– Нет, – голос ее опять звучал спокойно, она, наконец, взяла себя в руки, опять стала профессионалом, а Питер, сидевший в кресле перед монитором, – пациентом. – Вы увидите страницу журнала посещений, я открыла ее перед тем, как вы… – она помедлила, – как вы сказали, что пришли меня убить. Вы можете убедиться…

– Ну да, – буркнул он, видимо, все-таки сделав так, как она сказала. – Моя страница, вижу. И что?

– Прочитайте последнюю запись и взгляните на дату. Вслух, пожалуйста.

Она надеялась, что взяла верный тон. К какому он привык.

– «Шестнадцатое июля. Стандартный тест пройден без замечаний. Погружение в прошлое – три года, описание поездки в Денвер с Аланом Шиперсом. Совпадает в деталях с тем, что пациент рассказывал во время теста (папка “Rgl9-87”). Результат погружения соответствует базисной реальности…»

О чем он? Что за чушь? Шестнадцатое июля – вчера, да. Но на экране – она это точно помнила – должна была стоять запись от четвертого апреля, запись последнего сеанса и заключение о прекращении эксперимента в связи с опасностью для психического здоровья пациента.

– И что? – спросил он. – Так и было, да. А потом мы выпили с Дирком пива, я пошел домой, долго не мог заснуть, мне снова приснился этот кошмар, и я понял, что в прегрессии его уже видел, а вы мне внушили, чтобы я все забыл, чтобы, ага, я не съехал с катушек, но не получилось у вас, и я понял, что этот кошмар будет меня преследовать, пока действительно не случится то, что… это… убийство, о котором я ничего не знаю, но меня засудят, меня приговорят, я не хочу и я решил…

Слова опять не могли угнаться друг за другом.

Она сползла по стене на пол, сил стоять у нее не было. Прислонилась к двери, но стало плохо слышно – похоже, Питер нажимал на клавиши, а может, нет, может, ей только казалось, и характерные щелчки звучали в ушах эхом или воспоминанием?

Нужно было обдумать, что он сказал. Похоже, действительно, расстройство множественной личности? Нет, он осознает себя Питером Венсом и никем иным. Никогда раньше не было такого. Но ведь раньше никогда не было и того, что делала она.

Что произошло с Питером после прекращения сеансов? Она думала, его психика постепенно придет в норму. Она успокаивала себя, а в это время…

Но как он жил в этой реальности, если помнил другую? Как он принимал решения здесь, если ощущал себя «там»? Может, на него накатывало временами?

Она подумала, что ни одному психологу не приходилось иметь дела с таким уникальным случаем и нужно исследовать этот феномен.

Если ей удастся выжить.

Он пришел убить ее, чтобы изменить собственное будущее. Помраченное сознание, неверная логика, все признаки неадекватного восприятия… и что делать?

– Питер, – сказала она, прижавшись к двери щекой. Она надеялась, что он услышит. – Питер, читайте. Читайте, Питер. Выберите предыдущую страницу. Вы знаете, как это делается.

– Да.

– Читайте. Читайте, Питер. И говорите. Говорите, Питер, я вас внимательно слушаю.

Привычные для него слова. Привычные для него действия.

– Все правильно, Леонсия. «Пятнадцатое июля. Стандартная процедура – беседа-воспоминание, погружение в прошлое, выявление соответствия, прегрессия. Воспоминания в погружении соответствуют реальным, записанным в контрольной беседе: детские годы, проблемы с матерью…» Напрасно, Леонсия, вы заставили меня вспомнить маму… я… это…

Странные звуки. Он заплакал?

Вспоминал маму он третьего апреля, за день до прекращения эксперимента. Пятнадцатое июля? Позавчера?

– Дважды нажмите клавишу «следующая страница», Питер. Нажмите, пожалуйста, эту клавишу дважды. И читайте. Читайте, Питер. И говорите. Говорите, Питер, я слушаю вас очень внимательно.

– Еще бы… – показалось, или действительно он это сказал?

Минута тишины. Что он увидел на экране? Он не мог ничего

увидеть – страница от пятого апреля должна быть пустой, потому что запись от четвертого апреля была последней. Сейчас он рассердится… Напрасно она это затеяла, она все испортила, сейчас он…

– И это вы от меня скрывали? – Чужой голос. Чужие интонации. Страх. – Я знал, что вы ведете нечестную игру, Леонсия. Господи, я знал это. Вы чудовище, Леонсия. Вы никогда не показывали мне записи прегрессий. Говорили, что лучше не знать собственное будущее.

Такое, какое предстояло ему, – да.

– Меня мучили кошмары, я вам говорил, а вы отмахивались, вы давали мне снотворное последние недели, вы не хотели, чтобы я понял… а я понял… я увидел… я больше не могу… Я убью вас, Леонсия!

О, Господи, только не это…

– Питер! – Почему ее голос звучит так неуверенно? Или это ей только кажется? Тверже надо. Очень твердо. – Питер. Вы перешли на страницу прегрессии. Вы читаете. Вслух. Читайте, Питер. Читайте.

Пустая страница. Что он там сможет увидеть? Тем более – прочитать?

– О, Господи, только не это!

Он читает ее мысли? Те же слова…

– «Суд присяжных вынес вердикт: виновен». – Глухой голос. Ей показалось, или она расслышала в интонациях что-то похожее на страх? Он должен испугаться. Тогда он, возможно, передумает ее убивать. Перед ним сейчас на экране пустая страница. «Суд присяжных»… Значит, он вошел в прегрессию. Она сумела. Еще немного… Пусть говорит, пусть видит, что его ждет на самом деле. Все равно, выйдя из состояния прегрессии, он это забудет.

И что тогда? Вспомнит, зачем пришел?

– Какой вердикт? – поинтересовалась она. – Читайте, Питер. Вслух. Читайте, вы не должны задумываться. Не должны отвлекаться. Читайте.

Читайте, да. То, что он видит сейчас своим внутренним взором.

– «Вердикт: виновен»…

– Читайте, Питер…

– Виновен.

– Виновен, – повторила она. – Давайте продвинемся вперед.

Сколько раз она говорила это во время сеансов? Он привык, он и сейчас должен…

– Вспоминайте. Вердикт вынесен. Судья огласил приговор.

Если он попытается вспомнить имя судьи, прегрессия может

прерваться, и он вернется в реальность.

– Приговор… О, Господи…

Странные звуки. Если бы она не понимала, что это невозможно, то приняла бы их за всхлипывания.

– Смертная казнь. Смертная казнь. Смертная…

Голос упал до шепота. До шелеста бумаги на столе. До громкого молчания.

Да. Потому она и прервала сеансы. Нельзя было идти дальше. Слишком большая нагрузка на психику. Она понимала, что Питер видит свою будущую реальность. Эту. Базисную. В которой ему жить. В которой он кого-то убьет, и его приговорят к смерти. Когда?

Неужели… Ей и в голову не могло прийти… Она не спрашивала, кого он убил. Он не мог помнить имени, а обстоятельств убийства она не хотела касаться, чтобы не травмировать его психику. Она просто прервала сеансы.

Что если он убил – ее? Это же очевидно.

– Смертная казнь… – бормотал он все громче, а потом крикнул: – Эй, ты там! Ты знала, что меня приговорят к смерти!

– Апелляция, – сказала она. – Апелляция. Адвокат подал апелляцию. Это должно быть в компьютере. Читайте, Питер. Читайте.

Если бы она весной продолжила сеансы, то знала бы. Возможно, ему заменят смертную казнь на пожизненное заключение. Ему не повезло: во Флориде еще не отменили эту варварскую меру наказания.

– Читайте, Питер. Вспоминайте. Вы помните.

Он привык к этим словам. Он должен…

– Да, – сказал он будто в ответ на ее мысли. – Да. Помню. Будь проклят день… Верховный суд подтвердил приговор… Бумага… Мне зачитал ее мужчина в черном. Сволочь. Он читал и радовался. Он смотрел мне в глаза и хотел, чтобы я не отводил взгляда. Как удав на кролика. Страшно…

– Читайте, Питер. Вспоминайте. Помилование. Есть еще помилование. Идите вперед. Вперед. Вы можете это вспомнить. День, когда пришло…

– Нет! Не было помилования. Не было! Эта камера… Она сводит меня с ума… Мне сказали, что все кончено. Адвокат. Слишком молодой, чтобы меня спасти, рыжий, я никогда не любил рыжих, они все лицемеры, не люблю рыжих, не люблю…

– Вспоминайте, Питер!

Нужно остановиться. Нет. Именно сейчас она должна продолжать. Возможно, он испугается по-настоящему, когда вспомнит…

Он может это вспомнить? Увидеть? Ощутить? Момент своей смерти? И тогда перепугается по-настоящему. Он может сойти с ума, психика не выдержит такой прегрессии. Да. Но она сможет выйти. Он забудет, зачем пришел. Нужно продолжать. Господи, она врач, она не может, не имеет права…

«О чем я думаю?»

– Вспоминайте, Питер. Вы видите, слышите, чувствуете, ощущаете… вы хорошо это видите и чувствуете… день исполнения приговора.

– Я не хочу! Я не… Эта рубаха… Не хочу ее надевать… Комната… светло… люди… они пришли увидеть, как я умру. Боже… Это наш губернатор… как его… не помню имени…

Если бы он вспомнил хотя бы внешность, она могла бы сделать привязку. Возможно, этот человек уже занимается политикой, уже известен. «Если Питера казнят по обвинению в убийстве некой Леонсии Вексфорд, – подумала она, – значит, это будет через несколько лет… может, этот человек уже стал губернатором Флориды… а я…»

«О чем я думаю?»

– Вспоминайте, Питер!

Она могла и помолчать. Он уже находился в состоянии прегрессии, теперь его не подгонять надо, а фиксировать слова, интонации, внимательно слушать, и в нужный момент вывести, если он начнет неадекватно реагировать…

– Вспоминайте, Питер!

Она кричит? Не нужно. Он и так вспоминает.

– Я сижу в кресле… Мне все равно, что со мной будет… Господи, мне впервые за много лет хорошо. Я знаю, что умру, но мне хорошо. Мне все равно… Этот человек… губернатор… делает шаг вперед, он хочет подержать меня за руку? Может, хочет сказать, что передумал… Пожалуйста… Это не больно, я знаю, но все равно… Прошу вас…

И очень ясно и четко:

– Матильда, прости меня. Я любил тебя. Я не хотел тебя убивать, Матильда.

Матильда? Кто это? Женщина, которую он полюбит и которую… А вовсе не ее? Конечно, не ее, а она решила… Он ведь и пришел, чтобы ее убить, потому что не хотел убивать потом, хотел изменить линию своей жизни. Он изменил эту линию. Каждый из нас меняет линию жизни. Каждую минуту. Каждым своим движением. Каждой мыслью…

– Вспоминайте, Питер.

Молчание.

Пожалуй, достаточно. Вряд ли он сейчас способен причинить ей вред. После сеансов он всегда минут десять-пятнадцать лежал неподвижно, приходя в себя от эмоционального напряжения. Он ничего не помнил, она ничего ему не рассказывала, чтобы не нарушать чистоту эксперимента, он чувствовал внутреннее опустошение, лежал, приходил в себя.

У нее будет время убежать.

– Питер, вы постепенно уходите оттуда, вы перестаете видеть, чувствовать, ощущать… Вы возвращаетесь, вы уже здесь, сегодня, сейчас.

Стандартные слова, привычные для него так же, как слова погружения. Правда, он не лежит на кушетке, он сидит в кресле, если она правильно представила. Сидит и смотрит на экран – на пустую страницу. На страницу, где он прочитал свой приговор.

– Вы вернулись, вы уже здесь, вам тепло…

Обычно ему становилось очень холодно. Недолго. Меньше минуты, реакция организма. Она говорила «вам тепло», и он переставал дрожать. Лежал, смотрел в потолок, улыбался своим мыслям. После прегрессии он всегда вспоминал что-то хорошее из прошлого – будто маятник памяти, раскачавшись, не мог сразу остановиться. Сегодня маятник качнулся вперед до предела. Наверно, сейчас Питер вспоминает, как был маленьким. Когда у него появились первые воспоминания? С какого возраста он себя помнил? Так глубоко в его прошлое она не заглядывала. Почему ей были не интересны его первые воспоминания? Почему…

Уже можно выйти? Минут десять он будет не способен причинить ей вред. Если она опоздает, он опять… А если он тихо сидит и ждет, когда она…

Господи…

У нее онемели пальцы. Она с трудом поднялась. Сердце билось, будто ее, а не его, приговорили к смерти. Да, разве не так?

Она повернула ключ в замке – стараясь, чтобы не было щелчка, но собачка все равно «гавкнула» так громко, что проснулся бы спящий, а он не спал, он лишь устал после самой трудной в его жизни прегрессии.

Она потянула дверь на себя, ожидая… чего? Удара по голове? Может, он стоит за дверью с ножом в руке, а может…

Она распахнула дверь и шагнула в кабинет. Посмотрела на экран компьютера. Пустая страница текстового редактора. Как она и думала.

Он сидел в кресле, крепко вцепившись пальцами в подлокотники. Голова запрокинулась, тело выгнулось дугой.

«Скорее, – подумала она. – Первым делом нужно вывести его из этого состояния, нужно…»

Она посмотрела в его широко раскрытые глаза. Увидела крепко сжатые губы и застывшее на лице выражение спокойной обреченности. Протянула руку и коснулась артерии на шее. Пульс… Почему нет пульса?

Она поняла.

Обошла кресло и встала сзади, чтобы видеть… чтобы не видеть… Почему вдруг стало так холодно?

Что он чувствовал и что видел в последнее мгновение своей жизни? Белый потолок кабинета? Или склонившегося над ним, пристегнутым к креслу кожаными ремнями, врача в синем (почему в синем, вот странная игра фантазии) халате с одноразовым шприцем в руке?

Она нашла в себе силы подойти к вешалке и достать, наконец, из кармана жакета мобильный телефон. Номер… Какой у них номер? Очень простой, но какой? Вспомнила.

– Дежурный. Сержант Уэстербук. – Уверенный молодой голос с оттенком хорошо продуманного участия. – Слушаю. У вас проблема?

– Да. – Ее голос почти не дрожал. – Это Леонсия Вексфорд, психоаналитик. Я… – все-таки голос дрогнул. – Я только что убила человека.

Жаклин де Гё

Йо-хо-хо, и бутылка рома

Рассказ

Верёвки стравили, и очередная бочка с ромом брякнулась на дно шлюпки.

– Всё! – крикнули с корабля. – Больше ничего тебе не дадим! Греби к берегу, урод!

Йорик поспешно взмахнул вёслами, и шлюпка двинулась прочь от шхуны к островку с выразительным названием Сундук Мертвеца. Пираты издевательски махали ему с палубы. А потом корабль уплыл, а Йорик остался.

На берегу он разгрузил лодку. Ящики, бочки… Капитан сказал: «Это будет суд милостью Божьей! Не давать ему с собой ни еды, ни воды! Обратно пойдём – глянем, что с ним стало. Помрёт – туда и дорога, выживет – значит, Бог простил…Тогда, так и быть, возьму его обратно. Рому, так уж и быть, дайте ему столько, сколько в лодку войдёт – мы же не звери…»

– Хреново… – задумчиво сообщил Йорик лежавшим на песке черепахам. – Ну чо, надо выпить…

Стемнело. Йорик лежал под пальмой, лениво прихлёбывая из бутылки. Перед ним весело трещал маленький костёр.

– У-ху!!! – громко крикнул кто-то, прыгая с пальмы прямо в пламя. Йорик с вялым интересом смотрел, как корёжится в огне маленькая вёрткая фигурка, испуская крики боли и ужаса.

– Уй, горячо! Ай, как больно! Блииииин, да что же это такое!

– Вылазь оттуда, надоел, – посоветовал Йорик.

Из огня выбрался на песок покрытый копотью ящерок.

– Извините, – пристыженно сказал он. – Я не хотел вас обеспокоить. Просто здесь никто никогда раньше не разводил костёр, и у меня не было случая проверить, могу ли я сгореть заживо… Я увидел огонь и решил попытать счастья.

– Попытал?

– Да, – ящерок безнадёжно махнул лапкой. – В огне я тоже не горю…

– Ты кто, саламандр?

– Нет, я Гильермо, – печально представился незваный гость. – А могу я узнать ваше имя?

– Ну, Йорик меня зовут… А чего это ты со мной всё на «вы»?

– Извините, – развёл лапками Гильермо, – я получил очень старомодное воспитание. Не могу вот так сразу на «ты» с незнакомым… существом. А могу я спросить, что вы тут делаете?

– Бухаю на природе, не видишь, что ли…

– Вам нужна какая-нибудь помощь?

– Да нет, – пожал плечами Йорик. – Я и один всё выпью.

– Нет, вы не понимаете! – заволновался ящерок, подбегая к Йорику. – Мне обязательно надо исполнить хотя бы одно ваше желание!

– Зачем? – не понял тот. – У меня и так полно бухла!

– Но вам же нужно что-то ещё? Вода, еда, одежда?

– Одежда у меня есть.

– Одни штаны, да и те грязные?

– Чего это они грязные? – обиделся пират. – Их, кроме меня, никто не носил! Да кто ты вообще такой, чего привязался?!

– Я Гильермо, – терпеливо повторил ящерок. – Я вас очень прошу, дайте мне сделать для вас хоть что-нибудь! Мне надо снять с себя чары!

– Какие, на фиг, чары?

– Чары, которые на меня наложила эта, извините за выражение, стерва. Понимаете, моя бывшая жена была ведьмой…

– А что, ящерица тоже может быть ведьмой? – с проблеском интереса спросил Йорик.

– Любое существо женского пола может быть ведьмой, – убеждённо сообщил Гильермо. – А моя ещё и готовить не умела. И вот однажды утром я не выдержал и сказал, что её еда – полное оно.

– Так и сказал?

Гильермо убито кивнул.

– И что твоя жена?

– Сказала: «Я исполняла все твои желания, а тебе моя жратва не нравится?! Да чтоб ты больше не мог ни есть, ни пить, ни даже сдохнуть, пока сам не исполнишь чьё-нибудь желание!» И вот я живу уже две тысячи лет, потому что на этом проклятом острове никого нет! Одни черепахи, а у них никаких желаний отродясь не было!

– Ну, ты сам нарвался, – сказал Йорик, теряя интерес к ящерку. – Кто ж бабам с утра пораньше такую фигню говорит…

Гильермо обежал костёр и умильно заглянул в глаза Йорику.

– Послушайте, а может, вы всё-таки чего-нибудь хотите?

– He-а, ничего не хочу… Пить будешь?

– Ну что вы, – укоризненно взглянул Гильермо. – Я же вам сказал – ни есть, ни пить…

– Толку с тебя… – Йорик сделал большой глоток и прикрыл глаза. – Ладно, раз не пьёшь, вали тогда отсюда, не мешай…

* * *

И потянулись приятно-одинаковые дни. Йорик пил ром, иногда заедая его черепашьими яйцами и печёной рыбой. Раз в день появлялся Гильермо, проверял, не появилось ли у пирата каких-нибудь желаний. Желаний не было, и ящерок в отчаянии опять пытался покончить с собой – как всегда, безуспешно. Так что жили они дружно, весело, на скуку не жаловались.

Как-то раз, возвращаясь с берега с уловом, Йорик увидел Гильермо, висевшего в петле из лианы на ветке какого-то куста. Ящерок хрипел, дрыгал лапками и раскачивался из стороны в сторону.

– Висишь, чешуёк? – понимающе спросил Йорик.

Гильермо придушенно кивнул.

Йорик разрезал петлю ножом.

– А если б я другой дорогой пошёл?

– Висел бы, пока лиана не сгниёт, – со знанием дела объяснил вечный мученик. – Так уже было.

– А если было, чего опять полез?

– Ну, вдруг оно уже выветрилось, заклятье-то… всё-таки две тысячи лет…

– Понятно. Слушай, а вы, ящерицы, пьёте только воду?

– Естественно, – вздохнул Гильермо. – Мы же рептилии.

– Так может, твоя баба только на неё запрет наложила?

– Не знаю, – неуверенно сказал Гильермо.

– Ну так пошли, проверим, – предложил Йорик. – А то я заколебался уже один бухать. Как-то стрёмно…

Через полчаса совершенно пьяный Гильермо говорил заплетающимся языком:

– Йо-рррик…ик! Ты знаешь, кто ты? Ты гений!!! Нет, не спорь! Ты – гений!

– А я чего, спорю, что ли? Гений так гений… Ни хрена ты пить не умеешь, чешуёк, – с четырёх яичных скорлупок так ужрался… Ладно, потренируем…

Так у Йорика появился собутыльник. По вечерам они сидели на самом краю выступавшего в море высокого утёса, а вокруг них в душных тропических сумерках двоились и троились яркие южные звёзды. Беседы их были полны задушевности и понимания.

– А почему женщин нельзя критиковать по утрам? – спрашивал Гильермо.

– Нам этого не понять, чешуёк, – философски цедил сквозь бульканье Йорик. – Мы на бигудях не спали…

После шестой скорлупки ящерком обычно с новой силой овладевало желание проверить, не истёк ли у его проклятья срок годности. Он бросался с утёса вниз на острые камни и не разбивался. А Йорик откидывался на спину и с интересом наблюдал, как в чёрном бархатном небе то встаёт на хвост, то валится на брюхо Большая Медведица.

Но вот однажды на горизонте появилась тёмная точка.

– Йорик, смотри! – потянул пирата за штаны Гильермо. Тот повернулся. Точка росла, медленно принимая знакомые очертания корабля.

– Блин… – помотал головой Йорик. – Они и правда решили зайти сюда на обратном пути…

– Это что, за тобой?!

– Ну да… Давай, что ли, посошок?

– Тамбовский волк тебе посошок! – яростно выкрикнул Гильермо, отпихивая протянутую скорлупку. – Тупой, невежственный, бесчувственный пень!

– Ты чего, чешуёк? – опешил пират. – Перегрелся?

– Нет, блин, замёрз! Ты сидел здесь, на этом острове, не знаю сколько дней, ты мог загадать тысячу, нет, миллион желаний и избавить меня от опостылевшей вечной жизни! Но ты такой примитивный ленивый ублюдок, что у тебя не хватило фантазии даже на одно! А теперь ты уедешь, и я опять останусь здесь один, и это будет ещё хуже, чем раньше!

– Почему хуже-то? – спросил ошарашенный Йорик.

– Потому что я привык к тебе, чёртов алкаш! – выкрикнул Гильермо и бросился с утёса.

Пират свесил голову вниз и крикнул вдогонку:

– А чего это я алкаш-то?! Вместе ж бухали!

* * *

Гильермо не стал смотреть, как уезжает Йорик. Он бродил в кустах до самого заката. Только с наступлением сумерек решился он выйти опять на берег.

На месте костра было чёрное пепелище. На стволе пальмы вкривь и вкось острым пиратским ножом были вырезаны слова:

ЭТА

НИ

ПАТАМУ

ЧТО Я

ТУПОЙ

ПРОСТА

Я

НИ

ХАТЕЛ

ЧТОП

ТЫ

УМИР

* * *

Тихо и пусто теперь на Сундуке Мертвеца. Шелестит под морским бризом пальма, на стволе которой давно уже поблёкли и затянулись порезы. Шуршат о белый прибрежный песок ласковые карибские волны. Лениво живут свою медленную долгую жизнь морские черепахи. По вечерам над горизонтом поднимается огромная медно-жёлтая луна и задумчиво смотрит на одиноко торчащий из воды утёс, на котором не видно больше двух силуэтов. А где-то вдалеке, затерянный среди Мирового океана в точке с никому не известными координатами, всё ещё плывёт вслед за навсегда ушедшим кораблём непотопляемый Гильермо…

Елена Калинчук

Скобяных дел мастер

Рассказ

В Уставе черным по белому сказано: рано или поздно любой мастер получает Заказ. Настал этот день и для меня.

Заказчику было лет шесть. Он сидел, положив подбородок на прилавок, и наблюдал, как «Венксинг» копирует ключ от гаража. Мама Заказчика в сторонке щебетала по сотовому.

– А вы любой ключик можете сделать? – спросил Заказчик, разглядывая стойку с болванками.

– Любой, – подтвердил я.

– И такой, чтобы попасть в детство?

Руки мои дрогнули, и «Венксинг» умолк.

– Зачем тебе такой ключ? – спросил я. – Разве ты и так не ребенок?

А сам принялся лихорадочно припоминать, есть ли в Уставе ограничения на возраст Заказчика. В голову приходил только маленький Вольфганг Амадей и ключ к музыке, сделанный зальцбургским мастером Крейцером. Но тот ключ заказывал отец Вольфганга…

– Это для бабы Кати, – сказал мальчик. – Она все вспоминает, как была маленькая. Даже плачет иногда. Вот если бы она могла снова туда попасть!

– Понятно, – сказал я. – Что же, такой ключ сделать можно, – я молил Бога об одном: чтобы мама Заказчика продолжала болтать по телефону. – Если хочешь, могу попробовать. То есть, если хотите… сударь.

Вот елки-палки. Устав предписывает обращаться к Заказчику с величайшим почтением, но как почтительно обратиться к ребенку? «Отрок»? «Юноша»? «Ваше благородие»?

– Меня Дима зовут, – уточнил Заказчик. – Хочу. А что для этого нужно?

– Нужен бабушкин портрет. Например, фотография. Сможешь принести? Завтра?

– А мы завтра сюда не придем.

Я совсем упустил из виду, что в таком нежном возрасте Заказчик не пользуется свободой передвижений.

– Долго еще? – Мама мальчика отключила сотовый и подошла к прилавку.

– Знаете, девушка, – понес я ахинею, от которой у любого слесаря завяли бы уши, – у меня для вашего ключа только китайские болванки, завтра подвезут немецкие, они лучше. Может, зайдете завтра? Я вам скидку сделаю, пятьдесят процентов!

Я отдал бы годовую выручку, лишь бы она согласилась.

Наш инструктор по высшему скобяному делу Куваев начинал уроки так: «Клепать ключи может каждый болван. А Заказ требует телесной и моральной подготовки».

Придя домой, я стал готовиться. Во-первых, вынес упаковку пива на лестничную клетку, с глаз долой. Употреблять спиртные напитки во время работы над Заказом строжайше запрещено с момента его получения. Во-вторых, я побрился. И, наконец, мысленно повторил матчасть, хоть это и бесполезно. Техника изготовления Заказа проста как пробка. Основные трудности, по словам стариков, поджидают на практике. Толковее старики объяснить не могут, разводят руками: сами, мол, увидите.

По большому счету, это справедливо. Если бы высшее скобяное дело легко объяснялось, им бы полстраны занялось, и жили бы мы все припеваючи. Ведь Пенсия скобяных дел мастера – это мечта, а не Пенсия. Всего в жизни выполняешь три Заказа (в какой момент они на тебя свалятся, это уж как повезет). Получаешь за них Оплату. Меняешь ее на Пенсию и живешь безбедно. То есть, действительно безбедно. Пенсия обеспечивает железное здоровье и мирное, благополучное житье-бытье. Без яхт и казино, конечно, – излишествовать запрещено Уставом. Но вот, например, у Льва Сергеича в дачном поселке пожар был, все сгорело, а его дом уцелел. Чем такой расклад хуже миллионов?

Можно Пенсию и не брать, а взамен оставить себе Оплату. Такое тоже бывает. Все зависит от Оплаты. Насчет нее правило одно – Заказчик платит, чем хочет. Как уж так получается, не знаю, но соответствует такая оплата… в общем, соответствует. Куваев одному писателю сделал ключ от «кладовой сюжетов» (Бог его знает, что это такое, но так это писатель называл). Тот ему в качестве Оплаты подписал книгу: «Б. Куваеву – всех благ». Так Куваев с тех пор и зажил. И здоровье есть, и бабки, даже Пенсия не нужна.

Но моральная подготовка в таких условиях осуществляется со скрипом, ибо неизвестно, к чему, собственно, готовиться. Запугав себя провалом Заказа и санкциями в случае нарушения Устава, я лег спать. Засыпая, волновался: придет ли завтра Дима?

Дима пришел. Довольный. С порога замахал листом бумаги.

– Вот!

Это был рисунок цветными карандашами. Сперва я не понял, что на нем изображено. Судя по всему, человек. Круглая голова, синие точки-глаза, рот закорючкой. Балахон, закрашенный разными цветами. Гигантские, как у клоуна, черные ботинки. На растопыренных пальцах-черточках висел не то портфель, не то большая сумка.

– Это она, – пояснил Дима. – Баба Катя. – И добавил виновато: – Фотографию мне не разрешили взять.

– Вы его прямо околдовали, – заметила Димина мама. – Пришел вчера домой, сразу за карандаши: «Это для дяди из ключиковой палатки».

– Э-э… благодарю вас, сударь, – сказал я Заказчику. – Приходите теперь через две недели, посмотрим, что получится.

На что Дима ободряюще подмигнул.

«Ох, и лопухнусь я с этим Заказом», – тоскливо думал я. Ну да ладно, работали же как-то люди до изобретения фотоаппарата. Вот и мы будем считывать биографию бабы Кати с этого так называемого портрета, да простит меня Заказчик за непочтение.

Может, что-нибудь все-таки считается? Неохота первый Заказ запороть…

Для считывания принято использовать «чужой», не слесарный, инструментарий, причем обязательно списанный. Чтобы для своего дела был не годен, для нашего же – в самый раз. В свое время я нашел на свалке допотопную пишущую машинку, переконструировал для считывания, но еще ни разу не использовал.

Я медленно провернул Димин рисунок через вал машинки. Вытер пот. Вставил чистый лист бумаги. И чуть не упал, когда машинка вздрогнула и клавиши бодро заприседали сами по себе: «Быстрова Екатерина Сергеевна, род. 7 марта 1938 года в пос. Болшево Московской области…»

Бумага прокручивалась быстро, я еле успевал вставлять листы. Где училась, за кого вышла замуж, что ест на завтрак… Видно, сударь мой Дима, его благородие, бабку свою (точнее, прабабку, судя по году рождения) с натуры рисовал, может, даже позировать заставил. А живые глаза в сто раз круче объектива; материал получается высшего класса, наплевать, что голова на рисунке – как пивной котел!

Через час я сидел в электричке до Болшево. Через три – разговаривал с тамошними стариками. Обдирал кору с вековых деревьев. С усердием криминалиста скреб скальпелем все, что могло остаться в поселке с тридцать восьмого года, – шоссе, камни, дома. Потом вернулся в Москву. Носился по распечатанным машинкой адресам. Разглядывал в музеях конфетные обертки конца тридцатых. И уже собирался возвращаться в мастерскую, когда в одном из музеев наткнулся на шаблонную военную экспозицию с похоронками и помятыми котелками. Наткнулся – и обмер.

Как бы Димина бабушка ни тосковала по детству, вряд ли ее тянет в сорок первый. Голод, бомбежки, немцы подступают… Вот тебе и практика, ежкин кот. Еще немного, и запорол бы я Заказ!

И снова электричка и беготня по городу, на этот раз с экскурсоводом:

– Девушка, покажите, пожалуйста, здания, построенные в сорок пятом году…

На этот раз Заказчик пришел с бабушкой. Я ее узнал по хозяйственной сумке.

– Баб, вот этот дядя!

Старушка поглядывала на меня настороженно. Ничего, я бы так же глядел, если бы моему правнуку забивал на рынке стрелки незнакомый слесарь.

– Вот ваш ключ, сударь.

Я положил Заказ на прилавок. Длинный, с волнистой бородкой, тронутой медной зеленью. Новый и старый одновременно. Сплавленный из металла, памяти и пыли вперемешку с искрошенным в муку Диминым рисунком. Выточенный на новеньком «Венксинге» под песни сорок пятого.

– Баб, смотри! Это ключик от детства. Правда!

Старушка надела очки и склонилась над прилавком. Она так долго не разгибалась, что я за нее испугался. Потом подняла на меня растерянные глаза, синие, точь-в-точь как на Димином рисунке. Их я испугался еще больше.

– Вы знаете, от чего этот ключ? – сказала она тихо. – От нашей коммуналки на улице Горького. Вот зазубрина – мы с братом клад искали, ковыряли ключом штукатурку. И пятнышко то же…

– Это не тот ключ, – сказал я. – Это… ну, вроде копии. Вам нужно только хорошенько представить себе ту дверь, вставить ключ и повернуть.

– И я попаду туда? В детство?

Я кивнул.

– Вы хотите сказать, там все еще живы?

На меня навалилась такая тяжесть, что я налег локтями на прилавок. Как будто мне на спину взгромоздили бабы-Катину жизнь, всю сразу, одной здоровой чушкой. А женщина спрашивала доверчиво:

– Как же я этих оставлю? Дочку, внучек, Диму?

– Баб, а ты ненадолго! – закричал неунывающий Дима. – Поиграешь немножко – и домой.

По Уставу я должен был ее «проконсультировать по любым вопросам, связанным с Заказом». Но как по таким вопросам… консультировать?

– Екатерина Сергеевна, – произнеся беспомощно, – вы не обязаны сейчас же использовать ключ. Можете вообще его не использовать, можете – потом. Когда захотите.

Она задумалась.

– Например, в тот день, когда я не вспомню, как зовут Диму?

– Например, тогда, – еле выговорил я.

– Вот спасибо вам, – сказала Екатерина Сергеевна. И тяжесть свалилась с меня, испарилась. Вместо нее возникло приятное, острое, как шабер, предвкушение чуда. Заказ выполнен, пришло время Оплаты.

– Спасибо скажите Диме, – сказал я. – А мне полагается плата за работу. Чем платить будете, сударь?

– А чем надо? – спросил Дима.

– Чем изволите, – ответил я по Уставу.

– Тогда щас, – и Дима полез в бабушкину сумку. Оттуда он извлек упаковку мыла на три куска, отодрал один и, сияя, протянул мне. – Теперь вы можете помыть руки! Они у вас совсем черные!

– Дима, что ты! – вмешалась Екатерина Сергеевна, – Надо человека по-хорошему отблагодарить, а ты…

– Годится, – прервал я ее. – Благодарю вас, сударь.

Они ушли домой, Дима – держась за бабушкину сумку, Екатерина Сергеевна – нащупывая шершавый ключик в кармане пальто.

А я держал на ладони кусок мыла. Что оно смоет с меня? Грязь? Болезни? Может быть, грехи?

Узнаю сегодня вечером.

2

Личности. Идеи. Мысли

Вячеслав Рыбаков

Долгая дорога бескайфовая

Мозг: орган, посредством которого

мы думаем, будто мы думаем.

Амброз Бирс

Я не льщу себя надеждой, что уважаемые читатели «Полудня» сколь-либо постоянно читают мою прозу или публицистику. Поэтому им придется поверить мне на слово: формулировки наподобие «Культура есть совокупность действенных методик переплавки животных желаний в человеческие» или «Человек, переставший быть человеком, становится гораздо хуже любого животного» стали проблескивать у меня в различных текстах еще во второй половине 90-х годов.

Трудно передать, какую радость испытываешь, вдруг обнаружив, что твоим интуитивным догадкам или чисто художественным откровениям серьезная наука уже подбирает или даже давно подобрала доказательства.

Не так давно я открыл для себя книги Конрада Лоренца – сначала «Агрессию», потом остальные. Не буду подробно останавливаться на личности автора и на его трудах – крупнейший этолог, лауреат Нобелевской премии, великий добряк и блестящий стилист. И так далее.

А вкратце вот что я уже лет пятнадцать все сильнее сам подозревал и что у Лоренца на данный момент вычитал.

И впрямь практически все первичные, самые главные запреты и требования основанных на табу этических систем, да и этических религий направлены не против животного в человеке, а за него. Они защищают выработанные еще в дочеловеческую эпоху и ставшие инстинктивными ритуалы подавления и переориентации внутривидовой агрессии.

Дело в том, что с возникновением разума впервые в истории развития живой материи эти ритуалы начали не изменяться или вытесняться в процессе естественного отбора иными, более отвечающими потребностям выживания вида. Они начали размываться и дезавуироваться в процессе осознания человеком своей индивидуальности и предельной, безоговорочной ценности каждого сам для себя. Защите посредством табуирования альтернатив подвергались прежде всего выработанные еще на стадии филогенеза и в той или иной степени унаследованные человеком протоморальные модели поведения. Животные не столь эгоистичны, как даже самый ранний человек; вернее, эгоизм их не подкреплен интеллектом, рациональностью, холодным расчетом, способным подавить первичные побуждения инстинкта. Недаром Талейран паясничал: «Бойтесь первых движений души – они наиболее благородны».

Только человеческий разум мог изобрести формулу «Если нельзя, но очень хочется, то можно». У инстинкта если нельзя, то нельзя. Разум с самого начала пытался обдурить инстинкт, дезавуировать его, обсмеять, на худой конец. Львиная доля нашего юмора, сарказма, иронии – это опошление изначально инстинктивных, необъяснимо коллективистских бескорыстных порывов. «Низзя! А почему, собственно?» – этот вопрос разум задает там, где инстинкт срабатывает, не рассуждая. И в самых главных проблемах, от которых зависит выживание вида, прав чаще всего инстинкт, потому что он не пытается предвидеть будущие последствия, но просто миллионы тварей, у которых он не срабатывал именно таким образом, уже перебили друг друга и не дали потомства, а у кого срабатывал – выжили и дали. А вот наш изворотливый, но недальновидный, хитрованский ум, заштатный адвокатишко эмоций и предпочтений, всегда готов, если человеку очень приспичило, шулерски раскидывать целые колоды крапленых оправданий и убедительнейшим образом доказывать: плохо не будет, будет, наоборот, замечательно. И с треском ошибается.

И тем не менее человек раз за разом предпочитает идти на поводу у любой подтасовки, совершенной разумом, потому что это каждому отдельному индивиду в краткосрочной перспективе выгоднее, а что будет со всеми, да еще в более или менее отдаленном будущем, прагматичному индивидуалистическому рассудку наплевать, это за гранью рассмотрения. Словеса об общем благе – это хныканье неудачников. Все на самом деле просто. Человек – мера всех вещей. Человек звучит гордо. Победителей не судят. Никто никому ничего не должен. Либерте.

В этом смысле религия – действительно враг разума, именно как нас и уверяли воинствующие безбожники. Забывая только добавить, что она – враг худших проявлений разума, не более.

Подлость – это атрибут лишь человека разумного.

Тут можно сделать несколько выводов, которые, наверное, своей смелостью удивили бы и самого Лоренца – хотя делаются они совершенно в логике его любимой этологии.

Во-первых, известно, что выполнение инстинктивно обусловленного действия приносит живому существу несравненное успокоение и удовлетворение. С другой стороны, длительная невозможность совершить какие-то инстинктивные действия ведет к понижению порога раздражительности и к повышению уровня агрессивности. Это закон для всех живых организмов, его нельзя перешагнуть или отменить.

Выполнение требований филогенетической морали мы субъективно ощущаем как блаженное состояние чистой совести. А вот постоянное подавление побуждений и действий такого рода под влиянием требований разума ведет к постоянной и нарастающей неудовлетворенности. В этом объяснение того хорошо нам известного из обыденной жизни факта, что чем подлее мы себя ведем – тем злее сами же становимся и тем сильнее ненавидим и презираем окружающих. Нарастание немотивированной агрессии в современном мире в большей степени объясняется тем, что из страха оказаться лузерами в год от году ожесточающейся конкурентной борьбе мы все сильнее давим свои социальные инстинкты, как бы просто вынуждены это делать, чтобы не пропасть, а то обгонят, облапошат, съедят, – и сами же от этого все более стервенеем.

Во-вторых, человек с самого начала ощущал, откуда взялась у него мораль, ибо всегда искал ее источник и образец вне себя. То в Боге, то в природе, то, как в Китае, в гармонично функционирующем космосе. Человек приписывал горнему источнику безукоризненную моральность и начинал, формулируя ее, как бы копировать некие внешние супермодели и пытаться им по мере сил соответствовать. Но такой подход, как показывает ныне этология, совсем даже не выдумка, не бессмыслица, просто незачем так далеко ходить за образцами. Это не весь космос, это не Инь и Ян, не Небо и Земля, а гораздо проще: рыбки, птички, зверушки. Просто человек, ощутив себя царем зверей, их владыкой и повелителем, никак не мог смотреть на них, как на учителей в деле постижения высшей добродетели. В лучшем случае избирал пару уточек как символ супружеской верности. Но ссылаться на них как на авторитет, подкрепляющий те или иные табу или нравственные максимы, было бы совершенно неэффективно. Ведь требования, которые хоть как-то исполняются, должны поступать от более авторитетного менее авторитетному, а не наоборот – и потому человеку совершенно непроизвольно приходилось подыскивать для подтверждения требований быть хорошим некие авторитеты, более крупные и могучие, чем он сам. Прислушаться к голосу генной памяти и подтвердить ее примерами, наблюдая за социальной жизнью братьев меньших, было бы как-то мелко и неубедительно. Вот Моисеевы скрижали или Дао – это да.

Ведь мы точно знаем, хотя бы опять же по опыту общения с меньшими братьями, что без угрозы наказания за нарушение запретов невозможно никакое воспитание. И не менее прекрасно знаем, как действуют, скажем, на отломившего ветку ребенка абсолютно верные доводы любителей природы типа: «Ты представь, что будет, если каждый, кто тут гуляет, отломит по ветке».

А вот при передаче функций возмездия тому или иному богу угроза наказания из абстракций типа полного обламывания всех веток в парке или вырождения собственного вида превращается в адресно направленную, жуткую в своей предметности кару со стороны высших сил – действующих то ли в громовом запале, как темпераментный, точно Отелло, ревнивец Яхве, то ли как небесные жернова воздаяния на конфуцианском Востоке, бездушно-механически порождающие засухи и наводнения. Волей-неволей человеку пришлось возвести очи горе.

Можно сказать, что культура человечества во всех ее разновидностях обязана своим возникновением прежде всего тем людям, для которых по каким-то загадочным причинам чисто психологического порядка ощущение чистой совести, даруемое выполнением велений социального инстинкта, представлялось важнее любого жизненного успеха, даруемого рассудочным хитроумием. Именно они, кто во что горазд, формулировали объяснения и оправдания своим ощущениям, а тем самым придумывали причины и основания тому, что самые главные, вечные и наиболее благородные ценности жизни отнюдь не укладываются в прокрустово ложе суетной жизненной тактики. А для этого им прежде всего надо было определить эти самые вечные ценности, дать им имена, подыскать им убедительные, эмоционально завораживающие источники. А уж тогда из источников этих начала вырастать, вывинчиваться ввысь с каждым новым витком размышлений бесконечная спираль религиозных заповедей, этических построений, художественных красот, страстных самообвинений и мучительных самооправданий… Так тоска людей по утраченной животной безмятежности породила Человека с большой буквы.

Базовые табу во всех культурах и базовые запреты этических религий – это повторяемая раз за разом отчаянная попытка сохранить человека в русле поведения, выстраданного сотнями сменивших друг друга поколений тех видов, у которых в силу их специфики возникли стаи, возникло социальное поведение, возникла иерархия, возникли механизмы переориентирования и подавления внутривидовой агрессии, в том числе механизмы такие высокие, как любовь, дружба, личная преданность вплоть до жертвенности и так далее. Этими табу и запретами типа «не убий» под страхом наказания богов человек пытался сам в себе подавить все мотивации и действия, отличные от тех, что соответствуют филогенетической морали.

Неплохо подходило для такой цели и уголовное право с его наказаниями, уже совсем приземленными, откровенными и наглядными.

Очень важно, что чем в большей степени такое право подчинено морали, тем в большей степени оно несет на себе отпечаток социального поведения меньших братьев человека.

Среди возникавших в истории человечества правовых систем традиционное китайское право было едва ли не в наибольшей степени построено на принципе гарантированной государством силовой защиты моральных требований.

И вот несколько бьющих в глаза примеров.

На эпизодах из жизни множества разнообразных видов от рыб до птиц описываются совершенно одинаковые схемы поединков, возникающих при вторжении чужака на уже кем-то застолбленную под гнездо территорию. Все схватки такого рода выигрывает тот, чья территория. Вне зависимости от реального соотношения размеров и сил. А если в пылу боя победитель начинает преследовать побежденного и покидает свою территорию, да еще, не дай бог, углубляется на территорию соперника, их роли немедленно меняются и победителя побеждает недавний побежденный. И так этот маятник качается, пока не надоест.

Ни Конфуций, ни Заратустра, ни Аристотель, ни Достоевский с его слезинкой ребенка не придумали бы, хоть всю жизнь думай, более справедливого решения проблемы.

Но на самом деле его никто не выдумывал. Просто в течение тысяч и миллионов поколений те, кто вел себя иначе, кто не ощущал воодушевляющего прилива сил дома и сковывающей робости вне дома, те перебили друг друга и не дали потомства, те не смогли защитить свои икринки, яйца и прочих младенцев и тем более не дали потомства. Вот и весь секрет.

У человека с его хитростью и подлостью, да вдобавок с его различиями в технике вооружений (скажем, крылатые «томагавки» да боеголовки с обедненным ураном против «калашей» полувековой давности) этот стереотип поведения, безусловно, начинает размываться очень рано. Но его так хочется сохранить!

В православной, например, культуре он приобретает несколько высокопарный вид максимы «не в силе Бог, но в правде». Если перевести эту фразу на простой и конкретный язык, она подразумевает, что тот, кто защищает свой дом – а трактовать это понятие можно как угодно широко: своя изба, свой город, своя страна, – всегда будет сильнее агрессора. Должен быть. Должен чувствовать, что так будет. Дома и стены помогают. И мы прекрасно знаем, что от этой убежденности частенько и впрямь прибывает сил. Даже вполне реалистичные любители спорта совершенно по-разному оценивают шансы на победу на своем поле и на чужом.

А что сделало в Китае традиционное уголовное право?

Государство не может, чуть что, быстренько накачать слабого защитника собственного дома анаболиками, чтобы он гарантированно побил вломившегося к нему чужака. Да к тому же это был бы порочный выход: такой защитник может тут же оказаться агрессором, стоит ему с его скороспелой мускулатурой выйти за собственный порог и пересечь чужой. И приставить к каждой фанзе по дюжему вэйши с самострелом государство не может. И гвардейцев не напасешься, и неизвестно еще, как они себя поведут – тоже ведь люди.

И тогда находится гениально простой выход, максимально эффективный в условиях большого упорядоченного государства. Вот знаменитая статья уголовного кодекса китайской династии Тан, статье этой полторы тысячи лет: «Всякий, кто ночью беспричинно вошел к человеку в дом, наказывается 40 ударами легкими палками. Если хозяин тут же убил вошедшего, наказание ему не выносится».

То есть чужак даже за само появление в чужом доме в неурочный час и без приглашения ставил себя вне закона, оказывался преступником и подлежал наказанию; если же он наносил какой-то ущерб живущим там, то, ясное дело, получал за это по максимально возможной по закону строгости. Причем получал не от Яхве, и не от Дао, а самым немедленным, удобопонятным и неотвратимым образом – от ближайшего судейского чиновника и его судебных исполнителей. А вот хозяин, даже если пристукнул пришельца – причем не важно, пристукнул ли он его кулаком, или оглоблей, валявшейся во дворе, или мечом, висевшим на стене, – не подлежал ровным счетом никакому наказанию. Никаких допустимых или недопустимых мер самообороны, никаких крючкотворских тонкостей. Не в тонкостях Бог, но в правде. Как гласит известная поговорка, в деталях, наоборот – дьявол.

Так право сковывало чужака и вооружало хозяина.

Опять-таки на массе примеров показано и доказано, что поединки самцов самых разных видов, от аквариумных рыбок, ящериц до оленей и многих прочих рогатых проходят так, что даже самые благородные спортсмены могли бы позавидовать – хотя на природе бьются не за престиж, гонорар и кубок, но за куда более важную для всякого нормального живого существа возможность продолжить род. Более или менее долгий период запугивающего гарцевания параллельными курсами, когда что рыба, что лось устрашающе показывают противнику максимально возможный размер своего тела – просторный бок, растопыренные жабры и плавники, вставшую дыбом шерсть, поднятую как можно выше голову с рогами, – раньше или позже сменяется атакой. Никогда не знаешь, у кого первого сдадут нервы.

Можно только восхищаться тем, что тот, кто первым бросается на якобы устрашающий, а на самом-то деле беззащитный бок противника, никогда не доводит атаку до конца, если противник не успевает повернуться и тоже принять боевую стойку. Даже если противник вообще не заметил атаки, продолжая себе красиво гарцевать, и вот сейчас бы ему как раз и пропороть рогом мягкий бок и выпустить кишки, либо, например, выдрать жаберную крышку, и все это практически без опасности получить сдачи, – удар атакующего лишь намечается и никогда не доводится. Задира вынужден отпрянуть, словно кто-то с потрясающей силой потащил его за шкирку. В Библии о таких случаях пишут что-нибудь вроде: «Вот, Господь Бог грядет с силою, и мышца Его со властью» (Ис.40:10). А все потому, что беззащитное положение соперника приводит в действие срабатывающий с инстинктивной мгновенностью мощнейший механизм торможения агрессии. Богобоязненный олень, отпрянув, снова начинает гарцевать на пару с противником как ни в чем не бывало, и это длится ровно до того момента, когда начало схватки удастся наконец синхронизировать – и рога стукнут о рога.

Более рыцарственного поведения не придумали бы и менестрели. За шесть тысяч лет развития культуры человеческие представления о справедливости в схватке выше этого не поднялись.

А вот опускаться ниже им доводилось бессчетное количество раз. Вспомнить хотя бы историю Давида и Голиафа.

Но олени или рыбы не задумываются ни о справедливости, ни об особых правах своего народа по сравнению с чужим. Просто у них те, кто руководствовался в подобных ситуациях сиюминутной собственной пользой, мало-помалу вымерли. И не могло быть иначе, потому что в мире природном задачей поединка является выяснение того, кто сильнее, а вовсе не кто подлее. Так нужно виду в целом, не говоря уж о конкретной стае в частности, где отличное от рыцарственного поведение грозило бы нанести ей слишком тяжкий внутренний урон. У людей же разум мало склонен мыслить долгосрочными перспективами всей стаи; ему бы урвать что-нибудь личное и по возможности быстро, а потому, не выравнивая возможности при соперничестве, а напротив, всеми силами стараясь нарушить баланс в свою пользу.

Но как хочется тем, кто ответственен и мыслит более глобально, поставить этой тенденции хоть какую-то преграду!

И вот в танском кодексе возникают статьи о драках. «Всякий, кто нанес человеку побои в драке, наказывается 40 ударами легкими палками. Имеется в виду нанесение человеку ударов руками и ногами. Руки и ноги взяты в качестве примера. Нанесение ударов головой и подобным образом тоже является таковым. Если человеку было нанесено телесное повреждение, или же побои человеку были нанесены с использованием постороннего предмета, наказание – 60 ударов тяжелыми палками».

Наказание, как мы видим, крайне легкое. 40 легких палок – тьфу. И даже 60 тяжелых – где-то, в общем, тоже тьфу. Интерпретируется это однозначно: ну подумаешь, мужики подрались, как без этого? Дело житейское. Но уже здесь интересно: эти самые 60 тяжелых двоятся. Их назначали либо если в простой драке руками и ногами кто-то нанес противнику не просто синяки, но телесное повреждение, значимый физический ущерб. Либо, с другой стороны, если сколько-то серьезный ущерб так и не был нанесен, но зато один из дерущихся взял в руки постороннее орудие, то есть попытался перекосить в свою пользу предполагаемое приблизительное равенство в драке двух абсолютно ничем не вооруженных совершеннолетних здоровых дееспособных мужчин. Если же при помощи постороннего предмета было нанесено телесное повреждение, наказание увеличивалось с 60 ударов уже до 80. Если же телесное повреждение было нанесено огнем, кипятком или, например, расплавленным железом – уже до 1,5 лет каторги. Учли даже применение в драке змеи, скорпиона или пчелы – их тоже следовало считать посторонними предметами.

Тот же, кто в нормальной бытовой мужской драке взялся за боевое оружие, только за самый факт попытки его применить наказывался уже 100 ударами, а если успевал с его помощью нанести противнику телесное повреждение – уже 2 годами каторги.

Другими словами, при фантасмагорической легкости наказания за собственно драку всякая попытка бесчестно нарушить ее справедливое течение в свою пользу, то есть применить какой-либо предмет, увеличивающий возможность нанесения вреда противнику, приводила к резкому ужесточению наказания. Чем опаснее был предмет – тем сильнее было ужесточение. Так право пыталось блокировать поведение, отличное от честного, рыцарственного. Это гуманно, это логично, это справедливо. Но такая справедливость уже миллион лет назад не могла удивить ни козлов, ни карасей.

Еще интереснее правовая защита иерархии.

В сообществах животных иерархия играет в смысле трансформации простых рефлексов внутривидовой агрессии колоссальную роль. Достаточно сказать, что те виды, где внутривидовой агрессии нет, и намека на иерархию лишены. Иерархия первым делом вводит в рамки внутреннее соперничество: каждый знает, кто ниже него, но и кто выше. Поэтому минимизируются причины нападать на более слабого и причины бунтовать против более сильного. В стае просто соблюдается так называемый порядок клевания.

Но это пустяки. А вот то, что именно иерархией обусловлена защита слабых, уже интереснее. Лучше всего, если верить Лоренцу, этот процесс изучен на галках, но присущи эти качества не только им. Поскольку каждая галка, пишет он, постоянно стремится повысить свой ранг, то между птицами соседних рангов, теми, кто непосредственно выше и непосредственно ниже одна другой, всегда существует сильная напряженность. И наоборот, чем больше ранговая дистанция между двумя особями, тем меньше взаимная враждебность. А поскольку галки высокого ранга, особенно самцы, обязательно вмешиваются в любую ссору в стае между нижестоящими, они автоматически оказываются на стороне более низкой галки из любой пары повздоривших. По той простой причине, что дистанция между самой низкой галкой-простолюдинкой и галкой высокопоставленной – хоть на один ранг да больше, чем между той же высокопоставленной галкой и галкой-соперницей самой низкой простолюдинки. Дельта ранг один равно эн, дельта ранг два равно эн минус икс. Галка-патриций всегда предпочтет ту плебейку, с которой у нее дельта ранг равно полному эн. Но объективно это приводит к тому, что галка высокого ранга всегда вступает в бой на стороне самого слабого, точно Айвенго или любой из его коллег: место сильнейшего на стороне слабейшего!

Нет нужды лишний раз возносить горькие ламентации или пробовать с мазохистской дотошностью рассчитать процент Айвенго в реальном человеческом обществе. Люди, похоже, с каждым годом все более откровенно живут по принципу «падающего подтолкни».

Что может сделать в связи с этим такая огромная и высокопоставленная галка, как государство?

Очень многое. Донельзя иерархизированное, расчлененное на несчетное количество тонких страт общество танского Китая предоставляло проявлениям этого принципа огромные возможности. В танском уголовном праве нет числа конкретным законам, базовым принципом которых является эта галочья справедливость. Тут и выделение нескольких групп инвалидов, каждая из которых пользовалась преимущественными правами того или иного уровня: то инвалиды были неподсудны при совершении преступлений определенной тяжести, то за ними должны были ухаживать здоровые родственники, причем настолько должны, что даже обязывались выходить в отставку, если служили. Но тут же, кстати, и такие специфические карательные меры, как понижение в ранге проштрафившихся чиновников: чиновник высокого ранга, по уровню своему член элиты, понижался в ранге на в несколько раз большее число разрядов, чем за то же самое преступление мелкий делопроизводитель.

Иерархия выполняет в стае и еще одну важнейшую функцию: дает вектор передачи ненаследуемого опыта. Более искушенный, пуд соли съевший, повидавший, говоря попросту, и Ленина, и Сталина, и всех их умудрившийся успешно пережить гамадрил всегда будет более авторитетен в кругу соплеменников, нежели молокосос, и дефолта-то толком не помнящий. А поскольку обезьяны возраст в годах не считают, иерархия выстраивается каким-то образом в соответствии с возрастом, но опять-таки на основе того, что на человеческом языке следовало бы назвать таким родным нам словом «ранг».

Описан поразительный эксперимент. Молодого шимпанзе обучили добывать банан, извлекая его из хитроумного приспособления с несколькими рычагами. Потом и ученого юнца, и освоенный им механизм подсаживали обратно в стаю. Все соплеменники, как один, соперничали в том, чтобы отнимать у сопляка его бананы, честно добытые с применением высоких технологий, но никто даже не подумал посмотреть, как он их добывает, и повторить его движения. Тогда ровно также взяли из стаи и научили работать с кормушкой одного из старых вожаков. И тоже вернули народу. Через несколько часов вся стая, сноровисто орудуя рычагами в нужной последовательности, угощалась из хитроумной кормушки.

Ни в коем случае не следует полагать это самодурством природы. Так передается не только индивидуальный опыт, приобретаемый с годами; мы имеем здесь дело с тем, что применительно к людям не смогли бы назвать иначе, как культурной традицией. Дело в том, например, что многие виды, те же галки, скажем, лишены врожденного знания своих биологических врагов. Первичное информирование и обучение происходит лишь когда молодежь уже встала на крыло – в процессе инициируемых и возглавляемых зрелыми птицами совместных отгоняющих атак на того или иного противника, когда его застукал поблизости кто-то из патриархов. И те особи, что за всю свою долгую жизнь так ни разу и не побывали в когтях у кошки, собаки или лисы, но вовремя были обучены стариками, исправно передают очередному следующему поколению от рождения ему абсолютно неведомое знание о собаках, кошках и лисах.

Лоренц пишет: «Не имея родителей, молодая галка будет сидеть на одном месте, когда к ней подкрадывается кошка, или приземлится перед самым носом дворняжки так доверчиво и по-дружески, как встречается человек с теми, в чьей среде он вырос».

Я даже не буду портить читателям настроение, пытаясь напомнить, как с этим дела обстоят у нас. Доводы типа «этому старому маразматику уже за сорок» срабатывают только в среде хомо сапиенс. И волей-неволей вспоминаются лозунги молодежных митингов времен перестройки; одним из весьма распространенных слоганов был «Америка – друг!».

Чтобы перечислить статьи танского кодекса, где так или иначе страхом уголовного наказания охраняется во всех его ипостасях авторитет старшего члена семьи, старшего члена социальной структуры, в конце концов, учителя, пришлось бы просто за малыми исключениями прочесть весь перечень пятисот двух его статей.

Но дело даже не в их количестве и не в строгости предписываемых ими наказаний. Гораздо интереснее иное.

Уголовные законы Тан, связанные и с этим базовым принципом филогенетической справедливости, и с иными, перечисленными выше, построены так, чтобы и криминальную ситуацию обозначить абсолютно точно, и соответствующее ей наказание назначить безо всякой расплывчатости, безо всякого современного «от трех до пяти» или «ниже минимального». Каждая уголовная статья представляет собой нечто вроде математической формулы, где, если в одну часть уравнения подставить точное численное значение, в другой его части, после знака «равно», совершенно автоматически получается тоже абсолютно точный результат – 60 ударов, или, скажем, 2,5 года каторги. Не больше и не меньше.

Таким образом, всегда можно было сказать, какое преступное поведение лучше, а какое хуже, потому что и за то, и за другое наказания были прописаны абсолютно однозначно, и стоило только сопоставить их тяжесть – никаких сомнений не оставалось, что более морально, а что менее. Невозможна была ситуация, при которой веера допустимых наказаний за преступления качественно различной аморальности хотя бы частично перекрывались, так что более мерзкому поступку могло бы в какой-то специфической ситуации соответствовать менее тяжкое наказание. Потому что вообще не было таких вееров. Решение проблемы выбора «из двух зол», столь частой в жизни каждого человека и столь мучительной, резко таким образом облегчалась.

Возникает подозрение, что танские законодатели, сами не отдавая себе в этом отчета, пытались вернуть в человеческую жизнь не просто базовые принципы справедливости живого мира – это, в конце концов, не уникально, все системы права с той или иной степенью тщательности и успешности делают именно это. Они пытались вернуть еще и однозначность, безальтернативность, с какой срабатывают инстинкты.

Самые любопытные и причудливые нормы появлялись в танском праве там, где делались попытки однозначностью инстинкта накрыть и те сферы человеческой жизни, для которых филогенетическая справедливость не могла сформировать никаких базовых принципов, потому что сами эти сферы по большей части возникли уже не из выработанных животными общечеловеческих ценностей, но были поздними выдумками данной, и только данной, культуры.

Запреты подобного рода имеют смысл и воспринимаются только в рамках данной же культуры. Для того, кто принадлежит культуре иной, или кто из культуры просто выпал, они всегда выглядят не более чем самодурством, произволом, властью тьмы и трухлявой преградой на пути к лучезарной свободе. И подлежат в лучшем случае беспощадному осмеянию, которое пытается выставить себя как первый шаг на пути к освобождению от бессмысленных предрассудков, но на деле выглядит тупым измывательством недорослей-дебилов над тем, чего они не понимают и понять даже не пытаются.

На уровень инстинктивного срабатывания традиционное право всегда пытается поднять даже абсолютно лишенные физиологической подоплеки и целиком принадлежащие сфере культуры мотивации и модели поведения.

Например, чтобы точно и четко выстроить иерархию родственников, пришлось выработать однозначную систему пяти степеней траура, которой никак не могло быть у животных. Достаточно произвольным образом одни родственники оказались, скажем, в группе девятимесячного траура, другие в группе пятимесячного, и с этого момента всегда, при всех условиях, зимой и летом, во время войны и во время мира, и в счастье, и в горести одни родственники стали однозначно, необсуждаемо ближе и важнее других. По отношению к тем и другим, вне зависимости от реальных чувств и конкретных актуальных стремлений, следовало нести разные обязанности, и нарушение таких обязанностей предусматривало всегда разные наказания. В том числе и в достаточно странных и таких, вообще-то, свидетельствующих о беспрецедентной человечности танского законодательства областях, как, например, предоставление родственникам прав укрывать друг друга от властей. Или, например, запрет доносить властям на родственника, пусть даже совершившего преступление. Эта поразительная моральность уголовного закона дополнялась, однако, тем, что при строгой иерархии родственников, обозначаемой степенями траура, родственника определенной близости можно было укрывать, а родственника иной близости – нельзя, а родственника еще иной – можно, но с оговорками. В ранних работах я называл такой подход попыткой программирования совести. Но дело оказалось еще глубже. Инстинкт и выбор вообще несовместимы.

Даже вполне законопослушный порыв сообщить властям о преступлении, совершенном членом семьи, на одном уровне блокировался полностью, на другом – частично, на третьем – не блокировался вовсе. «Всякий, кто подал донос на деда или бабку по мужской линии либо на отца или мать, наказывается удавлением. Всякий, кто подал донос на старшего родственника близости цзи, деда или бабку по женской линии, мужа, деда или бабку мужа по мужской линии, наказывается 2 годами каторги. Всякий, кто подал донос на младшего родственника близости сыма или сяогун, наказывается 80 ударами тяжелыми палками…»

И так далее. Конечно, можно сказать, что определенный выбор тут как раз в некоторых ситуациях предоставлялся – например, если уж гражданский пыл заел, можно было пожертвовать собой и все-таки настучать на бабку по женской линии, с чистой совестью отбарабанив потом положенные за такой донос 2 года. Однако в первую очередь правовому вдавливанию на уровень инстинкта подвергалось не то или иное поведения само по себе, но в первую голову – ощущение семейной иерархии. Чтобы ни в каюк ситуациях сомнений по поводу того, кто в семье важнее, даже в голову не могло придти, и ни в коем случае чувство определенного порядка не оказалось бы замутнено личными пристрастиями.

Это кажется бесчеловечным, но, если вдуматься, это не совсем так. Танские законодатели знали людям цену и отдавали себе полный отчет в том, что стоит только дать человеку с его разумом волю задуматься о том, кто на самом деле в мире главнее и важнее, человек раньше или позже – и скорее раньше, чем позже – придет к неопровержимому гуманистическому выводу: важнее всего для меня я сам, и только я. Если вновь процитировать культовую песню, одна из строк которой вынесена в название – я сам себе и небо, и луна.

А вот этого-то вывода тогда боялись пуще всего.

Именно с таких чувств начинается эрозия филогенетической справедливости.

Ведь она работает по совершенно противоположной схеме: в некоторых ситуациях совершать некоторые действия для меня важнее меня самого. К людям этот принцип тоже порой прорывался, принимая, например, форму рыцарских девизов. Делай, что должен, и будь, что будет. Но, как бы ни был красив девиз и как бы бескомпромиссно ни следовал ему тот или иной твердокаменный идеалист, его разум всегда найдет способ ненавязчиво, исподволь ему нашептать: по самым настоятельным и самым благородным причинам должен ты именно то, чего тебе в данный момент хочется.

Подытоживая, надо сказать следующее.

Во-первых, общество, в котором аморальное поведение с той или иной интенсивностью запрещено угрозой более или менее тяжелого наказания, всегда оказывается если и не счастливее, то во всяком случае спокойнее, даже безмятежнее того, где таких запретов нет. Всякий раз, когда перед человеком жизнь ставит выбор «сподличать – не сподличать», неприятная мысль о том, что ты совершаешь не просто некрасивый поступок, но становишься уголовным преступником, да плюс самый элементарный страх наказания, служат дополнительными сдерживающими факторами. А чистая совесть, как следствие выполненного инстинктивного действия, улучшает самочувствие каждого и понижает градус агрессивности у всех.

Беда лишь в том, что такие общества более статичны и бесхитростны, а потому, как правило, проигрывают в прямых столкновениях с динамичными, хищными обществами ожесточенно конкурирующих друг с другом всегда взвинченных, всегда истерически веселых, всегда недовольных жизнью, но зато очень свободных подлецов. И традиционным обществам, чтобы не пропасть, приходится волей-неволей брать на вооружение методики, навязываемые им более разумными противниками.

Во-вторых, многовековое функционирование танского права – и шире, традиционного китайского, но танского в особенности, ибо юридические трансформации впоследствии пошли не в лучшую сторону, – можно отнести к самым грандиозным в мировой истории попыткам переделки человека в соответствии с выработанным культурой идеалом. Попытка эта, как и все иные попытки такого рода, была связана со стремлением разминировать разум: отсепарировать его положительные, конструктивные, эвристические возможности и при этом слить в отходы обусловленный разумом эгоцентризм и тем возвратить человека в золотое время безальтернативного срабатывания социальных инстинктов. Поэтому попытка эта была утопичной, а значит, драматичной – но уж, во всяком случае, менее драматичной, нежели сходная советская попытка воспитать нового человека. И при всей ее утопичности следует ценить ее как один из величайших экспериментов, которые человечество ставило на самом себе в неосознанном стремлении нащупать способы и пределы посюстороннего самопреображения.

* * *

Так чем же, собственно, мы отличаемся от животных?

Способностью к абстрактному мышлению, да. Способностью, как формулирует это Лоренц, задавать вопросы и чисто силой мысли находить на них ответы. И еще, как пишет он же, тем, что в число наследуемых и усваиваемых мотиваций, сопоставимых по силе и бессознательности срабатывания с базовыми инстинктами, у нас добавились передаваемые из поколения в поколение ценности культуры.

Но откуда все это вдруг у животного взялось?

Ни у кого нет, а тут вдруг – пожалуйста.

Какое главное отличие человека от всех иных живых существ породил в первую очередь, с самого начала, еще до всех иных достижений разума, этот дар?

Осознание неизбежности собственной смерти. И мучительное волнение по поводу того, что будет с нами после нее. И еще способность передавать друг другу, детям и внукам, результаты размышлений по этому поводу. Ни одно животное не способно представить себе своей смерти и задуматься о ней. Только человек.

Вот тут-то и можно при желании на полном серьезе, по всей науке разглядеть сияющий след Творения.

Обезьяна, в которую вдунули дух, одухотворенная макака, которой является человек, уникальна среди всех прочих животных тем, что дух этот в ней предощущает свою жизнь после смерти несущего животного и заботится о том, какой эта жизнь окажется. А вслед за нею, вместе с нею и само животное со своим примитивным рационализмом начинает самым эгоистичным образом задаваться абстрактными вопросами и ощущать беспокойство за будущее, в том числе и посмертное. Напрашивается мысль: именно благодаря беспокойству вдунутой души краснозадая тварь оказалась способна, единственнная изо всех тварей, задаться с виду нелепым и не имеющим отношения ни к прокорму, ни к размножению, ни к драке с самцом-соседом вопросом о бытии за гробом.

А уже из этого у нее и начал развиваться интеллект, способность к абстрактному мышлению и прочие сапиенс-чудеса. То, чем так гордится человеческий разум, все эти достижения абстрактного мышления вроде письменности, дифференциального исчисления, картин Кандинского или интереса к летающим тарелкам, – лишь побочный продукт. Шлак, жмых, сизый выхлоп от работы механизма, посредством которого человек только и способен позаботиться о положительном решении самой важной своей проблемы.

3

Информаторий

Наши авторы

Евгений Акуленко (род. 1976 г. в г. Новозыбков Брянской обл.). Закончил Тверской государственный технический университет. На данный момент возглавляет IT-департамент группы компаний. В нашем альманахе публиковался неоднократно. Живет в Твери.

Павел Амнуэль (род. 1944 г. в Баку). Известный писатель. Закончил физический факультет Азербайджанского государственного университета. Первая публикация – еще в 1959 году (рассказ «Икария Альфа» в журнале «Техника-молодежи»). Автор множества научных работ, романов, повестей и рассказов. В нашем альманахе печатался неоднократно. С 1990 года живет в Израиле.

Жаклин де Гё (литературный псевдоним) род. в 1963 г., росла и училась в г. Ухта, республика Коми (незаконченное высшее инженерное образование). В 1988 стала студенткой Московского полиграфического института, училась заочно, работала переводчиком (английский, французский). В 1996 г. уехала из России, жила в разных странах. Получила высшее экономическое образование в Fairleigh Dickinson University, Teaneck, NJ, USA. В настоящее время живет в США, работает экономистом. Прежде публикаций не было.

Юрий Иванов (род. в 1955 г. в Москве). По образованию физик твердого тела, по профессии работник «мягких» СМИ (телерадиовещание). В 1977 г. окончил МЭИ, где был известен как автор нескольких мюзиклов и фантастических рассказов для институтской печати. Первая гонорарная публикация состоялась в газете «Советский воин» в 1981 г. После 25-летнего перерыва вернулся к литературной деятельности, публиковался в сборнике «Аэлита», журнале «Уральский следопыт», в ряде альманахов и на фестивальных сайтах. Финалист нескольких сетевых конкурсов фантастического рассказа. Живет в Москве. В нашем альманахе опубликована сказка «Ботанический сад» (№ 5 за 2010 г.).

Елена Калинчук (род. в 1976 г. в Москве). Окончила филологический факультет Женевского университета по специальности филолог-англицист. Работала переводчиком, экскурсоводом, в настоящее время живет в Женеве, работает референтом и переводчиком в юридической фирме. Публикации: в составе авторского коллектива, учебное пособие по изучению английского языка для детей, в издательстве «Просвещение» (под фамилией Петрова), а также две детские сказки, вышедшие отдельными книжками в издательском доме «Фома», серия «Настя и Никита».

Андрей Кокоулин (род. в 1973 г. в г. Нарьян-Мар Архангельской обл.). Окончил университет экономики и финансов (СПб). Живет и работает по специальности в Петербурге. В нашем альманахе печатался неоднократно.

Олег Мухин род. в 1962 г. в Керчи (Крым, ныне Украина). Из семьи военнослужащего. Учился в спецшколе с углублённым изучением английского языка. В 1981 г. закончил технический колледж (диплом с отличием). В настоящий момент работает переводчиком. С 1991 г. возглавлял Неофициальный русскоязычный фэн-клуб группы «Pink Floyd». В 2004 г. московское издательство «ЭКСМО» выпустило его книгу «Pink Floyd: Кирпич к кирпичу».

Мария Познякова (род. в 1985 г. в Челябинске, где и живет). Закончила Челябинский госуниверситет. Работает в НИИ металлургии. В нашем альманахе печаталась неоднократно.

Вячеслав Рыбаков (род. в 1954 г. в Ленинграде). Известный российский писатель и публицист. Автор множества книг, лауреат множества литературных премий. Выпускник восточного факультета Ленинградского университета. Живет в Санкт-Петербурге. Работает в Институте востоковедения. В нашем альманахе произведения В. Рыбакова печатались неоднократно.